Оса Ларссон

Кровавая жертва Молоху

Åsa Larsson

Till offer åt Molok

Copyright © Åsa Larsson 2012. Published by agreement with Ahlander Agency

Иллюстрация на переплете и суперобложке Анатолия Дубовика

Я читаю третью книгу Моисея. Бог в ярости, он сердито перечисляет свои законы и наказания, которые постигнут тех, кто им не повинуется. В гневе он исторгает из себя угрозы. В двадцатой главе, под заголовком «Запрещенные культы», Господь говорит, что того, кто пожертвует одного из своих детей Молоху, надо карать смертью – жители страны должны побить его камнями. Бог отвернется от него и изгонит его из своего народа. «Как это можно сделать, если его уже до смерти забили камнями?» – думаю я. А если народ закроет глаза на то, что человек приносит ребенка в жертву Молоху – тогда гнев Господний обрушится на весь его род.

Я читаю о Молохе. Создается впечатление, что это божество, обещающее богатство, обильные урожаи и успехи в войне. Да и какой бог не обещал всего этого? Случались жертвоприношения детей. Статуи Молоха изготавливали из меди, они были полыми. У бога были большие руки. Внутри статуи разжигали огонь, так что она раскалялась. А затем живого ребенка клали в объятия Молоха.

Я думала об этом, когда писала эту книгу. Принести в жертву ребенка – ради успеха, ради славы в этом суетном мире.

Кто бы мог подумать, что собака может так кричать! Самуэль Юханссон никогда раньше не слышал, чтобы собака издавала такие звуки.

Он стоит в кухне и намазывает себе бутерброд. Его охотничья собака – норвежский элкхаунд – привязана во дворе на длинной веревке, позволяющей ей свободно бегать. Все тихо и спокойно.

И тут собака начинает лаять. Поначалу жестко и возбужденно.

На кого она лает? Во всяком случае, не на белку. Лай на белку Самуэль знает хорошо. На лося? Нет, лай на лося глуше и монотоннее.

Затем что-то происходит. Собака кричит. Вопит так, словно раскрылись ворота ада. От этого звука Самуэля Юханссона словно обдает морозным ветром.

А после этого наступает полная тишина.

Самуэль выскакивает во двор. Без куртки. Без ботинок. Без единой связной мысли.

Спотыкаясь в осенней темноте, он бежит к гаражу, к собачьей будке.

И там, под фонарем, освещающим вход в гараж, он видит медведя. Зверь рвет безжизненное тело собаки, пытаясь забрать его с собой, но собака по-прежнему крепко привязана к веревке. Медведь поворачивает к человеку окровавленную морду и ревет.

Самуэль делает неуверенный шаг назад. Затем в нем вдруг открываются сверхъестественные силы, и он несется так, как никогда раньше не бегал, обратно в дом за ружьем. Медведь будто прирос к земле.

Однако Самуэль уверен, что чувствует, как его затылка коснулось горячее дыхание зверя.

Зарядив ружье, даже не вытерев потные от волнения ладони, он осторожно приоткрывает дверь. Надо сохранять спокойствие, у него всего лишь один шанс попасть точно в цель, если он промахнется, у него не останется времени – уже через несколько секунд раненый медведь навалится на него.

Человек крадется в темноте. Шаг, еще шаг. Волосы стоят дыбом, как иголки.

Медведь на том же месте – заканчивает свою кровавую трапезу. Когда Самуэль снимает ружье с предохранителя, зверь поднимает голову.

Никогда еще Самуэля так не трясло. Надо торопиться. Он пытается унять дрожь в руках, но это не слишком-то получается.

Медведь угрожающе мотает головой. Издает гортанный звук. Возбужденно сопит, как кузнечный мех. Затем делает большой шаг вперед. И тут Самуэль нажимает на курок. Выстрел звучит оглушительно. Медведь опрокидывается на спину, но мгновение спустя поднимается и исчезает в темноте.

Вот он уже скрылся в черном ночном лесу. Фонарь над гаражом светит слишком слабо.

Самуэль пятится обратно к дому, все время прислушиваясь к звукам леса. Медведь может появиться с любой стороны. Видимость – всего лишь несколько метров.

До двери осталось двадцать шагов. Сердце колотится. Пять. Три. Наконец он захлопывает за собой дверь.

Человека так трясет, что ему приходится положить мобильный телефон на стол и придерживать левой рукой правую, чтобы попасть на кнопки. Председатель охотничьего клуба отвечает после первого сигнала. Они решают встретиться, когда рассветет. В темноте все равно ничего не сделаешь.

На рассвете все мужчины деревни собираются на дворе Самуэля. Два градуса мороза. Деревья прихвачены легким морозцем, листва опала, рябина краснеет на фоне серого неба. В воздухе кружатся редкие снежинки – они пока еще не в силах укрыть твердую заиндевевшую землю.

Они оглядывают ужасную картину возле собачьей будки. На веревке остался только череп. Все остальное – кровавое месиво.

Здесь собрались самые крутые. На них клетчатые рубашки, брюки со множеством карманов, пояса с ножнами на боку и защитного цвета куртки. У молодых бороды и кепки, старые тщательно бреются и предпочитают ушанки. Это мужчины, которые сами собирают свои вездеходы. Мужчины, предпочитающие машины с карбюраторами, чтобы возиться с ними самостоятельно, не доверяя сервисным центрам, где теперь только и умеют, что подключить к автомобилю шнур от компьютера.

– Дело было так, – заявляет председатель, обращаясь к мужикам, которые запихивают под губу очередную порцию жевательного табака и поглядывают на Самуэля, у которого непроизвольно дергается лицо. – Самуэль услыхал, как ревет медведь. Он взял ружье и вышел во двор. У нас в округе в последнее время видели медведя, так что он догадывался, кто это мог быть.

Самуэль кивает.

– Стало быть, так. Ты выходишь с ружьем. Медведь стоит и грызет пса, переходит в атаку. Ты стреляешь – из соображений самообороны. Он двигался на тебя. Ты не ходил в дом за ружьем. Оно было у тебя в руках с самого начала. Ничего странного. Здесь некого обвинять в нарушении закона об охоте, верно? Я еще вчера позвонил в полицию. Они тут же приняли решение, что это был выстрел в порядке самообороны.

– Кто возьмет его на себя? – спрашивает кто-то.

– Патрик Мякитало.

После этого заявления все замолкают, что-то обдумывая про себя. Патрик Мякитало родом из Лулео. Неплохо было бы, если бы на медведя пошел кто-то из своих. Но ни у кого нет таких умных собак, как у Патрика. И где-то в глубине души их гложут сомнения, хватит ли у них самих сноровки.

Раненый медведь смертельно опасен. Тут нужна собака, которая не побоится стоять на месте и лаять на зверя, не струсит и не побежит обратно к хозяину, ведя за собой по пятам разъяренное животное.

И у охотника рука не должна дрогнуть, когда персонаж народных сказок вывалится из кустов. Тут счет будет идти на секунды. Площадь смертельного поражения у медведя размером с донышко кастрюли. А целишься стоя, без опоры. Это все равно что подстрелить на лету теннисный мячик. Промахнешься с первого раза – не факт, что выпадет сделать второй выстрел. Охота на медведя – не подходящее занятие для тех, у кого дрожат руки.

– Про волка речь, а он навстречь, – произносит председатель, глядя на дорогу.

Патрик Мякитало вылезает из машины, приветствует всех кивком головы. Ему около тридцати пяти. Глаза у него чуть раскосые, бородка узкая и длинная, как у козла. Самурай из Норрботтена[1].

Патрик говорит мало, больше слушает председателя, потом расспрашивает Самуэля о выстреле. Где стоял он сам? Где находился медведь? Какие патроны были у Самуэля?

– «Орикс».

– Хорошо, – подводит итог Патрик Мякитало. – Большой остаточный вес. Если нам повезло, пуля прошла насквозь. Тогда рана будет кровоточить. Легче выследить.

– А ты сам чем пользуешься? – решается спросить кто-то из стариков.

– «Вулкан». Обычно застревает прямо под шкурой.

«Ясное дело, – думают старики. – Он не подстреливает. Ему не надо выслеживать раненого зверя. Его заботит, чтоб шкуру не попортить».

Сняв ружье с предохранителя, охотник исчезает в лесу. Пару минут спустя он возвращается с кровью на пальцах.

Теперь он открывает заднюю дверцу фургона. Там в клетках его охотничьи собаки с высунутыми языками и довольными мордами. Ни на кого, кроме хозяина, они даже внимания не обращают.

Патрик Мякитало просит показать ему карту. Председатель приносит из машины карту местности. Они раскладывают ее на бампере.

– Здесь ясно видно, какую дорогу он выбрал. Но если он пойдет с подветренной стороны и пересечет молодую рощицу, то есть риск, что он окажется где-то здесь.

Он показывает пальцем на ручей, который течет в сторону реки Лайниоэльвен.

– Особенно если это старый медведь, умеющий дурить собак. Вам придется достать лодку и быть наготове переправить меня, если понадобится. Мои собаки не боятся промочить себе лапы, а вот их хозяин не настолько крут.

Все чуть заметно улыбаются уголками губ, сплотившись при мысли о совместной задаче.

Набравшись храбрости, председатель спрашивает:

– Тебе нужен кто-нибудь на подмогу?

– Нет. Пойдем по следу, там видно будет. Если зверь двинется в ту сторону и выйдет на болота, будьте готовы зайти с другой стороны и устроить засаду. Посмотрим, куда его понесет.

– Его, должно быть, легко будет выследить, раз у него кровоточащая рана, – роняет один из мужчин.

Даже не удостоив его взглядом, Патрик Мякитало отвечает:

– Ну, через некоторое время кровотечение у них обычно прекращается. А затем они могут забраться в самую глушь, сделать крюк и напасть на своего преследователя. Так что, если мне не повезет, он сам на меня найдет.

– Тьфу, черт, – говорит председатель и бросает на того, кто отпустил комментарий, недовольный взгляд.

Патрик Мякитало спускает своих собак. Они мелькают, как два коричневых штриха, и тут же скрываются из глаз. Вслед за ними с навигатором в руках идет он сам.

Теперь остается одно – двигаться вперед. Патрик смотрит на небо в надежде, что не пойдет настоящий снег.

Пробираясь по лесу, он думает об охотниках, которых только что видел. Они из тех, кто сидит в засаде, греется водочкой и в конце концов засыпает. Им никогда не выдержать ходьбы по лесу в его темпе. А сама охота им тем более не по зубам.

Он переходит посыпанную гравием дорогу. На другой стороне виднеется песчаный склон. Медведь тяжелыми шагами взобрался по нему, широко расставляя ноги. Патрик кладет ладонь на отчетливый медвежий след.

Народ в Лайнио уже в панике. Они знают, что медведь иногда подходил к жилищу. Видели медвежьи экскременты у перевернутых мусорных баков – дымящиеся на утреннем морозце, красные, как каша с черничным и брусничным вареньем. Только и разговоров, что о медведе. Старожилы вспоминают былые истории.

Патрик разглядывает следы когтей на земле в том месте, где медведь упирался в нее, чтобы подняться по крутому склону. Похоже, у него на каждом пальце по острому ножу. В деревне измеряли его следы. Клали рядом спичечные коробки для масштаба и снимали мобильниками.

Женщинам и детям велено не выходить из дома. Никто не решается пойти в лес за ягодами. Родители встречают детей на машине у остановки школьного автобуса.

«Похоже, крупный экземпляр, – решил Патрик. – Старый мясоед. Поэтому он и слопал пса».

Теперь он входит в высокий сосновый бор. Здесь местность плоская, идти легко. Деревья стоят нечасто, словно колонны – прямые стволы, никаких веток, лишь кроны, шумящие в вышине. Мох, который летом обычно шуршит под ногами, сейчас мокрый и мягкий.

«Отлично, – думает он. – Шагов не слышно».

Он пересекает заброшенный сенокос. Посредине торчит развалившийся старый сарай. Вокруг него валяются сгнившие остатки крыши. Мороз ударил недавно, земля еще не успела промерзнуть. При каждом шаге Патрик глубоко проваливается в торф, спина вспотела, он начинает чувствовать, что устает. Воздух пахнет навозом и ржавой водой.

Вскоре следы сворачивают, направляясь в заросли в сторону Вайккойоки.

Несколько ворон где-то рядом каркают в сером утреннем воздухе. Лес становится все гуще, будто деревья устали бороться за жизненное пространство. Тонкие сосны, серые ветки елей. Чахлые молодые березки, с которых еще не облетела вся листва, – желтые пятна на фоне болотно-зеленого и серого. Видимость – не более пяти метров, а скорее и того меньше.

Теперь охотник движется вдоль ручья. Временами ему приходится раздвигать ветки руками. Он видит лишь на несколько метров впереди себя. Наконец он слышит лай своих собак – три звука, отрывистых и злых, а потом опять наступает тишина.

Патрик понимает, что это значит. Они подняли зверя. Выгнали его из-под коряги. Когда они ощущают острый запах медвежьего лежбища, то обычно начинают отрывисто лаять.

Через двадцать минут до него снова доносится лай собак. На этот раз в этих звуках остервенелость и радость скорой расправы – догнали зверя. Патрик бросает взгляд на навигатор. До них полтора километра. Гончий лай. Они начали преследование. Надо идти вперед. Пока спешить незачем. В душе он надеется, что молодая сучка не подойдет слишком близко. Она слишком импульсивна. Вторая работает спокойнее. Может лаять, стоя на безопасном расстоянии. Ближе чем на три метра она обычно не подходит. Сейчас они должны держаться от добычи в четырех-пяти метрах. Подстреленный медведь нетерпелив.

Через полчаса Патрик понимает, что собаки и преследуемый ими зверь остановились.

Конечно же, в самой чаще. Одни ветки, и никакой видимости. Он продолжает идти, до цели не больше двухсот метров.

Ветер сбоку. Это ничего. Медведь не должен его учуять. Охотник снимает ружье с предохранителя. Идет вперед. Сердце колотится.

«Ничего, – думает Патрик. – Немного адреналина не помешает».

Осталось пятьдесят метров. Он щурится, вглядываясь в заросли, откуда доносится лай. На собаках жилеты, с одной стороны, неоново-зеленые, с другой – неоново-оранжевые: так их легко заметить в самой гуще леса, а когда дойдет до дела, он с легкостью поймет, куда смотрит собака.

В этот момент среди деревьев мелькает что-то оранжевое. Какая из его любимиц? Сейчас не разобрать. Обычно загнанный зверь должен находиться между собаками. Патрик вглядывается, щурится, как можно тише отходит в сторону, готовясь в любую минуту выстрелить, перезарядить, выстрелить снова.

Ветер меняет направление. Тут Патрик замечает вторую собаку. Они стоят метрах в десяти друг от друга. Где-то там, посредине, должен быть медведь, хотя охотник его пока не видит. Нужно подойти ближе. Однако теперь ветер дует ему в спину. Плоховато дело. Человек поднимает ружье.

С расстояния в десять метров он видит медведя. Стрелять невозможно. Между ними слишком много деревьев и зарослей. Внезапно зверь поднимается на лапы, учуяв запах человека, и кидается вперед. Все происходит мгновенно. Патрик не успевает и глазом моргнуть, как расстояние между ними сокращается наполовину. Только ветки трещат под лапами у разъяренного зверя.

Патрик стреляет. Первый выстрел заставляет медведя чуть отклониться в сторону. Но он продолжает бежать. Второй выстрел – прямо в цель. В трех метрах от охотника медведь падает замертво.

Собаки немедленно кидаются на зверя. Треплют его за уши. Кусают шкуру. Патрик не мешает им. Это их награда.

Сердце стучит, как открытая дверь в штормовую погоду. Патрик переводит дух, произнося слова одобрения собакам: «Отлично», «Ты моя девочка», «Моя дорогая помощница».

Он вынимает из кармана телефон. Звонит охотникам.

До беды было рукой подать. Он думает о сыне, о своей девушке, но тут же поспешно отгоняет эти мысли. Смотрит на медведя. Большой. Очень крупный. Почти совсем черный.

Охотники оказываются на месте достаточно быстро. На их лицах смешанное выражение уважения и признательности. Они связывают тушу медведя ремнями, кладут их себе на плечи, пропуская под мышками, чтобы протащить зверя через лес к поляне, куда может пробраться вездеход. Они тянут с напрягом, как волы. Большой и тяжелый зверь.

Приезжает инспектор Губернского совета. Он осматривает место, где был убит медведь, чтобы убедиться, что никто не нарушил запрет на охоту. Затем он берет все необходимые образцы на анализ, пока мужики тихонько переводят дух. Он отрезает пучок шерсти, кусок шкуры, яички, ножом выковыривает зуб для определения возраста.

Затем этим же ножом он разрезает медведю живот.

– Посмотрим, что наш мишка кушал?

Патрик Мякитало привязал своих собак к дереву. Они то и дело поскуливают и тянут веревки. Это их добыча.

От содержимого желудка поднимается пар. Запах невыносимый.

Некоторые из мужчин невольно делают шаг назад. Они знают, что там. Останки собаки Самуэля Юханссона. Об этом известно и инспектору.

– Так-так, – говорит он. – Ягоды и мясо. Шкура и кожа.

Он ковыряет в полупереваренной массе палочкой. Уголки его рта неожиданно опускаются в удивленной гримасе.

– Но ведь это, черт побери, не…

Он умолкает. Вынимает несколько кусков кости правой рукой, на которую надета силиконовая перчатка.

– Проклятье, что же он такое сожрал? – бормочет он, ковыряя палочкой.

Мужчины подходят ближе. Чешут затылки так, что кепки съезжают на лоб. Кто-то вынимает очки.

Инспектор рывком выпрямляется. Поспешно пятится. Двумя пальцами он держит кусок кости.

– Знаете, что это такое? – спрашивает он.

Лицо у него посерело. От его взгляда у остальных мурашки бегут по коже. Лес замер. Ни ветерка. Ни птичьего крика. Словно вся природа молчит, храня тайну.

– Бьюсь об заклад – это не собачьи кости.

23 октября, воскресенье

Осенняя река по-прежнему говорила с ней о смерти. Но уже по-другому. Раньше река была черной. Она говорила: «Ты можешь все прервать. Ты можешь выбежать на тонкий лед – так далеко, как успеешь, пока он не проломится под тобой». Теперь река говорила ей: «Ты, моя девочка, всего лишь краткий миг». Это звучало как утешение.

Районный прокурор Ребекка Мартинссон мирно спала в самые глухие часы ночи. Она больше не просыпалась от тоски, давившей и рвавшей ее изнутри. Никаких наплывов потливости, никакого учащенного сердцебиения.

Ей не случалось больше стоять в туалете и смотреть в черные зрачки, желая отрезать себе волосы или что-нибудь поджечь, лучше всего – саму себя.

«Все хорошо», – говорила она. Самой себе и реке, а иногда и кому-то другому, кто осмеливался спросить.

Все хорошо. Справляться с работой. Убираться в своем доме. Не мучиться от бесконечной сухости во рту и сыпи на коже от лекарств. Спать по ночам.

Иногда она даже смеялась. А река текла себе, как за многие поколения до нее, и как будет течь, когда от нее не останется ни следа.

Но сейчас, пока горела мимолетная искорка жизни, Ребекка могла смеяться и поддерживать чистоту в доме, выполнять свою работу и курить на крыльце на солнышке. А затем она превратится в ничто.

«Не так ли?» – вопрошала река.

Ей нравилось поддерживать чистоту. Сохранять порядок, оставшийся со времен бабушки. Она спала в алькове на резной раздвижной кровати. На полу лежали тряпичные коврики, сплетенные ее бабушкой.

Откидной стол и стулья были выкрашены голубой краской и истерты в тех местах, где лежали руки, где упирались ноги. На полке теснились сборники проповедей Лестадиуса[2], книга псалмов и женские журналы тридцатилетней давности. В шкафу для белья хранились истонченные от времени простыни.

У ног Ребекки лежал и посапывал молодой пес Яско, которого подарил ей полицейский Кристер Эриксон полтора года назад. Отличная овчарка. Скоро он станет совсем взрослым – во всяком случае, так думал о себе он сам. Высоко поднимал ногу, когда справлял нужду, так что чуть не заваливался набок. В своих снах он видел себя королем Курраваары.

Лапы подергивались во сне, когда он несся за этими проклятыми грызунами, наполнявшими днем его ноздри соблазнительными запахами, но никогда не дававшими себя поймать. Он взлаивал сквозь сон, и его губы вздрагивали, когда ему снилось, как он с хрустом хватал зверьков поперек спины. Возможно, ему снилось, что все местные сучки наконец-то стали отвечать на его прекрасные любовные послания, которые он днем усердно выписывал на каждой травинке.

Но когда король Курраваары просыпался, его называли просто Щен. И никакие сучки к нему интереса не проявляли.

Вторая собака Ребекки никогда не лежала на ее постели, не сидела у нее на коленях, как имел обыкновение делать Щен. Дворняжка Вера иногда позволяла себя погладить мимоходом, но, в общем, никаких нежностей не допускала.

Она спала в кухне под столом. Сучка неопределенного возраста и непонятной породы. Раньше она жила в лесу со своим хозяином – гордым одиночкой, который сам варил средство от комаров и ходил летом нагишом. Когда его убили, собака попала к Ребекке Мартинссон. Иначе Веру усыпили бы. Мысль об этом была для Ребекки невыносима. Вера пришла с ней в ее дом – и осталась.

Во всяком случае, в каком-то смысле это была собака, которая приходила и уходила по собственному разумению. Ребекке приходилось подолгу разыскивать ее, когда та убегала по проселочной дороге или уносилась прочь по картофельному полю в сторону лодочных домиков.

– Как ты не боишься ее отпускать, – поговаривал сосед Ребекки Сиввинг. – Ты же знаешь, какими жестокими порой бывают люди. Ее пристрелят.

«Храни ее, – молилась тогда Ребекка. Молилась богу, на которого иногда надеялась. – А если не убережешь, сделай, по крайней мере, так, чтобы все поскорее кончилось. Потому что удержать ее я не могу. В этом смысле я ей не хозяйка».

Когда Вера спала, ее лапы не дергались, она не кидалась за аппетитными запахами во сне. То, о чем мечтал Щен, она проделывала наяву. Зимой она мышковала, ныряла мордой в снег и хватала полевок, как это делают лисы. Летом она выкапывала мышиные гнезда, съедала голых мышат, ела конский помет на пастбищах. Она прекрасно знала, каких хуторов и коттеджей лучше избегать. Мимо них она пробегала, скрываясь в канаве. И еще она знала, где ее всегда угостят булочкой с корицей и кусочком оленины.

Иногда Вера замирала, глядя на северо-восток. Тогда у Ребекки мурашки пробегали по коже. Ибо там находился когда-то дом ее хозяина – за рекой, возле озера Виттангиярви.

– Ты скучаешь по нему? – спрашивала ее Ребекка.

И была благодарна, что ее слова слышала лишь река.

Теперь Вера проснулась, уселась в изножье кровати и уставилась на Ребекку. Когда та открыла глаза, Вера радостно забила хвостом по полу.

– Ты шутишь, – простонала Ребекка. – Сегодня воскресенье. Я сплю.

Она натянула одеяло на голову. Вера положила морду на край кровати.

– Уйди, – прошипела Ребекка из-под одеяла, понимая, однако, что уже поздно – сон как рукой сняло.

– Ты хочешь пи́сать?

При слове «пи́сать» Вера обычно становилась у двери. Но на этот раз – нет.

– Что – Кристер? – спросила Ребекка. – Кристер едет сюда?

Вера словно чувствовала, когда Кристер Эриксон садился в свою машину в городе, в полутора милях[3] от деревни.

Как будто отвечая на вопрос Ребекки, Вера подошла к двери и улеглась на коврике в ожидании.

Ребекка подтянула к себе одежду, висевшую на деревянном стуле рядом с кроватью, и некоторое время полежала на ней, прежде чем одеться, не вылезая из-под одеяла. За ночь дом выстуживало, и вставать, чтобы надеть на себя ледяную одежду, было невыносимо.

Пока она сидела в туалете, собаки толпились перед нею. Щен положил голову ей на колени, воспользовавшись случаем, чтобы его погладили.

– А теперь – завтрак, – проговорила она, протягивая руку за туалетной бумагой. Собаки кинулись в кухню. Подбежав к своим мискам, они вдруг осознали, что самка-предводитель осталась в туалете, и пошлепали обратно к Ребекке. Она уже успела подтереться и спустить воду и теперь поспешно мыла руки ледяной водой.

После завтрака Щен вернулся в теплую постель.

Вера улеглась на коврик у входной двери, положила свою узкую морду на лапы и издала полный ожиданий вздох.

Десять минут спустя раздался звук автомобиля, въезжающего во двор.

Щен выскочил из кровати, так что одеяло отлетело в сторону. Он пронесся под столом, подбежал к Ребекке, потом к двери и снова описал круг по кухне. Тряпичные коврики смялись, пса заносило на гладких деревянных досках, кухонные стулья повалились на пол.

Вера поднялась и терпеливо стояла, ожидая, пока ее выпустят. Хвост ходил ходуном от радости, однако она не допускала невоздержанности.

– Однако я совершенно не понимаю, что вы имеете в виду, – проговорила Ребекка с самым наивным видом, – поясните свою мысль.

Щен заскулил, запел, требовательно глядя на дверь, то отбегая к ней, то возвращаясь обратно к Ребекке.

Она как можно медленнее направилась к двери, двигаясь как в замедленной съемке, не отрывая глаз от щенка, который дрожал от возбуждения, и даже Вера, раз уж такое дело, уселась на задние лапы. Наконец Ребекка повернула ключ в замке и открыла дверь. Собаки с грохотом понеслись вниз по лестнице.

– А, так вот чего вы хотели! – засмеялась их хозяйка.

Полицейский-кинолог Кристер Эриксон припарковал машину перед домом Ребекки Мартинссон. Еще издалека он увидел, что в окне ее кухни на втором этаже горит свет, и сердце радостно подпрыгнуло.

Он открыл дверцу машины, и в ту же секунду из дома вывалились собаки Ребекки. Впереди – Вера, виляющая всем задом и дружелюбно выгибающая спину.

Собственные собаки Кристера, Тинтин и Рой, были вышколенными, красивыми, привычными к работе, чистопородными овчарками. Щен Ребекки родился от Тинтин. Со временем он станет отличным псом.

И вдруг в этой компании – бродячая дворняжка Вера. Тощая, как гвоздь. Одно ухо торчит торчком, другое загнуто вниз. Вокруг глаза черное пятно.

Поначалу он пытался ее воспитывать. «Сидеть», – командовал Кристер, а она смотрела ему в глаза, склонив голову набок, и словно говорила: «Если бы я понимала, что ты имеешь в виду! Но если ты сам не собираешься есть эту вкуснятину из печени, то…»

Кристер привык, что собаки его слушаются. Но Веру ему не удалось даже подкупить.

– Привет, дворняжка! – сказал он ей теперь, потянул за мягкие уши и погладил узкую голову. – Как тебе удается быть такой тощей, если ты беспрерывно ешь?

Она позволила себя чуть-чуть погладить, затем уступила место Щену. Тот кинулся как ошпаренный между ногами Кристера, потом стал описывать восьмерки, не в силах оставаться на месте, подставлял морду так, чтобы полицейский смог дотянуться и погладить его. Как только рука Кристера коснулась его, пес улегся в знак полной покорности, через секунду вскочил, уперся передними лапами в живот гостя, мгновение спустя завалился на спину, завертелся на месте, убежал и принес шишку, которой можно было бы поиграть, положил ее к ногам Кристера, лизнул ему руку и в конце концов издал громкий зевок, словно пытался выпустить наружу хотя бы часть переполнявших его чувств.

На крыльце появилась Ребекка. Он посмотрел на нее. Красивая, очень красивая. Руки скрещены на груди, плечи зябко приподняты. Маленькие груди, обрисовывающиеся под камуфляжной футболкой. Длинные темные волосы все еще спутаны после сна.

– Привет! – крикнул он ей. – Как здорово, что ты уже встала!

– Встала бы я сама, черта с два! – крикнула ему в ответ Ребекка. – Это все собака. Вы с ней в сговоре. Каждый раз, когда ты собираешься ехать сюда, она заранее будит меня.

Кристер рассмеялся. Радость и боль, слитые воедино. У нее уже есть бойфренд. Адвокат из Стокгольма.

«Но в лес с ней хожу я, – думал он. – Я расчищаю снег на ее дворе. Мне она оставляет своих собак. Да, когда уезжает к нему. Но это неважно».

«Радоваться каждой крупинке счастья, – повторял он про себя, как мантру. – Довольствоваться тем, что выпадает».

– Отлично, девочка моя, – пробормотал он Вере. – Продолжай будить ее. А этого столичного адвоката можешь укусить за ногу.

Ребекка посмотрела на Кристера и удивленно покачала головой. Никогда он не признавался открыто, что влюблен в нее. И никогда не навязывался ей. Однако каждый раз позволял себе долго и с удовольствием любоваться ею. Он мог смотреть на нее с улыбкой, словно она – чудо какое-то. Не спрашивая, приходил к ней домой и уводил ее в лес. Разумеется, если у нее не гостил Монс. Тогда Кристер держался стороной.

Монс недолюбливал Кристера Эриксона.

– Этот парень похож на космического пришельца, – говаривал он.

– Да, – соглашалась Ребекка.

Ибо это была истинная правда. Серьезный ожог еще в юности изуродовал лицо Кристера. У него не было ушных раковин, вместо носа – только две дырочки посредине лица. Кожа напоминала карту с розовыми и коричневыми пятнами.

«Но у него сильное и ловкое тело», – думала она, пока Щен лизал его в лицо. Собаки знали, какова на ощупь эта розовая кожа.

– К твоему сведению, – кротко улыбнулась Ребекка, – вчера он провел весь вечер на навозной куче Ларссона, разрывая старые коровьи лепешки и поедая белых червей.

– Тьфу! – ответил Кристер, сжал губы и попытался оттолкнуть от себя Щена.

Вера подняла голову, посмотрела в сторону дороги и гавкнула.

Собаки Кристера в машине тоже начали лаять. Им показалось, что все веселятся, кроме них.

В следующую секунду у дороги возле почтовых ящиков появился сосед Ребекки Сиввинг.

– Привет! – крикнул он. – Здорово, Кристер, мне показалось, я слышал, как ты подъехал.

– О боже, – пробормотала Ребекка. – А я-то надеялась на спокойное воскресное утро.

Вера побежала навстречу Сиввингу, чтобы поздороваться с ним. Старик спешил, но быстро не получалось. Одна сторона тела не слушалась. Левую ногу он заметно приволакивал, а рука бессильно свисала вдоль тела.

Ребекка наблюдала, как Вера стянула с Сиввинга варежку и сделала круг вокруг него – ровно настолько медленно и близко, чтобы он смог ухватить свое добро.

– Сучка ты чертова, – проговорил он с большой нежностью в голосе.

«А со мной она никогда не играет», – подумала Ребекка.

Наконец-то Сиввинг поравнялся с ними. Он по-прежнему смотрелся представительно. Рослый, грузный, с легкими седыми волосами, напоминавшими одуванчик.

– Мы не могли бы заехать к Суль-Бритт Ууситало? – спросил он без обиняков. – Я обещал съездить туда и посмотреть, как там у нее дела. Звонили с ее работы, волнуются. Она живет по дороге на Лехтиниеми.

Ребекка мысленно заскрежетала зубами.

«Вечно он тащит меня то по одному, то по другому делу. Дает обещания кому попало. А потом является сюда в воскресенье ни свет ни заря».

Но Кристер уже открыл дверцу машины со стороны пассажирского сиденья.

– Залезай, – пригласил он Сиввинга и отодвинул сиденье подальше, чтобы старику было легче усесться.

«Он добрый, – подумала Ребекка. – Такой добрый и внимательный». И тут же ощутила очередной укол совести.

– Анна-Хелена Алаярви, ты ее наверняка знаешь, дочь Йосты Асплунда, – проговорил Сиввинг, с трудом застегивая ремень безопасности на своем большом животе. – Она работает с Суль-Бритт в «Ледяном дворце» официанткой на завтраке. Звонила и волновалась: Суль-Бритт не вышла на работу. Я пообещал ей сходить туда и проверить. Нам с Беллой все равно надо прогуляться. Но тут я увидел, что приехал Кристер.

– Хорошо, что вы со мной, – продолжал он. – Вдруг придется ломать дверь.

Он оглядел их довольным взглядом. Прокурор и полицейский.

– Это делается немножко не так, – ответила Ребекка.

– Да нет же, – со смехом отвечал Кристер. – Именно так это и делается. Ребекка залезает на крышу и изящно протискивается в форточку, а я вышибаю плечом дверь.

Они свернули в сторону Лехтиниеми.

– Ты ее хорошо знаешь, эту Суль-Бритт? – спросил Кристер.

Ребекка сидела на заднем сиденье с Верой и собакой Сиввинга Беллой – немецким короткошерстным пойнтером. Щену пришлось разделить клетку с собаками Кристера.

Вся машина пропахла псиной, к тому же Белла, которую укачивало, пускала слюни длинными струнками.

– Ну, не то чтобы хорошо, – ответил Сиввинг. – Ее дом немного на отшибе. И к тому же она куда моложе меня. Но Суль-Бритт всегда здесь жила – ясное дело, мы здороваемся, когда встречаемся. Несколько лет назад у нее возникли проблемы с алкоголем. Так что в те времена никто не удивился бы, если бы она не пришла на работу, – такое случалось. Там все об этом знали. Однажды она появилась у меня на крыльце, чтобы одолжить денег. Я сказал, что денег не дам, но угощу обедом, если она хочет. Она не захотела. В общем, вот так. А три года назад ее сына насмерть сбила машина. Ему было тридцать пять, он работал в ледяных мастерских в Юккасъярви[4], когда-то отлично бегал на лыжах, в семнадцать лет выиграл первенство среди юниоров. После него остался мальчик, которому было тогда года три-четыре. Как бишь его звали…

Сиввинг замолк и затряс головой, словно желая вытрясти из себя имя ребенка. Продолжать рассказ без имени не представлялось возможным.

«Боже мой, до чего он болтлив!» – думала Ребекка, глядя сквозь стекло машины.

Наконец имя вспомнилось.

– Маркус! Тут тоже своя история. Мама давно перебралась в Стокгольм. У нее новый мужик и от него двое детей. Так все быстро. Она уехала в столицу, когда Маркусу было около года. Поселилась у своего нового и завела двоих малышей. А мальчик ей был не больно нужен. Суль-Бритт очень злилась на бывшую невестку. С другой стороны, она радовалась, что Маркус остался у нее. И тут началась новая жизнь. Она пошла в Общество анонимных алкоголиков, совсем перестала пить. Я спросил сегодня Анну-Хелену, когда она звонила: может, Суль-Бритт опять взялась за старое? Она ответила: «Ни за что на свете». Стало быть, придется ей поверить. Мало ли что может произойти. Не ровен час, поскользнешься на коврике, ударишься головой о край стола. Пройдет немало дней, прежде чем тебя найдут.

Ребекка хотела сказать «я-то захожу к тебе каждый день, а то и не по разу», но сдержалась. Отметила, как Кристер бросил на нее поспешный взгляд в зеркало заднего вида.

– Ну как, морошки-то в этом году удалось набрать? – спросил он.

– Плохо в этом году с морошкой. Никто ничего не собрал. Насекомых маловато. У меня есть два любимых болотца у озера Реншён, на которые я обычно хожу. Там всегда есть ягода. Но этот год – исключение из правил. Несколько часов проходил, а в ведре даже дно не покрылось. Но зато вдоль озера – полоса березового леса. Я набрел на нее года три-четыре назад, тогда год был урожайный, и я подумал, что там, среди березок, должна быть морошка. Но нет, ни одной ягодки. А в этом году, когда ее вообще нигде нет, я подумал, что надо все ж таки посмотреть там, в этой полосе. И представляешь – полно ягод! Просто сплошной золотистый ковер. Полоса-то всего метров в пятнадцать шириной и не более ста в длину. Я собирал часа два и набрал литров семь-восемь. Больше там не было.

– Ух ты! – с уважением проговорил Кристер.

Под их болтовню Ребекка могла подумать о своем. Как хорошо, что Кристер такой веселый и так заинтересованно слушает, так что у Сиввинга есть возможность выговориться. Это даже важнее, чем выгулять собак.

– Да, но сейчас с одной рукой куда труднее стало, – пожаловался старик. – А вот раньше знаешь как бывало? Помню, как мы с Май-Лиз собирали чернику в Пауранки. Кажется, году в девяносто пятом. За восемь часов я собрал сто сорок пять литров черники. Она росла повсюду: на краях болот, на сухом месте и на просеках. Ягоды были такие тяжелые, что ветки прогибались, поначалу видно было только зелень, приходилось поднимать кустик, чтобы добраться до ягод. Большие. И совершенно спелые, сочные! Вот и дом. Можешь не заезжать на двор. Просто остановись тут, в сторонке.

«Наконец-то!» – вздохнула про себя Ребекка.

Сиввинг указал на коттедж, стоящий у дороги. Деревянный двухэтажный дом, выкрашенный желтой краской. Его построили в первой половине прошлого века. Железный балкончик на фасаде над входной дверью был в таком состоянии, что выходить на него, пожалуй, не стоило. Крыльца не было. Два деревянных поддона, сложенные друг на друга, вели к входной двери. Вероятно, старое крыльцо сломали, а построить новое так и не получилось. Газона как такового не было – дом стоял на бедной песчаной почве. Посреди двора стояли солнечные часы и флагшток с облупившейся краской – вид у них был заброшенный. На веревке висели заиндевевшие наволочки и пододеяльник, наглядно свидетельствовавшие о ночных заморозках.

– Кажется, это было в тот же год, когда я набрал много клюквы, – продолжал Сиввинг, пришедший в хорошее расположение духа от таких воспоминаний и не желающий прерывать рассказ. – Я ходил в лес поздней осенью. Приходилось собирать ягоды в середине дня, потому что ночью ударял морозец и клюква стояла на кочках вся замерзшая.

Ребекка заерзала на заднем сиденье. Скорей бы уж он вышел и посмотрел, что там с Суль-Бритт, чтобы они могла поехать дальше в лес. «Он должен досказать, – подумала она. – Надо дать ему закончить историю».

– Однажды я набрал двадцать четыре литра, – продолжал Сиввинг. – И отдал два литра сестре Май-Лиз из Паяла. А у нее гостили финские родственники, которые тоже ходили в лес и набрали пять литров и были вполне довольны этим. Гюн заявила им: «Я знаю одного парня, который набрал двадцать четыре литра». Они ей: «Sitä ejvoi». Такого не может быть. А она им: «Он может».

Прервав свой рассказ, он посмотрел на дом. Стало очень тихо.

– Ну что ж, пойду посмотрю, что там, – проговорил старик. – Подождете меня?

Сиввинг открыл дверь дома, не постучавшись, как было принято в деревне.

– Эй, есть тут кто? – крикнул он, но ответа не получил.

Холл плавно переходил в кухню. Она была чистая и ухоженная. Мойка из нержавейки начищена до блеска. Небольшая салфеточка, а на ней пустая ваза. Сушилка для посуды пуста. Белые кафельные плитки были украшены наклейками, где чередовались мотивы с четырьмя фруктами и большими желто-коричневыми цветами.

Некоторое время Сиввинг стоял неподвижно. Мысли унеслись к жене Май-Лиз. Она тоже никогда не оставляла ни одного стакана в сушилке. Все нужно было довести до конца. Вытереть всю посуду полотенцем и поставить в шкаф.

Достаточно вспомнить, что происходило, когда он сам мыл посуду. Как бы он ни старался, это не помогало. Жена все равно приходила следом с тряпкой в руке и все переделывала.

«Да, без Май-Лиз жизнь уже не та», – пришло ему на ум.

Он даже предположить не мог, что его жена может уйти раньше его. Ведь они были ровесниками. А все эти проклятые научные исследования в один голос твердят, что женщины живут дольше мужчин. С какой стати они с Май-Лиз должны были стать исключением?

Когда она умерла, он гладил салфеточки и ставил цветы в вазы. Вереск, багульник, купальницу. Это не помогало. И сколько бы он ни наводил чистоту в доме, это тоже не помогало.

Дом казался неживым. Словно заснул и не желал просыпаться.

Мысль о том, чтобы его продать, была невыносима. Но и жить в пустоте не было сил. Наилучшим решением оказалось перебраться в котельную в подвале дома.

«Уборки меньше», – объяснял он тем, кто спрашивал. Как объяснить людям, которые все равно не поймут?

Теперь он стоял и озирался в кухне Суль-Бритт. Занавески с держателями. Безделушки и много цветов на окнах.

Но все дверцы нижних шкафов открыты.

«Странно», – подумал Сиввинг. Мысли завертелись в голове, ища вразумительного объяснения. Может быть, она услышала, как где-то скребется мышь, и пыталась ее поймать? Или что-то искала. Чистящее средство, которое куда-то запропастилось. Или?..

Дверь спальни была приоткрыта. Оттуда не доносилось ни звука. Должен ли он войти?

– Эй! – снова позвал старик. – Суль-Бритт!

Он засомневался. Зайти в спальню к женщине без приглашения… Возможно, она валяется там пьяная.

Пьяная, полуголая, в обмороке. Он ведь ее совсем не знает, и хотя Анна-Хелена не допускала мысли, что у нее срыв, но все же…

Его охватило неприятное чувство. Пусть лучше это сделает Ребекка. Она ведь женщина.

Тем временем у дороги Ребекка и Кристер стояли у машины. Собаки сидели спокойно. Скоро им удастся побегать в лесу.

Кристер достал из кармана коробочку с жевательным табаком. Сложил понюшку, засунул под верхнюю губу.

Он заметил, как чуть заметная гримаска неудовольствия пронеслась по лицу Ребекки.

– Знаю, – проговорил он.

– Пожалуйста, жуй свой табак, если тебе так хочется, – улыбнулась она. – Но у меня это как-то не пошло. Один раз я попробовала – пожалуй, так плохо мне никогда еще не было.

Кристер засунул табакерку в карман, но потом снова вытащил ее.

– Я намерен бросить, – заявил он.

– С чего вдруг?

Он посмотрел вниз со склона.

Она замолчала и тоже бросила быстрый взгляд вниз.

Потом полицейский снова радостно улыбнулся и показал на свою верхнюю губу.

– Моя последняя доза.

Размахнувшись, он забросил табакерку далеко в лес.

В проеме двери появился Сиввинг.

– В кухне ее нет, – крикнул он, оглядываясь через плечо. – А в спальню я не захотел заходить. Вдруг она лежит там и спит? И вдруг откуда ни возьмись появляется какой-то мужик. Дикая ситуация. Или что скажете? Вы считаете, что мне стоит это сделать?

– А машина-то ее на месте, – сказала Ребекка Кристеру.

Они переглянулись. Бывает, что люди умирают во сне. Не такой уж и редкий случай.

Тинтин резко гавкнула и стала царапать решетку клетки.

– Ладно, я пойду посмотрю, – решила Ребекка.

Кристер Эриксон схватил ее за руку.

– Подожди! – сказал он, глядя на Тинтин.

Собака стояла в клетке почти вертикально. Ноздри ее задвигались. Издав еще один короткий лай, она стала царапать когтями решетку.

– Она делает стойку, – тихо проговорил кинолог. – Здесь пахнет трупом. И все так быстро изменилось. Наверное, воздух для нее словно море крови.

– Сиввинг! – крикнула Ребекка. – Погоди, не заходи в дом! Пойдем мы с Кристером.

Ребекка очутилась в доме, чувствуя за спиной дыхание Кристера Эриксона. Она крикнула: «Эй, есть тут кто?» – но дом молчал в ответ. Открытые дверцы кухонных шкафов, словно разинутые рты, желающие сказать что-то, но обреченные молчать.

«Инфаркт, – решила про себя Ребекка, направляясь в спальню. – Или упала и проломила себе череп. А что, если она жива и ее разбил паралич?»

В спальне на кровати лежала на спине Суль-Бритт Ууситало. Голова ее была вывернута на сторону. Глаза и рот открыты. Язык наполовину высунут. Одна рука свисает с края кровати.

На женщине были только трусики. Одеяло валялось на полу возле кровати. Все тело было покрыто мелкими коричневыми ранками.

– Что за… – начала Ребекка и не смогла договорить.

Кристер Эриксон шагнул вперед и на всякий случай приложил пальцы к шее женщины. Несколько осенних мух вяло взлетели и уселись на потолок. Он кивнул Ребекке.

Мартинссон оглядела мертвую женщину. Тонкие полоски засохшей крови, сочившейся из ран. Она искала в себе чувства. Хоть что-нибудь похожее на возмущение. Или, может быть, ужас?

Но никаких эмоций не было.

Она взглянула на Кристера. Он выглядел серьезным и спокойным. Только в телесериалах полицейских выворачивает наизнанку при виде трупа.

– Что здесь произошло? – спросила Ребекка, удивляясь тому, как деловито звучит ее голос.

– Эй, ну что там? – крикнул снаружи Сиввинг.

– Она здесь! – крикнула в ответ Ребекка. – Оставайся на месте!

– Посмотри на лицо, – проговорил Кристер, наклоняясь над мертвой женщиной. – Вот здесь, на скуле. Как будто кто-то пытался содрать кожу.

– Мы должны оставить ее, – сказала Ребекка. – И срочно вызвать техников и судмедэксперта.

– Взгляни на стену, – произнес Кристер.

Большими черными буквами кто-то написал на стене над изголовьем кровати: «ШЛЮХА».

Ребекка развернулась и вышла на улицу. Встревоженный старик топтался возле входной двери.

– Что там произошло?

– Ох, Сиввинг, – начала Ребекка.

Она почти протянула руку, чтобы прикоснуться к нему, но смутилась, и ладонь безвольно повисла.

Старик был ей очень дорог. Ее родители умерли, бабушка тоже. Он был ей ближе всех в этом мире, но они никогда не прикасались друг к другу. Так уж было заведено.

Теперь она пожалела, что это не вошло у нее в привычку.

«Я могла бы прикасаться к нему, как бабушка гладила меня, – подумала она. – Мимоходом, на бегу. Похлопает, погладит, проходя мимо меня на кухне. Или когда помогала мне застегнуть молнию, надеть варежки. Когда отряхивала с меня снег на крыльце».

Если бы у них с Сиввингом это было принято, то сейчас все не казалось бы таким странным. Ей очень хотелось сжать его руку, но она так и не сделала этого.

– Что случилось? – спросил Сиввинг. – Что-то ужасное? Она мертва?

За спиной Ребекки появился Кристер. Он внимательно посмотрел на старика.

– Кажется, ты говорил, что она живет с внуком, – тихо проговорил он. – Маркус – вроде бы так его звали?

– Да, – кивнул Сиввинг. – Где же он? Где мальчик?

Инспектор полиции Анна-Мария Мелла с удивлением смотрела на своего младшего сына Густава. Кто бы мог подумать, что такое маленькое существо может производить столько пустой болтовни! Говорильня начиналась, едва поутру он открывал глаза.

Сейчас он стоял в дверях родительской спальни и болтал, пока она рылась в ящике комода, пытаясь найти пару целых колготок.

У сестры Роберта в Юносуандо день рождения. Анна-Мария намеревалась надеть юбку. Боже, как можно иметь целый ящик колготок – и ни одной пары целых?

Юбка тоже слишком обтягивала. Подумаешь, всего-то пара килограммов – а уже такая разница. Раньше она красиво сидела на бедрах. Теперь от малейшего движения она тянулась вверх так, что пояс оказывался под ребрами. Подол задирался слишком высоко, до половины обнажая ляжки.

«Я как бройлерный цыпленок», – подумала она, с неудовольствием разглядывая себя в зеркало.

– Мама, знаешь что? У старшего брата Мелькера есть Zelda Legend of the Hourglass[5]. Он разрешил нам с Мелькером посмотреть, когда сам играл: он там так много всего прошел. Там есть пещера, а в ней ворота. И знаешь, что надо сделать, чтобы пройти через эти ворота? Мама, знаешь что?

– Нет.

– Нужно поговорить с табличкой и потом написать – я, правда, не помню, что именно, надо спросить Мелькера, но все равно, и потом… Ты слушаешь?

– Угу.

– Тогда ворота откроются, пройдешь по мосту, а там дальше меч. Ох, как я хочу Nintendo DS![6] Ты мне ее купишь?

– Нет. Иди в свою комнату и одевайся. Твоя одежда лежит на стуле.

«Дыра на пятке, – подумала она и швырнула на пол очередную пару колготок. – У меня такие грубые потрескавшиеся пятки, что от них рвется капрон».

Густав все еще стоял в дверях спальни. Впрочем, сейчас он опустился на четвереньки и пытался оттолкнуться ногами от пола.

– Смотри, я умею стоять на руках. Ты смотришь? Я сейчас…

– Послушай, господин хороший! Ну-ка живо! Одевайся! Немедленно!

Сын нехотя поплелся к себе в комнату.

«Вот эти подойдут, – подумала Анна-Мария и радостно натянула колготки на руку, чтобы оценить их состояние. – Они совершенно целые!»

Когда она принялась надевать их на себя и дошла до бедер, спустилась большая петля.

Следующая пара оказалась рваной. Другая порвалась, едва она натянула их до колен.

Анна-Мария снова стала рыться в ящике. Трусы, носки, колготки – все вперемешку. Пыль попала ей в нос и заставила ее чихнуть.

– Проклятье! – воскликнула она.

– Как дела? – спросил ее муж Роберт, выходя из душа.

– Я описалась, – проговорила Анна-Мария и села на край кровати. – Рылась в пыльном ящике с бельем, чихнула и описалась. Я старая развалина.

– Сильно?

– Нет, ты же понимаешь. Всего капельку. Но все равно. Сдаюсь. Я хотела надеть юбку, потому что твои сестры всегда такие разряженные, но теперь – брюки и одноразовый подгузник.

– Дорогая! Дай я пощупаю!

– Отвали! Если ты ко мне прикоснешься, я достану табельное оружие!

Поднявшись, она вытащила из ящика хлопчатобумажные трусы и носки, взяла джинсы и за тридцать секунд была уже готова выходить из дома.

«Плевать, – подумала она. – Мне все равно до них далеко».

Затем она заглянула в комнату Густава. Он стоял на голове в кровати.

– Одевайся! Надоело повторять. Одевайся, одевайся, одевайся… Сколько раз….

– Ну мамочка. Ну всего один разик! Я должен победить в школе Ловису, потому что у нас соревнование, кто дольше простоит на руках, и она все время хочет бороться снова и снова, потому что я все время у нее выигрываю. Она говорит, что ее рекорд – тринадцать секунд. Ох, в кровати так трудно – слишком мягко. Убери одеяло и подушку. Мам, ты меня слышишь? Убери…

– Вот твой джемпер, надевай, пока я не вышла из себя.

Анна-Мария притянула к себе сына и стала натягивать на него через голову свитер, обратив внимание на то, что так и не успела его погладить. К тому же Густав слишком оброс, мама Роберта наверняка по этому поводу проедется. Из-под джемпера продолжался поток красноречия.

– Мам, ты же не поверишь, что у Ловисы рекорд тринадцать секунд, если она в школе и трех секунд не может простоять? И еще, мам, знаешь… Ты видела мой список желаний?

– Тысячу раз. До Рождества еще далеко. Надевай носки.

– Но ты не видела его сегодня! Я там вчера дописал еще много всего. И все это можно купить на ellos.com. Хотя «Лего» в этом списке нет. У меня для «Лего» отдельный список. Ай, мои брови! А-а-ай!

– Извини.

Голова мальчика показалась из ворота джемпера. Анна-Мария помогла ему найти рукава.

– Там так много наборов «Лего», которых я хочу. Например…

– Послушай, в моем списке желаний первым номером значится, чтобы ты надел трусы и носки.

– Как?! И это все, что ты хочешь на Рождество? Ну ладно. Но послушай, мам, я по-прежнему хочу, чтобы мы поехали в Улларед. Линус из моего класса ездил туда – там та-а-ак много всего можно купить. А знаешь, сколько я уже знаю дорозных знаков? Думаю, целых сто. Например, если это синий кружок со стрелочкой. Все очень просто. Я сам догадался. Мне даже не пришлось спрашивать папу или тебя. Это значит, что надо ехать туда, ну, куда стрелочка показывает. Или когда стрелочки по кругу. Знаешь, что это значит?

– Брюки. Живо!

– Так я уже одеваюсь. Это означает дорозная развязка!

– Дорожная, – поправил Петтер, проходивший мимо комнаты младшего брата по пути в кухню.

Натянув на Густава брюки, Анна-Мария поволокла его вслед за братом, пока он рассказывал ей о дорожных знаках и уроках фехтования мечом, который Линк брал у Ошуса[7], выбравшись из пещеры. Она усадила его за стол перед тарелкой мюсли с кефиром и бутербродом и состроила у него за спиной выразительную гримасу его отцу, означавшую «возьми его на себя, пока у меня нервы не сдали». Роберт уже сидел за столом, полностью сосредоточившись на свежей газете платных объявлений.

Шестнадцатилетняя Йенни сидела, уткнувшись в учебник физики. Анна-Мария давно уже отчаялась разобраться в том, что ей задают. Контрольная по Евклидовой геометрии оказалась последней каплей.

Одиннадцатилетний Петтер беспомощно смотрел в свою тарелку.

– У меня нет ложки, – пожаловался он.

– Но ноги-то у тебя есть? – спросила Анна-Мария, налила себе кофе в чашку и плюхнулась на стул.

– Мама, знаешь, – начал Густав, сохранявший молчание в течение пяти секунд, поскольку Мелла засунула ему в рот ложку кефира с мюсли.

– Кто-нибудь может сделать так, чтобы он заткнулся! – прошипела Йенни. – Я пытаюсь заниматься, у меня завтра контрольная!

– Сама заткнись! – дерзко ответил Густав. – Ты меня перебила!

– Я запрещаю тебе разговаривать со мной! – крикнула Йенни и зажала уши ладонями.

– Если мне на Рождество подарят Муммилео Фалько, я готов молчать целый месяц. Мама, купишь мне его?

– Дурак, это называется «Миллениум Фалькон»[8], – ответил Петтер. – Мама, ты в курсе, сколько это стоит? Пять тысяч девятьсот девяносто крон!

– Да брось! – воскликнула Анна-Мария. – Кто покупает «Лего» за шесть тысяч? Это просто невозможно!

Петтер пожал плечами.

– Сам ты дурак! – крикнул Густав.

Петтер быстро сделал в воздухе серию знаков из азбуки глухонемых.

– Прекрати! – закричал Густав со слезами в голосе. – Сам ты тупой жирный дурак!

– Вы можете заткнуться? – закричала Йенни. – Послушайте, вы, черта с два я поеду с вами! У меня завтра контрольная, вы понимаете или…

На глаза у Густава навернулись слезы. Он толкнул старшего брата. Петтер издевательски расхохотался. Тогда малыш накинулся на него с кулаками.

– Ай! – воскликнул Петтер высоким мультяшным голосом.

Роберт на мгновение поднял глаза от газеты.

– Поставь тарелку в посудомойку, – произнес он, внешне равнодушный к той мировой войне, которая только что разразилась рядом с ним.

Йенни вскочила, захлопнула учебник и зло крикнула:

– Есть, капитан!

И тут зазвонил телефон Анны-Марии. Где-то он тут, но где? Слышно, что близко.

– Пожалуйста, потише, – попросила она. – Кто-нибудь может найти мой телефон?

Вскочив на ноги, она поднесла ухо к горе вещей, громоздившейся на табуретке в прихожей.

В кухне воцарилась тишина. Вся семья уставилась на нее. Разговор оказался недолгим.

– Да, – проговорила она. – Ах, черт! Сейчас приеду.

– Что случилось? – спросила Йенни. – Выкладывай, мам, ты же знаешь – мы будем молчать как рыбы.

– Кто-то умер? – спросил Густав. – Надеюсь, я его не знаю?

– Нет, этого человека ты не знаешь, – ответила Анна-Мария.

Она обернулась к Роберту:

– Мне надо ехать. Вам придется…

И закончила предложение одним движением, включающим в себя завтрак, беспорядок в кухне, детей, родственников Роберта, поездку со всем выводком на машине до Юносуандо и обратно.

Анна-Мария почувствовала, как щеки у нее порозовели.

«Тонкое колющее оружие», – подумала она.

Теперь сердце спокойно билось в груди.

«Множество ран, возможно, не менее сотни. И не где-нибудь, а в Курравааре!»

– Передавайте привет тете Ингеле, – сказала она детям.

Снова повернувшись к Роберту, она опустила уголки рта, изо всех сил пытаясь изобразить на лице огорчение.

– И бабушке, – продолжала она. – Я правда очень…

– Даже не пытайся, – ответил Роберт.

Он притянул к себе жену и поцеловал в макушку.

Сиввинг не мог устоять на месте. Он перетаптывался с ноги на ногу, устремив взгляд куда-то в сторону леса.

– Ты найдешь его, я уверен, – сказал он Кристеру Эриксону.

Они все еще стояли у дома Суль-Бритт Ууситало. Криминалисты и судмедэксперт уже выехали. Кинолог покосился на Ребекку. Она по-прежнему разговаривала по телефону.

Мальчика они искали везде. В его комнате на втором этаже стояла неубранная кровать. Они искали в дровяном сарае, в старом хлеву, обошли вокруг дома. Звали. Ребенка не было нигде.

Кристер Эриксон пробормотал что-то в ответ и надел на Тинтин рабочий жилет. Сиввинг шел за полицейским по пятам, тяжело топая у него за спиной.

К этому Кристеру не привыкать. За спиной у него всегда кто-то идет. Родители, чьи дети заблудились в лесу. Взрослые дети, чьи родные, страдающие сенильной деменцией, ушли из дому и пропали. Коллеги. Все, кто ходил кругами вокруг него, затаптывая следы, надеялись на счастливый конец. Кристер и Тинтин были их надеждой.

Но Тинтин были незнакомы тревога и страдания. Она попискивала от нетерпения, торопясь скорее кинуться на поиски, переполненная собачьей радостью и желанием работать.

На душе у Кристера стало тяжело. Ему не хотелось обнаружить мальчика мертвым. Мало ли что могло с ним произойти! Фантазия подсказывала множество альтернатив счастливому концу.

Кто-то несет мальчика к машине. Он бьется в руках преступника, рот заткнут тряпкой, а на голове – кровавая рана. Другой сценарий: сумасшедший убивает женщину в ее кровати. Мальчик просыпается, он ранен, но ему удается убежать в темноту. Он уходит на пару километров от дома и умирает один в лесу.

Сегодня они с Ребеккой собирались погулять там с собаками. Это один из последних дней, что остались пригодными для такой прогулки. Скоро ляжет снег.

Во всяком случае, все испытали большое облегчение от того, что мальчик не лежал, заколотый, в кровати. На полу валялся джемпер. Черный застиранный джемпер с рисунком на груди. Видимо, мальчик носил его накануне.

Кристер дал Тинтин понюхать джемпер, затем приказал: «Ищи!» Они двинулись вокруг дома. Поводок натянут. Позади дома собака потянула хозяина к лесу, опустив нос в жидкую осеннюю траву. Пронеслась под кроваво-красными рябинами и потащила его за собой дальше, в канаву, снова вверх, мимо старой ванной, вросшей в мох. Они миновали горку досок, покрытых брезентом.

И тут она подняла нос от земли. Следы запаха в воздухе совсем свежие. Стало быть, уже близко. Она потащила Кристера дальше между соснами по узкой тропинке. От этого места дом уже не был виден.

Вот оно! Чуть впереди показалась хижина.

Домом это никак нельзя было назвать. Унылое строение из древесно-стружечных плит, покрашенное красной краской и покрытое просмоленным картоном вместо крыши. Окно давно разбилось, вместо него был вставлен кусок прозрачного полиэтилена.

Кристер замешкался. Тинтин натянула поводок и заскулила.

Ему доводилось раньше находить мертвых детей. Он вспомнил двенадцатилетнюю девочку, которая покончила с собой. Это было в окрестностях Каликса. Полицейский зажмурился, чтобы отогнать от себя эту картину. Он нашел ее, сидящей под деревом, казалось, девочка просто спит.

Тинтин обнаружила ее после трех часов упорных поисков. А поскольку она не любила собачьих сладостей и вообще была довольно равнодушна к еде, Эриксон поощрил ее так, как всегда поступал, когда собака хорошо выполняла свою работу. Он стал с ней играть. Для нее это было лучшим поощрением. А для него было важно, чтобы Тинтин радовалась, когда ей удавалось найти то, что от нее требовал хозяин.

В результате мертвая девочка сидела под деревом, а Кристер, стоя рядом, играл с Тинтин, выкрикивая: «Ты моя умница! Вот я сейчас схвачу мою девочку!»

В этот момент к ним подошли два полицейских. Они посмотрели на девочку, потом на Кристера – с таким выражением, словно он сошел с ума. Кристер взял Тинтин на поводок и, не говоря ни слова, ушел. Он и не пытался ничего объяснить. Да и зачем? Они все равно бы не поняли. Но, ясное дело, после этого о нем пошли разные слухи.

Мальчик лежит в домике. В этом он был почти уверен. Тинтин скулила и тянула за поводок, стремясь туда. Нечего рассуждать. Он должен посмотреть, что там.

В домике на полу валялся старый матрас в цветочек. На колченогом столике теснились пустые банки. Похоже, кто-то приходил сюда выпить пива и пообжиматься. Но теперь на матрасе лежало маленькое тело, укрытое грязным синтетическим покрывалом в катышках и парой одеял.

– Отлично, старушка! – похвалил он Тинтин.

Она закружилась вокруг Кристера, лопаясь от гордости.

Кристер осторожно приподнял одеяла и покрывало. Приложил палец к шее. Кожа теплая. Пульс есть. Он оглядел белую футболку, босые ноги. Крови нигде нет. Похоже, мальчик не ранен.

Полицейский испытал такое облегчение, что его затрясло, как от холода. Мальчик жив.

В тот же миг ребенок открыл глаза. Он уставился на Кристера, его глаза расширились от ужаса, и он издал дикий крик.

Сиввинг еще раз протопал вокруг машины, приволакивая парализованную ногу.

«Скоро он упадет, – подумала Ребекка. – И мне его ни за что не поднять».

– Может, тебе лучше присесть? – осторожно спросила она.

– Сразу видно, что у нее давно уже нет мужика, – проговорил Сиввинг, который, кажется, не слышал ее слов. – Посмотри на забор. На следующую зиму он совсем обвалится под тяжестью снега. Как ты думаешь, как у него дела?

Он махнул рукой в ту сторону, куда ушел Кристер с Тинтин.

Ребекка оглядела покосившийся забор. Столбы сгнили. Ей хотелось сказать, что ее забор стоит прямо, несмотря на отсутствие в хозяйстве мужчины, и что в деревне немало дворов, где заборы уже давно лежат на земле, но она сдержалась.

– Так ты говоришь, ее сына сбила машина? – спросила она, чтобы сменить тему.

– Да, бог ты мой, – ответил Сиввинг и на какое-то время перестал топтаться по кругу. – Бедный мальчик. Сначала мама уезжает в Стокгольм, потом папу сбили, а теперь еще и бабушка…

– А как его сбили?

– Никто не знает. Водитель скрылся. Может быть, мне все же сесть посидеть? Можно, как ты думаешь? Тут ведь вокруг следы…

– Ты можешь посидеть в машине. Я отодвину водительское сиденье, а дверь оставим открытой. Расскажи все, что ты знаешь о Суль-Бритт.

Сиввинг устроился в машине и вытер пот со лба. Ребекке хотелось сделать то же самое.

– Ну, когда ее сын умер… Иногда подумаешь, что это мог быть кто-то из своих, из деревни. Есть у нас такие, кто садится иногда за руль во хмелю. А потом впал в панику и скрылся или даже не заметил, что сбил человека.

Белла и Щен вертелись в клетке: им же пообещали прогулку в лесу. Вера лежала на заднем сиденье и вздыхала.

– И отец Суль-Бритт прошлой осенью, – продолжал Сиввинг, – тоже странная история. Но про это ты точно слышала?

– Нет.

– Да ну, перестань. Его задрал медведь. Господи боже мой, когда же это было? Память, сама знаешь. В начале июня! Он был уже стар – все подумали, что он просто заблудился. Его искали тогда, но не нашли. А сейчас, всего пару месяцев назад, в районе Лайнио подстрелили медведя. Он съел собаку, сидевшую на цепи. А в животе у медведя нашли кусок этого самого Франса Ууситало, отца Суль-Бритт. Медведь лакомился им все лето. Ужас!

– Ах да, эту историю я читала. Так это и был отец Суль-Бритт?

Сиввинг с упреком посмотрел на нее.

– Я тебе наверняка говорил. Но ты забыла.

На некоторое время он замолчал. Ребекка отдалась собственным мыслям. Случай с мужчиной из Лайнио, которого задрал медведь, она хорошо помнила. Когда в животе убитого медведя обнаружили человеческую руку, стали обыскивать все окрестности и в конце концов нашли тело. Вернее, то, что от него осталось.

Случается порой, что человек становится жертвой медведя. Например, если оказаться между медведицей и ее детенышами. Или если у тебя глупая собака, которая сперва разозлит медведя, а потом побежит искать защиты у хозяина, ведя зверя за собой по пятам.

– И с его матерью вышла ужасная история, – продолжил Сиввинг. – В смысле – с бабушкой Суль-Бритт. Ее тоже убили.

– Да что ты такое говоришь?

– Она учительствовала в Кируне. Когда же это было? Кажется, она приехала туда перед самой Первой мировой. Мой дядя ходил в ее класс. Он всегда говорил, что учительница у него была красивая, как из сказки, и очень любила детей. Потом она родила мальчика, хотя не была замужем. Этот мальчик и есть отец Суль-Бритт – тот, которого задрал медведь. Когда ему было всего несколько недель от роду, ее убили. Жуткая история. Однажды зимним вечером ее задушили прямо в классе. Но это произошло очень-очень давно.

– А кто же это сделал?

– Это так и осталось загадкой. Ее подруга взяла к себе ребенка и вырастила как своего собственного. В те времена это было делом нелегким.

Произнося последние слова, старик словно с легким упреком покосился на нее.

Ребекка подумала о матери Сиввинга, которая рано овдовела – ей пришлось поднимать детей в одиночку.

«Я знаю, что у меня все хорошо, – подумала она. – Я могла бы завести детей одна, и мы прекрасно жили бы. У них всегда была бы крыша над головой, еда в желудке и возможность ходить в школу. Мне не пришлось бы их отдавать».

Мартинссон взглянула на Сиввинга. Он не понаслышке знает, что такое нищета. «Мы много раз были на волосок от того, чтобы оказаться в детском приюте», – говаривал он.

«Да, не всегда можно сказать, что раньше было лучше», – подумала она.

15 апреля 1914 года. Школьная учительница Элина Петтерссон сидит в стокгольмском поезде. Ехать ей до самой Кируны. По расписанию поездка занимает тридцать шесть часов и двадцать пять минут, но поезд опаздывает из-за снежных заносов на шпалах. Вот уже две ночи провела она в поезде, спина болит из-за необходимости спать сидя, но скоро она должна оказаться на месте.

Глядя в окно, девушка видит невысокий лес, сгибающийся под тяжестью снега. Покрытые льдом болота и озера. Стада северных оленей, которые большими глазами, но без всякого страха смотрят на скрежещущий, пыхтящий, объятый паром поезд. Время от времени приходится отцеплять вагоны, паровоз разгоняется и рвется вперед, чтобы привешенные спереди лопасти могли справиться со снежными заносами на рельсах.

Сколько снега и сколько леса! Просто невозможно поверить, что Швеция – такая протяженная страна. Элине еще не доводилось бывать так далеко на севере. И никому из ее знакомых не доводилось.

Солнце заглядывает в окно. Солнечные зайчики падают на обшитые бархатом сиденья, скачут по зелено-синей обивке. Свет такой яркий, что трудно смотреть с открытыми глазами, однако учительница не хочет задергивать занавеску, ведь вокруг так невероятно красиво.

Она свободна. Ей только что исполнился двадцать один год, и она едет в Кируну! Самый молодой поселок в мире. Именно там ее дом – в новых временах.

Всего за несколько десятилетий Швеция восстала из нищеты. Немного времени прошло с тех пор, как прививки, мир и картошка привели к приросту населения. Стремительному приросту. Теперь бедняки не умирали, а продолжали жить. Создавали новых босоногих детей с впалыми щеками. А какая судьба ждет этих ребят? Будут копать обочины вдоль дорог для казны или наниматься скотницами к богатым? Нет. В прошлом веке для них уже нет места. А города были по-прежнему нелепо малы. Народ уезжал из Швеции. Молодость, силы, мечты утекали в Америку. Власти в полной беспомощности, как склеротичный старикашка, проповедовали патриотизм и умение довольствоваться малым.

Подъем начался, как это обычно бывает для самых бедных, с природных ресурсов. Руда. Леса. И затем, за порогом ХХ века, начала развиваться промышленность. Регистрировались патенты на изобретения. На каждом шагу создавались новые акционерные общества.

Теперь народ потянулся в города. Там производят целлюлозу, телефоны, пулеметы, сельскохозяйственные машины, разводные ключи, динамит, спички. Новая Швеция постепенно богатеет.

Выпрямившись, Элина думает, не прогуляться ли ей до вагона-ресторана. Надо немного пройтись. Скоро, о, уже скоро она прибудет в Кируну.

Уже одно то, что весь поселок электрифицирован, заставляет сердце биться чаще. Электрические фонари на улицах, электричество в домах. Там есть купальни, музыкальный павильон и библиотека.

Блестящий на солнце снег заставляет молодую учительницу улыбнуться. Она не привыкла этого делать. Приложив пальцы к губам, она ощупывает губы. Только теперь, покинув деревню, оставив за спиной Йонокер, она понимает, что два года не смеялась.

Это все равно что проснуться от ночного кошмара, когда уже не вспомнить, что же снилось. Она забудет деревенскую школу. Ох уж эти серолицые дети торпарей, статарей[9], безземельных крестьян, батраков, батрачек и поденщиков, знающие, что им не дано продолжить учебу, когда положенные шесть школьных лет закончатся. В двенадцать лет они будут считаться достаточно взрослыми, чтобы самим зарабатывать себе на жизнь. Да и не бросишь отца с матерью и малых братьев-сестер. Искра в их глазах погасла. Это очень заметно. Когда снаружи идет дождь или снег, воздух в классе становится удушливым от запаха их одежды. Пахнет скотным двором, грязью и сопревшей шерстью.

А эти сыновья зажиточных крестьян! Они могут вытворять что хотят. Толстые, откормленные, уже сами маленькие хозяева, они знают, что им дозволено вести себя как угодно с одноклассниками и учительницей, ведь папа уже владеет всей деревушкой, всеми полями и лесами в округе. Тот преподаватель, который хочет сохранить свое место, будет ласков и любезен с ребенком. И поставит ему хорошие отметки, если не хочет лишиться рождественского подарка: бочки ржи, ветчины и колбасы, а также кормов для собственной коровы. А это такая мелочь для богатых крестьян.

А деревенский пастор! Теперь Элина будет избавлена от всего этого!

«Гори он адовым огнем», – подумала она. Уже с первой встречи они не сошлись во мнениях. Она была сторонницей орфографической реформы, начиталась Эллен Кей. Он считал, что Кей аморальна, Сельма Лагерлёф вредна, Стриндерг – пропащая душа, Фрёдинг – автор грязных стишков. На его глаза наворачивались слезы, когда дети пели благочестивые песни, однако при этом он не сводил откровенного взгляда с ее груди. Окажись она с ним наедине в одной комнате, одному богу известно, где окажутся его толстые пальцы. И пастора почему-то часто заносило мимоходом в школу, когда дети уходили домой. Случалось, Элина убегала от него, а он буквально носился за ней вокруг кафедры.

В Кируне все будет по-другому. В голове у Элины кружатся смутные мечты. Сердце бьется в такт колесам на стыках рельсов.

Она вся как свежеубранный дом. Полы выскоблены. Горницы проветрены. В них пахнет мылом, ветром и солнцем. Все окна и двери открыты настежь, а сплетенные из тряпочек коврики висят на веревке между березками.

Она готова влюбиться. И в Йелливаре в поезд садится он – тот, кому она отдаст свое сердце.

Мальчик дико закричал от ужаса. Тинтин гавкнула.

Кристер велел собаке замолчать, спиной выбрался из домика и встал за дверью, где его не было видно.

– Прости, – проговорил он. – Ты испугался меня? Я знаю, что у меня страшноватый вид.

Мальчик перестал кричать.

– Я буду стоять тут, снаружи, – продолжил Кристер. – Ты меня слышишь?

Ответа не последовало.

– Могу рассказать тебе, почему я так выгляжу. Когда я был маленьким, мой дом загорелся. Я вернулся из школы и увидел, что в нашем доме пожар. Мама была в доме. Я кинулся внутрь, потому что знал, что она лежит там и спит. Тогда я и получил сильные ожоги. Поэтому у меня теперь нет ни ушей, ни волос, ни носа и кожа такая странная. Но внутри я добрый. К тому же я полицейский и искал тебя вместе со своей овчаркой Тинтин, потому что мы волновались за тебя. Ты боишься собак?

Молчание.

– Если ты не боишься, то, может быть, Тинтин зайдет и познакомится с тобой? Хочешь?

Снова никакого ответа.

– Может быть, ты киваешь или качаешь головой, но я об этом не знаю, потому что не вижу тебя. Как ты думаешь, ты мог бы поговорить со мной?

– Да.

Голос прозвучал совсем жалобно.

– Это значит, что Тинтин может войти к тебе?

– Да.

Кристер пустил Тинтин, которая проскользнула в домик, но тут же вернулась.

«Чертова собака! – выругался он про себя. – Могла бы остаться с ним внутри!»

– Ой, как быстро она вернулась! – продолжил Кристер. – Ты успел ее погладить?

– Нет.

– Видишь ли, она из тех собак, которых интересует только их хозяин. А это я. Но я знаю другую собаку, она бы точно тебе понравилась. Ее зовут Вера.

– Я ее знаю. Она иногда приходит к нам с бабушкой в гости, и тогда бабушка жарит блинчики, а когда Вера поест с нами блинчиков, она уходит домой. Это собака Сиввинга.

– Сиввинг и вправду иногда ухаживает за ней, но на самом деле это собака Ребекки. Ты знаешь, кто такая Ребекка? Нет? Но… я тоже иногда за ней ухаживаю.

Кристер усмехнулся.

– Я имею в виду Веру.

– Ты можешь зайти, если хочешь. Я тебя не боюсь.

– Тогда я захожу. Вот так. Ой, как тут стало тесно. Тинтин, тебе придется подвинуться. Молодец, умная девочка. Знаешь, она выследила тебя от самого дома и теперь очень гордится собой.

– У нее такой мягкий язык. У нас тоже раньше была собака.

В домике пахло плесенью. Пора отсюда выбираться.

– Послушай, тебе не холодно? У тебя нет ни носков, ни ботинок. Ты прибежал сюда босиком?

У мальчика сделалось очень серьезное выражение лица. Он коротко кивнул в ответ. Не сводя глаз с мягких ушей собаки, он пытался погладить ее.

– Было бы хорошо, если бы ты мог потом обо всем рассказать. Но сейчас я хотел бы отнести тебя в свою машину. Она припаркована у вашего дома. Я хочу, чтобы ты оделся. Там Сиввинг. Его ты знаешь.

– А можно мне поиграть с Верой?

– Конечно, если хочешь.

«Хотя она не очень-то любит играть, – подумал Кристер. – Лучше бы у меня был лабрадор. Такой глупый и радостный пес, который послушно подставляет спину, когда дети хотят на нем покататься».

Он надел на мальчика свою куртку и свои носки. Маркус отвечал на вопросы, но избегал смотреть в глаза полицейского.

Кристеру нечасто доводилось прикасаться к другому человеку. Он задумался об этом, когда поднял ребенка на руки и понес обратно через лес, мимо рябин, через участок к фасаду дома. Совсем скоро маленькое тельце начало дрожать – от того, что к нему вернулось тепло. Мальчик обхватил Кристера ручками за шею, он был совсем не тяжелый, его дыхание согревало щеку полицейского, позвонки проступали под кожей.

Кристер сдержал порыв крепче прижать его к себе, как сделал бы взволнованный отец.

«Прекрати, – сказал он сам себе. – Это просто работа».

При виде них Сиввинг выбрался из машины, проговорил «слава богу» и чуть не расплакался от облегчения. Ребекка стояла тут же, она улыбнулась ему и посмотрела прямо в глаза. Кристеру и самому хотелось плакать, хотя он не понимал почему – наверное, от радости, что Маркуса нашли живым.

– А что стало с твоей мамой, когда ваш дом сгорел? – прошептал мальчик ему на ухо, пока Ребекка бегала в дом за одеждой и обувью.

Кристер на секунду заколебался.

– Она погибла, – проговорил он.

– А вот и Вера.

Мальчик указал пальчиком на опушку леса, откуда к ним бежала Вера.

– Мне пришлось ее ненадолго выпустить, – объяснила Ребекка.

Вера подбежала к Кристеру. Только тут он заметил, что она что-то держит в пасти.

– Что это? – спросил он.

А затем расхохотался. Но тут же взял себя в руки. Стоять и хохотать, когда бабушка Маркуса…

– Что такое? – спросила Ребекка.

– Да все Вера. Она нашла мою табакерку, которую я выбросил в лес.

«Однако табачок мне сейчас остро необходим, – подумал Кристер. – Но это будет в самый последний раз».

Инспектор криминальной полиции Анна-Мария Мелла стояла в спальне Суль-Бритт Ууситало вместе с прокурором Ребеккой Мартинссон и коллегами Томми Рантакюрё, Фредом Ульссоном и Свен-Эриком Стольнакке. Вокруг участка уже было поставлено полицейское заграждение.

– Скоро сюда нахлынут жители деревеньки, – вздохнул Свен-Эрик. – А минут через десять, максимум через пятнадцать появятся местные газетчики. За ними – вечерние газеты. Они пошлют сюда своих корреспондентов, находящихся неподалеку, это не займет много времени. И уже через час об убийстве можно будет прочесть в Интернете.

– Знаю, – проговорила Анна-Мария. – Пусть Кристер заберет отсюда мальчика. Хорошо, если он пока о нем позаботится.

«Потом Кристер будет присутствовать на допросах, – подумала Анна-Мария. – Чтобы мальчик чувствовал себя увереннее».

– Ты возьмешь это на себя? – спросил Стольнакке. – Я имею в виду – разговор с мальчуганом?

– Если никто из вас не хочет…

Коллеги дружно покачали головами.

– Ведь не может быть, чтобы это сделал мальчишка? – вымолвил Томми Рантакюрё. – Такое случается только… где-то там, далеко.

Анна-Мария не ответила.

Они оглядели тело Суль-Бритт, покрытое коричневыми точками, надпись на стене.

«Все эти уколы, – подумала Мелла. – В состоянии ли семилетний ребенок чисто физически… Может ли он написать слово «шлюха»? Знает ли он, что это такое? Без предубеждений, без предубеждений», – прервала она поток своих мыслей.

Анна-Мария Мелла глубоко вздохнула.

– Так, – начала она. – Кто мог назвать ее шлюхой? Возможно, кто-то из местных? Ей угрожали? Есть ли какой-то старый роман? Или новый? Свен-Эрик, возьмешь на себя деревню? В пределах прямой видимости никаких соседей нет, но побеседуй с теми, кто живет вдоль дороги. Может быть, они что-то видели или слышали? Опроси ее сослуживцев. Кто последним видел ее в живых? Не замечали ли за ней в последнее время каких-либо странностей? Короче, сам знаешь.

Густые усы Свена-Эрика зашевелились, чуть разъезжаясь в стороны. Он все прекрасно знал и не возражал.

«Отлично», – подумала Анна-Мария.

Стольнакке умел находить общий язык с народом. Он вполне уютно чувствовал себя у них на кухне за обеденным столом. Попивал кофеек, беседовал о том о сем. Создавалось впечатление, что родственник завернул поболтать. А если подумать, то чаще всего именно так и было. С какого-то боку он со всеми состоял в родстве. Или учился в одной школе. Или помнил их спортивные достижения в молодости.

Свену-Эрику скоро на пенсию. Тогда она станет самой старшей в группе. Невозможно себе представить. Ведь ей только что было двадцать, как Томми Рантакюрё. Он был молодой гончей в их группе. Беспокойный, как подросток, ни минуты не сидел на месте. С огромным куском табака за губой. Постоянно держал нос по ветру. Ему задания давались в последнюю очередь. Предполагалось, что он может наломать дров. Зачастую именно так и происходило.

– Фредди, – продолжила раздавать указания Мелла, обращаясь к коллеге Фреду Ульссону. – Ты тоже знаешь, что тебе делать.

– Входящие и исходящие, – быстро ответил он. – Эсэмэски. Компьютер. Здесь и на работе, как я понимаю. Могу я пройтись по дому и поискать ее мобильник?

– В холле лежит открытая сумочка. Посмотри там, криминологи не будут ругаться. Во всяком случае, на тумбочке рядом с кроватью телефона нет. Но рыться везде мы пока не можем: они нас разорвут на части.

Фред Ульссон ушел в сторону холла. Через некоторое время он появился вновь с телефоном в руке.

– Проверю его, – сообщил он.

– Странно, что в кухне распахнуты дверцы, а ящики закрыты, – задумчиво проговорил Свен-Эрик. – Как будто там что-то искали. Что-то большое.

– Колющее орудие? – высказал предположение Фред Ульссон.

– Томми, – начала Анна-Мария. – Ты побеседуешь с учителями Маркуса? С директором школы и другими сотрудниками. И с воспитательницами продленки, если он туда ходил.

Лицо Томми перекосилось.

– О чем я должен их спросить?

– Что они думают о мальчике, какое он производит впечатление? Уравновешен ли он? Есть ли у него проблемы? Хорошая ли у него… хорошая ли у него была обстановка в семье? Мы должны разыскать его мать.

– Сиввинг наверняка знает, как ее зовут. Я могу связаться с ней, – откликнулась Ребекка.

– Отлично. Сделай это как можно скорее. А не то тебя может опередить какой-нибудь журналист. Что еще Сиввинг рассказал о Суль-Бритт?

– Она работала в отеле «Ледяной дворец», сервировала завтрак. Сегодня утром она не вышла на работ, поэтому Сиввинг решил отправиться сюда. Раньше у нее были проблемы с алкоголем, но с тех пор, как три года назад погиб ее сын, она завязала и взяла на себя заботы о внуке. Мать Маркуса жива-здорова, но проживает в Стокгольме, у нее новая семья, и ей не хочется им заниматься.

– Что за люди? – воскликнул Свен-Эрик. – Что это за мамаша, которая бросает свое дитя?

Анна-Мария смутилась, в комнате повисла тишина. Мать Ребекки бросила семью, когда та была маленькой. Позднее она попала под грузовик. Никто не знал точно, было ли это несчастным случаем.

Кажется, та же мысль промелькнула и у Свена-Эрика. Несколько секунд они стояли молча, никто не мог придумать, что сказать. Стольнакке откашлялся.

Ребекка, похоже, не слышала его слов. Она смотрела в окно. Во дворе Маркус бросал теннисный мячик. Похоже, он кричал Вере, чтобы она принесла его. Разумеется, тщетно. Эта собака никогда не выполняла команду «апорт». Теперь она стояла, глядя на мячик, пока Маркус, сдавшись, не сходил за ним сам. Потом он снова его бросил, сбегал за ним и бросил снова. Иногда за мячиком отправлялся Кристер. И только Вера стояла неподвижно.

– Что с ним? – спросила Ребекка, указывая на Маркуса. – Он хоть понимает, что его бабушки больше нет?

Все посмотрели на Маркуса.

«Дети то включаются, то выключаются, когда речь идет о горе», – подумала Анна-Мария.

Ей не раз доводилось это наблюдать. В один момент они рыдают над умершей мамой, через пять минут – полностью поглощены мультиком.

– Да, – проговорила наконец Анна-Мария. – По-своему понимает.

Мелла прошла курс обучения правилам допроса детей, и ей несколько раз приходилось это делать, когда возникали подозрения о существовании насилия в семье. Ситуация совершенно особая, однако Анне-Марии она не представлялась трудной. Знали бы ее домочадцы, какой спокойной и терпеливой она может быть!

«Это только дома я жестко задаю наводящие вопросы и не слушаю ответов», – подумала она, криво улыбнувшись.

– Встречаемся в отделении в три часа, – решила она. – Пресс-конференции не избежать. Но только завтра, ровно в восемь утра. Ни минутой раньше. Томми, ты можешь поехать в город и привезти видеокамеру? Я должна поговорить с Маркусом, пока он не… короче, чем скорее, тем лучше.

– Смотрите! – воскликнула Ребекка. – Посмотрите на собаку. Она с ним играет!

Во дворе Вера неожиданно отправилась за мячом, принесла его и положила к ногам Маркуса.

– Такого она никогда раньше не делала, – проговорила Ребекка. И добавила вполголоса, словно ни к кому не обращаясь: – Во всяком случае, со мной.

«Таких мальчишек обычно дразнят в школе, – подумал Кристер, пока Анна-Мария включала видеокамеру. – Вроде меня, только симпатичный».

Маркус был низкорослым, с длинными светлыми волосами, бледным лицом и темными кругами вокруг глаз. Однако чистый, ухоженный, ногти коротко подстрижены. В комоде, стоящем в его комнате, лежала одежда – наглаженная, аккуратно сложенная. В кладовке и холодильнике хранилось немало полноценных продуктов. А в вазе в кухне лежали фрукты. Суль-Бритт очень заботилась о своем внуке.

Теперь мальчик сидел на деревянном диванчике в кухне у Ребекки. Вера лежала рядом с ним, позволяя себя гладить. Кристер сидел с другой стороны, с удивленной улыбкой наблюдая эту сцену.

«Удивительная собака, – думал он, – будь на месте мальчика я или Ребекка, Вера давно бы уже соскочила на пол».

– Знаешь, – сказал он Маркусу, – месяц назад я ездил с Верой в Лаксфорсен в гости к друзьям. У них была кошка, которая только что родила котят и ни на секунду от них не отходила. Кошка была совсем тощая, потому что не решалась отойти поесть. Но когда я пришел туда с Верой, она оставила их с ней и убежала. Котята залезли на Веру, кусали ее за уши и за хвост.

«И присасывались к ее соскам, так что рассосали их до крови, – подумал он про себя. – Бедняга!»

– Кошка отсутствовала больше часа, – продолжал Кристер. – Наверняка успела наловить кучу мышей. Она чувствовала, что на Веру можно положиться.

«Котята и одинокие мальчишки, – подумал он про себя. – На них у нее хватает терпения».

– Ну что ж, начинаем, – сказала Анна-Мария. – Расскажи мне, пожалуйста, как тебя зовут и сколько тебе лет.

– Меня зовут Маркус Элиас Ууситало.

– А сколько тебе лет?

– Семь лет и три месяца.

– Хорошо, Маркус. Кристер и Тинтин нашли тебя в домике в лесу. Ты можешь рассказать, как ты там оказался?

– Я сам туда пришел, – пробормотал Маркус и пододвинулся поближе к Вере. – Бабушка придет сюда и заберет меня?

– Нет, твоя бабушка… Разве ты не знаешь, что с ней произошло?

– Нет.

Анна-Мария бросила вопросительный взгляд на Кристера. Неужели он не сказал мальчику? Неужели никто ему не сказал?

Кристер едва заметно кивнул. Само собой, он рассказал. Просто не надо торопиться. Мальчик едва успел усесться. Ей стоило бы для начала поговорить о чем-то другом.

– Твоя бабушка умерла, дружочек, – сказала Анна-Мария. – Ты понимаешь, что это значит?

– Да, как папа.

Некоторое время Мелла сидела молча. Она пребывала в растерянности. Чуть сощурившись, она разглядывала ребенка.

Казалось, он спокоен и собран, хотя и несколько молчалив. Он сидел и гладил мягкие уши Веры.

Анна-Мария чуть заметно покачала головой.

– Хорошая собака, – проговорила она.

– Да, – ответил Маркус. – Она обычно приходит к нам с бабушкой есть блины. А один раз она села со мной в школьный автобус. Взяла и залезла, хотя у нее не было билета. Но собакам он и не нужен. Всю дорогу сидела возле меня. В тот раз меня никто не дразнил. Даже Вилли. Все хотели ее погладить. А учительница – хотя она у нас только замещала – позвонила бабушке. Бабушка позвонила Сиввингу, и Веру отправили домой на такси. Это было недорого, потому что Сиввинг имеет право на бесплатную поездку. Но бабушка говорит, что пока этим воспользовалась только Вера.

– Расскажи мне, каким образом ты попал в домик в лесу.

«Опять слишком торопишься», – подумал Кристер. Он тщетно пытался встретиться глазами с Анной-Марией.

– У нас тоже была собака, – проговорил Маркус. – Но потом она пропала. Наверное, ее сбила машина.

– Угу. Как ты попал в домик, Маркус?

– Просто пришел.

– Хорошо. А ты знаешь, сколько было времени?

– Нет. Я не понимаю по часам.

– На улице было светло или темно?

– Темно. Это было ночью.

– Почему ты отправился в домик ночью?

– Я…

Он осекся, на лице появилось удивленное выражение.

– …не знаю.

– Подумай. Я подожду.

Они долго сидели молча. Кристер гладил Маркуса по руке. Мальчик лег на спину Вере и шептал что-то ей в ухо. Вопрос он явно забыл.

– Почему на тебе не было ботинок? И куртки?

– Из моего окна можно выпрыгнуть. Тогда попадаешь на крышу заднего крыльца. А оттуда можно слезть по лестнице.

– Почему на тебе не было ботинок?

– Ботинки остались в прихожей.

– Почему ты выпрыгнул в окно? Почему не вышел в дверь?

Мальчик снова замолчал.

В конце концов он тихонько покачал головой.

«Пора прекращать», – подумал Кристер.

«Неужели он не помнит?» Вопросы теснились в голове Анны-Марии, рвались наружу все одновременно. Почему ты проснулся? Что ты увидел? Слышал ты что-нибудь? Ты узнал бы…

А он сидел и гладил собаку. Внешне совершенно равнодушный к происходящему. Анна-Мария не знала, что сказать.

– Ты что-нибудь помнишь? – спросила она. – Все, что угодно. Помнишь, как ты лег спать вечером?

– Бабушка говорит, что я должен каждый день ложиться в половине восьмого. Все равно что бы там ни показывали по телевизору. Мне всегда приходится ложиться очень рано.

«Мне придется прерваться, – подумала Анна-Мария. – Я слишком заинтересована. Скоро он начнет придумывать. На курсах нам много раз это повторяли. Дети хотят угодить взрослым. Они скажут все, что угодно, лишь бы мы остались довольны».

– Я просыпаюсь, когда кто-то входит, – сказал Маркус Кристеру. – Когда пришли вы с Тинтин, я сразу же проснулся. Может, я хожу во сне?

«Но только что он помнил, как выпрыгнул в окно, – подумала Анна-Мария. – Так не пойдет. Я могу все испортить. Надо пригласить профессионала».

– Беседа с Маркусом Ууситало заканчивается, – сказала она и выключила видеокамеру.

– Мы позвоним твоей маме, – сообщила она Маркусу. – Но она живет в Стокгольме, это далеко. Есть ли здесь по близости кто-нибудь из взрослых, кого ты знаешь и у кого хотел бы пока побыть?

– Мама даже не хочет со мной разговаривать. Можно я поеду домой к бабушке?

Анна-Мария и Кристер переглянулись.

– Но… – начала Мелла и осеклась, так и не договорив.

Кристер обнял Маркуса.

– Послушай, приятель, – начал он. – А давай мы с тобой, и с Верой, и с Яско, это тоже пес Ребекки… Яско… Хотя знаешь, как мы его называем? Щен! Давай мы все вместе, и мои собаки тоже, поедем ко мне домой завтракать? Ты наверняка жутко проголодался!

Маркус выбежал во двор и стал играть с собаками. Кристер Эриксон пошел следом и в дверях столкнулся с Ребеккой. Они чуть не стукнулись лбами. Она отступила на шаг назад и улыбнулась ему. Усилием воли полицейский сдержался, чтобы не прикоснуться к ней. Собаки стали прыгать и ластиться к ней.

– Я поговорила с его матерью, – произнесла Мартинссон.

– И что?

Ветер залетел на крыльцо, тронул ее волосы. Глаза у нее были того же цвета, что и серое небо, что и сухая осенняя трава. Кристер затаил дыхание. Сердце забилось быстрее.

«Спокойно, – сказал он сам себе. – Стоять совсем рядом и смотреть на нее. Кажется, мы становимся друзьями. Я должен довольствоваться этим».

Ребекка шумно выдохнула через рот. Явный знак того, что разговор оказался нелегким.

– Что тебе сказать? Конечно же, она пришла в ужас от того, что произошло, но объяснила, что Маркусу никак нельзя переехать к ней. Понимаешь? Она сказала, что у нее и ее мужа не все гладко, что он ее бросит, если ей придется забрать сына. Что ее мужик своих собственных детей едва выносит. Что он эгоист и сволочь. Что у него проблемы на работе. Что его, собственно, можно понять. Что я должна понять. Что она вовсе не думает о себе, что дело не в этом. И так далее и тому подобное.

Лицо Мартинссон напряглось, губы сжались. Сощурив глаза, Ребекка смотрела в сторону.

– С тобой все в порядке? – спросил Кристер.

– Тут не обо мне речь, – ответила она.

«Сейчас или никогда», – подумал он, протянул руку и погладил ее. Сперва по щеке и уху, потом по волосам.

Ребекка не отстранилась. Вид у нее был такой, словно она вот-вот расплачется. Затем она откашлялась и взяла себя в руки.

– Анна-Мария еще там?

Он кивнул. Ему так хотелось заключить ее в свои объятия. Прижаться губами к ее щеке, уткнуться носом в ее волосы. Словно электрический разряд пробежал между ним и ею. Неужели она не чувствует этого?

– Вам удалось что-нибудь узнать?

Он отрицательно покачал головой. С некоторым усилием заговорил своим обычным голосом:

– Я заберу его к себе домой. Я не знал, когда ты вернешься, так что я взял и Веру со Щеном. Мальчику нравится Вера. С ней он чувствует себя уверенно. Я не собираюсь отдавать его чужим теткам из социалки. Анна-Мария привезет сюда профессионала, который поговорит с ним. А пока он побудет со мной и собаками.

– Очень хорошо, – улыбнулась Ребекка. – Очень хорошо.

Анна-Мария Мелла с удовольствием согласилась поесть каши с черникой и выпить кофе у Ребекки.

– У меня вся морозилка забита ягодами, – сказала Ребекка. – Я буду рада, что они пошли в дело.

Она с улыбкой наблюдала за Анной-Марией, которая ела как настоящая многодетная мать – энергично убирала с тарелки кашу и пила кофе большими глотками, словно это был сок. Ребекка рассказала о своем разговоре с матерью Маркуса, а Анна-Мария – о своей попытке допросить его.

– Казалось, он совершенно равнодушен к происходящему, – проговорила Мелла, уминая бутерброд. – И совершенно не врубается, что его бабушка умерла. Короче, ничего не вышло. Можешь потом посмотреть запись. Но что-то он наверняка видел и слышал. Ведь это очевидно, не правда ли? Иначе с какой стати он выпрыгнул в окно комнаты и убежал в домик? Он чего-то испугался.

– Я поговорила с Сиввингом, – сказала Ребекка. – Он говорит, что у Суль-Бритт нет родственников в Кируне – за исключением кузины, которая временно живет здесь, в Курравааре, поскольку ее мама лежит в больнице. С ней мы в любом случае должны поговорить. Может быть, Маркус может пока пожить у нее? Спросить, по крайней мере, стоит. Сиввинг не знал, общаются ли они.

– Ты можешь переговорить с ней?

– Хорошо.

Анна-Мария посмотрела с улыбкой на свою пустую тарелку и жестом выразила одобрение.

– Спасибо за угощение. С самого детства не ела кашу с черникой.

Анна-Мария оглядела кухню Ребекки. Ей здесь нравилось. Тряпичные коврики на вощеном деревянном полу. Подушки, украшавшие голубой деревянный диван, сшиты бабушкой Ребекки из ткани, которую она соткала сама. Они набиты пером водоплавающей птицы, которую подстрелил дедушка Ребекки.

Рядом с печкой висели букетики сушеных лютиков и кошачьей лапки вместе с букетом из перышек глухаря, которыми хозяйка дома сметала крошки с отутюженной вышитой скатерти. И даже тонкие белые занавески были накрахмалены так, как делали во времена бабушки Ребекки.

«Совсем не успеваешь всем этим заниматься, когда у тебя дети», – подумала Анна-Мария.

Все ее фамильные скатерти, доставшиеся ей по наследству, лежали неглаженые где-то в шкафу и лишь иногда напоминали о себе уколом совести – непонятно почему. У нее на кухне на столе лежала клеенка, почерневшая от типографской краски, сыпавшейся из газет.

Мелла посмотрела на свой мобильник.

– Поговори с ней. Встретимся у Похъянена в два часа. Я хочу послушать, что он скажет, перед совещанием в три часа.

Ларс Похъянен был судмедэксперт. Ребекка кивнула. Она знала: Анна-Мария попросила ее прийти, чтобы она не чувствовала себя в стороне, а не потому, что той нужна была помощь.

«Странно все же устроен человек», – подумала Ребекка, вспоминая прошлый случай, когда она возглавляла следствие, а Анна-Мария – оперативную работу.

В тот раз взаимодействие не клеилось, и Ребекка чувствовала себя лишней. А теперь, когда Анна-Мария приглашала ее, она испытывала легкое раздражение.

«Ты всегда недовольна, – сказала она себе. – Она спрашивает, хочу ли я участвовать в игре. И не стоит ломать голову над ее мотивами: действительно ли я ей нужна или она это делает по доброте душевной».

– Приду обязательно, – проговорила Ребекка. – И – на здоровье. Меня бабушка постоянно кормила в детстве такой кашей.

– Кстати, – продолжала она, пока Анна-Мария зашнуровывала в прихожей свои ботинки. – Сиввинг рассказал, что бабушку Суль-Бритт Ууситало тоже убили.

– Не может быть!

– Именно так. Она была учительницей в Кируне.

Директор шахты Яльмар Лундбум заходит в поезд на станции Елливаре 15 апреля 1914 года. Он устал и пребывает в дурном расположении духа, чувствует себя старым и изношенным. Как будто на плечах у него туесок, полный людей и забот. Там разгоряченные рабочие, всегда машущие кулаками в воздухе, всегда готовые к борьбе. Их жесткие ладони, ударяющие о стол – «когда же, черт подери, настанет конец этому произволу?».

Все эти профсоюзные деятели, горячие головы, которых уволили с лесопилок в Вестерботтене за революционные настроения, – все они перебираются в Кируну. А здесь нужен каждый, кто в состоянии вынести тьму и холод. Но потом ему без конца приходится возиться с ними – этими агитаторами, социалистами и коммунистами.

В туеске с заботами теснятся натужно старательные служащие и самоуверенные инженеры, которые шумят и возмущаются, требуя своего. И еще политики из Стокгольма и семейство Валленбергов, нетерпеливо ожидающие прибылей. Железо нужно добыть. Отнять его у гор. Инвестиции в железную дорогу и муниципальный поселок Кируна должны окупаться.

А в самом низу туеска лежат жертвы шахты – калеки и погибшие. Вдовы умерших и маленькие дети, лишившиеся кормильца, с ужасом глядящие в глаза нищете.

Туесок с тяжелыми серыми камнями. Пустая порода из шахты.

Как ему удовлетворить всех? Уже один жилищный вопрос: откуда ему взять жилье, чтобы его хватило на всех? Яльмар Лундбум хочет построить настоящий город. Кируна не повторит судьбу Мальмбергет. Не бывать этому. Шахтерский город Мальмбергет в десяти милях к югу от Кируны – настоящий клондайк. Убожество, пьянство и блуд. Такого он не допустит. В его городе будут школы, бани и народное образование, как у Генри Форда в его Фордландии в Южной Америке или в Пульман-сити в США. Хотя ему до них еще далеко.

Если все делать по-настоящему и к тому же красиво, то на это нужно время. Хотя людям нужна крыша над головой. Скученность – огромная проблема. В домах каждый дюйм пола используется по ночам под спальные места. Незаконные постройки растут как грибы – за ночь может вырасти целый дом. Потом его нужно сносить, а вокруг стоят женщины, окруженные малыми детьми, и плачут навзрыд.

Снабжение продуктами – острейшая проблема. И водоснабжение тоже.

Он не успевает. Просто не успевает всем помочь.

У него только что состоялось совещание с руководством шахты в Мальмбергет. Руководство в бешенстве от того, что на шахтах Кируны слишком много вагонеток. Им тоже нужно вывозить свою руду.

В тот момент, когда Яльмар Лундбум садится в поезд, по перрону проносится ветер, поднимая снег. В каждой снежинке отражается солнце, заставляя ее искриться, как летающий бриллиант.

«Если бы я мог писать маслом, – думает он. – Писать картины вместо этого изнурительного труда».

Поезд, пыхтя, отъезжает от станции. Лундбум немедленно отправляется в вагон-ресторан.

Там сидит только одна посетительница. И едва он видит ее, как все тягостные мысли разом улетучиваются. Ему хочется протереть глаза и убедиться, что она – не мираж.

У нее круглые розовые щеки, большие восторженные глаза с длинными ресницами, очаровательный нос картошкой и пухлый ротик, словно маленькое красное сердечко. Она выглядит как ребенок. Вернее, как изображение ребенка. Лубок, на котором девочка переходит ручеек по бревенчатому мосту, пребывая в счастливом неведении по поводу всех опасностей мира.

Но самое удивительное в ней – ее волосы, светлые и вьющиеся. Яльмар Лундбум думает, что, когда она их распускает, они наверняка достают до талии.

Он отмечает, что ее ботинки ухоженные, но исключительно поношенные, а рукава пальто сильно потерты.

Вероятно, именно поэтому он решается просить, можно ли ему присесть за ее столик. Собственно говоря, он даже удивлен, что она сидит одна. Ее должны окружать железнодорожные рабочие и горняки, стосковавшиеся по женскому обществу. С удивлением обводит взглядом помещение, словно ожидая, что потенциальные женихи спрятались за тяжелыми портьерами или под столами.

Девушка отвечает дружелюбно, хотя и сдержанно, что он, конечно же, может присесть, и бросает быстрый взгляд на пустые столы в вагоне.

Он сразу ощущает желание загладить свою навязчивость. Проклятье, на нем обычная роба, он выглядит как последний работяга – она и не догадывается, кто он такой.

– Когда я вижу новое лицо, мне всегда интересно узнать, кто едет в мою Кируну.

– В вашу Кируну?

– О, фрёкен, стоит ли принимать эти слова всерьез?

Яльмар выпрямляет спину. Ему хочется, чтобы она поняла, кто перед ней – почему-то для него это очень важно, – и протягивает ей руку.

– Яльмар Лундбум. Директор шахты. Я управляющий всем этим.

Произнося эти слова, он подмигивает, словно желая подчеркнуть свою скромность и то, что он не важничает из-за высокой должности.

Она смотрит на него скептически.

«Похоже, она считает, что я с ней флиртую», – огорченно думает он.

Но, к счастью для него, в этот момент появляется официантка с кофейником. Она замечает скептическое выражение лица Элины.

– Чистая правда, – подтверждает она, наливая кофе директору и подливая в чашку Элине. – Это сам господин директор. Ах, если бы он не ходил в рабочей рубашке, а одевался, как подобает человеку в его положении! Ему надо бы повесить табличку на шею.

Лицо Элины проясняется.

– Так это вы! Вы же и приняли меня на эту работу. Элина Петтерссон, учительница.

А затем четыре часа дороги от Елливаре до Кируны пролетают как один миг.

Он спрашивает о том, где она училась и где работала ранее. Она охотно рассказывает, что окончила частную семинарию по подготовке учительниц начальной школы в Гётеборге, что в школе в Йонокере, где она преподавала, было тридцать два ученика и что годовой заработок доходил до трехсот крон.

– Вам нравилось там? – спрашивает Лундбум.

Почему-то девушка легкомысленно отвечает «да так себе»…

Что-то в его манере слушать заставляет ее открыться ему. Возможно, все дело в этих чуть прикрытых глазах. Тяжелые веки придают ему задумчивый, мечтательный вид, это развязывает молодой учительнице язык.

Слова сами соскакивают с губ – обо всем том сером, унылом, что так мучило ее в последние годы. Она рассказывает о детях, об учениках, о которых мечтала во время учебы.

Как ее огорчило то, что почти никто не настроен учиться. Этого она никак не ожидала – она думала, что они жадно накинутся на книги и учебники, как сама она в детстве.

Еще молоденькая учительница рассказала о сельском пасторе и зажиточном крестьянине, заседавших в правлении школы, которые сочли, что чтения катехизиса и складывания на счетах вполне достаточно для образования. А потом с горячностью добавила, что они «не нашли оснований удовлетворить» ее заявку о приобретении покрашенной черной краской деревянной доски с подставкой для мелков общей стоимостью в пять крон для улучшения орфографии и навыков письма у детей. Не позволили они ей купить и три экземпляра книги для чтения Сельмы Лагерлёф.

– Почему вы думаете, что в Кируне будет по-другому? – спрашивает Яльмар Лундбум. Приподняв подбородок, он чуть заметно улыбается, глядя на нее.

– Потому что вы совсем другой человек, – отвечает Элина и смотрит ему прямо в глаза, смотрит до тех пор, пока он сам не отводит взгляд и не заказывает себе еще кофе.

Она ощущает, что имеет власть над ним. Правда, он намного старше, так что до этой минуты она и не думала о нем с этой точки зрения. Однако он, конечно, тоже мужчина.

Элина Петтерссон отдает себе отчет в своей привлекательности. Не раз это качество выручало ее. Именно из-за ее светлых волос и тонкой талии два года назад крыша на учительском домике была перекрыта двумя местными батраками за очень небольшую сумму.

Но чаще всего эта несчастная красота обременяла ее. Нелегкая задача – держать на расстоянии нежеланных женишков. Но сейчас, когда директор отводит взгляд, словно боясь выдать себя, сердце радостно подпрыгивает в груди.

Она имеет власть над ним – тем, кого Редьярд Киплинг назвал «некоронованным королем Лапландии».

Она знает, что он знаком со многими знаменитостями: с принцем Евгением, Карлом и Карин Ларссон, с Сельмой Лагерлёф. А сама она, кто она такая? Никто. Но у нее есть ее молодость и красота, и они подарили ей эти удивительные часы. Краткая благодарность богу рождается в сердце. Будь она дурнушкой, он не сидел бы сейчас с ней.

И вот Яльмар снова смотрит на новую знакомую.

– Если в классе будет чего-нибудь недоставать, – говорит господин директор, – книг для чтения, или доски для письма, или чего-то еще, сообщите мне. Лично.

Разговор плавно переходит на важность образования. Элина говорит, что Кируна – шахтерский поселок. Уже поэтому она знает, что все будет по-другому. С ее точки зрения, самое лучшее в законе об охране труда 1912 года – что в Швеции появились четкие правила относительно детского труда в производстве. А вот законов, ограничивающих детский труд в сельском хозяйстве, пока не существует.

– Чему могут научиться дети, изнуренные работой? – спрашивает фрекен Петтерссон. – Сама жажда знаний угасает в них, я сама это наблюдала.

А далее она переходит на свою любимую Эллен Кей[10] и «Век ребенка». Щеки Эллины горят, когда она произносит проповедь в защиту идей Кей: что физические и душевные силы ребенка до пятнадцати лет должны использоваться для его образования через школу, спорт и игру, в то время как его способности к труду надлежит тренировать через работу по дому и профессиональные училища, но никак не через тяжкий труд на производстве.

– И не через тяжелый крестьянский труд, – произносит она и опускает взгляд, вспоминания детские тела, изможденные батрацким трудом у зажиточных крестьян.

Яльмар заражается ее пылом.

– Для меня промышленность и всякая подобная деятельность никогда не были целью, а лишь средством, – говорит он.

– А в чем же цель?

– Целью остается обеспечить людям максимальную полноту жизни, в том числе и в духовном плане.

При этих словах девушка бросает на него взгляд, полный такого восхищения, что Лундбум почти смущенно прибавляет:

– К тому же самые образованные рабочие трудятся лучше всех.

Яльмар рассказывает, что это наблюдение сделали даже в России, где школьное образование пока на убогом уровне. Рабочий, умеющий читать и писать, почти всегда получает более высокую зарплату, чем безграмотные, могущие выполнять лишь самые простые операции. А взлет немецкой промышленности по сравнению с английской объясняется, среди прочего, более высоким уровнем образованности немецкого народа. А посмотрите на эффективно работающих и интеллигентных американских рабочих! Школьное образование, только оно.

Яльмар ощущает прилив энергии. Настроение у него лучше, чем когда бы то ни было. Благословенны поездки на поезде! В течение нескольких часов у тебя нет иного занятия, кроме как изучать ближнего своего.

И какого ближнего! Убийственно красивую и к тому же такую умную женщину.

Красивые женщины в Кируне редкость. Правда, женщины здесь в основном молодые. Но тяжелая жизнь разрушает их, и вскоре усталость отражается на их лицах. Они теряют свои румяные щечки. Одеваются в мужские пальто и шерстяные платки, спасаясь от холода. Жены инженеров, правда, остаются румяными, но они не желают гулять или заниматься спортом, как делают женщины в Стокгольме. Нет, летом комары, а зимой холодно. Они сидят дома и быстро толстеют.

Разговор легко и ненавязчиво перескакивает с одного на другое.

Они обсуждают Мону Лизу, которая была украдена и разыскивалась два года, но теперь незадолго до Рождества вернулась в Лувр. Хитрый владелец галереи в Италии выманил вора из укрытия, притворившись, что хочет купить картину.

Они весело не соглашаются друг с другом, когда речь заходит об избирательном праве для женщин. Однако Элина заявляет, что она не суфражистка, а Яльмар дерзко шутит, что лично станет принудительно кормить ее в тюрьме, если она ею станет. Элина просит его рассказать о Сельме Лагерлёф и ее визите в Кируну, когда она писала книгу о Нильсе Холгерссоне, и Лундбум охотно удовлетворяет ее просьбу. Они говорят о некрологе по поводу смерти Стриндберга, о его горечи и его похоронах. И конечно же, они вспоминают «Титаник». Ведь с момента катастрофы прошло почти два года.

И тут выясняется, что они уже приехали. Это застает их врасплох. Поезд останавливается, двери открываются, люди толпятся, пытаясь сойти на перрон со своим багажом.

Элине надо пробираться в свое купе.

Яльмар Лундбум поспешно прощается, желает ей удачи и еще раз просит ее обращаться к нему, если у нее возникнут трудности или если в классе чего-то будет не хватать.

Не успела она и глазом моргнуть, как ее новый знакомец уже исчез.

Его уход удивляет ее. Элина надеялась, что они пойдут вместе – хотя бы по перрону. Потому ее охватывает гнев. Будь она изящной дамой, он наверняка проводил бы ее до купе и помог ей сойти с поезда. Подал бы ей руку на выходе.

Но когда она уже стоит у здания вокзала, высматривая свои два чемодана, гнев сменяется стыдом.

Что она себе вообразила? Что они подружатся? Какой ему от этого интерес?

И что она такое наговорила! Щеки у нее краснеют, когда Элина вспоминает свою горячность. Он наверняка подумал, что в жизни не встречал такой дерзкой и самонадеянной школьной учительницы! А ее проповедь идей Эллен Кей! Он-то знаком с Кей лично.

Молодой парень подвозит ее чемоданы на тележке. Они тяжелые, особенно один из них. Тележка то и дело увязает в снегу.

– У вас в чемодане кирпичи, госпожа? – шутит он. – Вы собираетесь построить дом?

В разговор вступает другой парень и говорит, что в таком случае они могли бы жить вместе, но она даже не слушает их.

Вокзал заполнен народом. Вещи загружаются и выгружаются. За зданием вокзала стоят лошади и сани в ожидании пассажиров. Прямо на улице на газовой горелке стоит кофейник. Девочка, стоящая рядом с ним, продает кофе с булочками.

На отяжелевшей от снега березе поет стая скворцов. К Элине разом возвращается хорошее настроение. Стыд, который она только что испытывала, как рукой сняло. Он всего лишь мужчина, а такого добра навалом. Как красиво искрится снег на солнце! Интересно, как все это будет выглядеть вечером, когда загорятся огни на горе, где расположена шахта, и фонари на улицах начнут отбрасывать полукругом свет.

«Кируна, – поет душа. – Кируна!» Название происходит от саамского gieron, что означает «куропатка».

Яльмар Лундбум поспешно сходит с поезда. Он торопится, так как у него возникла идея по поводу того, куда поселить новую учительницу. Но это нужно организовать без промедления: она не должна догадываться, что он меняет ради нее свои планы.

Он не желает казаться навязчивым, однако ему хочется увидеть ее снова. И если его маленький план удастся, то это будет происходить достаточно часто.

Кузину Суль-Бритт Ууситало зовут Майя Ларссон. Ребекка Мартинссон прислонила свой велосипед к дровяному сараю и огляделась.

Это был двор, принадлежавший матери Майи Ларссон. Заметно было, что здесь долгое время жил пожилой человек, измученный тяжелой болезнью. Дом был построен из розового этернита. Некоторые панели отошли, водосточная труба держится на честном слове. Оконные рамы нуждались в покраске. Крыльцо просело и перекосилось. Несколько неухоженных кустов, которые Ребекка определила как смородину, росли у южной стороны дома. Остатки самодельных подпорок для кустов лежали на земле под ними, сгнившие, поросшие мхом.

Ребекка постучала, так как дверной звонок явно давно не работал.

Майя Ларссон открыла дверь. Мартинссон невольно попятилась. Какая красивая женщина! Ни капли косметики на лице, высокие скулы, а морщинки придавали ей вид человека, живущего на природе. При виде гостьи она выпрямила тонкую длинную шею. Это было королевское движение – вероятно, именно оно заставило Ребекку попятиться. На вид ей было лет шестьдесят. Седые волосы были заплетены во множество тонких косичек, схваченных в хвост на затылке. Словно змеи. Серые глаза, глядящие из-под густых светлых ресниц. На ней были мужские брюки, болтавшиеся на бедрах, и коричневый свитер с клинообразным вырезом и заштопанными локтями.

– Да? – проговорила она.

Ребекка поняла, что все это время стояла и разглядывала ее. Теперь она представилась и изложила свое дело.

– Твоя двоюродная сестра, Суль-Бритт Ууситало, – произнесла она. – Ее убили.

Майя Ларссон смотрела на Ребекку, как смотрят на ребенка, продающего рождественские газеты. Наконец она издала вздох.

– Проклятье. Я так думаю, что ты хочешь войти и поговорить. Ну, так заходи.

После этих слов она направилась на кухню. Ребекка сбросила ботинки и прошла следом за ней. Усевшись на деревянный диванчик, она отказалась от кофе и вытащила из кармана блокнот.

Майя Ларссон выдвинула ящик и достала пачку сигарет.

– Рассказывай! Куришь?

Ребекка покачала головой. Майя закурила и выпустила дым через нос. Встав рядом с плитой, она потянула за металлическую цепочку, открывающую вентиляционное отверстие.

– Кто-то заколол ее во сне.

Майя Ларссон закрыла глаза и опустила голову, словно пытаясь осознать то, что только что рассказала Ребекка.

– Прости, я, наверное, кажусь… Но тут все дело в моей маме. Ей не так долго осталось. Я живу тут только для того, чтобы побыть с ней до конца. Такое ощущение, что во мне не осталось эмоций.

Внезапно она уставилась на Ребекку напряженным взглядом.

– Маркус!

– С ним все в порядке, – сказала Ребекка. – Он не пострадал.

– Ты хотела попросить меня взять его к себе?

– Не знаю. Ты в состоянии позаботиться о нем?

Лицо Майи Ларссон приобрело суровое выражение.

– Так-так. Стало быть, его мамочка сказала «нет». Может быть, у нее травма позвоночника? Или трубу в доме прорвало? Она хоть спросила, как он?

Ребекка вспомнила рассуждения матери о том, что муж бросит ее, если она заберет старшего сына. Она даже не поинтересовалась, как он себя чувствует.

– Конечно же, я позабочусь о нем, – сказала Майя Ларссон. – Само собой. Если никого другого нет. Правда, сейчас из-за мамы… Я почти все время провожу в больнице. Даже не знаю, как мне все это увязать. И к тому же он меня не знает. Я ведь здесь не живу, как уже было сказано, только сейчас, когда мама… И я совсем не умею обращаться с детьми. Своих у меня никогда не было. О господи ты боже мой! Мир сошел с ума. Я позабочусь о нем. Ясное дело, я заберу его к себе.

Ребекка открыла блокнот.

– Кто называл ее шлюхой?

– В каком смысле?

– Кто-то написал это слово над ее кроватью.

Майя Ларссон смотрела на Ребекку проницательным взглядом, словно пытаясь разгадать суть своей гостьи. Как лиса, замершая в кустах, пытающаяся понять, кто этот чужак, забредший в ее лес, – враг или друг. Наконец она решила ответить. Голос ее звучал тихо и мягко. Серебряные змеи извивались у нее на голове.

– Я знаю, кто ты, Ребекка Мартинссон. Дочь Микко и Вирпи. Ты вернулась сюда. Хотя я и не знала, как ты сейчас выглядишь. Видела тебя один раз, когда ты была еще маленькая. Ребекка, ты сама знаешь, как оно бывает тут, в деревне.

– Нет, не знаю.

– Возможно, не знаешь. Ты все-таки прокурор. Тебя они побаиваются. А вот с Суль-Бритт…

Майя покачала головой, как бы показывая, что у нее нет сил рассказывать всю историю с самого начала.

– Продолжай!

– Зачем? Народ здесь, в деревне, гнусноватый, но они ее не убивали. А расскажи я тебе, ты пойдешь всем задавать вопросы. И тут выяснится, что я доносчица. И мне камнями выбьют все окна.

– Кто-то заколол ее, – жестко произнесла Ребекка. – И не одним ударом. На теле сотни ран. Я ее видела. Ты намерена мне помочь?

Майя Ларссон положила ладонь на затылок и уставилась на Ребекку.

– Ты умеешь уговаривать.

– Умею.

– Знавала я твою мать. Мы с ней обычно вместе ходили на танцы. Она была красавица. За ней мужики волочились толпой. Потом она повстречала твоего папу и вышла за него замуж, а я перебралась в другое место, и мы потеряли связь друг с другом. Суль-Бритт иногда тоже ходила с нами, но она была помоложе. Но мы ее брали, потому что она моя кузина. И вдруг она залетела. И родила сына, Матти, когда ей было всего семнадцать. А папаша свалил еще до того, как малышу исполнился год. Я даже не припомню, как этого козла звали. Он уехал, все у него сложилось прекрасно, устроился водителем погрузчика на «Скании». Ну, как бы там ни было, Суль-Бритт встретила нового парня. Потом и с ним рассталась. А потом у нее появился еще один. Он пил. Приводил домой дружков, они пили и шумели. Так что моя сестра его выставила. И этого оказалось достаточно. Матти стали дразнить в школе, говорили, что мать у него проститутка и что она пьет.

– Она действительно пила?

– Да, она и впрямь пила многовато. Однако, сама знаешь, это дело любят многие. Но она стала тем человеком, на которого последний неудачник может поплевывать свысока. Туда же и все старухи в деревне, у которых хоть какой-то мужик да есть. Мне кажется, жизнь с полным идиотом переносится легче, если убедить себя, что лучше уж жить с таким, чем вовсе без него. Потому что тогда у тебя, по крайней мере, жизнь приличнее, чем у других. И самому можно пить со спокойной совестью. Потому все и решили, что Суль-Бритт пьет больше них. И когда она идет по деревне, пропустив стаканчик, – она пьяная, фу, какая срамота! А все остальные приходят к ней, в каком бы виде они ни были. Суль-Бритт была тем человеком, к которому шли мужики, напившись, поссорившись с женой или получив пинка под зад. Тут они брели к ней на заплетающихся ногах. Она поила их кофе, не более того. Я точно знаю. Не то чтобы я считала, что это вообще имеет значение, но, во всяком случае, дело обстояло именно так. А затем они отправлялись домой к жене, или к соседу, или к дружку и хвастались, что трахались с ней. Гнусное вранье. Попытка выдать желаемое за действительное. Вот так. Кое-кто называл ее шлюхой. Просто не понимаю, зачем она осталась здесь. Не понимаю, зачем ты вернулась сюда.

Ребекка посмотрела в окно. Снег? Несколько заплутавших снежинок парили в воздухе, словно не могли решить, упасть им или снова воспарить.

Ей не хотелось все это слышать. Не хотелось слышать о своих родителях. Ей не нужна была правда о той Курравааре, которая не принадлежала ей.

«Гораздо проще держаться на расстоянии от всего этого теперь, когда я стала взрослой, – думает Ребекка. – Мне не нужно общаться с этими людьми. Другое дело, когда я была маленькой. Тогда они сидели в моем классе. У меня не было шансов против них».

– Ей кто-нибудь угрожал?

– Над Маркусом издевались деревенские дети. Они ведь все вместе едут в город по утрам на школьном автобусе. И Суль-Бритт пошла к директору школы, чтобы об этом поговорить. Родители рассердились – на Суль-Бритт! За то, что она посмела обвинить их детей. Однако моя сестра не отступила и ответила им, когда Луиза и Лелле Ниеми кричали и ругались, стоя у нее под дверью. Они делали такие мелкие пакости, из-за которых в полицию не обратишься. Например, врубают дальний свет, когда встречаются с тобой на темной дороге. И – да, они называли ее шлюхой. Беззвучно произносили это слово, когда сталкивались с ней в магазине в городе. А Маркус умолял бабушку ничего не говорить и ничего не делать, потому что будет только хуже. Их сынок мимоходом сталкивает мальчишку в канаву или в сугроб. Отбирает у него вещи. В прошлом году она купила ему три новых рюкзака. Маркус сказал, что потерял их. Неправда, ничего он не теряет.

Достав из мойки грязную посуду, Майя заткнула раковину пробкой и стала наливать воду, складывая тарелки, стаканы и вилки обратно в пенящуюся воду.

– Не знаю, зачем я все это тебе рассказываю. Они полные идиоты, однако они ее не убивали.

Ребекка отметила, что Майя моет посуду по-старому, когда это делали в пластмассовом тазике, экономя горячую воду, а не под струей воды.

– Где они живут?

– В большом желтом доме дальше в сторону залива. Ты хочешь сказать, что сама этого не знаешь? Только не ссорься с ней и с их компанией. Это мой совет, если ты хочешь остаться жить в этой деревне.

Ребекка криво улыбнулась.

– Мне и раньше доводилось ссориться, с кем не надо. Я не из робкого десятка.

Теперь улыбнулась и Майя Ларссон – такой же кривой улыбкой, которая промелькнула и растаяла, словно ее что-то спугнуло. Возможно, скорбь и мысль о смерти матери.

– И то правда. Об этом я, кстати, читала. Да и слышала. Об этом много говорят. Ты убила тех пасторов, это случилось здесь, в окрестностях Курраваары.

«А где-то растут их дети, лишившиеся отца, – подумала Ребекка. – И ненавидят меня».

Она взглянула в свой пустой блокнот.

– Есть ли что-то еще, что ты хотела бы рассказать мне? О Суль-Бритт. Как она вела себя в последнее время? Ее что-то беспокоило?

– Нет. Или, если совсем честно, не знаю. Боюсь, я бы и не заметила. Сижу и кормлю с ложечки маму. Стараюсь угадать ее желания. Только что она жила тут – наводила порядок, прибиралась…

Майя обводит взглядом комнату.

– А теперь она стала маленькая, как птичка. Ты очень похожа на свою мать.

Ребекка почувствовала, как все внутри ее напряглось.

– Спасибо, что ты нашла время для этого разговора, – сказала она дружелюбно, стараясь ничем не выдать себя.

Майя Ларссон перестала мыть посуду и повернулась к ней. Ребекку не покидало чувство, что взгляд Майи буравит ее насквозь.

– Ах вот оно что, – проговорила Майя. – Так, стало быть. Но твоя мама не была злой. И твой папа – не жертва. Если тебе когда-нибудь захочется поговорить об этом, приходи ко мне попить кофе.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду, – ответила Ребекка и поднялась. – Мы свяжемся с тобой по поводу Маркуса.

Взглянув на часы, она поняла, что пора ехать на вскрытие.

В прозекторской, как всегда, царил холод. Ребекка Мартинссон и Анна-Мария Мелла даже не пытались снять верхнюю одежду. Слабый запах разлагающихся тел, более ощутимый – моющих средств и больничного спирта – все забивал табачный дым врача Похъянена.

Он восседал на своем рабочем стуле с сигаретой в одной руке и диктофоном в другой. Стул был металлический, на колесиках и напоминал скелет обычного офисного кресла, без спинки. Анна-Мария понимала, что Похъянен редко стоит. Говорили, что еще в прошлом году он перестал водить машину. И слава богу. На дороге он наверняка представлял бы опасность. Изнуренный болезнью, он проводил больше половины рабочего дня, лежа на диване в комнате отдыха для сотрудников. От Похъянена оставалось все меньше, и все заметнее становилась его болезнь. Рак. Внезапно Мелла ощутила приступ необъяснимого раздражения на старого врача.

Под расстегнутым зеленым халатом на нем была надета футболка с изображением Мадонны. Изображение ухоженной певицы в цилиндре с торчащими из-под него светлыми локонами являло собой яркий контраст с его собственным безжизненным цветом лица. Под глазами пролегли темные круги.

Анна-Мария задалась вопросом, как Мадонна вообще оказалась на груди судмедэксперта. Скорее всего, футболку ему подарила дочь. Или внучка. Она и представить себе не могла, что он вообще знает, кто такая Мадонна.

Посреди комнаты на стальном столе лежала на спине Суль-Бритт. Окровавленные латексные перчатки Похъянена валялись рядом со вскрытым телом.

Чуть в стороне его помощница Анна Гранлунд распиливала череп другого мертвеца. Звук электрической пилы, пробивающейся сквозь черепную кость, заставил Анну-Марию содрогнуться. Она махнула рукой Анне Гранлунд, которая махнула в ответ в знак того, что вот-вот закончит. Вскоре она действительно закончила. Отключила пилу, сняла защитные очки и поздоровалась.

«Теперь все делает она, – размышляла Анна-Мария, глядя на Анну Гранлунд. – Все, кроме самого мыслительного процесса».

– Ты куришь прямо тут? – спросила Ребекка, едва смолкла пила. – Тебя выгонят.

В ответ Похъянен выдавил из себя хриплое «кхе-кхе». Все знали, что он мог бы уйти на пенсию много лет назад. Ему разрешалось делать все, что угодно, лишь бы он остался хоть еще на день.

– Вы собираетесь на меня доносить? – с довольной усмешкой прокаркал он.

– Я думала, может быть, ты нам что-нибудь расскажешь, – проговорила Анна-Мария, бросив многозначительный взгляд на мертвое тело.

– Сейчас-сейчас, – прохрипел судмедэксперт.

Он с предостережением махнул рукой, показывая, что они могут пропустить те обязательные па, которые всегда следовали, если Мелла приходила и начинала расспрашивать его до окончания вскрытия. Ругань, когда он выходил из себя из-за того, что она мешает ему, не давая закончить работу. А Анна-Мария пыталась его умилостивить. И в конце концов он сменял гнев на милость.

– Поначалу я подумал о гвоздезабивном пистолете, – начал Похъянен. – Пару раз мне попадались такие случаи – гвозди обычно исчезают под кожей. И кровотечение небольшое, как здесь. Разумеется, при условии, что один из первых ударов смертелен. Но в ранах гвоздей не оказалось, так что…

Надев новую пару латексных перчаток, он пододвинул к себе поднос, на котором лежали толстые полоски срезанной кожи. Анна-Мария подумала, что пройдет немало времени, прежде чем она снова сможет есть бекон.

– Вот входные отверстия на поверхности кожи, – сказал Похъянен, указывая на один участок. – По мелким разрывам в подкожном слое и тканях под ней вы видите, что травма очень небольшая. Нет разреза, рассекшего ткань. А теперь посмотрите сюда. Входные отверстия почти идеально круглые. И они уходят глубоко.

– Шило? – спросила Анна-Мария.

– Близко.

– Доска с торчащими гвоздями? – предположила Ребекка.

Похъянен покачал головой.

Он указал на тело Суль-Бритт левым указательным пальцем и двумя пальцами правой руки, так что его пальцы в нескольких местах отметили три раны, расположенные в одну линию.

– Пояс Ориона, пояс Ориона, пояс Ориона, – повторял Похъянен, показывая на все новые и новые участки. – Поначалу его не замечаешь, потому что уколов слишком много.

– Что? – удивилась Анна-Мария.

– Вилы, – сказала Ребекка.

Похъянен кинул на Мартинссон одобрительный взгляд.

– Да, я тоже так думаю.

Он приподнял руки Суль-Бритт.

– Никаких ран при попытке защищаться. А поскольку кровотечение столь незначительное, могу предположить, что уже первый удар оказался смертельным.

Ребекка чуть заметно нахмурила брови. Похъянен взглянул на нее и пояснил:

– Если ты умираешь, если твое сердце останавливается, то оно не гоняет кровь по твоему телу. Если кровь не прокачивается, то и наружного кровотечения нет. Возьмите, к примеру, Иисуса на кресте. Там написано, что солдаты скрестили ноги тем, кого распяли одновременно с ним, однако не стали скрещивать ноги Иисусу, поскольку он уже был мертв. Потом они воткнули ему в бок пику, и оттуда вытекли кровь и вода. Стало быть, если он не был мертв до того, то умер в этот момент. Мне много доводилось обсуждать этот вопрос с представителями церкви: им так хочется, чтобы Иисус испустил дух именно тогда, как это сказано в Библии.

– Служители церкви недолюбливают таких, как ты, – сказала Анна-Мария, чтобы развеселить его. – Совсем недавно Мари Аллен в лаборатории Рюдбека обнаружила, что черепа святой Биргитты и ее дочери Катарины в раке в монастыре Вадстена принадлежат людям, не состоявшим в родстве.

Похъянен радостно закряхтел – по звуку это напоминало мотор, никак не желающий заводиться.

– Кроме того, возраст этих двух черепов отличался на двести лет, – закончила Анна-Мария.

– Бог ты мой! – воскликнул Похъянен. – Отдайте святые мощи собакам.

– Вид у нее умиротворенный, – проговорила Ребекка. – Как ты думаешь, она спала?

– Все мертвецы выглядят умиротворенными, – сухо заметил Похъянен. – Какой бы болезненной ни была смерть. Перед тем как наступает окоченелость, все мускулы, в том числе и лицевые, переходят в расслабленное состояние.

Тень пробежала по лицу Ребекки. Похъянен мгновенно отметил это.

– Ты думаешь о своем отце? – спросил он. – Перестань. Если у него было спокойное лицо, значит, он был спокоен. Такая вероятность в любом случае существует. Так вот. Многие раны не совместимы с жизнью.

Он указал на рану между пупком и лобком Суль-Бритт.

– Вот этот удар продырявил брюшную аорту – ту, которую перерезали самураи, когда делали себе сеппуку[11]. В сердечном мешке кровоизлияние – если хотите, могу предположить, что туда пришелся первый удар. Осмотр ран показал остатки ржавчины – в этом я почти уверен, могу послать на анализ, если хотите.

– Стало быть, старые вилы… – подытожила Ребекка.

– Да и вряд ли существуют новые. Разве ими сейчас пользуются?

– А лежала она в кровати, – начала Анна-Мария.

– Да, почти на сто процентов. Мы еще не переворачивали ее, но некоторые удары прошли сквозь тело – например, вот здесь, у ключицы. На матрасе аналогичные повреждения.

– Стало быть, убийца стоял над ее кроватью, – продолжала размышлять вслух Анна-Мария. – Или рядом. Это тяжело физически.

– Очень тяжело, – согласился Похъянен. – Особенно когда удар приходится на кость. Но если ты делаешь такое, это в каком-то смысле припадок безумия. В организме гуляет адреналин. Ты в состоянии безумной ярости – или радости, почти экстаза. Именно из-за этого тормоза не срабатывают. Человек продолжает наносить удары, хотя жертва уже мертва. Очень часто это признак психического нарушения.

– Само собой, мы уточним в психбольнице, не выпускали ли они кого-нибудь в последнее время, – сказала Анна-Мария.

В следующую секунду она прикусила язык. Проклятье, язык мой – враг мой! Ребекка находилась в этой самой психиатрической больнице на принудительном лечении. У нее был такой острый психоз, что ее лечили электрошоком. Она страдала галлюцинациями и кричала. Это случилось после того, как Ларс-Гуннар Винса застрелил своего сына и застрелился сам. Анна-Мария никогда не говорила с Ребеккой на эту тему. Все это было совершенно невозможно. Она даже не подозревала, что людям до сих пор назначают электрошок, как в фильме «Пролетая над гнездом кукушки». Ей казалось, что это ушло в далекое прошлое.

– Что-то тихо стало, – рассмеялся Похъянен.

В эту секунду зазвонил мобильный телефон Анны-Марии. Она ответила, испытав облегчение, что телефон выручил ее из неловкой ситуации. Звонил ее помощник Свен-Эрик Стольнакке.

– Я думал, пресс-конференция будет завтра утром, – начал он с места в карьер.

– Так и есть, – подтвердила Анна-Мария.

– Да? Тогда встает вопрос: почему фон Пост стоит в конференц-зале и болтает с компанией журналистов?

Анна-Мария сдержалась и не произнесла вслух: «Какого дьявола!»

– Сейчас приду, – буркнула она вместо этого и закончила разговор.

– Ты огорчишься, – сказала она Ребекке.

«Какая встреча! – подумал районный прокурор Карл фон Пост, увидев, как инспектор полиции Анна-Мария Мелла и Ребекка Мартинссон вылезают из машин. – Глупые курицы!»

Ребекка Мартинссон. Несколько лет прошло с тех пор, как она появилась в городе и стала совать свой нос в его расследование по делу об убийстве Виктора Страндгорда. Едва спустившись по трапу самолета, она уже возомнила о себе черт знает что. Успешный адвокат из фирмы «Мейер и Дитцингер». Как будто это имеет какое-то значение! Ее бойфренд был совладельцем фирмы. Сразу ясно, как она получила эту работу. Но пресса, эти проклятые журналисты, пришли от нее в восторг. Когда убийство было раскрыто, о Мартинссон кричали все газеты. Его же выставили полным идиотом, взявшим под стражу не того человека. После этого он так надеялся, что избавится от нее, но не тут-то было. Вместо этого она переехала в Кируну и начала работать прокурором. Вместе с этой карликовой Меллой они ковыляли от одного расследования к другому, занимались убийством Вильмы Перссон и Симона Кюрё. Просто чудо, что преступника удалось поймать! Но пресса – опять эти проклятые журналисты – описала ее как новую Модести Блейз[12].

Сам он год за годом честно занимался пьяными водителями, угоном скутеров и домашними ссорами. В принципе. Было и одно убийство, nota bene. Мужик из Харальдса, который укокошил по пьянке субботним вечером собственного брата.

Карл фон Пост застрял на должности прокурора в Лапландии. И во всем были виноваты они – эта чертова Модести Блейз и Мелла, ее послушная собачка на поводке. Черта с два ему дадут престижную работу в крупной адвокатской фирме в Стокгольме. Однако он принял решение. Теперь все изменится. Настала пора прославиться и фон Посту, о нем тоже напишут. Такое скандальное убийство – как раз то, что нужно. А Мартинссон обойдется. И он позаботился о том, чтобы дело передали ему. Этой парочке не удастся забрать его назад, скоро они это поймут.

Карл фон Пост обернулся к собравшимся журналистам. Все смотрели одним глазом в свои смартфоны, сканируя Твиттер и Flashback[13] в поисках чего-то новенького. Включились микрофоны. «Экспрессен» и «Афтонбладет»[14] послали на пресс-конференцию своих постоянных внештатных корреспондентов. Репортеры NSD и «Норрботтенс-Кюрирен»[15] болтались в коридоре у выхода в зал в надежде ухватить за рукав кого-нибудь из знакомых. Парни со шведского телевидения и Четвертого канала водили по залу своими гигантскими камерами. Но были здесь и такие, кого он вообще не знал. Все вели себя покладисто, стараясь договориться с ним о дополнительном времени после того, как закончится официальная часть конференции.

– Пять минут, – произнес Карл фон Пост, делая жест в сторону стоящих ровными рядами стульев в конференц-зале, и поспешил выйти, чтобы поговорить с Ребеккой и Анной-Марией без посторонних ушей.

Анна-Мария Мелла шагала навстречу Карлу фон Посту. Прокурор замедлил шаг, не желая показать, что нервничает. Однако она успела увидеть через стеклянную дверь, как он почти бегом кинулся к выходу. Ребекка слегка отстала.

– Привет, – поздоровался фон Пост и улыбнулся. – Хорошо, что вы пришли. Я слышал, что вы были у судмедэксперта. Может быть, проведем краткий брифинг о том, что он сказал, чтобы…

– Послушай, – оборвала его Анна-Мария. – Я на волоске от инсульта. Так что если ты можешь сказать благословенные слова, чтобы успокоить меня…

– Что ты имеешь в виду?

– Что я имею в виду?!

Анна-Мария вскинула руки, а затем опустила их себе на голову, словно желая помешать ей взорваться.

– Ты созвал пресс-конференцию. Сейчас. Я уже ее объявила. Она была назначена на завтра на восемь утра.

Фон Пост сложил руки на груди.

– Сожалею, что все случилось так быстро. Разумеется, я должен был известить тебя об изменении времени. Я возглавляю следствие и считаю, что чем скорее мы поговорим с прессой, тем лучше. Сама знаешь, что иначе получится. Наши сотрудники за вознаграждение допустят утечку информации. А журналисты напридумывают с три короба, чтобы повысить тиражи своих газетенок.

– Не надо объяснять мне, как работать с прессой. Возглавляешь следствие! Его возглавляет Ребекка.

Фон Пост перевел взгляд на Мартинссон, которая подошла к ним и встала рядом с Анной-Марией.

– Нет, не она, – холодно возразил фон Пост. – Так решил Альф Бьернфут.

Альф Бьернфут был главным прокурором округа. Когда Ребекка бросила работу адвоката и перебралась в Кируну, именно он уговорил ее попробовать себя в прокуратуре.

Анна-Мария открыла было рот, желая сказать, что Бьернфут ни за что бы так не поступил, но сдержалась. Само собой, фон Пост не решился бы прийти сюда и взять дело в свои руки по собственному почину. Он же не дурак. То есть, конечно, дурак, но не до такой же степени.

Ребекка кивнула, не произнеся ни звука. Повисла пауза, которую прервал Карл фон Пост:

– Ты слишком близка к убитой. Альф попросил меня взять это дело.

– Я не знала ее лично, – ответила Ребекка.

– Нет, но вы жили в одной деревне. Рано или поздно в ходе расследования появится кто-то, кого ты знала. Ситуация непростая. Ты должна понять. Бьернфут не мог допустить, чтобы ты вела это дело. Слишком велик риск пристрастного отношения.

Он взглянул на Мартинссон. На ее лице не дрогнул ни один мускул.

«Видимо, у нее небольшая травма головного мозга, – решил фон Пост. – Легкая умственная отсталость».

Ребекка сохраняла нейтральное выражение лица. Лоб болел от напряжения, однако она была почти уверена, что не подала виду. Ее выкинули на свалку, как старый мусор. И Альф даже не позвонил ей.

«Только не показывать, что меня это задело», – внушала она сама себе.

Именно этого бонуса и ожидал фон Пост. Уж как бы он наслаждался ее уязвленным самолюбием!

– Кроме того, он немного волнуется за тебя, – продолжал фон Пост вкрадчивым голосом. – Ты недавно пережила тяжелую болезнь, а такие дела отнимают немало сил и нервов.

Склонив голову набок, он смотрел на Ребекку.

«Не отвечать», – приказала себе Ребекка.

Фон Пост огорченно вздохнул и посмотрел на свой смартфон.

– Пора начинать, – проговорил он. – Что сказал судмедэксперт? Очень кратко.

– Я не успею, – сказала Мартинссон. – Мне надо забрать собак.

Однако она не пошевелилась, продолжая стоять на месте.

– Ничего он не сказал, – ответила Анна-Мария. – Он еще и не начинал.

Обе женщины скрестили руки на груди. Некоторое время они стояли так. Потом Ребекка опустила руки, повернулась и пошла к выходу.

Фон Пост следил за ней взглядом до тех пор, пока она не села в машину и не уехала.

«Так-так, отлично. Одним негритенком меньше».

Ему едва удалось сдержать улыбку.

Остался всего один негритенок. И эта чертова баба Мелла пусть не думает, что может вытворять, что ей вздумается.

– У меня нет времени на то, чтобы пререкаться с тобой, Мелла, – глухо проговорил фон Пост. – Говори, что он сказал. Или ты вылетишь из этого расследования.

Анна-Мария недоверчиво уставилась на него.

– Я говорю совершенно серьезно, – продолжал он, не отведя глаз. – Если полицейский не информирует руководителя следствия, то у него серьезные проблемы с сотрудничеством. Могу тебе обещать, что добьюсь твоего перевода в автоинспекцию. Полицмейстер Лена иногда останавливается в моей квартире в Риксгренсен.

Он смотрел на нее, подняв брови. Как ей это понравится?

– Но он действительно ничего не мог сообщить, – проговорила Анна-Мария.

Щеки у нее порозовели.

– Предположительно, ее убили вилами. Смерть наступила мгновенно. Огромное количество ран. Или уколов, как их там еще назвать.

– Хорошо, – одобрил фон Пост и похлопал ее по плечу. – Тогда работаем. Пора начинать пресс-конференцию.

– Здесь всегда так много снега?

Фрёкен Элина Петтерссон разглядывает Кируну, восседая на козлах. Она там сидит в одиночестве, так как кучер спрыгнул с саней и ведет под уздцы лошадей, от которых валит пар.

– Нет, – отвечает он. – Снегу-то всегда много, но тут три дня мело не переставая. А утром разом стихло и потеплело. Это вам стоит сразу же запомнить. Тут горы. Погода меняется в один миг. На прошлый праздник солнцестояния мы, молодежь, поехали на танцы в Юккас. Было тепло и чудесно. Только начали распускаться листья. А вечером около восьми поднялся снежный буран.

Он смеется, вспоминая.

Весь поселок словно укрыт толстой периной. У домов длинные белые юбки. Снег вывалился далеко на дорогу. На крышах работают мальчишки, изо всех сил сгребая снег. Они в грубых зимних ботинках и обнажены выше пояса.

– А то крыша обвалится, когда наступит оттепель, – поясняет кучер.

На уличных фонарях – пушистые белые шапки, гора с шахтой уютно и мягко покоится в снегу, как самая обычная гора. Ветки берез клонятся к земле под белой ношей, образуя сказочные врата, сияющие на ослепительном солнце. Свет ослепляет Элину, она не может смотретьдаже прищурившись. Ей доводилось слышать, что снег может вызывать слепоту. Так вот что имелось в виду!

– Подождите в школе, – говорит кучер. – Кто-нибудь приедет и заберет вас. Я оставлю ваши вещи у себя в санях. Подвезу к вам домой попозже.

Элина сидит одна в школьном классе. Воскресенье, здесь совершенно пусто. Блаженная тишина. В лучах солнца, падающих через окно, танцуют мелкие пылинки.

Здесь есть доска, отлично, и множество плакатов – сюжеты из Библии, карты, изображения растений и животных. Она уже слышит свой голос, рассказывающий самые увлекательные истории из Ветхого Завета – о Давиде и Голиафе, конечно же, о Моисее в тростнике, о бесстрашной Эсфирь. Ее интересует, многие ли из этих растений и животных встречаются здесь, так далеко на севере. Конечно же, дети будут делать гербарии, изучая флору и фауну родного края. В классе стоит фисгармония, а на стене висит гитара.

Элина ломает голову над тем, долго ли ей еще ждать, поскольку она не на шутку проголодалась. Она ничего не ела с тех пор, как кончились бутерброды, взятые с собой в поездку. А они были съедены накануне около двух часов дня. То есть почти сутки назад.

Тут хлопает входная дверь, и Элина слышит, как кто-то топает в коридоре, отряхивая с ботинок снег. Затем открывается дверь класса, и перед ней появляется ее ровесница, но через мгновение Элина понимает, что она моложе. При первом взгляде ее ввели в заблуждение пышные формы девушки. Пока она юна, это выглядит соблазнительно и аппетитно, но с годами она определенно превратится в крепкую матрону. Однако она симпатичная. Элине приходит в голову, что они даже чем-то похожи: у обеих нос картошкой и круглые щеки. Хотя у женщины, стоящей перед ней, темные волосы. Ее карие глаза смотрят с любопытством и ожиданием. Она глядит на Элину так, словно предвкушает какую-то радостную новость.

– Фрёкен Элина Петтерссон?

Она протягивает руку. Рука красноватая и сухая. Грубая кожа, коротко обстриженные ногти. Рука работающей женщины.

«Как у матери», – думает Элина, стесняясь своей мягкой руки учительницы.

– Я домработница директора Лундбума, Клара Андерссон. Можете называть меня Щепкой. Я хочу сказать: какой смысл соблюдать формальности, если мы будем жить в одной квартире. Пошли!

Она хватает молодую учительницу под руку и выводит ее на залитую ослепительным солнцем улицу. Шаги у нее быстрые, Элине приходится почти бежать, чтобы поспеть за ней. Щепка радостно лопочет, словно они знакомы всю жизнь.

– Наконец-то! Вот что я могу сказать. Сто раз говорила господину Лундбуму, что мне нужно отдельное жилье. Пока мне приходилось жить в комнатке прислуги в квартире господина директора. Но сколько у него гостей бывает! Художники, предприниматели, управляющие шахт и все эти авантюристы, которые едут сюда посмотреть на горы, а потом как заплутают – и спасай их! Сперва готовишь им, чтобы поели-попили, да прислуживаешь. И такое случается в любое время дня и ночи, мамочка господина директора основательно его избаловала в детстве, право слово. А когда наконец доберешься до кровати, зная, что через несколько часов снова вставать и вкалывать, вот тут-то и начинают подгулявшие постояльцы скрестись под дверью и скулить, как псы. Фу, старые песочницы! Само собой, дверь у меня закрыта на крючок, но поспать-то – черта с два! Нет, сам господин директор – нет, он никогда. А теперь у меня будет своя квартира.

Она машет ключом перед носом у Элины.

– Ты наверняка привыкла жить сама по себе. Но в Кируне жилья мало. Приходится как-то ладить друг с другом.

Она сжимает руку Элины.

– Уверена, что мы с тобой поладим! Я это сразу поняла!

Дом по форме похож на чернильницу и именуется С-12 – сокращенно от «строение номер 12». С трудом можно разобрать, что стены зеленые: они едва видны из-подо льда и снега. Щепка рассказывает, что железная крыша выкрашена красной краской.

– Подожди, увидишь, как летом она засияет под ночным солнцем! Здесь так красиво!

Их квартира состоит из кухни и комнаты, в которую ведет лестница. Никакой мебели. Простой деревянный пол.

– Плита! – восклицает Щепка. – Настоящая плита с духовкой!

Она быстро осматривает печь «Хюскварна». Внутри все целое, дверцы тоже. И даже есть два противня.

Щепка оборачивается к Элине с радостной улыбкой.

– Мы можем каждое утро печь хлеб и продавать рабочим. Если мы с тобой будем спать в кухне, то можем сдавать комнату. Там четверо поместятся. Днем будем ставить матрасы набок и прислонять к стене. Поставим там раскладной стол с двумя стульями. Там ты сможешь читать, работать или принимать учеников. Постояльцы-то будут приходить не раньше восьми-девяти вечера. Чуток пораньше, если будут у нас ужинать, тогда и денег будет побольше. Но даже если только с завтраком, все равно мы с тобой заработаем на них восемь крон в неделю. И плюс выручка от продажи хлеба.

Услышав эти разговоры о хлебе, завтраках и ужинах, Элина чувствует, как ноги подгибаются от голода. Она опускается на ларь для дров. Щепка тут же понимает, в чем дело.

– Ах я, тупица! – восклицает она и, зажав голову Элины между ладонями, целует ее в лоб. – Как же я не догадалась!

Щепка приказывает своей новой знакомой не двигаться и заверяет, что сейчас вернется.

Пока Щепки нет, Элина сидит на месте, ощущая, как счастье заполняет все ее тело. Словно весеннее солнце струится по ее жилам золотым потоком. Она чувствует, что у нее появился друг. Веселая, простая, милая подруга, которая теперь убежала, чтобы молодой учительнице «было чем червячка заморить»!

Элина осматривается. Вот здесь должен стоять раздвижной кухонный диван. На пол – коврики, и стены нужно покрасить, само собой, в белый цвет, все должно быть просто, но со вкусом, как проповедует Эллен Кей. Пеларгонии на окнах к лету.

Она вспоминает все свои унылые одинокие вечера и воскресенья в последние три года. Не бывать этому больше!

Щепка возвращается в сопровождении девочки-служанки. Они тащат на себе все для уборки: передники, ведра, тряпки, мыло, большой котел для подогрева воды и щетки. Она распаковывает бутерброды для Элины и кусок вяленой оленины. При помощи ножа Щепка ловко нарезает мелкими ломтиками почти черное мясо.

– Вкус странноватый, особенно с непривычки. Но от него такой прилив сил! Пожуй, сама почувствуешь. На тебе дорожный костюм, но я подумала, что если я приберусь…

Тут Элина смеется. Неужели Щепка думает, что ее новая подруга – вся такая утонченная барышня и ничего не смыслит в уборке! Одежду можно потом постирать. «Дай мне передник – сама увидишь!»

Щепка смеется в ответ и говорит, что в уборке ей равных нет. Девочки-служанки позаботятся сегодня вечером о господине директоре. Она приготовила для него бифштекс, а гостей вроде не ожидается, так что они с Элиной могут убираться и наводить уют до полуночи.

Девушки принимаются за уборку. Поскольку тут всего одна комната и кухня, с помощью девочки-служанки они мигом справляются. Наполнив во дворе котел снегом, они кипятят его на плите. Трут потолок при помощи палки, отмывают стены и двери, скребут пол, стоя на коленях. Приходит соседка снизу и весело сообщает, что в нижней квартире с потолка льется вода, так что не будут ли они любезны расходовать воду понежнее. Затем они еще раз все протирают многочисленными тряпками, несколько раз меняя воду. Протирают окна газетами. От пола и котла идет пар, в маленькой квартирке становится жарко, как в бане. Девушки распахивают настежь окна, и свежий воздух смешивается с запахом мыла. Они распевают во все горло псалмы, популярные песенки и лубочные частушки о детоубийцах, несчастной любви и бедных детях, которые умирают то от одной, то от другой напасти.

Во второй половине дня появляются двое мужчин, они принесли мебель Щепки – раздвижной кухонный диван, как раз такой, какой Элина мысленно представляла себе в этой кухне, перины, покрывала и подушки, небольшой складной столик. Два деревянных стула, комод, тазик и кувшин. Огромную охапку тряпочных ковриков и скатертей. Два сундучка со всякой всячиной.

Щепка и Элина сидят на ларе для дров, держа в руках по кружке огненного кофе. Каждая мышца в теле болит после всей этой уборки и перетаскивания мебели. От испарины на коже лежит тонкий слой соли.

Но у обеих хватает ума приосаниться при виде мужчин, таскающих мебель, убрать прядки с лица, угостить их кофе с печеньем, и – раз! – мужчины уже принесли откуда-то доски и быстро сколотили козлы, из которых можно сделать скамью для постояльцев, где они могут завтракать, а когда козлы и доска не нужны, их можно будет спрятать под диванчиком.

Когда мужчины спускаются по лестнице, то сталкиваются с кучером и его приятелем – те волокут два чемодана Элины. Чемоданы едва продвигаются наверх – молодые парни тянут изо всех сил и все же чуть не роняют поклажу на себя. Мужики возвращаются и помогают им.

– Что у тебя в них? – спрашивает Щепка.

Все смотрят на новую учительницу.

– Не стоило тащить с собой железную руду, – говорит один из мужиков. – У нас ее предостаточно в недрах гор. Полным-полно.

– Это книги.

У Щепки глаза округляются, как у белки.

– Книги! Боже ж ты мой! Где же мы их держать-то будем?

– Я думала, что у нас будет книжная полка.

Щепка смотрит на Элину с таким выражением лица, словно та только что предложила держать в квартире тигров и слонов. Книжная полка! Такое бывает только у господ!

Мужики же от души смеются и обещают скоро вернуться с новой порцией досок и гвоздей. Но тогда уж Щепке придется угостить их обедом: они наслышаны о ее кулинарном искусстве. Она рассеянно кивает, не сводя глаз с чемодана.

Главный окружной прокурор Альф Бьернфут посмотрел на дисплей своего мобильного телефона. Ребекка Мартинссон. Он мысленно выругался. Надо было самому ей позвонить. Его первое желание было не отвечать. Однако такой уж тряпкой он себя не считал.

– Привет, Ребекка, – начал он. – Знаешь, тут такое…

– Ты собирался мне звонить? – прервала она его.

– Да, – выдавил он и набрал воздуху в легкие, – но день пролетел так стремительно. Сама знаешь, как это порой бывает.

«Не просить прощения», – увещевал он сам себя.

– Пожалуйста, начинай говорить, – ответила Ребекка обманчиво спокойным голосом. – А то я даже не знаю, что и сказать.

– Э-э-э, – начал Бьернфут. – Ко мне пришел Карл фон Пост и… и предложил взять на себя это расследование. Она ведь жила в Курравааре, и ты тоже, так что… сама понимаешь.

– Нет.

– Ну, перестань, Ребекка. Все в деревне знают друг друга, не так ли? Рано или поздно возникнет ситуация, когда тебе сложно будет относиться непредвзято…

– Однако мне доверяют расследовать другие преступления в Курравааре? Превышение скорости, кражу лодочных моторов, ограбления?

– На это убийство нацелены все СМИ. И они съедят нас за завтраком за малейшую оплошность. Ты сама прекрасно знаешь.

В трубке воцарилась тишина.

– Алло, – произносит Бьернфут в конце концов.

– Лучше я вообще промолчу, – сказала Ребекка.

Голос у нее был расстроенный. Он предпочел бы, чтобы она разозлилась.

– А как я должен был поступить?

– Наверное, положиться на меня. Поверить, что я сама передам дело другому, если не смогу относиться непредвзято, как и в любом другом случае. Не струсить от внимания прессы. Это было мое убийство. Ты отдал его другому, даже не позвонив мне.

Прокурор провел рукой по лицу, стараясь сдержать дыхание. А то получалось, что он фыркает, как лошадь.

«Почему я не позвонил ей?» – спросил Альф самого себя. Она его лучший прокурор – все остальные плетутся далеко позади. Ведь он сам уговорил ее работать под своим началом. Он строго анализировал свой поступок.

К нему пришел фон Пост. «Теперь моя очередь», – заявил он. Затем изложил все свои соображения по поводу вероятности предвзятого отношения. В тот момент все это звучало так разумно. Кроме того, он скромно признался, что запутанное дело о налогах, с которым он помогал разобраться Альфу Бьернфуту, ему не по зубам. И предложил поручить его Ребекке. «Ей такое дело как раз подойдет, – сказал он. – Никто не знает налоговое право лучше ее».

И он согласился. Но почему же он не позвонил ей сразу? Наверное, потому, что уже тогда где-то в глубине души почувствовал – он поступает неправильно. Ему хотелось избежать конфликта с фон Постом. Подбросить тому косточку. А вдруг Мартинссон все равно? А что, если ей понравится заниматься этим делом о налогах? Фон Пост всегда всем недоволен. И он подумал, что… собственно говоря, он вообще ни о чем не подумал.

– Во всяком случае, ситуация такова, – проговорил он.

Голос у него звучал плаксиво. Почувствовав это, он постарался изменить положение.

– Послушай, у меня есть запутанное дело по налогам в Лулео, которое я хотел бы поручить компетентному человеку. Что скажешь?

Едва произнеся эти слова, Альф Бьернфут пожалел о них.

– Ты шутишь, – медленно проговорила Ребекка. – Ты хочешь сказать, что тебе нисколечко не стыдно? Нет, я не собираюсь разгребать дела, за которые никто не хочет браться. Но у меня накопилось семь недель отпуска. Я беру их сегодня же. Тебе или фон Посту придется провести завтра мое дело в суде – и взять на себя то, что лежит на моем рабочем столе.

– Ты не можешь…

– Попробуй отказать мне, – прорычала Ребекка. – Тогда я вообще уволюсь.

Бьернфут рассердился.

– Что за детский сад! – воскликнул он.

– Это не детский сад – крикнула она ему. – Это бешенство вполне взрослого человека. Я разочарована в тебе. Трус. Кто бы мог подумать, что ты станешь лизать задницу фон Посту?

Альф попытался глубоко вздохнуть. Ощущение было такое, что грудь сдавило стальным обручем.

– Что… Это уже просто… Я кладу трубку! – крикнул он. – Ты можешь позвонить мне, когда успокоишься.

И нажал на кнопку «отключить».

С грохотом положив телефон на стол, он некоторое время смотрел на него в надежде, что она снова позвонит. Тогда он скажет ей, чтобы она взяла себя в руки.

– Возьми себя в руки, черт подери! – крикнул он телефону и погрозил ему пальцем.

Затем сел, начал рыться в своих бумагах, с обреченностью пытаясь вспомнить, чем занимался до звонка Ребекки Мартинссон.

Что она о себе возомнила? Да как она смеет?

К нему вошел начальник канцелярии, чтобы утвердить расписание судебных заседаний на следующую неделю. Пока они его обсуждали, прошло полчаса, и гнев как рукой сняло.

Вытерев пот со лба тканевым носовым платком, Альф Бьернфут уселся на край стола.

Сейчас ему даже хотелось, чтобы гнев снова вернулся к нему. В спокойном состоянии пришли размышления, словно кто-то поднес ему зеркало. То, что он увидел, его не радовало.

Он не должен был отдавать дело фон Посту. Он поступил необдуманно. Просто сказал: «Да-да, это будет неплохо». А теперь оказался в дерьме.

– Это была ошибка, – громко произнес Бьернфут. Однако сделанного не воротишь. А ему так не хотелось, чтобы Ребекка сердилась на него.

Он ущипнул себя за нос и шумно выдохнул через рот.

– И даже необязательно подходить к делу с этой долбаной гендерной позиции.

В ее первый вечер в Кируне в десять часов к ним приходит с визитом директор Яльмар Лундбум.

– Я увидел, что у вас горит свет, – произносит он извиняющимся тоном. Щепка делает книксен и приглашает его войти.

Они с Элиной помылись остатками воды из котла. К тому же Щепка нажарила американские бифштексы с райски вкусным луковым соусом для мужиков, которые смастерили книжную полку. Элина чувствует, что у нее голова идет кругом, так много всего произошло. Кажется, прошло не меньше недели с тех пор, как она сошла с поезда, пристыженная внезапным исчезновением Яльмара Лундбума и его коротким прощанием.

Сейчас она жалеет, что не надела блузку покрасивее. Однако она никак не могла ожидать, что он появится.

Само собой, господин Лундбум пришел по делу. Он хочет сообщить, кого пригласил на завтра к ужину. Щепка смотрит на него с удивлением. Обычно он предупреждает ее только тогда, когда у него собирается большое общество, и то не всегда. Она снова делает книксен и вопросительно поглядывает на Элину.

– Вы, наверное, привыкли иметь свою комнату, фрёкен Петтерссон? – спрашивает директор Лундбум. – Но здесь, в Кируне, все живут скученно, так что приходится ладить.

«Упаси меня бог снова жить одной», – думает Элина, а вслух произносит:

– Уверена, что все будет замечательно. Не желаете ли кофе, господин директор?

От кофе директор не отказывается, если у них нет ничего покрепче.

И вот они сидят и пьют кофе из деревянных плошек. Элина отмечает, что он, похоже, не обращает на это особого внимания. Такой он человек – сегодня ест простую лопарскую[16] еду из деревянной посуды, завтра обедает у знаменитого художника.

Усевшись на кухонном диванчике, он выражает восторг по поводу тряпичных ковриков и говорит, что в доме стало так уютно. Щепка рассказывает, что завтра они будут красить и клеить обои. Книжную полку они покрасят в голубой цвет, сообщает она.

– А для чего она вам?

– Ясное дело, для книг.

Она указывает на чемодан.

– У новой учительницы с собой целая библиотека.

Господин Лундбум смотрит на новую учительницу долгим взглядом. Затем просит разрешения осмотреть ее библиотеку.

Руки у Элины дрожат, но есть ли у нее выбор?

Когда Щепка видит, сколько у нее книг, она плюхается на диван.

– С ума сойти! – восклицает она. – Ты что, все их прочла?

– Да, – отвечает Элина с ноткой упрямства в голосе. – А некоторые и не по одному разу!

Яльмар Лундбум выуживает из кармана пенсне.

– Позвольте взглянуть, – важно просит он, и Щепка начинает вынимать из чемодана книгу за книгой. Они бережно упакованы. Тщательно обернуты льняными салфетками и шелковой бумагой. Щепка бережно сворачивает шелковую бумагу и складывает в стопку. Яльмар Лундбум читает вслух заголовки.

Элина сидит неподвижно, не вмешиваясь. В ее душе настоящая буря, и так много голосов звучат одновременно.

«Я просто устала», – убеждает она себя, когда внезапно ощущает комок в горле.

Голоса. Это женщины в родной деревне, они твердят ее матери, что девочка сойдет с ума от чтения книг, что это вредно… они зовут ее лентяйкой за то, что она сидит, склонившись над уроками. Вырывают у нее из рук ручку и шипят ей в ухо, что лучше бы она помогла матери мыть посуду. Мать кладет руку на спину дочери, мешая ей вскочить. И снова вкладывает ручку в ее руку. Она говорит: «Пусть девочка учится. Пока у меня хватит сил, пусть учится». Это ее собственная школьная учительница, которая сидит за столом в их кухне и беседует с матерью. «Если вы разрешите Элине учиться дальше, я оплачу ее образование. У меня ведь нет собственных детей».

Директор Лундбум перебирает ее книги, комментирует те, что читал, спрашивает о тех, которые не читал.

Элина рассказывает – легко и непринужденно. Да и как объяснить такому человеку, что книги могут спасти жизнь? Ведь у него всегда все это было под рукой: театр, литература, учеба, поездки.

Но напускное веселье помогает. Вскоре Элина уже без всякого усилия оживленно говорит с ним, а когда она берет в руки свои книги, ее переполняет радость от новой встречи с ними.

Она тоже сидит на кухонном диванчике, и вскоре на коленях у нее образуется целая книжная стопка. К сожалению, еще одна стопка образуется между нею и господином Лундбумом.

Естественно, тут и книги для детей – «Гекльберри Финн» и «Том Сойер», причем и она, и господин Лундбум предпочитают «Гекльберри Финна», тут и «Остров сокровищ», и «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда», хотя эта книга, конечно же, для детей не подходит. Когда Элина пересказывает содержание Щепке, та содрогается от искреннего ужаса. Затем учительница достает из чемодана «Франкенштейна» Мэри Шелли и говорит, что будет читать ее Щепке вслух по вечерам.

Яльмар Лундбум зачитывает вслух несколько абзацев из Джека Лондона, «Зов предков», «Морской волк» и «Ким» Киплинга завернуты в одно полотенце с индийским поэтом и нобелевским лауреатом Рабиндранатом Тагором.

Английские и немецкие романы, Лагерлёф, Кей и Стриндберг.

Яльмар Лундбум и Элина передают друг другу книги. В краткие моменты они оба держат в руках один и тот же том. Иногда девушка, чуть наклонившись вперед, читает тот же текст, что и он. От Яльмара пахнет мылом.

«Он помылся перед визитом, – думает она. – Интересно, всегда ли принято мыться пред тем, как заглянуть к кухарке, чтобы сообщить о количестве гостей, званных к ужину?»

Щепка ставит еще кофе и достает откуда-то сыр и головку сахара. Они прихлебывают сладкий кофе и закусывают его сыром, который скрипит на зубах.

На самом дне чемодана лежат книги, завернутые в коричневую оберточную бумагу, перевязанные веревочкой.

– Потому что эти заголовки не предназначены для глаз некоторых работодателей, – поясняет Элина, выпрямив шею.

– Посмотрим, сколько вынесет этот работодатель, – смеется Лундбум, и пакеты вскрываются один за другим.

Первой на свет появляется «Ручка» Элин Вегнер[17].

– Вегнер и Кей… – произносит Яльмар Лундбум.

– Да, – отвечает Элина, – и Стелла Клеве[18].

Каждый из них знает, о чем думает другой. Учительница симпатизирует авторам, утверждающим, что любовь важнее свидетельства о бракосочетании.

«Она тратит деньги на книги, – думает он. – Поэтому у нее такие плохонькие ботинки и обтрепавшееся пальто».

Его охватывает желание купить ей обновку. Красивую блузку с кружевами.

В следующем пакете лежит Фрёдинг – «Брызги и осколки». Совершенно ясно, почему этот сборник стихов завернут в коричневую бумагу. За одно из этих стихотворений поэта даже привлекли к суду.

Элина любит Фрёдинга. Как кто-то может считать это безнравственным? Все эти муки одиночества, тоску по любви и близости. Долгими вечерами, когда она сидела одна в пустом классе, сколько раз утешал ее Фрёдинг! Он всегда оставался в еще худшем положении, еще более отвергнутый…

– Как жаль, что он так рано умер! – проговорила она.

И тут Яльмар Лундбум прикрывает глаза и начинает цитировать наизусть:

От темени до света

Век проводил за кружкой,

Ища места на свете,

Где водка и подружка.

Наступает пауза. Элина не может выговорить ни слова. Мужчина, который цитирует наизусть Фрёдинга! Он прочел строфу с точно подобранной, сдержанной интонацией, не вкладывая слишком много чувства, чтобы текст говорил сам за себя. К тому же он сделал небольшую паузу между «ища» и «места», так что возникло ощущение, он сам слагает стих, подыскивает нужное слово, ищет все то, чего ищет она сама. Чего-нибудь, что может смягчить тот жар, который временами охватывает ее, то чувство неприкаянности и одиночества.

Яльмар Лундбум сидит неподвижно, с полузакрытыми глазами, словно замечтавшись.

«Я должна поцеловать его», – думает Элина, сама поражаясь этому зову сердца.

И немедленно говорит себе, что все это глупости. Они только что познакомились. К тому же он куда старше. И такой толстый.

Но когда она смотрит на эти тяжелые опущенные веки, на его губы, только что исказившиеся чуть заметной гримасой боли, пока его спокойный голос высказывал словами другого свою собственную тоску… В этот момент она видит в нем совсем молодого человека, даже мальчика. Ей так хочется узнать его поближе. Все, что случилось в его такой долгой жизни. Элина хочет знать все. Целовать его. Владеть им.

– Свят-свят, – произносит Щепка. – Это прямо про моего Юхана Альбина. До того, как он повстречал меня. Теперь он больше не пьет. Но послушайте, у меня ведь тоже есть книги!

Открыв один из своих сундуков, она приносит свой вклад в содержание книжной полки.

Яльмар Лундбум снова оживляется и довольно фыркает, читая заголовки типа «За опущенными жалюзи» и «Сладость греха».

Снова надев пенсне, он открывает книгу наугад и читает:

– Леопольд медленно обнял ее одной рукой и осыпал ее стройную шею сотней белых лепестков роз. «Прекрасная!» – прошептал он, страстно глядя ей в глаза. А затем поцеловал ее долгим, обжигающе пылким поцелуем.

На этот раз Щепка закрывает глаза и слушает, словно в церкви.

– Красиво! – восклицает она, когда он заканчивает.

Яльмар Лундбум лукаво улыбается.

– Так-так, – говорит Элина. – Романы для барышень и кухарок заставляют господина директора улыбаться? Ибо у меня и такой товар тоже имеется.

Она достает еще несколько пакетов коричневой бумаги, в которых скрываются дешевые издания. Здесь и несколько детективных историй о Шерлоке Холмсе и Нике Картере, и, конечно же, книги Дюсе о детективе Лео Карринге, авантюрные романы, романтика необузданной природы, мистерии и любовные романы самой читаемой шведской писательницы Йенни Брюн.

Воздух пропитывается сочными описаниями балов, наследств, отравлений, бедных девушек, ставших дамами высшего общества, двойников, опиумных притонов, жизни золотоискателей, пиратов, осквернителей могил, шпионов, ревности, мук совести, детоубийства, мошенников, мести, шейхов из пустыни, соблазнителей, загадочных незнакомцев, невинно осужденных, гипнотизеров, гонок на автомобилях, белых медведей, тигров-людоедов, очаровательных докторов, бессовестных преступников, пустынных островов в Тихом океане, экспедиций к Северному полюсу, опасностей, отчаяния и счастливых концов.

Они по очереди читают вслух тексты на задней стороне обложки и восхищаются яркими переплетами.

– Какое изобилие непотребной литературы! – произносит Яльмар Лундбум и улыбается Элине.

Она кивает и признается, что она пропащая душа.

И тут Щепка громко зевает. Яльмар Лундбум вскакивает на ноги с такой скоростью, словно его кухарка продудела в трубу.

– Я приду и проинспектирую оставшиеся книги в ближайшее время, – говорит он с наигранной важностью и указывает на оставшиеся коричневые пакеты на дне чемодана Элины.

За окном снова началась метель.

– О боже, опять! – восклицает Щепка.

Яльмар прощается. Щепка и Элина стелют себе на раздвижном диване. Едва накинув дверные крючки, они буквально валятся в постель.

– Могу сказать, что ты умеешь и убираться, и смеяться, – бормочет Щепка в ухо Элине. – Бог услышал мои молитвы, послав мне такую товарку.

Обе мгновенно засыпают.

Яльмар Лундбум бредет домой сквозь метель. На улице ни души. Он пребывает в необычно веселом расположении духа. Давно ему не было так весело и легко, как в этот вечер. С собственной домработницей и новой учительницей.

Он произносит ее имя вслух. Какая детская наивность! Звуки улетают недалеко – танцующие снежинки впитывают в себя его голос.

– Элина! – произносит он.

Ребекка Мартинссон постучала в дверь Кристера Эриксона. Он проживал в коричневом четырехкомнатном коттедже на Ютронвеген. Как мило с его стороны взять на себя заботы о Маркусе! Ее интересовало, как у них дела. Из-за двери до нее донесся лай собачьего хора.

Войдя, она присела на корточки и поздоровалась. Тинтин с важным видом приподняла лапу, давая почесать себе грудь, одновременно чуть приподняв губу в сторону Роя, показывая, что ему следует дожидаться своей очереди. Щен в ее глазах был просто пустым местом, так что на него она вообще не обращала внимания. Он увивался вокруг Ребекки, поскуливал, то и дело пытаясь лизнуть ее в лицо. Его хозяйка, его прекрасная хозяйка – где она была так долго? Вера наспех поздоровалась, но тут же вернулась в кухню. Ребекка последовала за ней. Кристер стоял и жарил оленину, так что брызги масла летели во все стороны.

Маркус вышел ей навстречу на четвереньках. На нем был надет джемпер со складкой. «Только что купленный», – подумала Ребекка.

Светлые волосы мальчика спадали на лицо, закрывая глаза. Ноги и руки были тонкими, как спички.

«С детьми трудно, – подумала Ребекка. – Взрослого можно было бы спросить, как у него дела. Нужна ли в чем-то помощь. Выразить соболезнования. Но что делать с ребенком, который выходит к тебе навстречу на четвереньках?»

– Привет, Маркус! – произнесла она в конце концов.

Он требовательно залаял ей в ответ.

– Ну надо же, – сказала Ребекка Кристеру и засмеялась. – У тебя новая собака?

– Само собой, – рассмеялся Кристер. – Это Дикий пес, которого Вера встретила в лесу. Правда?

– Гав! – подтвердил Маркус и кивнул.

Ребекка почесала Маркуса по голове и погладила по спине.

«Как удачно, – подумала она. – С собаками я, по крайней мере, немного умею обращаться».

Мальчик исчез в гостиной и вернулся с теннисным мячиком. Он был великоват, чтобы держать его в зубах, поэтому он придерживал игрушку рукой возле рта.

– Умная собачка. Апорт!

Она кинула теннисный мячик. Щен и Маркус дружно кинулись за ним.

Она согласилась остаться на ужин. Оленина с брусникой, картофельным пюре и коричневым соусом. Маркус ел из миски на полу. Вера терпеливо сидела рядом в надежде получить остатки.

После ужина Маркус исчез во дворе, огороженном металлической сеткой. Кристер поставил варить кофе. Пока кофеварка шипела, он принялся за мытье посуды.

– Ему нравится спать в собачьей будке, – проговорил он. – Я подумал, если ему хочется быть собакой, если ему так спокойнее, то пусть себе.

– Ты наверняка прав. Завтра к нам приедет следователь из Умео, который умеет допрашивать детей. Может быть, ей удастся сделать так, чтобы он что-то вспомнил.

– Кто позаботится о нем? Вы это уже решили?

– Маркуса заберет кузина его бабушки, Майя Ларссон. Она временно живет в Курравааре. Ее мать в больнице. Я дам ей твой телефон.

Кристер Эриксон кивнул.

– Он прекрасно может пожить у меня. Одной собакой больше… Кстати, я слыхал о фон Посте.

Ребекка раздавила ногтями несколько хлебных крошек о столешницу.

– Меня удалили, – сказала она. – Альф Бьернфут передал следствие фон Посту.

– Вот это да! С какой стати?

– Он говорит, что якобы боится возможности предвзятого отношения, раз я живу в той же деревне. Но мне думается, что фон Пост просто очень хотел отобрать у меня это дело. А Альф просто…

Ребекка не договорила и пожала плечами.

– Ты разговаривала с ним?

– Кратко.

Дождавшись, пока Кристер поставит перед ней чашку и нальет кофе, она добавила:

– Я назвала его жополизом.

Кристер расхохотался.

– Отлично! Хорошо, что ты не впала в состояние аффекта.

Ребекка ухмыльнулась и подула на свой кофе.

– Не надо относиться к этому как к личному, – сказала она деланым голосом. – Я нарисовала сердечко вокруг его решения и постаралась увидеть ситуацию его глазами.

– Глазами жополиза.

Кристер посмотрел на Ребекку. Ему удалось поднять ей настроение. Ему всегда хотелось этого. Пошутить с ней, когда она впадала в уныние. Теперь она широко улыбалась. Он видел ее язык. Какие у нее яркие губы! Без всякого предупреждения в голове начинали тесниться запретные картины. Ему пришлось отвернуться от стола, приняться за мытье посуды. Зачем она все время движется? Качает головой. Пожимает плечами, так что груди приподнимаются под кофтой.

– Даже не знаю, что на меня нашло, – сказала Ребекка. – Я жутко разозлилась. Все произошло так быстро. Но сейчас…

Она снова пожала плечами, вид у нее был усталый и подавленный.

– В этом нет ничего странного, – ответил Кристер. – Человек имеет право обидеться и рассердиться, если с ним плохо обошлись.

– Да. Во всяком случае, я не намерена ходить туда, пока они занимаются этим расследованием. Возьму весь отпуск, который у меня накопился.

Отпив несколько глотков кофе, она постучала ногтем по чашке.

– Как ты думаешь, что с ней произошло?

– Даже не знаю, – проговорил Кристер тихо, словно Маркус мог услышать его со двора. – Остервенелые удары. Может, кто-нибудь в деревне с ума спрыгнул. Суль-Бритт не любили. О ней распускали всякие сплетни. Такой человек легко может стать жертвой сумасшедшего, который мечтает убить знаменитость – или хотя бы ту, кого все в деревне называют шлюхой.

– Чья вина? – пробормотала Ребекка. – Если вся деревня, сидя дома за кухонным столом, называла Суль-Бритт Ууситало шлюхой. Показывала на нее пальцем. А потом у кого-то начался психоз, и он решил ее прибить. Кто виноват? Деревня? Я? Я ведь тоже живу там, но предпочла не видеть, не знать.

Кристер Эриксон не ответил. Взгляд Ребекки был устремлен на дно чашки, словно она надеялась разглядеть там правду. Потом она вдруг вскинула голову. Вспомнила, что – дьявол! – она же обещала купить продукты Сиввингу. Вскочила, поблагодарила за ужин.

И ушла. Щена она забрала с собой. Веру оставила – ради Маркуса.

Кристер Эриксон остался стоять посреди кухни. Чувствовал, что все в нем перевернуто вверх дном. Как всегда, когда она неожиданно врывалась в его мир и так же стремительно уходила. Он подумал, что Дикий пес наверняка пожелает мороженого на десерт.

Анна-Мария Мелла сидела у себя дома за кухонным столом и жевала холодный блин. Приборы лежали нетронутые, она поглощала его, как бутерброд, даже не заботясь о том, чтобы разогреть. Роберт и дети целый день ели у его сестры. Так что она могла побыть наедине со своими мыслями.

«Вот проклятая история!» – подумала она и положила локти на стол. Брусничное варенье капало на клеенку. Она вытерла его указательным пальцем и облизала.

Должна она была попросить фон Поста отправиться ко всем чертям? Должна ли была проявить солидарность с Ребеккой?

Мелла поняла, что спросить ей некого.

Роберт не подойдет. Она заранее знала, что он скажет. «Подожди-ка, но ведь не ты устранила Ребекку от следствия. Почему ты должна от всего отказаться, если ее заменили? Ты должна делать свою работу. Не понимаю, в чем проблема».

Некоторые могли в трудных ситуациях поговорить с мамой. У нее такого никогда не было. Родители жили в Ломболо, она встречалась с ними примерно раз в месяц. Йенни и Петера уже не удавалось уговорить поехать с ней, они практически не видели бабушку и дедушку. Да ее маму такие дела особо и не интересовали. Она любила малышей – они такие легкие и послушные. А вот дети постарше становились шумными, бегали по дому и кричали. Особенно дети Анны-Марии. Ее брат жил в Питео. Мама всегда докладывала о его детях: как они хорошо учатся, какие они спокойные, послушные и разумные. А что касается отца…

Анна-Мария вздохнула. Папа совершал долгие прогулки и следил за погодой. В этом была вся его жизнь. Зачем родители продали виллу? Пока у них был свой дом, папа мог, по крайней мере, мастерить и заниматься садом. Теперь он совершал свой бесконечный моцион. Его шокировало бы, если бы Анна-Мария заговорила с ним о работе.

«А подруг у меня нет, – констатировала она и стала вынимать из посудомоечной машины чистую посуду. – Но разве в этом виновата я?»

Она помахала в воздухе вилкой, прежде чем бросить ее в ящик. «Я работаю на полную ставку, и у меня четверо детей. Откуда у меня время на общение с подругами? Или силы… Но если раз в сто лет все же планируешь встретиться с кем-то и пойти выпить пиво в «Ферруме» или сходить вместе на аэробику, тут, по закону подлости, заболевают дети. В конце концов людям это надоедает. Они находят себе кого-нибудь другого, с кем можно сходить в кино».

Анна-Мария закрыла посудомоечную машину и взяла тряпку, чтобы протереть кухонные полки.

Сейчас в кухне относительный порядок. Правда, от тряпки пахнет, как от использованного подгузника, но никакой невымытой посуды, никаких видимых очагов грязи. Если бы семейство почаще уезжало в гости к родственникам, она могла бы ходить по дому и наслаждаться чистотой и порядком.

Тут в кухню вошла Йенни. Взяв стакан воды и яблоко, она прислонилась к мойке.

– Как дела? – спросила Анна-Мария.

– Хорошо, – ответила Йенни тем легким тоном, который сигнализировал, что сейчас не время для разговоров.

«Я могла бы спросить у нее, – подумала Анна-Мария. – Если бы решилась».

Скорее всего, Йенни высказала бы разочарование – сочла бы, что мать, само собой, должна была высказать свою позицию, когда коллегу так откровенно задвинули.

«Она так молода, – мысленно защищалась Анна-Мария. – В ее возрасте все либо черное, либо белое. Или же она права. Скорее всего, она права».

Йенни внезапно остановилась и внимательно посмотрела на нее.

– Как у тебя дела, мама? Луиза написала в «Фейсбуке», что видела тебя сегодня по телику.

Без всякого предупреждения она обняла Анну-Марию. Яблоко в одной руке, стакан воды в другой.

– Тебе нужно, чтобы тебя кто-то обнял, – проговорила дочь, почти касаясь губами плеча матери.

Анна-Мария застыла на месте, держа вонючую тряпку на отлете, чтобы ее запах не отпугнул Йенни.

Жизнь неслась вскачь, как бегун стометровки, смеющийся ей в глаза.

Только что Йенни лежала у нее на руках, сосала грудь. Кто эта длинноногая молодая женщина с макияжем на лице?

«Остановись, мгновенье», – подумала Анна-Мария и закрыла глаза.

Но тот миг уже ускользнул. В кармане у Анны-Марии зазвонил телефон. Дочь разжала руки и выскользнула из кухни.

Это был Фред Ульссон.

– Я по поводу телефона Суль-Бритт Ууситало, – без обиняков начал он. Казалось, он говорит, жуя. –  Я все распечатал. Мне удалось восстановить даже стертые эсэмэски. Думаю, тебе любопытно будет взглянуть.

Очертания города выделялись черным силуэтом на фоне графитового неба. Мощные террасы на шахтенной горе. Башня ратуши, напоминающая скелет. Треугольная церковь, как лопарская лачуга на уступе.

В дверь Кристера Эриксона позвонили.

– Майя Ларссон, – проговорила женщина и протянула руку. Кристер пожал ее.

– Я двоюродная сестра Суль-Бритт, – пояснила она. – Я пришла за Маркусом.

Красивая женщина, на вид около шестидесяти. Волосы заплетены в тысячу серебристых косичек.

Он отметил, что она никак не отреагировала на его внешний вид. Разговаривая с ним, некоторые начинали неотрывно смотреть ему в глаза, чтобы взгляд случайно не упал на его обожженную кожу или мышиные уши. Когда он отводил взгляд в сторону или бывал чем-то занят, они не могли отвести от него глаз.

Ничего такого он в Майе Ларссон так и не заметил. Она смотрела на него, как его сестра или другие люди, знавшие его так давно, что уже привыкли к его необычной внешности.

– Хотите поужинать? – спросил Кристер, когда они вошли в кухню. – У меня есть кое-что. Могу разогреть, если хотите.

Майя согласилась, долго, медленно ела. Казалось, она очень устала. В какое-то мгновение он начал опасаться, что его гостья заснет прямо за столом. Она заморгала по-детски, прогоняя сон.

– Я слышал, что ваша мать серьезно больна, – проговорил он. – Я могу оставить Маркуса у себя.

Ларссон посмотрела на него с благодарностью.

– Может быть, мы поделим заботы о нем, – предложила она.

После ужина они пошли к собачьей конуре. Уже стемнело, но Маркус уютно устроился там с одеялом, карманным фонариком и комиксами. Вера тоже лежала в будке. Когда Кристер попросил его выйти, из будки донесся сердитый лай – и это лаяла не Вера.

– Он – дикая собака, – пояснил Кристер.

– Он опасен?

– Нет, мне кажется, он добрый пес.

Как они ни уговаривали, Дикий пес из будки не вышел. В ответ на все их призывы он рычал и гавкал.

– Он ведь не знает меня, – тихо проговорила Майя. – А здесь он чувствует себя в безопасности. Возможно, он видел, как Суль-Бритт…

– Пусть остается у меня, – шепнул в ответ Кристер.

– Правда? Спасибо.

Затем Майя сказала громко:

– Хотя он и добрый, я все же не решусь взять с собой этого дикого пса. Может быть, мне прийти завтра и попробовать его погладить?

– Что скажешь, Дикий пес? – спросил Кристер. – Можно Майе прийти?

– Гав! – донеслось из будки.

Майя поблагодарила за ужин. Он ответил, что не стоит благодарности: у него осталось полно еды, ведь Ребекка съела совсем немного.

Она улыбнулась ему быстрой улыбкой. «Похоже, она из тех, кто читает чужие мысли», – подумал он.

Кристеру показалось, что его раскусили. «Она все поняла – мне просто приятно упомянуть, что Ребекка приходила ко мне».

Фред Ульссон уселся на стул для посетителей в кабинете Анны-Марии Меллы и протянул ей и фон Посту по распечатке. Прокурор уселся на край ее стола.

– Вот стертые сообщения, которые я сумел извлечь из телефона Суль-Бритт Ууситало. Я отметил те, которые, на мой взгляд, могут представлять интерес. Вероятно, можно извлечь из него еще что-то, но тогда придется посылать телефон в Ibas.

– А что это такое? – спросила Анна-Мария и передвинула стул, чтобы видеть Фреда, которого от нее заслонял фон Пост.

– Фирма, специализирующаяся на восстановлении информации. Во время войны в Ираке какие-то умельцы прострелили жесткий диск из «AK5»[19]. Три дырки насквозь. Его отправили в Ibas, и там восстановили девяносто пять процентов содержимого.

– Вот это да!

– Хотя ничего интересного там не оказалось. Это было что-то типа авиасимулятора. И не стоило тех трехсот тысяч, которые им пришлось за это заплатить.

– Отлично, – сказал фон Пост. – Нам повезло, что у нас в группе есть человек, разбирающийся в информационных технологиях. Ты не подумывал о том, чтобы податься в группу IT в криминально-технической лаборатории?

Фред Ульссон и Анна-Мария переглянулись, поняв друг друга без слов. Затем Фред уставился в распечатку, так ничего и не ответив.

«Если бы я чуть получше умела притворяться, – подумала Анна-Мария. – Улыбаться, вместо того чтобы отмалчиваться и смотреть исподлобья, давно бы уже сидела в Национальном полицейском управлении. Или хотя бы где-нибудь в Лулео».

«Приходи, раз скучаешь, – написала кому-то Суль-Бритт. – Маркус заснул». – «Не получится, у меня Майя». «О, это ты должен опробовать на мне». – «Я тоже». – «Целую! Спокойной ночи!»

Под рубрикой «входящие» внимание Анны-Марии привлекли четыре сообщения:

«Можно забежать к тебе?» – «Скучаю! Ты одна?» – «Она просто спятила! Можно прийти к тебе?» – «Потрахаемся?»

– Стало быть, у нее был мужчина. Кто послал все эти сообщения? – спросила Анна-Мария.

Фред Ульссон пожал плечами.

– Это номер Telia[20]. Я провел по нему поиск, но он привязан к незарегистрированной сим-карте.

Он снова пожал плечами.

– Но ведь ясное дело, – проговорил Фред. – Можно посмотреть, с какой вышки было передано сообщение. Тогда мы будем знать в радиусе двух километров, где именно он находился. Если эсэмэски были отправлены из Ломболо вечером, можно предположить, что он там живет. Если днем из района шахты, ну, тогда, вероятно, он там работает.

– Отлично, – похвалил фон Пост. – Хорошая работа.

– И еще я думаю, – продолжал Фред Ульссон, не сводя глаз с Анны-Марии, – что Telia продает дистрибьюторам такие сим-карты сериями. Тогда, может быть, удастся выяснить, кто продал эту карту и когда она была активирована.

– Возможно, кто-то что-нибудь вспомнит, – кивнула Анна-Мария.

Фон Пост согласился.

– Но вот это, – проговорила Анна-Мария и указала на одно сообщение. – Оно послано позавчера. Ее кузине Майе Ларссон.

«Я должна порвать с ним, так дальше продолжаться не может».

Фон Пост поднялся.

– С Майей Ларссон беседовала Ребекка Мартинссон?

– Да, – кивнула Анна-Мария.

– И не выяснила, что у погибшей был любовник? И что Суль-Бритт, судя по всему, пыталась с ним порвать! Чем они занимались, черт подери? Кофе попивали?

«Вероятно, – мрачно подумала Анна-Мария. – Ужас, сколько кофе приходится выпивать на этой работе».

– Мы едем туда! – приказал фон Пост. – Немедленно!

Анне-Марии понадобилось полсекунды, чтобы понять: он имеет в виду Майю Ларссон, а не Ребекку Мартинссон.

– Кого ты хотел бы послать туда? – спросила она.

– Я хочу лично с ней побеседовать. Мы поедем все вместе.

Анна-Мария встала. Часы показывали начало двенадцатого. Майя Ларссон, вероятно, уже легла спать. Когда выдергиваешь людей из кровати, это пугает их, а порой делает агрессивными. Полиция воспринимается как враг.

Но у Суль-Бритт Ууситало были с кем-то отношения. И Майя Ларссон знала об этом.

«И всегда убийцей оказывается кто-то, кого они знают, – горестно подумала Анна-Мария. – Близкий человек. Мужчина, в которого они до одури влюблены».

Фред Ульссон смотрел куда-то в сторону.

– А мне обязательно ехать? – бросил он обреченно.

На второй день своего пребывания в Кируне учительница Элина Петтерссон надевает свою самую лучшую блузку, убеждая себя, что делает это по случаю первого школьного дня. Ведь ей предстоит встреча с учениками и двумя другими учительницами.

Однако она думает о господине Лундбуме, когда щиплет себя за щеки, чтобы добавить им румянца, и покусывает губы, чтобы сделать их краснее.

Однако за весь день он так и не появляется. И вечером тоже не приходит проинспектировать оставшиеся книги, завернутые в коричневую бумагу.

Не приходит он и на следующий день. И на следующий.

Так проходит почти две недели.

Элина не может не думать о нем. Она велит себе прекратить, но это мало помогает.

Она думает о нем, когда читает детям вслух «Гекльберри Финна», так что они громко смеются или когда они раскрыв рты слушают ее рассказ о загадочном исчезновении экспедиции инженера Андре на воздушном шаре к Северному полюсу. В этот момент она думает, что Лундбум мог бы сейчас войти в класс и сказать «не помешаю?», сделать ей знак, чтобы она продолжала рассказ, и посидеть вместе с ее учениками.

Элина думает о нем, когда снег искрится на солнце и за ней идет целая стайка молодых рабочих, которые хотят угостить ее кофе и поднести ее книги. Хорошо бы он появился на улице с другой стороны и увидел, что она зря времени не теряет.

Она думает о нем, когда они со Щепкой гасят электричество по вечерам – она ощущает на сердце тяжесть. И так уныло ложиться в постель со Щепкой, хотя им так весело вместе. Мурашки пробегают по телу от тоски, и она долго не может заснуть, а теплое ровное дыхание подруги рядом с ней как напоминание, словно стук в двери, за которыми скрываются ее томление, ее тоска по нему.

Она пытается сосредоточиться на работе. Дети здесь тоже достаточно запущенные.

«Эллен, Эллен! – молится Элина на свою Эллен Кей. – Когда же им выпадет лучшая жизнь, всем этим чадам?»

Но в Кируне, по крайней мере, у них есть ботинки, чтобы ходить в школу, – об этом заботится общество помощи бедноте. Конечно же, в классе висит кисловатый неприятный запах грязи, прелой шерсти, мокрых кожаных сапог, но по крайней мере здесь не пахнет хлевом. И открывается окно. Когда снаружи светит солнце, можно впустить в класс свежий воздух.

Они со Щепкой находят себе четырех постояльцев. И начинают печь хлеб по утрам, продавая его шахтерам. Кажется, Щепка не знает усталости. Каждое утро она будит Элину, поднося ей деревянную чашку с кофе, и тесто у нее уже поставлено.

– Еще и пяти часов нет, а мы уже на десять крон богаче, – говорит она. Некоторое время они сидят на краю кровати, обмакивая остатки вчерашнего хлеба в горячий кофе.

Элине приходится прилагать усилия, чтобы не проявлять особого интереса к тому, чем Щепка занималась в течение дня. Однако каждый вечер она узнает, что господин директор сегодня ел на ужин, и, похоже, у него гостят в основном мужчины.

Она ломает голову. Неужели он ничего не почувствовал? Когда их руки соприкоснулись. Неужели только по ее телу пронесся горячий вибрирующий поток?

Любовь как удавка. Поначалу она свободно болтается на шее. Но потом чем дальше он от нее отходит, тем туже затягивается петля у нее на шее.

Если бы он пал к ее ногам. Если бы он добивался ее внимания. Тогда, возможно, Элина не думала бы о нем каждую секунду.

«Обычный мужик! – сердито говорит она себе. – Да таких миллион!»

И вот почти через две недели после того книжного вечера он вдруг стоит в дверях ее класса. Ученики уже разошлись, и она искренне удивлена при виде господина директора.

– Ой, господин Лундбум! – восклицает она и улыбается сдержанной улыбкой.

Такая улыбка вполне подошла бы для старшего учителя, председателя школьной комиссии, директора школы или, например, директора шахты.

Но после этих слов она молчит, потому что сердце бьется у нее в груди, как бы она ни призывала его к спокойствию. Под мышкой господин Лундбум держит прямоугольный предмет, завернутый в коричневую бумагу.

– У меня для вас подарок, – произносит он и протягивает ей пакет.

– Спасибо, – говорит Элина.

Но тут все наигранное равнодушие летит к черту. Она спускает сердце с поводка и дает ему нестись в безумном темпе. Весело подмигивает Лундбуму:

– Но безопасно ли открывать такой пакет здесь?

– Я бы точно вам не советовал этого делать, – отвечает он и улыбается лукаво, как мальчишка. – Но, может быть, вы хотите выпить по стаканчику портвейна у меня дома и открыть подарок в спокойной обстановке?

Она соглашается, и они идут рядом к промышленному кварталу. Каждый раз, когда их локти случайно соприкасаются, она дрожит всем телом. Это почти невыносимо.

Жилье директора – простой блочный дом с новой пристройкой.

– Дом поначалу был совсем непритязательный, – рассказывает он. – Но я именно этого и желал. Он должен был гармонировать с природой. И с домами рабочих.

Да-да, эту черту она за ним знает. Его непритязательность. Об этом она уже наслышана в Кируне. Как господин директор ходит в красной рубашке, как простой рабочий, и его по ошибке принимают не за того, когда в город приезжает высокое начальство. И как он общается с лопарями или сидит в кофейнях, разговаривая с простыми людьми. И Элина слышала, что у него большое сердце. Но она знает, что его дом напоминает и хутор Андерса Цорна[21], и усадьбу Сундборн Карла Ларссона[22], ибо оба художника помогали ему советами при строительстве пристройки.

«Так что с непритязательностью дело обстоит непросто», – приходит к выводу девушка.

Конечно же, он сноб, хотя всячески старается показать, что его не волнуют внешние проявления. Но именно такой он особо дорог ей. Эта слабость его характера придает ему человечности, наполняя ее сердце нежностью. Кто полюбит совершенство? Нет, любовь требует заботы, а забота предполагает наличие недостатков, ей надо ран, хрупкости. Любовь мечтает исцелить. А совершенство не нуждается в исцелении. Совершенству можно поклоняться, но не любить.

Лундбум приглашает ее в кабинет. В камине потрескивают дрова, а на подносе лежат закуски – копченое мясо северного оленя, грудки куропатки. Странно думать, что все это нарезала и принесла сюда ее Щепка или кто-то из прислуги.

Они едят, и директор шахты расспрашивает ее, как ей нравится в городе, каковы ее первые впечатления от жизни в лопарской глуши.

Потом настает время открыть пакет. Повозившись с ленточкой, Элина разворачивает коричневую бумагу – и в ее руках оказывается «Толкование сновидений» Зигмунда Фрейда.

О, об этой книге она наслышана. Наши сны – не послания предков или богов, они раскрывают наши запретные желания.

У автора много поклонников, молодой учительнице это известно. Но еще больше тех, кто порицает его как грязного еврея.

Запретные желания касаются сексуальности. Элина не решается открыть книгу, пока он стоит рядом.

– Спасибо, – снова произносит девушка. – Как вы догадались, что я знаю немецкий?

– У вас в чемодане лежал томик Гёте.

Ну да, конечно. Элине почему-то жарко. Наверное, всему виной камин. Или выпитое вино.

Она смеется. Снова благодарит. Охваченная внезапным порывом, целует обложку книги.

– Смотрите-ка, запретное желание, – бормочет Лундбум и смотрит на нее из-под мечтательно полуопущенных век.

Тут она кладет книгу на его письменный стол.

«Я сама должна сделать первый шаг», – думает она в припадке удали. И делает шаг к нему.

«Я слишком молода, слишком красива. Он никогда не решится».

И она обнимает его за шею, целует его, прижимается к нему всем телом.

Целую секунду он стоит неподвижно – Элина успевает подумать: «О господи, я ошиблась, он совсем этого не хотел!»

И тут его руки смыкаются вокруг ее тела. Его язык раздвигает ее губы. Оба тяжело дышат, потеют и задыхаются.

Элину охватывает радость. Она чуть отодвигается от него и смеется. И чувствует, что с таким же успехом могла бы расплакаться. Потому что он хочет ее. Потому что они хотят одного и того же. И все это так прекрасно и правильно.

Они раздевают друг друга – во всяком случае, расстегивают, чтобы неизбежное могло произойти. Возятся с ремнем и пуговицами. Юбка задирается вверх, брюки съезжают вниз.

Его пальцы уже нащупывают ее лоно. Она сидит на краю его стола и думает каким-то отдаленным участком мозга, что надо не перепачкать юбку чернилами – на новую денег нет.

Но на этом мысли кончаются. Он входит в нее – крепче и настойчивее, чем она ожидала.

Не отрываясь смотрит ей в глаза. Все по-настоящему, это любовь!

А какие у него умелые и ловкие пальцы! И после всего, когда он с благодарностью прижимается лбом к ее плечу, она с усилием отгоняет от себя мысль, где он такому научился, кто его этому научил.

– Стало быть, на работу ты завтра не идешь?

Сиввинг расстелил на столе старые газеты и протянул Ребекке жир для обуви и старый нейлоновой чулок. Когда она принесла ему продукты, он тут же заставил ее принести свою зимнюю обувь.

– Если ты не позаботилась об обуви весной, то сейчас самое время это сделать, – заявил он, когда она пыталась уклониться. – В любой момент может пойти снег! Хоть завтра! Пора браться за дело.

И Ребекка побежала домой за зимними ботинками и сапогами от Prada, хотя более всего на свете ей хотелось залечь у телевизора в полном одиночестве.

Теперь же они с Сиввингом сидели с двух сторон от импровизированного стола в его котельной и натирали обувь.

– Не-а, – ответила она, начищая кожу нейлоновым чулком, – пусть разбираются без меня. Мои дела будут вести Альф Бьернфут или фон Пост.

Белла лежала на спине на кухонном диванчике рядом с Ребеккой и спала, раскинув лапы и вывернув уши.

Щен, которому разрешили попользоваться оленьим рогом Беллы, лежал у ног Ребекки и жадно грыз новую игрушку. Громкий царапающий звук. Угощение было твердым, но таким чудесным. Иногда Щен делал передышку и с удовольствием клал голову на изогнутый рог, словно на подушку.

– Хорошо, – проговорил Сиввинг и тяжело поднялся, чтобы принести клей и подклеить подошву на ботинке, который он смазывал. Ботинок просил каши.

– Тогда ты поможешь мне занести дрова.

Ребекка кивнула. По весне они сложили свежие дрова аккуратной круглой поленницей корой вверх, чтобы дерево лучше просохло. Там было не меньше трех кубометров, и теперь все это богатство предстояло занести в дровяной сарай. Но ее это устраивало, она с удовольствием думала о физической нагрузке. И о том, что вечером ляжет спать с мышечной болью и ноющей спиной.

– Ты поела? – спросил Сиввинг.

– Поужинала у Кристера.

На лице соседа отразилось крайнее удовольствие, которое он, однако, изо всех сил попытался скрыть.

– Может быть, он сможет помочь нам с дровами, – небрежным тоном проговорил он.

«Он наверняка захочет помочь», – подумала Ребекка.

Кристер и Сиввинг своеобразным образом играли с ней в семью. Сиввингу то и дело нужна была помощь. И тут появлялся Кристер, он то менял кран на кухне, то расчищал снег, то чинил компьютер. Затем они приглашали Ребекку на ужин. Или просили ее присмотреть за собаками, пока они съездят в город и купят вентиль, или суперклей, или бог знает что еще. Словно Сиввинг был ее стареньким папой.

Ее все это мало волновало. Пусть развлекаются как хотят. Монса все это, разумеется, задевало. Если Кристер и Сиввинг были рядом, когда звонил Монс, она уходила в сторонку. Иногда она рассказывала Монсу: мы с Сиввингом делаем то-то и то-то. Ни слова о Кристере. Монс все печенкой чувствовал. Спрашивал: «А тот космический полицейский, он тоже там?»

Почему обязательно все именно так? Ей нечего скрывать.

Или, по крайней мере, ничего особенного. Порой она думала о его руках. О том, что у Кристера такое мускулистое тело. Иногда она думала о том, что он ее радует.

Внезапно Ребекка поняла, что забыла телефон в машине. Может быть, Монс пытался ей позвонить. Надо сходить забрать. Но сейчас это лень делать. Раньше она никогда не оставляла телефон. Брала его с собой даже в туалет, в любую минуту ожидая его звонка.

– Как там Маркус? – спросил Сиввинг.

– Не знаю. Пока я была у Кристера, он все время играл в собаку. Такое ощущение, что вся эта история его не сильно затронула.

– Бедный мальчик, – вздохнул Сиввинг. – И отец, и бабушка в могиле. У него никого не осталось. Этот род и впрямь преследуют несчастья.

– Да уж, – проговорила Ребекка и почувствовала, как что-то шевельнулось в голове, похожее на ужа, плывущего в спокойной воде.

– И отец Суль-Бритт, – добавила она, – которого задрал медведь.

– Да, у охотников случился шок, когда они обнаружили в брюхе медведя останки Франса Ууситало.

«Случайных совпадений не бывает», – вспомнила Ребекка.

В годы работы секретарем суда в Стокгольме она встречала одного полицейского, повторявшего эти слова как мантру. Его уже нет в живых. А слова застряли у нее в голове. Случайных совпадений не бывает.

Если вся семья уничтожена…

«Хотя старика задрал медведь, – подумала она. – Его никто не убивал».

Однако отбросить мысль не удавалось. Слишком много смертей в одной семье.

Сиввинг разглядывал свой блестящий зимний ботинок с чувством удовлетворения, которое можно испытывать только после хорошо проведенной профилактики обуви.

– Мать говорила мне, что отцом Франса Ууситало был сам Яльмар Лундбум, – сказал он.

Ребекка прекратила начищать обувь.

– Что ты такое говоришь? Директор Лундбум? Так это он сделал ребенка учительнице, которую потом убили?

– Угу, – ответил он. – Помню, мать говорила – дескать, многие думали, что он наконец-то остепенится, когда любовь цвела пышным цветом. Но ничего не вышло.

– Потому что ее убили.

– Да. Или все закончилось еще до того. Не знаю. Об этом потом никто ничего не говорил. Мне показалось, что мать пожалела о том, что мне об этом сболтнула, и прикусила язык. Суль-Бритт знала, но никогда об этом не говорила. Хотя я могу ошибаться, она когда-то упомянула об этом, когда была, как бы это сказать, не совсем трезва, что обижена на мужчин в общем и целом и на кого-то из своих в особенности. Тут уж мне пришлось поджать хвост. Напомнить ей, что меня тогда еще даже на свете не было.

Перед глазами Ребекки стоял портрет Яльмара Лундбума – человека, который отстроил Кируну и управлял шахтами с 1900 по 1920 год. На портрете он был изображен довольно толстым, с тяжелыми веками. Отнюдь не красавец.

– Он так никогда и не женился? – спросила она.

– Но не потому, что имел что-то против женщин. Во всяком случае, я так это слышал.

Сиввинг посмотрел на нее.

– Ну вот, – сказал он. – А теперь давай примем перед сном. И марш в кровать. Тебе завтра дрова носить, не забывай.

Ребекка пообещала.

Зима отступает. Между Яльмаром Лундбумом и учительницей Элиной Петтерссон начинается безумная любовь.

Снег вздыхает и тает. Сосульки длинные, как шпили церквей. Улицы в грязи и снежном месиве. Деревья дрожат от ожидания. В лесу снежное покрывало по-прежнему метровой толщины, но солнце начинает припекать. Теперь никому не придется мерзнуть. Приходит благословенная весна.

Они влюблены до безумия. Говорят друг другу, что никогда раньше не переживали такого чувства. Уверены, что никто раньше ничего подобного не испытывал. Называют друг друга «двойниками». Сравнивают свои руки и видят, что они необъяснимо похожи.

– Как брат и сестра, – говорят они, прикладывая ладонь к ладони, и им кажется, что они готовы остаться в спальне на веки вечные.

– Я запру дверь и проглочу ключ, – говорит Яльмар, когда Элина встает на рассвете, чтобы незаметно проскользнуть домой.

И как все безумцы, они неосторожны.

Господин директор посылает мальчика с запиской в школу.

Посыльный стучит в дверь класса и вручает учительнице конверт.

Элине не хватает терпения подождать, она молча читает письмо, стоя перед классом, а ее щеки начинают пылать.

«Фрёкен, – написано в письме. – По совету доктора я набил кальсоны снегом. Не помогает».

Она тут же пишет ответ и отдает посыльному.

«Господин Лундбум, – пишет она. – Я стою перед классом и веду урок. Так дальше нельзя».

«Если это письмо попадет в чужие руки, подумают, что в школе кончились стулья», – думает она.

В мае ночи становятся светлыми. Они лежат рядом, обнаженные, и разговаривают. Занимаются любовью и разговаривают. Снова занимаются любовью. С ним можно говорить обо всем. Ему все интересно. Он любопытен и образован.

– Расскажи что-нибудь, – просит Элина его. – О чем угодно.

А снаружи среди светлой ночи бегают куропатки и смеются, как привидения. Ухают совы. Песец плачет, как ребенок, и слушает, где под настом шуршат полевки.

Иногда они спускаются в кухню. Доедают остатки куропатковых грудок, гольца, филе северного оленя с холодным соусом и желе, холодец, пшеничный хлеб. Они пьют молоко или пиво. Любовь вызывает голод.

Народ в Кируне привык видеть директора нечасто. Он ездит по всему миру. Чаще всего – в Стокгольм. Но иногда и за границу. В Германию, Америку, Канаду.

К примеру, его никогда не бывает в Кируне летом. Нет, его не пугает, что на праздник летнего солнцестояния может пойти снег. Хуже обстоит дело с комарами и мошкарой, этим кровососущим бедствием.

Но летом 1914 года он удивляет жителей Кируны, оставшись в поселке надолго. Все думают, что это связано с войной. 28 июня эрцгерцог Франц Фердинанд и его супруга были убиты прямо на улице в Сараево. Вслед за этим объявления войны последовали одно за другим. Для шахты в Кируне это означает, что дела идут в гору. Король Лапландии в отличном настроении.

Но не потому, что деньги сами текут в руки. Он влюблен. В этом все дело.

Ребекка Мартинссон брела в темноте домой, обдумывая то, что ей рассказал Сиввинг о родне Суль-Бритт. Отец, задранный и съеденный медведем. Сын, сбитый насмерть машиной. Бабушка, школьная учительница, у которой был роман с самим Яльмаром Лундбумом и которую потом задушили при загадочных обстоятельствах. И сама Суль-Бритт, заколотая вилами.

В машине она нашла забытый телефон. Пропущенный звонок от Монса. Он оставил сообщение. «Привет, это я. Позвони, если будет время».

Ни слова больше.

«Что значит «позвони, если будет время»?» – подумала Ребекка и почувствовала, как ее переполняет странное чувство, смесь вины и раздражения, желание защищаться от упреков, которых он, как он сам будет утверждать, никогда не предъявлял.

По поводу этого сообщения она могла бы написать целое эссе.

«Такое ощущение, что он мне мстит», – думала Ребекка, поднимаясь по лестнице.

Щен побежал впереди нее. Завертел хвостом перед дверью ее квартиры на втором этаже. Всегда радостный и полный ожиданий – и когда надо выходить, и когда надо входить.

«Мстит – за что?» – продолжала она размышлять, слушая шипение сухой березовой коры в огне, когда растапливала печь в спальне.

Почистив зубы, Ребекка сняла с лица макияж. Щен уже улегся к ней в постель.

За то, что она не позвонила. За то, что не ответила на звонок. Ей следовало бы набрать его номер сейчас. Но ей не хотелось. Эта фраза «если будет время» убила в ней всю радость.

«Проклятье, – подумала Ребекка. – Почему он не может просто написать: «Скучаю по тебе»?»

Она написала сообщение: «Устала работала весь веч теперь спать сн».

Потом изменила «сн» на «спокойной ночи». Подумывала над тем, чтобы добавить «люблю тебя», но не стала. Отправив эсэмэску, она отключила телефон и выдернула из розетки вилку городского.

Ребекка не стала заводить будильник, ведь ей не надо завтра на работу.

Мысли ее устремились к Карлу фон Посту и собственному начальнику, Альфу Бьернфуту. Не выйти завтра в суд по своим делам на самом деле было уклонением от работы.

«Ну и пошли они все к черту», – зло подумала она.

Потянувшись, она закрыла глаза, но сон не приходил. Щену стало жарко, он соскочил с кровати и улегся под кухонным столом.

Семья Суль-Бритт. Слишком много несчастий и трагедий.

Через некоторое время она нащупала телефон, включила его и позвонила Сиввингу.

– Как произошло то происшествие, когда водитель скрылся? – спросила она.

– Что? – переспросил Сиввинг спросонку. – Что-то случилось?

– Сын Суль-Бритт, которого сбила машина. Как это произошло?

– О боже! Который час? Да ты на часы и не смотришь. Как я говорил, того, кто это сделал, так и не нашли. Такой мерзавец… бросил его умирать у дороги. Его и нашли-то не сразу. Ударом его отбросило за кусты ивы.

«Случайных совпадений не бывает», – вновь промелькнуло в голове у Ребекки.

– Послушай, девочка моя! – сурово произнес Сиввинг. – Обо всем этом ты подумаешь завтра. Спокойной ночи!

Ребекка еще не успела понять, что он отключился, когда телефон снова зазвонил, и она ответила.

Это был Монс.

– Привет! – проговорила она самым нежным голосом. Раздражение давно улетучилось.

– Привет, – ответил он. Его голос был как плюшевые мишки, теплый плед, чашка чая и массаж ступней.

Затем оба некоторое время молчали.

Кто начнет? Словно какая-то непонятная осторожность, просто жадность вкралась между ними. «Я точно не собираюсь…» и «Почему всегда я?». Возможно, и страх – что другой не ответит такой же беззащитной любовью.

На этот раз Монс решился первым.

– Как дела у моей лапочки? Я слышал сегодня новости, но это не твоя знакомая, я надеюсь?

Никаких упреков в том, что она не позвонила. Только забота.

– Нет, но у меня был очень… интересный день. Даже не знаю, с чего начать.

– Расскажи папочке.

– Ну-у-у, – протянула она, как всегда изображая, что не хочет рассказывать.

Затем все выложила. Об убийстве, о том, как ее отстранили от следствия, о своей ссоре с Альфом Бьернфутом.

Монс посмеялся, услышав о ее разговоре с боссом.

– Узнаю мою девочку, – сказал он.

Он ни слова не сказал о том, что легко мог бы подтереть себе задницу делами, лежащими на столе у главного прокурора северной части Норрланда. Он промолчал.

Ребекка смягчилась. Она понимала: останься она работать на Монса в «Мейер и Дитцингер», одном из крупнейших адвокатских бюро Швеции, получала бы зарплату в три раза больше, чем сейчас. Она знала, Монс считает, что она разменивает свой талант на ерунду, работая прокурором в лопарской тундре, что она с таким же успехом могла бы сидеть за кассой в супермаркете и что он хочет забрать ее к себе домой. Все это она знала. Но радовалась, что он не начал все это говорить.

– Очень хорошо, – произнес он своим самым чувственным голосом. – Тогда ты можешь приехать сюда и дожидаться меня с работы, лежа в постели. Наконец-то в наших отношениях появится какая-то упорядоченность.

– Я могу взять отпуск, – предложил он затем. – Может, съездим куда-нибудь? В западную Индию? У меня есть друг, который продает прекрасные тематические туры в Китай и Индию, я могу поговорить с ним. Хочешь?

– Да, поговори, – согласилась Ребекка.

Ехать ей никуда не хотелось. Но сил спорить с Монсом у нее не было. Одной дурацкой ссоры в день вполне достаточно.

Монс – он такой. Поездку в западную Индию он может забронировать, пока говорит с ней по телефону. Если он должен поговорить с приятелем, это дает ей хоть какую-то отсрочку. Внутри у нее все сжалось. Придется паковать чемодан. Иначе: «Полундра, капитан, прямо по курсу большая ссора!» Только что ей было так чудесно разговаривать с ним. И вот уже она чувствует себя загнанной в угол.

– Я люблю тебя, – сказала она, хотя внутри все ощущалось совсем не так. – А сейчас мне нужно спать.

«Я ненормальная, – подумала она. – В одну секунду меня бросает от любви к желанию бежать. Как он меня выдерживает?»

– Спокойной ночи, – сказал он. Голос звучал уже совсем по-другому.

Он не сказал, что любит ее. Она слышала, как он подумал: «Я точно не собираюсь…» и «Почему всегда я?».

Оба положили трубки.

Монс Веннгрен закончил разговор с Ребеккой. Он не чувствовал усталости, он просто не находил себе места. Эх, было бы кому составить ему компанию, он отправился бы в Riche выпить водки с мартини.

Теперь он жалел, что позвонил.

«Не надо слишком увлекаться, – подумал он. – Пытаться любить ее – это все равно что обнимать горсть песка».

«Чертова девчонка», – подумал он, разглядывая себя в зеркало.

Красавец из высших слоев? Потрепанный старикан? Он пойдет в Riche и пропустит стаканчик. Черта с два он будет сидеть один в квартире и пялиться в телевизор.

Ребекка мрачно смотрела на свой телефон.

«Довольно для каждого дня своей заботы», как сказано в Евангелии.

Телефон звякнул снова. Она подумала, что пришла эсэмэска от Монса, но это было сообщение от Кристера.

«Дикий пес, Рой и, хочешь верь, хочешь не верь, Вера носятся по дому так, что на паркете остаются царапины. Тинтин же считает, что остальных поскорее должно забрать Общество защиты животных. Надеюсь, Дикий пес скоро одомашнеет».

Плохое настроение мигом улетучилось.

Она увидела перед собой эту картину – как Вера, Маркус и Рой гоняются друг за другом вокруг стола в гостиной Кристера, в то время как Тинтин восседает на кухне, с упреком глядя на хозяина.

Ему там хорошо – Маркусу. Он хороший – Кристер. Добрый, веселый и…

Она заснула с телефоном в руке.

Прокурор Карл фон Пост, инспектор полиции Анна-Мария Мелла, а также ее сотрудники Свен-Эрик Стольнакке, Фред Ульссон и Томми Рантакюрё выехали в Курраваару, чтобы допросить Майю Ларссон.

Карл фон Пост объяснил, почему они вынуждены выехать таким составом. Не для того, чтобы кого-то запугать. Но Майя Ларссон должна понять, что на этот раз ей не удастся отмолчаться или солгать. Поэтому их должно быть много, поэтому допрос будет проводиться у нее дома.

«Гнусная брехня, – думала Анна-Мария. – Он хочет запугать ее, и к тому же он тщеславен и любит публику. Он всегда был таким, в этом поступке – весь он, как в капле воды. Шелудивый пес. Фон Пост из тех, кто приписывает себе чужие заслуги. Всегда держит нос по ветру и заботится только о собственной шкуре. Если он тебя хвалит, сразу начинаешь подозревать, что ему что-то от тебя нужно. А сам считает себя гением социальной компетентности».

Он выучил имена ее детей и всегда спрашивал, как у них дела. Мелла же терпеть не могла отвечать на эти вопросы, заданные с лживым интересом, чувствовала себя продажной девкой, когда рассказывала об увлечении Йенни верховой ездой или успехах Петтера в школе.

Теперь же он решил использовать путь до деревни длиной в полторы мили для того, чтобы преподать своим спутникам краткий курс техники ведения допроса.

– Исключительно важно установить со свидетелем особые отношения. Он должен доверять тому, кто ведет допрос.

«Неужели?» – хмыкнула про себя Анна-Мария.

– Опытный следователь считывает все, например язык тела.

Кто-то на заднем сиденье пробормотал себе под нос «угу». Свен-Эрик Стольнакке громко высморкался.

– Открытый разговор. Это то, к чему мы стремимся. Это наш метод работы. Мы не задаем прямых вопросов. Мы идем кружным путем. Опытный следователь таким образом может получить… может узнать все.

Теперь, кажется, Фреду Ульссону что-то попало в горло.

«Спасибо господи, что хоть в машине темно», – подумала Анна-Мария. Она тоже пробормотала «угу».

Майя Ларссон открыла дверь с охапкой белья в руках. Тысячи серебряных косичек извивались вокруг ее шеи.

«Такая красивая, что просто зла не хватает», – подумала Анна-Мария Мелла, которая дожила уже почти до пятидесяти, так и не дождавшись, чтобы хоть один мужчина повернул голову ей вслед на улице.

И, похоже, Майю Ларссон нисколько не испугало появление прокурора со всей его командой.

– Вы надолго? – спросила она устало. – Я могу бросить белье в машину?

– Ну… э… да, – начал было фон Пост, но к этому моменту Майя уже повернулась к нему спиной и исчезла в ванной комнате. Через некоторое время они услышали, как заработала стиральная машина.

Анна-Мария отметила раздражение на лице фон Поста, когда она и ее коллеги сняли в прихожей уличную обувь. Сам он остался в ботинках.

«В носках – это по-простому, по-деревенски, – подумала Анна-Мария. – А у высшего класса наверняка есть какая-нибудь домработница, которая подтирает за ними грязь».

– Эрьян! – крикнула Майя Ларссон, повернувшись в сторону лестницы. – У нас полиция.

На самом верху лестницы появился мужчина лет шестидесяти. Анна-Мария видела только его шевелюру. Никаких залысин. Он свысока осматривал толпу полицейских в прихожей.

– Что ты натворила, черт побери? Ограбила национальный банк?

Майя Ларссон чуть заметно пожала плечом.

«Вот тебе и доверие, и открытый разговор», – подумала Анна-Мария, ощущая всем телом, что ей хочется провалиться сквозь землю.

Они с коллегами поплелись за фон Постом в кухню. Дело шло небыстро. Каждый старался оказаться последним в надежде, что ему не хватит места и будет позволено дожидаться снаружи. Хуже школьников.

Войдя в кухню, все стали переглядываться. Фон Пост и Майя Ларссон уселись с двух сторон от магнитофона, который фон Пост установил на стол.

«Я не хочу туда садиться, – подумала Анна-Мария. – Получится слишком близко. Почему кухня такая маленькая?» В конце концов она решила присоединиться к коллегам, выстроившимся возле мойки, переминаясь с ноги на ногу, покашливая, разглядывая бахрому на ковриках, не зная, куда девать руки.

– Итак, Майя Ларссон, – начал Карл фон Пост твердым голосом, – когда с тобой беседовала Ребекка Мартинссон, ты ни словом не обмолвилась о том, что у твоей кузины Суль-Бритт был роман. Ты готова рассказать об этом сейчас?

Майя Ларссон молчала несколько секунд, которые показались всем вечностью. Затем она закурила сигарету и сделала две затяжки, прежде чем ответить.

– Я думала, следствием руководит она.

– Теперь уже нет. А я думал, что ты хочешь с нами сотрудничать. Твою кузину убили. Не странно ли, что ты не хочешь помочь полиции?

«Боже, помоги нам всем», – подумала Анна-Мария.

– Ты молодо выглядишь, – проговорила Майя Ларссон. – Сколько тебе лет?

– Сорок пять. Я просто делаю свою работу, понимаешь ли.

Фон Пост подался вперед и положил ладонь на ту сторону стола, где сидела Майя. Она отодвинулась.

– С кем у нее был роман?

– Ты выглядишь моложе. Намного моложе.

Майя чуть качнула головой вправо-влево, разглядывая его лицо.

– Пластической операции ты не делал, но ботексом пользуешься, да?

Фон Пост убрал руку. Его взгляд невольно скользнул в сторону выстроившихся в ряд полицейских.

– Нет, на самом деле нет, но…

– В этом нет ничего плохого – заботиться о своей внешности. Почему бы и нет? Особенно если тебя очень волнует, как ты будешь выглядеть в СМИ. А ногти у тебя какие аккуратные! Будь у меня деньги, я бы тоже делала маникюр в салоне.

Фон Пост открыл рот и снова его закрыл. В конце концов он спросил:

– Почему ты солгала?

– Я солгала?

– Ты не рассказала, что у Суль-Бритт был любовник. Ведь Ребекка Мартинссон спрашивала тебя об этом?

Анна-Мария беззвучно охнула. Она понимала, чего добивается Пост. Он хочет, чтобы Майя Ларссон сказала: она не лгала, Ребекка ее просто об этом не спрашивала. Ему нужно иметь доказательства ошибки, которую сделала Мартинссон. Внезапно она поняла, почему Карл фон Пост пожелал записать допрос на магнитофон и потом сделать распечатку. Чтобы все увидели в деле, что Ребекка лопухнулась.

Майя Ларссон молчала.

– Фу! – произнесла она наконец.

Карл фон Пост вопросительно поднял брови.

– Тобой двигают грязные мотивы, не так ли? Моя кузина мертва. Ее закололи насмерть. Ты мечтаешь прославиться и подставить коллегу. Ты хочешь, чтобы я сказала…

Она посмотрела на Анну-Марию и ее коллег.

– Как ему удалось устранить от расследования Ребекку? Мне интересно было бы знать.

Никто не ответил. Фон Пост откинулся на стуле и сложил руки на груди, словно желая показать, что не поддастся на провокацию. Что у него вагон времени в запасе. Что они могут сидеть тут хоть до рассвета, если на то пошло.

– И одежда на тебе дорогая, – продолжала Майя. – Одни эти ботинки, которые у тебя не хватило ума снять, прежде чем топать по коврам, которые соткала вручную моя мать. Они слишком хороши для прокурорской зарплаты. Стало быть, где-то есть жена, зарабатывающая больше, чем ты. И это тяжело, я понимаю. Если быть человеком такого сорта, как ты. Думаю, ты либо бьешь ее, либо трахаешься с кем-то на работе – только потому, что ты ненавидишь женушку и проклинаешь несправедливость жизни.

В кухне наступила такая тишина, что тиканье часов отдавалось эхом. Все знали, что жена фон Поста работает в банке и зарабатывает куда больше, чем он. Кроме того, ни для кого не было секретом, что он имеет привычку ухлестывать за юными соискательницами должностей в прокуратуре, секретарями судов и даже порой свидетельницами. Фред разглядывал свои ногти, а Свен-Эрик почесывал усы.

В голосе Майи Ларссон послышался металл:

– Готова побиться об заклад, что у твоего отца была такая же работа, как и у тебя. Только он был куда успешнее. Юрист, да? Или, может быть, светило в медицине.

Фон Пост побелел. Его отец был членом Верховного суда.

– Ты отказываешься отвечать на мой вопрос?

– Я понятия не имею, с кем у нее был роман, договорились? Мы не слишком близко общались. Знаю только, что у нее кто-то был.

– Она послала тебе сообщение…

– Да, она писала, что собирается с ним порвать. И я не рассказала об этом. О ней и без того много всякого болтали. Но больше мне ничего не известно. Ну что, я настолько разозлила тебя, что ты прикажешь на этом основании меня арестовать?

– Ты меня нисколько не разозлила, – возразил фон Пост. Голос его звучал тягуче.

– Прекрасно. Тогда, может быть, вы уедете отсюда и оставите меня в покое? Завтра утром мне предстоит кормить мою умирающую мать завтраком. Ей тяжело глотать. Это очень длительная процедура. У персонала на это времени нет.

Все поспешно забились в машину. Но едва они выехали со двора, как Свен-Эрик Стольнакке воскликнул:

– Проклятье! Остановите машину. Мне срочно нужно в туалет. Ух, как прихватило. Остановитесь, а то все произойдет прямо на сиденье.

Он поспешил обратно в дом.

Коллеги наблюдали в зеркало заднего вида, как Майя Ларссон открыла дверь. Прошло некоторое время, прежде чем она отступила в сторону и впустила его в дом.

Свен-Эрик сел на крышку унитаза. В туалет ему не хотелось. Минуты через две он спустил воду. Потом спустил еще раз. Помыв руки, он вышел наружу. Майя Ларссон и ее мужчина сидели за кухонным столом. Коротко кивнув мужчине, он сказал Майе Ларссон:

– Ты во всем попала в точку.

Она качнула головой в знак того, что ей все равно, раздавила сигарету о крышку банки, бросила окурок в банку и завинтила крышку.

– Ему удалось убрать Ребекку от расследования. А мы ничего не можем сказать по этому поводу. Ну, как бы то ни было… Прости за это…

Он обвел рукой кухню:

– Просто знай, что мы действительно хотим поймать того мерзавца, который это сделал.

Губы Майи Ларссон дрогнули, она поспешно отвернулась.

– Спасибо, что разрешили мне сходить в туалет. Кажется, начинаю стареть. Сначала неделю не можешь сходить, а потом вдруг такое… ну ладно, я пошел.

– Подожди.

По-прежнему глядя в сторону, она продолжила:

– У нее были отношения с женатым мужиком в деревне. Сам знаешь, иногда лучше полиции ничего не рассказывать. Назавтра все подростки в деревне начнут кидать камни именно тебе в окна. Ты считаешь, что я трусиха. А какая разница, с кем она спала? Она мертва. Ее уже не оживить. А тут этот чертов самодовольный петух, который хочет сделать на ней карьеру. И что, потом в газетах напишут, с кем она спала? К черту!

– Как его звали?

– Не знаю. Знаю только, что он работает в городе. А живет здесь, в деревне. У него семья, дети.

– Что-то ты больно долго, – сказал Томми Рантакюрё, когда Свен-Эрик наконец вернулся к машине.

– Да-да, – проговорил Стольнакке, возясь с ремнем безопасности. – Но такой крепыш получился – килограмма на три! Господи ты боже мой! Мучился запором целую неделю. А тут – на тебе. Знаешь, в такие минуты бываешь так счастлив, что невольно подыскиваешь имя малышу.

Карл фон Пост рванул с места так, что гравий полетел из-под колес.

Анна-Мария скосила глаза на полицейского. Он встретился с ней взглядом и чуть заметно кивнул.

Стоя в одиночестве в своей кухне, Кристер Эриксон разглядывал свою табакерку.

– Брошу, – заявил он вселенским силам. – Довольно. Завязываю.

Он выкинул табакерку в мешок для мусора, затем решительно завязал его и вынес в контейнер у выезда.

В доме продолжал буйствовать Маркус. Он ползал по полу, играл с собаками и никак не мог успокоиться. Кристер не торопил его. Ведь страх обычно подступает, именно когда ложишься спать. Со взрослыми тоже так. А завтра мальчик сможет спать сколько душе угодно.

Уже после одиннадцати он подполз к Кристеру и заявил, что теперь Дикий пес устал. Они почистили зубы, хотя другим собакам это было необязательно. Но затем выяснилось, что Дикий пес категорически отказывается спать в кровати под одеялом.

– Дикий пес будет спать только в будке, – заявил он.

Так что Кристер поставил на своем дворе зимнюю палатку прямо перед будкой.

Затем полицейский и мальчик сидели вдвоем в будке с карманным фонариком. Вера, Тинтин и Рой сгрудились вокруг них. Собаки были исключительно рады компании – и оленьим шкурам, которые Кристер постелил на полу. Уютный собачий запах смешивался с чуть терпким запахом шкур северных оленей.

Кристер читал вслух из «Маленького принца», подсвечивая страницы фонариком.

– Маленький принц нашел Лиса, – сказал Кристер. – Как я нашел тебя, Дикий пес! «Скучная у меня жизнь, – сказал Лис. – Я охочусь за курами, а люди охотятся за мною. Все куры одинаковы, и люди все одинаковы. И живется мне скучновато. Но если ты меня приручишь, моя жизнь точно солнцем озарится. Твои шаги я стану различать среди тысяч других. Заслышав людские шаги, я всегда убегаю и прячусь. Но твоя походка позовет меня, точно музыка, и я выйду из своего убежища»[23].

– Покажи Лиса, – попросил Маркус.

Кристер перевернул страницу, и мальчик ткнул пальчиком в картинку, изображающую Лиса.

– Читай дальше, – сказал он.

– «Видишь, вон там, в полях, зреет пшеница? – продолжал Лис. – Я не ем хлеба. Колосья мне не нужны. Пшеничные поля ни о чем мне не говорят. И это грустно. Но у тебя золотые волосы».

– У тебя же нет волос, – сказал Маркус.

– Нет, а вот у тебя есть, – ответил Кристер и выпростал руку, чтобы погладить мальчика по светлым волосам.

«Только не привязываться!» – убеждал он свое сердце, когда его рука гладила мягкие детские волосики. Он стал читать дальше.

– «Но у тебя золотые волосы. И как чудесно будет, когда ты меня приручишь! Золотая пшеница станет напоминать мне тебя. И я полюблю шелест колосьев на ветру…»

Маркус еще раз посмотрел на Лиса на картинке. Потом они перелистали книгу обратно к тому месту, где читали.

– «Лис замолчал и долго смотрел на Маленького принца. Потом сказал:

– Пожалуйста… приручи меня!

– Я бы рад, – отвечал Маленький принц, – но у меня так мало времени. Мне еще надо найти друзей и узнать разные вещи.

– Узнать можно только те вещи, которые приручишь, – сказал Лис. – У людей уже не хватает времени что-либо узнавать. Они покупают вещи готовыми в магазинах. Но ведь нет таких магазинов, где торговали бы друзьями, и поэтому люди больше не имеют друзей. Если хочешь, чтобы у тебя был друг, приручи меня!»

Маркус тяжело привалился к Кристеру:

– Ты спишь?

– Нет, – ответил мальчик сонным голосом. – Читай еще. Дикий пес хочет послушать про Лиса.

– «А что для этого надо делать? – спросил Маленький принц. – Надо запастись терпением, – ответил Лис. – Сперва сядь вон там, поодаль, на траву – вот так. Я буду на тебя искоса поглядывать, а ты молчи. Но с каждым днем садись немножко ближе…»

Маркус уснул, его дыхание стало глубоким и ровным. Когда Кристер бережно уложил его и натянул на него спальный мешок, мальчик пробормотал:

– А что было дальше?

– Потом Лис расскажет Маленькому принцу тайну, – прошептал Кристер. – Но об этом мы почитаем завтра. Я буду спать в палатке возле будки. Вера останется с тобой. Если проснешься ночью, приходи ко мне, хорошо?

– Угу, – пробормотал Маркус в полусне. – Дикий пес как Лис.

Кристер сидел неподвижно, пока мальчик не заснул. Затем он осторожно выбрался из будки. Траву прихватило морозцем. Ночь была ясная и звездная.

«Нет, мой друг, – подумал он. – Лис – это я».

24 октября, понедельник

Ярость буйствовала в снах Ребекки Мартинссон и в конце концов разбудила ее. Телефон показывал пять часов утра – ну, по крайней мере, уже не ночь.

«Но я могу встать, когда захочу. А потом часок поспать. На работу-то мне не надо. И пусть они все летят в тартарары».

Ее начальник, Альф Бьернфут. Он просто отобрал у нее дело и передал фон Посту.

Чего он ожидал? Что она сделает хорошую мину при плохой игре, молча уползет зализывать раны и послушно возьмется за это его долбаное налоговое дело? Неужели он в самом деле считает ее последней дурой?

«Ноги моей больше там не будет!» – решила она.

Щен лежал в ногах кровати и посапывал. Когда она пошевелилась, он проснулся и завилял хвостом. Он не знал, что такое проснуться злым. Ребекка подумала, что с таким же успехом может встать и затопить печь.

Пес подбежал к двери и запросился наружу.

– Сейчас, – сказала она, впрыгивая в ботинки.

Снаружи было темно – так, как бывает только поздней осенью, перед самым первым снегом. Полная чернота, всасывающая в себя слабый свет луны, отсветы от всех домов деревни, где люди продолжали жить, несмотря на то что произошло. Река чуть в стороне, тихая и по-осеннему спокойная. Все лодки вытащены на берег, мостки подняты – лед может встать на реке в любую ночь.

Щен исчез в темноте. Ребекка стояла в слабом свете лампы над крыльцом. На душе у нее было беспокойно и тянуло покурить.

«Кто бы мне сказал, что мне делать? – подумала она. – Куда податься?»

Внезапно она услышала, как залаял пес. Это была смесь лая и рычания. Страх, готовность к обороне, предупреждение. Слышно было, как он кидается туда-сюда в темноте. И тут раздался голос:

– Ребекка! Это я, Майя.

У стены хлева зажегся карманный фонарик.

– Вот так-то, песик. Ты испугался? Я не опасна.

Щен продолжал носиться кругами и лаять, пока Ребекка не подозвала его к себе. Вместе они пошли на свет фонарика. Пес продолжал утробно рычать. Людям, которые таятся в темноте на его территории, он точно не доверял.

– Это я, – снова повторила Майя и посветила фонариком себе на лицо, которое при таком освещении казалось белым, с жутковатыми темными тенями вокруг глаз.

Когда она опустила фонарик, его луч осветил гору окурков на земле. Запах табачного дыма смешивался с осенними запахами увядания.

«Долго она так простояла?» – подумала Ребекка.

– Прости, – проговорила Майя. – Я не хотела тебя пугать.

Она поздоровалась с псом, дала ему облизать свои пальцы.

– Это все из-за меня? Что у тебя отобрали дело?

Ребекка покачала головой, но потом сообразила, что ее не видно в темноте.

– Нет, – ответила она.

Майя выключила фонарик, засунула в карман и закурила.

– Я думала о тебе, – произнесла Майя.

Ее голос, сочный, чуть хрипловатый, звучал очень приятно. Он подходил для ночного разговора, хорошо гармонировал с темнотой.

Ребекка отпустила Щена. Слышала, как он шуршит, бегая в темноте.

– И еще я думала о твоей матери, – продолжала Майя. – Она словно преследует меня. И сейчас тоже – я только что видела ее во сне. Так что мне пришлось встать, прийти сюда и дождаться тебя. Я подумала, что ты наверняка выпускаешь собак рано поутру. Прости, что я не рассказала о романе Суль-Бритт. Я не знаю, с кем у нее роман. Хотя, само собой, я должна была об этом сказать. Наверное, мне просто не захотелось, чтобы меня впутывали в это дело.

– Все в порядке. Меня все равно отстранили бы от следствия.

– Этот прокурор – последняя свинья. Ему плевать, кто убил Суль-Бритт, он просто хочет…

– Да.

– Твоя мать…

– Знаешь, – прервала ее Ребекка измученным голосом, – я понимаю, что у тебя самые благие намерения, но я не желаю слушать о ней.

После этих слов она вынуждена была замолчать. Горло сдавило.

«Что происходит?» – думала Ребекка.

– Если ты дашь мне рассказать… – тихо проговорила Майя Ларссон. – Дай мне пять минут, и я оставлю тебя в покое. И тогда, возможно, она оставит в покое меня.

Ребекка молчала.

– Твоя мать, – начала Майя. – Я знаю, что о ней говорят в деревне. Она появилась здесь – вся такая красивая, накрашенная, городская. Сошлась с твоим отцом. Потом он ей надоел. Она забрала тебя и уехала обратно в Кируну. Говорят, что из-за нее он начал пить – думаю, тебе доводилось такое слышать. Затем она переехала на Оланд, встретив новую любовь, а тебя оставила здесь. Родила ребенка от нового мужчины и убилась насмерть.

– Нет, – проговорила Ребекка хриплым голосом, – ее сбила машина. Она не сидела за рулем, просто ступила на…

– Да. И твой младший брат. Она везла его в коляске.

– Хотя я его никогда не видела, так что…

– Я скажу тебе кое-что. Твой отец, до того как встретил твою мать… Говорят, что он был добр. Но дело в том, что он был слаб, а это не одно и то же. Например, он работал на одного перевозчика в Йелливаре. И когда наступал день получки, ему открывали контейнер с инструментами на стройке, куда он подвозил материалы, и давали ему взять все, что захочется – вместо денег. Ты понимаешь, это были не их инструменты, и Микко это знал. Ему просто давали возможность украсть, а они стояли рядом и спокойно смотрели. От всего этого ему было очень хреново. Но постоять за себя он не мог. Иногда ему отдавали старые машины, которые могли бы стоить столько-то и столько-то, если только их немного подделать, типа того. Твой отец не умел чинить машины, два «Ситроена» стояли и ржавели у него возле дома. Твоя бабушка вздыхала, но она тоже была хозяйкой только на собственном дворе. Чуть шаг за забор – и она не умела настаивать. Иногда ему платили бензином. Перевозчик получал его с большой скидкой, но, высчитывая зарплату твоему папе, подсчитывал по цене заправки. Какие социальные выплаты и пенсионный фонд, забудь об этом.

Майя зажгла новую сигарету от старой. Щен остервенело рылся возле стены хлева, они слышали, как он пищит от возбуждения. Видимо, полевка. Она наверняка уже далеко от этого места, но запах был свежий, и пес не мог устоять.

– А когда он работал в фирме Свена Вайстедта, – продолжила Майя, – у Свена был экскаватор. Твой отец взял кредит и купил самосвал. Свен был человеком оборотистым и хорошо продавал свои услуги. Но как-то так получалось, что расходы скрупулезно делились пополам, а вот доходы застревали по дороге – в кармане Свена. Всему этому твоя мать положила конец. Она вырвала твоего отца с самосвалом из фирмы Свена, так что он мог теперь возить на нем сам. Она посылала счета-фактуры и не признавала никаких форм платежа, кроме чистых денег. К тому же она находила ему работу. Однако фирма принадлежала твоему отцу и бабушке. Деньги использовались только на хозяйство. В те времена появились туристические поездки. Твоя мать хотела куда-нибудь поехать. Но это даже не обсуждалось. Ездить за границу – зачем это нужно?

Ребекка стояла неподвижно. Майя негромко рассмеялась.

– Она обожала танцевать. Собственно говоря, они и познакомились на танцах. Но потом он перестал с ней туда ходить. И то, что он начал пить, когда она его бросила… Он пил, и немало, еще до того.

– Не понимаю, чего ты хочешь от меня, – проговорила Ребекка каким-то чужим голосом.

Щен подошел к ним и уселся у ног Ребекки, издав глубокий вздох.

Теперь он был не прочь позавтракать.

Майя раздавила ботинком окурок.

– Я просто хотела тебе это рассказать. Я сама сижу у постели умирающей матери. Иногда мне хочется, чтобы все это поскорее закончилось. Чтобы я могла уехать из Курраваары. И от нее. У человека могут быть причины для злости. И я знаю, что у тебя они есть. Но жизнь так быстро проходит. До свидания.

Она зашагала прочь, словно лось, и тут же исчезла в темноте. Ребекка не успела ответить. Да и не могла. Голос не повиновался ей.

«Что происходит? – снова подумала она. – Я оставила все это позади».

«Я ненормальная, – подумала она, входя в дом. – Зачем я сюда вернулась?»

В этом доме ей постоянно виделся отец. То место на косяке двери, за которое он держался, снимая ботинки. Мама, склонившаяся над журналом за кухонным столом. Бабушка, спешащая куда-то через двор, всегда торопящаяся кого-то накормить – ребенка или животное, отдыхающих мужиков или соседа, зашедшего выпить кофе.

«Если бы кто-то мог обнять меня, – подумала она. – И держать, пока все это не пройдет».

Может, позвонить Монсу? Нет, она даже не в состоянии говорить. Позвонить, чтобы хлюпать ему в ухо?

«И это не поможет, – подумала Ребекка. – Он не может привести меня в норму. Все важные для меня люди умерли».

Она взяла в руки телефон. Новое сообщение. От Кристера.

«Позвони мне, как только прочтешь это. Речь идет о Маркусе!»

В субботу 8 августа 1914 года директор Лундбум проводит у себя в доме фестиваль раков. Раков доставляют живыми из «Эстермальмсхаллен»[24] в Стокгольме – их привозят в ящиках, наполненных льдом и опилками. Щепка читает в «домашней поваренной книге», как варить раков, – в полном ужасе она и служанки кидают их живыми в самый большой медный котел с кипящей водой вместе с укропом и глядят, как те, краснея, умирают адской смертью. Затем Щепка выкладывает их на большие блюда, украшенные колотым льдом.

Элина приглашена в качестве гостьи. Она заказала по почтовому каталогу бархатную розу на ленте, застегивающейся под воротничком, и длинный шарф.

Господин директор пригласил на этот праздник тех, кто играет важную роль в жизни поселка, чтобы отметить их заслуги. В своей приветственной речи он называет их друзьями. Менее недели назад Его Королевское Величество решил, что Швеция будет соблюдать полный нейтралитет, так что люди больше не собираются по вечерам на улицах, чтобы требовать ясности или распространять слухи. Война будет недолгой, в этом единодушны все разумные люди. А Кируна, да и вся нейтральная Швеция, по словам директора, заработает на этой войне деньги. Как в свое время на Крымской войне.

За длинным столом в столовой собралось около тридцати гостей. Это председатели школьного комитета и комитета помощи бедноте, это начальник железнодорожной ветки северного направления, который обсуждает с аптекарем бессмысленную давку за продуктами: солеными и копчеными, а также консервами и макаронами. И за мукой! В особенности за мукой. Даже во время массовых забастовок не наблюдалось такого безумия.

Полицмейстер Бьернфут тоже здесь со своей унылой женой, питающей тихую ненависть к Кируне – ненависть эта растет, как опухоль на теле. Элина пытается заговорить с ней, но вскоре отказывается от попыток.

Временный помощник полицмейстера, известный ловелас, весь вечер шутит с молодой учительницей и кидает головы и панцири раков под стол своей собаке, которую потом вырвет на медвежью шкуру хозяина как раз в тот момент, когда подадут десерт.

Лопарский старец Юхан Туури смеется от души, поскольку никогда не ел ничего подобного, размахивает клешнями и устраивает небольшое представление, где главные роли исполняют два ссорящихся рака.

Святой отец не закусывает и постоянно пополняет свою стопку, а пастор железнодорожной церкви, ссылаясь на свой живот, ограничивается пивом.

Уездный врач выглядит совершенно измотанным и чуть не засыпает на стуле, но после четвертой рюмки воскресает и оказывается большим знатоком песен Бельмана[25].

Горные инженеры не могут говорить ни о чем, кроме своих шахт, словно их страсть к черному золоту растет с количеством выпитого.

На праздник приглашены и несколько торговцев, а также владелец транспортной фирмы.

Развлечение гостей обеспечивает оркестровое общество – им подносят по рюмке в кухне, прежде чем они отправляются дальше играть на других застольях.

Главный управляющий шахтами Фаст, правая рука Яльмара Лундбума, произносит речь, обращаясь к господину директору. К этому моменту бумажная шапочка с изображением раков уже съехала на затылок, а яркий нагрудник валяется среди пустых тарелок.

Фаст – коренастый мужчина. Жирная еда и крепкие напитки сформировали его фигуру и мировоззрение. Он никогда не улыбается. Его голова и тело напоминают маленький шар, насаженный на большой. У него не шалят нервы, как у жены начальника полиции, его нельзя назвать усталым и измотанным, как уездного врача. Нет, управляющий суров, как скрипящая, промозглая, неумолимая зима. Он тверд, как железо в горной породе. В глубине души он считает начальника полиции и директора Лундбума слабаками. Ему же не составляет труда держать народ в узде. Его ничто не смущает, он увольняет, выселяет, отказывает, описывает имущество. Страх в глазах бедных не трогает его душу.

Несмотря на свой малый рост, он физически крепок. Мало кто может победить его в армрестлинге – из присутствующих только полицмейстер и его помощник.

И вот он с пыхтением произносит благодарственную речь, в то время как в его сознании вертится горькая мысль, что, если бы не он, не сидеть бы сейчас директору за этим роскошным столом.

Вот ведь, выискался такой «друг людей», который охотнее всего общается со всякими художниками-пачкунами, содомитами и мужиками в юбках типа Лагерлёф и Кей, черт их всех побери.

А все эти поездки! Директор путешествует по всему миру, изучая новые веяния, в то время как он, Фаст, следит за тем, чтобы поселок работал, рабочие не бунтовали, чтобы народ знал свое место – и продолжалась добыча руды.

А вот эта новая учительница, сидящая напротив него за столом. Пока он говорит, его взгляд падает на ее грудь и талию. Хорошенькая молодая сучка, не без этого! Правда, с кучей завиральных идей в голове. Он бы быстренько выбил из нее всю эту муть, выпади ему случай. Во время застолья он заметил, как учительница и директор украдкой переглядывались. Вот, стало быть, как обстоит дело. Что она в нем нашла? Деньги, само собой. Уж он-то выяснит прямо завтра, какое у нее жалование.

Щепка посылает служанок убрать со стола, чтобы затем подать теплый яблочный пирог со взбитыми сливками. В их северных краях яблоки, само собой, не растут – их также доставили господину Яльмару Лундбуму в деревянных ящиках, каждое яблочко было любовно упаковано в газетную бумагу.

Стоя в дверях, Щепка видит, какими глазами управляющий Фаст смотрит на Элину. Его взгляд ленив, небрежен, рот приоткрыт. Однако чувствуется, что в нем проснулся охотничий инстинкт. Он как щука в тростнике – в любой момент готов напасть.

Накладывая подруге яблочного пирога, Щепка шепчет ей на ухо:

– Найди повод выйти ко мне в кухню.

Она хочет сказать Элине, чтобы та немедленно уходила домой. Управляющий Фаст – ненадежный человек. К тому же сейчас он выпил лишку. Он опасен для женщин.

Но Элина не выходит в кухню. Пропущенные стопочки привели ее в радостное возбуждение. Она говорлива. Возможно, она и не слышала слов Щепки, поскольку за столом довольно шумно.

Когда настает время выпить коньячку в салоне, большинство женщин уходит, но Элина остается. Фаст даже не прощается с женой, когда она благодарит директора за приятный вечер и оправляется домой. Жена и не пытается увести мужа. Вероятно, она рада возможности избежать его общества. Не исключено, что она испытает большое облегчение, если он удовлетворит свои мужские потребности между чужих колен.

Щепка моет посуду, носится как сумасшедшая с тряпками и полотенцами, чтобы закончить, когда гости начнут расходиться.

Но когда Элина собирается домой, Щепка еще не закончила свою работу. Пустые бокалы и блюда с конфетами еще стоят на столе, их надо помыть и поставить на место, а последние гости уже прощаются в холле, благодарят хозяина за восхитительный вечер.

Щепка видит, как управляющий Фаст хватает Элину под руку и заявляет директору Лундбуму, что лично сопроводит ее до дому.

Оказавшись за дверью, он властно берет учительницу под руку и тащит за собой, прежде чем другие гости успевают рот раскрыть.

Элину охватывает неприятное чувство, ее рука зажата как в тисках, а управляющий Фаст и не замечает, что она спотыкается, не поспевая за ним, когда он несется вперед с бешеной скоростью.

Светлые летние ночи позади, она осталась наедине с этим человеком, который буквально тащит ее за собой, дыша алкогольными парами.

Проходя мимо скобяной лавки Сильвербранда на Иггесундсгатан, он внезапно затаскивает ее во двор. Там темно, как в мешке с углем, – слабый свет луны освещает бочки, телеги и пустые ящики скобяной лавки.

Фаст прижимает ее к стене дровяного сарая.

– Ну-ну, – пыхтит он, когда она пытается протестовать. – Не ломайся.

Он грубо хватает ее за грудь.

– Чего притворяешься? Ты же пускаешь к себе Лундбума… и наверняка еще много кого…

Губами он слюнявит ей лицо, хотя она изо всех сил пытается отвернуться. Рука, сжимающая грудь, становится еще грубее. Он всем телом прижимает ее к стене.

– Когда ты узнаешь, что такое настоящий мужчина, тебе уже не захочется ничего другого…

Схватив девушку за подбородок, он насильно прижимается губами к ее губам, протискивает свой толстый язык ей в рот.

И тут она кусает его за губу с такой силой, что вкус крови взрывом заполняет его рот.

Фаст выкрикивает проклятья, и рука, только что до боли сжимавшая ее грудь, протягивается к поврежденной губе.

Набрав воздуху, она кричит со всей силы:

– Пусти меня!

Элина выкрикнула это так громко, что наверняка разбудила весь квартал.

И после этого крика, или благодаря ему, девушка чувствует неведомую силу. Она отталкивает Фаста в сторону.

Он очень пьян – наверное, поэтому учительница успевает убежать, прежде чем управляющему удается восстановить равновесие.

Как лиса от охотника, несется она прочь со двора, слыша за спиной его голос:

– Шлюха!

Кристер Эриксон проснулся рано. В палатке было холодно. Зимний спальный мешок он отдал Дикому псу Маркусу, а сам спал в летнем. Тинтин лежала рядом с ним. Она проснулась, едва он потянулся, и лизнула его в лицо. «Боже, до чего холодно! – подумал он. – Спать дальше невозможно, надо вставать».

Кроме того, его жутко тянуло заложить за губу понюшку табаку.

Рой спал на его ногах. Когда он зашевелился, обе собаки вскочили и стали вертеться в тесной палатке. Протиснувшись через входное отверстие, они убежали справлять малую нужду.

Теперь и Кристер высунулся наружу. Пожалуй, в данный момент его вполне устраивало, что первый снег еще не выпал. Поднявшись на ноги, он заглянул в будку. Рой и Тинтин обежали дом, принюхиваясь.

Будка была простая, без подогрева, он сам сделал ее из досок за один день. У входа висели внахлест три маленькие пластиковые занавески. Они мало согревали, но хотя бы не давали ветру задувать внутрь, а собаки могли беспрепятственно выходить и входить.

Он осторожно отогнул занавески. Маркус мирно спал в будке рядом с Верой. Похоже, он не замерз. С вечера Кристер подстелил ему оленьи шкуры и укрыл его одеялом поверх зимнего спальника.

Вера тут же проснулась и выбралась наружу.

– Ничего не могу с собой поделать, – объяснил он собакам.

Затем подошел к мусорному контейнеру, открыл его, нагнулся и достал оттуда вчерашний пакет с мусором. Собаки собрались вокруг, с интересом наблюдая за ним.

– Знаю, – произнес он, развязывая пакет и выуживая табакерку, которая оказалась более-менее чистой. – Недостойно.

Собаки пошли за ним в дом и позавтракали. Кристер с наслаждением засунул понюшку за губу и заварил кофе, хотя часы показывали лишь без четверти пять.

Затем он достал из морозилки морошку нового урожая в надежде, что Маркус любит эту ягоду. На всякий случай достал еще и пакет черники. Если он испечет пирог, то варенье к нему окажется в самый раз. Он спросит Сиввинга и Ребекку, не хотят ли они тоже поесть с ними пирога.

«Конечно, если он останется у меня сегодня», – напомнил он самому себе.

Он сделал зарядку – подъем спины, подъем корпуса, отжимания и выпады. Оплатил счета, затем пропылесосил весь дом. Это приходилось проделывать каждое утро – от собак по всему дому оставалась куча шерсти.

Вера уселась возле двери и стала скрестись, просясь наружу. Кристер посмотрел на часы. По-хорошему надо бы дать мальчику поспать, пока он не решит, что пора вставать. Вера наверняка разбудит его. С другой стороны, ему наверняка больше всего понравится проснуться именно так.

На диване в гостиной лежали Рой и Тинтин. Казалось, они совершенно не планируют никуда идти.

Виляя хвостом, Вера глянула ему в глаза. У него возникло чувство, что она все понимает – эта собака, на глазах у которой убили ее хозяина, понимает, что пришлось пережить мальчику. И взяла на себя обязательства помочь ему восстановиться после такой травмы.

– И мне очень пригодится твоя помощь, – сказал Кристер Вере и выпустил ее.

Сам он подошел к кухонному окну, откуда мог видеть собачью будку. Вера появилась из-за угла дома и направилась к будке.

Внезапно она остановилась.

«Почему она не заходит внутрь?» – подумал Кристер.

Вера издала лай – надрывный, полный тревоги. Затем она засунула голову в будку, тут же дала задний ход. Снова залаяла.

Что с собакой?

Кристер выскочил во двор в одних носках. Упав на колени перед будкой, он отогнул пластиковые занавески.

Маркус лежал внутри и спал. У самого выхода горела уличная свеча.

В животе у Кристера все сжалось от страха. Свеча! Откуда же мальчишка ее взял?

Схватив большую свечу в металлической оболочке, он бросил ее вверх дном на траву, чтобы затушить. Она с шипением погасла. Затем он вытащил Маркуса из будки прямо в спальном мешке.

Полицейский принялся трясти мальчика.

– Маркус! Маркус, проснись!

Мысли проносились одна за другой. Господи боже! Если бы мальчик пошевелился во сне и спальный мешок загорелся…

Эту мысль он был не в состоянии додумать до конца. Ему самому довелось гореть, когда он был лишь на пару лет старше мальчика.

Почему он не просыпается? Горящие свечи в тесном пространстве – смертельная западня, Кристер прекрасно это знал. По этой самой причине каждый год погибают туристы. Зажигают свечи в домике-прицепе, жарят на одноразовом мангале в палатке, а затем засыпают насмерть от отравления угарным газом.

– Маркус!

Мальчик безжизненно висел у него на руках. Но вдруг он открыл глаза и уставился на полицейского.

Кристер испытал такое облегчение, что чуть не заплакал. Он был рад тому, что Вера как ни в чем ни бывало приветственно лизнула мальчика в лицо, а тот тщетно пытался дотянуться, чтобы лизнуть ее в ответ.

– В будке нельзя жечь свечи, – серьезно проговори Кристер. – Может начаться пожар! Или весь воздух выгорит! Откуда ты это взял?

Маркус недоуменно посмотрел на него.

– Гав?

Кристер поднял с земли затушенную свечу и показал Маркусу.

Мальчик отрицательно покачал головой.

По коже Кристера пробежали мурашки. Он огляделся.

В ту же секунду неизвестно откуда появился молодой парень с хвостиком на затылке и в черных очках в стиле шестидесятых годов. На нем была белая рубашка и не по погоде тонкая куртка. За ним почти бегом следовала девушка в куртке с капюшоном и мешковатых джинсах. «Они похожи на ту молодежь, которая захватывает пустые здания, а потом кидает камнями в полицейских», – успел подумать Кристер. Он инстинктивно прижал к себе Маркуса. Поднялся, поставил ребенка на ноги, тот был по-прежнему в спальном мешке.

– Кристер Эриксон! – окликнул его парень. – Почему Маркус спит в будке? Из соображений безопасности? Ты боишься положить его спать в доме?

– Что?

Тем временем девушка выхватила фотоаппарат и начала щелкать.

Журналисты.

– Не смейте заходить на мой участок! – рявкнул на них Кристер, поворачивая Маркуса лицом к себе.

Парень и девушка остановились точно около почтового ящика. Они прекрасно знали границы дозволенного – и свои права. Видимо, нужно было куда больше, чем космическое существо с полицейским жетоном, чтобы отпугнуть их. Девушка продолжала снимать, а парень выстреливал из себя вопросы:

– Он опасен? Вы считаете, что он убил свою бабушку? Правда ли, что сегодня его подвергнут психиатрической экспертизе?

Кристер весь трясся, с трудом сдерживая гнев.

– Вы что, совсем спятили? Прочь отсюда, немедленно!

Он поднял Маркуса на руки, окликнул Веру, которая спокойно описывала круги вокруг вновь прибывших.

– Ко мне! Ко мне, я сказал!

Ах, если бы Ребекка могла научить собаку хотя бы самым простым командам!

Маркус дергался у него в руках, не хотел, чтобы его несли. Пока Кристер вносил его в дом, он лаял на журналистов.

– Гав! – кричал он. – Гав! Гав! Гав!

Карл фон Пост спал беспокойно. Во сне он душил свою жену тонкой металлической проволокой. Лицо у нее посинело, раздулось, как готовый вот-вот лопнуть воздушный шар. Проволока врезалась в кожу, брызнула кровь. Прокурор резко проснулся, боясь, что кричал во сне, что соседи могли слышать его крик.

Он никак не мог понять, откуда взялся этот странный сон. Наверное, он съел что-то не то. Или, может быть, он заболевает? Во всяком случае, этот кошмар никак не связан с той теткой, Майей Ларссон, и тем, что она сказала о его отце и жене. Исключено. Майя Ларссон – совершенно второстепенная фигура.

А теперь Карл фон Пост стоял в дверях кабинета Ребекки Мартинссон в прокуратуре. Альф Бьернфут сидел за ее столом, разложив перед собой дела к сегодняшнему судебному заседанию. Десять незначительных дел, одно за другим. Каждое займет не более тридцати минут.

«Восхитительно», – подумал фон Пост и почувствовал, как утреннее мрачное настроение после неприятного сна мгновенно улетучилось.

Ребекка Мартинссон отреагировала лучше – вернее, хуже, – чем он мог надеяться. Устроила сцену, как истеричная старуха, поругалась с начальником, а потом еще и отказалась выйти на работу.

А сам он теперь будет руководить следствием, она же обеспечила себе репутацию мелкой дряни и истерички. Ему приходилось сдерживаться, чтобы не начать напевать и усмехаться. Нет-нет, надо напустить на себя озабоченный вид.

– Много? – спросил он начальника приглушенным голосом.

Альф Бьернфут бросил на него раздраженный взгляд.

– Как неудачно, что она приняла все это так близко к сердцу, – продолжил фон Пост, который пребывал в том настроении, какое бывало у него в детстве на Рождество. – Ужасно, что тебе пришлось приехать из Лулео, бросив все дела…

Главный прокурор прервал его нетерпеливым жестом:

– Да нет, она все так скрупулезно подготовила – написала памятку перед заседанием, список вопросов, даже набросала черновик выступления. Осталось только его зачитать.

Фон Пост почувствовал, что какой-то механизм внутри него заскрипел, рождественская музыка стихла.

– По-моему, это гнусно, – с чувством проговорил он. – Это отказ от работы и весомое основание для увольнения. Кому угодно было бы сделано предупреждение.

Он поздравлял себя с тем, что так элегантно изложил намек, – если начальник не сделает ей предупреждение, это будет явным проявлением того, что у него есть любимчики. А чтобы уволить человека, нужно сперва сделать предупреждение. Не то чтобы Бьернфут стал бы ее увольнять. Он еще не сошел с ума. Но этого и не требовалось. Получив предупреждение, Ребекка Мартинссон сама напишет заявление – это фон Пост мог почти гарантировать.

– Я дал ей согласие на отпуск, – сухо сообщил Альф Бьернфут. – Лично я буду благодарен, если она простит меня и не уволится. «Мейер и Дитзингер» будут счастливы и сделают ее акционером, если она вернется к ним.

«Вид у начальника бледный, – подумал фон Пост. – Болезненный он какой-то».

– Позови меня, если я могу чем-то помочь, – проговорил он и улыбнулся.

В ту же секунду в коридоре появились Фред Ульссон и Анна-Мария Мелла, раскрасневшиеся и возбужденные.

Увидев фон Поста, оба разом замолчали.

Фон Пост сделал им знак зайти к нему.

– Скоро мы возьмем этого парня, – проговорил Фред Ульссон и протянул прокурору лист бумаги.

Они поздоровались с Бьернфутом. Приветствие звучало не очень-то сердечно. Анна-Мария бросила на него суровый взгляд. Альф нехотя ответил на приветствие.

– Я проанализировал эсэмэски тайного друга Суль-Бритт Ууситало, – сказал Фред Ульссон. – Последняя сим-карта была активирована две недели назад. Сообщения, присланные днем, были отправлены с передаточной станции в Кируне, а те, что вечером, – из Курраваары. В прошлую субботу одно было послано из Абиску.

– Ее убили в ночь на воскресенье, – напомнил фон Пост.

– Но ведь оттуда можно добраться сюда за час.

– Майя Ларссон, кузина Суль-Бритт, рассказала Свену-Эрику, что у Суль-Бритт был роман с женатым мужчиной, у него есть дети и он живет в Курравааре, – доложила Анна-Мария, по-прежнему избегая смотреть в глаза фон Посту. – Я могу поговорить с соседом Ребекки, Сиввингом. Он знает в деревне всех. В смысле – может знать, подходит ли кто-то под это описание. И у кого есть домик в Абиску.

– Свяжись с ним, – приказал Бьернфут. – Прямо сейчас.

Он осторожно улыбнулся Анне-Марии. Она тут же повернулась к нему спиной, отошла в сторонку и стала звонить.

«Немного напряжения между коллегами всегда на пользу, – с удовлетворением подумал фон Пост. – Хорошо бы, если бы и у этой карликовой женщины случился истерический припадок. Можно ли надеяться на столь приятную сцену?»

Бьернфут повернулся к Фреду Ульссону:

– Тебе не удалось узнать, где была куплена сим-карта?

– Удалось. В круглосуточном продуктовом киоске в BW.

– Съезди туда и спроси, кто из жителей Курраваары имеет обыкновение покупать у них телефонные карты, – сказал Бьернфут.

Поднявшись со стула, он уже готов был натянуть пиджак, чтобы ехать в суд представлять дела Ребекки, вести благородную борьбу с теми, кто справляет малую нужду в общественных местах, ездит на мопеде без шлема, ворует сладости в магазине, водит машину в нетрезвом виде и гонит самогонку.

– Здесь народ все друг про друга знает, – проговорил он.

Они замолчали. Из коридора слышался голос Анны-Марии, произносившей «да», «да-да», «угу» и «спасибо, но теперь мне надо…». Это повторилось несколько раз, прежде чем она смогла завершить разговор.

Когда она снова вошла в кабинет, все уставились на нее.

– Йокке Хэггрут, – произнесла она. – Мне он лично неизвестен. По словам Сиввинга, самый обычный мужик. Жена, двое детей школьного возраста. И Сиввингу кажется, что брат этого самого Йокке Хэггрута имеет домик возле озера Трескет, недалеко от Абиску. Кроме того, он знает еще двоих, у кого там рыбачьи будочки. У них тоже есть дети, но взрослые. Я записала имена. Торе Мяки. Самуэль Валунд.

– Хотя в это время на рыбалку уже никто не ездит? – спросил фон Пост.

– Запроси фотографии всех троих, и поезжайте в BW, – сказал Бьернфут. – Может быть, они кого-то из них узнают. Если да, немедленно забирайте этого парня на допрос.

Анна-Мария кивнула.

– Теперь он никуда не денется, – пробормотала она. – Быстро все получилось.

«Даже слишком быстро, – подумал фон Пост. – Но – тем не менее! Гип-гип-ура!»

Он может провести пресс-конференцию уже сегодня вечером. Войти в помещение, сесть. Исключительно важна первая фраза. «Вчера я взял на себя руководство следствием, и оно было проведено эффективно, что и дало результаты». Нет, лучше новым предложением: «Это немедленно дало результаты». Так будет куда круче.

В душе он надеялся, что убийцей окажется отец малолетних детей. Газеты такое любят. Заголовки будут броские.

У Анны-Марии Меллы зазвонил телефон. На дисплее высветилось имя Кристера Эриксона. Она ответила.

– Да… да… черт, что ты такое говоришь!

– Что-то с детьми? – прошептал Альф Бьернфут фон Посту и Фреду Ульссону.

Все молчали.

Она закончила разговор и обернулась к Альфу Бьернфуту с телефоном в руке.

– Это Кристер Эриксон, – проговорил она. – Он говорит, что кто-то пытался убить Маркуса.

– Во всяком случае, Ребекка Мартинссон сказала, что я должен связаться с тобой.

Кристер Эриксон пришел в полицейский участок. Маркус играл с Верой в коридоре, и фон Пост, Кристер Эриксон и Мелла разговаривали вполголоса, сидя в кабинете Анны-Марии.

– Я вообще не понимаю, зачем ты звонил Ребекке Мартинссон, – прошипел фон Пост. – Этим следствием руковожу я.

– Вот эта свеча, – сказал Кристер и протянул свою смертельную находку, упакованную в бумажный пакет. – Я подумал, вдруг отпечатки пальцев…

– Сам мальчик мог с таким же успехом взять свечу в будку и зажечь ее, – пожал плечами фон Пост, нехотя беря ее из рук кинолога.

– У меня дома таких свечей нет. Откуда бы он ее взял? И куда в таком случае девались спички? Кто-то зажег ее и поставил в будку в тот момент, когда я заходил в дом.

– Это вообще гениальная идея – позволить ему спать в будке, – насмешливо произнес фон Пост. – Через полчаса это будет во всех газетах. «Полиция Кируны держит травмированного ребенка в собачьей будке».

Кристер Эриксон промолчал.

– Мальчишка что-то видел, – задумчиво проговорила Анна-Мария и взяла у фон Поста бумажный пакет. – Иначе зачем кому-то понадобилось убирать его? Все это очень важно. Я поеду в аэропорт, встречу коллегу из Умео, специалиста по допросу детей. Она прилетает в половине второго.

– Отлично, – одобрил фон Пост и вытер руку о брючину. – Ты позаботишься о нем до тех пор?

Он посмотрел на кинолога и махнул рукой в сторону коридора, где Маркус только что бегал кругами за Верой.

Кристер Эриксон кивнул.

Выйдя в коридор, он огляделся. Веры и Маркуса нигде не было видно. Тревога заскрежетала внутри, и он прибавил шагу. Мальчика он нашел в одном из пустых кабинетов – тот сидел под столом. Вера вытянулась рядом на ковре.

Кристер присел.

– Привет, – сказал он мягко. – Как дела?

Маркус не ответил. И даже не взглянул ему в глаза.

– Как поживает Дикий пес? – попытался заговорить с ним Кристер. – Может быть, он хочет есть или пить?

– Дикий пес боится, – ответил Маркус. – Он спрятался.

– Ой, – прошептал Кристер, мысленно моля бога дать ему мудрости и осторожности. – Почему он боится?

– Все в его собачьей семье умерли. Пришли охотники, загнали их и застрелили, вырыли ямы, где из земли торчали колья и другие ловушки…

– И что?

Маркус замолчал.

– Хорошо, – проговорил Кристер после долгой паузы. – Есть такое место, где Дикий пес чувствует себя в безопасности?

Маркус кивнул.

– С тобой и Верой он не так боится.

– Как удачно, что я здесь, – прошептал Кристер и придвинулся ближе. – Как ты думаешь, Дикий пес не побоится прыгнуть ко мне на руки?

Мальчик протянул к нему ручонки.

«Что делать?» – вздохнул про себя Кристер и взял Маркуса на руки. Ребенок обвил своими худыми ручками его шею, и полицейский распрямился.

Что делать с таким маленьким человечком, у которого не осталось на свете никого из взрослых? Он отогнал от себя злость к матери мальчика. «Я ничего о ней не знаю, – размышлял он. – Никому не станет лучше от того, что я буду сердиться».

Он сел на стул с мальчиком на руках. Колени у него тут же сделались мокрые. Под столом на ковре виднелось мокрое пятно.

– Прости, – прошептал Маркус.

– Ничего страшного, – проговорил Кристер, сглотнув. – Такое случается, знаешь ли. Ты можешь прислониться ко мне, если хочешь. Давай посидим немножко, а потом поедем и поищем для тебя чистую одежду. Если хочешь, я отнесу тебя в машину.

Кристер прижался щекой к волосам Маркуса.

«Ничего не бойся, маленький пес, – подумал он. – Я не дам тебя в обиду, обещаю тебе».

– Ты сильный, ты можешь отнести меня, – прошептал Маркус. – Тогда охотники не увидят.

– Нет, ничего они не увидят.

Кристер почувствовал, как глаза у него затуманились.

– Обещаю тебе. Ничего не бойся. Потому что я очень сильный.

Ребекка Мартинссон сидела за кухонным столом и рисовала на обороте конверта со счетами, лежавшего в стопке так и не разобранной почты. Она поговорила по телефону с Кристером. Тот был уверен, что Маркус не мог сам принести свечу и зажечь ее.

– И знаешь почему? – добавил он. – Во-первых, где бы он взял уличную свечу и спички? Но самое главное: пока он спал, я укрыл его одеялом. Он ведь совсем маленький, не смог бы сам забраться в мешок и укрыться. Так вот, он был по-прежнему накрыт одеялом, когда я заглянул в будку и вытащил его оттуда.

«Случайностей не бывает, – подумала Ребекка. – Это выглядело бы как несчастный случай. Еще один несчастный случай».

Рисуя на конверте, она выводила круги, вписывала имена, ставила кресты против тех, кто умер.

Яльмар Лундбум был дедушкой Суль-Бритт. Ее бабушка, школьная учительница, была убита. Отца Суль-Бритт задрал медведь несколько месяцев назад. Ее саму убили. Ее сына сбила неизвестная машина три года назад. А теперь, похоже, кто-то пытался убить ее внука Маркуса.

Ответ лежал на поверхности – тот, кто убил Суль-Бритт, знал, что мальчик что-то видел. Что-то такое, о чем он еще не успел рассказать. Именно такие мысли возникали в первую очередь. То, что отец Суль-Бритт умер и что ее сын погиб в ДТП, на самом деле не имело ко всему этому никакого отношения. Да и с какой стати?

«Люди умирают, – подумала она. – Все рано или поздно умирают».

Палец Ребекки остановился на том круге, в который она вписала имя отца Маркуса.

«Проверю-ка я все-таки это ДТП, – подумала она. – Мне все равно больше нечем заняться».

На дворе октябрь 1914 года. Война жадно требует железа и стали. Осенний холод в горах становится невыносим. Листья скрюченной березы превращаются в золотые монетки, а болота окрашиваются в красный цвет.

Учебный день окончен, и Элина спешит к дому Яльмара Лундбума. Он долгое время был в отъезде, но теперь вернулся в Кируну. Она идет быстро, сдерживаясь, чтобы не пуститься бегом.

Она так скучала без него. А он даже не писал ей.

«Странная штука – человеческое сердце», – думает она.

И тут девушка обнаруживает, что забыла в классе кофту.

«Вот растеряха!» – говорит она себе.

Два сердца ищут любви. Находят ее. Теряются в ней. Любят. Почти умирают от любви. Следующая мысль для нее невыносима. Он встретил другую. Заснул, насытившись ее любовью, а теперь, открыв глаза, поспешил прочь, испытывая голод – к другой, не к ней.

«Не обязательно все обстоит именно так, – пытается убедить себя Элина. – Может существовать так много других объяснений».

Весь мир вооружается. Директор Яльмар Лундбум экспортирует руду в США и Канаду. И конечно же, в крупнейшую европейскую кузницу оружия – на заводы концерна «Крупп» в Германии. Швеция соблюдает нейтралитет и продает железо всем, кто готов платить. Он наверняка работает день и ночь. С самого 14 августа он в отъезде.

В тот день церковные колокола звонили беспрерывно, как и во всех городах Швеции. Везде проходили манифестации – страна готова была отразить возможное нападение. Сирены на шахте тоже гудели с утра и до вечера. Несколько призванных в армию садились в поезд одновременно с Лундбумом. Плач женщин и детей смешивался с шумом и гомоном. Элина пришла попрощаться с ним. Он был в приподнятом настроении, говорил, что будет отсутствовать довольно долго. Но, поймав ее взгляд, пообещал писать. Он пообещал.

Ни строчки. Сначала она решила, что это вовсе не странно. Многие уже называют эту войну мировой. Потом Элина начала думать, что если бы он скучал по ней, любил ее, тогда он не мог бы удержаться, чтобы не написать ей, сочинял бы по ночам, отказавшись от сна. Затем она начала думать, что он может идти на все четыре стороны. Что он о себе возомнил? И с какой стати? Ведь есть другие. Чуть ли не каждый день под дверью их с Щепкой квартиры лежат письма от разнообразных поклонников, предлагающих выпить кофе и прогуляться.

Когда господин Яльмар Лундбум в следующий раз объявится в Кируне, она будет идти по улице под ручку с кем-нибудь другим! А если он захочет встретиться, она ответит, что занята подготовкой к урокам, – и пусть сидит один!

Пытаясь избавиться от безрадостных мыслей, она ходила на разные собрания, много читала. Щепка часто просит ее почитать вслух: «Посиди, почитай мне, – говорит она, – а я пока посуду помою». Однажды она даже пошла со своей подругой в клуб работающих женщин и на собрание Армии спасения, чтобы послушать струнный квартет.

Щепка рада компании. Юхан Альбин обожает свою невесту Щепку, но в церковь и в клуб работающих женщин с ней не ходит, это для него, как он говорит, совершенно исключено.

Но с благими намерениями дело обстоит неважно. Вот она уже бежит по улице, забыв кофту.

Как в Писании. Как в Песне песней. Она бродит по городу и ищет своего возлюбленного, хотя стражи города бьют ее и смеются над ней. «Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям и буду искать того, которого любит душа моя»[26]. И вновь, и вновь повторяет она: «Я больна от любви».

Вот такие дела. Эта любовь – болезнь в крови.

Приблизившись к дому Яльмара Лундбума, она замедляет шаг. По телу пробегает дрожь, когда она видит его. Как притаившаяся форель – быстрое движение, распространяющееся по всему телу. В ней живет эта предательская любовь, это она так пульсирует. Затем по телу снова пробегает дрожь, на этот раз – от страха, потому что рядом с господином директором стоит Фаст и беседует с ним. Управляющего она не видела с того фестиваля раков. Щепке она рассказала обо всем задним числом, и та предостерегала ее: «Берегись, держись от него подальше, слушай, что говорю тебе, – он опасен». Чуть в стороне мается начальник детской избы Юханссон и ждет, пока настанет его черед поговорить с директором.

Фаст первым замечает Элину, поскольку Яльмар стоит к ней спиной. С деланым спокойствием она проходит мимо них и, поравнявшись, приветствует легким наклоном головы.

Лундбум произносит:

– Фрёкен Петтерссон!

И все трое мужчин прикасаются к полям шляпы – ну, кроме Юханссона, поскольку у него на голове серая вязаная шапка, за которую он неуклюже тянет. Но она уже прошла мимо, унося свое ноющее сердце. В голове у нее стучит от любви и страха.

Теперь она должна сдержаться и не пуститься наутек.

«Не бежать, – приказывает она себе, ощущая спиной их взгляды. – Не бежать, не бежать!»

Главный управляющий Фаст переводит взгляд с Элины на директора. Вот оно что. Она проходит парадом без кофты и без пальто, как потаскушка, чтобы показать свою тонкую талию и пышную грудь. И роскошные светлые волосы. Но директор, он… он стоит перед Фастом, ожидая продолжения разговора. Похоже, это маленькое приключение уже позади? Ну что ж, тогда путь свободен. Когда волк и медведь попировали всласть, наступает время воронов и лис.

«Беги, маленький крольчонок, – думает он, разглядывая крутой изгиб ее бедер. – Беги, беги».

Вечером мальчик-посыльный приносит Элине записку.

«Любимая моя Элина, – пишет Яльмар Лундбум. – Сегодня ты так быстро прошла мимо, что я даже не успел с тобой толком поздороваться. Возможно, война уже отняла тебя у меня. Возможно, твои чувства остыли – и ты встретила кого-то другого. Если даже это так, я хочу оставаться твоим другом и как друг хочу пригласить тебя на ужин сегодня вечером. Ты можешь? Ты хочешь? Твой Я».

Она видит только «Любимая моя Элина». Читает слово «любимая» снова и снова. А потом спешит к нему. Да. Она больна от любви. Еще до десерта они оказываются в постели.

И она не спрашивает: «Ты любишь меня? Я тебе по-прежнему нравлюсь? Что нас ждет в будущем?»

Но она смотрит на него. Он засыпает, словно его ударили по голове. Если бы он хоть чуть-чуть поговорил с ней, как когда-то. Прошептал, что любит ее, а потом заснул в ее объятиях, как ребенок. Нет, он переворачивается на спину и мгновенно засыпает. Она встает, подмывается. Возвращается в постель. Смотрит на него долгим взглядом. О сне нечего и думать.

Мысли как песок. Элина дышит этим песком, он заполняет ее легкие с каждым вдохом. Скоро вся она превратится в породу из серого шлака. Он больше не любит ее. Она для него ничто.

В конце концов она одевается и одна среди ночи отправляется домой. А он остается спокойно спать.

На Луосс-ярви лег лед. В такую холодную ночь он быстро нарастает, трескается и гудит. У лопарей есть для этого особое слово, «йомидит» – когда лед поет, воет, хотя никто по нему не ходит.

Всю дорогу до дома лед завывает в ушах Элины, беспрерывно плачет, жалуется и раскалывается.

– Я почти уверена, – сказала Марианн Аспехульт в продуктовом магазине BW, указывая на фотографию Йокке Хэггрута. – То есть я совершенно уверена. Он иногда бывает у нас, хотя я и не помню, чтобы он покупал именно сим-карту.

Анна-Мария Мелла оглядела магазинчик. Тут очень уютно. А она никогда сюда не заходила, хотя существует он, наверное, уже много лет.

Марианн Аспехульт посмотрела на фотографии двух других мужчин, которые, по словам Сиввинга, имеют рыбацкие будочки в районе Абиску.

– Вполне вероятно, что эти двое тоже иногда заходят сюда, хотя я и не помню. Однако мне кажется, что… нет.

Анна-Мария кивнула.

– Спасибо, – проговорила она.

– Скажите мне, пожалуйста, – спросила Марианн Аспехульт. – Это как-то связано с убийством в Курравааре?

Анна-Мария с сожалением покачала головой.

– Нет? Ясное дело, – проговорила Марианн Аспехульт. – Возьми сладостей, если хочешь. Или вечернюю газету.

«Люди такие милые, – думала Анна-Мария, выходя из магазинчика. – И большинство из них не склонно убивать своих ближних».

Затем она набрала номер фон Поста. Настало время забрать Йокке Хэггрута на допрос.

Ребекка Мартинссон вела машину по шоссе в сторону Юккасярви. Сын Суль-Бритт Матти работал в ледяной мастерской возле «Ледяного отеля».

Здесь выпиливали ледяные кубы, из которых потом строили отель, обеспечивали скульпторов блоками для создания их творений и выпиливали узоры на ледяной поверхности по их эскизам. Здесь делали стаканы изо льда, тарелки изо льда – всю утварь для отеля, который начнут строить зимой.

Все это походило на самую обычную мастерскую – тот же звук пилы и дрели. Разница была лишь в одном – здесь поддерживалась очень низкая температура.

«Надо было надеть пуховик», – подумала Ребекка.

Спрашивая то одного, то другого, Ребекка добралась наконец до Ханнеса Карлссона. Именно он обнаружил Матти Ууситало, когда того сбила машина. В немногословных материалах следствия было написано, что они сослуживцы.

Ханнес Карлссон работал возле небольшой пилы, вырезая кристаллы льда сантиметров в пять толщиной.

Когда она подошла, он выключил пилу, снял защитные очки и наушники.

– Из этого потом получится люстра, – проговорил он. – Мы делаем отдельные предметы из того льда, который хранится у нас на складе. А затем художники и дизайнеры начнут творить. Когда здесь все заканчивается, я обычно уезжаю в Бьеркис и работаю там, когда начинается лыжный сезон.

У Ханнеса была короткая черная борода, лицо сохранило остатки летнего загара. Он казался сильным, хотя фигура была тощая и жилистая. Он разглядывал Ребекку с откровенным интересом.

«Этакий искатель приключений, – оценила собеседника Ребекка. – Разъезжающий на собачьих упряжках зимой и развлекающийся рафтингом на порогах летом».

– Мы можем пойти в другое место, – предложил он, показывая кивком головы, что заметил, что ей холодно. – У меня все равно сейчас перерыв.

– Ужасная трагедия, – проговорил он, когда они, взяв по чашечке кофе, уселись в комнате отдыха. – Матти сбили три года назад. Маркусу было всего четыре. Не будь Суль-Бритт… а теперь… страшное дело… как он себя чувствует?

– Я не могу оценить его состояние, – ответила Ребекка. Отхлебнув кофе, она продолжила: – Один из полицейских взял его к себе. Сын Суль-Бритт Матти и ты – вы были друзьями, не так ли?

– Именно.

– Ты не мог бы рассказать о… ну, когда Матти… это ведь ты его нашел.

– А, ну да. Я думал, ты расследуешь дело Суль-Бритт.

Ребекка терпеливо ждала.

– Что сказать? Он погиб во время пробежки. Три дня в неделю он обычно бегал из Курраваары в город. Потом принимал душ и переодевался у меня – я тогда жил в городе, мы вместе ехали на работу, а вечером он от меня бежал домой.

– Всегда в одни и те же дни недели?

– Всегда. Понедельник, четверг и пятница.

Ребекка кивнула, взглядом призывая его продолжать.

– Что я могу сказать? – снова повторил он. – Дело было в четверг, мы должны были закончить заказ для ледяного бара в Копенгагене, так что опаздывать было нельзя. Я занервничал и стал звонить. Попал на Суль-Бритт. Она всполошилась, потому что он вышел из дому давно и должен был уже быть на месте. Я позвонил на работу, сказал, что задержусь, и поехал в Курраваару. Никаких следов. Тогда повернул назад – и тут я увидел его. В кустах. Это было ранней весной, листочки еще были маленькие – будь дело летом, я бы его и не заметил. Он отлетел на порядочное расстояние. Почему ты спрашиваешь об этом?

– Не знаю, у меня какое-то странное чувство, которое называется «печенкой чую», – произнесла Ребекка со сдавленным смешком. – Но, возможно, я просто что-то не то съела.

– Возможно, я съел то же самое. Понимаешь, мне все это показалось очень странным. На прямом участке дороги. Уже было светло. К тому же он носил светоотражающий жилет. Хотя, конечно, есть и пьяницы, и такие, которые сидят на таблетках, и те, кто засыпает за рулем. Между прочим, я спросил полицию, намерены ли они проверить все машины в округе. Ну, ты же сама знаешь, как это обычно бывает в деревне. Все знают, кого нельзя пускать за руль, но они тем не менее ездят, полуслепые и полуспящие. А тех, кто едет в город из Курраваары так рано, в половине седьмого, совсем немного. «Проверьте то, что лежит на поверхности», – сказал я. Но они и этого делать не стали. «Вот если бы у нас был подозреваемый», – заявили они мне. И списали дело. ДТП, виновный скрылся.

Поднявшись, Ханнес принес им обоим еще кофе.

– Честно говоря, я сам предпринял небольшое расследование в Курравааре. Наверное, сам был в состоянии шока, когда нашел его, хотя сам я тогда этого не понимал. Взял на работе парочку отгулов. Йёран сказал, что мне не обязательно брать больничный. Мы ведь все были совершенно выбиты из колеи. И беспокоились за мальчишку. Все ведь знали, что Суль-Бритт…

Подняв руку с воображаемым стаканом, Карлссон запрокинул голову, изображая, как пьют.

– …и мы боялись, что она не сможет позаботиться о мальчишке. К тому же мы знали, что его мать не захочет забрать его к себе. У Матти с ней были чертовы проблемы. Он считал, что она должна встречаться с сыном хоть иногда – типа провести с ним неделю летом. Но нет. Она совершенно вычеркнула его из своей жизни. Своего собственного сына. Но тут Суль-Бритт взялась за ум. Ну так вот. Поговорив с полицией и поняв, что они палец о палец не ударят, я сел в машину и объездил всю Курраваару. Спросил одного своего тамошнего знакомого, кто рано едет на работу и кто не в состоянии водить машину, но все равно садится за руль. Я проверил штук десять автомобилей. Искал хоть какую-нибудь вмятину или признаки того, что машину только что особенно тщательно помыли или что-нибудь в этом духе…

– И что?

– Ничего. Так что не знаю. Возможно, мне самому нужно было это проделать, чтобы успокоиться.

Ребекка не ответила. Некоторое время они сидели молча.

«Но что, если это был не несчастный случай, – подумала Мартинссон. – Все знали, что он бегает по этому пути три дня в неделю. Если бы я хотела убить его, я поступила бы именно так. И полиция тебе на хвост не сядет. Когда все думают, что это просто ДТП, то особых усилий на расследование не тратится».

– Алло! – прервал затянувшуюся паузу Ханнес, помахав рукой перед глазами Ребекки. – Ты витаешь в облаках?

Он улыбался.

– Похоже на то, – ответила она и улыбнулась в ответ. – Спасибо, что нашел время. И спасибо за кофе.

– Тебе это что-то дало?

– Не знаю, – проговорила Мартинссон, пожав плечами, и поднялась.

– Ты знаешь, что он состоял в родстве с Яльмаром Лундбумом? – спросил Ханнес, пытаясь удержать ее интерес.

– Да, я слышала об этом. И об учительнице, которой Яльмар Лундбум сделал ребенка. Кто там она ему – прабабушка, получается? Ее убили.

– Ой, я и не знал. Послушай, у нас в пятницу будет небольшой корпоратив. Сотрудники и наши лучшие друзья. Живая музыка. Не хочешь прийти?

– К сожалению, не могу, – ответила Ребекка с виноватой улыбкой. – В пятницу сюда приедет мой друг.

«И если мне крупно не повезет, то так оно и будет», – подумала она про себя.

Усевшись в машину, Ребекка Мартинссон принялась выбирать радиоканал. Когда на одном из них раздались звуки While my guitar gently weeps в исполнении «Битлз», она прекратила поиски. Но едва она протянула руку, чтобы включить музыку погромче, как зазвонил телефон – это была Анна-Мария Мелла. Ребекка отключила звук и ответила.

– Мне кажется, мы его нашли, – проговорила Анна-Мария, чуть задыхаясь. – Того мужика, у которого был роман с Суль-Бритт Ууситало. Я просто хотела, чтобы ты знала. Мы едем туда проводить обыск и все такое.

– Отлично, – сказала Ребекка.

Она сама слышала, как сухо прозвучал ее ответ.

– Как вы его нашли? – спросила она, желая показать свое участие.

– Отследили его сим-карту и выяснили, где он ее покупал. А затем увидели, что он пользовался ею в городе днем и в Курравааре вечерами.

– Стало быть, он из Курраваары, – проговорила Ребекка.

– Да, – подтвердила Анна-Мария. – Йокке Хэггрут. Ты его знаешь?

– Нет. Но я практически никого в Курравааре не знаю.

Повисла пауза. Обе женщины твердо решили не сердиться. И каждая обдумывала, не попросить ли прощения, но в конце концов ни одна этого не сделала.

– Мы хотели взять его на работе, – продолжила Анна-Мария после паузы. – Но когда Свен-Эрик позвонил туда, оказалось, что мужик заболел и сидит дома.

– Заболел! Лежит дома и мучается угрызениями совести.

– Скорей всего. Короче, мы его возьмем.

– Удачи, – проговорила Ребекка. – Хотела сказать тебе одну вещь, чтобы ты услышала это от меня, а не от кого-то другого. Я проверяю то ДТП, в котором погиб сын Суль-Бритт.

– О’кей…

Казалось, Анна-Мария хотела еще что-то добавить, но промолчала.

– Спасибо, что ты позвонила, – сказала наконец Ребекка.

– Но ведь… да нет, не стоит благодарности.

Тем временем песня «Битлз» закончилась.

«И все же, все же, все же, – думала Ребекка. – Мне не помешает чем-нибудь заняться».

Она взглянула на унылые березы, протягивавшие свои худые руки к ясному небу. Несколько отдельных золотых и красных листьев еще висели на ветках деревьев. Стаи черных птиц взлетали и поднимались к небу.

Ребекка набрала номер судмедэксперта Ларса Похъянена.

«Форд Эскорт» Анны-Марии несся, как стрела, по дороге в деревню. В машине сидели ее коллеги Свен-Эрик Стольнакке, Фред Ульссон и Томми Рантакюрё. Они ехали к подозреваемому Йокке Хэгруту в Курраваару. Его дом стоял чуть на отшибе, в стороне от деревни.

Коллеги Анны-Марии переглядывались. Проклятье, как она несется!

– Тут может быть встречная, – проговорил Свен-Эрик, но она, кажется, не услышала его.

– Как там дети? – попытался привлечь ее внимание Томми Рантакюрё.

Неужели у нее нет никакого материнского инстинкта? Кто позаботится о ее отпрысках, если она разобьется насмерть?

Прокурор Карл фон Пост на своем новехоньком «Мерседесе GLK» заметно отстал.

– Им шесть и десять лет, – ответила Анна-Мария, решив, что Томми имеет в виду детей Йокке Хэггрута. – Сам Йокке на пятнадцать лет моложе Суль-Бритт, но это не препятствие.  Что такое происходит с людьми? – спросила она.

Никто не ответил. Все были заняты тем, чтобы удержаться на крутых виражах.

– Лично у меня никогда не хватило бы времени на то, чтобы бегать налево. Радуешься, если со своим собственным мужиком удается иногда это проделать. Хотя это необязательно он, – продолжала Анна-Мария, когда машина въехала на гравиевую дорожку. Остальные инстинктивно уперлись ногами в пол, тщетно пытаясь затормозить.

Домик был построен из бревен, выкрашен традиционной красно-коричневой краской, обшит досками. Рядом с главной постройкой выстроились в ряд хлев и сеновал.

Хутор переходил по наследству в семье Йокке, но когда родители умерли, они с женой вырубили лес, разделили землю на участки и продали.

«В этом семействе с деньгами все в порядке!» – поговаривали в деревне.

Дверь открыла жена Йокке. Волосы у нее были схвачены в хвостик, осветленные, отросшие и черные у корней. Вокруг глаз – много косметики, а из-под широкой футболки выглядывали наружу разнообразные татуировки – розы, ящерицы, руны, племенные узоры.

– Йокке болен, – проговорила она, глядя через плечо Анны-Марии на трех ее спутников, которые вылезали из машины, разминая онемевшие ноги.

Во двор въехал фон Пост и припарковал машину в стороне от «Форда» Анны-Марии. Выйдя наружу, он поправил длинное пальто и стряхнул невидимую пылинку с цветастого шарфа.

– Ему придется выйти, – сказала Анна-Мария. – А тебе стоит надеть куртку и ботинки, потому что мы будем делать обыск.

– Да бросьте! – воскликнула жена. – Ты что о себе возомнила?

Однако она сорвала с вешалки куртку и засунула ноги в ботинки, одновременно окликнув мужа, который вскоре появился из глубины дома.

Йокке Хэггрута выглядел так, словно его только что откопали из-под земли. Бледное лицо, щетина, красные глаза, темные круги под ними. Увидев одетых в штатское полицейских, он не проронил ни слова. Казалось, даже не удивился.

– Мы хотели бы, чтобы вы проследовали с нами, – сказала Анна-Мария. – В доме еще кто-нибудь есть?

– Нет, – ответила жена.

Ее взгляд перескакивал с одного на другого, следя за людьми, которые теперь рассредоточились по ее двору. Томми Рантакюрё исчез в сарае, где хранилось сено, Фред Ульссон – в гараже.

– Дети в школе. Кто-нибудь может мне объяснить, что тут происходит, черт возьми?

– У твоего мужа был роман с Суль-Бритт Ууситало, – заявил фон Пост. – И теперь мы хотим, чтобы он поехал с нами и ответил на кое-какие вопросы. И еще мы намерены провести обыск.

Жена издала безрадостный смешок.

– Что за ерунда! Вы лжете! – воскликнула она несколько мгновений спустя и обернулась к мужу. –  Скажи, что они лгут.

Йокке Хэггрут смотрел в землю.

– Ты не хочешь взять свою куртку? – спросила Анна-Мария.

Черт подери этого фон Поста! Зачем он это выложил?

– Ну, скажи же, что они лгут! – надрывно крикнула жена.

На несколько секунд воцарилась жуткая тишина. После этих слов она толкнула Йокке кулаком в грудь.

– Посмотри мне в глаза, сволочь ты этакая, и скажи, что они лгут! Скажи хоть что-нибудь!

Йокке Хэггрут поднял руку, готовясь защитить голову.

– Мне нужны ботинки, – проговорил он.

Жена смотрела на него взглядом, полным отвращения. Потом зажала рот рукой.

– Меня сейчас вырвет, – произнесла она. – Фу, какая мерзость. С этой… старухой. Проклятье! Это неправда.

Анна-Мария потянулась за самой большой парой ботинок, стоявшей в прихожей, и поставила их перед Йокке Хэггрутом.

Он вставил ноги в ботинки и начал осторожно спускаться с крыльца. Анна-Мария приготовилась ловить его сзади, если он вдруг упадет навзничь.

– Прости, – сказал он, не оборачиваясь.

Жена отшвырнула в сторону стул, стоявший на крыльце.

– Прости? – закричала она. – Прости?!

Схватив керамический горшок, стоявший вверх дном на тарелке и использовавшийся в качестве пепельницы, она с силой швырнула его в спину мужу.

Йокке оступился, сделал поспешный шаг вперед, чтобы не упасть. Свен-Эрик положил руку ему на спину и повел к машине.

– Успокойся, – сказал Анна-Мария жене. – А иначе нам придется…

– Успокойся? – как эхо повторила жена. Она кинулась вдогонку мужу, который уже садился в машину – Свен-Эрик придержал ему дверь. Накинувшись на мужа сзади, она дотянулась до лица, расцарапав его ногтями. Когда Свену-Эрику удалось схватить ее, она вцепилась в одежду мужа и не отпускала.

Йокке Хэггрут пытался отвернуться, защищая лицо от ударов.

– Сволочи проклятые! – кричала она, когда Анна-Мария и Свен-Эрик совместными усилиями оторвали ее от мужа. – Я тебе убью, гнида чертова! Отпустите меня! Отпустите!

– Спокойно, – сказал Свен-Эрик. – Я тебя отпущу, если ты успокоишься, и тогда ты сможешь быть дома и встретить детей из школы. Подумай об этом.

Она тут же перестала кричать, обмякла у них в руках.

– Ты в порядке? – спросила Анна-Мария.

Женщина кивнула.

Она стояла, безвольно опустив руки, но прежде, чем Анна-Мария успела закрыть за ее мужем дверцу машины, она крикнула ему:

– Ты сюда не вернешься. Слышишь? Никогда.

Повернувшись, она кинулась к новому «Мерседесу» фон Поста, который стоял, припаркованный рядом с тачкой.

Прежде чем кто-либо успел что-либо предпринять, она схватила тачку, подняла ее высоко над головой и швырнула в машину прокурора. Тачка с грохотом приземлилась на крышу.

После этого она, не оборачиваясь, припустила к лесу.

Никто не стал ее догонять. Фон Пост поднял руки. Медленно наклонился к машине, положил на нее ладони, словно пытаясь исцелить. Потом закричал надтреснутым голосом:

– Возьмите ее, черт подери! За ней!

– В другой раз, – ответил Свен-Эрик. – У тебя есть свидетели, все уладится. А сейчас нам надо провести обыск.

В ту же секунду Томми Рантакюрё присвистнул. Он замахал рукой, чтобы привлечь их внимание. Убедившись, что коллеги обернулись, он нагнулся и нырнул под сарай. Когда он снова показался, в руках у него были вилы с тремя зубцами.

Фон Пост разжал ладони, вцепившиеся в машину, и снова выпрямился.

Сердце Анны-Марии забилось чаще. Три зубца. Какова вероятность? У большинства вил их два.

«Это он, – подумала она. – Мы взяли его».

Обернувшись, она посмотрела на Йокке Хэггрута. Глаза их встретились. Он посмотрел на нее пустыми глазами, а потом его взгляд скользнул на Томми Рантакюрё, державшего в руках роковой предмет.

«Вот гадина хладнокровная», – подумала Анна-Мария Мелла. Йокке сложил руки на груди, откинулся на сиденье и устремил взгляд строго вперед.

Ребекка Мартинссон курила в комнате отдыха для сотрудников, сидя на обшарпанном диване с судмедэкспертом Ларсом Похъяненом. Он часто дышал, как будто легкие мечтали вдохнуть воздух до самой глубины, но уже не были способны на это.

Время от времени его охватывал затяжной период кашля. Тогда он вынимал из кармана скомканный платок и прижимал его ко рту. Прокашлявшись, он некоторое время изучал содержимое платка, прежде чем отправить его обратно в карман.

– Спасибо, – поблагодарил Ларс.

– Это же твои сигареты, – ответила Ребекка.

– За то, что составляешь мне компанию, – проговорил он. – Со мной теперь никто не хочет курить. Считают, что это глубоко аморально.

Ребекка усмехнулась.

– Я это делаю только для того, чтобы ты оказал мне услугу.

Похъянен весело хохотнул. Затем протянул ей свой окурок. Ребекка положила его в пепельницу. Откинувшись назад, он нацепил на нос очки, висевшие на шнурке на шее.

– Стало быть, его задрал медведь…

– Его съел медведь. Его имя Франс Ууситало.

– И он, значит, отец Суль-Бритт?

– Да. О его исчезновении было заявлено еще в июне. В сентябре застрелили медведя. А в его животе обнаружили часть человеческой руки. После этого охотники собрали народ, прочесали лес и нашли его. Думаю, зрелище было вполне аппетитное. Вскрытие проводил не я, я бы запомнил. Наверное, коллеги из Умео.

– Хм. От него не так много осталось.

Глаза Похъянена сузились, платок снова отправился ко рту, и он откашлялся в него.

– Хр-р. Так чего ты от меня хочешь, Мартинссон?

– Не знаю. Просто меня не покидает странное чувство. Я думаю, что вскрытие наверняка и провели исходя из того, что он умер в лесу естественной смертью, а медведь нашел его… или… что его задрал медведь… короче, я бы хотела, чтобы ты посмотрел на него еще раз… повнимательнее.

– Чувство, говоришь, – пробормотал Похъянен.

«Мартинссон не покидает чувство, – думал Похъянен. – Тьфу!»

Хотя с ней такое уже случалось. Полтора года назад ей приснилась утонувшая девочка. Это заставило его взять пробы воды из легких погибшей. И тогда выяснилось, что она не утонула в той реке, где ее нашли, что это не было несчастным случаем.

«Чувство, – подумал он и поднял очки на лоб, после чего они соскользнули обратно на нос. – Мы слишком неверно употребляем это слово».

Более девяноста процентов интеллекта, творческого потенциала и аналитических способностей человека сосредоточено в подсознании. И все то, что люди называют чувством, интуицией, на самом деле отражение интеллектуальных процессов, о которых они сами не подозревают.

«И она умна, – подумал он. – Даже в своих снах».

– И ты хочешь, чтобы я проделал все это без…

Он описал рукой круг в воздухе, изображая все необходимые формальности.

Ребекка кивнула.

– Я не при исполнении, – проговорила она. – И скорее всего, меня завтра уволят.

Похъянен издал хриплый смешок.

– Наслышан, наслышан, – усмехнулся он. – Вокруг тебя, Мартинссон, всегда какой-нибудь скандал. Нет, ничего не выйдет. Если его нашли два месяца назад, значит, давно уже закопали или сожгли.

– Но ты ведь можешь позвонить коллеге в Умео, который проводил вскрытие.

Ребекка вытащила свой телефон и протянула ему. Похъянен уставился на ее мобильник.

– Ага, вот так вот. Само собой, позвонить не отходя от кассы. Вы, девочки из Кируны, не самого терпеливого десятка, верно? Даже удивительно, что Мелла еще не ввалилась сюда и не вырвала у меня из рук протокол вскрытия Суль-Бритт Ууситало.

– Они нашли парня, с которым она встречалась, и едут в Курраваару, чтобы забрать его на допрос.

– Ах, вот оно что! Ну ладно, так и быть. Хотя молодые коллеги не приходят в восторг, когда им звонит старая селедка вроде меня и начинает расспрашивать об их работе. Они начинают нервничать. Но – само собой. Я сделаю это для тебя. Однако услуга за услугу.

– А именно?

– С тебя обед.

– Само собой. Где ты хотел бы пообедать?

– У тебя дома, где же еще. В кафешках я обедаю каждый день. Хочется домашнего. А у тебя ведь нет никаких других занятий, так? Так что ты вполне можешь накормить обедом старого осквернителя могил.

Взяв из рук Ребекки телефон, Ларс повертел его в руках.

– Это такой новомодный, с сенсорным экраном? Тогда тебе придется самой набрать номер.

– Когда тебе нужно вернуться? – спросила Ребекка.

Коллеге в Умео дозвониться не удалось, но Похъянен оставил номер телефона Ребекки, и его заверили, что коллега перезвонит, как только освободится. Теперь они ехали в Курраваару.

– Ха! Завтра.

– Тогда понятно, – откликнулась Ребекка.

Они припарковали машину перед домом из серого этернита.

Выбравшись из машины, Похъянен прислонился к ней и закурил сигарету.

– Хорошо тут у тебя, – проговорил он, взглянув на реку, которая в лучах осеннего солнца казалась голубой, как драгоценный камень.

Ребекка вернулась от дома, неся в руках удочку и старый деревянный стул.

– Хватит курить, пошли, – сказала она. – Порыбачим.

Когда они спустились к реке, она сбросила пальто в замерзшую траву и забросила удочку.

– Если ничего не поймаем, у меня в морозилке есть кусок оленины.

– Будь я помоложе, немедленно предложил бы тебе руку и сердце, – усмехнулся Похъянен.

Рухнув на деревянный стул, он закурил новую сигарету и зажмурился, повернув лицо к низкому солнцу, бросавшему розовый отсвет на реку, деревья и дома на другом берегу.

Ребекка накрыла ему колени одеялом. Щен пришел и с глубоким вздохом улегся у его ног.

Похъянен захватил с собой потрепанный бумажный мешок со своим нехитрым хозяйством. Запасной джемпер, сигареты, папки, бумага. Неожиданно он вытащил из пакета пластиковую бутылку.

– Хочешь? – спросил он Ребекку.

Она посмотрела на него с удивлением и улыбнулась.

– Что это у тебя? – спросила она. – Медицинский спирт?

– Да, уж будь уверена.

– Фу, гадость, – сказала она с чувством.

– Ничего подобного. Попробуй!

Втянув леску, она скрылась в дровяном сарае и скоро вернулась с другой пластиковой бутылкой и двумя стаканами.

Похъянен не мог скрыть восторга.

– Черт подери, девчонка! – воскликнул он. – Ты же прокурор! Сама гонишь?

Она покачала головой, а он не стал больше задавать вопросов. Они налили друг другу.

Ребекка похвалила медицинский спирт. Похъянен рассказал, что самое главное – смешать его с водой и поставить на ультразвуковую баню, чтобы связи между молекулами воды распались и соединились с этанолом.

Залпом осушив свой стакан, он, в свою очередь, высоко оценил самогонку Ребекки. Она объяснила, что важно поддерживать нужную температуру – как при нагреве, так и при охлаждении в дистилляторе.

Похъянен кивнул и протянул стакан, чтобы она налила ему еще.

Когда зазвонил телефон, у Ребекки как раз клюнуло. Пока Похъянен беседовал с коллегой из Умео, она выловила трех окуней и одну форель.

Если судмедэксперта из Умео и покоробило, что его стали расспрашивать о проведенной им экспертизе, то он никак этого не показал. Вместо этого он подбросил им косточку.

Ведь к нему обратился сам Ларс Похъянен. Во всей Швеции не нашлось бы ни одного патологоанатома, который не вывернулся бы наизнанку, чтобы помочь ему в любом вопросе.

– Прекрасно помню этого мужика, – проговорил коллега. – Подожди-ка, я проверю в компьютере… Его похоронили месяц назад. Но у меня осталась кость, если хочешь. Короче, дело такое… Сам знаешь, старику было за девяносто, но здоровье у него оказалось отменное. Когда надо было идентифицировать тело, полиции не удалось обнаружить ни одного рентгеновского снимка – дед в больнице сроду не был. А зубов у него в последние двадцать лет тоже не наблюдалось, так что идентификация по стоматологической карте не сработала. Тогда я отпилил кусок берцовой кости, чтобы послать на анализ ДНК, но она была немного повреждена, выглядела странно. Я спрятал ее в морозилку, а в лабораторию на анализ послал другой кусок.

– А что за повреждение?

– Возможно, медведь погрыз, даже не знаю. Нужна тебе эта кость?

– Да, спасибо, это было бы очень здорово. Кстати, не делай, пожалуйста, об этом отметок в журналах.

– Хм. Вот оно что. Кстати, не знаю, интересно ли тебе это, но охотники, которые его нашли… Один из этих олухов нашел неделю спустя в лесу рубашку старика и звонил сюда, интересовался, не хотим ли мы ее забрать. Я тогда посоветовал ему отдать ее полиции. Авось она пригодится этим недотепам.

Похъянен и его коллега громко рассмеялись, как каркают важные вороны на вершине сосны.

Ребекка, балансировавшая на камне в своих «городских» сапогах, обернулась. Щен приподнял голову и гавкнул.

– Но разве не странно, – сказала Ребекка Похъянену, держа в руке уже четвертый или пятый стакан медицинского спирта. – Согласись, что все это жутко подозрительно – столько смертей в одной и той же семье.

Отпив глоток, она указала стаканом на плиту.

– Вот так. Так варят миндалевидную картошку. Ее кладут в холодную воду, и едва она закипела, как ее снимают с огня и дают постоять полчаса. Иначе разварится. Такая нежная, зараза.

Отставив стакан, Мартинссон прислушалась к шипению масла на чугунной сковородке. Положив жариться рыбу, она сняла с плиты котел с картошкой.

– Единственное, что странно, – проговорил Похъянен слегка заплетающимся языком. – Единственное, что очень-очень странно – ты давным-давно должна была быть замужем.

Ребекка энергично кивнула и слила воду с картошки. Затем замешала в грибной соус соль, перец и немного черносмородинового желе. Похъянен добрался до холодильника и открыл две банки пива.

– Обратно тебе придется ехать на такси, – сообщила Ребекка. – Или остаться ночевать на диване.

Они сели друг напротив друга.

– Но если ты останешься здесь, обещай, что не умрешь.

Похъянен подлил Ребекке. Медицинский спирт уже закончился, но в пластиковой бутылке с самогонкой еще оставалось около половины. Он кивнул.

– Эта рубашка, – проговорил он, разминая вилкой картошку с соусом. Как и Ребекка, он не потрудился ее очистить. – Надо бы на нее взглянуть. Как ты думаешь, полиция ее сохранила?

Рыба была съедена. Похъянен заканчивал картошку с соусом, когда Ребекка, взяв себя в руки, позвонила Соне, сидевшей на коммутаторе, и спросила про рубашку, обнаруженную в лесу. Когда Соня перезвонила ей, Похъянен тоже уже доел, и оба расположились у камина с пивом в руках. Бутылка с самогонкой осталась на столе.

– Ты что, плакала? – спросила Соня. – Голос у тебя какой-то странный.

– Нет-нет, – заверила ее Ребекка. – У меня все отлично.

«Пора заварить крепкого кофе», – подумала она.

Соня рассказала, что рубашку нашли не охотники, а житель Лайнио, собиравший ягоды. После того как застрелили медведя и нашли Франса Ууситало, многие болтались в тех местах из чистого любопытства. И один из них, сборщик ягод, нашел рубашку и связался с полицией.

– А она… у вас… сохранилась? – спросила Ребекка.

– Нет, – ответила Соня. – Мы вообще не захотели брать у него эту гадость. Но у меня остался его номер телефона. Могу прислать тебе эсэмэской, если хочешь.

– Отлично!

– С тобой точно все в порядке? Может, ты простудилась?

Похъянен и Ребекка долго играли в «камень-ножницы-бумага», решая, кто будет звонить сборщику ягод. Поскольку они не могли договориться, показывать на счет «три» или после, процесс затянулся. Иногда Похъянен показывал свой знак до того, как Ребекка начинала считать. Когда же она считала по-фински, он вообще не реагировал.

В конце концов звонить пришлось Ребекке. Тем временем Ларс кидал Щену теннисный мячик. Коврики и стулья разлетались во все стороны.

– Просто хотелось взглянуть собственными глазами, – рассказывал сборщик ягод. – И к тому же я зашел на одно болотце поблизости проверить, как там с клюквой. В прошлом году я продал брусники и клюквы на четырнадцать тысяч.

Внезапно он осекся, вспомнив, что беседует с представителем правоохранительных органов. Само собой, он не задекларировал эти четырнадцать тысяч. И сейчас запахло жареным.

– Да ну, – усмехнулась Мартинссон. – Пока не увижу собственными глазами, не поверю. Хотя здорово, если по правде. И потом, говоришь, ты нашел рубашку…

– Угу, – проговорил сборщик ягод, переводя дух, и подумал, что бывают же такие веселые прокуроры. – У меня с собой были полиэтиленовые пакеты для ягод, так что я взял палочку и ею положил рубашку в пакет. Потом позвонил в полицию и спросил, нужна ли она им. Но они не заинтересовались. Сказали, чтобы я связался с судмедэкспертом. Ну, я позвонил ему. Дозвониться ему оказалось сложнее, чем в Telia. Но он посоветовал мне отдать рубашку полицейским. Халтурщики какие-то, честное слово.

Он снова замолк.

– Да, я так считаю, – повторил он, и в голосе слышался протест против произвола.

– Она у тебя не сохранилась? – спросила Ребекка.

– Само собой, сохранилась, – недовольно пробурчал сборщик ягод. – Ведь теперь и полиция, и врач знают, что рубашка у меня. И вдруг до них дойдет, что она им нужна. Ну и что тогда – тогда мне придется ее предъявить. Или что? В гараже у меня валяется. Вонь от нее страшная, собаки чуть с ума не посходили.

Ребекка поднялась на неустойчивых ногах.

– Не прикасайся к ней, – сказала она в трубку, – я сейчас приеду и заберу ее.

Как защититься от мужчин? Управляющий Фаст – как хищник, как волк. А единственное средство против волков – это держаться вместе. Оставшись в одиночестве, ты станешь для него легкой добычей.

Элина больше не ходит в школу и обратно домой одна. Каждый день она назначает мальчика или девочку нести домой ее школьные книжки, так что Фаст не может застать ее одну ни в классе, ни по дороге домой по окончании занятий. По утрам девушка организует то же самое – кто-то из детей приходит ее встречать.

Однажды, когда она возвращалась домой, Фаст стоял на лестнице. Как долго он поджидал ее там? Он открыл письмо, адресованное ей, которое кто-то оставил на лестнице. Совершенно бесстыдно читает ее письмо, затем протягивает ей. Ее руки не слушаются, когда Элина берет исписанный от руки лист бумаги. По почерку она сразу же понимает, что письмо не от Яльмара Лундбума, ее взгляд быстро пробегает первую строчку: «Фрёкен Петтерссон, вы меня не знаете, но…»

– Фрёкен Петтерссон, – приветствует ее Фаст. – Похоже, придется встать в очередь.

Затем он замечает мальчика, стоящего рядом с ней.

– Беги домой, – велит он ему.

Но Элина хватает руку ученика и не выпускает.

– Арвид никуда не пойдет, – заявляет она. – Ему надо подтянуть… чтение вслух!

И она протискивается мимо управляющего, таща за собой побледневшего от испуга мальчугана. Когда она быстрым шагом поднимается вверх по лестнице, Фаст успевает похлопать ее по бедру.

– Раньше или позже, фрёкен, – произносит он у нее за спиной.

А как он растягивает слово «фрёкен»! Ему удается истрепать его до такой степени, что в его устах оно означает только незамужнюю женщину легкого поведения.

– Фрёёёёкен Петтерссон.

Допрос Йокке Хэггрута начался в 17.15 в понедельник, 24 октября. Небо нахмурилось за окнами, пошел снег. Большие хлопья неторопливо падали в голубых сумерках.

Допрос проводил Свен-Эрик Стольнакке. Карл фон Пост и Анна-Мария Мелла выступали в роли свидетелей.

– Поручи Свену-Эрику допросить его, – то ли посоветовал, то ли приказал Альф Бьернфут Карлу фон Посту. – Он такой человек, перед которым все облегчают душу.

Теперь Свен-Эрик сидел напротив Йокке Хэггрута. Оба в клетчатых рубашках. Свен-Эрик почесал свои огромные усы.

– С тобой все в порядке? – спросил он. – Можно начинать?

Йокке Хэггрут не ответил. С глубоким вздохом полицейский включил магнитофон, проверив батарейку и запись звука. Затем поерзал на стуле, фыркнул и шумно выдохнул, покачал головой из стороны в сторону, разминая затекшую шею.

«Как медведя в комнате держать», – пришло на ум Анне-Марии.

– Давай начнем с самого начала, – заговорил Свен-Эрик. – Будешь рассказывать? Про свои отношения с Суль-Бритт. Когда вы начали встречаться?

Йокке Хэггрут смотрел на свои руки.

– По весне. Я поссорился с Йенни. Напился. Не сильно, но… Пришел к ней домой. Не потому, что я хорошо ее знаю… так, здоровались, когда где-нибудь встречались. Но я не мог пойти к тем, с кем мы общаемся, – потом пойдут пересуды. И в машину сесть не мог, так как выпил. Просто пошел прогуляться, сам не знал, куда иду. И замерз сильно, вышел из дому без куртки. Внезапно оказался у ее дома. Совершенно случайно.

Он поднял глаза на Свена-Эрика.

– Я ее не убивал.

«Проклятье», – выругалась про себя Анна-Мария.

– Давай все по порядку, – сказал Свен-Эрик. – Что произошло потом?

– Мы поговорили. Ничего больше не было. Хотя я и пытался. О ней ходили слухи…

– Какие слухи?

– Что она спала… с кем попало. Народ много всякой ерунды болтает.

Он выдохнул. Жадно дышал, словно легкие не получали воздуха, в котором нуждались.

– Ай, – проговорил он и взялся рукой за челюсть.

– И что дальше? – продолжал Свен-Эрик.

– Дальше? Не… не помню точно. В следующий раз… мы потрахались. И потом… иногда. Ничего особенного. Я ее не убивал. Я… не знаю, кто это сделал.

Держась рукой за подбородок, он пыхтел, как самец лося. Лицо совсем побелело.

– Ай! – снова вскрикнул он. – Ай, проклятье!

Анна-Мария и фон Пост переглянулись. Свен-Эрик был полностью сосредоточен на Йокке Хэггруте.

– Как ты себя чувствуешь?

– Не очень. Черт!

Рука соскользнула по шее и оказалась на груди. Он наклонился вперед.

– Постарайся дышать спокойно, приятель, – сказал Свен-Эрик. – Где у тебя болит?

– Лицо, вот здесь, – ответил Йокке, показывая на щеки и нос, – ах ты, черт подери!

Он положил ладонь на стол, словно пытаясь упереться в него.

И рухнул на пол, приземлившись лицом вниз.

Анна-Мария и Карл фон Пост вскочили на ноги.

– Что ты наделал? – закричал фон Пост Свену-Эрику Стольнакке.

Йокке Хэггрут вспотел так, что стал весь мокрый.

– Немедленно «Скорую»! – приказал фон Пост. – Он не должен умереть, черт возьми! Быстрее! Я хотел заключить его под стражу!

Карл фон Пост несся по больничному коридору. Он был вне себя от ярости. Надо было проводить допрос самому, никому не передоверять. Пора прекратить слушаться чужих советов. Взять под свой собственный контроль всю эту идиотскую ситуацию.

Он покосился назад на Анну-Марию, едва поспевавшую за ним. Распахивая на своем пути двери и проходя через них, он отпускал их прямо ей в лицо.

«Подразделение карликов, – думал он зло. – Спецотдел по борьбе с гномами и троллями».

– Кто убивает ее и пишет на стене «шлюха»? – выкрикнул он, несколько раз нажимая на кнопку лифта, словно это могло ускорить процесс. – Бойфренд или тайный любовник! Это первый урок об убийствах женщин. Она захотела с ним порвать! Йокке Хэггрут разъярился. Напился до такого состояния, что мозги приобрели вид мышиного дерьма, а потом взял вилы и пошел с ней разбираться. Затем приплелся на свой идиотский хутор, кинул грабли под сарай и улегся отсыпаться. Именно так все и было. Самый вероятный ход событий. Именно так все обычно и бывает.

Они вышли из лифта. Боже, до чего он ненавидел больницы! Поручень, идущий вдоль всей стены. Стулья, стоящие перед закрытыми дверьми. Пустая больничная койка на колесиках. На стенах – некое подобие искусства, уровнем чуть выше, чем таблички с планом эвакуации. Зеленый, отполированный до блеска пол, в котором отражались лампы дневного света.

Наконец они остановились у запертой двери отделения реанимации, и фон Пост начал беспрерывно жать на кнопку звонка, чтобы его пустили.

«Похоже, она струсила, – подумал он, глядя на Анну-Марию Меллу. – Теперь в ее дряблом животе комок».

Йокке Хэггрут – типичный мелкотравчатый убийца женщин. Хотя вилы – это, пожалуй, новаторское мышление. Просто изобретатель он, этот Йокке. Свежее решение – вместо того, чтобы стукнуть старушенцию головой о стену или дать по голове молотком, в конце концов, он мог просто пырнуть ее кухонным ножом.

Нервишки у них у всех пошаливают. Не говоря уже о Свене-Эрике. Тот вообще чуть не плакал, когда приехала «Скорая» и увезла Хэггрута.

И у него есть все основания плакать! Дядя Морж крепко влип, если Йокке умрет. И Мелла тоже!

Покачиваясь на пятках, Карл фон Пост не отрывал палец от звонка. Слава богу, ему не придется брать на себя ответственность за эту катастрофу.

Сам он из уважения к их многолетнему опыту оставался пассивным наблюдателем. Ни слова не проронил!

Так что даже и хорошо, что допрос проводил не он.

Но если Хэггрут сдохнет не признавшись! Тогда следствие будет списано в архив. И вся проклятая стая гиен накинется на полицию. Начнут обсуждать методы ведения допросов. Обстоятельства при задержании пойдут на целый разворот.

Окруженный идиотами. Постоянно имеющий дело с саботажем. Они не смогли приструнить даже бабу этого самого Хэггрута. Как они допустили, чтобы она изуродовала его машину и убежала в лес? Как такое вообще возможно, черт побери?

Врач отделения реанимации категорически отказывалась допускать к пациенту прокурора или полицию.

С выражением лица как у русского пограничника, она встала перед закрытой дверью, ведущей в палату. Проведя рукой по коротко остриженным черным волосам, она поправила большие очки, съехавшие на нос. Затем она объяснила, что Йокке Хэггрут действительно в сознании, но у него, по всей видимости, инфаркт миокарда. Она что-то объясняла про «морфин», «снижение частоты пульса», «кислород» и «бета-блокаду» и закончила тем, что стресс пациенту категорически противопоказан.

«Лесбиянка», – мрачно констатировал фон Пост. В этом случае не поможет, сколько ни распрямляй плечи и ни подпускай мужского очарования.

«Девочка-отличница», – подумал он, когда врачиха заявила, что, само собой, слышала, что сказал прокурор. Что пациент подозревается в жестоком убийстве женщины. И что вовсе нет, ей на это не наплевать, но подвергать опасности жизнь пациента она не намерена. Они смогут продолжить допрос, когда его состояние стабилизируется. Когда это произойдет? Трудно сказать.

Она стояла перед фон Постом, держа под мышкой карточку, ее голова не доходила ему и до подбородка. Надпись «интерн» на ее бейдже резала прокурору глаза, как яркий свет прожектора.

– Я хотел бы поговорить с вашим начальством, – заявил фон Пост.

Однако это ему ничего не дало. Начальство сидело в Лулео и по телефону заявило, что не видит никаких причин сомневаться в оценке состояния пациента, сделанной коллегой. А состояние оценивается как критическое.

Оставалось только ретироваться обратно в полицейский участок. Ну и как тут прикажешь делать свою работу, когда все вокруг только саботируют?

Однако жизнь не показалась фон Посту слаще, когда он вернулся в участок. Там инспектор полиции из Умео, якобы специалист по допросу детей, весь день бросала на ветер деньги налогоплательщиков.

Она была в штатском. Большая женщина в многослойной льняной одежде, с густыми седыми волосами, схваченными заколкой. На шее на кожаном ремешке висело украшение из дерева и серебра, которое, как предположил фон Пост, должно было подчеркнуть божественность в ее образе.

Глядя на нее, фон Пост почувствовал, что ему самому не помешали бы кислород, бета-блокада и морфин.

На юридический поступают лучшие. И только лучшие из лучших становятся прокурорами и судьями. А вот полицейским, похоже, может стать любой недоумок.

– Так он ничего не видел? – спросил он.

– Он ничего не помнит, – ответила она. – Я предполагаю, что он действительно видел или слышал нечто очень пугающее. В его рассказе есть пробелы, указывающие на это. Почему он проснулся? Как добрался до домика в лесу? Почему вылез в окно?

– Мне эти пробелы известны, – проскрежетал фон Пост, с трудом сдерживаясь. – Именно поэтому мы пригласили вас сюда. Ведь есть же способы как-то добраться до этих сведений. Под гипнозом или как-нибудь еще. Разве не в этом заключается ваша работа? Мы пригласили вас сюда, оплатили перелет. За что вы получаете деньги?

– Моя работа заключается в том, чтобы поговорить с мальчиком. И я это сделала. Но о ночи убийства он не рассказывает. Он не может. Или не хочет. И гипнотизировать его категорически не следует.

– А когда мы сможем его допросить?

– Вы можете допрашивать его сколько хотите. Но если вы желаете узнать, что именно он видел, дайте ему сначала почувствовать себя в безопасности. Этот полицейский, который взял на себя заботы о нем, – Кристер Эриксон. Он живет у него и играет в собаку. Кинолог сказал мне, что может пока оставить мальчика у себя. Это очень хорошо. Насколько я понимаю, других взрослых у мальчика нет. Чем спокойнее и увереннее он себя чувствует, тем больше шансов, что он заговорит. И обычно они не рассказывают все за один раз. Постепенно проступают отдельные фрагменты. И не так, как мы ожидаем, и не тогда, когда мы говорим о событии, а тогда, когда ребенок занимается совсем другими делами.

– Восхитительно! – выдохнул фон Пост. – Мы выложили кругленькую сумму за то, чтобы получить добрый совет – подождать. Великолепно! Потрясающе! Было бы здорово, если бы люди хоть иногда делали работу, за которую им платят зарплату.

Инспектор полиции открыла было рот, но снова закрыла его. Достав телефон, она взглянула на дисплей.

– Я должна ехать в аэропорт, – проговорила она, глядя в окно на снегопад. – Лучше выехать заранее, дорога непредсказуема. Анна-Мария отвезет меня.

Фон Пост не ответил. Да и зачем бы он стал это делать.

«Дайте мне нормального человека, который понимает, чего я от него хочу», – подумал он.

– Этот ваш прокурор, – проговорила коллега из Умео в машине Анны-Марии по дороге в аэропорт, – не самый приятный человек.

– Hänen ei ole ko pistää takaisin och nussia uuesti[27], – сквозь зубы ответила Анна-Мария.

– Я не понимаю по-фински. Что это значит?

– Ну, что… э… что он не самый приятный человек. Ужас, сколько снегу намело. Посмотрим, не растает ли он.

Дворники ходили туда-сюда по лобовому стеклу, свет фар машины отражался от белых хлопьев. Перед Анной-Марией словно стояла белая стена – черта с два что-нибудь увидишь.

Идет снег. На дворе 14 апреля 1915 года, и снежинки медленно опускаются с серого зимнего неба. У Яльмара Лундбума гости. Это жена Карла Ларссона Карин, приехавшая к нему с супругами Цорн, с ними архитектор Фердинанд Буберг с женой и скульпторы Кристиан Эриксон и Оссиан Эльгстрём.

Карл Ларссон никогда не бывал в Кируне. Но его жена приезжает сюда иногда с друзьями – художниками и писателями. Для них это увеселительные поездки.

В этот раз директор Лундбум устроил для гостей гонки на оленьих упряжках. На всех лопарские шапочки, и они едут в настоящих лопарских санях. Погода не самая лучшая, директор Лундбум предпочел бы зимнее солнце, сияющее над укрытой снегом Кируной, но над погодой даже он не властен.

Развлечение удалось на славу. Северные олени несутся вдоль по улице Брумсгатан, компания весело кричит и гикает, погоняя своих возниц.

Юхан Туури и другие лопари помогают, иногда бегут рядом с оленями, чтобы удержать их на верном курсе.

В конце концов побеждает Карин Ларссон. Она смеется до слез, фотограф Борг Меш увековечивает ее – в сдвинутой набекрень лопарской шапочке, с лопарским мальчиком, гордо стоящим рядом. Олень принадлежит его семье, он сам бежал на лыжах рядом и всю дорогу покрикивал на него.

Андерс Цорн вывалился из саней – он получает импровизированную премию как «Лучший снеговик дня».

Все разгоряченные, радостные и шумные. Они гоняются друг за другом, толкаются, пытаясь сбить друг друга с утрамбованной дорожки. Шаг в сторону – оказываешься по пояс в снегу. По пути обратно гости пытаются кидаться снежками, но на улице минус, и снег не слипается. Тогда они просто обсыпают друг друга снегом, пока все не становятся белыми от макушки до пяток.

Да, директор Лундбум имеет все основания быть довольным, когда они бредут обратно к его дому, где их ждут горячий пунш, сухая одежда и обед.

Однако на душе у него нерадостно. Осознание того, что сегодня его принимают в игру, а завтра нет, отравляет ему удовольствие.

Для них он никогда не станет по-настоящему своим – и он прекрасно это понимает. Он всегда дорогой и желанный гость для всех них, бредущих сейчас по улице. Но на самые важные праздники его не приглашают.

Например, на Новый год чета Цорнов организовала бал-маскарад, а его обошли стороной. Когда летом они устраивают свои вечеринки на острове Буллерё, его не разу не спросили, не хочет ли он к ним присоединиться.

Он смотрит на Карин Ларссон, которая, смеясь, берет под руку Эмму Цорн, и в голове у него мелькает мысль, что будь он женат на такой женщине, общительной, художественно одаренной, красивой и веселой, из высокородной семьи…

И как раз в тот момент, когда он смотрит на Карин Ларссон и думает об этом, им встречаются Элина и Щепка.

Яльмар Лундбум смотрит на Элину и приходит в полный ужас от ее вида. Какая экипировка на ней сегодня!

Кроме того, он испытывает легкое чувство стыда. Не только из-за того, как она выглядит, но и из-за того, что он давно с ней не виделся. Но у него было полно дел. Война заставила его ездить по делам и в США, и в Канаду, и на заводы Круппа в Германию. Поддерживать ровные отношения и с теми, и с этими – задача не из легких. Он позаботился о том, чтобы корабли, доставлявшие руду в США, привезли обратно соленую американскую свинину для рабочих в Кируне. Ему удалось обуздать шведское правительство, которое собиралось конфисковать продовольственные поставки, чтобы обеспечить провизией собственную армию. Так что на Элину у него почти не оставалось времени. Они встречаются, когда он в Кируне, но не каждую свободную минуту. Несколько вечеров, несколько ночей проводил он с ней, но больше всего на свете ему хотелось выспаться.

Щепка и Элина ходили в лес за дровами. Надо воспользоваться моментом, пока холодно: скоро потеплеет, и снег на зимней дороге подтает и станет непроходимым.

На них самая худшая, самая потрепанная одежда. Элина одолжила у одного из жильцов старую кожаную куртку, которая доходит ей почти до колен. На голове у нее платок, завязанный под подбородком, как у старушки. На Щепке – вязаный свитер, такой драный, что буквально разваливается на части.

Они пилили дрова, поэтому перепачканы грязью, обсыпаны опилками. Подолы юбок обледенели. Совместными усилиями они тянут санки, груженные дровами.

При виде изящно одетого общества Элина готова провалиться сквозь землю. Щепка делает книксен.

– О-о, добрый день, фрёкен Щепка! – восклицает Буберг, у которого потрясающая память на лица и имена. – Ты угостишь нас сегодня своим потрясающим копченым филе северного оленя?

– А, так оно вам запомнилось, – улыбается Щепка.

Ее нисколько не смущает, как они с учительницей выглядят. Это только Элина предпочла бы умереть на месте.

Яльмар Лундбум даже не смотрит в сторону Элины.

Щепка сообщает, что сегодня им придется обойтись без ее стряпни:

– Дело в том, что у меня сегодня выходной. Господин директор заказал и еду, и персонал из Стокгольма, из «Эстермальмчелларен»[28]. Так что вам точно понравится.

– Похоже, ты посвящаешь свой выходной тяжелому труду, – отмечает Буберг.

Щепка поясняет, что они везут дрова – и не только для самих себя. Поскольку они все равно ходили в лес, то напилили и для соседей тоже и заработали семь крон.

Щеки Элины пылают.

– Я уничтожен, – шутит Буберг. – Значит, сегодня вечером мы будем лишены твоего очаровательного общества? Неужели мне придется есть стокгольмскую еду, когда я приехал в такую даль? Если я очень попрошу тебя, ты можешь все же прийти и сделать нам свой знаменитый десерт с соусом из морошки?

– Вы можете просить и умолять, пока Христос снова не спустится с небес, окруженный всеми своими апостолами, но я сегодня вечером иду со своим женихом на танцы.

Все смеются – кроме Элины и Яльмара Лундбума, однако этого никто не замечает.

– Ну, до свидания, девушки, – произносит Андерс Цорн, которому за воротник попал снег, так что он уже начинает тосковать по обещанному пуншу.

Компания направляется дальше, Карин Ларссон и Эмма Цорн машут рукой Элине и Щепке, как машут детям. Элина слышит, как Карин Ларссон произносит «какие милые», а потом кто-то из мужчин роняет комментарий, которого она уже не может разобрать, и все смеются.

Элина вне себя от стыда и гнева. Не щадя сил, она тянет санки с дровами до дому. Она сердится и на Щепку тоже, хотя не может толком объяснить почему.

Когда подруга спрашивает, что с ней, она отвечает:

– Он мог бы, по крайней мере, представить меня.

– Как кого? – спрашивает Щепка.

Она не из тех, кто судит других, и ничего не говорит, но в душе она думает, что Элина сделала большую глупость. Затеять роман с таким большим человеком. Сама она все эти годы старалась избегать мужчин, у которых слишком много или слишком мало денег. В конце концов она выбрала себе работящего парня своего же круга. Парня, который хорошо себя ведет и не пьет. Так что можно планировать совместное будущее. Господин директор очень хорош как работодатель, но, похоже, в этой истории не обойдется без слез – Щепка видит это собственными глазами.

Всю дорогу до дома они молчат. Вечером Щепка идет на танцы со своим Юханом Альбином, однако особо повеселиться им не удается.

А гости директора уезжают, но он так и не пишет Элине.

Щепка пытается повести подругу с собой к баптистам и на лекцию по френологии, которую проводит в Народном доме Борг Меш, но Элина не хочет.

– Ты же не можешь без конца сидеть и читать, – произносит Щепка с искренней тревогой.

Четыре дня спустя приходит мальчик с запиской от господина директора, но в ней нет ни слова о встрече – он лишь наспех сообщает, что снова вынужден уехать. Он пишет, что скучает. Но это мало утешает ее. Совсем не использует он прежних любовных словечек, «зайчонок», «лисенок», «мой маленький гномик». Нет, только «скучаю». Но если бы он скучал, то захотел бы увидеться с ней. Эта истина остра, как нож.

И что толку, что вся Кируна населена молодыми мужчинами? Девушка совершенно потеряна. Другая Элина идет по утрам в школу, другой человек улыбается, разговаривает и ведет себя так, как она обычно вела себя.

Настоящая Элина читает «Джейн Эйр» и «Грозовой перевал». Едва оставшись одна, начинает плакать.

В мае он возвращается. Она снова получает записку. Все то же самое. Он хочет встретиться. Тысячу раз она представляла себе, как ответит отказом. Но предательское сердце, живущее у нее в груди, управляет разумом. Оно заставляет ее прийти к выводу, что самое правильное – это встретиться с ним. Она моет голову, посыпает себя тальком, гладит свою лучшую блузку.

И вот она уже в его объятиях, и нет никакого «вчера» и никакого «завтра». У нее нет сил волноваться о чем-то – только прижаться к нему. А он, похоже, изголодался по ней. Все как в самом начале.

– Ты сердишься на меня? – спрашивает Яльмар, когда она лежит на его плече.

Он закурил сигару, которую она берет у него из рук и затягивается.

– Нет, – отвечает она. – За что я могу на тебя сердиться?

– Я должен был бы представить тебя своим друзьям, – говорит он. – Но все получилось так внезапно. Я никак не ожидал просто столкнуться с тобой на улице.

На языке у нее вертятся слова «ты мог бы пригласить и меня на обед» и «кто я для тебя?», но Элина не произносит этого вслух, не хочет ссориться. Она хочет лишь заснуть здесь, на его плече.

Среди ночи она просыпается от зверского голода. Тихонько спустившись в кухню, она залезает в чулан. Съедает два холодных вареных яйца, кувшин простокваши, два бутерброда, вчерашнюю вареную форель и фрикадельки, лежащие на тарелке.

Затем она снимает с крюка под потолком чугунную сковородку, садится на стул и сосет ее. Жадно облизывает покрытый жиром черный блестящий чугун.

Часы показывали почти три часа, начинало темнеть. Разгулялась жуткая метель. Погода не слишком располагала к прогулкам. Но Ребекка Мартинссон и судмедэксперт Ларс Похъянен любой ценой хотели попасть в Лайнио, чтобы забрать рубашку.

Ларс предложил сам повести машину. Больше года он не сидел за рулем, так что ему было бы даже приятно. Однако Ребекка решительно заявила, что поскольку он в своем нынешнем состоянии не может без посторонней помощи даже подняться со стула, вождение автомобиля исключено.

В конце концов они договорились взять такси. Конечно, получится довольно дорого, но если учесть, что… так и не найдя ничего, что можно было бы учесть, они позвонили и вызвали машину. Похъянен обещал оплатить поездку из своего кармана, если Ребекка по возвращении угостит его ужином.

Приехало такси. Поездка заняла около часа.

Они подъехали прямо к входной двери, однако успели промокнуть насквозь, пока не очутились под крышей. Снег прилипал к волосам, забирался под воротник, налипал на ресницах, так что глаза им засыпало снегом, когда они моргали. Когда местный житель открыл им дверь, они стояли на крыльце, как два снеговика. От кофе они вежливо отказались, и собиратель ягод принес рубашку, лежавшую в полиэтиленовом пакете. К тому же он дал им еще один пакет, чтобы завернуть улику, если в машине будет неприятно пахнуть. Поблагодарив за помощь, они побежали обратно к ожидающему их такси.

– Это, должно быть, очень важный груз, – проворчал водитель такси, недоуменно разглядывая в зеркало заднего вида завязанный полиэтиленовый пакет. Долгая поездка туда и обратно. В такую погоду.

Но к этому моменту Ребекка Мартинссон и судмедэксперт Похъянен давно уже крепко спали на заднем сиденье и проснулись только тогда, когда прибыли в Курраваару.

Похъянен протянул водителю свою карточку Visa.

Теперь оба почувствовали, что проголодались, как волки. Щен, довольный их возвращением, устроился у плиты.

Ребекка нажарила пальтов[29], которые они съели с топленым маслом, беконом и брусничным вареньем, запивая молоком.

Затем, расстелив на кухонном столе газету, они снова достали пластиковые бутылки, чтобы подкрепить силы перед предстоящей задачей – сложить по кусочкам грязную рваную рубашку мертвого Франса Ууситало.

А между тем сборщик ягод в Лайнио затосковал и стал сожалеть о содеянном. Сколько месяцев он хранил эту рубашку у себя в гараже! Всем полицейским, которые пожелали его выслушать, он уже рассказал о том, что она у него. А теперь – что он наделал? Отдал окровавленную и разорванную рубашку женщине и мужчине, которые буквально вывалились из такси во дворе перед его домом. А как от них несло перегаром – от этой женщины в узких сапогах на каблуках, на которых она покачивалась, и того полутрупа, которого она привезла с собой. Откуда вообще известно, что это прокурор и судмедэксперт? Ведь никаких документов они ему не предъявляли.

А вдруг эти пьяницы потеряют рубашку – тогда вообще пиши пропало. Каким местом он, собственно говоря, думал?

Прошло больше двух часов, но в конце концов он поднялся из кресла, выключил телевизор и позвонил в полицию Кируны.

Трубку сняла женщина, певуче говорившая на шведском языке с финским акцентом.

Он сказал, что хотел бы получить квитанцию о передаче рубашки. Весьма скромные требования, не так ли?

Соня на коммутаторе тут же соединила его с прокурором фон Постом.

Конец мая 1915 года. Фрёкен Элина Петтерссон возвращается домой из музыкального павильона, где проходил показ фильма о степе художника Исаака Грюневальда – фильма, запрещенного к показу детям.

Критики считают, что он отвратителен, что эта ультрамодная разновидность танца уже не является выражением здоровой и естественной радости жизни, что все, кто чувствует ответственность за молодежь и требует культуры и утонченности, в том числе и в области развлечений, должен исключить эту «сцену спаривания» из своего семейного круга.

Исаак Грюневальд, который в своем кинематографическом ответе танцует со своей женой, горячо защищает танец. Он говорит, что это танец молодых. Как танго. Само собой, все новое поначалу кажется непристойным и неэстетичным. «Разве все современное искусство не является непристойным?» – спрашивает он.

Идя по улице, Элина повторяет танцевальные шаги. Наступила оттепель, земля не успевает впитывать всю влагу – вся улица словно глинистая река.

Ночи по-прежнему холодные, так что утром легче – лед хрустит под ногами, можно смело ступать по замерзшей глине. Но днем солнце горит, как огонь. Всю ночь ботинки стоят в кухне на просушке, набитые сеном и газетами, однако по утрам они еще влажные. Подол юбки перепачкан глиной. Постояльцы носят в дом грязь, от них воняет хлевом, так что Щепка буквально рвет на себе волосы.

Обычно Элина не ходит одна, но тут не нашлось провожатых, кому было бы по пути. Она подумала, что на улице светло и идти недалеко. Глупо было просить кого-нибудь проводить ее. Да и не рассказывала она никому, кроме Щепки, об управляющем Фасте и его нападках. Начнутся разговоры. Всё повернут против тебя, так всегда бывает. Особенно когда в деле замешан такой человек, как он.

Но, проходя мимо кладбища, она вдруг слышит за спиной быстро приближающиеся шаги.

Когда она оборачивается, Фаст уже нагнал ее. Страх холодком пробегает по спине.

На улице совершенно пусто. Только он и она. Девушка ускоряет шаг. Ступает прямо по лужам, не заботясь ни о юбке, ни о ботинках.

– Фреееекен Петтерссон, куда же вы так спешите?

И при этих словах он кладет руку ей на талию и говорит, чтобы она была с ним повежливее, ведь это он платит ей зарплату, и она об этом прекрасно знает.

Элина пытается возразить, что ей платит компания и господин Лундбум.

Но нет, Лундбум не занимается такими мелочами, сообщает он ей. Особенно сейчас. Он не далее как сегодня беседовал с господином директором по телефону, и тот, похоже, развлекается с какой-то новой девушкой в Стокгольме. Уж не вообразила ли она себе, что что-то значит для господина директора? Нет. К тому же она девушка эмансипированная. А если у нее кое-где чешется, так он ей поможет.

Фаст хватает ее за запястье, так что ей приходится остановиться, силой подносит ее руку к бугорку на своих штанах. Лицо у него красное, как кусок мяса.

– Потрогай, – пыхтит он. – Тебе это понра…

В эту минуту кто-то выкрикивает:

– Эй, ты там!

И вот, слава господу милосердному, к ним приближается жених Щепки Юхан Альбин с товарищем. Они спешат к Элине, которая стоит словно в капкане. Фаст не выпускает ее запястье – у него железная хватка.

– Что тут происходит? – спрашивает Юхан Альбин, поравнявшись с Элиной и Фастом.

Элина не может выдавить из себя ни слова, за нее отвечает Фаст.

– Идите своей дорогой, мальчики, – говорит он, не сводя глаз с Элины. – У нас с учительницей мирная беседа.

– Прочь отсюда, – добавляет он, когда молодые мужчины не двигаются с места.

Но двое парней лишь подходят на шаг ближе.

– Сам и иди своей дорогой, Фаст, – говорит жених Щепки. – Я два раза повторять не буду, потом за меня говорят мои кулаки.

Управляющий Фаст разжимает пальцы и отпускает запястье Элины.

– Ну, заберите ее себе, – говорит он. – У нее между ног так зачесалось, что она сама меня очень просила.

Затем он спокойно уходит. Даже не думает торопиться.

Двое молодых мужчин и Элина стоят на месте. Когда управляющий скрылся из виду, Юхан Альбин говорит:

– Не плачь, Элина. Мы проводим тебя домой.

– Спасибо, – чуть слышно произносит она.

– Не благодари, я ненавижу управляющих.

По дороге домой он рассказывает товарищу и Элине свою историю. Элина уже слышала ее от Щепки, но ни словом не упоминает об этом – не хочет, чтобы он подумал, будто его невеста проболталась. Женщины многое друг другу рассказывают. О самих себе и о тех, кого любят. Мужчины этого порой не понимают.

Он рассказывает о родителях, которые были бедными крестьянами-арендаторами в Эверкаликсе.

– Отец отлично умел обращаться с животными. Понимал толк в травах, которыми можно лечить скотину. Да и людей тоже, но об этом в открытую не говорилось. Умел останавливать кровь и все такое. И к тому же он как никто принимал трудные роды. Умел вытащить их – телят, жеребят, человеческих детенышей. Стоп, осторожно. Давай, Хейкки, мы ее перенесем. Когда же они выроют канавы вдоль дороги? Каждый год одна и та же история. Ну вот, иногда он вынимал их по частям. Когда теленок оказывался слишком большим или лежал неправильно. Это адская работа – разрубить теленка внутри коровы и достать, не повредив корову. Но деваться было некуда. Если семья лишалась единственной коровы, то погибала с голоду. Если отец и выпивал, то только после таких вот случаев…

Юхан Альбин потряс головой.

– За труды с ним обычно расплачивались самогонкой. Он находил какой-нибудь стог сена и пил до бесчувствия. Домой не возвращался, пока не протрезвеет.

Хейкки бормочет voihelvetti[30].

– Но какое все это имеет отношение к управляющим… – начинает Элина. На самом деле она знает ответ, просто хочет помочь ему в его трудном рассказе.

– В тех местах был фогт-немец. И он был слаб до маленьких лопарских девочек.

– Ты знаешь, – поясняет Хейкки Элине, – Карл XII – у него в армии были немецкие наемники. После войны они не могли вернуться домой, ведь они сражались против своих земляков, так что они перебрались сюда и занимались кто чем мог.

– Становились палачами, – проговорил Юхан Альбин, – и управляющими. И их сыновья становились палачами и управляющими. И их сыновья. Так или иначе, им было лет по одиннадцать-двенадцать – это были безответные лопарские девочки, так что он делал с ними что хотел. Но когда они беременели, их тело еще не могло произвести на свет ребенка. И тогда посылали за моим отцом. Двух девочек ему спасти не удалось. Они умерли при родах. И тогда, после второй…

Они уже пришли к дому, где живут Элина и Щепка. Она приглашает их зайти. Все равно придется готовить ужин для постояльцев. Хватит и еще двоим. Это такая мелочь на фоне ее благодарности.

Щепка приходит домой вскоре после них. В руке у нее ведро с рыбой. На ужин будет тушеный налим.

Они рассказывают ей, что приключилось с Элиной. Щепка слушает, отрубая головы налимам, чистит их и вынимает внутренности с таким лицом, словно на разделочной доске перед ней лежит сам управляющий Фаст.

Затем Юхан Альбин продолжает рассказ об управляющем из своего детства.

– Когда умерла последняя девочка, терпение отца лопнуло. Однажды вечером он подстерег управляющего и кастрировал его, как кастрируют лошадей. Сначала мощным ударом сшиб его с ног. Потом прибил гвоздями за одежду к двери конюшни и взялся за дело. Разрезал мошонку, вывернул и отрезал шарики.

Он сжимает кулак, на несколько минут ему становится тяжело говорить. Щепка стоит с окровавленными руками и, кажется, готова заключить его в объятия.

– Управляющий выжил. Но моего отца осудили на пять лет каторги. Через два года он умер от лихорадки. Мать не могла одна вырастить нас – нас было пятеро. Мне было тогда пять лет. Так что мы все попали на бедняцкий аукцион[31]. Я оказался в финской семье углежогов, но выдержал там всего год. Потом сбежал. Пошел туда, где строили железную дорогу. Начал помогать строителям – таскал тяжеленные ведра с кривыми гвоздями в кузницу и выправленные гвозди обратно. Ни дня не учился в школе. В конце концов оказался здесь. Как я уже сказал, управляющих я с тех пор не люблю.

Они ужинают в подавленном молчании. Нищета притаилась в лесу у края шахтерского поселка, готовая поглотить всякого, кто лишился руки, мужа, чести.

Чести, да. Элина чувствует, что кусок не лезет в горло, но делает вид, что все в порядке. Пытается обмануть саму себя.

Карл фон Пост вышел из себя.

– Я вне себя! – крикнул он Соне, сидевшей на коммутаторе.

И когда он слегка нажал на Соню, то выяснилось, что Ребекка не только забрала рубашку, сидевшую когда-то на теле задранного медведем отца Суль-Бритт Ууситало, но и попросила Соню разыскать дело о ДТП, в котором погиб внук того самого старика.

– Ну, это уже слишком, тысяча чертей! – закричал он и побежал к Альфу Бьернфуту, который сидел в кабинете Ребекки и одно за другим писал решения суда после прошедших за день заседаний.

– Она, – выпалил он дрожащим от состояния аффекта голосом. – Она, это Ребекка Мартинссон! Она вмешивается в ход следствия!

Альф Бьернфут опустил очки на переносицу и посмотрел на фон Поста. Затем снова сдвинул их на лоб и продолжал вычитывать свои распечатки, пока его подчиненный многословно и громко излагал суть дела.

– Это вопрос для сектора по личным делам Национальной прокуратуры, – закончил свое выступление фон Пост. – Ее должны снять с должности!

– Но если я правильно тебя понял, – спокойно ответил Альф Бьернфут, – она вмешивается совсем не в твое расследование. Она изучает материалы по двум несчастным случаям – и если эти люди приходятся родственниками твоей жертвы…

– Это недопустимо, – выдохнул фон Пост. – Ты не можешь до бесконечности прикрывать ее, и ты отлично это знаешь. В Национальной прокуратуре не стали бы…

Альф Бьернфут поднял руки, показывая, что сдается.

– Я поговорю с ней, – сказал он.

Фон Пост не нашелся, что ответить. Он был в такой ярости, что в голове царила полная пустота.

Но одно он знал точно. С Ребеккой он поговорит сам. Ему многое надо ей сказать.

Ребекка Мартинссон и Ларс Похъянен, надев тонкие резиновые перчатки, складывали, как мозаику, разорванную рубашку. Им удалось собрать почти всю, не хватало только половины одного рукава и кусочка на спине.

– Какие когти! – произнес Похъянен с восхищением в голосе, разглядывая края обрывков ткани. – Как острыми ножницами изрезано.

Взяв в руки кусок передней части, он поднес ее к лампе. Ткань была коричневой от земли и крови, но посреди куска отчетливо виднелась круглая дыра.

– Что ты думаешь об этом? – спросил он.

Ребекка Мартинссон долго разглядывала дыру.

– Не знаю, – проговорила она, в то время как сердце у нее забилось чаще. – Ты-то сам что думаешь?

– Я, – медленно произнес Похъянен, – думаю, что это – дырка от пули. И еще я думаю, что мы должны отправить это в лабораторию и попросить их поискать остатки пороха и металла.

– Медведь его не убивал, – пробормотала Ребекка. – Он его съел, но не убивал.

Похъянен бросил на нее взгляд, смысла которого Мартинссон не могла до конца понять.

– Все ты со своими снами, – проговорил он наконец.

Затем потряс головой.

– Я…

– Пьян в драбадан, – закончила за него Ребекка. – Ну, что скажешь – может, в баньку?

Еще дедушка Ребекки вместе с братьями срубил на берегу баньку. Она была выкрашена фалунской красной краской и имела крылечко с двумя деревянными скамьями, на каждой из которых могли поместиться двое. Предбанник с камином, где можно было переодеться. Затем моечная с ведрами, ковшиками и тазами. А в самой глубине – святая святых, парная, растапливаемая дровами, с окошком в сторону реки.

И Похъянен, и Ребекка Мартинссон выросли в местах, где мужчины и женщины с незапамятных времен без стеснения сидели вместе в бане. Изможденное тело, отмеченное возрастом или многочисленными родами, – в бане нечего было стесняться. Молодые округлости в нужных местах, кожа как лепестки цветов – в бане можно было не опасаться нескромных взглядов.

Ребекка наносила воды и растопила баню, пока Похъянен, ругаясь от удовольствия, пил пиво и отогревал свое тощее тело у камина в предбаннике.

Потом они пошли париться. Ребекка, которая лучше переносила жар, сидела на самом верху. Пот тек в глаза солеными ручьями, вода шипела на раскаленных камнях, пар поднимался к потолку.

Они беседовали о том, о чем люди обычно говорят в бане. Что хорошо бы сейчас похлестаться березовым веником, но где его достанешь в такое время года, ведь на ветках должны быть листочки. Что это единственный способ помыться по-настоящему, не то что плескаться в собственной грязи в ванне. Они говорили о том, как раньше топили по-черному и растапливали так, что все раскалялось. Они обменивались детскими воспоминаниями о бане и обсуждали, какое адское изобретение все эти электрические агрегаты.

Они чесались и разглядывали серую мертвую кожу под ногтями. Опуская головы, они стонали от удовольствия, смешанного с болью, когда Ребекка выливала еще воды на камни и первая волна пара достигала кожи. Ребекка дула себе на руку и, как всегда, удивлялась, что именно на том месте, куда дуешь, становится особенно горячо.

Дважды уходила Ребекка в ночь, в метель, и окуналась в холодную зимнюю реку. Похъянен не захотел, но изъявил желание искупаться в полынье, если его пригласят в баньку на Рождество. Щен, лежавший у камина и кайфовавший, побежал за хозяйкой, возмущенно гавкая, ловя пастью падающий снег, и в конце концов плюхнулся в воду следом за Ребеккой.

– Что такое с этими собаками? – рассмеялся Похъянен, когда Ребекка в сопровождении Щена снова вернулась в тепло. – Почему им обязательно надо отряхиваться рядом с человеком?

Наконец они напарились и не спеша побрели в сторону дома.

Мартинссон посмотрела на его узкую спину.

«Очень надеюсь, что ты снова придешь сюда попариться на Рождество, – думала она. – Доживи до того времени, пожалуйста». В тот момент, когда Похъянен положил руку на ручку двери, во двор въехал Карл фон Пост.

Выскочив из машины в одной рубашке, он ткнул пальцем в Ребекку и закричал:

– Черт бы тебя подрал, Мартинссон! Черт бы тебя подрал!

Ребекка не проронила ни слова. Молча опустила руки, так что они повисли вдоль боков. Снег ложился на ее волосы как липкая шапка. Похъянен уже поднялся на крыльцо, но балкон над ним плохо защищал от снега.

– Думаешь, я не понимаю, чем ты занимаешься? – продолжал орать фон Пост. – Ты знаешь, что мы взяли убийцу. Если не удастся найти улик, его осудят по косвенным доказательствам. А ты пытаешься все мне испортить, выдумывая альтернативные мотивы.

– Я не выдумываю никаких…

– Заткнись! Если будет хоть малейшее подозрение, что кто-то стремился убить всю ее семью – сына, старого отца, тогда черта с два удастся засадить Йокке Хэггрута, и ты это прекрасно знаешь. Ты готова отпустить на свободу убийцу, чтобы напакостить мне. Это просто… психоз какой-то. У тебя не в порядке с головой.

Фон Пост снова поднял указательный палец.

Похъянен сделал шаг вперед на непослушных ногах.

– Успокойся, парень. Зайди в дом, пропусти рюмашечку и послушай, что мы нашли. У нас нет тайн.

И Ребекка, и фон Пост уставились на Похъянена так, словно он предлагал им вступить в фиктивный брак или вместе спеть We Shall Overcome[32].

– У тебя точно не в порядке с головой! – прорычал фон Пост в ответ. – Ты думаешь, что сможешь посмеяться надо мной, Мартинссон, однако на этот раз тебя занесло совсем не в ту степь. Я лично знаю начальника отдела кадров в Национальной прокуратуре и расскажу ей, что ты представляешь угрозу безопасности расследования. Угрозу для самой себя. Все знают, что ты побывала в психушке. И во всей этой непростой ситуации ты на грани нервного срыва. Я боюсь, что ты можешь злоупотребить теми мерами принуждения, которые есть в арсенале прокурора. Так что отдел по внутренним делам отправит тебя на психиатрическую экспертизу. Все это – исключительно унизительная история. Немного инквизиции. А потом тебя переведут в такое место, где ты не сможешь навредить. Будешь заниматься обжалованием решений о штрафах за неправильную парковку или об отказе в выдаче разрешения на хранение оружия.

Он замолк, тяжело дыша, словно взбежал на гору.

Тут к нему, виляя хвостом, подбежал Щен и положил у ног районного прокурора шишку. Это была его роль в стае – разряжать обстановку. Выкопать шишку и предложить игру, когда начали сгущаться тучи. Он как ребенок с низким статусом, привыкший изображать клоуна в классе.

Фон Пост с ненавистью уставился на шишку. Затем замахал рукой, словно желая отогнать Щена. Пес взял шишку и приблизился к фон Посту. Посмотрел на него снизу вверх, ушки торчком, словно хотел сказать: «Она ведь совершенно неотразима, правда?» Похъянен издал короткий хриплый звук. Только человек, хорошо знавший его, догадался бы, что это смех.

– Да вы тут все с ума посходили! – выкрикнул фон Пост.

Он сел обратно в машину, даже не отряхнув снег, и унесся прочь.

– Каков! – прокаркал Похъянен, когда машина прокурора скрылась из виду.

Разжав ладонь, он позволил Щену положить в нее шишку. А затем бросил ее на несколько метров.

– Психопат чистейшей воды. Бедная общественность, когда такие люди борются с преступностью.

Ребекка смотрела на Щена, который кинулся за шишкой.

Она думала о фон Посте. У того было такое лицо, словно он готов был убить собаку.

– Собака, – проговорила Ребекка, когда они с Похъяненом вернулись в кухню и разожгли огонь в плите. – Собака Суль-Бритт Ууситало. Когда я читала протокол допроса, который проводила Анна-Мария с Маркусом, он ни словом не упомянул о ночи, когда произошло убийство. Словно не понимал, о чем она говорит. Но сказал, что их собака пропала.

– Серьезно?

С некоторым усилием Мартинссон вытащила телефон и позвонила Сиввингу. Старик ответил так быстро, словно сидел и ждал ее звонка. Ее охватили муки совести. Надо было и его пригласить в баню.

– Послушай, – проговорила она. – У Суль-Бритт Ууситало была собака. Ты помнишь, когда она пропала?

– Конечно, – ответил Сиввинг. – Суль-Бритт еще расклеивала объявления. Когда же это было? Меньше месяца назад. Я же тебе говорил – держи Веру на поводке. Такие есть люди! Некоторые водители специально сбивают собак, если им выпадет шанс.

– Спасибо, – прервала его Ребекка, – я позвоню тебе попозже.

– Ты выпила? Голос у тебя такой, как будто ты навеселе.

– Не-а, – ответила Ребекка и отключилась, прежде чем Сиввинг успел еще что-то сказать.

– Пропала около месяца назад, – сказала она Похъянену. – Если я планирую влезть кому-то в дом и убить его, я первым делом позабочусь, чтобы в доме не было собаки.

Похъянен кивнул.

– Ясное дело. Все эти бандитские группировки, которые за одну ночь обворовывают каждый дом на одной улице. Заходят, пока люди спят в своих постелях. Они всегда пропускают дома, где есть собака.

– Если это действительно сделал Йокке Хэггрут, – проговорила Ребекка. – Если это сделал он, то по крайней мере отнюдь не в приступе внезапной ярости.

На следующий день после случая с управляющим Фастом Элина приходит домой около трех часов. Щепка и Юхан Альбин сидят у стола. Жильцы еще на работе. Щепка кидает на Элину серьезный взгляд. Юхан Альбин смотрит в стол.

– Что? – восклицает Элина. – Что случилось?

Ее жених только качает головой, но Щепка рассказывает.

– Фаст уволил Юхана Альбина.

– Не уволил, – возражает Юхан Альбин.

– Ну да, он все-таки боится профсоюза. Рабочие недовольны, народ может всколыхнуться в любой момент. А Юхан Альбин очень популярен. Но Фаст перевел его на другую работу. Раньше он был грузчиком, получал шесть крон в час. А теперь Фаст поставил его на камнедробилку. Три кроны в час! На это едва можно прожить. А мы строили планы на будущее!

– Мальчик на побегушках. За такое они не желают хорошо платить. А Хейкки поставили чистить туалеты возле рабочей столовой.

Элина даже не в состоянии войти в кухню, она так и остается стоять на пороге.

Камнедробилка. Адская машина, которая крошит руду на мелкие камни. Хуже работы на шахте нет. Те, кто работает там, быстро теряют слух от страшного грохота гигантского винта, который дробит камни и выбрасывает их в вагонетки, стоящие внизу. К тому же это опасно. Рабочие ходят с железными шестами, чтобы выбивать ими блоки и камни, застревающие под винтом. Шест может застрять, затянуть своего хозяина в машину или сорваться и убить его. Все это может произойти менее чем за секунду.

– Прости, – шепчет она. – Это я виновата.

Юхан Альбин снова качает головой, но ни он, ни Щепка не возражают ей.

Лицо Щепки, всегда такое непоколебимо радостное, сейчас искажено тревогой. Она смотрит на Элину решительным взглядом.

– Ты должна поговорить с господином директором.

Элина бледнеет.

Щепка поднимается и подходит к ней. Поправляет на Элине шарф и гладит ее по щеке.

– Тебе ведь все равно нужно поговорить с ним. Разве не так? – произносит она тихо, быстро обводя взглядом грудь и живот Элины.

Молодая учительница молчаливо кивает. Само собой. Две женщины, спящие на одном диване, – какие у них могут быть тайны друг от друга?

– Тут нечего планировать или размышлять, – продолжает Щепка. – Он дома. Иди к нему.

«Что мне делать?» – думала Ребекка Мартинссон.

Похъянен и Щен заснули на диване в комнате. Огонь угас, последние поленья перемигивались в темноте красными огоньками.

Фон Посту удалось ее всерьез напугать. Мысль о том, что отдел по внутренним делам прокуратуры будет расследовать ее поведение, была для Ребекки невыносимой. Какой-нибудь заурядный троечник будет спрашивать ее, склонив голову набок: «Как ты себя чувствуешь, Ребекка?» И тут же будет сидеть какой-то замученный бедняга от профсоюза, призванный ее защищать. Никогда. Лучше уж прямо завтра уволиться.

А что она будет делать тогда? Все почему-то думают, что работа в адвокатском бюро в Стокгольме – прекрасный вариант. Монс тоже так считает.

«Но там я просто умру», – подумала она.

Ей противно было одно воспоминание о бюро. Постоянная гонка среди младших юристов, давление со стороны акционеров, унылые лица тех, у кого семья и дети и ни на что не хватает времени. Все там пребывают в таком ужасном душевном состоянии. Но приличный фасад – прежде всего. И деньги.

«Я хочу остаться здесь!» – горячо твердила про себя Ребекка.

Ее охватило удивившее ее саму желание с кем-нибудь поговорить. Но с кем можно обсудить такое? В бюро у нее осталась подруга, Мария Таубе. Хотя нет, Мария сама скоро собирается стать совладельцем. Она приспосабливается. Она одна из них. И также не понимает, что блестящий юрист делает в прокуратуре в дикой лопарской тундре.

Ребекка натянула куртку и спустилась вниз по лестнице. Щен проснулся и увязался за ней.

Взяв велосипед, она поехала к Майе Ларссон. Мести перестало, но на земле лежал толстый слой снега, так что жать на педали было тяжело. Иногда колеса проскальзывали, однако ехать все же было можно.

Щен кидался из стороны в сторону, по-детски радуясь снегу.

Фрёкен Элина Петтерссон сидит в кабинете Яльмара Лундбудма, собираясь с духом. Он называет эту комнату курительной. Ей всегда здесь нравилось. Приятный запах сигары, уютно потрескивающие дрова в камине.

Сейчас кто-то из служанок только что заходил подкинуть дров – огонь плюется, шипит и потрескивает, вот-вот разгорится всерьез. Языки пламени поднимаются высоко в трубе дымохода.

Камин сделал скульптор Кристиан Эрикссон, лучший друг Лундбума, украсив его колоннами из известняка. Одна изображает двух медвежат, карабкающихся на дерево, а другая – медведицу, играющую со своими отпрысками. В самом камине – три чугунные плиты с сюжетами из лопарской жизни. На средней – лопарская пара, на двух других – играющие дети и пастушья собака, стерегущая северных оленей.

Элина знает, что, когда огонь прогорает и лишь угольки мягко мерцают в камине, эти плиты словно оживают. Сколько раз они с господином директором сидели перед камином и говорили о том, что это они и их дети, шутили по поводу того, что Яльмар так похудел. Внезапно он становился серьезен, признавался, что именно так хотел бы жить – как коренные народы, свободно, в единении с природой. А Элина говорила о своей любви к свободе, ведь именно поэтому она стала учительницей. Ей хотелось самой зарабатывать себе на хлеб и не быть в зависимости от кого-то другого.

Она помнит одну из их первых совместных ночей, когда он спросил ее, что она думает о браке, и она ответила, что никогда…

Как проста свобода, когда сильна любовь!

Но сейчас все изменилось. Сейчас ей хотелось бы, чтобы он встал перед ней на одно колено. Или просто сказал: «Может быть, нам все-таки стоит?..»

Ее взгляд блуждает по бревенчатым стенам, до половины затянутым тканью из Юккасярви, по мебели красного дерева, девушка оглядывает стол с резными ножками, стулья с высокими спинками. Красивая комната. Обставить ее ему помогали друзья-художники. Внешне все выглядит достаточно скромно, но она-то понимает…

На полу лежат рядом две шкуры, белого медведя и бурого медведя. Еще вчера она лежала, растянувшись на них. А сейчас сидит на скамье у стены с прямой спиной, словно пришла по поручению какого-то общества просить господина директора пожертвовать небольшую сумму на их деятельность.

Как ей хотелось бы стать его женой и жить в этом доме! Она хочет ездить с ним в его поездки вместе с сыном – она точно знает, что у нее будет мальчик. Увидеть Америку и Канаду. А когда она не путешествует с ним, то ждет его дома, скучает по нему, садится за его стол и пишет длинные письма, пока дети бегают по лестнице, а Щепка напевает в кухне. Она хочет. О, как она хочет этого!

Но у Элины тоже есть гордость. Ни за что она не станет ему навязываться. А что, если он, вместо того чтобы посвататься, спросит, сколько он должен заплатить? Что она тогда сделает? На этом месте в их воображаемом разговоре ее мысли заходят в тупик.

Но вот в кабинет заходит Яльмар Лундбум, просит прощения, что заставил ее ждать. Затем целует ее – в лобик!

Директор садится, хотя и не рядом с ней, а на один из стульев, стоящих вокруг книжного столика. Он смотрит ей в глаза, но Элина замечает, что его взгляд скоро перемещается на старинные часы в углу.

Сердце девушки падает, как камень в черную ледяную воду.

Она спрашивает, много ли у него работы, и он отвечает, что да, очень много. То, о чем она хочет поговорить, стоит между ними, как молчаливое живое существо.

Они говорят о том, что LKAB[33] снабжает сталью всю воюющую Европу. Много поездок, много сделок. И ситуацию не облегчают статьи и споры по поводу статуса Кируны.

Горячие головы еще не остыли после голосования 1909 года. Народ Кируны хотел, чтобы их поселение стало городом – тогда он получал бы налоговые отчисления от горнодобывающего предприятия и смог сам выстроить необходимую инфраструктуру. Но правление компании желает, чтобы Кируна стала муниципальным поселком. Тогда компания будет платить налог там, где находится ее головная контора, а именно в Стокгольме. В 1909 году проводили голосование по шкале доходов – то есть чем больше человек зарабатывал, тем больше у него было голосов. У самого Лундбума их было максимальное количество, сто, в то время как рабочий имел один голос.

Яльмар Лундбум проголосовал так, как желали господа в Стокгольме, а инженеры и мелкие капиталисты в Кируне проголосовали, как директор шахт. И Кируна стала муниципальным поселком.

Однако тема эта до сих пор горячо обсуждалась.

– Назвать меня предателем! – восклицает он, и Элина заверяет его, что в глубине души все понимают – он на стороне народа.

Но ситуация напряженная. Так всегда бывает, когда не все гладко в быстро растущем поселке. На каждом углу ведется агитация. Когда женщины не обсуждают избирательное право, то собираются, чтобы обсудить водоснабжение. Они спрашивают, и довольно громко, как получилось, что в поселке только двенадцать водяных насосов, но целых двадцать четыре станции по наливу нефти.

Элина собирается с силами, опасаясь, что Яльмар сам обо всем догадается. Вдруг он сейчас поднимется и заявит, что его призывает долг, – и этот шанс поговорить с ним будет упущен.

– Мне очень не хватает тебя, когда ты в отъезде, – говорит она, стараясь придать голосу легкую интонацию.

– А мне тебя, – отвечает он.

И похлопывает ее по руке!

– Но я человек запойный, – говорит он.

И Элина кивает, ибо уже слышала это раньше.

Господин Лундбум человек запойный. Противоположность тому, что называется «человек основательный». О, когда она лежала на его плече и слышала это в первый раз, тогда его слова отзывались в ней оглушительным счастьем. «Я не могу, – сказал он тогда, – как многие другие, следовать однажды заведенным привычкам».

И сейчас речь снова заходит об этом. Девушка заставляет себя кивать и улыбаться, когда господин директор произносит нечто напоминающее небольшую речь – о своих привычках и пристрастиях.

Какое-то время он усердно работает, говорит он. В другое время он ленится и трудится урывками. В один период уважает требования этикета, совершает визиты, ходит на званые вечера, отвечает на письма и сам их пишет, в другой период ведет жизнь затворника, отклоняет приглашения и пренебрегает корреспонденцией с внешним миром. Такова его натура. Он никогда не сможет стать таким, как все. И он должен уезжать – не только по работе, но еще и потому, что его душа жаждет странствий.

Пока Яльмар Лундбум говорит, Элина опускает глаза и смотрит на свои ботинки. Еще совсем недавно она лежала на его плече, целовала его и повторяла: «Не будь таким, как все». Все остальные казались серыми и банальными. А они с Яльмаром – как два пылающих факела среди снегов.

А теперь, она сама это чувствует, она хочет быть как все. Хочет обычной женской жизни.

– Что ты думаешь по поводу нас, Яльмар? – произносит она наконец.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты думал о чем-то большем, чем…

Не зная, чем закончить, она делает неопределенный жест рукой.

Он застигнут врасплох, Элина это видит. Но ей во что бы то ни стало надо получить ответ.

– Я думал, что ты свободная душа, которая вполне довольна тем положением дел, которое есть у нас сейчас, – произносит он.

Поскольку она не отвечает, он продолжает:

– Я старый мужик. Зачем я тебе нужен?

Но кто и кому не нужен – это совершенно очевидно.

Элина сжимается.

– Однако есть последствия.

Он долго сидит молча. И уже сейчас, во время этого долгого невыносимого молчания, Элина должна была бы встать и уйти. Потому что, если бы он все еще любил ее, он не сомневался бы, не стал бы так долго размышлять. Он давно бы уже заключил ее в свои объятия.

Вместо этого он проводит ладонью по лицу.

– Я должен задать тебе один вопрос, – начинает он.

И она думает: нет. Нет. Только не это. Этого вопроса он не должен, не может ей задать.

– Ты уверена, что это мой ребенок?

Она медленно поднимается. Не знает, сердиться или плакать. Стыд щиплет ее костлявыми старушечьими пальцами. Это соседи из родной деревни щиплют ее. Хватают за тонкую ткань блузки узловатыми руками. Стоят вокруг гроба матери и шепчут, что девчонка заставила мать изработаться до смерти, лишь бы она могла продолжать учиться в этой «семинарии». Говорят о девочках, которые сходили с ума от чтения книг, попадали в психушку.

Что она себе вообразила? Что она избавилась от них? Эмансипированная женщина! Эмансипация придумана для богатых наследниц и барышень в усадьбах. Ей приходят на ум слова Стриндберга, с которыми Жан обращается к фрёкен Жюли: «Во мне сидит бедный батрак».

В ней сидит ребенок нищих арендаторов чужой земли.

И этого голодного ребенка разглядел в ней Яльмар Лундбум. Он не хочет ее. Достаточно посмотреть, как он ерзает на стуле. Пыхтит, как загнанное животное.

– Я ухожу, – говорит Элина, стараясь придать голосу всю возможную холодность. – Но у меня есть еще одно дело.

И она рассказывает, что жениха Щепки перевели на другую работу. Заявляет, что это несправедливо, но не рассказывает о посягательствах управляющего Фаста, просто не может, ее давит стыд. Еще чего доброго он спросит, не Фаст ли отец ребенка.

Яльмар отвечает, что не его дело интересоваться тем, как распределяется работа. Он знает, что Фаст порой бывает суров, но он справедлив.

Элина кивает и направляется к двери. Больше сказать нечего. Лундбум не пытается уговорить ее остаться. Это их последняя встреча, хотя они еще не знают об этом. Элина торопится выйти из кабинета, потому что слезы струятся по щекам.

Яльмар Лундбум смотрит ей вслед и думает, что, будь он у нее единственный, она бы так и сказала.

Элина бредет домой и думает: «Что мне делать? Что мне теперь делать?»

Майя Ларссон не спала. Прислонив свой велосипед к покосившемуся крыльцу, Ребекка заглянула в окно. Там за кухонным столом сидели напротив друг друга Майя и ее мужчина.

«Они похожи, как брат с сестрой», – подумала Ребекка, глядя на них в профиль, поскольку они сидели с двух сторон стола. Майя со своими пышными седыми волосами, заплетенными в тысячу косичек. У мужчины – пышная шевелюра того же цвета, челка то и дело падает ему на глаза.

Ребекка постучала. Через некоторое время Майя крикнула: «Войдите!» В кухне уже была она одна.

– Ребекка, – проговорила Майя, жестом приглашая ее за кухонный стол. – И собака. Как мило.

– Прости, – сказала Ребекка, – я не хотела пугать… как его зовут?

– Да нет, не обращай внимания на Эрьяна. Он стесняется людей. Хочешь кофе? Или пива?

Ребекка покачала головой и уселась.

– Прости, – сказала она. – Прости, что я так странно себя вела, когда ты начала рассказывать про мою маму. Я просто… даже не знаю.

– Понимаю. И даже лучше, чем ты думаешь, – проговорила Майя и достала сигарету.

– Как чувствует себя твоя мама?

– Моя бедная мамочка. Я думаю, что она не должна умереть, пока я не научилась отличать то, чего хочу, от того, на что надеюсь.

– Что ты хочешь сказать?

– Да так, это даже глупо. Мне скоро шестьдесят. Но вот тут…

Она постучала кулаком по груди, глядя в глаза Ребекке.

– …живет маленькая девочка, которая надеется, что мама скажет ей важные слова, пока не поздно.

– Какие именно?

– Ну, знаешь, хоть что-нибудь такое… Например, «прости». Или что она любит меня и гордится мной. Или что-то типа: «Понимаю, что тебе пришлось нелегко». Сама понимаешь. Ирония судьбы. Она оставила меня и уехала, когда мне было двенадцать, – встретила мужчину, который сказал: «Никаких спиногрызов». И как я только не клялась, что ничем не обременю. Но она…

Рука Майи поднялась в воздух и описала несколько кругов.

– Мне пришлось жить у тетки и ее мужа. Он был интересный человек. Приклеивал безделушки к подоконникам и журнальным столикам, чтобы они стояли на одном и том же месте. Подозреваю, что у них с мамой было некое экономическое соглашение, из-за которого они согласились взять меня. Она всю жизнь тосковала по мужской любви. А я… сейчас я уже старая, но всю жизнь мужчины были от меня без ума. А меня это никогда не интересовало.

Майя попыталась улыбнуться, но вместо улыбки получилась гримаса.

– А этот?

Ребекка указала взглядом в потолок.

– Эрьян? Однажды он пришел ко мне в дом, чтобы проверить показание счетчиков воды. И остался. Как, бывает, собака прибьется к дому.

Она почесала Щена под подбородком.

– Он знает, что я не верю в большую любовь, – продолжала Майя. – Но не против компании. К тому же он хорошо умеет отличать то, чего хочет, от того, на что надеется. Эрьян хочет, чтобы мы жили под одной крышей и все время были вместе, но у него хватает ума на это не надеяться. Он принимает меня такой, какая я есть. Не надеется, что я изменюсь. Он всегда всем доволен. Добрый. Спокойный. Эти качества в мужчинах часто недооцениваются.

Ребекка рассмеялась.

– Что? – спросила Майя, зажигая новую сигарету от почти докуренной.

– Подумала о своем друге, или как его еще назвать, – сказала Ребекка. – Довольный, добрый и спокойный – эти качества ему свойственны менее всего.

Майя пожала плечами.

– То, что важно для меня, не обязательно должно быть важно для тебя.

Ребекка подумала о Монсе. О том, как он не находил себе места, приезжая в Кируну. Ему всегда было либо «чертовски холодно», либо «чертовски много комаров». Зимой слишком темно, а летом слишком светло, так что он не мог заснуть. Собаки были слишком грязные и слишком резвые. Вокруг было слишком пустынно и слишком тихо. Вода в реке была слишком холодная.

Ребекка все время ощущала, что должна что-то придумывать, чем-то занимать его, когда он приезжал. С ним не получалось просто быть.

– Мне пора перестать надеяться, что он изменится, – сказала Ребекка.

– Да, надежду надо держать в узде, – согласилась Майя Ларссон. – Хотеть чего-то – это совсем другое дело. Как с моей мамой. Я хочу, чтобы она сделала то, о чем я тебе говорила, взяла меня за руку и сказала, что любит меня. Но мне пора перестать на это надеяться, потому что этого не будет. И когда я перестану надеяться, то, наверное, стану свободной.

– Сколько ей осталось? Я даже не знаю, что с ней.

– О, я думаю, она может уйти в любой момент. Рак печени. И метастазы по всему телу. Ее подкармливают через капельницу, но она почти совсем не мочится. Так что, видимо, отказывают почки. А это значит… Ну, сейчас мне нужно выпить пива. Ты уверена, что не хочешь?

Ребекка поблагодарила и отказалась, и Майя достала из холодильника банку. Открыв ее, она сделала большой глоток прямо из банки.

Некоторое время обе молчали.

– Моя мать тоже уехала к новому мужчине, – проговорила Ребекка.

Она сама слышала, как жестко звучал ее голос.

– Но я не захотела поехать с ней. Иногда она посылала мне открытки. «Здесь уже цветут яблони». И все. «Твой младший братик – самый симпатичный младенец на свете». Ни слова о том, что она скучает по мне. Или сама понимаешь: «Как у тебя дела?» Ты права – пустые надежды изнуряли меня больше всего.

– Это и есть самое трудное, – проговорила Майя Ларссон, разглядывая свое отражение в темном оконном стекле. – Прийти в гармонию с тем, что есть. С тем, каковы другие люди. С тем, что у тебя самого внутри. Потому что ты расстроен, зол, напуган. Иногда. А иногда, если повезет, тебе бывает весело и легко на душе.

– Да, – отозвалась Ребекка. – Мне пора домой. Так что твой бедняга может снова спуститься в кухню.

Майя Ларссон ничего не ответила. Она лишь устало улыбнулась, продолжая курить. Ребекке было тяжело оставить позади себя ту тишину, которая установилась между ними. Некоторое время обе сидели в молчании.

Умершие женщины, матери, бабушки – все словно тихонько вошли и заняли пустые стулья вокруг стола.

В темноте на втором этаже стоял мужчина Майи Ларссон и смотрел, как Ребекка выходит из дому и берет свой велосипед.

Проклятый пес рылся в куче компоста за домом.

Он слышал, как Ребекка позвала собаку.

– Ко мне! Пошли.

Пес продолжал свое занятие. В конце концов ей пришлось отложить велосипед и увести его, взяв за ошейник.

Ребекке с трудом удавалось держать собаку и одновременно выводить велосипед на дорогу. Пес с тоской глядел в сторону кучи компоста, когда она уводила его.

«Исчезни, – подумал мужчина, стоявший на втором этаже. – А то сам туда попадешь».

– Девяносто восемь, девяносто девять… сто! Я иду искать!

Кристер Эриксон и Маркус играли в прятки. На этот раз Кристеру выпало водить, и он бродил по первому этажу, открывая двери шкафов и восклицая: «Ага! Попался!» – чтобы тут же огорченно добавить: «Ах ты, черт, и тут его нет!»

Со второго этажа до него отчетливо донесся детский голос, сказавший:

– Уйди, Вера, ты все портишь.

Продолжая искать, он отправил эсэмэску Ребекке Мартинссон:

«Мы играем в прятки. А что делаешь ты?»

Он невольно улыбнулся самому себе, своему желанию хорошо выглядеть в глазах Ребекки. Случалось, что он затевал стряпню только для того, чтобы послать ей эсэмэску: «Пеку фруктовый хлеб, очень полезно. А что делаешь ты?»

Маркуса он обнаружил в ванной.

– Как ты можешь делаться таким маленьким? – с восхищением спросил он, помогая мальчику вылезти из корзины для грязного белья.

– Давай еще! – сказал Маркус. – Мы можем поиграть на улице?

Кристер посмотрел в окно. Было уже поздно, совсем темно. Но выпал чудесный свежий снег. Луна лизала кроны деревьев серебряным языком.

– Только недолго, – согласился Кристер. – Ты ведь собирался завтра пойти в школу.

Они немного поиграли в прятки, но во дворе было немного хороших мест. Затем покидали снежки собакам, но снег был холодный. Его приходилось растапливать в ладонях, чтобы слепить снежок, и скоро они замерзли. Собаки не могли поверить своему счастью – никогда хозяин так много с ними не играл.

Внезапно шерсть у Тинтин встала дыбом, хвост спрятался под живот. Она глухо зарычала, обнажая клыки и опуская голову. Кристер с удивлением уставился на нее.

– Что с тобой?

Она залаяла в сторону деревьев у велосипедной дорожки.

– Подожди, – мягко остановил Кристер Маркуса. Мальчик в этот момент захотел лечь на снег и сделать снежных ангелочков.

Теперь все собаки как по команде подбежали к сетке, ограждавшей его участок. Они прыгали на сетку и лаяли.

– Эй, кто там? – крикнул Кристер в темноту между деревьями.

Но никто не ответил. Собаки вернулись к хозяину.

– Пошли, – сказал Кристер и взял Маркуса на руки. – Пора в дом.

– Но мы должны сделать ангелочков, – запротестовал Маркус.

– Завтра, Дикий пес. Ты можешь сделать мне огромное одолжение и дать собакам корм?

Когда все вошли в дом, он запер дверь и опустил жалюзи. Кто-то притаился в темноте среди деревьев, наблюдая за ними.

«Журналисты, конечно», – убеждал он самого себя.

Надо взять домой табельное оружие. Наплевать, что это против правил.

Кто-то поставил в палатку ту горящую свечу.

Но ведь они арестовали убийцу – тот лежит в больнице.

«Наверняка какой-нибудь журналист», – сказал Кристер самому себе, решительно наливая воду в свою табакерку. На этот раз он все-таки бросит.

– Сегодня все собаки будут спать в доме, – сказал Кристер Маркусу. – И знаешь почему?

– Нет.

– Потому что им разрешено спать в моей постели. А это самая большая роскошь, какую они только могут себе представить.

– Дикий пес тоже хочет спать в твоей постели, – сказал Маркус.

Непросто оказалось убедить Веру, Тинтин и Роя забраться на кровать. Кристер долго звал их, побуждая запрыгнуть и лечь. Он видел, о чем они думали, когда, склонив головы набок, смотрели на хозяина темными собачьими глазами.

«О нет, – как бы говорили они. – За это нас будут ругать. Постель – запрещенная территория».

Наконец они забрались. Договорились, что к этому легко можно привыкнуть.

«Годы дрессировки спущены в унитаз», – подумал Кристер, засыпая с Маркусом на плече.

25 октября, вторник

Кристер Эриксон проснулся еще до звонка будильника и потянулся к ноутбуку, лежавшему рядом с кроватью. В интернет-версии «Афтонбладет» и «Дагенс нюхетер»[34] было написано, что полиция Кируны оставляет детей, получивших психологическую травму, спать в собачьей конуре.

О том, что сам он ночевал в палатке рядом, не было ни слова.

Кристер вылез из кровати, отправился прямиком в кухню, открыл дверцу под мойкой и выковырял из помойного ведра свою табакерку. Открыв ее, он мрачно оглядел ее содержимое.

Проклятые журналюги! И зачем он только налил воды в табакерку! Он осторожно выложил ее содержимое на кусок хозяйственной бумаги и отправил в микроволновку. После тридцати секунд на максимальной мощности табак снова можно было использовать, хотя он и не отличался высоким качеством.

– Не выдавай меня, – попросил он Веру, которая сочла, что уже пора позавтракать. – А то она никогда не разрешит мне ее поцеловать.

Ближе к обеду позвонила эксперт из криминалистической лаборатории и сообщила: на вилах обнаружена кровь, и это кровь Суль-Бритт Ууситало.

– Отлично! – с радостным возбуждением воскликнул фон Пост. – А Йокке Хэггрут?

Эксперт пояснила, что они не обнаружили ни отпечатков пальцев, ни волос. Остается тест ДНК, но это займет кое-какое время. С кровью все было просто. К тому же она хорошо сохранилась на морозе.

Эксперт заверила, что это дело значится у них в списке приоритетных, и завершила разговор.

«Настал ответственный момент, – подумал фон Пост, залпом допил остывший кофе и поехал в больницу. – Горе тому, кто встанет мне поперек дороги».

Первым, кто встал поперек дороги прокурору Карлу фон Посту, оказалась все та же молодая врач-интерн. Состояние пациента оставалось критическим. Прокурор решил действовать взвешенно и говорить тихим голосом. Мимо пробежала санитарка в кроксах и белых носочках. «Какие они тут все молоденькие», – отметил он.

Полицейский в форме полиции общественного прядка сидел на страже возле палаты Хэггрута и с интересом следил за их разговором.

Фон Пост разъяснил врачу ситуацию. У него есть технические доказательства, которые могут заставить Хэггрута признаться. Затем он решил сыграть на чувствах.

– У меня есть свидетель – мальчик семи лет, он лишился единственного взрослого, заботившегося о нем, – проговорил он.

Затем рассказал, что маленький Маркус, скорее всего, собственными глазами видел зверское убийство, но оно вытеснено из его сознания.

– Я не хочу, – продолжал фон Пост дрожащим голосом, – заставлять его вспоминать то, о чем он хочет забыть. При всем моем уважении я предпочту рискнуть здоровьем убийцы.

Врач-интерн внимательно его слушала.

– Кроме того, лично мне кажется, что для Хэггрута тяжело скрывать ото всех правду. Видите ли, у него были с убитой отношения. Ему станет легче, когда он признается. Я не психолог, но мой опыт подсказывает мне, что дело обстоит именно так.

Затем он применил тщательно упакованную угрозу:

– СМИ проявляют такой бешеный интерес к этому делу. Сами видели заголовки газет.

Врач кивнула.

– Они пытались пробраться сюда, – сказала она. – Один даже предлагал мне деньги.

– Скоро они пронюхают, что мы взяли убийцу… и если они узнают, что нам не дают его допросить…

«То они порежут на кусочки и съедят твою печень, малышка, – подумал он. – А я заработаю на том, что преподнесу им это блюдо».

Прокурор взмахнул руками, показывая этим жестом, что в этом случае не сможет ее защитить.

– Дайте мне пятнадцать минут, – просил он. – Вы будете присутствовать и сможете прервать меня в любой момент. Более того, я просил бы вас остаться в палате – так мне было бы спокойнее.

– Хорошо, – ответила интерн. – Я буду присутствовать. Пятнадцать минут.

Йокке Хэггрут лежал один в палате на втором этаже, так что они могли поговорить без посторонних.

Фон Пост пододвинул к больничной койке стул и сел. За окном солнце освещало ослепительно-белую Кируну. Он видел, как врач, стоя чуть в стороне, внимательно следит за показаниями мониторов, на которых отражались кривая пульса, частота сердцебиения и давление.

Хэггрут в безразмерной казенной больничной рубахе выглядел ужасно – белый как простыня, жидкие волосы прилипли к скальпу. Ноги его были прикрыты одеялом, на руке свободно болтался идентификационный браслет, к руке протянута капельница.

Фон Пост включил магнитофон и положил его себе на колени.

– Я этого не делал, – без всякого выражения проговорил Хэггрут. – И у меня есть…

– Да-да, – прервал его фон Пост. – Но дело в том, что вилы, которые мы нашли у тебя под сараем, обрызганы кровью Суль-Бритт Ууситало.

«На самом деле хотелось бы задать совсем другие вопросы. О чем ты думал, черт подери? Почему не выкинул их в реку? Что, совсем мозгов нет?»

Карл не решался взглянуть на мониторы – надеялся, что кривая пульса удержится в нужных пределах. Выждав минутку, он наклонился вперед и проговорил на ухо Хэггруту:

– Мы найдем твои следы. Просто это займет немного больше времени. Отпечатки пальцев, волос, капля пота, ниточка от твоих брюк. На сегодняшний день достаточно…

Фон Пост потер большой и указательный пальцы друг о друга.

– …мельчайших атомов. Ты понимаешь, о чем я говорю? Может, стоит рассказать? Тебе станет легче.

– Ты врешь, – прошептал Хэггрут. – Я и не подозревал о существовании этих вил – они, должно быть, принадлежали моему дедушке…

Закусив губу, он отвернулся. Только когда его тело начало сотрясаться, фон Пост понял, что он плачет.

– Ну-ну, – растерянно пробормотал он.

Только бы он не разрыдался, а то врач вмешается.

– Дети, – выдавил из себя Хэггрут.

– Да, – ответил фон Пост. – Понимаю.

Рыдания становились громче, и проклятая врачиха, стоявшая в углу, начала многозначительно покашливать.

– Теперь ему надо отдохнуть, – сказала она.

Ругаясь про себя, фон Пост отключил магнитофон.

– Это сделал я, – внезапно проговорил Йокке.

Фон Пост мгновенно снова включил магнитофон.

– Прости, что ты сказал? – переспросил он.

– Это сделал я. Я убил ее.

Затем он издал жалобный звук, и врач встала между ними.

– Достаточно, – сказала она. – Вам придется отложить допрос.

Фон Пост как на крыльях вылетел из палаты, из здания больницы, почти взлетая к вершинам заснеженных деревьев, к ясному голубому небу.

«Пресс-конференция! – с триумфом думал он. – Он у нас в руках. И не кто-нибудь, а я выбил из него признание!»

Карл фон Пост сел в машину и поехал по улице Яльмара Лундбума в сторону полицейского участка. Сейчас, когда только что выпал первый снег, Кируна была по-своему хороша.

Гора, где располагались шахты, превратилась из кучи унылого гравия в белую скалу с уступами. Желтые ряды деревянных домиков напоминали иллюстрации из книг Астрид Линдгрен.

Прежде чем выйти из машины, он посмотрел на себя в зеркало. В голове уже сложилось несколько рубленых фраз. Это будет блистательная пресс-конференция.

И пусть Мартинссон забирает свою работу. Пожалуйста, малышка. Можешь и дальше обвинять народ, который садится за руль под мухой и превышает скорость. Мне уже без разницы.

Он вспомнил, как они столкнулись впервые. Тогда она была крутой столичной шлюшкой из адвокатского бюро «Мейер и Дитцингер». Ее пальто стоило столько, сколько он зарабатывал в месяц. Теперь, похоже, все склоняется к тому, что она закончит свои дни одна в старом домике в деревне, съеденная собственными собаками.

Когда он появился в участке, Анна-Мария Мелла, Свен-Эрик Стольнакке, Томми Рантакюрё и Фред Ульссон стояли в коридоре.

Что-то было не так. Он сразу понял это по их глазам, серьезным и немного затравленным.

– Где у тебя твой мобильник? – спросила Анна-Мария Мелла.

– Что? А, я его отключил. Забыл включить. Я был в больнице и…

– Мы знаем. Они только что звонили. Йокке Хэггрут выбросился из окна.

В животе фон Поста все сжалось от страха.

«Он выжил, – подумал он. – Всего лишь второй этаж».

Хотя по глазам коллег он видел, что это не так.

– И что? – спросил он.

Все смотрели в пол. Потом подняли глаза на начальника.

– Прыгнул головой вниз, – сказала Анна-Мария Мелла. – Упал на асфальт прямо перед приемным покоем.

Щепка с Элиной лежат на раздвижном диване в кухне. Ночь, однако солнце в эту пору не заходит за горизонт, и в кухне светло как днем.

Они тихонько шепотом переговариваются. Постояльцы храпят в комнате. Элина все глаза выплакала.

– Ты наверняка знаешь кого-нибудь, – шепчет она Щепке. – Кто может изгнать…

Сердце Щепки сжимается, когда она слышит от Элины эти слова. Ее бог не беспокоится по поводу того, что они с Юханом Альбином спят, не будучи женаты. В этом она вполне уверена. И Христос в целом разделяет ее убеждения – что надо нести ответственность за дом, не пропивать зарплату, быть справедливым и великодушным. И к тому же – нельзя гасить искру жизни.

– Мы справимся, – шепчет она Элине. – Мы можем уехать из Кируны, ты, я и Юхан Альбин. Мы с ним можем усыновить ребеночка, если хочешь. Тогда ты сможешь продолжать работать учительницей. Будем жить все вчетвером. Или ты можешь сама записаться его матерью. Мы поможем тебе его вырастить. На свете есть и другая работа, кроме как быть учительницей.

Обняв подругу, Щепка шепчет, что все будет хорошо, все устроится.

И Элина не делает этого – не избавляется от ребенка, который растет у нее в животе. Просто не может себя заставить. До конца июля ей удается скрыть свое состояние. Во время летних каникул она все равно не будет получать зарплату.

В августе ей сообщают, как и ожидалось, что муниципальный поселок взял на ее место другую учительницу.

Она ходит со Щепкой, которая этим летом и осенью работает как сумасшедшая. Не столько в доме господина директора, ибо он в разъездах. Но на услуги Щепки большой спрос. Она умеет крахмалить простыни и рубить дрова. Щепка сама просит ее пойти с ней. Элина может помочь выполнять нетяжелую работу. И еще она может читать!

Пока Щепка подшивает полотенца или перевешивает шторы в домах инженеров, Элина читает ей вслух из «Оливера Твиста» Диккенса и «Эммы» Джейн Остин.

Щепка и ее служанки единодушны: это так безумно интересно, что можно забыть обо всем, даже о еде, и работать сутки напролет. А как Элина читает! Это получше любого театра!

Книги спасают бывшую учительницу. Когда она читает, то не думает о Яльмаре или о своем будущем.

Ребенок упирается внутри нее, жмет головкой на грудную клетку, так что ей приходится класть руку на ребра. Дрыгается так, что живот ходит ходуном.

Жены инженеров и другие учительницы не здороваются, когда встречают ее на улице. Но в Кируне живет молодежь, рабочий люд – они постоянно производят на свет детей. В поселке полно больших животов, и далеко не все замужем. Так что находятся другие, с кем можно поздороваться и поговорить. Можно сходить на политические митинги и на лекции и даже в Армию спасения с Щепкой, чтобы послушать струнный оркестр, – и никто не будет на тебя пялиться.

«Как-нибудь всё сложится», – говорит Элина себе и ребенку, сидящему внутри нее.

А Щепка железной рукой поддерживает свое хорошее настроение.

– Я могу работать за троих, сама знаешь, – говорит она.

И смеется. И даже тогда, когда на Элину накатывает уныние, а Юхан Альбин приходит с камнедробилки с кровью в ушах. Она смеется и гонит прочь тень управляющего.

Третьего ноября Элина Петтерссон рожает мальчика – дома, в их кухне. Акушерка похлопывает его по попке и говорит «такой крепыш» и «красивый, как мамочка».

Они решили назвать его Франсом. Элина думает о том, что в церковных книгах будет записано «Франс Улоф». У Яльмара Лундбума второе имя Улоф, а ангелы умеют читать строчку до конца. Они умеют увидеть то, что важно, не обращая внимания на ненавистное слово «внебрачный».

Часы показывали без пяти шесть. Пресс-конференция должна была вот-вот начаться. Журналисты завывали от жажды крови.

Фон Пост бродил взад и вперед по коридору, бормоча себе под нос: «Это не наша вина».

«В смысле – «не наша»? – подумала Анна-Мария. – Не мы ездили допрашивать его в больницу».

Она позвонила Ребекке Мартинссон.

– Ужасная катастрофа, – сказала она. – Так бессмысленно. Его младший сын – ровесник моему Густаву.

– Да уж, – вздохнула Ребекка.

Затем она рассказала о рубашке.

– Похъянен отослал ее в криминалистическую лабораторию. Согласись, что все это очень странно. Ее закололи насмерть, ее сына сбила машина за три года до того, отца предположительно застрелили, Маркуса…

Мартинссон замолчала.

– Ты все это сама знаешь.

– Может быть, его случайно застрелил какой-то пьяный охотник, – проговорила Анна-Мария. – Такое случается. Если это действительно дырочка от пули. А потом медведь откопал его.

– Хм, – задумчиво произнесла Ребекка.

– Хэггрут признался, Ребекка. Ужасно, что он выбросился из окна, но он это сделал. И у него не было никаких оснований убивать ее отца или сбивать насмерть сына. Иногда все же бывают случайные совпадения.

– Знаю, – отвечает Ребекка.

– Мне пора идти, – говорит Мелла. – Сейчас начнется. Больше всего на свете мне хотелось бы спрятаться и отсидеться. Пока все это не закончится.

– А где ты?

– В туалете. Но сейчас нужно выходить. Пока.

Закончив разговор с Анной-Марией, Ребекка Мартинссон стала допивать остывший кофе, читая эсэмэску, полученную от Кристера.

«Мы играем в прятки, – писал он. – А что делаешь ты?»

«Да, – подумала она. – Играть в прятки. Прятаться».

Ребекка отложила мобильный телефон. Как легко она могла представить себе эту картину. Кристер и Маркус. Кристер водит, Маркус прячется. Анна-Мария, спрятавшаяся в туалете.

Да. В доме Суль-Бритт все шкафы были открыты. Само собой, кто-то искал Маркуса, думая, что он спрятался.

– Что-то тут не складывается, – сказала она Щену, сидевшему у ее ног, с мольбой глядя на бутерброды.

– Но все, наверное, обстоит именно так, как они говорят. Зачем бы Йокке Хэггруту вырезать всю семью?

Она почесала пса под подбородком.

– Чего ты от меня хочешь? Разве ты не поужинал минут так десять назад?

«Не-а, – ответил Щен. – Об этом я уже забыл. Голод скребется в моем теле, как полевка под снегом».

Адвокат Монс Веннгрен сидел в своем кабинете в адвокатском бюро «Мейер и Дитцингер».

Из акционеров в здании остался только он. Но в кабинетах младших юристов еще усердно горели лампы. Время от времени молодые сотрудники тихо прокрадывались по чистошерстяным коврам, лежащим в коридоре, чтобы принести себе кофе или воды.

Одна из них заглянула, встала в дверях и о чем-то спросила его. Монс отметил, что она взяла на себя труд наложить блеск для губ, прежде чем выйти из своего кабинета. И даже уже начал подумывать, не пригласить ли ее на ужин, задвинув Ребекку.

Впрочем, сейчас он рискует не просто услышать «нет», но и быть осмеянным. Она может зайти к другим и сказать: «Простите, но что он о себе возомнил?»

На экране монитора показывали пресс-конференцию в Кируне.

Проклятые бараны! Как они могли допустить, чтобы он выбросился из окна? Развернуться и уехать после того, как мужик сознался в убийстве!

Достав из нижнего ящика бутылку «Макаллана»[35], он поспешно отхлебнул прямо из горлышка. Затем вытащил таблетки от кашля и бросил в рот целую горсть.

На пресс-конференции восседал фон Пост, отвечая на все вопросы.

Монс ткнул в экран пальцем.

– Ну ты, скотина самодовольная. Это место моей девушки.

– На сегодняшний день у нас имеются признание и трагическая смерть, – сказал фон Пост. – С полицейской точки зрения следствие окончено.

Несколько фотоаппаратов поднято в воздух, чтобы снять картинку получше, несколько рук машут, привлекая внимание, кто-то выкрикивает вопросы прямо с места.

– Разве вы не приставили к нему охрану? Как это могло произойти?

– Разумеется, мы приставили охрану.

Фон Пост сделал долгую паузу. Стиснул зубы так, что напряглись желваки.

– Разумеется. Но человек находился в больнице.

Дав всем осознать этот факт, он продолжал, глядя прямо в самую большую камеру:

– Убийца покончил с собой. Это трагическое обстоятельство. Мы все вынуждены как-то жить с этим дальше. И мы мысленно с близкими погибшего. Но. И это очень важно. Насколько я понял, лечащий врач не отметил никаких признаков суицидальных наклонностей.

«Отлично, – подумал Монс Веннгрен. – Убийца покончил с собой».

– Какая при нем была охрана?

– Охрана была в том смысле, что он не смог бы сбежать, так как ему было предъявлено обвинение. Лечащий врач не сочла, что он склонен к суициду. У нас не было оснований сомневаться в ее оценке.

«Ловкий парень, – подумал Монс Веннгрен. – Свалил все на врача, как будто всю жизнь только этим и занимался».

Видно было невооруженным глазом, как журналисты повытягивали шеи, словно вынюхивая следы в другом направлении.

«Бедная врачиха, – подумал Монс. – Надеюсь, это светило с непробиваемой репутацией».

Прокурор продолжал болтать. Монс снова приложился к бутылке виски.

Фон Пост рассказал, что убийца находился с жертвой в сексуальных отношениях. На участке, принадлежавшем Хэггруту, было найдено орудие убийства со следами крови жертвы.

«Неужели этот отморозок совсем забыл о презумпции невиновности? – подумал Монс Веннгрен. – Называет его убийцей. Но ведь человек не был осужден! А что случилось с формулировкой «невиновен в глазах закона, пока не доказано обратное»? Я думал, что Швеция пока еще является правовым государством. Похоже, я ошибался».

Монс теребил пальцами свой айфон. Он не в состоянии больше слушать. Все это пустая болтовня.

Он проверил сообщения, хотя на дисплее не было новых. Проверил последние разговоры, хотя пропущенных тоже не значилось. Он просмотрел свою электронную почту – никаких сообщений от Ребекки.

Затем, не подумав, зачем он это делает, набрал номер Мадлен – своей бывшей жены.

В голове у него пронеслась мысль, что это не самая лучшая идея и что надо отключиться. Но тут она ответила.

В голосе у нее не было той неприязни, которую Веннгрен ожидал услышать.

«Годы берут свое, – решил он. – Она тоже не в состоянии ненавидеть меня до бесконечности».

– Как дела? – спросил он.

– Монс, – ответила она с теплотой куда большей, чем он заслуживал. – Не я тебе звоню, а ты мне. Так чего ты хотел?

Один из молодых юристов как раз проходила возле его двери. На ней пальто, в руке тяжелый портфель. Она помахала рукой, прощаясь.

Веннгрен сделал жест, показывая, чтобы она закрыла его дверь, и она выполнила его просьбу.

– Что с нами произошло? – спросил он. – Почему мы расстались?

Мадлен на другом конце глубоко вздохнула.

– Может, забудем все это к черту? – проговорила она мягко. – Что там с тобой?

– Я не пил, я просто…

– Что-нибудь с Ребеккой? Я видела, что они там поймали убийцу и что он выбросился из окна. Но ведь это не ее следствие?

– Нет, его вел этот идиот, ее коллега-прокурор. Не понимаю, как она может работать с такими…

Монс разглядывал бутылку виски. Не хотел наливать себе еще, пока не поговорит с Мадлен. Она сразу все услышит – ухо у нее натренированное.

– Я хочу, чтобы у нас с Ребеккой вышло что-то путное, – сказал он. – Я хотел бы жениться на ней. Ничего подобного я никогда ни к кому, кроме тебя, не испытывал. Но все так сложно. Почему все так?

Он услышал, как бывшая жена вздыхает в ответ.

– Ты знаешь, – продолжил Монс, – я просто не нахожу себе места. Я хочу, чтобы она вернулась сюда. Чтобы мы состарились вместе, а она…

– Что? – терпеливо спросила его Мадлен, и он испытал благодарность к ней за то, что она не стала напоминать ему: они с Ребеккой не смогут состариться вместе, поскольку Ребекка гораздо моложе.

– Или пускай катится ко всем чертям, – проговорил он с неожиданной злобой.

– Да, именно так ты обычно и поступаешь.

– Прости, – проговорил он без тени иронии в голосе.

– Что?

– Прости, Мадде. За все, что тебе пришлось вынести. Несмотря ни на что, ты всегда оставалась замечательной матерью. Если бы не ты, дети сегодня вообще не общались бы со мной.

– Да все нормально, Монс, – медленно проговорила она.

– Такие славные дети, правда? Похоже, жизнь у них сложилась как надо.

– Хорошие ребята.

– Да, ну тогда пока! – сказал он внезапно.

И отключился прежде, чем она успела что-нибудь ответить.

Мадлен Экстрёмер, ранее Веннгрен, отложила телефон.

Ее бывший муж закончил разговор в своей обычной манере. Поспешно и непредсказуемо. Ей понадобились годы, чтобы научиться воспринимать уже одно то, как он клал трубку.

Затем она вошла в гостиную, где ее муж сидел на диване от «Ховардс» с коктейлем в руке. У его ног устроились фокстерьеры.

– Монс? – спросил он, не отрывая взгляда от телевизора.

– Знаешь что? – проговорила Мадлен и поцеловала его в макушку в знак того, что ее дом здесь. – Он попросил у меня прощения. Взял и сказал «прости». Может, я сплю? Похоже, мне нужно выпить.

– Надо же! – сказал ее муж. – У него что, обнаружили рак или что-то в этом духе?

Всю пресс-конференцию Анна-Мария Мелла просидела рядом с фон Постом. Спина у нее вспотела, начиналась мигрень.

Стало быть, ради всего этого она поступилась своими принципами.

Ей следовало бы послать его подальше. «Иди к черту, паяц дешевый!» – должна была она сказать ему еще тогда, когда они украли это дело у Ребекки.

Альф Бьернфут с мрачным лицом стоял в дальнем конце зала. Она старалась думать, что это он во всем виноват, ведь это было его решение.

Однако это не отменяло того факта, что Мелла должна была поступить по-другому.

«Убийца покончил с собой». Фон Посту удалось вставить эту фразу три раза во время выступления и последовавших затем вопросов и ответов. Завтра эти слова появятся на первых полосах газет.

Бедная молодая врач! Они тут же начали охоту на нее. Анна-Мария заметила, как несколько журналистов начали нажимать кнопки на своих телефонах, когда фон Пост заявил, что ответственность лежит на больнице.

Чувство безнадежности охватило ее. Полицейский должен гоняться за ворами и хулиганами. Испытывать радостное возбуждение, когда удается их поймать. Это чувство должно компенсировать все нераскрытые преступления, всех коллег, пострадавших на работе, недостаток ресурсов, недостаток времени, всех женщин, избитых своими мужьями, все дела, положенные в долгий ящик, списанные, переданные в архив.

Нельзя доводить их до того, чтобы они выбрасывались из окна. Гадкое чувство.

Фон Пост продолжал свою песню. Он утверждал, что следствие велось эффективно и профессионально. «Вот как, – подумала Анна-Мария. – Это что-то новенькое».

В задней стене зала, за спиной у журналистов и операторов, открылась дверь, и появилась Соня, сидевшая на коммутаторе. Ее очки в голубой оправе висели на шнурке на шее, волосы были собраны большой заколкой, блузка тщательно выглажена.

Она что-то долго шептала на ухо Альфу Бьернфуту. Пока она говорила, его брови все больше сдвигались у переносицы. Он что-то пробормотал ей в ответ. Она пожала плечами и продолжила что-то шептать. Затем оба уставились на Анну-Марию.

Альф Бьернфут выпрямился и сделал ей знак, качнув головой назад чуть наискосок, призывая ее выйти.

Мелла чуть заметно покачала головой, показывая, что не может.

Альф кивнул и посмотрел на нее строгим взглядом, означающим «дело не терпит отлагательств».

– Извините, – проговорила Анна-Мария и встала с места. Она почувствовала косой взгляд фон Поста.

«Да пошел ты, паяц дешевый», – подумала она и выскользнула из комнаты вместе с Альфом Бьернфутом и Соней.

– Что случилось? – спросила она.

– Видишь ли, – ответила Соня на своем певучем наречии, – я не хотела тебе мешать. Но мне показалось, что тут дело срочное.

Она открыла дверь в помещение для допросов и оставила Анну-Марию и Альфа.

На краешке стола сидел мужчина лет тридцати пяти.

Он был одет в потрепанный пуховик, из-под которого виднелась толстовка, военные брюки старого образца и ботинки. На голове – вязаная шапочка. Щетине не хватало всего нескольких дней, чтобы обрести статус бороды. Он совершенно не вписывался в спартанскую обстановку помещения с небольшим столом для заседаний и синими стульями, предназначенными для общественных помещений. Глаза у посетителя были красные, как у белого кролика, лицо опухло от пьянства.

«Так-так, – подумала Анна-Мария, – сумасшедший, желающий сделать признание?»

Тут он посмотрел на них таким взглядом, что Мелла сразу вспомнила все случаи, когда ей по долгу службы приходилось ехать к родственникам погибших и сообщать трагическую новость.

– Вы полицейские? – спросил он.

Едва он открыл рот, Анна-Мария поняла, что он не сумасшедший. Просто алкоголик. Анна-Мария представила себя и Бьернфута.

– Я только что вернулся домой и услышал… – проговорил мужчина. – Меня зовут Манге Утси. Йокке Хэггрут – мой друг. В смысле – он был моим другом. И он не убивал Суль-Бритт Ууситало.

– Не убивал? – переспросила Анна-Мария.

– Я ничего не понимаю. Судя по всему, он признался, а потом… это полный бред! Он не мог этого сделать. Все выходные он провел со мной.

Фон Пост стоял перед Манге Утси, широко расставив ноги и сложив руки на груди. Его лицо с игравшими на нем желваками выражало глубокое недоверие. Пресс-конференция прошла лучше всяких ожиданий. И тут появляется этот сумасшедший. Он с сомнением оглядел потрепанную фигуру.

– Ты лжешь! – выдохнул он почти с мольбой в голосе.

– Можно мне чашку кофе? – спросил Манге Утси.

И посмотрев на двух других полицейских с горечью во взгляде, добавил:

– С какой стати мне врать? Йокке-то, черт возьми, уже не вернешь.

Анна-Мария Мелла, Фред Ульссон и Томми Рантакюрё стояли, прислонившись к стене. Свен-Эрик Стольнакке остался дома. Когда позвонили из больницы и сообщили, что Йокке Хэггрут выбросился из окна, он, не говоря ни слова, взял с вешалки куртку и ушел. Теперь он засел на больничный.

– У тебя есть свидетели? – спросил фон Пост.

– Я думал, что я и есть свидетель, – вздохнул Утси. – И колу тоже, – умоляюще обратился он к Томми Рантакюрё, отправившемуся за кофе.

– Но ведь он признался, – сказал фон Пост. – Зачем ему было признаваться в том, чего он не совершал?

Манге Утси пожал плечами.

– Расскажи то, что ты говорил мне, – попросила Анна-Мария.

– Мы уехали в субботу утром. На дачу его брата в Абиску. И… водку пьянствовали. Сами знаете, как это бывает. Иногда надо просто прочистить мозги.

Коллеги переглянулись. Что там могло быть в этих мозгах, что нуждалось в чистке, оставалось загадкой.

– Йокке отправился домой поздно вечером в воскресенье. А я вернулся только что. И услышал. Клянусь вам, в субботу вечером мы как раз вылезали из сауны. Он был не в состоянии сесть за руль, даже если бы очень захотел. С нами был мой сосед. Так что я не единственный свидетель.

– Я должна задать тебе один вопрос, – сказала Анна-Мария. – Его жена… Какие у них были отношения?

Манге Утси заморгал, словно ему в глаза попал песок. Он покачал головой и посмотрел на Анну-Марию, словно умоляя о помиловании.

– Я только хотел сказать, что это не он.

– Все выяснится рано или поздно, – спокойно проговорила Анна-Мария. – Давай, тебе самому станет легче.

Вернулся Томми Рантакюрё с кофе и колой. Манге Утси благодарно принял их и опустошил банку и чашку несколькими большими глотками. Затем отрыгнул, извинился и после некоторого молчания проговорил:

– Она его била.

– Как часто? Как сильно? – спросила Анна-Мария.

– Точно не знаю. Об этом он, понятное дело, не распространялся. Мы никогда об этом не говорили. Но иногда он появлялся с синяком под глазом и говорил, смеясь, что баба его на этот раз слишком сильно сковородкой огрела.

Манге Утси уставился в пол и скривился в болезненной гримасе.

– Такое… его как будто бы не существует. Об этом говорят только в шутку. Но едва мы шли в сауну, и я видел его без одежды… У него всегда было по нескольку штук старых желтых синяков на теле.

– Ты знаешь ее?

– Ну, так…

– Ты знал, что у него были отношения с Суль-Бритт Ууситало?

– Ну да, иногда он врал, что поехал ко мне… Хотя…

– Что?

– Он говорил, что никогда не сможет оставить Йенни, даже если захочет. Из-за детей и…

– И?

– …и еще потому, что она его убьет. Так он сам говорил.

«Его – или Суль-Бритт», – подумала Анна-Мария и увидела по выражению лиц остальных, что они подумали то же самое.

– Как, по-твоему, она отреагировала бы, если бы узнала, что он встречается с другой?

– Она бы не обрадовалась, – пробормотал Манге Утси. – Точно не обрадовалась.

– Привезите ее сюда, – приказал фон Пост. – И если кто-то хоть пикнет об этом журналистам…

Он закончил предложение, снова обведя взглядом собравшихся, а потом с силой сжал кулак, словно давя в нем что-то невидимое.

Поехать за Йенни Хэггрут было все равно что сунуть руку в мешок со змеями.

Дверь им открыла женщина с заплаканными глазами, которая представилась как сестра Йенни. Она позвала Йенни, крикнув куда-то в глубину дома.

«Что за неблагодарная миссия? – подумала Анна-Мария Мелла, стараясь не смотреть на мокрые детские ботинки в прихожей, на маленькие курточки на вешалке. – Оставлять детей без родителей и забирать беженцев, которым предстоит депортация. Проклятье. Я начинаю ненавидеть эту работу».

Коллеги Фред Ульссон и Томми Рантакюрё держались позади Анны-Марии и никак себя не проявляли. Всю дорогу до Курраваары никто из них не проронил ни слова.

Томми Рантакюрё переминался с ноги на ногу, затем поднял руки и, заложив их за голову, начал остервенело чесаться.

«Стой спокойно!» – сердито подумала Анна-Мария.

В прихожей появилась Йенни с немытыми волосами, в спортивных штанах и толстовке. Глаза ее сузились от ненависти.

– Я очень сожалею, – начала Анна-Мария, – но тебе придется поехать с нами.

– Для того чтобы вы и меня выбросили из окна?

– Йенни, ты должна понять.

– Послушай, ты! – закричала Йенни так громко, что полицейские и сестра вздрогнули. – Не смей даже произносить моего имени. Поняла, полицейская шлюха? Грязные твари. Мерзость!

Не сводя с них глаз, она ударила кулаком по зеркалу в прихожей. Оно раскололось, куски посыпались на пол.

Полицейские с ужасом смотрели на ее окровавленную руку.

– Йенни! – воскликнула сестра.

– Заткнись! – заорала та. Затем крикнула в сторону второго этажа: – Дети!

На лестнице показались два мальчика. Старший был в вязаной шапке, большой футболке и обвислых джинсах. На младшем тоже была большая футболка и просторные джинсы, в руке он держал консоль от игровой приставки. Он попытался взять старшего за руку, но тот отстранился.

– Вот! – крикнула Йенни Хэггрут, протягивая вперед свои окровавленные руки. – Наденьте на меня наручники. На глазах у моих детей. Смотрите, это те твари, которые убили вашего отца.

– Ты не можешь просто поехать с нами? – сказала Анна-Мария. – Успокойся.

– Успокоиться? Я тебе сейчас покажу! – выкрикнула Йенни Хэггрут и сделала быстрый шаг в сторону полицейских.

Анна-Мария едва успела закрыть лицо руками, как Йенни набросилась на нее, схватила одной рукой за волосы и стала бить другой. Она пыталась попасть по лицу, но наталкивалась на руки Анны-Марии, потом попыталась ткнуть ее лицом в разбитое зеркало. Дети и сестра завопили от ужаса.

Томми Рантакюрё и Фред Ульссон кинулись на взбесившуюся женщину и оторвали ее от Анны-Марии. Йенни плевалась и билась. Ей удалось, на мгновение высвободив руку, расцарапать Фреду Ульссону лицо.

– Ай, мой глаз! – воскликнул Фред и прижал руку к глазу.

Тут Томми Рантакюрё ударил Йенни, завалил ее на пол и заломил ей руки за спину.

Анна-Мария помогла надеть наручники, и они выволокли ее из дома, в то время как задержанная, ее сестра и дети продолжали голосить.

Фред Ульссон показал свой глаз Томми.

– На месте, – мрачно констатировал Томми, потирая правую руку.

Затем Фред уселся на водительское сиденье.

– Эй, это моя машина! – тут же вскинулась Анна-Мария.

– К черту, Мелла! – прорычал Фред Ульссон. – Садись на сиденье и молчи в тряпочку. Еще не хватало, чтобы мы сейчас разбились вдребезги.

И они тронулись в путь – в молчании, как и по дороге сюда.

И только Йенни Хэггрут не молчала. Всю дорогу до полицейского участка она бушевала что было мочи, обзывая их всех шлюхами, уродами и дебилами. Она подаст на них в суд, она убьет их, она отомстит, так что берегитесь.

Никто не сказал ей, чтобы она замолчала. Анна-Мария покосилась на ее лицо, красное и опухшее после удара Томми Рантакюрё, да и изрезанную руку надо показать врачу.

Встретившись в полицейском участке с фон Постом, Йенни изложила прокурору все, что она о нем думает, – в основном о его отклоняющейся сексуальной ориентации. Затем она вдруг произнесла на удивление спокойно:

– Больше я ни слова не скажу, пока не приедет мой адвокат. Я хочу Сильберски.

Они заперли ее, и Карл фон Пост пообещал организовать юридического представителя в соответствии с ее пожеланиями.

– Как-никак, она арестована по подозрению в убийстве, – произнес он, выйдя в коридор и прислонившись к стене. – Учитывая все события сегодняшнего дня, мы должны сделать все как положено. Какого черта вы так ее разукрасили?

– Сказать, что она оказала активное сопротивление, – ответила Анна-Мария, кивнув на Фреда Ульссона, у которого все еще кровоточила рана возле глаза, – значит ничего не сказать.

– Вас было трое, – глухо проговорил фон Пост. – Против одной женщины. Вы прекрасно понимаете, что это скандал.

Взглянув на часы, он добавил:

– А теперь занимайтесь чем хотите. Мы не можем допрашивать ее, пока не прибыл юридический представитель. Если Сильберски сможет, то пусть прилетает завтра утром первым самолетом. Встречаемся завтра в восемь.

После этих слов он удалился.

– Не знаю, как вы, – проговорила Анна-Мария, обращаясь к коллегам, – но лично я намерена пойти выпить пива.

В баре «Лундстрёмс» они уселись в дальнем конце зала и выпили по первому бокалу пива в полном молчании, чувствуя на себе пристальные взгляды окружающих. Все уже всем известно. На сцене какой-то певец напевал песни Вресвика[36].

Через некоторое время алкоголь смягчил острые углы. Трое полицейских заказали себе бифштексы и салаку с пюре и хрустящими хлебцами.

Анна-Мария немного расслабилась. Приятно было выпить и получить свою дозу любви от Томми Рантакюрё и Фреда Ульссона. К тому же уровень этой любви возрастал по мере увеличения промилле алкоголя.

– Ты, черт подери, самый лучший начальник, который у меня был, – сказал Томми Рантакюрё.

– У него не было других начальников, но тем не менее, – уточнил Фред Ульссон и поднял бокал.

– Самый лучший, какого можно себе представить, – продолжал Рантакюрё, преданно глядя на Меллу собачьими глазами.

– Прекрати, а то она зазнается! – сказал Фред Ульссон.

Затем заговорил серьезно:

– Прости за сегодняшнее, Мелла. Я был совершенно не в себе.

– Никто не виноват, – проговорила она. – У меня сегодня был самый ужасный день в жизни. Детей жалко.

– Нас жалко, – возразил Рантакюрё. – Когда Сильберски увидит ее синяк, он тут же накатает на меня заявление. Меня обвинят в избиении задержанных и грубом служебном нарушении. А потом выкинут с работы.

– Жаль, что Мартинссон не с нами, – проговорил Фред. – На нее не производят никакого впечатления всякие напыщенные адвокаты. К тому же она не из пугливых. Пост запросто кинет тебя на съедение волкам, лишь бы самому выйти сухим из воды.

– Никто тебя не выгонит, – сказала Анна-Мария. – Обещаю.

Томми, слегка пошатываясь, двинулся в сторону бара.

Анна-Мария и Фред Ульссон рассеянно слушали певца.

– Невозможно себе представить, – сказал Фред.

– Да уж, – вздохнула Анна-Мария.

– Она била его. Он берет на себя ответственность за убийство и кончает с собой.

Томми Рантакюрё вернулся с фирменным коктейлем Арво для Анны-Марии и текилой с солью и лимоном для себя.

– Мой любимый! – воскликнула Анна-Мария. – Как лакричные конфеты, только лучше.

Томми слизнул соль, залпом выпил текилу и укусил лимонную дольку.

– Что скажете? – спросил он, держа лимон во рту, как обезьяна. – Думаете, она в состоянии заколоть вилами человека?

Анна-Мария звучно фыркнула.

Фред Ульссон закашлялся, поперхнувшись пивом, так что оно полилось у него из носа.

А затем их пробрал неудержимый смех, так что слезы полились по щекам. Люди, сидевшие вокруг, замолкли и уставились на них. Фред Ульссон издавал такие звуки, словно рыдал. Томми держался за живот. Им удалось на минуту сделать серьезные лица, но потом последовал новый взрыв хохота.

Они смеялись так, что заболели челюсти.

Народ вокруг них неодобрительно переглядывался. Но полицейские ничего не могли с собой поделать.

Домой Анна-Мария Мелла шла одна, радуясь свежему снегу, от которого стало светлее в темноте. Однако требовалось куда больше снега, чтобы всерьез исправить ей настроение. Она почувствовала, что соскучилась по мужу и детям. И еще она думала о бедных детях Йенни и Йокке Хэггрута. О Йенни, которая позвала детей и, протянув вперед свои окровавленные руки, сказала полицейским, чтобы на нее надели наручники.

«Она в состоянии такое совершить, – подумала Анна-Мария. – Но она ли это сделала – черт знает».

Зима пришла и пустилась во все тяжкие. Буря хлещет снегом по стенам домов, кидается на всякого, кто осмеливается выйти из дома, колет в лицо, прибивает к земле.

Убирать снег бессмысленно, дороги тут же заносит снова. Приходится передвигаться бегом, не видя, куда идешь.

Народ топит так, что в домах раздается треск. Когда кончаются дрова, некоторые кидают в печь мебель. В бедняцких халупах из плохо высушенного дерева по стенам сочится влага. Страшно открывать дверь – снег врывается в дом, ветер норовит сорвать двери с петель. Окна совсем обледенели, их замело снегом.

Франсу Улофу всего две недели от роду, и с момента его рождения Элина еще не выходила на улицу.

Вечером 18 ноября буря вдруг улеглась. Гул и завывание за стеной стихли. Кажется, ветер заснул. Город лежит весь белый и неподвижный. Встает луна, желтая и жирная.

Элина укладывает сына в санки для дров. Ей надо пойти прогуляться.

Снаружи уже образовались дорожки, по которым передвигаются люди, – как мышиные следы в глубоком следу. Дети играют с собакой. Франс Улоф спит в санках.

Она идет, предавшись своим мыслям, и вдруг обнаруживает, что стоит перед школой.

Что-то колет ее в грудь, когда она думает о детях и о своей профессии, к которой никогда уже не сможет вернуться. Интересно, скучают ли по ней дети? Или новая учительница легко заняла ее место в их сердцах? Как выглядит класс – все так же или ее преемница все переделала по-своему?

В Кируне не запирают дверей. Может быть, зайти посмотреть? Ведь от этого никому не будет вреда.

Достав из саней завернутого в одеяло Франса Улофа, она входит в школу. Окна до половины покрыты инеем, но в помещение попадает достаточно много лунного света, и, когда глаза немного привыкли, все хорошо видно.

Нет, похоже, осталось все по-старому. Видимо, новая учительница совсем лишена фантазии. Сама она уже в первую неделю внесла тысячу изменений.

Элине становится жарко, она кладет спящего Франса Улофа за рояль и расстегивает пальто. Как только она положила его на кафедру, до нее доносится звук открывшейся и вновь захлопнувшейся двери.

И тут кровь стынет у нее в жилах, ибо она слышит голос, который невозможно не узнать:

– Фрёёёкен. Фрёёёёкен Петтерссон.

Когда он появляется в дверях класса, лица его не разглядеть в полумраке.

– Значит, уже здесь. Едва дитя родилось, как она уже бегает по деревне, как сучка. Ясное дело.

Она не в силах пошевелиться, когда он тщательно запирает дверь класса и кладет ключ в карман.

Все ее мысли об одном – о ребенке. Лишь бы малыш не проснулся.

«Если он обнаружит его, то убьет меня, а его оставит умирать на морозе», – думает она.

И она знает, что так и будет.

Он пыхтит, как зверь, когда его мощные руки смыкаются вокруг ее запястий.

Она отворачивается, но он хватает ее за подбородок и силой прижимает свои толстые губы к ее губам.

– Только укуси – и я убью тебя, – бормочет он.

Он рвет на ней блузку и заваливает на кафедру. Сжимает ее переполненные молоком груди так, что девушка стонет от боли.

Похоже, его раздражает, что жертва не кричит и не плачет, не защищается.

Он бьет ее кулаком в лицо.

Боли Элина не чувствует – тепло распространяется по лицу, и она ощущает во рту вкус крови.

И тут она понимает, что он собирается убить ее. Именно это у него в голове. Он ненавидит ее. Ее молодость, красота, ее связь с Яльмаром пробудили в нем безумную ярость.

Он стаскивает с нее панталоны и вынимает свой член. Ее лоно еще не зажило после родов. Он с силой входит в нее.

– Вот так! – кричит он. – Такое шлюхи любят. Или как? ли как?!

Он хлещет ее по лицу, бьет ее головой о кафедру, вырывает клочья ее волос.

Кровь течет из разбитого носа ей в горло.

А он все тычется и тычется в нее, все больше расходясь.

Но вот его железные пальцы сжимаются на ее шее. Элина бессильно машет руками, но ее руки слишком слабы.

Луна и звезды срываются с неба, заполняют весь класс ослепительным светом.

Мальчик спит, как ангел. Когда час спустя он просыпается и плачет, в классе никого нет – кроме его мертвой матери, распростертой на кафедре.

26 октября, среда

Погода изменилась, потеплело. Снег сменился слякотью. Серое небо нависло над миром.

Йенни Хэггрут лежала на кушетке в своей камере и смотрела в потолок. Во время допросов она послала полицейских куда подальше. Кроме того, объяснила она им, если бы она узнала, что Йокке ей изменяет, она убила бы не Суль-Бритт, а самого Йокке.

Лейф Сильберски не прерывал ее. Он вообще мало что говорил во время допросов. Оставил свою речь на потом.

Позднее звездный адвокат встретился в отеле «Феррум» с представителями прессы.

Альф Бьернфут держался в стороне. Он по собственной инициативе продолжал замещать Ребекку Мартинссон и молча слушал, как фон Пост ругает коллег, адвокатов, журналистов и подозреваемых. Газеты пестрели заголовками: «Чудовищная ошибка полиции», «Дети остались без родителей!», «Без вины обвиненный покончил с собой».

«Что погода, что это следствие, – думал Бьернфут, надевая куртку. – Все сплошное дерьмо!»

В восемь часов утра Кристер Эриксон высадил Маркуса возле школы.

– Когда ты освободишься, я буду стоять здесь и ждать тебя, – сказал он.

Сидя в машине, полицейский смотрел, как мальчик побежал через школьный двор. Трое парней постарше заметили его и двинулись за ним, но Маркус успел забежать в здание, прежде чем они его догнали.

«Его обижают», – подумал Кристер.

Мимо машины проходили две девочки, и он опустил стекло.

– Простите! – окликнул он их. – Не бойтесь меня. Я получил ожог еще в детстве. Вы знаете Маркуса Ууситало? Он учится в первом классе.

Девочки держались чуть в стороне, однако подтвердили, что Маркуса знают. А что?

– Его бабушку убили, – добавила одна из девочек.

– Знаю, – согласился Кристер Эриксон. – Я полицейский. Там позади сидят в клетке мои служебные собаки. А вот та, что тут со мной на переднем сиденье, Вера – обычная собака. Послушайте, а вы не знаете, его никто в школе не обижает?

Некоторое время девочки колебались.

– Да-а, Хампус и Вилли и еще некоторые из третьего «А». Только никому не говорите, что это мы вам рассказали.

– А что они с ним делают?

– Толкаются, бьют ногами, говорят всякие гадости. Отбирают у него деньги, когда они у него есть. Один раз они заставили Маркуса есть песок.

– А кто у них главный?

– Вилли.

– Как его фамилия?

– Ниеми. Вы посадите его в тюрьму?

– Нет.

«Хотя мне бы этого очень хотелось», – подумал Кристер и поехал прочь.

В районе Катринехольма есть семейная могила. Там похоронены родители Элины и ее младший брат.

Щепка прощается с гробом на перроне. Стоит один из самых холодных дней зимы. Снег скрипит под ногами. Везде, где из-под одежды выделяется тепло, образуется иней: на ресницах, на шарфе возле рта, на обшлагах рукавов пальто.

Когда мужчины вносят гроб в товарный вагон, Щепка отчаянно рыдает. От холодного воздуха судорожные всхлипывания отдаются болью в груди. Слезы у нее на щеках тут же превращаются в лед. Юхан Альбин обнимает ее, чтобы она не упала.

Народу на перроне немного, поминки уже прошли несколькими днями раньше в Армии спасения. Тогда пришло так много людей, что всем не хватило места. Зверское убийство учительницы отозвалось горем во многих сердцах. О нем даже написали в национальных газетах.

Дверь товарного вагона задвигается, но Щепка продолжает рыдать. Ноги ломит от холода.

– Ну-ну, девочка моя, пойдем домой, – уговаривает ее Юхан Альбин и почти насильно уводит ее. Хотя дома стоит чемодан Элины, там все ее книги и ее одежда, постиранная, поглаженная, накрахмаленная и аккуратно сложенная. Щепку снова охватывают рыдания.

Но когда Юхан Альбин сварил ей кофе, дал к нему сухариков и когда двенадцатилетняя девочка приносит от кормилицы Франса, тут Щепка перестает плакать.

Она держит малыша на руках, а он смотрит ей прямо в глаза и сжимает ее палец своими маленькими пальчиками.

– Я хочу оставить его себе, – говорит она Юхану Альбину. – У Элины есть сестра, но она не может о нем позаботиться.

Мужчина слушает, макая сухарик в горячий кофе.

– У него никого на свете нет, кроме меня, – продолжает девушка. – Если ты захочешь разорвать помолвку, то я на тебя не обижусь. Ты ведь не обещал заботиться еще и о ребенке. Я и сама справлюсь, ты знаешь.

И она смело улыбается ему.

Юхан Альбин отставляет стакан и поднимается. У Щепки перехватывает дыхание. Неужели он уйдет?

Нет, он садится рядом с ней на кухонном диване, обнимает ее и малыша.

– Я от тебя не отстану, – говорит он, – будь у тебя хоть дюжина детишек. Ясное дело, ты справишься сама. Но я не могу жить без моей дорогой Щепки.

И тут она снова плачет. И не может сдержать смеха. И Юхан Альбин поспешно утирает слезу. Он и сам побывал на бедняцком аукционе. Многое сейчас вспоминается.

Они не слышат шагов на лестнице – оба вздрагивают, когда раздается стук в дверь.

В кухню входит Бленда Мянпяя, служанка управляющего Фаста. Вид у нее серьезный. От кофе она отказывается.

– Мне нужно поговорить с тобой, – говорит она Щепке. – Об Элине. И Фасте.

На улице сплошная серость. Налив себе третью чашку кофе, Ребекка мрачно посмотрела в окно на то, что должно было бы называться зимой. Щен гавкнул. Вскоре послышались шаги на лестнице.

За дверью стоял Альф Бьернфут.

Ребекка ощутила, как в ней снова закипает злость.

– Мы можем поговорить? – спросил он.

Пожав плечами, она впустила его в дом. Они уселись за кухонным столом. Щен запрыгнул на колени к Бьернфуту.

– Ты считаешь, что ты декоративная собачка? – спросил Альф. – Ребекка, моя жена говорит, что я не умею говорить «прости». Но позволь мне все же попросить у тебя прощения. Отобрать у тебя это дело было ошибкой. Но, знаешь ли, он все время всем недоволен, год за годом, и тут ему вдруг захотелось взять это дело себе. Вот я и отдал его, не подумав, понадеявшись, что тебе все равно.

К своему удивлению, Ребекка обнаружила, что комок злости внутри нее растаял и исчез.

– Черт тебя подери, – сказала она тоном, показывающим, что она больше не сердится. – Хочешь кофе?

– Остается только надеяться, что нам удастся найти на вилах хоть какие-нибудь следы Йенни Хэггрут, – сказал Альф Бьернфут, когда ему дали и кофе, и печенья. – Однако нет уверенности, что мы сможем что-то доказать.

– Вряд ли, – ответила Ребекка. – Вилы, лежавшие под их сараем, мог взять любой. А ее отпечатки могут присутствовать на них совершенно естественным образом – возможно, она пользовалась ими. Вы должны найти ее следы в доме Суль-Бритт Ууситало. Кстати, фон Пост считает, что я пытаюсь испортить ему следствие.

– Знаю-знаю, – сказал Бьернфут. – Я поговорил с Ларсом, так что знаю, чем вы занимались. Выходит, кто-то застрелил отца Суль-Бритт Ууситало. Лаборатория ответила, что на той кости, которую вы выкопали, след пули. Свеженькая кость из морозилки судмедэкспертизы в Умео!

– Просто повезло. Но и на рубашке это было видно. Он рассказал об этом?

– Да. Старик погиб не от когтей медведя. Скорее, его бросили в лесу, где его и нашел зверь. Не знаю, что и думать.

Ребекка покачала головой.

– Просто невероятно. Но если кто-то хотел уничтожить всю семью, кто мог так их ненавидеть? Правда, Суль-Бритт Ууситало не особенно любили, но нельзя сказать, чтобы ее ненавидели. Скорее презирали. Ну, я делаю вид, что не вижу, когда ты держишь собаку на коленях и даешь ей печенье. Правда, Щен? Поедешь с дядюшкой Бьернфутом к нему домой, будешь сидеть в его лучшем кресле и есть булочки.

– Одна печенюшка – это еще не печенье.

– Знаешь ли, для него и десять печенюшек – не печенье.

– Возможно, кто-то ненавидит род Яльмара Лундбума, – произнес Альф Бьернфут, пытаясь пить кофе, хотя Щен поменял положение у него на коленях и поскреб Альфа своей огромной лапой, призывая вместо этого чесать ему спину. – Франс Ууситало был сыном Яльмара Лундбума, но об этом ты, конечно, знаешь?

– Да. У Сиввинга все под контролем. Но кто может ненавидеть Лундбума до такой степени? Это тоже невероятно.

– Понятия не имею. Но сумасшедших на свете предостаточно. К тому же Яльмар Лундбум не был святым, как многие думают. Например, был такой подрывник на шахте по фамилии Венетпало, который открыл месторождение руды в Туоллуваара. Он доложил об этом Лундбуму, и тот тут же подал заявку на разработку месторождения от своего имени. Затем он зарегистрировал его в виде частной компании, где сам он был начальником шахты и владельцем. Венетпало ничего не получил. Есть от чего обозлиться.

– Откуда ты все это знаешь?

– Мой прадедушка был полицмейстером в Кируне в начале ХХ века. Так что у нас в семье много рассказывалось историй о тех временах. Кроме того, я помню, как некий Венетпало написал письмо в газету по поводу шахты в Туоллувааре несколько лет назад. Ощущение, что он этакий сутяга. Из тех, кто всем всегда недоволен.

– Да, – задумчиво проговорила Ребекка. – Обида может укорениться в роду и передаваться из поколения в поколение. Я могу встретиться с этим родственником. Это даже не зацепка, но мне все равно нечем заняться.

Бьернфут посмотрел на нее грустным взглядом.

– Так ты не собираешься вернуться на работу?

– Через шесть недель. С условием, что фон Пост к тому времени уберется обратно в Лулео.

В полицейский участок в Кируне входят две закутанные женщины. Когда они, отряхнув с себя снег, разматывают шали, выясняется, что это Клара Андерссон, домработница господина фабриканта, и Бленда Мянпяя, служанка управляющего Фаста.

Полицмейстер Бьернфут сидит, склонившись над письменным столом, занося события недели в журнал. Вести протокол и записывать свидетельские показания – не самое его любимое занятие, но сегодня погода как раз для протоколов. За окнами в свете электрических фонарей отчаянно кружат снежинки.

Он широкоплечий мужчина, наделенный от природы недюжинной физический силой. Респектабельный живот, огромные ручищи. «Дипломатические способности и физическая сила» – вот чего требует от слуг закона горнодобывающая компания, которая платит зарплату полицейским. То есть умение разнять скандалистов. Ибо таковых в городе пруд пруди. Социалисты и коммунисты, агитаторы и профсоюзные борцы. Да и на религиозных тоже нельзя полагаться. Лестадианцы[37] и проповедники свободной церкви – всегда на грани экстаза и безумия. А сколько молодых парней, железнодорожных рабочих и горняков, совсем еще мальчишек, приехавших из самых разнообразных мест. Вдали от родительского надзора они тратят заработанные деньги на выпивку и становятся неуправляемыми.

Но сейчас в камере пусто. В такую погоду народ пьянствует дома, а не дерется на улицах.

Никогда еще полицмейстер не желал так горячо, чтобы в камере кто-то сидел. Восемь дней прошло с убийства школьной учительницы Элины Петтерссон, а никто ничего не видел. Никто ничего не знает.

Ее обнаружил сторож, он пришел утром растапливать печь и сгребать снег во дворе. Ночью снова замело, так что и следов никаких не осталось.

Снег, который двум женщинам не удается отряхнуть с одежды, начинается таять, и вскоре они совсем мокрые. Щеки у них горят. Участок оснащен хорошей печкой, и полицмейстер основательно ее натопил.

Первой слово берет Щепка.

– Речь идет об Элине Петтерссон, – говорит она без обиняков и тычет Бленду Мянпяя в бок. – Рассказывай то, что ты сказала мне!

– Я работаю в доме управляющего Фаста. Он нас, девушек, никогда мимо не пропустит. Когда он рядом, мы всегда работаем вдвоем. Даже камины не ходим растапливать в одиночку, если он в комнате.

– Так-так, – говорит полицмейстер Бьернфут, которого все больше охватывает неприятное чувство.

– Но после убийства фрёкен Петтерссон он стал спокоен, как никогда. Ни к кому не приставал, даже по попе никого из нас не хлопал. Как будто… насытился. Насытился и доволен. Понимаете?

– Нет, – отвечает полицмейстер Бьернфут, хотя внутренний голос безошибочно подсказывает ему, о чем речь. –  Это очень серьезное обвинение, – произносит он затем. – Очень. Серьезное.

– Да! – с ненавистью восклицает Щепка. – Но расскажи еще про то, другое!

– Одной из девочек-служанок велели почистить камин в спальне управляющего, – продолжает Бленда Мянпяя. – Это было на следующий день после убийства. В камине лежал кусок рукава рубашки. Не странно ли, скажите мне? Зачем мужчине сжигать свою рубашку?

Полицмейстер Бьернфут сидит, прикрыв рот ладонью, и только смотрит на обеих. Для него это очень необычный жест.

– И, кроме того, – продолжает Бленда Мянпяя, – когда он меняет рубашку, то обычно бросает старую прямо на пол. В тот день он надел новую рубашку, но старой в стирку не было. Так что в камине лежала именно та рубашка, которая была на нем накануне. Понимаете?

Бьернфут кивает. Он слишком хорошо понимает.

Щепка Андерссон смотрит на него такими глазами, словно хочет поджечь весь мир. Бленда Мянпяя сжимает губы, боится встретиться с ней глазами. Ей понадобилось немало мужества, чтобы прийти сюда. Управляющий Фаст – самый влиятельный человек в Кируне. Ну, кроме самого господина директора, но того никогда нет в поселке, он все время в разъездах.

Горнодобывающая компания владеет всем. Она построила город и церковь. Она платит зарплату полицейским, пастору, учителям. А управляющий Фаст – это и есть компания.

В конце концов Бьернфут убирает ладонь ото рта.

– Я хочу побеседовать с ней, – говорит он. – С той девочкой, которая видела рукав рубашки в камине.

– Да, мой прадед Оскар Венетпало был подрывником. Простой человек, знаешь ли, Яльмар Лундбум запросто его облапошил. Оскар обнаружил месторождение железной руды в Туоллуваара. Но, видишь ли, он был послушным работником старого образца – пошел прямиком к Лундбуму и все рассказал ему. А Яльмар уже на следующий день подал заявку на разработку месторождения.

Ребекка Мартинссон курила, стоя на крыльце дома Юхана Венетпало. Сам хозяин дома сидел в инвалидном кресле – кажется, его очень порадовал неожиданный визит. Тот факт, что она прокурор, его нисколько не смущал.

– Однако сам он никогда об этом не рассказывал, – продолжал он. – Молчал, как скала. Знаю только, что он подписал какую-то бумагу, что якобы месторождение в Туоллувааре обнаружил Лундбум. А после он несколько раз получал денежные премии от Яльмара и никогда не рассказывал за что. Ясное дело, что и его жена, и дети ломали над этим голову. Мой дедушка всегда говорил, что его отца обманули. Но он работал в горнодобывающей компании и не решился идти на конфликт.

– Понятное дело.

– А Лундбум оказался хитер. По-хорошему он должен был сделать заявку от имени государства, но он тут же продал право на разработку месторождения владельцу другой фирмы, который передал его вновь зарегистрированной компании. Оказалось чертовски сложно призвать к ответственности Лундбума и доказать, что он, работая на государство, должен был передать права на разработку государству. Так что корона и вновь созданная компания подписали контракт. И Лундбум был назначен директором еще и этой новой компании с доходом в пять тысяч годовых. В те времена это были немалые деньги. А почему тебя все это интересует?

– Личный интерес. Понимаешь ли, ухватываешься иногда за какую-нибудь случайную ниточку.

Юхан Венетпало пристально взглянул на нее.

– Это из-за нее, Сольвейг Ууситало из Курраваары? Она ведь была его внучка.

– Суль-Бритт. Ну да, в каком-то смысле. Это расследование веду не я, но невольно начинаешь интересоваться ее историей.

Юхан Венетпало засмеялся.

– Так меня не подозревают в убийстве?

– Нет.

– Ясное дело, семьи здесь, на севере, могут ненавидеть друг друга в течение многих поколений. Если бы остались какие-нибудь деньги, наверняка кто-нибудь пошел бы и на убийство. Если бы Суль-Бритт унаследовала миллионы. Но Лундбум умер в нищете. И Франс Ууситало был незаконнорожденным, как это тогда называлось.

– Знаю.

– Да уж, какой смысл ненавидеть и проклинать кого-то. На этом не разбогатеешь.

– Ты написал об этом письмо в газету.

– А, ты помнишь. Видишь ли, после всего этого… – он жестом указал на свои ноги, – …я стал слишком много закладывать за воротник. Жена меня бросила, и я был слегка обижен на весь мир. Но можно из всего сделать выводы, не так ли? «Не одно, так другое», – сказала девушка, у которой пошла кровь носом. Может быть, прадедушка правильно поступил, когда решил промолчать, тихонько получать подачки и не раздувать это дело. Послушай, как ты думаешь, будет ли у нас в этом году зима? Или так и будет вся эта стокгольмская слякоть? Это глобальное потепление – ужасная штука.

Ребекка улыбнулась человеку, сидящему в инвалидном кресле.

«Прекрасный кандидат на звание убийцы, не правда ли?» – подумала она.

«Идите по следу денег», – подумала она чуть позднее, когда уже сидела в машине и заводила мотор.

Однако денег как таковых не было.

Она позвонила Соне, сидевшей на коммутаторе в полицейском управлении.

– Скажи, пожалуйста, Франс Ууситало не оставил после себя никакого наследства?

Соня попросила ее подождать, не вешая трубку, и вскоре сообщила, что денег не было. Едва хватило на похороны.

– И еще знаешь что… – начала было Соня, но Ребекка уже обронила «спасибо» и положила трубку.

Мартинссон постучала пальцами по рулю и посмотрела на часы. Всего лишь без пяти девять.

– Ну, далеко не все попадает в опись имущества, – сказала она Щену. – Боюсь, придется съездить в Лайнио еще раз.

Свен-Эрик Стольнакке сказал на работе, что он болен. Ссылался на простуду, но все понимали, что его преследует Йокке Хэггрут с разбитым черепом под мышкой.

Кристер Эриксон приехал к нему домой и позвонил в дверь. Свен-Эрик открыл ему. Две кошки высунули головы, оценили мокрую погоду и решили, что лучше будет возвратиться на диван. Хозяин дома был побрит, причесан и одет.

«Отлично», – подумал Кристер.

В доме было чисто и уютно. Цветущие растения в горшках и фотографии внуков в рамках.

Кристер отметил, что такое бывает только в доме, где есть женщина. У одиноких мужчин, к которым он сам относился, чаще всего можно найти лишь фикусы, наполовину потерявшие листья, да парочку кактусов в сухой, как пустыня, земле.

Кристер рассказал о мальчике и как его обижают в школе старшие дети.

– Отведя Маркуса, я поговорил и с директором, и с социальным педагогом. И они сказали мне, что – да, что-то такое было, но они «тут же приняли меры» и «побеседовали со всеми участниками».

– Легко догадаться, что эффект был нулевой, – пробормотал Свен-Эрик, мрачно воспоминая чувство бессилия, когда его собственной дочери Лене в школе объявили бойкот. Она посерела, худела на глазах. Все время жаловалась на боль в животе, не хотела идти в школу. Теперь она уже давно выросла, но этот период, прежде чем она перешла в конце концов в другую школу, тяжело дался им всем.

– Я хочу побеседовать с родителями главного задиры, – пояснил Кристер. – Во всяком случае, я должен это сделать ради Маркуса. Это такие люди, которые будут защищать своего маленького хулигана до конца, что бы он ни натворил. И пугать народ. Хочу положить этому конец. И мне хотелось бы, чтобы ты поехал со мной.

– Зачем?

– В такой ситуации лучше быть вдвоем. И потом, ты будешь свидетелем, что я им нисколько не угрожал.

Свен-Эрик криво улыбнулся.

– Вот, оказывается, что, – сказал он. – Лучше мне поехать с тобой, чтобы ты никого случайно не прибил.

– Да, будь так добр, окажи мне такую услугу.

– Ты сказал, что их зовут Ниеми? – произнес Свен-Эрик. – Может быть, узнать, что о них люди говорят, прежде чем мы туда отправимся?

– Так и знал, что от тебя будет большая польза, – улыбнулся Кристер.

Девочка, нашедшая рукав рубашки в камине спальни управляющего, живет с матерью и тремя младшими братьями и сестрами на острове.

Дверь открывает мать. У нее большие испуганные глаза. Но в них есть и еще какое-то выражение. Упрямство.

Полицмейстеру приходится присесть, чтобы пройти в дверь, и в той убогой сараюшке, которая служит им домом, он едва может выпрямиться в полный рост.

Бьернфут излагает свое дело, а Щепка и Бленда Мянпяя, которые вызвались пойти с ним, призывают девочку рассказать, что она видела.

Девочка-служанка не произносит ни звука. Трое младших детей сидят на полу и тоже молчат, разглядывая чужаков. Мать убирает со стола после ужина, простые деревянные тарелки и ложки – они ели кашу без намека на молоко. Женщина молчит, но внимательно следит за каждым движением посетителей и своей старшей дочери, когда полицмейстер пытается поговорить с ней.

Девочка настолько не желает отвечать, что в какой-то момент полицмейстер начинает подозревать: она вообще его не понимает и знает только финский язык. Или она полная идиотка? Из тех, что справляются лишь с самой простой работой, рубить дрова да полоскать белье?

– Стало быть, это тебя зовут Хиллеви? – спрашивает Бьернфут и не получает ответа.

– Ты работаешь в доме управляющего Фаста, не так ли?

Ни слова. Она еще плотнее сжимает губы.

– Puhutko soumea?[38] – спрашивает он.

Тут в разговор вступает Бленда Мянпяя.

– Что на тебя нашло? – шипит она на девочку. – Расскажи ему про рубашку!

– Я ошиблась, – говорит девочка. – Это была не рубашка, а всего лишь грязная тряпка, которую кто-то из служанок кинул в огонь.

Говорит она быстро, явно заученный текст, поглядывая на мать.

– Пожалуй, придется тебе пойти со мной в полицейский участок, и мы с тобой поговорим обо всем этом поподробнее, – говорит полицмейстер Бьернфут.

Он старается придать своему голосу важность, но чувствует, как беспомощно звучат его слова.

Девочка испуганно вскрикивает, а мать смотрит на него в упор, не отводя глаз.

– Прошло два месяца с тех пор, как мой Самуэль подорвался насмерть, – говорит она. – Он должен был держать в тепле динамит для подрывников. Компания гарантирует нам, вдовам, работу, так что я мою пол в бараках бессемейных рабочих и получаю по сорок эре в неделю за каждого человека, у которого убираюсь. Если беру еще и стирку, то зарабатываю чуть больше. И тут как раз Хиллеви взяли на работу служанкой к управляющему Фасту. Вместе складывается то, что позволяет нам сводить концы с концами. Если бы не было компании… и управляющего Фаста! Тогда детей отправили бы на бедняцкий аукцион.

Она стоит перед Бьернфутом в своей рабочей блузе, изношенной почти до прозрачности.

– Само собой, я знаю, кем была фрёкен Петтерссон, – добавляет она, с отчаянием во взгляде глядя на них. – Лучик божий. Но!

– Понимаю, – произносит Бьернфут.

В мрачном настроении он бредет обратно сквозь метель. За ним плетутся Щепка, рыдающая от бессилия, и уныло молчащая Бленда Мянпяя.

– Это несправедливо, – всхлипывает Щепка. – Несправедливо!

– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – в который уже раз повторяет полицмейстер. – Обвинил управляющего в убийстве на том основании, что он перестал похлопывать служанок по попе? У меня нет никаких доказательств. Никаких. Даже если бы бедная девчонка решилась рассказать, этого все равно было бы недостаточно.

Щепка пытается перестать плакать, но рыдания снова прорываются наружу. Она воет, как раненое животное. Бьернфут не в силах слышать эти звуки.

– Меня выгонят, – говорит Бленда Мянпяя. – И ради чего? За просто так.

Бьернфут возвращается в полицейский участок и весь вечер сидит, уставившись на пустую камеру, пока остывает кафельная печь.

Всю ночь Щепка лежит на раскладном диване и смотрит в темный потолок.

«Я не выдержу, – шепчет она богу и сжимает руки так, что пальцы белеют. – Я не могу смириться с мыслью, что он останется безнаказанным. Это чудовищно несправедливо».

Рагнхильда Линдмарк, сотрудница службы социальной помощи на дому в Лайнио, приняла Ребекку у себя дома и с готовностью отвечала на вопросы.

– Но кофе я тебе предложить не могу, – пояснила она. – Несколько лет назад мне пришлось вообще от него отказаться. Сама понимаешь, мне приходилось пить его ведрами, приходя домой к старикам. В конце концов организм был полностью отравлен.

На карнизе сидел попугайчик, время от времени издававший громкие звуки. Весь подоконник был уставлен стеклянными фигурками. За окном текла река, суровая и спокойная среди серого пейзажа. Рагнхильда приготовила зеленый чай и пояснила Ребекке, что вода не должна закипеть, а чай не должен настаиваться слишком долго.

– Я покупаю его в интернет-магазине, – добавила она, когда ее гостья вежливо похвалила.

– Ты заботилась о Франсе Ууситало, – начала Мартинссон.

– О да, тьфу, какая ужасная история! Между прочим, я ему не раз говорила, чтобы он ставил меня в известность, когда собирается в лес, ведь он может упасть с велосипеда или бог еще знает что, и тогда мне важно знать, где его искать. Но, сама знаешь, старички упрямы. Кстати, он был в отличной форме. Хотя ему было уже за девяносто, подумать только! А почему ты о нем спрашиваешь?

– Просто рассматриваю этот случай. Ты не знаешь, были люди, которые испытывали к нему неприязнь?

– Нет, а что ты имеешь в виду? Ведь его задрал медведь.

– Ты не помнишь, не произошло ли чего-то необычного перед его исчезновением? Чего-то такого, что выделялось бы из привычного хода вещей? Может, он был чем-то озабочен? Или еще что-нибудь?

– Что? Нет. Все было как обычно, насколько я помню. А чем, на твой взгляд, он мог быть озабочен?

Ребекка не знала, что на это ответить.

«Да, чем?» – подумала она.

– Что-то тут не сходится, – проговорила она наконец. – У него были деньги?

– Насколько мне известно, ровно столько, чтобы хватило на оплату счетов и еду.

Некоторое время Рагнхильда Линдмарк размышляла, потом, честно глядя в глаза Ребекке, проговорила:

– Не знаю, почему ты задаешь мне все эти вопросы. Но ведь я его не особо близко знала. Кстати, у него тут, в деревне, была зазноба. Видишь ли, он был красавец. Высокий, с густыми вьющимися волосами. Она живет в трех домах отсюда. В эту сторону. Кирпичный дом – он один такой. Зовут ее Анна Яакко. Хочешь, одолжу тебе зонтик? Похоже, так и будет идти мокрый снег. Хотя на самом деле мне грех жаловаться. Зато не придется убирать старичкам снег. В мои обязанности это не входит, но куда деваться? Боже мой, в прошлом году они и вовсе не смогли бы выйти из дома, если бы мы с мужем не расчищали им дорожки. Почти каждый день мел снег.

«Я совсем умом тронулась, – сказала себе Ребекка, идя к дому Анны Яакко. – Сама не знаю, что мне нужно».

Анна Яакко была дома – она предложила районному прокурору кофе. Ребекка согласилась, но пила так медленно, как только могла, чтобы Анна не успела подлить в ее чашку еще.

Она была хороша собой, напоминала постаревшую балерину. Белые как снег волосы были собраны в хвост на затылке.

– Я не верю, что его задрал медведь, – проговорила Ребекка, решив наплевать на всякую осторожность.

Разговоры все равно пойдут, она может смело поделиться своими мыслями и, чем черт не шутит, получить что-то взамен.

– Мне кажется, что его застрелили, а потом медведь съел его.

Анна Яакко слегка побледнела.

– Прости, – смущенно пробормотала Ребекка.

– Ничего страшного, я не такая хрупкая, как кажется на первый взгляд. Но кому пришло в голову это сделать?

– Может быть, по ошибке, – вяло проговорила Ребекка. – Какой-нибудь охотник, который даже толком не разглядел его.

– По-моему, это совершенно неправдоподобно.

«Совершенно неправдоподобно, – подумала Ребекка. – Особенно учитывая тот факт, что ему выстрелили в ногу, а потом еще два раза в грудь».

– Даже не знаю, за чем я гоняюсь, – честно призналась Мартинссон. – У кого могли быть причины убить его? Может быть, незадолго до того, как он пропал, произошло что-то необычное?

– Нет, – ответила Анна Яакко. – Ничего такого не припоминаю. И никаких денег у него не было. Но он отлично умел танцевать. Мы с ним обычно танцевали здесь, на кухне.

Ее лицо проясняется при этих воспоминаниях.

– Если что-нибудь вспомнишь, позвони мне, – попросила Ребекка и написала свой номер телефона на обороте квитанции, которая оказалась у нее в сумочке.

Анна Яакко посмотрела на квитанцию и прочла номер вслух.

– Хотя – ничего особенного, – проговорила она, словно размышляя вслух. – И было это несколько лет назад.

– Что? – встрепенулась Ребекка.

– Единственное, что приходит мне на ум. Как я уже сказала, это было три года назад, – повторила Анна Яакко. – Я помню точно, потому что это было перед моим семидесятипятилетием. Он ведь был незаконнорожденным сыном Яльмара Лундбума.

– Да-да, знаю, – кивнула Ребекка.

– Его мать – не настоящая мать, а та, что его воспитала, – была домработницей у Лундбума. И у нее был на него зуб. Так что он вырос с таким представлением, что Лундбум был редкостным негодяем. Да, собственно, не совсем так – она рассказала ему, кто его настоящие родители, только когда умер его приемный отец. И тогда Франсу было уже за двадцать. Ну, как бы там ни было, три года назад он обнаружил какие-то древние акции, лежавшие в ящике со старыми фотографиями и дипломами. К ним прилагалось письмо, в котором Лундбум писал, что переводит акции на имя своего сына Франса Ууситало. У него ведь была фамилия приемного отца. И Франс сказал мне тогда в шутку, что теперь мы с ним сможем поехать в круиз, потому что он станет богатым. Состоятельным человеком. Именно так он сказал.

– И что дальше?

– Ну, похоже, ничего из всего этого не вышло, потому что больше он об этом не заговаривал. Кажется, его дочь узнавала, и оказалось, что они ничего не стоят. Хотя выглядели бумаги очень красиво. Сейчас-то акции существуют только в компьютере.

– Три года назад?

– Да.

«Сына Суль-Бритт сбили три года назад», – вспомнила Ребекка.

– Прости, – проговорила Анна Яакко и стала вытирать глаза, внезапно заполнившиеся слезами. – Понимаешь, мне его так не хватает. Если бы кто-то сказал мне, когда я была в твоем возрасте, что большую любовь своей жизни я встречу уже после семидесяти, я бы только рассмеялась.

Анна посмотрела на Ребекку остановившимся взглядом.

– Любовь надо беречь, – произнесла она. – В один прекрасный день окажется, что ты любила в последний раз, а все остальное – хаос.

Чтобы не сойти с ума, надо много работать. Щепка несколько раз навела уборку в квартире, выскоблила полы, помыла потолок, перестирала и нагладила тонкие льняные занавески, наконец, покрасила дверцы шкафов в кухне голубой краской.

– Ты рехнулась? – спрашивают соседки. – Стирать занавески среди зимы! Одной грязной шахтерской одежды куда как предостаточно.

Теперь она решила приготовить побольше пальтов: нарезала свинину и сало, скатала из муки и натертого на терке картофеля серые шарики. Шарики с плеском плюхаются в большой котел с кипящей водой, по всей кухне пар, как в настоящей бане.

Услышав за спиной какой-то звук, девушка на какую долю секунды думает, что это Элина.

Когда она оборачивается, в кухне стоит главный управляющий Фаст.

Его глаза как острия ножей на толстом красном лице. Он быстро заглядывает в комнату, чтобы убедиться, что они со Щепкой одни.

– Фрёёкен! – произносит он.

Его голос звучит жестко. От этого звука все тело леденеет до самого позвоночника. Как когда весь день полоскала белье на реке и все не можешь согреться, хотя вечером без конца подбрасываешь дров в камин.

– Мой жених сейчас придет обедать, – говорит Щепка. И тут же жалеет об этом. Слова звучат так жалобно. Взгляд ее невольно падает на нож.

А он лишь издевательски фыркает.

– Плевать я хотел на всех твоих женихов. Но теперь тебе придется меня выслушать. По городу пошли слухи. О шлюшке Элине Петтерссон и обо мне. И больше всех болтает Щепка…

– Да, господин управляющий так запугал своих служанок, что…

– Еще раз прервешь меня, получишь затрещину! Шлюхино дитя, не так ли?

Он кивает в сторону корзинки в углу, где спит маленький Франс.

– Если ты еще хоть слово вымолвишь об этом полицмейстеру, или директору, когда он вернется, или любому живому существу, я отберу у тебя ребенка. Я расскажу комиссии по заботе о детях о бурной жизни Щепки, которая живет одна с четырьмя мужиками. Или как? И еще имеет жениха на стороне. Раньше вас было двое, так что вы делили работу пополам. Но теперь тебе приходится одной со всеми управляться.

Замолчав, он кидает на Щепку такой презрительный взгляд, что она невольно скрещивает руки на груди.

– И кого, ты думаешь, они послушают? Меня или тебя? Возьму мальчишку к себе на воспитание. Пороть его буду нещадно, уж это обещаю. Каждый день. Наследие его разгульной мамочки можно выбить только розгами и ремнем. А теперь отвечай: ты этого хочешь? Отвечай, я сказал!

Щепка стоит, опершись на край плиты. У нее хватает сил только на то, чтобы покачать головой.

– Вот так-то, – заключает Фаст. – Значит, конец болтовне. Собирай свои пожитки и уезжай прочь из Кируны. Даю месяц. И предупреждаю: я большим терпением не отличаюсь.

У нее подкашиваются ноги, девушка опускается на табуретку, стоящую у плиты.

Наклонившись над ней, Фаст шипит ей в ухо:

– Она это дело любила, учительница. Ныла и просила, чтобы я продолжал. Пришлось ее придушить, чтобы она заткнулась.

И он удаляется вниз по лестнице.

Вода с пальтами начинает переливаться через край, Щепка не в состоянии снять котел с огня. Сил хватает только на то, чтобы подняться на ноги. Когда некоторое время спустя приходит на обед Юхан Альбин, Франс плачет что есть мочи в своей корзинке, а пальты подгорели. По окнам струится влага.

Ребекка рылась в коробках Суль-Бритт Ууситало. До этого она позвонила Альфу Бьернфуту и убедилась, что постановление прокурора на обыск все еще в силе.

– Не хочу, чтобы мне еще и это припаяли, когда фон Пост нажалуется на меня в национальную прокуратуру.

– Пусть только попробует – будет до конца своих дней штрафами заниматься, – ответил Бьернфут сквозь зубы.

Подумать только, сколько хлама человек успевает собрать в течение жизни! Ребекка почувствовала, как пыль щиплет в носу. Фотографии, письма, копии налоговых деклараций, договоры о страховании, детские рисунки, счета, рекламные брошюры десятилетней давности и еще бог знает что.

Обнаружив письмо начальника Суль-Бритт, в котором тот озабоченно высказывался по поводу ее проблем с алкоголем, Ребекка стала мучиться сомнениями – ей пришлось прерваться и пойти выгулять Щена.

– Но ведь это никому не наносит вреда, – сказала она псу, который носился по мокрому снегу и выписывал сообщения о знакомствах на каждом дереве. – Я просто вынюхиваю. Примерно как ты.

В кармане завибрировал телефон. Это был Кристер.

– Привет, – проговорил он таким нежным голосом, что Ребекка невольно улыбнулась. – Я хотел спросить: ты можешь ненадолго забрать Веру? Я собираюсь побеседовать с родителями парочки хулиганов, которые обижают Маркуса в школе. Я позвонил Майе, и она сказала, что они взяли напрокат у знакомых домик на Раутасэльвен и что Маркус может поехать с ними порыбачить. Так что все удачно складывается. Ему, наверное, будет интересно. Они пробудут там только один день.

– Ты можешь запустить Веру ко мне домой, – сказала Ребекка. – Я уже скоро буду там. И Маркуса могу забрать. Ключ под цветочным горшком на крыльце.

Кристер громко вздохнул.

– Под цветочным горшком! Зачем вообще трудиться и запирать дверь, если ключ под горшком? Это первое место, которое проверяют потенциальные взломщики. А затем ботинки, по непонятным причинам оставленные на морозе.

– Знаю, знаю, – ответила Ребекка. – Но разве это не замечательно? Пока была жива бабушка, существовала традиция никогда не запирать дверь, уходя из дома. Перед дверью ставили метлу, чтобы гостям, жаждущим кофе, не надо было проходить путь от калитки до дома без надобности. Издалека было видно, что никого нет дома.

– Я запущу собаку и поставлю к двери метлу, – проговорил, смеясь, Кристер и попрощался.

Ребекка продолжила поиски. В конце концов она нашла то, что искала. Большой коричневый конверт. Три листа с пометкой Share Certificate. Старинное письмо, стиль изложения давно устарел, рука автора документа слегка дрожала.

«Старый человек писал», – подумала она, чувствуя, как бьется сердце.

Письмо начиналось словами: «Дорогая Щепка!»

Однако чтение она решила отложить на потом. К тому же и почерк не так легко было разобрать. Вместо этого она позвонила Монсу. Он тут же ответил. Голос его звучал радостно, и Ребекка ощутила укол совести. Однако времени на воркование не было.

– Послушай, ты знаешь всех, кто занимается коммерческим правом и торговлей ценными бумагами, – проговорила она. – Мне нужна твоя помощь.

Щепка просыпается ночами и беседует с богом. Сколько бы она ни работала днем, это не помогает. Сон не приходит. Она рассказывает своему Господу, что не несет. Лежит в ночи, глядя в темный потолок, и чувствует, как ее переполняет ненависть. Единственное, что ей остается, – это молиться. Слов она находит немного. «Боже, помоги мне! Помоги мне!»

Изо всех сил пытается она отогнать воспоминания об Элине, о ее светлых волосах. Элина – и управляющий Фаст. Окровавленная блузка Элины, которую отдал ей церковный служка, когда она принесла туда чистую одежду для последнего пути.

«Боже, помоги мне! – молится она. – Я хочу убить его. Почему он должен жить? Это чудовищно несправедливо».

К тому же она все время боится. Она готова бежать из Кируны прямо сейчас: кто знает, что придет в голову Фасту? Вдруг он отберет у нее Франса? Юхан Альбин обещает, что они уедут, но только сперва надо найти работу на новом месте.

Она думает, что, если Фаст еще раз хоть одним глазом посмотрит на мальчика, она ударит его жирную башку ухватом, еще и еще раз… надо было вылить на него котел с пальтами, ошпарить его, словно свинью.

«Боже, помоги мне! – молит Щепка. – Помоги мне! Милый мой Иисус!»

Свен-Эрик Стольнакке, Кристер Эриксон и Маркус вышли из машины там, где заканчивалась дорога. Прямо в лесу. Вдали слышится шум реки.

– Скоро приедет Ребекка с Верой и заберет тебя, – сказал Кристер Маркусу. – Я ненадолго.

– Я хочу с тобой, – говорит Маркус, хватаясь за рукав куртки своего нового друга.

– Я буду торопиться изо всех сил, – пообещал полицейский.

На тропинке, ведущей через лес, – утоптанный наст. Казалось, идешь по узкой ледяной улице. С деревьев капает. Кое-где пятнами лежит снег. Чтобы не поскользнуться, они старались ставить ноги на камни и кустики брусники, торчащие изо льда.

«Однако немного прояснилось», – думает Кристер, не решаясь оторвать глаз от дороги. Небо казалось выше, облака реже.

Деревянная лестница спускалась к болоту. Через него была проложена тропинка из бревен.

По деревянной лестнице и бревнам пройти было практически невозможно. Ступеньки были скользкими, бревна покрылись коркой льда.

– Красиво – как когда в штаны наделал, – пробормотал Свен-Эрик. – Так и убиться недолго.

Затем он окликнул Маркуса:

– Осторожно, малыш! Ох уж эти дети, – пробормотал он себе под нос. – Так и вспоминается то время, когда сам был таким.

С детским бесстрашием и чувством равновесия Маркус был уже далеко впереди. Он двигался легко и быстро.

На другом конце тропинки у края леса появился мужчина. Он поднял руку в знак приветствия.

– Маркус? – крикнул он.

Кристер и Свен-Эрик остановились, осторожно помахали ему.

– Я могу забрать его отсюда! – крикнул мужчина. – Майя там, возле дома. Тут ужасно скользко. Возвращайтесь назад!

– Да-да, это ее мужик, – сказал Кристеру Свен-Эрик. – Эрьян, кажется. Он был там, когда фон Пост притащил нас всех к ней домой, чтобы ее допросить. Видел бы ты эту сцену. Чертов прокурор. Поворачиваем. Я буду счастлив, если доберусь до машины живым.

– До скорого! – крикнул Кристер. – Не больше часа. Привет Майе и спасибо!

Они повернулись и с трудом добрались до лестницы. Мужчина, стоявший у края леса, помахал Маркусу, призывая его подойти.

Маркус осторожно шел навстречу мужчине с пышной шевелюрой, мысленно разговаривая с Диким псом. Скоро приедет Вера, сказал он. И Кристер. И Ребекка. Скоро они приедут и заберут меня. Скоро.

Мужчина кратко поздоровался, и ребенок пошел за ним, время от времени оборачиваясь, чтобы посмотреть вслед Кристеру и Свену-Эрику. Но в конце концов они скрылись из виду. Бревна, переброшенные через болото, закончились, дальше тропинка шла по лесу. Теперь стал слышен гул порога. Маркус старался ставить ноги на голую землю. Под снежными пятнами иногда скрывался лед, ноги скользили.

– Иди вперед, – сказал мужчина.

Маркус понесся вперед.

Когда у реки лес стал редеть, он увидел женщину с седыми волосами. Она стояла в ста метрах от него возле перевернутой лодки и пыталась выбить весла, примерзшие к земле.

Она долбила землю лопатой.

Держа лопату обеими руками, она поднимала и опускала ее.

Маркус замер на месте.

Эту фигуру возле лодки он уже видел. Тогда. Когда стоял на нижней ступеньке лестницы, глядя в спальню бабушки. Лица он не разглядел, потому что у того, кто был в комнате, лицо было скрыто шапкой – той, в которой катаются на скутере. С отверстиями для глаз и рта.

Но сейчас он узнал эту фигуру. Руки, наносившие удар за ударом.

Наносившие удары его бабушке. А он оказался трусом и позорно сбежал. Бесшумно поднялся по лестнице. Открыл окно, хотя руки дрожали. Выпрыгнул из окна и пустился бежать, прочь через лес. А потом пришел Кристер. И бабушка была мертва.

И теперь…. Теперь убийца схватит его.

Он услышал свой собственный дикий вопль. Отчаянно крича, он попытался бежать. Но бежать не получилось.

Мужчина, шедший позади, оторвал его от земли, схватив за руку и за куртку. Ноги Маркуса бежали в воздухе.

– Заткнись! – прорычал мужчина.

– Кристер! – надрывно кричал Маркус. – Кристер!

Потом на него налетело дерево. А потом пустота.

Кристер Эриксон и Свен-Эрик Стольнакке не слышали крика. Они уже сидели в машине по пути в Кируну. Два рыцаря, готовые бороться за то, чтобы Вилли Ниеми, девяти лет от роду, перестал обижать Маркуса Ууситало, семи лет.

Главный управляющий Фаст твердым шагом идет по Кируне. Он как снегоуборочная машина. Люди шарахаются, поспешно здороваясь, поднимают шапки, приседают, пряча глаза.

Его нисколько не заботит, что его боятся. Напротив, он даже рад этому. Людская ненависть делает его лишь сильнее – он как сталь, закаленная в огне.

Строго говоря, он ничего не имеет против того, что народ в Кируне о чем-то догадывается, но ничего не может доказать.

Ему удалось поставить на колени эту строптивую учительницу, и теперь вся Кируна перед ним на коленях.

Единственный человек, имеющий над ним власть, – это директор Лундбум. Но Лундбум – сумасшедший. Фаст написал ему о трагическом происшествии. Сообщил, что расследование показало – у нее были связи с несколькими мужчинами, она родила ребенка, отцом которого могли быть несколько человек. Но убийство, похоже, так и останется нераскрытым.

Лундбум не ответил. Фаст рассчитывает, что теперь тот будет появляться в Кируне еще реже. Отлично.

Однако сейчас мысли управляющего заняты другим. Камнедробилка возле шахты вышла из строя, и он идет упругим шагом, словно разгневанный правитель.

Чертовы работяги, не умеющие делать свою работу! Какой толк добывать руду, если ее нельзя вывезти? Никакого! Руду нужно раздробить и загрузить в вагонетки.

Обычно еще издалека слышно гудение камнедробилки – этой гигантской мельницы, раскалывающей блоки руды. На этот раз рабочие сидят снаружи и курят, однако быстро вскакивают при приближении управляющего.

Один из них кидается в объяснения:

– Там огромный камень, и он, похоже, прочно застрял.

Но господин Фаст пришел не для того, чтобы попить с ними кофейку. Оттолкнув в сторону говорящего, он берет у него из рук лом.

Все послушно идут за ним, как школьники. Камнедробилка словно стоящая на боку в воронке гигантская скалка, утыканная стальными шипами. Обычно она вращается, грохочет, разжевывая камни, – с каждым оборотом они становятся все мельче и мельче, пока не падают наконец в стоящую внизу вагонетку.

Фаст спрыгивает в чашу камнедробилки.

– Это, черт меня подери, ваша работа! – зло шипит он. – Выковыривать отсюда камни.

Он запускает лом под застрявший валун.

– Вы как барышни-учительницы! – рычит он. – Я вам всем за это зарплату урежу!

При слове «учительницы» словно волна накатывает на всех. Им даже не надо смотреть друг на друга – все подумали об одном и том же. Как будто она стоит здесь рядом с ними, круглощекая, с веселыми глазами.

Все косятся на Юхана Альбина, он ведь знал ее близко – помолвлен с домработницей, которая жила с ней под одной крышей.

Внизу в чаше управляющий пыхтит как бык, упираясь в камень. Тот не поддается. Но управляющего заело – сейчас он докажет этим слабакам.

– У вас, видать, между ног чего-то не хватает! – кричит Фаст и скидывает свой пиджак.

А затем снова наваливается на лом.

Младший в бригаде берет пиджак. Оглядывается, ища, куда бы его повесить.

И тут все глаза одновременно останавливаются на одном предмете. Главный рубильник. Его никто не отключил.

Рабочие переглядываются. Никто не восклицает «ах, проклятье!» и не кидается отключить электричество.

И вот управляющему удается выковырять застрявший камень.

Камнедробилка с воем приходит в движение. Камни скрежещут о сталь, друг о друга.

Под ногами Фаста камни осыпаются вниз, как зыбучий песок. Со стороны кажется, что камнедробилка заглатывает его. Никто и глазом не успел моргнуть, а он уже по пояс в руде.

Они не слышат его крика. Видят лишь удивление и страх на лице Фаста. Открытый рот. Все звуки тонут в визге стали, дробящей камни.

Через несколько секунд все кончено. Камнедробилка заглатывает Фаста, перемалывает его вместе с камнями и выплевывает клочья в вагонетку, стоящую внизу.

Юхан Альбин отключает рубильник, и воцаряется тишина.

Подойдя к чаше, он плюет в нее.

– Ну, вот и все, – говорит он. – Пожалуй, стоит позвать полицмейстера.

Примерно через час Монс перезвонил Ребекке.

– Ты уверена, что там написано «Share Certificate Alberta Power Generation»?

– Да, – ответила она. – Я держу их в руках.

– Сколько там долей? – спросил Монс.

– Здесь написано «Representing shares 501–600» на первой, «601–700» на второй и «701–800» на третьей.

– Ах ты, черт! А на обороте что-нибудь написано по поводу передачи?

– Сейчас посмотрю… «Transferee» и «4 марта 1926 Франс Ууситало». А ниже: «Transferor Яльмар Лундбум». Рассказывай!

– Компания существует до сих пор. Довольно большая фирма в области гидроэнергетики со штаб-квартирой в Калгари. В ней произошло много новых эмиссий. Изначально эти акции составляли десятую долю капитала компании. Сейчас – десятитысячную.

– И что?

– Но они все-таки кое-чего стоят.

– Сколько? Стоит ли мне засунуть их под куртку и кидаться на первый рейс в Южную Америку?

– Именно так я и посоветовал бы тебе поступить. Если бы на обороте не значилось, что они переданы конкретному лицу.

– Что ты такое говоришь, Монс? Сколько? Говори же!

– Я говорю, что для тебя эти акции гроша ломаного не стоят.

– Но…

– Но для Франса Ууситало или его наследников их ценность составляет около десяти миллионов.

– Ты шутишь!

– Канадских долларов.

На несколько мгновений воцарились тишина. Ребекка глубоко вздохнула.

«Суль-Бритт была богата, – подумала она. – Сидела в своем обветшалом домишке в Лехтиниеми, считая каждую крону, и даже не подозревала…»

– Украсть акции невозможно, – сказала она вслух, – поскольку на них указано имя владельца.

– А у ее отца были другие наследники? – спросил Монс.

– Я тебе перезвоню, – пробормотала Ребекка.

– Ты ничего не забыла?

– Спасибо, Монс! Спасибо, мой милый, умный, чудесный Монс. Обожаю тебя! Но… черт подери. Перезвоню попозже!

– Только не наделай глупостей, – произнес Монс.

Но Ребекка уже бросила трубку.

– Я, собственно, пыталась сказать тебе об этом, когда ты звонила в прошлый раз, – сказала Соня на коммутаторе, когда Ребекка позвонила ей. – Но ты ведь…

– Да, знаю!

– Ну вот, видишь.

– Прости, я слушаю.

– У него был еще сын. Старше Суль-Бритт. От другой женщины. Но после него не осталось денег даже на похороны.

«Само собой», – подумала Ребекка. Вслух она сказала:

– Стало быть, у Суль-Бритт был единокровный брат. Как его звали?

– Счастье мое, ты думаешь, я все это держу в голове? Хочешь, чтобы я узнала?

– Да, и прямо сейчас! – выпалила Ребекка. – Мне нужна вся родословная!

Вилла семьи Ниеми располагалась в Курравааре на мысу, уходящем в залив. Хозяйка дома впустила полицейских, желавших переговорить с ней и с ее мужем. Поначалу она испугалась, но они заверили ее, что ни с ее детьми, ни с родными ничего не случилось.

Это была высокая стройная крашеная блондинка, лет тридцати с небольшим. Волосы коротко пострижены на затылке, но спереди доходили до уголков рта. В левом ухе и в одной ноздре были вдеты колечки. Жуя жвачку, госпожа Ниеми то и дело бросала взгляд на экран телевизора, работавшего на кухне. Там кто-то рекламировал магическое приспособление для резки овощей, способное изменить жизнь потенциального покупателя и заставить его детей страстно полюбить огурцы и морковку.

Свен-Эрик Стольнакке и Кристер Эриксон сели, и госпожа Ниеми позвала своего супруга. Он появился и остановился в дверях, представившись как Лелле. Блондин, как и его жена, с натренированными бицепсами. Нос когда-то был разбит, что придавало ему вид красивого, но слегка потрепанного боксера.

– Полиция, – коротко произнесла госпожа Ниеми.

– Да, но мы не по служебному делу, – уточнил Кристер Эриксон.

– Хотите чего-нибудь? – спросил Лелле с такой улыбкой, словно к нему зашли два друга детства. – Кофе? Пива?

Кристер и Свен-Эрик подняли руки в знак вежливого отказа.

– Речь идет о вашем сыне Вилли, – начал Кристер Эриксон, – и мальчике, который ходит в ту же школу, Маркусе Ууситало.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Лелле Ниеми.

«Теперь пива уже не предложат», – пришло на ум Свену-Эрику.

– Ну вот, опять, – пробормотал Лелле и крикнул в сторону верхнего этажа: – Вилли, иди сюда!

На лестнице послышались тяжелые шаги, затем в дверях появился юный господин Ниеми. Отец поставил его так, чтобы оказаться за спиной у сына.

– Если вы хотите говорить со мной по поводу того, что кто-то кого-то обижает, то пусть парень слушает. Ведь это его вы намерены обвинять?

– Ты хочешь, чтобы я обращался к нему или к тебе? – спросил Кристер.

– Говори напрямую с Вилли. Я так его воспитал – что надо все обсудить напрямую с тем, кого касается дело. Или как, Вилли? Лицом к лицу. Все как есть.

Вилли кивнул и сжал губы.

– Ты и твои друзья, – сказал Кристер, обращаясь к Вилли, – я хочу, чтобы вы оставили Маркуса Ууситало в покое. Раз и навсегда.

– Какого черта? – заныл мальчишка. – Ничего я такого не делал. Я уже говорил – я ничего не делал. Скажи ему, папа.

– Все в порядке, Вилли, – произнес Лелле Ниеми, кладя руку на плечо сыну. – Надеюсь, ты не станешь называть моего сына лгуном?

– Лгун и трус, – сказал Кристер. – И обижаешь слабых. Мне жаль тебя, Вилли. Потому что таким вещам человек учится дома. А я намерен заставить тебя прекратить обижать Ууситало. Я рад, что могу это сделать. Мне не наплевать на Маркуса.

– Что ты такое несешь? – зашипел Лелле Ниеми. – У этого Маркуса Ууситало серьезные проблемы. Мамаша его бросила, папашу насмерть сбила машина, а бабушка…

Он не закончил предложение, а вместо этого присвистнул и поднес большой палец ко рту в знак того, что она пила.

– А теперь ее убили, и об этом написано в «Экспрессен» и везде и повсюду. Это большая трагедия, но не надо, черт подери, замешивать сюда моего сына.

– Да, с какой стати? – затявкала госпожа Ними. – Что вы пристали к ребенку? Это преследование со стороны полиции.

– Я знаю, чем занимаешься ты и твои дружки, – сказал Кристер Вилли. – Вы издевались над ним с тех пор, как он начал ходить в подготовительный класс. Вы называете его девкой или гомиком, кидаете в него снежками, внутри которых лежат камни, кладете ему в портфель собачье дерьмо, сбиваете его с ног, когда проходите мимо. Но теперь вам придется это прекратить.

Вилли пожал плечами.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Что, полиции нечем заняться, кроме как преследовать обычных Свенссонов?[39] – спросил Лелле Ниеми. – Разве ваша задача – не воров ловить? И проваливайте отсюда. Разговор окончен.

– И прекратите цепляться к обычным людям, – эхом повторила госпожа Ниеми, глядя на Кристера Эриксона с нескрываемым отвращением.

Кристер посмотрел ей в глаза и смотрел до тех пор, пока она не отвела взгляд.

– Но в том-то и дело, – заговорил Свен-Эрик Стольнакке, который до тех пор ни проронил ни слова, – что ты совсем не обычный Свенссон, Лелле Ниеми. Ты сидишь на инвалидности уже два года.

– У меня хлыстовая травма[40], – ответил Лелле.

– Но ты по-прежнему работаешь маляром. Хотя и неофициально.

– Это клевета, – тявкнула госпожа Ниеми. – Я думала, что это запрещено законом.

– Ты вообще о чем? – проговорил Лелле Ниеми.

– Хороший у вас бассейн, – спокойно продолжал Свен-Эрик, – в семье две новенькие машины. Если проверить ваши кредитные карточки, то там наверняка найдутся поездки на Рождество в Таиланд и еще много всякого разного. Разве так бывает? Разве можно жить на широкую ногу, имея пенсию мужа и зарплату жены, работающей на полставки, и троих детей? Такие факты наверняка заинтересуют отдел по борьбе с экономическими преступлениями.

– Кроме того, на карте мы наверняка найдем закупки краски оптом, – добавил Кристер Эриксон.

– В таких делах найти свидетелей обычно не составляет труда. Народ становится на удивление откровенен и разговорчив, лишь бы их самих не засадили. Нанять один раз маляра и заплатить ему черным налом – не такое уж серьезное преступление. Но то, чем занимаешься ты…

Чета Ниеми молчала, словно воды в рот набрав. Вилли беспокойно переводил взгляд с одного на другого. На телеэкране стареющая голливудская звезда с религиозным фанатизмом нарезала огурец.

– Тут возможны разнообразные последствия, – продолжал Свен-Эрик. – То, что ты, совершенно работоспособный человек, получаешь пособие по инвалидности – грубое мошенничество. Кроме того, ты занимаешься незаконным бизнесом. Грубое нарушение налогового законодательства и закона о бухгалтерской отчетности.

– Тюрьма, – произнес Кристер. – На несколько лет. А когда выйдешь, ты узнаешь, что судебный исполнитель давно описал и конфисковал виллу и все твое имущество, и твоя семья сидит в унылой съемной квартире, и тебе настало время выплачивать государству задолженность по налогам, а ты даже не можешь открыть собственное предприятие, потому что тебе запрещено заниматься бизнесом. И остается только гнуть спину на дядю за зарплату и жить на прожиточный минимум.

– Ты не обычный Свенссон, – дружелюбно проговорил Свен-Эрик. – Обычные Свенссоны работают и платят налоги, чтобы твой парень мог ходить в школу, чтобы у тебя была асфальтированная дорога, по которой ты можешь ездить на своей машине. Они оплачивают твою пенсию. А ты всего лишь паразит.

– Но меня, – продолжил Кристер, – более всего интересует Маркус Ууситало. Я не намерен ничего говорить коллегам из отдела по борьбе с экономической преступностью, если ты скажешь этому молодому человеку, чтобы он оставил в покое Маркуса Ууситало. Это касается и твоих дружков, Вилли. Оставьте Маркуса в покое – раз и навсегда.

– Но я же не… – завыл было Вилли.

– Заткнись, – прервал его Лелле Ниеми.

Затем тихо проговорил:

– Ты все слышал. Оставь его в покое.

– Мы уходим, – проговорил Кристер Эриксон и поднялся. – Но мне кажется, вам стоит обсудить эту ситуацию между собой – какой вариант вам ближе. Я даю вам маленький шанс. Но один взгляд, одно слово – и я позвоню куда надо. С терпением у меня плохо.

– Ну что, нам удалось сделать этот мир чуточку лучше? – спросил Свен-Эрик, когда они шли обратно к машине.

Из дома донесся визг госпожи Ниеми, а Лелле что-то кричал ей в ответ, но слов было не разобрать.

Они сели в автомобиль. Кристер собирался отвезти Свена-Эрика домой.

– Нет, – ответил Кристер. – Эти детишки просто найдут себе другую жертву. Но мы сделали мир немного лучше для Маркуса. На сегодня мне этого достаточно.

После того как главный управляющий Фаст погиб в результате несчастного случая на камнедробилке, Яльмару Лундбуму пришлось приехать в Кируну.

Щепка воспользовалась этим и уволилась. Много раз она мысленно проделывала это, мучаясь бессонницей по ночам. Называла его должником. Говорила, что, если бы он взял на себя должную ответственность, Элина была бы жива. Все произошло из-за того, что он отвернулся от нее.

Но теперь Щепка стоит в кухне и покорно слушает, сколько гостей будет к ужину – инженеры и их жены.

Когда Лундбум закончил, она делает книксен. Просто с ума сойти можно. Когда она произносила свои гневные ночные речи, в них не было и намека на книксен. Тогда господин директор был раздавлен осознанием своей вины. А Щепка была неумолима. Стояла перед ним, произнося правду в глаза, как ангел мести.

Ни словом не упоминает она Элину. Только говорит, что Юхан Альбин нашел себе работу в Лулео. Лундбум молчит, хотя на мгновение замирает – и, кажется, сейчас скажет, что у него на душе.

Но в следующую секунду звонит телефон, и он спешит в свой кабинет. Щепка думает, что, зазвони этот аппарат во время похорон его матери, и тогда он кинулся бы к нему и ответил на звонок. А она возвращается на кухню и ругает служанок так, что те разбегаются, как перепуганные мыши, роняют все на пол и не решаются сделать ни одного движения без ее указаний.

«А про мальчика он даже и не спросил!» – в ярости думает Щепка.

С другой стороны, может, это и к лучшему. А что, если бы ему пришло в голову взять на себя ответственность, – кто тогда воспитывал бы малыша? Какая-нибудь другая домработница?

«И все же, – со злостью думает она, пока соус подгорает на дне кастрюли, – он должен был спросить о мальчике!»

Поздний вечер. Яльмар Лундбум стоит в одиночестве во дворе своего дома и курит сигару. Накинув волчью шубу, он вышел проводить гостей.

Вечер прошел чудесно. Даже неприлично чудесно, учитывая, что тело главного управляющего Фаста еще не предано земле. Во время ужина никто и словом о нем не упомянул.

Когда Лундбум произнес тост в память о нем и несколько слов, все молчаливо и покорно подняли бокалы, но поспешили сменить тему, едва хозяин дома закончил говорить.

«Возможно, я единственный, кому будет не хватать его, – думает Лундбум, не сводя глаз с Полярной звезды. – Управляющий был человеком жестким, его недолюбливали. Однако он делал свое дело. И мое, – продолжает свою мысль Яльмар. – Все то, чем я так не люблю заниматься, – порядок, дисциплина, отчетность. А теперь я лишился еще и домработницы».

Он пытается отогнать от себя замкнутое лицо Щепки. Она сама всегда веселая, словно солнечный лучик, в точности как…

Элина.

Но он не будет думать об Элине. Нельзя. Ничего уже не вернешь. И сделанного не воротишь.

Пегас, Бык и Возничий[41] смотрят на него своими холодным глазами. Стоя во дворе среди студеной зимней ночи, он чувствует, как его охватывает вселенское одиночество. В голове всплывает цитата из Библии: «Когда я взираю на небеса Твои – дело Твоих перстов, на луну и звезды, которые Ты поставил, то что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его?»[42]

«Я ничтожество», – думает Яльмар Лундбум и внезапно чувствует себя таким же одиноким, как в первый год в младшей школе. Уже тогда – толстяк и мечтатель, с которым никто не дружил.

«А сейчас – не будь у меня шахты, этого дома? Кто я тогда? Мир знает господина директора. А кто знает Яльмара?

Элина, – думает он. – Вправду ли она любила меня? Любила ли? Все эти мужчины, сворачивавшие шеи ей вслед. Письма, которые они подкладывали ей под дверь».

Он отчетливо помнил мягкость ее кожи, юное упругое тело. Свое удивление тогда, в начале – что она желает его, такого старого, ведь он годился ей в отцы.

Грудь сжимается, ему тяжело дышать, сигара падает в снег. Ему становится страшно: а вдруг он упадет и уже не встанет?

«Это всего лишь усталость, – твердит себе Лундбум. – Ничего особенного. Просто переработал».

Неуклюжей походкой он возвращается в дом, расставив руки, чтобы удержать равновесие. Войдя, тяжело опускается на скамью в прихожей.

Ясное дело, мальчик мог бы быть его сыном. Но она ничего не возразила, когда он усомнился. Да и как бы он смог позаботиться о нем? Малышу нужна мать. И он знает, что Щепка и ее жених взяли его себе.

Так будет лучше.

Дом уныло молчалив. В кровати лежат лишь бутылки с горячей водой.

С усилием поднимается он по лестнице в спальню, с каждым шагом повторяя: «Так будет лучше. Так будет лучше».

«Десять миллионов», – думала Ребекка по дороге домой. Акции лежали в ее сумочке на заднем сиденье.

«Канадских долларов», – повторяла она про себя в растерянности, стоя с ними в руках посреди кухни. В конце концов она засунула их под кучу счетов, лежавших на письменном столе.

– Я должна забрать Маркуса, – сказала она собакам. – Подождите меня здесь.

Однако едва она открыла входную дверь, Вера воспользовалась случаем и выскользнула наружу.

– Ну да, понятное дело, – проговорила Ребекка, открывая дверь машины. – Как будто ты когда-нибудь прислушивалась к тому, что я говорю. Стало быть, ты поедешь со мной за Маркусом?

Вера запрыгнула на переднее сиденье. Ребекка слышала, как в доме обиженно скулит Щен.

Она ехала по гравийной дороге, пока не добралась до тропинки, ведущей к реке Раутасэльвен.

Последние лучи солнца исчезли. Небо было темно-синим. В просветах между облаками проглядывала луна. На ветвях деревьев дрожали капли влаги. Пятна снега на земле мерцали в темноте, как зеркала.

Тропинка была скользкая, видимость нулевая. Бревенчатая дорожка через болото оказалась еще хуже.

Вера неслась легким бегом на когтях, но и она, и Ребекка пару раз поскальзывались и плюхались в болото.

Когда они перебрались на другую сторону, у Веры был мокрый живот, а Ребекка промокла до колен.

В ботинках хлюпала вода. Пальцы ног тут же начали мерзнуть.

Домики вдоль реки стояли темные, пустые и брошенные. Лодки перевернуты вверх дном. Велосипеды, песочницы и уличная мебель накрыты брезентом.

Ребекка задумалась, какой же из домиков одолжила у знакомых Майя.

– Ну что, нам остается только идти дальше, – сказала она Вере.

Собака побежала вперед через лес. Ребекка пошлепала дальше, пока не увидела домик, в котором горел свет. Она постучала.

Дверь открыла Майя Ларссон.

– Ой! – сказала она, увидев мокрые ноги Ребекки.

Она разыскала пару сухих шерстяных носков и поставила вариться кофе. Ребекка помяла руками пальцы и почувствовала боль, когда они начали согреваться.

– Эрьян и Маркус пошли вверх по течению, чтобы порыбачить, – сообщила Майя. – Будем надеяться, что они не поскользнутся и не разобьют себе головы в темноте. Думаю, они скоро вернутся. Сними джинсы, пока ждешь. Хочешь бутерброд с печеночным паштетом?

– С удовольствием, я не обедала. Ты знала, что у Суль-Бритт был единокровный брат?

– Нет, да что ты говоришь! Она всегда говорила – дескать, хорошо, что я есть, потому что у нее самой нет братьев и сестер. Подожди, я должна сосчитать, чтобы кофе не получился слишком крепкий. Эрьян считает, что в хорошем кофе ложка должна стоять.

– Стало быть, она сама об этом не знала?

Майя Ларссон включила кофеварку и достала из полиэтиленового пакета буханку хлеба. В ее движениях была какая-то задумчивость. Она медленно нарезала хлеб ровными одинаковыми ломтиками, намазывала масло и паштет, словно писала картину.

– Нет, я должна была бы сильно удивиться. Но ведь у всех семей есть свои маленькие тайны. Не так ли?

Она положила бутерброды на тарелку перед Ребеккой.

– Она мне ничего не говорила. Но, думаю, она должна была знать – во всяком случае, после смерти отца.

Телефон Ребекки пискнул, сообщая о приходе эсэмэски. Майя Ларссон отвернулась, доставая из шкафа две кружки для кофе. Ребекка вытащила телефон из кармана куртки. Это было сообщение от Сони на коммутаторе. «Единокровный брат Суль-Бритт Ууситало, – писала она. – Посылаю имя, личный номер и фото в паспорте по электронке».

Ребекка открыла почту.

«Эрьян Бекк, 19480914-6910».

Ребекка перестала дышать. Прошло несколько секунд, прежде чем загрузилась фотография в паспорте. Она сразу узнала мощную светлую шевелюру.

– Послушай, – начала она, изо всех сил стараясь говорить своим обычным голосом, – а как, ты говорила, вы познакомились с Эрьяном?

«Проклятье! – стучало у нее в голове. – Черт! Черт! Черт!»

– По весне он пришел проверить мои счетчики на воду, – ответила Майя, ставя на стол чашки.

– А разве сейчас мы не сами их считываем и посылаем данные?

– Да, я так и делала. Но у них возникли проблемы с компьютером, и часть информации пропала. Так или иначе, у меня во дворе стояло засохшее дерево, которое норовило упасть на мой сарай. И он предложил спилить его. С этого все и началось. А почему…

Внезапно Ребекка вскочила.

– Маркус! – воскликнула она.

Майя уже взяла в руки кофейник. Теперь она поставила его на стол.

– Боже мой, Ребекка, – проговорила она. – Что с тобой?

– Даже не знаю, как сказать, – пробормотала Ребекка. – Но Эрьян… он ведь…

В этот момент из кладовки в коридоре донесся слабый сдавленный звук.

Майя в ужасе отпрыгнула, словно увидела змею, издав короткий возглас удивления.

Сделав несколько быстрых шагов, Ребекка открыла дверь кладовки.

Оттуда выпал Маркус. Его колени были подтянуты к лицу. Он весь был замотан серебристым скотчем, вившимся вокруг ног и рук и туловища, рот тоже был заклеен.

Маркус посмотрел на Ребекку.

Мартинссон поспешно наклонилась, чтобы освободить его от скотча, закрывавшего рот. Это оказалось нелегко – скотч не поддавался.

Стремительная мысль промелькнула в голове. Что-то тут не так. Ведь Эрьян…

Затем взгляд Маркуса переместился с ее лица на что-то, что находилось прямо у нее за спиной. В ту же секунду ей в шею вцепились железные пальцы.

Майя Ларссон оказалась неожиданно сильной. Одной рукой она схватила Ребекку за шею, другой – за волосы и с силой ударила ее головой об косяк. Женщина вскинула руки, защищаясь, но, прежде чем она успела поднять их до уровня лица, последовал второй удар. После третьей встречи с косяком поле зрения Ребекки почернело по краям. Темнота наступала. Сейчас Мартинссон казалось, что она видит мальчика через замочную скважину. Четвертого удара об косяк она не почувствовала, лишь слабо ощутила, как подкосились ноги. Руки повисли, как тряпки.

И она рухнула. Прямо на Маркуса.

Августовским вечером 1919 года Яльмар Лундбум случайно сталкивается с полицмейстером Бьернфутом. Они решают вместе поужинать в ресторане привокзального отеля. Они закусывают селедкой с сыром и маслом, запивая водкой и пивом, потом ужинают любекской ветчиной со шпинатом и яйцом, снова с рюмочкой, и под конец им подают простоквашу, кофе и коньяк.

Когда на столе появляется виски, оба уже сильно навеселе, однако оба высокие и сильные мужчины и переносят алкоголь куда лучше других, так что они продолжают то и дело подзывать фрёкен Хольм, которая их обслуживает. Они много курят и много пьют.

Разговор поначалу идет о войне, которая наконец-то закончилась. И о том, что настали иные времена. Господин директор вздыхает, что новое правление компании во все вмешивается: обо всем доложи, все будет обсуждаться и на каждое движение требуется решение правления.

– Я человек действия, – говорит Лундбум. – Если что-то нужно, я раз – и сделал!

Новые времена. Джаз и избирательное право для женщин. Гражданская война в России. Скоро срок Яльмара в должности директора истекает – по весне ему исполняется шестьдесят пять. Они погружаются в воспоминания.

В конце концов Лундбум сам заговаривает об Элине Петтерссон. Не секрет, говорит он полицмейстеру, что за год до зверского убийства их с учительницей связывало нечто большее, чем дружба.

Ленсман становится молчалив, но директор, похоже, не замечает этого.

– Правда, у нее были и другие, – произносит Яльмар слегка заплетающимся языком.

Увидев удивление на лице Бьернфута, он продолжает:

– Я все знаю. Ведь это выявилось в ходе следствия. Что было несколько кандидатов в отцы.

– Какого следствия?

– Вашего! Вашего следствия! Об этом сообщил мне главный управляющий Фаст до того, как… да, еще одна трагедия. Много горестей довелось нам пережить, не так ли?

Полицмейстер Бьернфут молчит. Он молчит и медленно покачивает головой. Смотрит на стакан с виски, колеблется, но в конце концов решает сказать всю правду:

– Нет, насколько мне известно, никого другого у нее не было. Однако я совершенно уверен, что именно управляющий Фаст лишил ее жизни.

Господин директор вздрагивает, мотает головой, словно пес, отряхивающийся от воды. Спрашивает, какого черта… Что господин полицмейстер имеет в виду?

Полицмейстер Бьернфут смотрит на директора и думает: «Он не знал. Он действительно не знал».

А затем рассказывает все как есть. О рубашке в камине. О том, что рассказали служанки.

Закончив свой рассказ, он ожидает, что Лундбум что-то скажет, хоть как-то отреагирует.

Но директор сидит молча, широко раскрыв глаза и рот.

Полицмейстер начинает тревожиться.

– Господин Лундбум, господин Лундбум, что с вами? Как вы себя чувствуете?

Но директор лишился дара речи. И подняться он тоже не может.

Полицмейстер зовет фрёкен Хольм. Одна из кухонных девушек отправлена за доктором, а сам он вместе с несколькими оставшимися посетителями ресторана с трудом доносит Яльмара Лундбума до кровати фрёкен Хольм.

– Он не пьян! – кричит полицмейстер. – Я видел его пьяным, тут другое. Посмотрите на него, он пытается что-то сказать!

Прибывает доктор, но к этому моменту директор уже снова обрел способность ходить и говорить.

Доктор подозревает никотиновое отравление и нарастающее расширение сердца. К тому же умеренность в питье никогда не повредит, считает он.

– Это касается и защитников правопорядка!

Ребекка всплывает из темноты и слышит чей-то крик. Голова раскалывается от боли, а когда она пытается вздохнуть, обнаруживается, что она не может дышать через нос. Такое ощущение, что кто-то придавил к ее лицу комок глины, залепив носоглотку и легкие.

Она боится пошевелиться, ибо тут же откуда-то изнутри на нее накатывает тошнота.

Кто-то кричит прямо над ней в темноте. Мужчина.

– Нет, нет! – кричит он. – Об этом мы не договаривались!

Ребекка лежит в странном положении, ноги заведены назад, руки за спиной.

Поначалу ей кажется, что она перебита пополам и у нее сломан позвоночник.

Потом слышится женский голос. Майя Ларссон.

– Тс-с-с, это уже самое последнее. Все это ради тебя, любимый. Успокойся. Если ты только отгонишь ее машину…

– Нет, я ничего не намерен делать. Я такого не обещал. Ничего не буду делать.

– Хорошо, хорошо, я сама ее отгоню. Я все сделаю сама. Возьми себя в руки. Сядь. Не топчись здесь. Спокойно.

Нет, позвоночник не сломан. Она просто связана. И голова раскалывается от дикой боли до самой шеи. Ребекка старается задержать дыхание, чтобы понять, где Маркус.

Лежать неподвижно. Лишь бы не вырвало. Не шевелиться. Иначе Майя опять стукнет ее по голове.

Она слышит звук бутылки, поставленной на стол. И что-то еще. Стакан?

– Вот, – говорит Майя. – Только успокойся. Я скоро вернусь.

– Что ты собираешься делать? Куда ты? Не оставляй меня одного.

– Я отгоню ее машину. Парня я положу в лодку и переверну ее. Обычный несчастный случай. А для нее я принесу брезент и какой-нибудь груз.

– Ты обещала, что я не буду ни в чем замешан. Ты так сказала.

– Прости. Но тебе и не придется ничего делать.

Голос становится глуше, словно Майя прижимается губами к волосам Эрьяна.

– Потерпи. Скоро все кончится. И тогда у тебя будет все, что пожелаешь. Ты сможешь поехать куда захочешь. Делать что захочешь всю оставшуюся жизнь. И если ты решишь взять меня с собой…

– Да, я этого хочу. Ты должна остаться со мной.

– …то я поеду с тобой.

Шаги по полу. Затем дверь, которая открывается и – закрывается.

Звук стакана, когда он придвигает его к себе. Звук металлической пробки, когда мужчина открывает бутылку. Звук жидкости, наливаемой в стакан.

«Она ушла? – думает Ребекка. – Он один?» Да, похоже, один.

«Если бы я могла понять», – думает она, стараясь не впасть в забытье. Оно притаилось в ней, как удары сердца, – это черное избавление. Жалкие доли секунд, когда рвущая тело на части боль отступает. Тело хочет сдаться. Опуститься на дно.

«Нет», – твердит Ребекка сама себе. А вслух произносит:

– Она убьет тебя.

Проговорив эти слова, Мартинссон открывает глаза.

Мужчина Майи сидит за кухонным столом. Он вздрагивает и смотрит на нее во все глаза.

– Эрьян, – произносит Ребекка – голос звучит глухо из-за разбитого носа, она с усилием выплевывает на пол слизь и кровь, заливающуюся в горло. – Она убьет тебя.

– Чепуха, – возражает он. – Заткнись, а не то я проломлю тебе череп.

Ребекка дышит краткими вздохами.

– Череп у меня уже проломлен, – отвечает она. – Ты ведь не хотел этого? Убить ребенка.

Эрьян ударяет кулаком по столу и начинает страшно орать:

– Заткнись! Заткнись, кому говорю! Она делает все это ради меня. Ради меня! И зачем ей убивать меня? Ведь тогда она не получит ни гроша.

Отодвинув стакан, он берет бутылку и выпивает пиво прямо из горлышка.

– Двоюродные сестры не имеют права наследования, – произносит он, как выученный урок. – Суль-Бритт и Майя были кузинами.

– Правильно, – отвечает Ребекка. – А вот тетушки имеют. Мать Майи – тетка Суль-Бритт. Подумай сам. Если бы Суль-Бритт была жива, ты все равно получил бы половину. А половина – это много денег. А вот Майя ничего бы не получила. Поначалу у нее хватало терпения. С тех пор как она сбила насмерть сына Суль-Бритт, прошло уже три года.

– Это несчастный случай. К нему она не имела никакого отношения.

– Эх, Эрьян! Конечно, имела. Но у нее хватало терпения. Все должно было выглядеть как несчастные случаи. А потом она вдруг заторопилась и… Как вы познакомились?

– Не твое дело, – буркнул Эрьян, вытирая рукавом лоб и верхнюю губу.

«Времени мало, – подумала Ребекка. – Майя скоро вернется».

– Думаю, она сама начала за тобой ухаживать, – произносит Ребекка немного торопливо. – Это не случайность. Мне она сказала, что ты пришел к ней в дом считывать показания счетчика для воды. Чтобы потом иметь возможность утверждать, что ты обманул ее. Использовал ее, чтобы добраться до Суль-Бритт и Маркуса. А теперь подумай сам: почему вдруг возникла такая спешка? Отца Суль-Бритт она убила всего несколько месяцев назад, и теперь Суль-Бритт и… ну, Маркусу удалось сбежать. Ты не догадываешься, с чего она вдруг так заторопилась.

Эрьян Бекк не произносит ни слова. Он откидывает назад густые пряди волос и мрачно смотрит на Ребекку. Но теперь в его взгляде читается нечто иное.

«Он испугался», – думает Ребекка.

– Мать Майи при смерти, – говорит она. – Поэтому ей приходится действовать столь поспешно. Майя рассчитала так: если тебя, Суль-Бритт и Маркуса не будет, то наследницей станет ее мать. Тетки имеют право наследования. У матери рак печени. Ей осталось совсем недолго. Счет идет на дни, максимум на недели. Майя терпеливо кормит ее с ложечки. Понимаешь? Майя задумала убрать вас всех, чтобы ее мать стала наследницей Суль-Бритт. Затем ее мать умрет, и Майя станет ее наследницей. Она хочет получить все.

– Это все просто…

Голос Эрьяна звучит совсем тихо.

– Она давно бы уже убила тебя, если бы ты не был ей нужен. Думаю, ты у нее – запасной план.

– Она любит меня, – шепчет Эрьян, сжимая рукой пустой стакан на столе.

– Понимаю, – говорит Ребекка и на мгновение закрывает глаза. – Я тоже думала, что она хорошо ко мне относится. Она знала мою мать. Во всяком случае, она это утверждала. Так странно. Мы с ней вроде как даже подружились. Очень быстро.

Боль – как штык, пронзающий спину и затылок. Вдруг у нее внутреннее кровоизлияние в мозг?

– Думаю, ее план состоит в том, чтобы свалить все на тебя. Как же она удивилась, когда выяснилось, что есть еще ты. Возможно, ей рассказала о тебе Суль-Бритт. Все это – меня и Маркуса – не удастся скрыть. Здесь останутся следы моей крови, которые не оттереть. Малейший волосок. По Маркусу будет видно, что это не несчастный случай. Думаю, она привезла с собой что-то, к чему ты прикасался. Лопату, ломик – все, что угодно. Сначала она убьет нас этим предметом. А потом пристукнет тебя и заявит, что это была самооборона. Она хотела, чтобы ты отогнал машину. Теперь, когда ты отказался, она положит туда что-нибудь твое… То, на чем есть твои следы. Пот. Волосы. ДНК.

Эрьян Бекк хватается за голову. Затем подскакивает, проверяет на полке в прихожей. Оглядывается и начинает что-то искать на столе и под столом.

Затем внезапно замирает, уставившись на Ребекку.

– Она умна, – говорит Ребекка.

Мужчина кивает.

– С Франсом Ууситало, – произносит он. – Она взяла ружье из охотничьей сторожки. А потом вернула его на место, когда все было сделано. Мне всегда казалось…

Эрьян снова вытирает лицо рукавом.

– …что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Она такая красивая и умная.

«Хладнокровная и беспощадная, – думает Ребекка. – А он полнейший дурак. Но жить всем хочется».

– Ты ничего не совершил, – обращается Мартинссон к нему. – Освободи меня. Ты не хотел быть замешанным в этом деле. Ты так и сказал.

Эрьян переступает с ноги на ногу, словно убаюкивая сам себя.

– Что мне делать, – бормочет он. – Что мне делать?

– Ты не вынесешь убийства Маркуса, – настаивает Ребекка. – Но ведь ты ни в чем не виноват, Эрьян. И ты уже богат. Эти акции стоят несколько миллионов. Половина уже принадлежит тебе.

– Черт, – жалобно произносит он. – Черт, черт подери!

Продолжая ругаться, он берет нож из кухонного ящика и разрезает серебристый скотч, связывающий ее ноги и руки. Ребекка Мартинссон с трудом поднимается на четвереньки. Перед глазами пляшут черные точки. Особенно справа. Правым глазом она почти не видит.

Встать на ноги. Она опирается о стену. Теперь она видит Маркуса. Мальчик лежал у нее за спиной.

Он смотрит ей в глаза, слава богу, он смотрит ей в глаза.

– Освободи его, – просит она Эрьяна.

В этот момент в его телефоне раздается сигнал пришедшей эсэмэски. Он смотрит на дисплей.

– Она возвращается, – говорит он.

Сумерки сгущаются. Яльмар Лундбум теряет все, в том числе и свое состояние. Он взял долг под свои акции и вложил их в новые акции, но курс этих акций внезапно упал, и это начало конца. К весне 1925 года его долг четырем банкам и одному частному лицу достигает 320 000 крон. Ему приходится отдать кредиторам все свои акции и аванс пенсии за будущий год, заложить все свои произведения искусства.

Здоровье тоже потеряно. Приступы головокружения накатывают все чаще. Он теряет память. Его мучают боли.

Друзей он тоже теряет. Теперь он уже не в состоянии закатывать роскошные ужины – живет без средств у своего брата Сикстена. В письмах этого периода он в основном жалуется на боли, слабость в коленях и то, что доктор запретил ему все, кроме овощей и минеральной воды.

Письма от друзей приходят все реже и отличаются краткостью. Часто это лишь открытки с видами.

Сумерки сгущаются. Но осталось одно дело, которое он должен сделать, – довести до конца, пока не упадет полная тьма.

Ребекка хватает Маркуса за куртку и вытаскивает из дома. Насколько далеко сейчас Майя? Если им повезло, то она, когда посылала сообщение Эрьяну, все еще была на противоположной стороне болота.

Если пойти в сторону болота и бревенчатой дорожки, то они тут же наткнутся на нее, так что туда идти нельзя. Ребекка думает, что можно подняться по лесу вверх по течению, а затем свернуть в сторону дороги. Обойти болото.

Снаружи уже настоящая ночь, но кое-что еще удается разглядеть. На темном ночном небе слишком ярко светит луна. Пятна снега блестят, как лужицы олова. И видно слишком далеко. У них в запасе несколько минут, потом Майя пустится за ними в погоню.

Они с Маркусом продвигаются слишком медленно. Мартинссон идет задом наперед и волочет мальчика за собой, чтобы только уйти как можно дальше от дома. Тащить его тяжело. Ноги дрожат, в голове стучит, как молотом по наковальне.

Шум порога очень выручает ее – в нем тонут звуки ее шагов, треск веток, ломающихся под ногами, ее тяжелое дыхание.

Ребекка избегает снежных пятен, чтобы не оставлять следов. Если ей удастся углубиться в лес, она сможет спрятаться. Послать эсэмэску о помощи.

Она смотрит в сторону тропинки. И там, всего в ста метрах, она видит свет карманного фонарика, мелькающий за деревьями.

Десять шагов волоком, затем передохнуть несколько секунд. Спокойно, спокойно. Десять шагов волоком. Передохнуть. Главное – уйти как можно дальше. Она уже зашла под высокие сосны. Они стоят, черные и разлапистые, отбрасывая в лунном свете длинные тени. Сейчас она уже скрыта ими. А Майя пока идет в сторону дома.

Внезапно из темноты появляется нечто. Страх вонзается Ребекке в диафрагму, но она сдерживает крик. Ей требуется всего полсекунды, чтобы понять, что это.

Вера.

Собака веселой походкой подбегает к ним. Обнюхав Маркуса, она присоединяется к ним, словно это обычная прогулка по лесу.

Господи, она совсем забыла о Вере!

Невозможно спрятать и ребенка, и собаку. Вера даже не умеет лежать по команде.

– Пошла прочь! – хрипло шепчет Мартинссон собаке и отпускает Маркуса одной рукой, чтобы махнуть на Веру.

Вера останавливается. Затем поворачивает голову в сторону домика.

Ребекка ничего не слышит. Но она видит. Свет фонарика, который мечется в разные стороны.

Она тащит Маркуса дальше. Вера следует за ней.

Мартинссон смотрит через плечо, чтобы увидеть, куда она движется. Тащит Маркуса по сухим веткам, между камнями, ища место, где можно спрятаться. Яму, где можно прикрыться ветками и мхом. Елку с большими ветками. Все, что угодно. Хоть что-нибудь!

Она бросает взгляд в сторону домика. Свет фонарика крутится на месте. Потом приближается к ней. Снова вертится на месте. Снова сдвигается на пару шагов в ее сторону.

Проходит пара минут, прежде чем она понимает. Майя обнаружила следы Веры. Вера бежала по снегу. Майя идет по собачьим следам. Ей нужно время, чтобы найти очередное пятно снега со следами, но она продвигается быстрее, чем Ребекка, волочащая за собой Маркуса.

Ребекка смотрит на Веру и с трудом сдерживается, чтобы не разрыдаться.

«Исчезни, глупая собака», – думает она.

Но Вера никуда не исчезает. Она следует за ними. Ступает на мокрый снег. Оставляет следы.

Ребекка опускается на колени рядом с мальчиком. Все силы вдруг кончились. Им не убежать. У них нет шансов на спасение. Можно с таким же успехом лечь и не сопротивляться забытью.

– Прости, – шепчет она ему. – Я не смогу. Ничего не выйдет.

Осторожно вынимает телефон из кармана. Держит его низко, опасаясь, что свет дисплея выдаст их. «Домики у раутас, – пишет она, – опасно берегись майи». Отсылает сообщение Кристеру и Анне-Марии.

Она пытается оторвать серебристый скотч, которым обмотаны ноги и руки ребенка, но лента намертво приклеилась. Скотч вокруг его рта ей удается сдвинуть вниз, так чтобы он мог дышать.

Ребекка напряженно думает. Если она спрячет Маркуса. Прикроет его ветками, а сама пойдет дальше с Верой. В любом случае силы у нее на исходе. Даже неизвестно, сможет ли она снова подняться. Майя легко догонит ее. А потом Вера приведет ее к Маркусу. Она ведь всего лишь глупая дворняжка.

Ничего не выйдет. Ничего не получится. Хотя… есть один способ. Чудовищный способ.

– Иди сюда, – говорит она Вере, оглядываясь в поисках твердого предмета – камня, ветки.

Вот. Палка.

Мартинссон поднимает ее с земли и снова подзывает собаку.

– Сюда, моя дорогая, – говорит она. И Вера подходит.

Мартовским днем 1926 года Щепка возвращается домой с воскресной службы. Франсу Улофу десять лет. Мальчик по-взрослому шагает рядом с ней, держа ее под руку. Юхан Альбин никогда не ходит в церковь, а вот Франс всегда сопровождает ее, хотя, похоже, не может оценить ни хорошей проповеди, ни прекрасной музыки в Армии спасения.

Возможно, ему просто нравится прогуляться потом по Лулео. Когда у них есть время поговорить друг другом обо всем на свете. Или дело в том, что они заходят иногда после службы в кафе «Нурден». Или мальчик просто чувствует, как для нее это важно, делает это из любви к ней.

Когда они приближаются к дому на Лулсундсгатан, у подъезда стоит мужчина. Щепка не сразу узнает его, хотя издалека фигура кажется ей знакомой. Потом она понимает, что это директор Лундбум. Боже, как он изменился! Лицо обрюзгшее, он стоит, опираясь на столб у калитки, как дряхлый старик.

При виде него сердце пускается вскачь. Возможно, она слишком крепко сжала руку Франса, потому что он с удивлением смотрит на нее.

– Что с тобой, мама? – спрашивает он.

Но ответить Щепка не может: они уже подошли к двери, где он стоит.

Яльмар Лундбум делает несколько осторожных шагов вперед. Он опасается, что голова вновь закружится, боится упасть. На кустах рядом с ним сидит целая туча оглушительно чирикающих воробьев.

Он изо всех сил старается оставаться спокойным, но это дается ему непросто при виде ребенка. Мальчик – просто копия своей матери. На голове – копна светлых локонов. Щепка, которая во всем такая основательная, не стала стричь его коротко, и ее можно понять – у него совершенно ангельская внешность.

И еще он похож на самого Яльмара. Особенно глазами – тем, как внешние уголки глаз расположены куда ниже внутренних, что придает его лицу грустное выражение.

– Добрый день! – говорит Яльмар Лундбум, но дальше теряется. Он чуть было не назвал эту женщину Щепкой, но ведь она больше не его домработница, а он вдруг начисто позабыл, как ее настоящее имя.

Щепка сухо здоровается, мальчик кланяется.

– Мальчик мой! – невольно восклицает Яльмар Лундбум. – Я знал твою мать…

Мальчик неуверенно смотрит на Щепку.

– Что дядя имеет в виду? – спрашивает он.

– Ничего он не имеет в виду, – отрезает Щепка и сурово смотрит Лундбуму в глаза. – Да-да, старость, болезни – и, наверное, вокруг вас теперь уже не так вертятся, когда вы перестали быть директором. Я права? И теперь вам понадобилось то, о чем вы столько лет не вспоминали.

Яльмар Лундбум не находит, что ответить. В руках у него большой толстый конверт, и теперь он прижимает его к груди.

– Заявиться сюда! – восклицает Щепка. – После стольких лет!

Она набирает воздуху в легкие. Теперь она наконец все выскажет! Ноги у нее прямые как стрелы – женщина совсем не намерена приседать в книксене.

– А знаете, – продолжает Щепка, – я думала о вас. Как раз сегодня! Пастор рассказывал о Молохе. Языческое божество, которому приносили в жертву детей, чтобы обрести богатство. Я сидела на скамье и размышляла, что есть люди такого сорта. Как вы! Именно, как вы! Вам хотелось славы и блеска. Друзья-художники, утонченные господа и их жены. Но весь этот блеск – он теперь превратился в камни у вас в ладонях. И тут вы начинаете раскаиваться. Потому что она – она по-настоящему любила вас. Но она пусть и была красива, но для вас недостаточно хороша. Не дама из высшего света, как Карин Ларссон.

Яльмар Лундбум мигает, чувствуя себя так, словно его поймали за руку в чужом кармане.

Карин часто навещала его в Кируне. Карл никогда не приезжал с ней. И в какой-то период письма Карин были так исполнены тепла. «Иногда мне кажется, что вы – единственный в мире, кто понимает меня», – написала она ему однажды. Эта фразу он перечитывал снова и снова. Но потом отношения между ней и Карлом улучшились, и теперь она почти не пишет, хотя Карла уже много лет как нет в живых. А когда он как-то раз попенял ей за это, она ответила, что у нее забот полон рот с детьми и внуками.

– Не так ли? – выкрикивает Щепка так громко, что Франс с ужасом озирается и тянет ее за рукав, шепча «мама!».

– Я любила ее безгранично, – продолжает Щепка. – Ее голос, когда она читала вслух. То, как она обращалась с учениками. И никогда рядом с ней я не чувствовала себя прислугой.

– Я ведь никогда не заставлял вас чувствовать себя униженной, – выпаливает Лундбум в свою защиту. – Что касается нее…

Ни один из них не произносит имени Элины. Мальчик смотрит на них большими глазами, переводя взгляд с одного на другого.

– А ее вы заставили почувствовать себя кое-чем похуже, – отрезает Щепка. – Бросили ее с…

Она косится на Франса. Молит бога, чтобы ребенок ничего не понял.

Лицо Яльмара посерело, как обгоревшая бумага. Щепка умолкает. Внезапно Яльмар поднимает глаза.

– А что, пастор в вашей церкви не говорит ли иногда о прощении? – спрашивает он тихо.

Поскольку Щепка не отвечает, он протягивает ей конверт.

– Вот. Я лишился всего. Но кое-что они все же не смогли у меня отобрать. Это акции иностранного предприятия, о которых никто не знает.

– Нам от вас ничего не надо! Мы с Юханом Альбином работали не покладая рук и пока что неплохо справлялись.

Тогда Яльмар протягивает конверт Франсу. Тот послушно берет его, когда старик требовательно машет им у него перед носом.

– Уходите! – сурово произносит Щепка. – Идите своей дорогой. Здесь для вас ничего нет. Разве вы недостаточно испортили чужих жизней? Разве вы недостаточно натворили зла? Немедленно уходите!

И она уводит мальчика в подъезд.

Яльмар Лундбум переходит дорогу к ожидающему его извозчику, который отвезет его обратно к железнодорожной станции.

«Ну вот, сердце мое, – говорит он сам себе, когда кучер закрывает дверцу коляски. – Ты сделало то, чего я желал. Продолжай биться, чтобы я мог уехать отсюда. А больше я ни о чем тебя не прошу. Единственное мое желание – чтобы вернулось то время. А если это невозможно, то и бог с ним».

Едва войдя в подъезд, Щепка отбирает у Франса конверт. И на все его вопросы о дяде отвечает «никто» и «ничего». Затем говорит ему, чтобы он ни словом не обмолвился папе.

Войдя в квартиру, она заглядывает в конверт. Там лежит письмо от Лундбума и три листа с надписью: «Share Certificate Alberta Power Generation».

Она разжигает камин, намереваясь бросить бумаги в огонь. Но, как бы там ни было, она сперва ставит на огонь кофейник. Затем она слышит на лестнице шаги Юхана Альбина. Схватив конверт, она прячет его среди бумаг в шифоньере.

Там они и остаются лежать.

Ребекка стоит на коленях среди леса и плачет. Одной рукой она держит Веру за ошейник, в другой – зажата толстая палка.

Луна стоит на черном небе, как холодное сияющее божество. Неподалеку движется кругами свет карманного фонарика, обшаривающего кустики брусники и вереска, пятна снега и следы Веры. Майя методично продвигается в ее сторону.

«Маркус или Вера, – думает Ребекка. – И времени ноль».

Мальчика она положила рядом с собой и отвернула его лицом в сторону – этого ему не надо видеть.

– Моя дорогая девочка, – тихо говорит она Вере глухим от слез голосом.

Она прикладывает свое разбитое лицо к голове Веры, трется лбом о ее шерсть, о ее мягкие уши. Она целует собаку в морду, хотя поцелуя особенно не получается – рот разбит и превратился в кровоточащую рану.

Вера не противится. Она не может убежать, поскольку Ребекка держит ее за ошейник. Впрочем, она и не пытается, садится на задние лапы.

– Прости, – шепчет Ребекка, ощущая ком в горле. – Ты самая прекрасная собака, какую я когда-либо встречала.

Она сглатывает.

«На счет «три», – думает она.

Раз…

Может быть, он ждет свою собаку – этот странный одинокий чудак, ее прежний хозяин.

Два…

Теперь они смогут снова брести вдвоем среди дикой природы. Она буквально видит Веру, прыгающую вокруг него с лаем собачьего счастья.

Три. Ребекка изо всех сил ударяет в основание морды.

«Ты никогда не была по-настоящему моей, – думает Ребекка. – Но я все равно люблю тебя».

Вера тяжело обвисает на ее руке, опускается у ее ног, лапы подергиваются. Мартинссон отпускает ошейник. Надо бы ударить еще раз, но она не может. Просто не может – и все.

Палка выпадает из ее рук, она запускает пальцы в шерсть Веры.

Отпустить. Бежать. Прочь, скорее.

Плакать потом. Не здесь. Не сейчас. Встать. Встать на ноги.

Вцепившись в Маркуса, она благословляет боль в голове и лице, волоча ребенка по мху и веткам, перенося через камни и корни.

В конце концов ноги и руки трясутся, отказываясь повиноваться. Она больше не может, не в состоянии пройти ни метра. Она запихивает Маркуса под елку. Обрывает ветки и закрывает его почти целиком.

– Ты должен молчать, – говорит она ему в ухо. – Что бы Майя ни сказала – ни звука. Скоро придет полиция и спасет нас. Кристер. О’кей? Мы будем ждать Кристера.

Ей кажется, что ребенок кивает в темноте.

Должна ли она уйти от него? Но вдруг он тогда испугается и выдаст себя? Она не может ничего решить. Сил нет. Ребекка Мартинссон падает на землю.

Под ее опущенными веками Вера все еще бежит по пыльной дороге, слегка приседая на задние лапы. Потом пропадает в канаве, снова появляется. Светит солнце, и Вера несется по лугу – цветному полю клевера, лютиков и лесной герани. Ее почти не видно – только одно торчащее вверх ухо.

«Как можно так любить собаку? – думает Ребекка. – Надеюсь, что со мной ты чувствовала себя свободной».

Затем все ее мысли и слезы утекают в холодный мох.

Маркус Дикий пес чувствует, что Ребекка перестала дрожать. Она плакала, а теперь перестала. Он шевелит руками, и ему удается оторвать их от ног. Но запястья по-прежнему схвачены скотчем. У Дикого пса острые зубы. Он находит конец скотча, и скоро ему удается сорвать его с рук.

Теперь он слышит голос, хотя рядом бушует порог. Она, Майя, совсем близко. Он зажимает себе рот лапой. Свет фонарика описывает круги по земле. Он прикрывает черным шарфом Ребекки ее белую руку и лицо. Теперь их почти совсем не видно.

– Ребекка! – кричит Майя, и фонарик поворачивается из стороны в сторону. – Я от тебя такого не ожидала. Какое хладнокровие!

Фонарь удаляется. Дикий пес не решается следить за ним. Но и сидеть все время с закрытыми глазами ему страшно.

Голос снова проступает из темноты. Мальчик видит только фонарик, который порой направлен прямо на них с Ребеккой. В такие мгновения он боится даже дышать, хотя Майя далеко. Иногда он отчетливо видит ее в лунном свете – она похожа на привидение.

– Ребекка! – кричит она. – Мы можем поделить все на двоих. Ведь ты дочь Вирпи. Я бы никогда… ты ведь понимаешь?

Фонарик продолжает светить. Какое-то время он совсем далеко, потом возвращается. Через некоторое время она снова начинает звать, на этот раз обращаясь к нему:

– Маркус! Дикий пес! Я волнуюсь за Ребекку! Она с тобой?

Фонарик вернулся на то место, где они оставили Веру. Теперь она ходит кругами. Круги постепенно расширяются. Она светит за камни и под елки.

– Ребекка в обмороке? – кричит она. – У нее течет кровь? Она может умереть, если ее не отвезти в больницу.

Теперь Дикому псу становится по-настоящему страшно.

– И тогда ты будешь виноват! – кричит она.

Голос у Майи такой злой. Дикий пес смотрит на Ребекку. Она уже давно в обмороке. И может умереть.

Крикнуть в ответ? Ребекка велела ему молчать, но это было до того, как она потеряла сознание.

Он открывает рот, чтобы крикнуть, но ничего не получается. Ведь он обещал.

И в этот момент, когда ему так страшно, что он с трудом сдерживает слезы, в лесу загорается большой фонарь. Два фонаря. Три.

И он слышит голос Кристера.

– Маркус! – зовет Кристер. – Ребекка!

Фонарик охотника-Майи гаснет, она исчезает за деревьями.

Маркус похлопывает Ребекку по руке. Теперь все будет хорошо. Он будет молчать. Дикий пес играл в прятки с Кристером и раньше. И Тинтин наверняка тоже здесь. Скоро они найдут его. И все будет хорошо.

Яльмар Лундбум умирает в пасхальное утро 1926 года. Накануне вечером его навестил доктор. Он послушал сердце и быстрое, неровное дыхание. Сказал, что осталось недолго. Во время его краткого визита Яльмар так и не пришел в себя.

Когда доктор оставил их, брат Сикстен вернулся в кресло, поставленное рядом с кроватью. Некоторое время он держал Яльмара за руку. Потом почитал немного и заснул, сидя в кресле. Книга выпала из его рук и плюхнулась на пол.

В половине пятого утра Яльмар Лундбум в последний раз открывает глаза. Брат спит в кресле. Голова свисает, как головка засохшего цветка. Очки лежат на коленях.

На краю кровати сидит Элина. Она наклоняется к нему и целует его в щеки.

Затем она встает. Он тянется к ней руками, как утопающий. Только бы она не оставила его.

– Пойдем, – говорит она с удивленной улыбкой, словно не понимая, зачем он лежит в кровати.

И тогда он с такой легкостью покидает свое тело.

Едва сделав первый шаг, он оказывается уже не в доме Сикстена.

Ранняя весна. Солнце освещает укрытую снегом Кируну.

Элина идет впереди. Ее светлые локоны выбиваются из узла на затылке. Он спешит догнать ее. Она улыбается ему. В ней нет ни скорби, ни ненависти, ни разочарования. Однако что-то колет его в грудь.

– Прости, – произносит он. – Прости меня, Элина.

Она останавливается и смотрит на него с искренним удивлением.

– За что? – спрашивает она.

И тут он понимает, что ничего не помнит. Он оборачивается, словно память – это предмет, выскользнувший из кармана, который лежит теперь позади посреди улицы. Но там ничего нет.

Вокруг него снег, солнце и смеющаяся учительница, которую он берет под руку, чтобы никогда уже не отпускать. И трепещущая весна, скрытая под этим белым покрывалом, готовая вот-вот явиться во всей своей непостижимой красе.

Анна-Мария Мелла вышла в больничный коридор за очередной чашкой кофе. Когда она вернулась в палату, Ребекка уже очнулась. Она лежала на кровати с капельницей в вене и смотрела на лампы под потолком.

– Привет, – осторожно сказала Анна-Мария.

Ребекка медленно повернулась к ней. Ее глаза были черны, как зимняя вода, когда она устремила взгляд на Анну-Марию.

– Как Маркус? – спросила она.

– С ним все в порядке. Этот самый Эрьян поначалу дал ему по голове, так что он потерял сознание. Поэтому его оставили в больнице до утра. Но только для того, чтобы понаблюдать за его состоянием. Он спит.

Анна-Мария села на край кровати Ребекки и погладила ее по волосам, как гладила своих детей, когда они болели.

– Ты можешь говорить?

– Что с Майей? – прошептала Ребекка.

Анна-Мария вздохнула.

– Тинтин выследила ее, – сказала она. – Майя убежала в лес. Но мы взяли квадроцикл, он стоял возле одного из домов, и довольно быстро ее догнали.

Ребекка кивнула. Ей доводилось видеть, как Тинтин стоит на капоте квадроцикла на коврике для ванной, чтобы не поскользнуться, и показывает носом нужное направление.

– Когда мы догнали Майю, она кинулась в реку, – продолжала Анна-Мария. – И поплыла.

Посмотрев в чашку кофе, Мелла скорчила гримасу.

– Сама понимаешь. Сильное течение, ноль градусов. Организм не выдержал. Ее вынесло на берег в двадцати метрах ниже по течению. Тинтин тут же нашла тело.

Анна-Мария глотнула кофе. Живо вспомнила, как стояла у реки, положив руку на кобуру, пока Кристер пытался привести Майю в чувство, долго не желая сдаваться. Лунный свет. Блестящие от воды камни. Черная река. Свен-Эрик, доложивший по телефону, что прибыла «Скорая» с носилками, что Ребекка жива.

– Ты в состоянии рассказывать?

– Существует наследство, – проговорила Мартинссон и откашлялась, – оставшееся от Франса Ууситало. Старые акции, которые перевел когда-то на его имя Яльмар Лундбум. На них написано имя Франса, поэтому они имеют ценность только для него или его законных наследников. Точно не знаю, как все было. Но могу предположить: Франс Ууситало или Суль-Бритт попросили Майю Ларссон узнать, стоят ли чего-то эти акции. Может быть, она сама предложила.

– И что выяснилось?

– Они стоят миллионы.

Анна-Мария присвистнула, хотя получилось лишь дуновение без звука.

– Думаю, дальше было так, – продолжала Ребекка. – Майя сказала, что акции ничего не стоят. Потом она призвала на помощь все свое терпение. Решила, что все наследники должны погибнуть от несчастного случая – с большими интервалами. Когда она узнала, что у Суль-Бритт есть единокровный брат, возможно, первая ее мысль была убить его. Но потом она решила оставить его на закуску: он очень подошел бы на роль козла отпущения, если бы что-то пошло не так, если бы полиция заподозрила, что это не несчастные случаи.

Мартинссон замолчала. Язык приклеился к небу. Однако голова больше не раскалывалась. Интересно, какое лекарство ей вкачали? Анна-Мария поднялась и принесла ей воды в белом пластиковом стаканчике.

– Майя не могла быть наследницей Суль-Бритт, они были двоюродные сестры. Двоюродные не наследники. Но если нет детей или внуков, братьев-сестер или племянников, тогда тетка может стать наследницей. Мать Майи была теткой Суль-Бритт со стороны матери.

– И она начала с сына Суль-Бритт.

– Да. И тогда ей некуда было торопиться. Но потом у ее матери нашли рак печени. И тут ей пришлось спешить. Франса она застрелила в лесу. Украла ружье у охотника, а потом поставила на место. Это мне рассказал Эрьян. А он?..

Анна-Мария покачала головой.

– С ним все в порядке, Ребекка. Он все рассказывает. С ним беседует Свен-Эрик. Что ты думаешь? – продолжала Анна-Мария. – Пособничество в убийстве? Укрывание преступника?

– Во всяком случае, соучастие в покушении – в отношении Маркуса. И нанесение тяжких телесных повреждений. Ему не уйти от ответственности.

– Не понимаю я эту Майю, – проговорила Анна-Мария. – Она казалась такой… даже не знаю, таким хорошим человеком. А как она тогда осадила фон Поста!

Ребекка ничего не ответила, вспоминая свои беседы с Майей.

«Для нее я даже не была человеком, – думала она. – Все мы были для нее лишь препятствием или инструментом. Нас нужно было либо убрать, либо использовать».

– Я могу предполагать, что она пришла в полный восторг, когда узнала, что у Суль-Бритт был роман с Йокке Хэггрутом, – рассуждала Анна-Мария. – Взять телефон кузины и послать эсэмэску на свой собственный, что она намеревается с ним порвать, – это было проще простого. А затем стереть его в телефоне Суль-Бритт. Она знала, что мы откопаем все сообщения, в том числе и удаленные.

Обе замолчали и некоторое время думали о Майе. Представляли себе, как она колет Суль-Бритт вилами снова и снова, чтобы все выглядело как убийство в припадке ярости. Как потом пишет «ШЛЮХА» на стене. Как ищет пропавшего Маркуса, открывая шкафы. Подкидывает вилы под сарай Йокке Хэггрута.

– Она небось и не подозревала, что он сможет спрыгнуть со второго этажа, – проговорила Анна-Мария, отпивая еще кофе, с грустью подумав, что здесь он куда лучше, чем в автомате на работе.

– Сейчас мы переворачиваем все вверх дном в доме ее матери. Они работают там уже три часа. В компосте мы нашли убитую собаку в полиэтиленовом пакете.

– Это пес Суль-Бритт и Маркуса.

– А потом Майя поставила уличную свечу в будку, когда там спал Маркус, – продолжала Мелла. – Идеальный несчастный случай!

– Да, – проговорила Ребекка. – Она и не подозревала.

– О чем?

– Что проиграла. Когда Маркус пережил Суль-Бритт, игра была проиграна. Мать Майи никогда не унаследовала бы состояние Суль-Бритт. При наследовании учитывается состояние на момент смерти, а не на момент решения вопроса о наследстве. Тетка – наследница третьей степени. Вступает в права наследования только в том случае, если на момент смерти нет в живых ни одного наследника первой или второй степени. Маркус стал наследником Суль-Бритт в ту секунду, когда она умерла. Если бы Майя убила его, наследницей стала бы его мать, живущая в Стокгольме. Маркус должен был умереть одновременно с Суль-Бритт или раньше ее, чтобы мать Майи стала наследницей. Этот момент она упустила.

«А теперь она уже мертва, эта хладнокровная маньячка, – подумала Ребекка. – Так что я даже не могу сказать ей об этом».

– Зачем она убила Веру? – спросила Анна-Мария.

Ребекка не ответила. Повернувшись на бок, она с трудом поднялась и села на край кровати.

– Где моя одежда?

– Они хотели оставить тебя на ночь, на всякий случай, чтобы за тобой понаблюдать, – пробормотала Анна-Мария.

Мартинссон отклеила пластырь, которым была закреплена иголка от капельницы, и вытащила ее. Затем поднялась на неустойчивых ногах и подошла к двери шкафа.

– Пусть катятся ко всем чертям, – заявила она.

– Щен у Кристера, – сообщила Анна-Мария. – Кристер хотел остаться рядом с Маркусом, но медсестра отправила его домой. Обещала позвонить, как только мальчик проснется.

Ребекка оделась. Смотреть на себя в зеркало она избегала. Смотреть на Анну-Марию – тоже.

– Позволь мне, по крайней мере, отвезти тебя домой! – предложила Мелла.

Но Ребекка только отмахнулась и исчезла за дверью.

Тогда Анна-Мария достала телефон и позвонила Карлу фон Посту.

Ей понадобилось пять минут, чтобы доложить ему о событиях последних часов. Все это время фон Пост хранил гробовое молчание. Дважды пришлось Анне-Марии прервать свой рассказ, чтобы убедиться, что он ее слушает. Она спросила, хочет ли он участвовать в пресс-конференции на следующее утро, но он отказался.

Когда она закончила, он сказал только, что они созвонятся завтра, и отключился.

Некоторое время Анна-Мария сидела неподвижно с телефоном в руке.

Она ожидала, что прокурор по меньшей мере разозлится на нее за то, что она не позвонила ему раньше. В тот момент, когда она, получив сообщение от Ребекки, понеслась в Курраваару вместе с Кристером Эриксоном и Свеном-Эриком Стольнакке.

Пожалуй, ей было бы даже легче, если бы он вышел из себя.

«Чем он занят теперь? – подумала она. – Мучает кота? Жжет самого себя сигаретами?»

Она позвонила Роберту и попросила забрать ее. Пусть ее «Форд» останется на парковке у больницы. Снова начал падать снег, но не страшно, если его заметет. Об этом она подумает завтра.

Муж Анны-Марии ждал ее в машине у приемного покоя. У главного входа уже подстерегали журналисты.

– Дорогая моя, – проговорил он, когда она уселась на пассажирское сиденье.

Она прижалась к нему, и он обнял ее.

– Знаешь, чего я хочу? – спросила Анна-Мария, пока он почесывал ее кожу под волосами, как умел только он.

– Поехать домой и сделать еще одного ребенка?

– На этот раз, как ни странно, нет. Мне так не хватает друга. Я собираюсь завести себе подругу. Если получится.

Карл фон Пост не мучил кота. И он был не из тех, кто прижигает самого себя сигаретами. Если бы у него был личный наставник, тот наверняка бы посоветовал ему сделать выводы из всего произошедшего.

Но фон Пост стоял с телефоном в руке и не собирался делать никаких выводов.

«Этого просто не может быть», – думал он.

Свет уличных фонарей проникал в комнату, и он дернул за веревку жалюзи, так что они с грохотом опустились до самого низа. Он принял две таблетки «Золпидема»[43], запил их тремя стаканами виски и заснул на диване, так и не раздевшись.

Кристер Эриксон сидел за кухонным столом. Часы показывали двенадцать ночи. Врач в больнице дал ему с собой несколько таблеток снотворного, но он не хотел их принимать. Ему обещали позвонить, когда Маркус проснется, и тогда он хотел сразу же поехать к мальчику.

Он вспоминал старую мудрость: то, что не можешь изменить, надо принимать со спокойствием.

Но он не мог заставить себя не думать о Маркусе. Он сидел рядом с ним на краю больничной койки и держал его за руку, пока мальчик не заснул. Затем врач заставила его уйти домой. «Тебе тоже надо отдохнуть», – твердила она ему.

«Все хорошее мы получаем ненадолго», – сказал он самому себе.

Но это не помогло.

Он посмотрел в окно на темный двор, где только вчера сидел в собачьей будке, читая Маркусу вслух перед сном.

«Когда его мать узнает, что он богат, она сядет в первый же самолет, прилетит сюда и заберет его. Я должен радоваться. Радоваться каждой минуте».

Мысли Кристера были прерваны тем, что собаки залаяли и побежали к двери.

За дверью стояла Ребекка Мартинссон.

Что у нее был за вид! В свете фонаря на крыльце глаза ее казались темными впадинами, нос и верхняя губа раздулись и посинели, между бровями виднелся врачебный шов.

– Я приехала забрать Щена, – произнесла она чужим голосом. По ее лицу было видно, что она едва сдерживает слезы.

– О, Ребекка! – проговорил он. – Зайди в дом.

Она покачала головой.

– Нет, – ответила она. – Я хочу поскорее домой.

– Что случилось с Верой? – спросил он.

Она лишь покачала головой. Что-то вдруг кольнуло его изнутри, и он заплакал.

– Она оставляла следы, – выдавила из себя Ребекка. Голос ее звучал надтреснуто. – Майя нашла бы нас.

Хотя плакал он сам, Кристеру хотелось заключить ее в объятия – обнять и держать целую минуту, чтобы хоть как-то помочь Ребекке и забрать хоть часть ее боли.

Она стояла на крыльце под слабым светом фонаря, ее грудь вздымалась, словно она запыхалась.

– Маркус жив, – проговорил Кристер. – Пожалуйста, зайди хоть ненадолго.

– Это не поможет, – проговорила она. – Мне не легче от того, что он жив.

Она наклонилась вперед, прижав кулак к диафрагме, словно пытаясь помешать плачу вырваться наружу, уперлась рукой о перила. Из ее рта вырвался долгий скорбный звук. Надрывный плач, способный сломить человека, поставить его на колени.

– Это не поможет! – зарыдала она.

Затем поняла на Кристера глаза.

– Обними меня! Я должна… кто-то должен обнять меня.

Он шагнул вперед и обнял ее, прижал к себе, чуть покачивая, как ребенка. Прошептал, уткнувшись губами в ее волосы:

– Вот так. Поплачь. Поплачь.

И теперь они оба стояли и плакали.

Собаки вышли на крыльцо и встали вокруг них. Щен просунул нос между колен Ребекки.

Она подняла лицо, ища губами губы Кристера – осторожно, ибо все ее лицо было разбито и болело.

– Займись со мной сексом, – проговорила она. – Трахни меня, чтобы я обо всем забыла.

Он не имел права. Он должен был сказать «нет». Но она обнимала его, да и как он мог устоять? Его руки уже скользнули под ее пальто, под ее свитер. Он втянул ее за собой в холл.

– В дом, – скомандовал он собакам и запер за ними дверь.

Затем взял Ребекку за руки и пошел спиной вверх по лестнице. Ее слезы капали ему на руки. Собаки следовали за ними, как свадебная процессия.

Он положил ее на свою кровать, не желая отпускать ее, не мог отпустить ее. Он ласкал ее – ее нежную кожу и маленькие груди. Она освободилась от одежды и велела ему раздеться. Так он и сделал. Лег на нее, каждую минуту боясь, что она вдруг скажет «стоп».

Она была такая мягкая. Он целовал ее волосы и один уголок рта, который уцелел. Какое счастье, что он не жевал табак.

Она не остановила его, а направила его в себя.

И он подумал, что так нельзя. Но уже совсем потерял голову.

Потом он принес стакан воды и таблетки снотворного, которые дал ему врач.

– А Маркус? – проговорила она, когда он вернулся. – Его мать захочет забрать его теперь, когда он богат?

– Не знаю, – ответил Кристер и протянул ей таблетки. – Вот. Тебе нужно поспать.

– Она захочет получить деньги, – сказал Ребекка. – Чертова стерва! Ясное дело, что теперь он вдруг станет ей нужен.

Увидев его грустные глаза, она замолчала.

– Ты готов был оставить его у себя?

– Да, – тихо ответил Кристер. – С того момента, как я нашел его. Не могу объяснить. Но мне выпало пробыть с ним всего несколько дней. А теперь…

Он тяжело покачал головой.

Она села.

– Одевайся, – велела она. – Я позвоню Бьернфуту и Анне-Марии.

Анна-Мария Мелла, Ребекка, Кристер и Альф Бьернфут сидели в маленькой квартирке главного окружного прокурора. Часы показывали половину второго ночи.

Они сидели в комнате, где располагался как стол со стульями, так и маленький диванчик, и согревались чаем. На спинке дивана висел тренировочный комбинезон Альфа Бьернфута. В ванной стояли лыжи на подставке. Кто-то очень тосковал по снегу, ясное дело.

– Ты спятила, – сказала Анна-Мария Ребекке.

– Она бросила его, когда ему был год, – проговорила Ребекка. – И не желала встречаться с ним даже на каникулах. Я хочу, чтобы эти акции исчезли.

Альф Бьернфут открыл было рот, но снова его закрыл.

– Мы запрем их в банковскую ячейку, – продолжала Мартинссон. – Он получит их по достижении совершеннолетия. Я обещаю отслеживать дела компании – чтобы они не планировали новых эмиссий и других мероприятий, снижающих ценность его акций.

– Эрьяну известно об их существовании, – зевая, проговорила Анна-Мария.

– О том, что они существовали! Но вдруг – ой, куда же они делись? Должно быть, Суль-Бритт их выбросила, поверив, что они не представляют ценности. Если мать Маркуса захочет взять его к себе, то все отлично. Но только в том случае, если она готова забрать его без денег.

– Но ведь она не хочет, – заметила Анна-Мария.

Она повернулась к Кристеру.

– Так ты готов взять на себя заботы о нем? Поверь мне, – продолжала она, – с ребенком достаточно хлопот. К тому же он многое пережил.

– Да, я хочу, – кивнул Кристер. – А его деньги мне не нужны. Мы можем сжечь эти акции.

– Сжигать мы ничего не будем, – проговорил Альф Бьернфут. – Да и что вы собирались сжечь? Я не видел никаких акций.

– Я тоже, – сказала Анна-Мария. – Можно нам теперь пойти спать?

– Да, – проговорила Ребекка, избегая взгляда Кристера. – Может быть, и удастся заснуть.

27 октября, четверг

Карл фон Пост проснулся оттого, что у него кольнуло в груди.

«Проклятье!» – подумал он и потянулся к телефону.

Альф Бьернфут ответил после первого гудка. Фон Пост посмотрел на часы – ясное дело, главный окружной прокурор уже на работе, девятый час.

– Йенни Хэггрут! – воскликнул фон Пост. – Она ведь уже не сидит в камере в участке?

– Ну, – тягуче проговорил главный прокурор, – если ты, как руководитель следствия, не принял решения о том, чтобы ее отпустить, то там она и сидит.

– Но я, – начал фон Пост, судорожно ища в голове способ, как ему выбраться из капкана, – меня вечера даже не проинформировали.

– Хм, – проговорил окружной прокурор еще медленнее. – Я только что разговаривал с Меллой, и она сказала, что звонила и докладывала тебе обо всем еще вчера. Этот звонок можно обнаружить в ваших мобильных, так что, может, тебе стоит порыться в памяти?

– Я немедленно позвоню и скажу, чтобы ее отпустили, – сказал фон Пост. – На самом деле ведь ничего страшного не произошло. Всего одна ночь…

– С Сильберски в качестве защитника? Оставь надежду. Когда причины для задержания исчезают, лишение свободы должно быть отменено незамедлительно. Незамедлительно. Не несколько часов спустя. И уж точно не на следующее утро.

Карл фон Пост громко застонал. Теперь его точно зажарят живьем.

– Меня осудят за служебное нарушение, – проговорил он сквозь зубы.

Случалось, что судей или прокуроров осуждали за служебное нарушение. Если кто-то забывал вычесть дни пребывания в изоляторе предварительного заключения из срока наказания или иным способом держал человека под стражей на незаконных основаниях. За это не выгоняли с работы, но репутация здорово страдала. О таком коллеги потом вечно судачили у тебя за спиной.

– Ребекка Мартинссон будет сидеть в первом ряду и есть попкорн, – произнес он.

– Она – вряд ли, – ответил его начальник, а про себя подумал: «Но, возможно, это буду я».

Проснувшись, Ребекка увидела глаза Кристера. Как долго он лежал так, ожидая, пока она проснется? В ногах кровати потягивались Тинтин, Щен и Рой.

– Доброе утро, красавица, – сказал он. – Как ты себя чувствуешь?

Она пошевелила мышцами лица. Оно по-прежнему было опухшим и чужим.

– Даже не пытайся, – ответила она. – Ты называешь меня красавицей, чтобы снова со мной переспать. Собаки теперь спят у тебя в кровати?

Он вздохнул:

– Знаю. Но это все из-за вас с Маркусом.

Ребекка потянулась за своим пальто, лежавшим на полу, и достала из кармана телефон. Три сообщения и пять пропущенных звонков от Монса.

«Что-то не так, когда не хочется звонить своему любовнику, – подумала она. – Когда не хочется с ним говорить. Когда кажется, что делаешь это из-под палки. И, наверное, не так уж правильно спать при этом с другим».

– Я расстанусь с ним, – сказала она Кристеру.

Он погладил ее по волосам.

«Да! – подумал он. – Да!»

Вслух же он произнес:

– Не принимай сейчас больших решений.

– Хорошо, – согласилась Ребекка.

– Принимай пока малые решения. Я собираюсь поехать в больницу за Маркусом. Ты хочешь с нами позавтракать?

Она осторожно улыбнулась – слишком больно было лицу и сердцу. Одно маленькое решение за другим.

– Да, – ответила она. – Я хочу с вами позавтракать.

Примечания

1

Норрботтен – самая северная провинция Швеции, большая часть которой расположена за Полярным кругом.

2

Ларс Леви Лестадиус (1800–1861) – шведский пастор, возглавивший церковное движение, основанное на лютеранстве, по его имени названное лестадианством.

3

Шведская миля – 10 км.

4

Юккасъярви – местечко на севере Швеции, где каждый год строится отель полностью изо льда.

5

Правильно – The Legend of Zelda: Phantom Hourglass (2007). Популярная видеоигра для консоли Nintendo DS.

6

Портативная игровая консоль, снабженная тачскрином, камерой и микрофоном.

7

Линк – постоянный герой игр серии The Legend of Zelda.

8

Millennium Falcon (англ. «Тысячелетний сокол») – корабль Хана Соло из фильмов серии «Звездные войны».

9

Торпари – крестьяне-арендаторы земельных участков; статари – беднейшие батраки.

10

Эллен Кей (1849–1926) – знаменитая шведская писательница, феминистка, педагог, общественный деятель. Книга «Век ребенка» (1900) – ее самое значительное произведение, переведенное на многие языки, во многом оказавшее влияние на социальное законодательство многих стран.

11

Сеппуку – то же самое, что и харакири, ритуальное убийство у самураев путем вспарывания живота.

12

Модести Блейз – героиня популярных британских комиксов, а затем фильмов, криминальный авторитет, ставший агентом разведки.

13

Flashback – шведская медиакомпания, держащая один из популярнейших в стране интернет-форумов.

14

Две их четырех крупнейших национальных газет Швеции.

15

Местные газеты провинции Норрботтен.

16

Лопари (саамы) – финно-угорский народ, коренной для Северной Европы. От них происходит название региона Лапландия («Земля лопарей»).

17

Элин Вегнер (1882–1949) – знаменитая шведская писательница, журналистка, феминистка, общественный деятель, борец за избирательное право для женщин, создательница организации «Спасите детей».

18

Стелла Клеве – псевдоним шведской писательницы Матильды Маллинг (1864–1942), очень популярной в начале ХХ века.

19

«АК-5» – автомат-карабин, долгое время состоявший на вооружении у шведской армии.

20

Telia – один из крупнейших шведских провайдеров.

21

Андерс Цорн (1860–1920) – знаменитый шведский художник-портретист, признанный далеко за пределами Швеции.

22

Карл Ларссон (1853–1919) – один из самых знаменитых и любимых в Швеции художников, знаменит своими акварелями, изображающими семейную идиллию.

23

Здесь и далее цитаты из «Маленького принца» даны в переводе Норы Галь.

24

Знаменитый крытый рынок в престижном районе Стокгольма, снабжающий свежими продуктами самые фешенебельные рестораны.

25

Карл Микаэль Бельман – знаменитый шведский поэт и бард XVIII века.

26

Песнь песней Соломона, 3:2.

27

«Его следовало бы запихать обратно [в материнское лоно] и сделать заново» (фин.) – говорится о совершенно никчемном человеке.

28

Ресторан в престижном районе Стокгольма.

29

Традиционное для северной Швеции блюдо – колобки из картофеля с начинкой из бекона.

30

Ах, проклятье! (фин.)

31

В Швеции в начале ХХ века детей бедняков передавали на воспитание той семье, которая запрашивала у социальной службы наименьшую сумму на их содержание.

32

Намек на знаменитый инцидент, имевший место в 1992 году, когда тогдашний министр культуры Биргит Фриггебу во время жарких дебатов по поводу расизма и ксенофобии предложила журналистам для успокоения всем вместе спеть We Shall Overcome, что вызвало обратный эффект и стало поводом для острых насмешек.

33

LKAB – шведский государственный горно-обогатительный концерн, созданный в 1890 году и существующий до сих пор, включает в себя шахты в Кируне и Мальмбергет.

34

Две крупнейшие газеты Швеции.

35

Сорт виски.

36

Корнелис Вресвик – известный шведский бард.

37

Последователи священника XIX века Лестадиуса.

38

Ты говоришь по-фински? (фин.)

39

Здесь распространенная фамилия Свенссон используется как имя нарицательное, в значении «самый обычный среднестатистический швед».

40

Травма в верхнем отделе позвоночника, часто возникающая в результате резкого толчка при ДТП.

41

Созвездия.

42

Пс. 8:4.

43

Снотворное.

Content

Оса Ларссон
Кровавая жертва Молоху

Примечания