Александр Токунов

Чистилище. Забытые учителя

Мир крепче, если у тебя дубина крепче.

Говард Хьюз

Автор выражает благодарность Г.А.Т., С.С.Т. и А.П.И. за некоторые интересные находки и советы для сюжетной линии и концепции книги. Отдельную благодарность хотелось бы выразить Юлию Буркину и Марине Щибровой за любезное разрешение использовать в данной книге тексты их песен и стихов.

Все факты, персонажи, имена и события данной книги являются вымышленными, любые совпадения с текущей реальностью случайны. Данная книга является абсолютно ненаучной фантастикой, она не соответствует общепринятым теориям, постулатам, а также фундаментальным научным законам.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Тармашев С.С., 2015

© Токунов А.В., 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Издательство благодарит Сергея Тармашева за предоставленное разрешение использовать название серии, а также уникальные мир и сюжет, созданные им в романе «Чистилище».

Другие произведения, написанные российскими фантастами для межавторского цикла, являются их историями, Сергей Тармашев не является соавтором этих романов и не читает их. Создатель «Чистилища» дал литераторам полную свободу, разрешив войти в мир проекта, но сам он несет ответственность только за собственную книгу.

Пролог

Россия, Москва, бункер под ЦКБ Управления делами Президента, 6 часов утра

Генерал Николаев проснулся. Мирно спавшая на кресле в другом конце комнаты кошка Селебритисса тут же мягко прыгнула ему на грудь и стала топтаться лапками, нежно урча. Селебритисса, в отличие от своей пра-пра-пра-матери кошки Анфиски, обладавшей всеобъемлющей любовью ко всем двуногим, признавала только Максима и ластилась только к нему. При этом она благосклонно принимала пищу и у других членов семьи, но никогда ни к кому не ласкалась и отказывалась даже играть.

— Ну как ты узнаешь, что я уже проснулся? — спросил Максим у Селебритиссы.

Та, громко муркнув, потерлась мордочкой о щеку Максима.

— Ладно, ладно, верю, что родная душа. — Максим выпростал из-под одеяла руку и погладил кошку. Та, сразу же добавив децибелов в голос, улеглась на его груди и стала тереться мордой о его подбородок, прикрыв от удовольствия голубые глаза и время от времени пытаясь лизнуть щеку.

Такое начало дня было ритуалом для них обоих. Когда же дела или военные операции заставляли Максима ночевать вне бункера, кошка была очень недовольна и громко высказывала своё возмущение, как только он появлялся в бункере. Она первая встречала его после операций, когда он выходил из санитарного шлюза, поднималась на задние лапки, упираясь передними ему в ногу. Ворон, также неизменно встречавший бойцов, каждый раз скалил зубы и говорил одно и то же:

— Папочка, возьми на ручки!

Максим вначале подхватывал кошку, а потом уже обнимал жену.

Сейчас он поглаживал пушистую шёрстку, а память унесла его в прошлое.

Максим вспомнил, как он привёз Оленьку и годовалого Володьку в бункер. Они прошли все обязательные процедуры: обезоруживание, тридцатиминутное бездействие, прожаривание, загорание — все эти язвительные термины, сорвавшиеся более тридцати лет назад с языка Ворона, прижились в бункере, их употребляли по сей день. А вот на «разоблачении» появившаяся из костюма Володьки белая пушистая кошка повергла всех присутствовавших в шок. Вначале показалась белая мордочка. Зеленые глаза внимательно оглядели всех вокруг. Удовлетворившись увиденным, кошка не торопясь выбралась из ОЗК, потянулась и села возле Володьки. Кто-то закричал, что кошка может быть заразной. Бойцы охраны бункера сразу ощетинились стволами винтовок и автоматов, направив их на прибывших. Володька, уже освобожденный из костюма, подхватил кошку и прижал её к себе. Он молча смотрел на местных, и из его глаз текли крупные слезы, капая на кошкину голову. Так они и стояли, маленькие и жалкие, под дулами больших и серьёзных дядь. Максим подхватил сына на руки, почувствовал, как тот дрожит от едва сдерживаемых рыданий. Сын и кошка прижались к его груди, требуя защиты.

Освободившаяся от костюма Ольга встала перед Максимом, защищая сына и кошку своим телом.

— Пошел отсюда, гад! Убери оружие! — ринулась в атаку дородная Людмила Ивановна, набросившись на самого агрессивного охранника.

— Отставить! Убрать оружие! — пришёл в себя Максим. И тут же словно эхо услышал:

— Убрать оружие! Пропустить в бункер!

Максим повернулся на голос. В дверях стоял похожий на подростка майор Власов, очевидно, сегодняшний командир охранников бункера.

Бойцы сразу же опустили оружие. Максим, обняв Ольгу, вышел с ней в коридор. Володька одной рукой крепко держал кошку, второй обнимал отца за шею. Кошка, положив голову ему на плечо, громко замурлыкала.

По большому счету судьбу кошки Анфиски решил Клён, появившийся в бункере под вечер. Кому и какие указания и команды он раздал, Максим не знал, но к кошке не только перестали относиться враждебно, но стали её боготворить, стараясь накормить и погладить.

Кота в бункер притащил Ворон в кувезе[1] для грудных детей. Он нашёл его в одной из лабораторий кардиологического центра, куда Клён отправил экспедицию для поисков какого-то необходимого оборудования. Кота посадили в карантин в одной из лабораторий Ультра. Данаифар и Цессарский долго наблюдали за его поведением, вели дневник наблюдений, делали анализы крови, мочи и кала. Исхудавший кот не сопротивлялся, ел и спал. Потом, отъевшись, отмылся, превратившись вдруг в белоснежного красавца с голубыми глазами.

Неизвестно, чем закончился бы эксперимент, но в один из дней кота не обнаружили в лаборатории. Как ему удалось найти лазейку, никто не мог сказать, но обнаружился он непосредственно в квартире Максима в секторе Премиум.

Этот случай явился катализатором: именно после бегства кота из лаборатории и произошли те события, которые возвысили Максима до генерала армии. Ворон зубоскалил, что кот явился крестным папой и Максиму, и Клёну. Действительно, если бы не этот случай, история бункера пошла бы совсем по другому пути.

Через час после того, как в квартире Максима появился кот, начались события, которые впоследствии были названы Вороном «бункерной революцией».

Не успел Максим выслушать историю о том, как Ольга, вернувшись с Володькой в квартиру, обнаружила рядом с кошкой Анфиской огромного пушистого кота, как в квартиру ворвался бледный до синевы подполковник Ивлев.

— Николаев, как это понимать?! Почему вы выкрали кота из лаборатории?! — закричал он, наплевав на то, что Максим теперь был выше званием и вроде как считался его непосредственным начальником. — Кот заражен, поэтому мы вынуждены изолировать вас и вашу семью до выяснения всех обстоятельств! Сдайте ключи!.. — Он схватил карточки от входных дверей и уже на выходе обернулся: — Возле вашей двери будет установлен караул. Никому не входить и не выходить до особого решения!

Максим посмотрел на Ольгу:

— Что это было?

— Этот дурак ввалился к нам как был, без защитного костюма. Значит, если мы с котом заразились, то и он тоже, и никакие караулы уже не помогут. Максим, тебе не кажется, что здесь что-то другое?

— Знаешь, Олюшка, похоже, мы опять попали в какую-то передрягу. Думаю, очередные политические разборки. Как уехал Аликберов с компанией, так в воздухе бункера что-то витает…

— Макс, а тебе не кажется, что нас, точнее тебя, таким образом изолировали? Ну вот скажи, каким образом кот мог из закрытого помещения лаборатории через несколько уровней оказаться у нас в квартире?

Ольга оглянулась на Володьку. Тот уже сидел на диване, и обе кошки сидели рядышком с ним.

— Маа, у ки га… — сообщил он, увидев, что Ольга наблюдает за ним, и поочередно, взяв в ладошки мордочки кисок, заглянул им в глаза.

— Что там такое? — спросила Ольга.

— У ки га… — повторил Володька и показал рукой на морды вначале Анфиски, потом кота.

Ольга подошла, осторожно взяла в руки мордочку Анфиски и заглянула ей в глаза.

— Глазки зеленые.

Потом еще более осторожно и внимательно посмотрела на кота и удивилась:

— Ой, какие голубые! Да, ты, Володька, прав, у них глаза разные!

Володька поочередно посмотрел на родителей, как бы давая понять: «А я о чем вам толкую уже полчаса?»

— Володенька, надо говорить: «У кисок разные глазки».

— У ки ра га, — послушно повторил Володька.

— Как же мы его назовём? — задумалась Ольга.

— Ерофей Павлович Хабаров, — тут же отозвался Максим, взяв кота на руки и рассматривая его со всех сторон. Кот послушно повис на руке, не выказывая недовольства и не сопротивляясь.

— Почему Ерофей Павлович, да еще и Хабаров? — спросила Ольга.

— Ну, иначе и не назовёшь, — ответил Максим фразой из известного фильма про алмаз. — Вылитый Ерофей Павлович Хабаров. Великий путешественник.

— Фей, — тут же подтвердил Володька.

Максим продемонстрировал жене кота со всех сторон.

— Ну, что ты за чудо! — Ольга погладила его по пушистой белой шёрстке. — Пойдемте пить чай.

— Мъя-а? — тут же вопросила Анфиска, которая до этого момента спокойно наблюдала за происходящим с дивана.

— Конечно, и вас накормлю. Все на кухню, — скомандовала Ольга.

Анфиска сразу же спрыгнула с дивана и торопливо зашагала из холла. За ней, не торопясь, шествовал Фей — Ерофей Павлович Хабаров. Следом вприпрыжку заскакал Володька. Максим обнял жену и прошептал на ухо:

— Ты у меня самая лучшая!

Часа через два, когда все наелись и напились — кто чаю, а кто и молочка, — сказка про Солнышко была прочитана, Володька уложен, кошки пропали где-то в недрах темной квартиры, а Максим уже почти засыпал, изредка приоткрывая глаза и наблюдая, как Олюшка в свете ночника расчесывает свои дивные золотистые волосы, — в углу раздался вначале шорох, а потом стук. Максим сразу же подскочил, а Ольга замерла, не донеся гребня до волос. Тук, тук, тук.

— Да это Морзе! — Ольга осторожно приблизилась к шкафу и застучала по нему в ответ. В этот момент дверь спальни с тихим скрипом стала открываться. Ольга замерла, а Макса будто подбросило пружиной: он слетел с кровати, одним прыжком оказавшись возле двери, и распахнул её. В открывшийся дверной проём важно прошествовал Ерофей, а за ним тенью кошка Анфиска.

— Фу ты, — выдохнул Максим, — это теперь так всегда и будет? — обратился он к кошкам.

— Максим, это Ворон, — сказала Оля.

— Откуда ты знаешь?

— Да мы же в институте учили азбуку Морзе.

Фей не торопясь прошёл в угол и обратился к шкафу:

— Мрмяу…

— Котенька, сыночек, ты меня узнал, а командир не узнает, — послышался глухой голос Ворона. — Макс, ты решетку вентиляции видишь? Открути крепления, впусти бедного странника в дом.

— Нет, Ворон, решетки я не вижу. Я вижу шкаф. Жди, сейчас сдвину.

Максим кивнул Ольге, она, поняв его без слов (сказался опыт кочевого образа жизни), пошла на кухню, принесла картофелину и нож. Разрезав картофелину вдоль на четыре части, Ольга ловко стала подсовывать пластинки под ножки шкафа, пока Максим приподнимал его за угол.

— Ну, поехали, — Максим уперся в торец и легко откатил шкаф в сторону. За ним действительно обнаружилась решетка вентиляции, за которой угадывался силуэт.

— Откручивай быстрее, весь затёк, пока дозвался, — поторопил Ворон.

Через пять минут он уже тискал кота, целуя его и наглаживая:

— Маленький мой, соскучился без папочки…

— Оставь кота! — следом из шахты вентиляции показался Костя с двумя автоматами в руках. — Макс, собирайся, в бункере ЧС, Быков попытался ликвидировать Клёна!

— Ага, Макс, у нас бункерная революция! — подтвердил Ворон. — Передел власти!

— Да расскажите вы толком, что случилось?! И не перебивайте друг друга! — потребовала Ольга.

Ворон опустил кота на пол, сел на стул.

— Ладно, толком, но коротко. А ты, Макс, пока одевайся, нечего время терять. Если стесняешься, мы отвернёмся.

Макс открыл створки сдвинутого шкафа и стал доставать камуфляж.

— В общем, если коротко, то ситуация следующая, — начал Ворон, посерьезнев. — Изолировав тебя от нашего общества при помощи Ивлева, Быков с десятью охранниками явился к Тер-Григоряну и потребовал ареста и расстрела Клёна. А когда Тер-Григорян отказался, оставил у него караул, а сам ломанулся к Клёну. Ну, ты же знаешь, наш Клёнуша не так прост, как прикидывается. Когда Быков со товарищи спустился в Ультра, их там уже ждали. Ну, конечно, постреляли на славу. Теперь Быков отступил и засел в ВИПе. Я сунулся к тебе, а тут тоже караул. Хотел перестрелять, но Дылда меня перехватил, сказал, что есть бескровный план проникновения в квартиру. И вот мы тут.

— А оружие откуда?

— Да пока Быков торопился расстрелять Клёна, наши бравые ребятки из Пакистана захватили оружейку и установили тотальный контроль над оружием. Мы вооружились тоже. Клёнушу мало-мало знаем, а с тыловыми крысами Быковым и Ивлевым нам не по пути. Давайте укрепим входную дверь, и в путь. Ольга, неси картошку. Я думаю, Ольге и Володьке ничего не грозит, но бережёного Бог бережет. С ними останется Костик, он уже у них как ангел-хранитель.

Втроём они быстро забаррикадировали изнутри входную дверь в квартиру. Ольга перенесла спящего Володьку в спальню. Кошки, тут же потеряв интерес к вентиляционной шахте, устроились в ногах спящего мальчика.

— Костя, если что — уходите по вентиляции в Ультра, — распорядился Ворон.

— Все будет нормально, — отмахнулся Костя.

Ольга прижалась к груди Максима и вздохнула.

— Пока, лапушка, — сказал тот. — Мы скоро вернёмся.

Ворон и Максим нырнули в шахту, Костя быстро прикрепил решетку на место.

Максим полз следом за Вороном, спускался вертикально вниз, повисая на руках, заворачивал в боковые ответвления, поднимался по вертикальным колодцам вверх, удивляясь тому, каким непостижимым образом его товарищ ориентировался в хитросплетениях шахты.

— Встроенный компас, — неожиданно произнёс Ворон, будто подслушав мысли Максима.

Шахта расширилась и превратилась в коридор, в котором можно было двигаться уже согнувшись. Ворон сразу же увеличил темп, перейдя на бег. Перед поворотом он резко затормозил, и Макс врезался в его спину.

— О чёрт… — шёпотом выругался Ворон. — Ну и голова у тебя. Как кувалда! Будет теперь синяк во всю спину…

— Сам такой, — беззлобно огрызнулся Максим. — Чего стоим, кого ждем?

Ворон тихо постучал по стене. Часть стены с тихим шуршанием отошла в сторону. Ворон, а за ним Макс протиснулись в другой коридор.

Максим огляделся по сторонам и понял, что они попали в сектор Ультра. Возле стены в нетерпении ждал Леший, держа в руках три автомата и кобуру с револьвером Макса.

— Еле дождался! Чего ты так долго?! — набросился он на Ворона, протягивая ему и Максиму оружие.

— А ты сам поползай там по пересечённой местности, узнаешь! Да и Макс пускать не хотел, отгородился от друзей шкапом…

— Сам ластился к коту, вместо того чтобы поторопиться! — не остался в долгу Макс.

— Ага, повидал сыночка! — подтвердил Ворон.

— Уж извини, пришлось твоему сыночку без тебя имя дать, не хотел жить без имени, всё жаловался, что папа его никак не назвал.

— И как же теперь сыночка кличут? — заинтересовался Леший. — Сыночек?

— Нет, Ерофей Павлович Хабаров. Всё, теперь отставить разговорчики, и в путь. Кстати, хотелось бы узнать, куда путь-то держим?

— Да тут не далеко, два коридора, три поворота. Пошли, Клён ждёт.

Комната, куда они попали, поражала обилием мониторов на стенах. Посреди неё на вертящемся кресле сидел Ахмад. Не отрывая взгляда от мониторов, он поднял руку, поздоровавшись сразу со всеми. И тут же воскликнул:

— Клён, есть! Они в апартаментах Элькина. Смотри!

Из тёмного угла на середину шагнул Клён. Он поздоровался со всеми, потом повернулся к монитору.

— Молодец, мальчик! — сдержанно похвалил он Ахмада. — Теперь найди мне Ивлева. Пойдемте, господа военные, в сторонку, Ахмаду нужен простор.

Ворон за спиной Клёна взглядом указал Максу на мониторы и покачал головой: мол, видишь, Клёнушка не промах, как ловко и просто можно получать информацию.

— Система наблюдения была смонтирована не нами, — спокойно произнес Клён, — мы только интегрировались в неё. Это не единственный пункт наблюдения. То есть наш единственный, но за всем также наблюдает служба Элькина. После его отъезда в Раменки три дня назад она осталась в бункере. Сейчас её действия координирует майор Быков. Он подмял под себя подполковника Ивлева и собирается вас, Максим, провозгласить единоличным управителем бункера. Они же с Ивлевым будут ближайшими вашими советниками. Если вы желаете этого и чувствуете в себе способности к такого рода деятельности, я дам вам возможность уйти. Я уважаю чужой выбор. Но всё же я хочу, чтобы вы остались со мной и возглавили вооружённые силы как тут, в бункере, так и наверху. Я полагаю, что должно иметь место единое командование. А выборы управляющего предлагаю провести открыто, но предупреждаю, что буду выставлять свою кандидатуру и настаивать на этом.

Максим видел, что Клён внимательно следит за его реакцией и определенно желает, чтобы он согласился с ним.

— Знаете, Клён, — Макс посмотрел вначале на Ворона, потом в глаза Клёну, — не объясняйте мне прописных истин. Мы сейчас теряем время. Я не стремлюсь стать управляющим и не чувствую к этому позывов. Вас я видел в деле и помню, кто помог мне найти семью… — Максим не успел договорить, так как из центра комнаты вновь раздался голос Ахмада:

— Вот он!

Все трое подошли к монитору, на который указывал компьютерщик.

— Во блин да пирог, он ломится в твою дверь, Макс! — озвучил увиденное Ворон.

Клён посмотрел на Максима:

— Действуйте. Ивлев и Быков нужны живыми. Ахмад, передай «уши». Я буду координировать действия.

Макс выскочил в коридор, на ходу объясняя задачу:

— Леший, ведешь основную группу обычным путём, занимаете позицию, чтобы просматривался весь коридор в этой части Премиума, ждёте команды. Ворон, мы с тобой по предыдущему маршруту, бегом!..

Последнюю команду Максим отдавал, уже несясь по коридору. Ворон поспешил за ним.

— Макс — Клёну. Как слышите? Прием, — пропищал наушник.

— Слышим, — за обоих ответил Макс.

— Объект пытается открыть дверь ключом.

— Ага, фигу! Мы дверь заблокировали изнутри, да ещё и забаррикадировали, — прокомментировал сзади Ворон.

— Ты наддай, и без комментариев, — Макс повернул за угол. — Куда теперь?

Ворон обогнал Макса, зашарил рукой по стене:

— Сезам, откройся! — и удовлетворённо хмыкнул, когда раздалось тихое шипение. — Битте-дритте, прошу, шеф! — И, обогнав Макса, побежал вперед. — Ты сам, команданте, не отстань!

— Поторопитесь! — хлестнул голос Клёна в наушнике.

Запыхавшиеся Максим и Ворон вывались из вентиляционной шахты, распугав чутких кошек. В спальне Ольга наспех сооружала переноску для Володьки, чтобы его можно было привязать к Косте и нести на спине. Она вздрогнула и отбежала к кровати, закрыв собой ребёнка, который спокойно спал, посапывая и чему-то улыбаясь во сне. Потом узнала мужа и Ворона, тихо осела на кровать.

— Спокойно, Олюшка. Закрой дверь в спальню за нами и ничего не бойся. — Максим успокаивающе коснулся губами её лба. Сразу развернулся и бросился в холл вслед за Вороном, который, прежде чем исчезнуть, бросил то ли Ольге, то ли Ерофею:

— Чао, бамбина! Я скоро вернусь!

В холле Костя, спрятавшись за нагромождением мебели перед дверью, занял оборонительную позицию, приготовившись стрелять, если вдруг дверь дрогнет. Из коридора раздавались удары.

— Николаев, откройте, надо поговорить! — кричал Ивлев.

— Ага, и для этого надо ломать дверь? — спросил Максим. — А как же моя изоляция? Вы уже не считаете, что я зараженный?

— Николаев, дело серьёзное! Я не могу с вами разговаривать через дверь!

— С ним десяток бойцов, — подсказал наушник.

— Да, и для разговора вы привели вооружённых бойцов? — спросил Максим.

— Если желаете, я скажу моим людям, чтобы они отошли, — предложил Ивлев.

— Хорошо, я открою дверь, если ваши люди уйдут в конец коридора, — ответил Максим.

— Договорились.

За дверью послышалась возня.

— Пятеро отошли, а пятеро остались, — наябедничало «ухо».

— Вот сволочь! — не сдержался Ворон. — Пристрелил бы, если бы не приказ!

— Тихо! Тебя здесь нет! — одёрнул его Максим. — Послушай, Ивлев, если ты с добрыми намерениями, то отведи оставшихся с тобой бойцов, только тогда состоится разговор.

— Бойцы отходят, — сообщило «ухо».

Макс потыкал пальцем в сторону кухни. Костя вначале недоумённо на него посмотрел, потом, сообразив, что от него требуется, сгонял на кухню и вернулся с картофелинами и ножом. Парни споро нарезали картошку пластинками и подтолкнули под ножки мебели. Стараясь не производить шума, откатили мебель от двери.

— Внимание, всем готовность! — отдало «ухо» команду голосом Клёна. — Макс открывает дверь. Пошли!

Максим распахнул дверь и шагнул в сторону, Ворон тут же прыгнул на спину вошедшего Ивлева, не давая тому возможности воспользоваться оружием.

— А теперь Горбатый! Я сказал — Горбатый! — прокомментировал Ворон, выбивая пистолет из руки Ивлева. — Что же вы, сударь, в гости — и с оружием?

Макс захлопнул дверь и услышал в коридоре топот бегущих. Захлопали выстрелы.

— Сдавайтесь! — загрохотал усиленный мегафоном голос Лешего. — Оружие на пол, лицом к стене! Не подчинившихся расстреливаю на месте!

Послышался стук, звуки выстрелов и вопли раненого.

— Ну, кто ещё желает лишиться самого дорогого? — спросил Леший за дверью.

— Что он имел в виду? — заинтересовался Ворон, туго связывая Ивлева. — Надо будет на досуге спросить…

— Можешь спросить прямо сейчас. Слышь, как тарабанит?

— Макс Лешему! Открой дверь. Здесь свои, — раздался весёлый голос Лешего. А потом и сам боец ввалился в приоткрытую дверь. — Всё, командир, операция здесь завершена. Один раненный в ногу. Остальные отделались испугом.

— Это ноги, что ли, самое дорогое? — Ворон с иронией смотрел на Лешего.

— Это нога в её верхней части, где она прикрепляется к телу, — всунулся в дверь Крол.

— А ты откуда здесь, Николаша? Ты же вроде должен быть на периметре? При мне с утречка собирался в командировочку, поупражняться в стрельбе с оптическим прицелом по тарелочкам. Удалось поупражняться?

— Да вот, вышел «загоревший» из санпропускника, а тут у вас заварушка. Не успел поучаствовать! — пригорюнился Крол. — А на периметре поупражнялся. Только поднялись да стали расставлять мишени, как полезли мутанты. Да так много, одну волну отстреляем, вторая идёт. Кондор поливает огнём из вертолёта, он таки соорудил коктейль Молотова, а они сквозь пламя так и лезут, голодные, видимо, не жравши несколько дней. Кто-то среди них попался с навыками и с огнестрельным оружием, ранил Краса. Жалко не я, а Дед его снял!

Дедом бойцы прозвали молчаливого прапора, который обычно выводил их по подземке на периметр. Вдруг оказалось, что он бывший чемпион по стрельбе из винтовки. Незадолго до бегства Аликберова с компанией из бункера он набрал способного молодняка и стал обучать их навыкам снайперов. Вот на такую учёбу и отправился с утречка Николай, попал в бой на периметре, а когда спустился в бункер — оказался в заварушке по переделу сфер влияния.

— Крас куда ранен? — спросил Максим. — Тяжело?

— Нет, зацепило руку, но кровотечение быстро остановилось. Крас позиций не покинул, продолжал командовать бойцами.

— Внимание, второй этап операции, — прервал рассказчика голос Клёна в «ухе». — Всем выдвинуться на позиции! Ивлева — под конвоем в Ультра!

— Леший, Крол, в конвой! Ворон, Медуза, Дылда — найдите ход по шахтам, для неожиданности и непредсказуемости. Остальные за мной! — отдал команду Максим.

Всё сразу пришло в движение. Макс подхватил автомат и заглянул в спальню:

— Олюшка, возьми на всякий случай, — он протянул ей автомат и запасные магазины. — Сейчас мы уйдём, запри все двери. Ребята уйдут через шахту. Поставь решетку на место.

Ольга прижалась к груди мужа, вдохнула его запах:

— Возвращайся быстрее! О нас не беспокойся. У нас кошки на страже.

Кошки, будто поняв, что говорят о них, синхронно подняли головы и посмотрели на Максима. В свете ночника глаза у Анфиски горели зеленым, а у Ерофея Павловича — фиолетовым огнём.

Макс поцеловал Ольгу и шагнул за порог.

— Иди, Максим. Мы дверь запрем и отправимся через шахту. — Ворон поднял взгляд от телефона, который разглядывал.

— Что там у тебя?

— Навигатор. И не у меня, а у Костьки. Ему Ахмад закачал схему вентиляции. А ты думаешь, как мы нашли твою квартиру? Сейчас маршрут уже составили, так что ты иди, а мы подтянемся.

— Удачи!

Максим вышел в коридор и услышал, как за ним щелкнули дверные замки. Он бегом добрался до лифта, где его ждала группа.

— Задача: спускаемся в ВИП. Первая группа, командир — майор Власов, рассредоточивается в лифтовом пространстве и аккуратно стягивается в нишах возле апартаментов Элькина. Вторая группа со мной в обход, старший — капитан Зарецкий. Штурм по команде координатора. Вопросы есть?

— А кто такой координатор? — рыжий боец, почти мальчишка, преданно смотрел на Максима.

— Тебе, салажонок, знать это не обязательно, — строго ответил Власов, — для тебя координатором буду я — твой командир.

— И ребята, постарайтесь не подставиться, — совсем не по-уставному напутствовал группу Максим. — Удачи!

Он повел группу через анфиладу залов казино — так они могли максимально быстро оказаться на месте с другой стороны коридора, — размышляя на бегу: «Интересно, где набрали такой молодняк? Лицо у мальчишки больно знакомое». Гулкое эхо вторило их топоту, неслось за ними, взлетая под потолок, возвращалось, будто отразившись от люстр. Зеркальный потолок в свете хрустальных светильников на стенах, включавшихся автоматически от датчиков движения, преломлял отражения бежавших с оружием бойцов, создавая какую-то нереальную картину. Максим вспомнил, как тут сверкали люстры, отражаясь в собственных подвесках, хрустале рюмок, бриллиантах бомонда. Казино было закрыто по распоряжению Элькина с тех пор, как здесь погибли его сын и любовница. «Такое ощущение, что с того момента прошла целая жизнь, а не какие-нибудь две-три недели. А теперь рояль в чехол затянут, как в саван». — Максим перехватил автомат и приготовил карточку-ключ.

— В коридоре чисто, — поведало «ухо».

— Макс Ворону. Вышли в точку «икс».

— Хорошо, Ворон. Мы тоже на месте. Ждите команды, — распорядился Максим, знаками указывая бойцам группы, где кому занять позицию. — Клён Максу. Что внутри?

— Десять человек. В холле пятеро, прячутся за диванами, креслом и тумбой телевизора, готовы к стрельбе. Трое в приёмной перед кабинетом — один в углу за шкафом, двое за креслом. Один в кабинете. Быкова не вижу.

— Быков в спальне, любуется собой в зеркало. Мы как раз позади него, — зашептал в «ухо» Ворон.

— Все слышали расположение? — Максим осторожно выглянул в коридор. Бойцы обеих групп по стенке, осторожно и тихо, подбирались к двери. Перед дверью на коленях стоял давешний любопытный рыжеволосый парнишка и колдовал с замками. Максим увидел, как он медленно поднял руку.

— Штурм! — коротко скомандовал Максим.

Одновременно с его командой мальчишка толкнул дверь, но вместо того, чтобы откатиться в сторону, рванул в квартиру, откуда сразу же зазвучали выстрелы.

— Ёшкин кот! — почти сразу же послышался голос Ворона. — Макс, Быков застрелился, как только мы прыгнули!..

— У нас «двухсотый», — вклинился кто-то из бойцов.

Максим на спринтерской рванул по коридору в апартаменты.

— Макс, уже ничего не сделаешь! — услышал он голос Клёна в «ухе». — Будь осторожен!

Первое, что Макс увидел, влетев в дверь, — лежавшего на полу прямо напротив входного проёма рыжеволосого парнишку и стоявшего возле него на коленях майора Власова. Мгновенно осмотрев помещение, Максим увидел, что ещё двое бойцов лежат на полу без движения: «Не мои», — автоматически отметил он. Трое под прицелом автоматов стояли лицом к стене, упершись в неё лбами и локтями. Из приёмной бойцы выводили четверых, подталкивая их прикладами для ускорения.

Максим нагнулся над рыжеволосым, лицо его было бледным и строгим, как давеча у Власова. «Вот он кого мне напоминает, — обдало будто кипятком. Он поднял глаза на Власова: лицо того было землистым, глаза — потухшими. Максим вновь посмотрел на паренька: — Какие-то раны странные. Нет крови». Он приложил пальцы к артерии на шее и почувствовал пульс.

— Клён Максу. Срочно нужен врач! Он жив…

Максим услышал рядом всхлип, поднял глаза, Власов, закрыв лицо ладонями, сотрясался в рыданиях. Сзади подошёл Ворон, поднял его, довёл до кресла, проворчал:

— Неча раньше времени хоронить, ёхарный бабай! Поживёт ещё мальчишка…

Из двери вынырнули двое медиков в белых халатах и захлопотали над раненым.

Максим поднялся и прошёл в спальню. Перед зеркалом на стуле сидел Быков с простреленной головой, возле его ноги валялся пистолет.

— Макс, мы ничего не успели сделать. Только решёточку выдавили, а он посмотрел в зеркало и стрельнул… — обнаружил себя Костя.

Максим повернулся на голос и отметил: «Молодец». Осторожный Костя занимал такую позицию, что, не выдавая себя, мог контролировать ситуацию.

— Всех пленных в Ультра, — вновь ожило «ухо» голосом Клёна. — Молодцы. Макс, разрешаю на полчаса заглянуть домой, потом жду в Ультра.

— Ворон, принимаешь командование. Костя, за тобой осмотр трупов и фиксирование обстановки. Капитан Зарецкий, проводите майора Власова в медсанчасть, будем считать, что он в трёхдневном отпуске. И узнайте, насколько серьёзно ранен его сын. — Максим развернулся, вышел в коридор и побежал в сторону лифтов.

Через час Максим, сопровождая Клёна, вновь спустился в ВИП-сектор, в кабинет Тер-Григоряна. Несмотря на поздний час, было решено провести совещание.

За длинным столом для совещаний одиноко сидели Цессарский и Данаифар. В торце восседал Тер-Григорян, его массивная фигура сгорбилась, серые глаза смотрели без интереса. «Да, сдал Дуче. Прямо как настоящий Муссолини в отеле «Кампо Императоре» в сорок третьем», — Максим вспомнил фотографию пленного дуче, которую показывали на занятиях по истории Великой Отечественной войны.

— Всем доброй ночи, — Клён прошел к другому торцу стола. Максим последовал за ним.

— Здравствуй, дарагой! — за всех ответил Тер-Григорян. — Ждём, что скажешь.

Клён, не торопясь, основательно устроился в кресле:

— Как здоровье сына, Гамлет?

— Плохо, дарагой. В коме. Но я не теряю надежды…

Максим отметил, что Дуче ещё больше сгорбился, засуетился, переставляя на столе стакан с минералкой и бутылку.

— Сочувствую, дорогой. Надо надеяться и верить… Итак, господа, за дело! Полагаю, мы должны вести протокол совещания. Предлагаю в секретари Себастьяна Фишера.

Клён сделал приглашающий жест. Из-за спин бойцов вышел Ахмад с кейсом в руке, который он аккуратно положил на стол перед Клёном. В другой руке у него был ноут. Поскольку возражений это не вызвало, Клён указал место неподалеку от себя, Ахмад сел за стол и приготовился вести протокол.

— Для оперативной подготовки решений предлагаю кандидатуру второго секретаря. Захаров Николай.

Откуда-то сбоку появился Николай, преисполненный важности момента. В руках у него тоже был ноут.

— Возражений нет? Садитесь, Николай.

Николай уселся не за общий стол, а в углу за маленький чайный столик, куда один из бойцов сразу поставил принтер.

— Если все готовы, приступим. Полагаю, что сегодня мы совместно предотвратили государственный переворот, который собирался совершить Быков. Полковник Николаев был изолирован при помощи Ивлева. Быков с вооружёнными людьми пришёл к тебе, дорогой, заручиться, так сказать, поддержкой.

— Да, дарагой, он вначале предлагал тебя убить, но когда я его отправил вон, выставил караул и объявил, что я арестован, — подтвердил Дуче.

— Потом он попытался силой ворваться в Ультра и убить меня, но ему это не удалось. При помощи группы Николаева Ивлев был изолирован и сейчас находится под арестом и даёт показания. Быков, к сожалению, застрелился, поэтому от него мы ничего узнать не сможем. Но дают показания его сподвижники. Пока ситуация ещё не совсем ясна. Но, думаю, дня через два прояснится. Двое, которые были с Быковым, убиты. К счастью, с нашей стороны потерь нет. Мальчик, сын Власова, отделался лёгким испугом и синяками, его спас бронежилет, который собрал три пули. Полагаю, все участники операции должны получить внеочередные звания. Также полагаю, что полковника Николаева надлежит назначить командующим всеми вооружёнными силами, присвоив ему звание генерала армии. Этот вопрос предлагаю обсудить первым, поскольку сегодняшние события показали, что безопасность — прежде всего, и ею должен заниматься профессионал. Если необходимо, могу зачитать биографическую справку.

Клён открыл кейс и достал несколько листов бумаги. Поднялся, обойдя стол, передал их Тер-Григоряну, Цессарскому и Данаифару.

«Вот это подготовка! — восхитился Максим. — Когда это он успел ещё и биографическую справку на меня подготовить? А ещё интересней, откуда информацию получил? Её ведь в свободном доступе нет, была в одном экземпляре в кадрах под грифом «ДСП»…

— Если у кого-то есть вопросы, — продолжил Клён, — Максим Максимович находится здесь, прошу задавать.

— Нет, вопросов нет, — опять за всех ответил Тер-Григорян. — Что касается меня, то я кандидатуру Николаева поддерживаю. Полагаю, что он обеспечит охрану бункера и периметра.

— Если других кандидатур и вопросов к Николаеву нет, прошу голосовать: кто за назначение Николаева Максима Максимовича командующим вооружёнными силами и присвоение ему звания генерала армии? — Клён обвёл всех взглядом. — Единогласно. Николай, вы успели подготовить?..

— Конечно. — Николай пробежал глазами напечатанный текст, нажал несколько клавиш. Загудел принтер, выталкивая из своего чрева бумагу. — Пожалуйста, — секретарь поднялся и передал бумагу Клёну.

— Прошу подписать. — Тот передал листок Тер-Григоряну, который, не читая, подмахнул и передал дальше. Клён поставил автограф последним. — Максим Максимович, с этой минуты вы принимаете командование с присвоением вам звания генерала армии. Поздравляю! — Клён протянул Максиму руку, крепко пожал. — А теперь распишитесь здесь, что ознакомлены…

Максим взял решение в руки, поставил свою подпись. «Вот уж точно, никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь», — вспомнилась ему старая поговорка.

— Теперь как командующий вы, Максим, имеете право голоса на данном совещании. Полагаю, что сразу необходимо выслушать предложения генерала армии Николаева о заместителях: здесь, в бункере, и на периметре. Какие будут предложения? — обратился Клён к Максиму.

Тот на миг растерялся, быстро перебирая в уме кандидатов:

— Я бы предложил по бункеру кандидатуру майора Власова, а на периметре — майора Краса.

— Будут ли у участников совещания какие-либо возражения по данным кандидатурам? — спросил Клён. — Лично я поддерживаю эти кандидатуры. Будем голосовать? Кто за?.. Единогласно. — Он повернулся к Николаю: — Решение.

Принтер загудел.

— Подпишите, господа, — Клён протянул документ. Дождавшись, когда все подпишут, продолжил: — Остался ещё один немаловажный вопрос — о выборе управляющего бункером. Не сочтите за отсутствие скромности, но я предлагаю на эту должность свою кандидатуру. Если есть другие предложения, давайте обсуждать.

Повисла пауза. Данаифар что-то рисовал на бумаге. Цессарский смотрел на Дуче. А Дуче задумчиво наливал воду в стакан.

— Что ж, господа, вижу, возражений тоже нет, — подытожил Клён. — Ставлю на голосование: кто за то, чтобы назначить меня на должность управляющего бункером?

Максим поднял руку, Цессарский, немного подумав, тоже. Тер-Григорян поставил стакан, из которого пил:

— Я тоже за.

— Данаифар, вы?

Тот положил ручку, посмотрел на Клёна:

— Ещё два часа назад был бы против, но сейчас я — за вашу кандидатуру.

— Итак, господа, единогласно. — Клён повернулся к Николаю, который уже распечатывал документ.

Максим протянул Клёну руку:

— Поздравляю. От души рад.

— На днях, господа, я представлю вам концепцию развития бункера и его уставные документы.

С тех пор Максим командовал военными, Клён управлял бункером, а кошки… кошки гуляли сами по себе, где им вздумается, без ограничений.

Кот отзывался и на полное имя, и на Ерофея, и на Фейку, но чаще всего — на Сынка или Ворона. Он каким-то непостижимым образом понимал, что зовут именно его. Смешно было наблюдать, когда на зов Людмилы Ивановны: «Ворон, маленький, беги к мамочке!» или на голос Мины: «Ворон, детка, беги кушать», — откуда-то из недр бункера вначале раздавалось богатырское: «Мр-мя-а-а», а потом неторопливо появлялся огромный пушистый котяра белого цвета. Он осматривал окрестности, а затем не торопясь, вразвалочку, шел к тому, кто его звал, терся мордой, томно прикрывая голубые глаза.

— Да, Селебритисса, если бы не твои предки, ещё не известно, стал бы я генералом или нет… — задумчиво произнёс Максим. — Правда, до сих пор не знаю, радоваться этому или огорчаться…

Селебритисса, перестав мурчать, спрыгнула на пол.

— Да, ты права, — очнулся от воспоминаний генерал Николаев, — пора вставать. Что-то я в воспоминания ударился, наверное, старею, — сообщил он то ли кошке, то ли заглянувшей в дверной проём жене.

Наука, техника и дипломатия

Россия, Москва, Крылатский анклав. Через 33 года после Заражения. 9 часов утра

Первые солнечные лучи начали прорезать линию горизонта, затем показалось багряно-красное солнце. Именно этот наблюдатель тысячелетиями следил за нашей планетой, заботливо согревая её. Проходят вёсны, зимы сменяют одна другую, что бы ни случилось — планета будет жить! Именно так говорит Владимиру отец — генерал Николаев.

Володя стоял на вышке в Верхнем городе. С минуты на минуты его должны были сменить. Смена прошла тихо, если не считать подрыва нескольких мутов на минном поле. А утро оказалось таким тихим… Солнце, пробивая лучами туманную дымку, создавало нереальную призрачную атмосферу, и казалось, что всё вокруг куда-то плывёт.

Мысли Володьки опять вернулись к отцу. Несмотря на свой немолодой возраст, тот сохранил ясный ум и прекрасную выправку. Он реализовал на практике своё утверждение, что человек с возрастом не должен дряхлеть и становиться обузой для своих близких.

Владимир гордился своими родителями. Именно они были для него примером. В детстве отец часто рассказывал ему про своего боевого товарища — Кондора. Несмотря на то, что жизнь побросала его по свету и изрядно побила, Кондор оставался непотопляемым оптимистом и балагуром. Даже заражение не смогло на него повлиять. Он был одним из сорока семи героев: эти отважные люди отправились на Готланд в поисках ответов на важные вопросы — они так и не вернулись, но их подвиг остался в сердцах и памяти обитателей анклава. В то, что они вернутся и принесут спасение всем, верили только малые дети. Володька в детстве тоже верил в это, но, когда стал взрослее, начал понимать: спасение всех невозможно в принципе, ибо его ещё нужно заслужить. Но Инга и Густав, дети Кондора, отец и мама верили, что Кондор однажды вернётся, заражая этой верой и Володю.

Густав, или Джахангир Густавич Вайс, был копией своего отца. По крайней мере, именно таким Кондор представал в рассказах отца, да и сам Володька очень хорошо его запомнил, несмотря на то, что видел всего три раза в детстве. Или ему стало так казаться? Высокий широкоплечий красавец с цепким и проницательным взглядом голубых глаз. Эти глаза могли быть очень разными: весёлые и шутливые огоньки для друзей и раскалённые искры смертоносной ненависти для врагов. Володька часто слышал рассказы Мины, матери близняшек Инги и Густава, смотрел на его фотографии, развешанные по стенам их дома. Ему стало казаться, что Кондор просто переродился в своём сыне. Он немного завидовал неунывающему Густаву, ведь тот мог жить полной жизнью — для него воздух не был смертельным, он мог чувствовать ветер в волосах и не опасаться за свою жизнь. Но так уж сложилось, и тут ничего нельзя было поделать: несмотря на возможность жить полной жизнью, жизнь эта у заражённых Штаммом была крайне коротка.

Редко кто из них доживал даже до двадцати пяти лет, но Инга и Густав были долгожителями, обоим сейчас было по тридцать одному году. И Владимир боялся потерять друзей, с которыми провёл большую часть сознательной жизни, и не был согласен с тем, что ничего нельзя изменить.

Управляющий Крылатским анклавом Васин (мусульманская община анклава называла его Имам, а все остальные по имени-отчеству, Константин Федорович) говорил, что ещё не известно, кому в этом мире повезло больше: жителям бункера или Верхнего города. Владимир знал, что другие анклавы считают заражённых недочеловеками, подлежащими уничтожению, и порой делают их руками всю грязную работу и всячески ими манипулируют.

Константин Фёдорович говорил, что поведение других анклавов — часть древней Большой Игры, которая началась не здесь и не сейчас. Искусство манипуляции другими — основа их политики, единственные, кем они не могут манипулировать в настоящее время, — это мутанты, но тех вполне можно просчитать. И Объединённый генералитет анклавов вполне успешно это делает.

Генералитет действует по старинке — дает массам иллюзию свободного выбора, но на самом деле ведет анклавы одним из самых привычных путей и действует только к своей выгоде, имея целью сохранить привычный порядок вещей как можно дольше.

Видя сущность тех, кто управляет другими анклавами, Константин Фёдорович старался вести с ними как можно меньше общих дел. У Крылатского даже была своя торговая площадка, в обиходе именуемая Рынком, которая находилась на удалении от анклава. Чужих в анклав не пускали и, по мнению Володьки, правильно делали. Нечего пускать к себе в дом тех, кто обращается с людьми как со скотиной.

На вопросы тогда ещё маленького Володи: как же люди могут позволять так поступать с собой? — Константин Фёдорович отвечал так, и взгляд его при этом становился жёстким, почти ненавидящим:

— Люди в толпе превращаются в стадо баранов, думающих, что всегда кто-то всё будет решать за них. Толпа не способна нести ответственность — они думают, что ответственность за решение толпы несут все, но на деле НИКТО ни за что не отвечает. Это принцип демократии. Знаешь, что такое демократия? — спрашивал Константин Фёдорович подростка Володю, уютно расположившегося в огромном кресле напротив искусственного камина. И тут же сам давал ответ на свой вопрос: — Демократия — это власть народа, но народа, имеющего рабов. Говорят, что демократия зародилась в Греции, но на самом деле она возникла намного раньше. Греческие полисы были маленькими городами-государствами, которые постоянно враждовали между собой. И были в тех городах мужи, главы наиболее богатых родов, которые имели множество слуг и рабов. Рабами обычно делали пленников или забивали в колодки за долги. И вот этим мужам нечего было делать, кроме как заниматься ПОЛИТИКОЙ — дискутировать и с лёгкостью решать судьбы других. В России тоже появилась демократия. Знаешь когда?

— В девяностые прошлого века.

— Правильно! — одобрил Константин Фёдорович. — Тогда до власти дорвались олигархи, бандиты и стяжатели. В стране был развал, а власть не могла и не хотела ни на что влиять. Тот порядок, который был на местах, разрушался, а народ падал в бездну нищеты. Коррупция и кумовство захлестнули Россию повсеместно. Правда, к началу нового века стали происходить некоторые изменения, но и они были неоднозначны. А первый демократический переворот случился в 1917-м. Было это более ста лет назад. Читал историю?

— Да, — подтвердил Володька. В свои двенадцать лет он уже осилил добрую половину обширной библиотеки Константина Фёдоровича.

— Так вот, Володенька, можно сколько угодно говорить о германских агентах влияния, масонских и сионистских заговорах — это тоже было. Но власть сама на протяжении более трёхсот лет угнетала простой народ — тружеников. Те же, кто пытался эту ситуацию переломить или хотя бы изменить хоть что-то, неизменно терпели поражение, ибо эти изменения не были выгодны ни одной из правящих элит. А потом, после 1905 года, менять что-либо было уже поздно. Начался обратный отсчёт.

В свободное время, которого было очень мало, Константин Фёдорович читал лекции по мировой истории и истории России для учеников старших классов, ему было что рассказать. Однако большую часть его времени отнимали государственные дела — нужно было вести тонкую игру, лавировать между анклавами и ни в коем случае не допускать их во внутренние дела родного поселения.

Вообще, учителями в анклаве были профессиональные специалисты, каждый из которых был обязан выделять два часа своего личного времени для проведения занятий в школе.

Мама, например, преподавала радиодело, Владимир Воронов (или просто Ворон) читал курс истории России, Данаифар преподавал биологию, а Игорь Эдуардович — черчение и основы инженерного дела.

Полезных специальностей было много, и Константин Фёдорович надеялся, что каждый ребёнок сможет найти себе занятие по душе. Школьное образование продолжалось до шестнадцати лет, после этого следовало трёхлетнее обучение по профессиональной специальности. Работать в анклаве начинали, как правило, в старших классах школы — совсем ещё молодые люди шли в помощники к опытному профессионалу. Были распространены трудовые и военные династии, как правило, сын наследовал дело своего отца или матери, таким образом обеспечивалась преемственность поколений. Были и общие работы, в которых обязаны были принимать участие все жители как Нижнего (так называли бункер), так и Внешнего (так называли поселения зараженных) городов.

Детей Внешнего и Нижнего городов обучали одинаково. Но жизнь заражённых была короткой, поэтому в программе их обучения больше внимания уделялось прикладным дисциплинам.

Сам Володька пошел в следопыты, так в просторечии именовались Силы Внешнего Реагирования. В полномочия СВР входило патрулирование территорий анклава, соблюдение порядка за пределами бункера и поддержание контактов с общинами заражённых. А после постройки аэростата Владимир стал им командовать.

Были и так называемые Пасдаран е Имам, Стражи Имама, особая группа из десяти — пятнадцати человек. Это были представители первого и второго поколений заражённых, а также те, кто заразился недавно. В их обязанности входила охрана Аиши Эттингер и её свиты, а также поддержание порядка во Внешнем городе.

Эттингер была женой Имама и негласной правительницей Внешнего города после смерти полковника Краснова. Она заразилась пять лет назад, и Константин Фёдорович выделил ей, а также нескольким своим заражённым сторонникам жилище во Внешнем городе, которое было расположено в одном из особняков.

Отец говорил, что в том особняке когда-то располагалась дача одного из высокопоставленных должностных лиц. Потом, когда Мина Хан приняла решение о добровольном заражении с целью воссоединения с мужем, они заняли этот коттедж, где она и проживала до настоящего времени. «Мина Хан» было одним из имён Лизхен Вайс — супруги Кондора Вайса. Позже родились близнецы: Ингидерда, которую чаще всего называли Ингой, и Густав.

Таким образом, можно сказать, что Аиша Эттингер въехала в родовое гнездо Вайсов.

Итак, в Верхнем городе (также называемом Внешним) жили те, что заразился Штаммом Вильмана или уже родился заражённым. Это было связано с тем, что и Константин Фёдорович, и генерал Николаев принципиально по-иному, чем в других анклавах, относились к заражённым, не считая, что этих людей необходимо сразу уничтожать. Да и в бункере не хватало профессиональных военных, которые всегда находились на переднем крае обороны, а следовательно, заражались чаще других. Неправильно было жертвовать ими и ставить крест на ещё живых людях.

Жизнь заражённых отнюдь не была светлой и сахарной. Практически каждую неделю, а то и каждый день приходилось нести тяжкие потери. Мутировать мог любой и в любое время, и нет тяжелее участи, чем собственными руками убить своего друга, брата, сестру, мать или отца. Но Константин Фёдорович говорил, что, убивая мутировавшего, ты освобождаешь его душу, избавляя её от жизни в терзаемом теле. Вирус, по его мнению, вносил в геном человека новые данные, и мутировавший уже не мог сопротивляться своим позывам и инстинктам.

Одним из основных инстинктов мутантов становилось желание жрать: неудержимая страсть поглощать любую органику, желательно тёплую, живую и движущуюся. Для них не было разницы, кого или что пожирать. Они могли есть и гнилую мертвечину, и собственных более слабых сородичей, но наиболее лакомым блюдом в их меню были незаражённые люди. Именно поэтому мутанты были очень агрессивны при нападении на чистых.

Заражённые вынуждены были спать поодиночке в маленьких запираемых комнатках или просто небольших индивидуальных лачужках. Они привязывали себя к кроватям или приковывали цепями или наручниками. Этот способ был надёжней, так как мутировавший не мог взять ключ, который лежал рядом, и открыть замок. Обязанность ликвидировать его лежала на его семье.

К счастью, община Внешнего города успешно справлялась со всеми невзгодами. Она давала анклаву ловких охотников и умелых лесорубов, фермеров и огородников, а также кузнецов и работников плавильного завода.

Политика изоляционизма не вредила родному анклаву, потому что он активно участвовал в торговле и имел исключительную военную мощь, — именно поэтому Объединённый генералитет боялся вмешиваться во внутренние дела Крылатского анклава, поскольку это грозило генералам большой и быстрой конфронтацией (если не открытой войной) и непременной потерей ценных ресурсов. На странный анклав, находившийся на окраине Москвы, предпочитали не обращать особого внимания, тем более что проектам Объединённого генералитета он сильно не мешал и был ценным торговым партнёром.

Крылатский анклав производил герметичные костюмы бактериологической защиты и шлемы, фильтры которых были намного эффективнее стандартных противогазных: их хватало на более длительное время, да и сами шлемы были легче и удобнее. Как объяснял Игорь Эдуардович, их удаётся делать только благодаря чертежам, материалам и оборудованию, которые удалось вывезти из ЦИТО сразу после заражения.

Володька помнил ЦИТО, хотя с тех самых пор прошло уже тридцать с лишним лет. Воспоминания были детские, но яркие: мама, дядя Валя, тётя Люда, дядя Гера и дядя Игорь, кошка Анфиска…

Все они были сейчас живы и, несмотря на преклонный возраст, бодры. Кроме Анфиски, которая ушла в леса двадцать лет назад. Володька тяжело переживал потерю своего давнего друга, но отец сказал, что не нужно оскорблять умудрённую летами кошку, оспаривая её решение. Анфиска к тому времени уже успела стать не только многодетной матерью, но и пра-пра-прабабушкой. Константин Фёдорович специальным наказом запретил причинять кошкам вред, мотивируя это тем, что пророк Мухаммед очень уважал этих гордых и умных созданий.

Эти кошки действительно были чрезвычайно умными: они могли предсказывать погоду и предчувствовать массированные атаки мутантов. Плодились хвостатые обитатели бункера не часто — котята появлялись раз в два-три года, и двойни были крайне редким явлением. Абузар Данаифар говорил, что это из-за того, что все эти кошки пошли от единого корня и кошачьей общине очень не хватает свежей крови. Кошки органично вписались в общину анклава, они позволяли людям легче переживать стрессы подземной жизни.

Община Внешнего города, в свою очередь, разводила собак, которые были весьма полезны во время охоты и при выслеживании дичи или человека — это, в сущности, не имело значения.

Животный мир был почему-то предельно агрессивен по отношению к незаражённым. Но собаки были выдрессированы так, что не бросались на жителей Нижнего города. А за другими животными — козами, кроликами, поросятами, лошадьми — присматривали жители Внешнего города.

Община Внешнего города была раза в два больше общины бункеров, и они, по мнению Владимира, были более свободны, даже несмотря на то, что на них законодательством анклава накладывался ряд жёстких ограничений. Они могли чувствовать и ощущать этот мир таким, какой он есть, а не пользоваться «мирозаменителями», коими являлись ограниченные пространства бункеров.

Другие анклавы использовали термин «чистые» для обозначения остатков незаражённого человечества, однако Константин Фёдорович был против этого термина. Он считал, что Вильман, хоть и был великий грешник, который возомнил себя равным Аллаху, создал некий новый аналог Всемирного потопа. Но анклавы, вместо того чтобы стать новыми ковчегами, колыбелями новой цивилизации, превратились в гниющие зловонные клоаки. В бункеры хлынули далеко не лучшие представители человеческой цивилизации, коих надлежало спасать в первую очередь, а бывшие власти предержащие Старого мира — никто из них не заботился о будущем человечества, все они тряслись только за свою шкуру, а те немногие, кто думал иначе, были вынуждены согласиться с позицией большинства.

Само собой, за пределами анклава эта позиция не разглашалась, но все анклавовцы были уверенны в её справедливости.

Когда-то много лет назад и Крылатский анклав не отличался от всех прочих, но благодаря Великой Революции, к которой был причастен отец Владимира, ситуацию удалось кардинальным образом переломить, и во главу угла было поставлено старое социалистическое правило: кто не работает, тот не ест. Поэтому работали все!

Иными словами, пользоваться плодами труда общины мог лишь тот, кто приносил ей пользу. Этот принцип соблюдался беспрекословно, тунеядство жестоко наказывалось — вплоть до изгнания из общины, исключение делалось лишь для многодетных матерей, которые могли целиком посвятить себя воспитанию детей и домашним заботам. Первые годы в бункере имелись определённые демографический и этнический перекосы, но Константин Фёдорович всеми силами старался его ликвидировать, и кажется, у него получилось. Однако брачно-семейное законодательство налагало ряд необходимых ограничений и призывало к мудрому планированию семьи и личной жизни.

Так, например, не поощрялись межрасовые браки, браки между представителями разных народов, запрещались близкородственные браки. Имелся ещё ряд важных правил: муж не имел права оставить семью, если жена была беременна либо родила ребёнка, оспаривание отцовства также не допускалось — ненадлежащее поведение жены считалось целиком просчётом мужа, однако признание и усыновление детей было не только не запрещено, но и обязательно при необходимости — осиротевшего ребёнка должны были воспитывать ближайшие родственники.

Имам говорил, что в условиях, когда человечество стоит на грани исчезновения, каждый этнос должен сохранять свою идентичность, как культурную, так и фенотипную. Именно благодаря этим строгим правилам удалось сохранить этническое многообразие общины бункера.

Константин Фёдорович высказывал подросшему Володьке предположение, что белая раса имела для Вильмана особую ценность и особое значение. Володька вспомнил статистику начала двадцать первого века: по прогнозам учёных, к 2050 году арабское население Франции должно было составлять около одной трети. И главным вопросом, по его мнению, был вопрос: кто мы? Если это население ответило бы на этот вопрос: «Мы французы», то всё было бы нормально, но если последует ответ: «Мы сирийцы, ливийцы, ливанцы и т. д.», то общественной напряжённости было бы не миновать.

В человеке всегда есть генетически и культурно предопределённый определитель «свой — чужой» — именно он позволял этносам выживать и существовать, ибо более пассионарный и активный этнос всегда поглощает и переваривает менее активный. В начале двадцать первого века такими сверхактивными суперэтносами стали арабский и азиатский миры.

Но смертельному поединку суперэтносов не суждено было состояться: эпидемия Штамма Вильмана накрыла мир, и теперь было неизвестно, что стало с азиатским миром. Было известно, что сохранились несколько баз в предгорьях Гималаев — на границе бывших Индии и Пакистана. Время от времени с этими базами велись переговоры через станцию дальней связи МГУ. Когда стали тестировать работоспособность антенн Университета, оказалось, что запущенные в двадцатом и двадцать первом веках спутники, в частности, спутник физического факультета МГУ, все еще в рабочем состоянии. Он вышел на связь и передал все накопленные данные, а также обеспечил связь с другими территориями. Связь была неустойчивой и часто прерывалась, но тем не менее удалось получить множество интересных данных и о поведении мутантов на холоде, и о том, как на понижение температуры реагирует сам Штамм.

Как оказалось, вирус на морозе словно бы впадал в спячку, терминальные процессы становились в несколько раз медленнее, да и мутанты становились менее активными — они не любили холода, так как он замораживал воду и мешал им охотиться. Но мутанты и здесь находили лазейки. Самые отчаянные (и голодные) из них прорывали в снегу сеть туннелей и нор и нападали на свою добычу из-под снега. Впрочем, в предгорьях их было мало, им было некомфортно — мало пищи, мало воды. Мутанты там плодились плохо из-за недостатка пищи и предпочитали мигрировать на более сытные места.

О том, как возникли эти предгорные базы, Володька знал немного, знал лишь только, что на приграничных территориях штата Свободный Кашмир создавались высокогорные военные базы с бункерами. В начале Эпидемии они были заняты людьми Константина Фёдоровича, которые там неплохо обустроились. Васин не любил рассказывать о начале Эпидемии и о тех временах, которые ей предшествовали, — отшучивался и говорил, что может не сойтись в оценках с (на этом месте Константин Фёдорович всегда лукаво улыбался) «нашими партнёрами из других бункеров», говорил лишь о том, что пакистанская армия выстроила в тех районах военные базы и их, волею Всевышнего, удалось занять без кровопролития. О том, что нашим дорогим «партнёрам» о базах ничего рассказывать не нужно, Володьке напоминать не требовалось. Данные, получаемые оттуда, были слишком ценными, чтобы раскрывать их кому бы то ни было. Да и напряжённость вокруг МГУ в последнее время весьма обострилась.

Объединённому генералитету не нравилось то, что Крылатский анклав поддерживает с общиной заражённых слишком тесные контакты и продолжает отстаивать монополию на них, ограничивая свободу действия других анклавов. Володьке было известно, что Константин Фёдорович не желает пускать в МГУ других из-за станции дальней связи и ещё из-за кое-какого ценного оборудования (в этом месте всегда следовала ещё одна хитрая улыбка) — всем в анклаве было известно, что всё ценное, что можно было вывезти из МГУ, было вывезено анклавом в первые полгода после начала Эпидемии. Ахмаду Фишеру даже удалось собрать и запустить суперкомпьютер «Ломоносов», несмотря на протесты ныне покойного Аполлона Иосифовича Цессарского. Володька почти не помнил этого конфликта, скорее он восстановил его в памяти уже из рассказов старших.

Так или иначе, теперь «Ломоносов» занимался сложными расчётами и служил хранилищем знаний родного анклава. Именно с его помощью удалось сохранить то, что людская память сберечь не могла: это были десятки тысяч фотографий, книг, звукозаписей и кинофильмов на самых разных языках, не говоря уже о богатейшей библиотеке научных материалов и технических данных. Именно материалы, хранившиеся в памяти «Ломоносова», использовались для обучения.

Солнечный диск уже выбрался из-за горизонта и медленно поднимался ввысь. Вдали тянулась серая лента реки, кое-где были видны небольшие точки: если приложить к глазам окуляры бинокля, можно разглядеть, что эти маленькие точки на самом деле тела мутантов — живые и мёртвые. Твари любили есть мертвечину в воде, вода усиливала их способности.

Река была отделена от территории анклава минными полями, а также ловушками, которые должны были задержать мутантов в случае атаки. В сущности, проблема была только одна: река и всё, что из неё проистекало. Мутанты постоянно пытались прорыть подземные ходы и разрушить заграждения. Именно поэтому вокруг анклава были построены три периметра заграждений, третьим из которых была стена, сооруженная из корпусов старых автомобилей и БМП. На реку выходили две позиции пушек Д-30, туда же смотрела и пушка намертво вкопанного в землю танка Т-90. Туда же был обращен комплекс «Искандер», который ещё ни разу не был использован, но поддерживался в рабочем состоянии.

Время от времени мутанты набирались смелости (или тупости) и шли на позиции в атаку. Для того, чтобы принять их максимально тепло и даже горячо, всё всегда было готово. Боеприпасов оставалось мало, поэтому пушки и танк стреляли в основном «пугачами» — особыми снарядами, состоявшими из стреляных гильз с особым образом прорезанными отверстиями, а также пороховым зарядом в задней части: в полёте такие болванки жутко выли. Мутанты не любили громких звуков, после каждого выстрела «пугача» они падали на землю и сотрясались в страшных судорогах, и важно было добить их, пока они не опомнились.

На территории анклава располагались две станции метро — «Крылатское» и «Молодёжная», их своды давно и намеренно были обрушены, а пространство вокруг них огорожено завалами и стенами, но мутанты всё равно находили способ прорыть ходы под станциями метро и выбраться на поверхность. Поэтому вокруг станций были оборудованы круглосуточные посты охраны, чтобы исключить малейшую возможность прорыва.

Самой больной точкой была станция метро «Крылатское», потому что она располагалась между двумя жилыми районами Внешнего города, да ещё и близко к стене — мутанты постоянно делали подкопы под нее, и во время массированных атак две волны тварей, пытаясь соединиться, пёрли на стену как безумные (впрочем, они и были безумны).

Оставлять станцию за периметром, как это сделали с «Молодёжной», было нельзя, потому что это ещё больше ставило под угрозу жилые районы. Посему две волны мутантов было решено отделить друг от друга минными полями. Также на этих полях было организовано кладбище. Мусульмане предпочитали хоронить своих покойников в земле, засыпая в мешки с телами гашёную известь и закладывая туда мины и иные взрывоопасные вещества. Таким образом, воин даже после смерти мог забрать с собой несколько десятков мутантов. Посещение могил было строжайше запрещено, ибо поклоняться следует не мертвым, а только Всевышнему.

Представители исконных верований, к коим принадлежал и Владимир, предпочитали предавать своих умерших огню. Для этого сооружалась крода или ладья, которую отправляли по реке, предварительно расстреляв мутантов поблизости. Огонь погребального костра ещё долго отпугивал мутантов на воде. Как пелось в одной очень старой песне, «Наши мёртвые нас не оставят в беде», а от себя Володька добавлял: «Ибо они с нами всегда в нашем сердце и памяти».

Всего у анклава было три бункера, и самым оборудованным из них был бункер под ЦКБ. Убежища под кардиоцентром и воинской частью не были столь вместительны.

Почти всю наземную территорию анклава занимал Внешний город с его узкими улочками и рядами теплиц. Часть аграрной продукции анклав получал от общины МГУ, но большую часть выращивал сам.

В былые времена приходилось снаряжать вооружённую колонну, которая охраняла караваны, но некоторое время назад ситуация изменилась. Проект Игоря Эдуардовича наконец-то перешёл от опытных моделей к практическим, и был построен аэростат — небольшой, но вместительный. Каждый месяц, а иногда и два-три раза, в МГУ ходил рейс за грузом припасов и продовольствия. Эмгэушной общине доставлялась помощь в виде лекарств, оружия и прочих необходимых для жизни средств.

Объединённый генералитет эти полёты, конечно, раздражали. И начали раздражать ещё пятнадцать лет назад, когда были запущены первые экспериментальные зонды. Что значит «Крылатский анклав может, а мы не можем»?! За это время пытались сделать много пакостей: и выкрасть чертежи, и переманить специалистов. Но ничего не получилось, ибо дальше Рынка чужаков не пускали. В конце концов все потеряли к шарам интерес и вроде бы перестали их замечать — какой с них толк, если они даже человека поднять не могут?

И вот теперь Объединённый генералитет снова начал интересоваться проектом. Тем более что начали ходить странные и противоречивые слухи о том, будто общине заражённых из аэропорта Домодедово удалось снарядить самолёт на Готланд и даже успешно вылететь. Вернулись они или нет, никто не знал, но слухи об этом просочились в общество, и уже один только факт полёта вызвал нездоровую ажиотацию.

Володька с Ивлевым должны были вылететь к Соколиной Горе — объясняться, да и торговый договор следовало продлить. Анклав Соколиной Горы поставлял огнесмесь для огнемётов анклава, «Буратино»[2] уже служил только орудием устрашения и символом военной мощи анклава, снаряды берегли, поскольку те были чрезвычайной редкостью, а всё топливо для двигателей внутреннего сгорания за давностью лет разложилось и было непригодно для использования по прямому назначению. Поэтому приходилось задействовать стационарные огнемёты, вмонтированные в стены и установленные на некоторых важных зданиях анклава — во время осады рота РХБЗ[3] зажигала не по-детски. Химики очень любили свои огнемёты и своего «Буратино», Имаму приходилось многократно им объяснять, что огнесмесь — вещь крайне дефицитная и дорогая, но тем не менее химикам прощалось всё, ибо они были эффективны. Страшное, но завораживающее это было зрелище: живые факелы в ярости бросаются в реку, успевая прихватить с собой нескольких собратьев и заставляя живую волну мутантов, штурмующих стену, отступить.

Владимир был одним из немногих, кто умел управлять аэростатом. Заодно он должен был сопровождать Ивлева на этом совещании как полномочный представитель анклава. Никто не знал, сколько времени оно может продлиться, поэтому аэростат было решено отправить домой. В былые времена анклав во всех внешних связях представлял отец, однако Константин Фёдорович решил, что времена меняются и нужно дать дорогу новым людям.

Подполковника Ивлева Володька недолюбливал. Несмотря на свои боевые заслуги, тот был флюгером и провокатором. Казалось, что слова старой песенки написаны про него: «У меня был друг по фамилии Флюгер, он всегда и во всем был прав, оттого, что знал, куда дуют ветра. Он мне часто доказывал с остервенением, что свободен во всем и смел, но подул ветерок, он сменил направление, уверяя, что сам захотел».

За эти годы Ивлев сменил много направлений. Он и сам был похож на флюгер: маленькие острые глаза, длинный нос и такая же долговязая фигура. После революции он и его люди были отправлены на поверхность, но искупили свой позор исправной службой, и Имам вернул их в бункер. На прямой вопрос отца: «Зачем нам здесь эта погань?» — Константин Фёдорович отвечал: «Он всегда знает, куда дуют ветра. Он безопасный и изученный индикатор общественного мнения».

Смена заканчивалась, и Володька был этому рад. Дежурство слишком затянулось, смена задерживалась. И хотя это дежурство было спокойным, за последние пять дней произошло три нападения мутантов — все в районе реки, но ребята говорили, что были сделаны подкопы под метро «Крылатское» и в районе воинской части. Прорыва удалось избежать. Его группе приходилось каждый раз вылетать на отражение этих атак с воздуха, поэтому огнесмеси осталось мало. Да и сапёры не зря ели свой хлеб: они постоянно взрывали туннели мутантов и делали контрподкопы. Спать приходилось в верхних казармах менее чем по три часа в сутки.

«Мама, наверное, волнуется… — с грустью подумал Володька. — А вот и смена! Что-то Алексашка сегодня еле ноги передвигает… Сейчас прожарюсь, потом отдых, и нужно будет лететь с Ивлевым…»

— Привет, Штирлиц! — окликнул его Алексашка.

— Привет, Меншиков!

— Ну, как смена? Всё спокойно?

— Да, сегодня как никогда! Несколько тварей подорвались на минном поле, но остальные их трупы подобрали, а в атаку не пошли. Выдохлись, наверное.

— Да нет, Штирлиц, они просто знают, что ты в охране, а не на «шаре», поэтому и не лезут, — пошутил Алексашка.

Вообще-то Меншикова звали Алексей. Но ещё с детских лет, после просмотра фильма про Петра Первого, к нему приклеилось прозвище Алексашка — из-за фамилии. Меншикову это имя понравилось, поэтому он не возражал, ему очень нравился беззаботный балагур Сергей Паршин, сыгравший Меншикова в фильме.

Володька спустился по лестнице с наблюдательной вышки и направился к бараку внешних казарм. Войдя в небольшую пристройку оружейной комнаты, он поприветствовал часового и прошел к стойке дежурного.

Василий был на посту и, видимо, принял смену недавно, так как взгляд его был ещё весел. Из-за жёсткого ёжика тёмно-каштановых волос, которые норовили отрастать слишком быстро, и крепких передних зубов Василий получил среди сослуживцев прозвище Бобр.

— Ну что, Бобр, ты сегодня добр? — шутливо осведомился Владимир.

— Вполне добр, — в тон ему ответил Бобр. — Что слышно?

— Кроме выстрелов — ничего. Сегодня ночью опять пытались други наши пробраться со стороны реки. Ан нет, не удалось, мины воспрепятствовали.

— Видимо, Взрослых с ними уже нет, вот и лезут на мины. Устали, видно, стратеги нас штурмовать, хорошо, что за эту неделю ни раненых, ни убитых не было, — Бобр сверкнул щитком противогаза.

— А мне кажется, что они просто нашли себе более лёгкую добычу, вот и пируют сейчас в реке.

— Они любят вкусно поесть, но сегодня обошлось без десерта, — усмехнулся Бобр.

— Тебя когда сменят? Ты же сегодня в экипаже?

— Обещали через час. Какие-то накладки, поэтому попросили внеурочно подежурить, — Бобр улыбнулся, вновь сверкнув выступающими передними зубами.

— Ну и хорошо, успеешь отдохнуть!

Володька сдал оружие, и они ещё с полчаса разговаривали с Бобром. Тот как всегда балагурил, и с ним время ничегонеделания текло незаметно.

Наконец Владимир встал, попрощался с Бобром, тот настучал на клавише стойки специальный пароль, получил отзыв, и деревянные двери барака распахнулись, впуская Володьку внутрь. Здесь он должен был подождать ещё некоторое время, пока не сдадут смену другие, и уже вместе с ними пройти дезинфекцию.

В предбаннике его ждал Витька Берберов по прозвищу Медведь. Витьке было семнадцать лет, и он сейчас был прикреплён к Арашу, который старался обучить его всем премудростям работы сапёра.

Медведь был очень похож на своего деда, такой же громадный, с длинными волосами и уже наметившейся бородой. Несмотря на все требования, волосы Медведь стричь отказывался и заплетал их в причудливый пучок — эту конструкцию он прятал под шлемофон, постоянно ворча, что их делают такими тесными.

Предбанник, как называли эту комнату, был местом грязным, но именно здесь следовало ожидать остальных, хотя бы десятерых. Дезинфекция была процедурой весьма затратной, и лишний раз ради одного-двух человек её не проводили. В ожидании прошло ещё десять минут. Народ потихоньку подтягивался, вот уже пришёл и сам Араш, ведя за собой ещё двоих учеников.

Набралось нужное количество народа, и Медведь позвонил в колокольчик.

Минуло тридцать секунд, и двери первой камеры распахнулись.

Все процедуры были знакомы Володьке с ранних лет и стали привычными. Сейчас следовало пройти процедуру прожаривания. Температура в помещении поднималась выше ста пятидесяти градусов по Цельсию, и при такой высокой температуре надлежало находиться пять — семь секунд.

Потом следовало «загорание»: прожаренные входили в предельно сухое помещение, где стены были обложены адсорбентом. В этом помещении надлежало пребывать, пока с поверхности снаряжения не испарится вся влага.

Потом, на всякий случай, ещё кварцевание. И только затем следовало помещение с личными шкафчиками, в котором проходило разоблачение. Затем комната с санитарными дежурными, которые брали кровь на анализ. В случае, если в крови обнаруживали Штамм, человек давал несколько подписок, и его отправляли жить в Верхний город, где он мог продолжить службу по своей специальности после трехдневного пребывания в карантинном карцере.

То, что заражённые продолжали жить полноценной жизнью, а не усыплялись подобно больным животным, как это делалось в других анклавах, было самой охраняемой тайной Крылатского анклава.

К счастью, на этот раз все смогли вернуться в казармы.

Затем можно было заглянуть в столовую, но Володька подумал, что лучше откушает маминого зелёного супа с грибами.

По дороге к подвалу, где располагался второй шлюз, ведущий уже непосредственно в бункер, Владимир встретил проходившего мимо Николая Захарова.

— Доброго здравия, Николай Михалыч, — поприветствовал старого учителя Владимир.

— Мир тебе, Володя!

Николай Михалыч преподавал в школе зарубежную историю, на уроках он сравнивал государственные механизмы Японии, Пруссии, Исламской Республики Пакистан и многих других стран, не уставая доказывать, что пороки человеческой природы везде одни и те же.

Хобби Николая Михайловича были кролики Арсений и Александр, с которыми он пытался, как сам говорил, «наладить контакт» на ферме во Внешнем городе. Ни жена, ни дочь его рвения не разделяли: копается в земле, да ещё проводит какие-то эксперименты с этими кроликами, а они же агрессивные — вырвутся из клетки, перчатку прокусят, и всё.

Дочка Захарова Танька была поздним ребёнком и до одури боялась этих кроликов.

Старший сын Захарова Павел был заражён и ухаживал за кроликами, не боясь ничего. Было удивительно, как они понимали его и любили. Арсений частенько любил вздремнуть у Захарова-младшего на коленях. Он гладил их, а старший Захаров этому завидовал. Когда-то, в той прошлой жизни, он, невзирая на запреты администрации МГУ, приобрёл себе кролика. Он любил гладить его пушистую шкурку, теребить за уши. Он прощал ему всё, даже обгрызенные цветы и новогоднюю ёлку. Становилось понятно, почему старик проводит столько времени на периметре — рядом был любимый сын и любимые ушастые; в бункере же ждали язва-жена и не меньшая язва-дочь.

Старик давно втайне хотел уйти к сыну на поверхность, мечтал погладить своих пушистых больших кроликов — по-настоящему погладить, а не просто представить, как проводишь рукой по шерсти, — но его держала школа: историков-зарубежников уровня Захарова в анклаве больше не было. Именно поэтому он вместе с Ахмадом Фишером пять лет назад начал писать лекции на небольшую портативную камеру.

Николай Михайлович был автором нескольких монографий: «Роль армии в государственном механизме Японии», «Конституционный контроль в Исламской Республике Пакистан», «Возникновение и особенности японского ислама» и многих других. Да кого в его нынешней жизни волновали японский ислам или конституционный контроль? Лишь дети в школе позволяли ему как-то расслабиться и надеяться, что жизнь прожита не зря. Поэтому уходить он не спешил, говорил, что будет работать с ребятами, пока останутся силы и возможность.

Володька миновал несколько уровней, назвал отзывы на все пароли и оказался перед шлюзом ВИП-сектора. Название было старое и уже давно не отражало сути, однако оно прижилось, и никто не стал его менять. В ВИПе обитало командование, правительство анклава, а также самые востребованные специалисты бункера: инженеры, учителя, лаборанты, техники. Ниже был только уровень Имама, за ним был проход в научные лаборатории и цеха, а также казармы казначейства — всё это именовалось сектором Ультра.

Вообще, в Ультра было много проходов, больше, чем кто-либо мог предположить. Это было сердце бункера, которое имело несколько отдельных шлюзов и постоянно контролировалось вооружёнными патрулями в полной экипировке.

Шлюз ВИПа имел персональную одиночную дезинфекцию, которая была установлена ещё в старые времена сразу после катастрофы. В бункере, насколько знал Володька, было всего несколько выходов — о штатном и погрузочном знали все, а вот о некоторых других — только единицы.

Штатный как раз располагался в казармах. Помимо этого, все три убежища анклава были связаны подземными коридорами, которые начинались в секторе Ультра. Володька удивлялся, как в былые времена удалось всё это построить, и ещё более удивительным было то, как Имаму удалось всё это в кратчайшие сроки реанимировать.

По дороге к родительской квартире Владимир встретил Верховного распорядителя доктора Алауддина Люнделла. Здоровяк был как всегда весел, а его невероятные подкрученные усы пшеничного цвета находились в безупречном состоянии.

Люнделл поднял руку вместо приветствия и, направившись к Владимиру, заключил его в свои крепкие объятия. Человек он был добрый, но весьма своеобразный: не боялся быть простым и прямым. Радовался искренне, но и злился тоже от всей своей широкой души.

На нём было всё экономическое хозяйство анклава, он же являлся главным казначеем, именно его личная печать красовалась на немногочисленных бумажных рублях, которые ходили во Внешнем городе. Но более распространены были дирхамы из томпака, а уж золотой динар стал резервной валютой и частного обращения почти не имел.

Металлические деньги были как-то надёжней — нагрел их до требуемой температуры, и всё, дезинфекция пройдена. Купюры же, однажды вынесенные на поверхность, для дальнейшего использования внутри бункеров были уже непригодны.

Вообще, во внешнеторговых связях деньги использовать было не принято. Там главную роль играли материальные ценности — напрямую, без всяких условных эквивалентов. Деньги становились никому не нужными кусочками металла, как только оказывались за пределами анклава.

Тем не менее на территории анклава удалось выстроить довольно стройную экономическую систему. Жители Внешнего города приносили на базар то, что удалось найти в окрестных лесах, и продукты с собственного подворья. Имелся, конечно, перечень продуктов, которые продавать было нельзя, — все они безвозмездно сдавались на общие нужды. Большая часть провианта выращивалась на общем огороде и в теплицах, которые располагались за ЦКБ, под них была расчищена от деревьев обширная площадь.

Одним словом, у Люнделла было очень много забот, а его заместитель Альберт Тер-Григорян справлялся далеко не со всеми. Вот и теперь здоровяк был одет в полевой комбинезон и готовился к визиту на поверхность, поэтому не мог уделить Володьке внимания.

— Ты этого бездельника Тер-Григоряна не видел? — осведомился Люнделл.

Владимир отрицательно мотнул головой.

— Ну я ему надаю… ценных указаний, — оскалился Люнделл и проследовал дальше в сторону шлюза.

«Уж что точно не остудит гнева Люнделла, так это предстоящая и непременная прожарка, которая без снаряжения превращается просто в баню, — подумал Володька. — Впрочем, здесь к баньке все привычные, банька — это полезно». В любом случае, судьбе Альберта Гамлетовича он не завидовал.

Володька привычно приложил ладонь к дверному сканеру, раздалось жужжание автоматических дверных замков, и он смог вдохнуть ожидаемый душистый аромат супа.

На внутренних уровнях бункера поддерживалась нормальная атмосферная влажность, предельная сухость была необходима только на уровнях, непосредственно близких к выходам на поверхность и переходным туннелям, в которых была высокая влажность.

Отец рассказывал, что в остальных анклавах максимальная сухость поддерживается во всех секторах, кроме так называемого Правительственного, где обитает правящая элита анклавов. Такая паранойя приводила к тому, что бронхиты и прочие лёгочные заболевания становились повальными. Тут стоило ещё раз похвалить здравомыслие Константина Фёдоровича, которое уберегло общину бункеров от подобной напасти.

Володька прошел на кухню и увидел мать, стоявшую у небольшой электрической универсальной жарочной панели — встроенная бытовая техника, наравне с биометрическими замками, была одним из остатков былой роскоши ВИПа.

Сын чмокнул Ольгу в щёку и принялся расставлять тарелки на столе, в то время как Ольга разливала суп. Из небольшого холодильника тут же появились хлеб и топлёное масло, которое было огромной редкостью. Коз у анклава было немного, молока они давали мало и управляться с ними могли только заражённые. Так и заразился Пашка Захаров — вредная коза пропорола рогом КБЗ. Вот что значит карма: эти костюмы могли с лёгкостью выдержать удар костяного ножа, а тут козий рог пропорол… не подфартило Пашке. Впрочем, он не жаловался и говорил, что всегда мечтал стать фермером.

Пшеницы также выращивалось немного. Хлеб, топлёное масло — получить всё это из хозяйственного блока можно было только по праздникам. Хотя в столовых всё было доступно почти каждую неделю.

Мама заботливо намазывала маслом кусочек хлеба для Володьки; из комнаты на кухню пришел отец. Сегодня он был в домашнем. Генерал Николаев с теплотой посмотрел на сына, затем крепко обнял его:

— Ну что, сынок, вернулся…

Максим сел на табурет рядом с сыном, и Ольга тут же поставила ему полную тарелку супа. Он разломил на четыре части кусок хлеба и одну четвертинку бросил в тарелку, притопив ложкой.

Тем временем Володька принялся за еду.

— Голодный, — понимающе кивнул отец, — в казармах особо не поешь: крем-супы да сухпаи…

Владимир пробурчал что-то неразборчивое.

— Кушай, сынок, — заботливо проговорила Ольга. Она уже уселась за стол, но себе наливать суп не стала.

— Ты к нам ненадолго? — скорее констатировал, чем спросил Максим. — А потом сопровождать эту погань бледную на симпозиум на Соколиной Горе?.. Молчи-молчи, ешь! — прервал Максим объяснения Володьки, — Мне Клён уже всё рассказал. Он ведь этого Ивлева специально туда посылает, тот давно ищет внешних сношений… У Флюгера всё на лице написано, пусть лучше предаст он, чем кто-нибудь другой. Все думают, что Клён не видит, что происходит, а он видит и пока наблюдает.

— Фархатовы? — спросил Володька.

— Да, — подтвердил Максим, — выслуживаются, хотят выяснить, что мы имеем относительно полётов. Вспомнили про наши старые наработки, а тут ещё этот полёт аэропортовской общины — все всполошились. Вакцины захотелось. Да только не так прост был Вильман, чтобы поднести вакцину на блюдечке с известной каёмочкой, — за всё надо платить.

— Сейчас полетит обнюхиваться? — предположил Володька.

— Да, именно что обнюхиваться, будет нюхать Рамилю Вагизовичу всё то, что люди обычно не нюхают, — скривился Максим. — Эллинга у них нет, поэтому Гаргар высадит вас с Ивлевым у их бункера, полетит домой и вернётся на следующий день к вечеру. Поэтому у Евгения Ивановича будет время и чтобы обнюхать всё, и чтобы соглашение продлить. Зурабыч уже заждался.

Володька помнил о том, что Зураб Шалвович Усупашвили, которого многие называли дядя Зураб или Зурабыч, неплохо наживался на перепродаже уникальных крылатских КБЗ[4], на вторичном рынке они стоили очень дорого и считались снаряжением экстра-класса.

— Иди, сынок, отдохни, — напутствовал его Максим, когда Володька аккуратно вымакал хлебом тарелку.

Володька пошел в свою комнату. Не было смысла расстилать кровать, поэтому он аккуратно снял с себя одежду и повесил её в шкаф, оставшись в длинной рубахе и трусах. В таком виде он улёгся на кровать и достал из тумбочки книгу: Ионов Петр Павлович, «Дирижабли и их военное применение» 1933 года издания. Её нашла Инга в одном из корпусов ЦКБ. Ох и намучился дядя Ахмад, пытаясь передать этот подарок в бункер, да так, чтобы книгу не приходилось читать одетым в КБЗ, листая страницы пальцами в перчатках и в изолированном помещении. В конце концов решено было сфотографировать книгу (у Мины имелось несколько механических фотоаппаратов), отсканировать проявленные снимки и передать в бункер по кабелю. Книга пополнила базы данных «Ломоносова», а для Володьки была распечатана и прошита пачка листов.

Володька любил книги, порой он целыми днями пропадал в библиотеке Константина Фёдоровича, а затем они обсуждали прочитанное. На большинстве книг имелись подклеенные странички, на которых аккуратным твёрдым почерком Васина были написаны выводы и некоторые дополнения.

Владимир открыл нужную страницу и продолжил чтение: «Материал для постройки дирижабля должен обладать тремя основными качествами: прочностью, лёгкостью, поддаваться необходимой обработке…» Он сам не заметил, как его сморил сон.

Когда Володька проснулся, было одиннадцать утра, до вылета оставалось полтора часа. Он сделал лёгкую гимнастику, размялся, потом направился в душ. Душевая кабина работала как всегда исправно, вода подавалась очень экономно, буквально распыляясь по телу. Эта система работала ещё с момента основания бункера. Володька восхищался тем, как качественно сделали эту систему — тридцать лет практически бесперебойной работы. Конечно, каждый год водопровод бункера подвергался профилактическим мероприятиям, но это была скорее перестраховка. Старые трубы ВИП-сектора были сделаны из титана и не подвергались коррозии, а вода, которая подавалась в систему, была дистиллированной. Добывалась она из подземной скважины.

Насухо вытершись после холодного душа, Володька оделся и снова прошел в комнату. Взял с тумбочки книгу, затем, подумав, снова отложил. Зашел в родительскую комнату. Мама сидела на диване со спицами и вязала. Селебритисса с независимым и самодостаточным видом сидела на стуле, словно древнеегипетское изваяние.

— Мр, — коротко поприветствовала Володьку кошка.

— И тебе привет.

Ольга отвлеклась от вязания и подняла взгляд на сына.

— Береги себя. Этот Ивлев совсем не так прост.

Володька подошел к ней и обнял:

— Это ненадолго, потом дадут увольнительную — побуду дома.

Двери внешнего шлюза распахнулись, выпуская людей. Сборно-стальная коробка эллинга возвышалась около вертолётной площадки. Старый «крокодил»[5] был заботливо укутан брезентом, понятно было, что боевая машина вряд ли когда-нибудь снова поднимется в воздух. Тем не менее оставлять её ржаветь на дожде никто не собирался.

Аэростату предстоял неблизкий путь почти в пятнадцать километров до самой Соколиной Горы.

Володька помог Ивлеву забраться в гондолу. Внутри уже ждала команда «шарика», как все ласково называли аэростат: Игорь Игоревич Никифоров по прозвищу Гаргар, инженер, Виолетта Тер-Григорян, Танька Захарова и Васька Бобр. Обычно «шариком» командовал Володька, в качестве бойцов летали близнецы Густав и Инга. Но в этот полёт вместо Густава и Инги решено было взять Бобра, так как во внешних сношениях полагалось принимать участие только незаражённым. А Володька должен был сопровождать Ивлева.

Танька как всегда стреляла глазами и старалась оказывать Володьке различного рода знаки внимания, которых тот усиленно старался не замечать. Её не останавливало даже общество Ивлева.

Аэростат набрал высоту, ветер был попутный, и путешествие не должно было оказаться долгим. В иллюминаторах местами виднелась серая лента Москвы-реки, которая кишела мутами, но в основном был виден лес. Тут и там можно было заметить отряды лесорубов из других анклавов, которые вели лесозаготовку в Суворовском парке.

Древесина являлась одним из самых ценных для анклавов ресурсом, её можно было использовать и для строительства, и как горючий материал — подавляющее большинство теперешних двигателей было паровыми. У родного Крылатского анклава имелось несколько мопедов на спиртовом ходу, которые использовали для разведки и перемещения больших телег, например, с той же древесиной или товарами для Рынка, однако производство спирта было делом непростым, и спирт лучше шел в качестве экспортного товара. Кроме того, спиртовые двигатели постоянно ломались. Всё это приводило к тому, что мопеды использовались крайне редко.

Также использовались против мутов так называемые танки. Конечно, танки — громко сказано, обычные обшитые листовым железом трамваи или автобусы, а иногда и большие грузовики с картечницами и паровым двигателем. До настоящих боевых машин Старого времени, как те Т-90, которые стояли на входах в родной анклав, им было далековато.

Впрочем, грозным гигантам Т-90 уже не было суждено когда-нибудь сдвинуться с места. Всё топливо давно разложилось, а нефтеперегонных заводов в Москве не было, поэтому танки стояли вкопанные в землю. На анклавовских складах оставалась примерно сотня снарядов для них, которые были всё ещё пригодны для использования, но Имам говорил, что для полноценного боевого применения этого недостаточно и то, что имеется, надлежит расходовать крайне экономно, только в случае крайней необходимости.

Анклаву Соколиной Горы очень повезло. Практически на всей его территории располагался обширный зелёный массив — парк Победы. Вход в бункер располагался в здании Мемориальной синагоги. Володька подумал, что доктор Вильман очень бы над этим посмеялся. В своё время, как рассказывал Имам, эта синагога была закрыта для служб: началось всё якобы из-за проблем с габбаем[6], но теперь истинная причина закрытия была ясна. Никто не хотел, чтобы население знало о существовании бункеров. И спрятать убежище в мемориальном комплексе оказалось очень хорошей идеей.

Во времена правления Ивана IV Поклонную гору нередко называли Соколиной, так как царь держал там свои соколятни, а Поклонной гора стала называться оттого, что с неё открывался вид на всю тогдашнюю Москву и люди ходили на поклон к столице.

«Где теперь та столица? — с грустью подумал Володька. — Страны уж нет, не то что столицы… Но есть люди, и это главное».

Поначалу, когда вновь начали употреблять название «Соколиная Гора», все здорово путались, полагая, что речь идёт об одноимённом бизнес-центре в одной из московских управ. Вот так законспирировалось руководство Соколиной Горы.

В обзорные окна аэростата виднелась приближающаяся Соколиная Гора, на вершине виднелась площадка, посреди которой гордо возвышался монумент Победы — за тридцать три года Эпидемии он несколько накренился, но устоял. Обелиск горделиво возвышался над пустынной площадью. Володька помнил из уроков истории, что его возвели в 1995 году, а высота его — по одному дециметру на каждый день той Великой и братоубийственной войны: 141,8 метра, 1418 дней и ночей…

У основания обелиска находился памятник Георгию Победоносцу, который изрубил змия на куски. У этого древнего символа воинской доблести было и ещё одно значение, о котором сейчас помнили очень и очень немногие. Святой Георгий стал символом доблести, но символом забытым.

Внутри холма, на котором стоял монумент, находились технические помещения и радиостанция Соколиной Горы. Антенной служил сам величественный обелиск.

Аэростат нигде не мог причалить, поэтому было решено, что, оставив Ивлева и Володьку, Гаргар с ребятами отправится домой и прилетит через три дня. За это время все торговые и иные вопросы будут улажены.

Охрана анклава Соколиной Горы была удивлена появлением диковинной летающей машины. Это были молодые ребята семнадцати — двадцати лет, весь недолгий век которых пришелся на время Эпидемии, и иного мира они не знали.

С трудом пытаясь сдержать любопытство и казаться безразличными, они исподволь разглядывали летательный аппарат. Выражение лица их командира — старого майора — демонстрировало: да пусть хоть сам дьявол прилетает, пусть хоть ангел их на крыльях приносит, лишь бы на моей территории всё было спокойно.

И тем не менее появление диковинного аппарата задевало самолюбие командира: «Как это? В их задрипанном анклаве это есть, а у нас нет?!»

Беспокоило его и то, что пока не продлили торговый контракт. Ну, даст бог, продлят. И будет у него новое снаряжение — пять лет выслуги, пора бы уже… Майор привычно оглядел территорию через стёкла противогаза: «А в Крылатском шлемофоны со щитком во всё лицо делать умеют. Широкий обзор, не то что в этом старье с двумя окулярами. И как они их делают? Чудо, а не противогазы. А костюмы бакзащиты?! Хорошо, что я «дабл» приобрёл, в схватке с мутами он незаменим. Научились кремлёвцы делать…»

Майор оглядел спустившуюся из летательного аппарата делегацию. Долговязый старик с длинным носом — это, очевидно, Ивлев. А вот этого молодого, с открытым и добрым лицом, Николаева он уже видел несколько раз, когда тот сопровождал своего отца генерала Николаева. Он всегда с калашом за спиной. Сегодня, очевидно, будет охранять этого второго, Ивлева. Видимо, тот большой человек в Крылатском анклаве, если приехал вместо генерала Николаева. Большие люди всегда решают свои дела между собой. А что остаётся ему — служить и защищать их интересы. Долг, так сказать, а долги нужно отдавать, их ведь принято брать с процентами, а проценты в банке Соколиной нынче высоки.

Семья майора Лещева была в кредите по самое небалуй. Вот теперь и сын в кредите, парню двадцать, а он уже завяз подчистую, и только отцовская зарплата поддерживает его на плаву. Но у отца были и свои кредиты. Лещев вспомнил старую песню, которую любил напевать: «Ну а так как я бичую, беспартийный, не еврей, я на лестницах ночую, где тепло от батарей». Ночевать приходилось, конечно, не на лестницах, но в тесном казарменном общежитии. Как и герой песни, Лещев не принадлежал к правящей элите анклава. Хорошо, хоть к сорок пятому дню рождения перевели за периметр на внутренние посты, теперь хоть не приходится эшелоны охранять. Лещев плотно обосновался в легионе хранителей добра, но совесть услужливо и настойчиво подсказывала, что добра краденого.

Теперь нужно было проводить дорогих гостей до входа в бункер и вернуться к делам. До конца смены ещё два часа, а на сердце как-то муторно.

Володька с интересом осматривал окрестности, пытался прикинуть, что тут изменилось с прошлого прилёта. Группа сопровождения вела их мимо знакомого монумента: стоящие друг за другом тощие измождённые фигуры людей, складывающиеся, словно костяшки домино. У некоторых фигур отсутствовали головы, были выломаны руки.

— Крушители постарались, — заметил один из провожатых, — прорыв с Минской был, два года назад. Да и анклаву металл нужен, — проговорил он совсем тихо и, кажется, пряча глаза, не думая о том, что собеседник почти не видит их.

Шли по Аллее Партизан, затем свернули на Аллею Памяти. Тут и там ходили дозоры, были выкопаны траншеи. Было понятно, что у анклава Соколиной Горы несколько колец обороны: стены, сваренные из арматуры, старая техника, которую, очевидно, реанимировали после эпидемии, — всё было сделано по науке.

«Интересно, — подумал Володька, — эта пушка в рабочем состоянии или стоит здесь только для устрашения?» В любом случае, проверять мало кому хотелось, поэтому конфликты с анклавом Соколиной Горы были минимальны — да и кто станет спорить с монополистом в производстве огнесмесей? «Придёт и наше время — поспорим, заодно и проверим, как работают эти музейные экспонаты».

Наконец подошли к синагоге. Угрюмое строение напоминало ДОТ[7], смотрело на мир с немым укором и было наполовину погружено в землю. Надёжно они тут окопались…

— Стойте! — услышал Володька голос сопровождающего. — Про стандартную процедуру забыли?

— А не пора бы уже прекратить этот балаган? — огрызнулся Ивлев. — Мы здесь не в первый раз, да и торгуем много лет!

— Ничего не могу поделать, — виновато развёл руками командир провожатых, — приказ с самого верха…

— Вы хотели сказать, с самого низа, любезный? — с ухмылкой спросил Ивлев.

— Ну да… — совсем растерялся местный офицер.

Ивлев ещё раз победно улыбнулся, но тем не менее принял из рук одного из сопровождающих черный мешок.

«Мешок на голову и в подземелье к карликам. За тридцать три года люди так и не свыклись с тем, что всё руководство внизу и мир теперь наизнанку. Массара́кш[8], как сказал бы Умник».

Володьку и Ивлева вежливо попросили сдать оружие, а затем надеть на голову чёрные мешки из плотной ткани. «Шифруются наши партнёры, даже с теми, с кем торгуют не первый год». Затем так же вежливо подхватили под руки и скорее понесли, чем повели.

Володька припомнил старый видеоролик, своеобразную аудиовизуальную экскурсию по Поклонной горе. Часть этой экскурсии была посвящена Мемориальной синагоге: «Уникальный мемориал памяти евреев — жертв Холокоста, возведенный Конгрессом евреев России при содействии московских властей, играет важнейшую роль не только для российской еврейской общины, но и для нашей страны в целом. Строительство комплекса синагоги и Музея еврейского наследия и Холокоста стало знаковым событием в истории новой демократической России. Открытый в 1998 году мемориал стал органичной частью архитектурного комплекса Поклонной горы. Он является одним из ключевых звеньев в цепи исторической памяти о Второй мировой войне, живых свидетелей которой становится с годами все меньше. Здание синагоги и музея, над которым трудились известные зодчие Моше Зархи и Владимир Будаев, стало ярчайшим примером современной синагогальной архитектуры. Декор главного зала, украшенный композициями знаменитого израильского скульптора Фрэнка Мейслера, справедливо считается одним из лучших в мире. Экспозиция Музея еврейского наследия и Холокоста, занимающая пространство цокольного этажа и галереи здания, на сегодняшний день не имеет аналогов не только в России, но и на всей территории бывшего Советского Союза. Уникальная экспозиция делится на две части. Первая посвящена истории евреев в Российской, а затем в Советской империи, их религиозной и повседневной жизни. Подлинным украшением музейной коллекции являются необычайно красивые ритуальные предметы, а теме «местечка» — «штетла», составившего целую эпоху в жизни российских евреев, посвящена инсталляция, навеянная образами картин Марка Шагала. Мир штетла со всеми его обитателями погиб в огне Холокоста, страшному времени которого посвящена вторая часть экспозиции. Документы и фотографии, расстрельные списки и письма из гетто проливают свет на ужас и масштаб катастрофы. Никто из посетителей не остается равнодушным к документальным кадрам из этого трагического фильма. Но экспозиция рассказывает не только о жертвах нацистского геноцида — в музее представлены личные вещи, письма и дневники еврейских бойцов и командиров, героически сражавшихся на фронтах Великой Отечественной, материалы по истории создания еврейских партизанских отрядов, об участии евреев в Сопротивлении на оккупированных территориях. Особый раздел экспозиции посвящен праведникам народов мира — людям разных национальностей, которые, рискуя жизнью, бескорыстно спасали евреев от нацистов».

В этой экскурсии описывались и другие достопримечательности Поклонной горы: Мемориальная мечеть, храм Георгия Победоносца, говорилось также и о решении построить буддийский дацан, но его так и не успели построить. Володька подозревал, что входы в бункер есть и в этих храмах. Это было бы символично, но уж слишком неудачно они были расположены, и, видимо, поэтому использовался только один из них — в синагоге.

Шли больше двадцати минут. Мешки сняли только возле камеры термообработки, и началась привычная всем процедура. Володька подозревал, что их специально водили кругами, чтобы выждать необходимый инкубационный период.

После медицинского отсека их встретил лично дядя Зураб. Он сердечно обнял Ивлева и коснулся губами его щеки. Володьку он лишь одобрительно и вместе с тем немного покровительственно похлопал по плечу:

— Я вас, дарагие мои, сейчас провожу в Правительственный сектор, там отдохнёте с дороги, а потом можно и о делах поговорить.

Зураб шел впереди и лучился радостью от встречи. Он был как всегда толст и лощён, казалось, всё его низкое коренастое тело было покрыто короткой седой щетиной. Голова же напоминала хорошо отполированный шар и даже отражала свет ламп в коридоре.

— Жень, родной, ты слышал, зары, кажется летать научились? — продолжал светить лысиной и улыбкой Зураб, старательно делая вид, что не обращает внимания на шестерых охранников, которые построились вокруг прибывших в некое подобие римской «черепахи»[9].

— Да, было что-то такое, слышал, но подробностей не знаю, — ответил Ивлев.

— Да у домодедовских самолёт исправный ненароком оказался, наши все не могут понять, откуда у них топливо. Агентов у Генералитета там не было, их всегда сразу разоблачали… И как они научились управлять такой сложной машиной? Просто взяли и улетели на Готланд.

— Так значит, Зураб, полёт всё же возможен?

Усупашвили протестующе замахал руками:

— Ты што, дарагой! Это же смерть! Экспедиции уже не раз организовывались и в Варберг, и на этот чёртов Готланд. Если ты забыл, то твой анклав тридцать лет назад отправил туда экспедицию, и чем это закончилось? Вернулся кто-нибудь?

— Пока никто, — задумчиво произнёс Ивлев, прокручивая в голове картины давно минувших лет. — Однако если заражённые вернутся, но уже с антивирусом, это будет огромный просчёт.

— От этого удара не оправится никто… — изменился в лице дядя Зураб.

— Вот именно. Сам подумай, какие настроения сейчас царят в обществе? Все, кому не лень, скоро начнут обсуждать этот полёт и спрашивать: «Зурабчик, почему зары могут, а мы не можем?..»

— И то верно. Нужно их как-то отвлечь, может быть, эту организовать… как её…

— Экспедицию, — услужливо подсказал Ивлев.

— Да, да, дарагой! Я скажу Нариману…

— А что с Камилем Эдуардовичем?

— Погиб Камиль, Женя, погиб три месяца назад… Геройски погиб, дарагой, как воин, — вздохнул Усупашвили. — Нариман теперь за него. Короче, я Нариману скажу, а там, как решат наверху — такие вопросы надо решать с… А вот мы и пришли, — перебил сам себя дядя Зураб. Он остановился перед дверью апартаментов, набрал код и толкнул ее ногой: — Проходи, Женя, устраивайся. Володю я устрою здесь рядом, соседняя дверь.

Ивлев остался один.

Да, вот тебе и повод задуматься. Зураба он знал не один десяток лет, Камиля Фархатова тоже. За это время он научился играть с ними на одном поле… Но вот о младшем брате Камиля Наримане он не знал почти ничего.

Да и как мог погибнуть Камиль? Это обтекаемое «геройски, как воин»… Что-то здесь нечисто. Полковник Фархатов не был склонен лично идти в атаку, он слишком любил себя, любил жизнь, женщин, застолья — всё сразу и в большом количестве. Кому-то Камиль мог показаться открытым и дружелюбным, но Ивлев знал, что это маска, знал это так же уверенно, как и то, что Фархатовы не являются истинными хозяевами Соколиной Горы.

«Эх, Клёнушка, если бы ты больше внимания уделял внешней политике и связям, я бы сейчас знал больше…»

«Но был бы ты тогда жив?» — голосом Клёна осведомилась совесть.

«В этом и вопрос…»

Николаев-старший, несомненно, знал больше, Ивлеву же приходилось находиться в делегациях на вторых ролях, и эта второстепенность всегда злила его. Теперь он главный, но не владеет полной информацией, и это злило его ещё больше. А злость — плохой советчик.

Пройдясь по комнате, Ивлев сел в кресло. Этот номер был ему знаком как свои пять пальцев. Зураб называл его правительственным, но Ивлев подозревал, что это всего лишь номер для гостей. Номер, не апартаменты, а именно номер, всё здесь было какое-то уравнительно-совдеповское, но не было той советской добротности, качества и основательности — оставался только неприятный осадок. Хозяева Соколиной Горы были люди прижимистые и умели считать деньги, гостеприимностью не отличались — всегда селили в один и тот же номер, всегда приставляли дополнительную охрану из своих. Вглубь бункера не пускали — все переговоры проводились в пределах двух уровней.

Уровнем ниже располагался конференц-зал, в котором и принимались все делегации, проходили обсуждения, подписание документов и прочие формальности. Затем главы делегаций куда-то уходили, а Ивлеву и остальным членам делегации предлагали перекусить в местном буфете. Меню там не отличалось разнообразием, от мясных блюд Ивлев всегда тактично отказывался, приходилось довольствоваться разного рода крем-супами. Во время таких перерывов Ивлев поминал добрым словом родной анклав, где с сельским хозяйством и животноводством всё было в порядке.

Неожиданно в дверь постучали. Ивлев тут же сел прямо: «Кто бы это мог быть?» В комнату вошел элегантно одетый человек, который вполне мог бы сойти за Вито Корлеоне в молодости — не хватало только розы в петлице; впрочем, её с успехом заменял кроваво-красный рубин.

— Добрый день, Евгений Иванович, простите, что прервал ваш отдых. Меня зовут Нариман Эдуардович Фархатов, — вошедший протянул руку Ивлеву, — я рад видеть вас в нашем анклаве и пришел засвидетельствовать своё почтение лично.

Ивлев был ошарашен. Какое позительное отличие между братьями! Статный и элегантный Нариман был полной противоположностью Камилю. Камиль Фархатов был низенький толстяк, а уж к изящным словесам никогда не прибегал.

— Как вас тут разместили? Всё ли в порядке? — видя замешательство Ивлева, осведомился Фархатов.

— Спасибо, к этим апартаментам я уже привык.

— Лучшее — враг хорошего, а эти апартаменты определённо хороши. Через час будет стандартное подписание соглашений — полагаю, что вопросов возникнуть не должно, мы даже готовы продать огнесмесь с изрядным дисконтом. Но я здесь по другому поводу. Я хотел бы прямо спросить вас: зачем вам экспедиция на Готланд?

— Ну, прежде всего не вам, а нам. Есть маленькая вероятность, что экспедиция увенчается успехом. И тогда кто первый получит вакцину, тот первый и выйдет на поверхность, а следовательно, получит возможность беспрепятственно осваивать все ресурсы, организовать очередь на получение вакцины и диктовать свою волю всему миру. Мы — два наиболее сильных анклава, и мы должны начать это дело вместе.

— Евгений Иванович, я не люблю отдалённых перспектив, до них ещё дожить надо. Как насчёт текущего момента? Что мы получим, даже если экспедиция не вернётся?

— Репутацию. Сейчас общество только формулирует свой запрос на эту экспедицию, а у нас уже есть чем ответить. — Ивлев пошел ва-банк. — Мы сможем мобилизовать массы на добычу ресурсов и обеспечить себе грамотный пиар, более того, сможем увидеть наших партнёров в деле, посмотреть, кто и какими ресурсами располагает, и уничтожить неугодных нам.

— Ваша откровенность делает вам честь, — задумчиво произнёс Фархатов, — но такие дела не решаются одномоментно и в одиночку. Мне нужно будет всё хорошо обдумать, посоветоваться. Такие решения должен принимать Объединенный генералитет. Через четверть часа вас ожидает отличный ужин, все формальные моменты решим потом.

Ивлев снял несколько измятый «комок»[10], открыл шкаф, повесил форму на плечики и стал облачаться в деловой костюм. Всё-таки вакуумируемые контейнеры Игоря Эдуардовича были незаменимы. В них можно было перевозить по зараженной территории почти всё — от еды до одежды, недостаток был только один: чрезвычайная трудоёмкость при производстве. Оглядел себя в зеркало: не мешало бы побриться! — но как-то не хотелось, да и сомневался, что в его номере есть вода. Для всех прочих анклавов вода была роскошью, и в то же время её боялись как огня. Как бы там Зураб ни разливался соловьем, а это не Правительственный сектор, всего лишь гостиница для пришлых. Вот и воздух пересушенный — аж в горле першит. Параноики!

Он извлёк из внутреннего кармана небольшую фляжку, открутил крышку, хлебнул — серебряная вода была вкусной. Многие буржуи не понимали, для чего Клён отобрал у них цацки и брюлики, а ведь Имам всё в дело пустил: вся вода в анклаве очищалась серебром, дистиллят приобретал неповторимый чистый вкус; золото пошло в хранилище, часть была использована для чеканки золотых динаров; мелкие бриллианты были переработаны для разного рода резцов, крупные камни также остались в хранилище.

А здесь генералитет дает обывателям эквивалент — новую виртуальную валюту, новую иллюзию.

Так когда-то было с долларом, который не был ничем обеспечен. После войны генерал де Голль отправил американцам целое судно и самолёт с долларами, получив в обмен золото. После этого американцы заявили, что доллар золотом больше не обеспечивается — поняли, что второго груза зелёных бумажек Федеральная резервная система просто не выдержит, ведь де Голль за два года облегчил знаменитый Форт-Нокс более чем на три тысячи тонн золота. А дурной пример, как известно, заразителен! Правда, после своего «валютного Аустерлица» де Голль долго у власти не продержался. В 1968-м массовые студенческие волнения захлестнули Францию, Париж был перекрыт баррикадами, а на стенах висели плакаты: «13.05.1958 — 13.05.1968, пора уходить, Шарль». Двадцать восьмого апреля 1969 года, раньше положенного срока, де Голль добровольно покинул свой пост. Идти против воли мирового капитала всегда было рискованно.

В Соколиной, Кремлёвском и других анклавах все найденные материальные ценности подлежали непременному обмену на эквивалент. Гипотетически каждый гражданин анклава мог получить всё, что ему нужно, но в реальности необходимых материальных ценностей просто не оказывалось в наличии. Естественно, что недостача имелась всегда и только для рядовых граждан; по блату же можно было получить почти всё и в любое время. Не деньги, а связи играли главную роль. Широко была развита банковская система и потребительское кредитование.

Ивлев вздохнул. Он и раньше-то никогда не жил в кредит, даже когда было очень тяжело — ведь, как известно, берёшь чужие и на время, а отдаёшь свои и навсегда… ещё и под грабительские проценты. А сейчас вообще не имел к этому никакой склонности.

Крылатский анклав разительно отличался от других. По исламской традиции здесь были запрещены банки и ростовщичество — любое отступление от этого правила каралось публичной казнью. Каждое дело рассматривалось справедливо и всесторонне. Впрочем, пятерых повешенных ростовщиков хватило, чтобы дать понять всем, что это ремесло рискованное и опасное для жизни. Все платёжные операции родного анклава были обеспечены золотом и серебром. Излишка ювелирных украшений и личных ценностей не допускалось — золото и бриллианты подлежали немедленному изъятию, а при добровольной сдаче либо находке полагалась пятидесятипроцентная компенсация стоимости в динарах, которые подлежали обмену на дирхамы либо рубли.

Нужно было выходить.

За дверью Ивлева ждала пара немногословных охранников в чёрных костюмах. «А ведь бодигарды совсем не изменились».

— Володя, нам пора… — начал было Ивлев и попытался постучать в дверь соседнего номера.

— Господин Николаев не приглашен на ужин, — преградил ему путь один из верзил и тут же добавил, заметив неприязненный взгляд Ивлева: — Но ему подадут еду сюда. Следуйте за нами, господин полковник.

«А о звании моём вы не осведомлены — и это хорошо». За тридцать три года Ивлев так и не получил повышения, так и остался вечным подполковником. Клён следовал правилу: держи друзей близко, а врагов — ещё ближе.

Такими «близкими врагами» были он, Ивлев, и полковник Пётр Смирнов, который не смог стерпеть того, что во время бункерной Революции его деда не просто отстранили от власти, но пренебрежительно отодвинули в сторону.

Смирнову было двадцать пять лет, и он уже был полковником, хотя умом не сильно отличался от своего деда[11]. И если его отец, Василий, был осторожен и в политику предпочитал не лезть, то молодой полковник активно заигрывал со всеми радикалами анклава. Смирнов-младший считал, что Клён зажился и на старости лет сошел с ума, благо что этому идиоту хватало ума не высказывать своих мыслей вслух. Внук тыловой крысы, которая всегда сидела на снабжении и отсиживалась по тёплым кабинетам, тыря ценное снаряжение и припасы, а как только ей наступали на хвост — бежала жаловаться начальству.

Ивлев зло стиснул зубы, вспоминая старого начальника. Ему было совершенно непонятно, зачем Клён продвигает амбициозного и ненадёжного Смирнова. Но, хорошо изучив за последние годы управляющего анклавом, предполагал, что это неспроста: скорее всего, полковнику уготована участь тех нескольких ростовщиков, которых повесили. Что до него самого, то он не собирался вмешиваться или предупреждать Смирнова об опасности. Как говорила его покойная матушка: «Большие знания — долгие печали!»

Занятый такими мыслями Ивлев и не заметил, что уже стоит посреди роскошного, отделанного деревянными панелями лифта. Лифт, издав раскатистый симфонический сигнал, распахнул свои двери.

Перед глазами Ивлева предстал огромный банкетный зал, в центре которого находились пять бронированных колпаков-витрин. Вокруг витрин были расставлены несколько столов с яствами, стульев не было. Всё это больше напоминало шведский стол на каком-то курорте, чем респектабельный ужин. Интерьеры были роскошны, но вот блюда… Рацион оказался крайне сомнителен и скуден. Тут и там бегали лакеи, которые раздавали гостям небольшие керамические чашки, разливали супы и похлёбки, разносили спиртное.

— Это для вас, господин Ивлев, — тут же подошел один из лакеев, протягивая объемную чашку с непонятной зелёной жижей.

— Что это? — едва не поморщился подполковник.

— Это сельдереевый суп, — услужливо подсказал лакей.

Ивлев с сомнением зачерпнул ложку супа, отправил в рот. Суп оказался вполне недурным, приправленный какими-то кисло-сладкими специями. Подполковник взял чашку и, прихлёбывая, направился к одной из витрин. Здесь он с удивлением узнал знаменитое «Коронационное» яйцо Карла Фаберже. В этой же витрине была выставлена маленькая филигранная каретка.

Ивлев вспомнил, как после возвращения этих шедевров весь Интернет пестрел заголовками типа: «Эти яйца — тот же «Челси», только в профиль».

«Сокровища мировой элиты — теперь снова сокровища мировой элиты, — мимолётом подумалось Ивлеву. — Интересно, где застал их вирус? Неужели в Москве? Или это копии?» Спрашивать было нетактично, и подполковник предпочёл просто насладиться зелёным супом из сельдерея — это было, кажется, единственное блюдо, которое тут можно было есть без опаски.

Страшно было подумать о том, какие ценности были выставлены в остальных витринах. Да и что о нём могли подумать? Ходит тут, смотрит… Хотя эти экспонаты и выставляли тут для того, чтобы показать свою власть и влияние. Он всё-таки обошёл все витрины и полюбовался на все девять яиц Фаберже, а также на табакерки, ювелирные украшения и прочее, в изобилии укрытое за броней стёкол. А может быть, на копии?.. Только очень хорошо сделанные копии, поскольку локомотив нанотехнологий, главный инноватор страны, арендатор Шуваловского дворца, собирался выпускать копии этих яиц и украшений.

— Я вижу, вы впечатлены, — услышал Ивлев знакомый голос.

За его спиной стоял Нариман Фархатов с тонким хрустальным бокалом в руке. Второй он услужливо и одновременно покровительственно протягивал Ивлеву:

— «Кримин Игл» 1994 года, более полувека выдержки. Такого вина больше не существует в природе. Даже если виноградники и остались, — мечтательно произнёс Фархатов, — они заражены.

Ивлев принял бокал. Он не употреблял алкоголя уже многие годы, но ему следовало казаться в этой компании своим. Слегка пригубив, подполковник понял, что Фархатов не обманул: вино действительно обладало приятным благородным вкусом и букетом.

— Да, хорошее вино…

— А вам не кажется, Евгений Иванович, что лидер вашего анклава придерживается, скажем так, слишком консервативных позиций?

«Закидывает удочку, — подумал Ивлев. — Конечно, они ничего о нас не знают — вот и зондируют почву, вдруг кто клюнет. И Николаева на ужин не позвали, зная принципиальность его отца…»

— Знаете, Нариман Эдуардович, консервативных или не консервативных, но все эти тридцать три года мы успешно выживали и справлялись со всеми трудностями. Однако всё меняется, — загадочно улыбнулся подполковник, — никому не дано знать, когда он умрёт…

* * *

Аэростат набирал высоту. Дорога домой всегда радовала, но не в этот раз. Было «бермуторно на сердце и бермутно на душе»[12]. Володька сидел, прислонившись к иллюминатору, и не мог понять, что не так. Ивлев был в приподнятом и воодушевлённом настроении, под гондолой была привязана цистерна с огнесмесью — торговое соглашение было заключено, и очень даже удачно. Подполковника Ивлева приняли как своего.

Может быть, причиной плохого настроения было безделье? Говоря конкретнее, шесть часов безделья — в этих их номерах даже книг нет, а на ужин не удосужились пригласить — принесли какой-то набор малосъедобных продуктов. Пришлось коротать время за упражнениями, благо стены и полы есть везде.

Теперь всё будет более или менее привычно — поставки, рейсы туда-обратно, а в подземелья к карликам можно и не спускаться — до следующего года.

Гаргар вначале пытался шутить, но потом словно бы всё понял и отстал. Впереди было пять дней отдыха, которые можно было провести с родителями, с Ингой, навестить Константина Фёдоровича, выспаться, наконец, а там уже и видно будет. Но на душе было неспокойно.

Я полагаю, что торг здесь неуместен

Россия, Москва, Рынок Крылатского анклава

Рынок галдел десятками голосов. Следопыты из других анклавов, торговцы, короче, все, кому не лень. Торг шел хорошо. Сыч подумал, что сегодня ему удастся продать и что-то более весомое, навар будет. Он был назначен старшим по Рынку — сегодня главный торговец, именно он может организовывать распродажи, делать скидки и так далее.

Полковник Смирнов оказался добр к нему. Смирнов был комендантом Рынка, назначили его недавно, и он только осваивался на должности, обживался, так сказать. Сычу он не нравился — этому полковнику было всего двадцать пять, мальчишка еще. Да Сыч только торгует двадцать пять лет! Он вспомнил, как девятилетним пацаном бегал по всяким поручениям на Рынке, он его знает как свои пять пальцев. Да, не военный, но с должностью коменданта он справился бы. Сыч не мог понять, почему Васин отдал его заслуженную должность Смирнову.

Первым делом, естественно, он сменил всё руководство Рынка, поставив своих людей на все мало-мальски значимые места. Смирнова можно было назвать системным оппозиционером, и именно такую оппозицию он постарался выстроить здесь, на Рынке, — всё как угодно, лишь бы не как у Васина.

Комендант руководил всем на Рынке, включая пропускную систему и систему обороны, а всеми торговыми операциями руководил старший по Рынку. Он избирался на ежемесячном собрании, а его кандидатура утверждалась комендантом.

— Алюминиевые, — внезапно уловили уши Сыча тихий голос, — легче обычных, редкая вещь — бери, не пожалеешь…

Сыч развернулся. Какой-то торговец, закутанный в плащ-дождевик, вокруг него кучкуются несколько людей среднего возраста, судя по снаряжению, следопыты из других анклавов.

«Послушаем…»

— Легче обычных, бери-бери, — продолжал торговец, — что тут думать? Это выбор профессионалов!

— Дорого же ты за них просишь! — рыкнул один из следопытов. Видимо, намёк на его непрофессионализм ему не понравился.

— Так товар редкий, прямо со склада беру, не пользовался ими никто! — похвастался торговец.

«Нужно, чтобы они сторговались, а там уже можно брать…» У Сыча в этих вопросах был богатый опыт.

— Больше пяти канистр не дам, — отрезал следопыт.

— Десять, — настаивал торговец, — по канистре за каждый. И канистры я оставлю себе.

— Восемь.

— По рукам! — обрадовался торговец. Он тут же достал из поясной сумки ещё восемь магазинов и передал их следопыту.

Сыч задумался: «Если те двое с ним, то своего командира в обиду не дадут — брать опасно, а дежурных нет… Где ж их носит?! Впрочем, за нападение на старшего по Рынку можно и высшую меру схлопотать… Однако они не боятся торговать краденым и изъятым из оборота. Обождём…»

Сделка была завершена, но покупатели не торопились уходить.

— Мурат, а не много ли ты себе затырил? — спросил один из следопытов.

— Да, братан, многовато ты себе захапал, давай делиться, — поддакнул второй, — давай дели всё по-братски!

Он хлопнул Мурата по плечу, тот фыркнул и отпихнул его, завязалась перебранка. Сыч понял, что время пришло, пока эта компания сильно увлечена своими разборками.

— Бобр — Сычу, патруль в седьмой, и быстро, вооружённая потасовка, скупка краденого, — отрапортовал Сыч в переговорное устройство и тут же, перекрикивая следопытов, продолжил, передёргивая затвор: — Всем стоять! Руки за голову, так, чтобы я их видел!

Сцена выглядела глупо, очень глупо, и, если Бобр не подоспеет вовремя, в неё добавится изрядная доля сатиры. Эффект неожиданности был произведён, но продлится он недолго. Теперь важно, чтобы они ничего не поняли.

— А собсно, в чём дело? — начал один из следопытов, характерно, по-хамски сминая слова. — Ты кто ваще такой?

— Старший по Рынку. Вы задержаны. — ответствовал Сыч. Тут же ему вспомнилась фраза из очень старого фильма: «Ну куда ж я лезу один на троих?»

Всё происходило словно в замедленной съёмке. Как же медленно тянется время в такие моменты! Вот лицо Мурата вытягивается от удивления, в глазах смесь вызова и растерянности. Один из его подручных пытается передёрнуть затвор и вскинуть автомат. «Недавно же вы здесь, ребятки, совсем наших правил не знаете…» — теперь Сыч имел полное право открыть огонь на поражение. Но Мурат ударил своего подельника по руке — в это мгновение время словно бы ускорилось, и из-за угла вывернул Бобр с двумя дежурными. «Пронесло!» — подумал Сыч. Перестрелка на Рынке в узком пространстве между торговыми рядами — дело опасное и непредсказуемое, можно и своих задеть ненароком, места для маневра мало. Тонкие деревянные доски от пуль совсем не защищают.

Дежурные разом взяли следопытов на прицел.

— Прошу вас следовать за мной в Комендатуру.

Комендатурой называли небольшое четырёхэтажное здание, стоявшее посреди Рынка. Это было единственное здесь герметичное и стерильное строение. На первом этаже располагались оружейные комнаты и шлюз, на втором — небольшая харчевня и гостиница для приезжих, на третьем — казармы дежурных, на четвёртом — кабинет коменданта, допросные и изоляторы. В разное время на Рынке находилось от пятидесяти до семидесяти дежурных. Ещё человек пятьдесят несли охрану на стенах и сторожевых вышках.

Сам Рынок представлял собой многоугольник, в центре которого шла широкая дорога — от входных ворот Рынка до входных ворот по направлению к анклаву. Посредине эта дорога образовывала некое подобие площади, на которой и находилась Комендатура.

Торговых рядов было много, а столпотворение напоминало Стамбульский рынок на старых гравюрах. И недолгий путь до Комендатуры занял порядочное количество времени. Несмотря на то, что все старались пропустить конвой, места было мало. «Вот так выглядит зона свободной торговли, — подумалось Сычу, — толкучка, неразбериха, хотя все усиленно создают видимость порядка…»

Наконец они вошли в оружейную Комендатуры. Последовала привычная процедура обеззараживания. Поднялись по левой лестнице — правая была для посторонних, и на ней двери в служебные помещения были закрыты. Бобр постучал в дверь.

— Старый конь борозды не испортит, — прозвучало из-за двери.

— Но и не вспашет, — ответил Бобр. — Открывай, спекулянтов на допрос привели.

Щёлкнули замки, дверь приоткрылась, чтобы впустить всех по одному. В Комендатуре не было каких-либо изысков и высоких технологий, только компьютер в кабинете коменданта, посредством которого велись все учётные операции Рынка. Сыча удивляла эта мода Смирнова допрашивать всех нарушителей лично, хотя, может быть, он делал это просто от скуки.

Комендант был, как всегда, хмур. Он имел весьма запоминающуюся внешность: густые чёрные волосы были зачесаны чёлкой вперёд, почти сразу начинались невероятных размеров брови — вначале отдельными волосками, а затем всё гуще. Лицом и формой черепа Смирнов напоминал гориллу — массивная квадратная челюсть, скошенный лоб и такие же массивные надбровные дуги. Голова была прочно укреплена на массивной бычьей шее.

Сычу всегда было любопытно, почему человек с русскими именем, отчеством и фамилией имел столь нерусскую внешность. Поговаривали, что дед и отец Смирнова женились на иранках, притом не на самых красивых, вот у внука и получилась такая физиономия.

— Кого привёл? — без церемоний прорычал Смирнов.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — начал доклад Сыч. — Мною были задержаны трое следопытов, которые пытались купить алюминиевые магазины…

— Значит, из спецхрана воруют, а эти и рады покупать, гады! — констатировал Смирнов.

От тона коменданта следопытам стало не по себе.

— Но он же продавал, дорогой, мы покупали — это Рынок, какие к нам вопросы могут быть?

— Это мой Рынок! — Смирнов специально выделил голосом слово «мой». Сыч понял: собрался договариваться. Сейчас попросит выйти, и пропало дело. Это уже не в первый раз. Вот и стало больше бардака…

— А может, договоримся, дорогой? — произнёс Мурат столь же предсказуемую фразу.

— Ты что, предлагаешь мне взятку?! — лицо коменданта налилось кровью. Он грохнул кулаком по столу, затем сухо распорядился: — Конвой свободен, — и, обращаясь к Сычу, добавил: — И вы тоже.

Всё это напоминало Сычу гуманный способ рыбалки, о котором рассказывал батя. Гуманный и бестолковый — рыбу вначале ловят на удочку, а затем отпускают на волю. Только Смирнов не был бескорыстным рыбаком, он выпытывал у следопытов секреты, места расположения схронов и тайников.

Если следопыту было нечего предложить, его привлекали к ответственности, а если были дельные предложения — отпускали на волю. Или убивали при попытке к бегству, если информация была слишком ценной. Потом Смирнову каким-то образом удавалось организовывать экспедиции в районы тайников, разумеется, на сдельной основе.

Смирнов хоть и недавно был на должности, но умел находить общий язык с представителями других анклавов, он был для них своим. Большая часть торговцев на Рынке была людьми пришлыми. Продукция Крылатского анклава распространялась только официальными продавцами. Ни одного заражённого на Рынке, понятное дело, не было. Это была площадка для розничной торговли, все крупные торговые сделки заключались на высшем уровне посредством специальных встреч и конференций, а отгрузка по контрактам происходила на специальной площадке Рынка.

Сычу часто приходилось выполнять следственные функции с целью выявления недобросовестных торговцев и просто несунов. К сожалению, очень часто на Рынке присутствовал и теневой оборот, так как контроля было значительно меньше, нежели в анклаве. Гришка, тот самый торговец алюминиевыми магазинами, был давний агент Сыча и провокатор со стажем, именно он помогал выявлять недобросовестных покупателей. Он уже вторую неделю продавал одни и те же магазины, а спрос на них был очень велик. Опытный следопыт знал, что в дальней вылазке каждый грамм был на счету. Обыватель скажет: эка невидаль — восемьсот граммов? Пустяки. Но Сыч знал, что от этих граммов порой может зависеть жизнь: банально ноги откажут раньше, и ты не сможешь дойти до безопасного места. Поэтому о граммах, как и о мгновениях, не нужно было думать свысока.

Сыч спустился в харчевню, заказал себе тарелку жареной картошки с грибами и луком и принялся уплетать.

Обстановка в харчевне была спокойная — никто не хотел беспорядков и конфликтов, «правило водопоя» действовало почти безотказно. На дальней стене висела карта с обозначением станций метро и зон активности мутантов, сверху было приписано: «Стой! Опасная зона! Работают МУТЫ!» Сыч улыбнулся — Эпидемия, катаклизмы, а чувства юмора люди не теряют. Припомнилось выражение старого друга: «Что такое катаклизмы? Правильно, это когда коту делают клизму». Всё-таки русский народ привык смотреть на любые неприятности с юмором, именно это качество позволяло ему побеждать.

Неожиданно к столику приблизился человек, Сыч узнал его. Что потребовалось здесь заместителю Верховного цензора? Тем временем Мустафа Нарден по-свойски сел на скамейку напротив Сыча.

— Приятного аппетита, Александр! — вместо приветствия сказал Нарден.

— Благодарю. А что же вы?

— Мне сейчас принесут. Как поживает полковник Смирнов?

— Спросите у него, — безразлично ответил Сыч. — Мне он не докладывает.

— Ну что вы, не нужно враждебности, мне не больше вашего приятно его пребывание на этом посту. Что поделать, анклаву сейчас намного выгоднее иметь под рукой сотню-другую выявленных тайников, чем десяток-другой повешенных следопытов. Знаете поговорку: «Последним смеется тот, кто стреляет первым»?

— Кажется, так говорил какой-то генерал… Но какое это отношение имеет к нашей ситуации?

— Грядёт большая война. Нам могут дорого обойтись эти тридцать три года без войны. Пусть лучше предают те, от кого мы этого ожидаем. — Нарден прищурился. — Если кто-то и намерен нас предать, то это Смирнов. Я думаю, в случае необходимости вы сможете взять ситуацию под контроль.

— Планы Васина неисповедимы! — удивился Сыч.

— Хочу напомнить вам ещё одну поговорку, — улыбнулся Нарден, — где тонко, там и рвётся. Помните, как позапрошлой зимой Смирнов пытался настроить радикалов бункера против Имама в надежде повернуть политический курс? Тогда нам не удалось выдвинуть ему обвинения. Не было прямых доказательств — а сейчас появилась возможность их получить. У меня есть серьезные подозрения, что сейчас Смирнов будет искать контактов с Объединённым генералитетом.

— Что мне делать?

— Ждать, смотреть, слушать, докладывать, — улыбнулся Нарден и встал из-за стола.

Сыч остался наедине с пустой тарелкой и очень непростыми думами.

Профессор

Россия, Москва, главное здание МГУ

«Шар» завис над звездой МГУ. Совсем рядом, казалось, протяни руку — и достанешь, были металлизированные стёкла звезды, покрашенные в золотисто-желтый цвет. Кое-где стёкла отсутствовали. Зерна колосьев оказались большими. «Больше метра», — прикинул Володька и посмотрел вниз. Под ногами раскинулось здание в виде огромной буквы «Ж». Отсюда всё на земле казалось мелким и незначительным.

Основная антенна на звезде, несколько других на верхних колосьях и очень большое количество вокруг шара, на котором держится звезда. «Этот шар снизу был почти не виден, а антенны вовсе не видны», — отметил Николаев, открывая нижний люк и сбрасывая веревочную лестницу.

Как только он ступил на лестницу, почувствовал сильный ветер, который стал болтать его в воздухе. Теперь многое будет зависеть от мастерства Гаргара — сможет ли он удержать аэростат неподвижно, чтобы не только не задеть антенны, но и чтобы Володька успел спуститься на перила горизонтальных лучей звезды.

Николаев стал быстро спускаться вниз, пытаясь противостоять ветру. Тут же из другого люка на канате пополз груз. Володька спрыгнул на один из горизонтальных лучей и помахал рукой, показывая, как лучше повернуть аэростат, чтобы легче было принять груз. Через две минуты груз был принят, и аэростат стал подниматься вверх, чтобы потом начать спуск возле крыльца со стороны Ломоносова для полной разгрузки.

Рейсы в МГУ Крылатский анклав совершал систематически, ведя торговлю с общиной «студентов», как называли себя заражённые, проживавшие в здании. Община в основном поставляла анклаву продукты питания, а также найденные в зданиях университета артефакты. А анклав, в свою очередь, обменивал их на оружие, медикаменты, одежду.

Торговые отношения завязались давно. Но что было более ценным, так это вот эти самые антенны дальней связи, через которые анклав мог иметь связь с различными анклавами и бункерами, узнавая новости о жизни других. Здесь же располагалось оборудование для перехвата переговоров других анклавов, благодаря которому удавалось разгадать многие секреты и выжить. Вот это самое оборудование Володьке и предстояло модернизировать, замкнуть его напрямую на Крылатский анклав, а также на аэростат.

«Так, что там первое в инструкциях Игоря Эдуардовича и Гаргара?» Николаев закрепил лямки рюкзака фиксатором и стал подниматься по звезде к антенне. Тренированное тело выполняло подъём, а мысли вращались возле «шарика», как ласково называли анклавовцы аэростат, точнее, возле Инги. Он глянул вниз: аэростат, похожий на маленький воздушный шар, завис над крыльцом. За его сферой не было видно, как проходит разгрузка, но Володя прекрасно представлял себе это. За годы сотрудничества всё было отработано до мелочей, несмотря на то, что общинники часто менялись — жили они, к сожалению, недолго, часто мутировали, и тогда их, как везде, убивали. К этому все привыкли, но Николаев привыкнуть не мог. Он не хотел привыкать к мысли, что Инга и Густав могут мутировать, и тогда ему как командиру придется их застрелить.

Поднявшись к антенне, он закрепил себя тросом и, отбросив лишние мысли, стал крепить аппаратуру в той последовательности, как делал это на многочисленных тренировках на земле. Гаргар собирался сам установить оборудование, но было решено, что это всё же сделает Николаев. К такому решению пришли после того, как провели тесты на физическую выносливость. Гаргар очень огорчился, что не прошел их, и вначале в бункере, а потом на поверхности стал гонять Володьку, добиваясь от него полного автоматизма движений.

— Гаргар — Штирлицу. Аппаратура установлена. Канал переключен. Проверка связи.

— Клён — Штирлицу, — вместо Гаргара ответил Константин Фёдорович, — с частью задачи справились. Гаргар, слышите нас?

— Слышу, слышу. Погрузку закончил. Вылетаю. Штирлиц, вернусь через три часа. Будь готов. Привет Профессору!

— Взаимно, — прозвучал в «ухе» немного хриплый голос Профессора.

Гаргар рассмеялся:

— Здравствуйте, Профессор! Извините, зайти не получится, спешу.

— Извиняю. Мы поговорим о вас со Штирлицем, — Профессор тоже засмеялся.

— Штирлиц, через три часа внизу. Сообщи о полной установке оборудования.

— Сообщу. — Володька отсоединил страховочный трос, намотал его на пояс. Теперь предстоял восьмидесятиметровый спуск со шпиля вниз, а потом до тридцать третьего этажа по винтовой лестнице.

Владимир, спустившись на луч звезды, упаковал в опустевший рюкзак хрупкое оборудование, которое ещё предстояло установить на тридцать шестом и тридцать пятом этажах. Застегнул фиксаторы рюкзака, закрепил сзади три контейнера с менее хрупким оборудованием, бросил взгляд на уходящий на северо-запад аэростат и начал спуск. Володька аккуратно, пытаясь не задеть контейнерами конструкцию, спускался по металлическим лестницам, радуясь, что, когда планировали эту операцию, остановились на спуске, а не на подъёме.

«С таким грузом вверх пришлось бы делать несколько ходок, а вниз — вполне нормально, перехватывай только перекладины да следи, чтобы не зацепиться контейнером, — размышлял Володька. — Сейчас установлю оборудование, а потом к Профессору».

Профессор на протяжении тридцати с лишним лет был главой общины «студентов». Для многочисленных родившихся в университете общинников он был сродни Богу, чему-то вечному и постоянному, которое всегда будет с ними. Все знали его и называли не иначе как Профессор. Никто точно не мог сказать, сколько ему лет. Он просто был «постоянной константой», как он сам себя в шутку называл. Крепкая фигура, внимательные серые глаза под седыми бровями, седые же, когда-то курчавые волосы. При ходьбе он опирался на палку с тяжёлым набалдашником, но, по мнению Володьки, это скорее было данью давней привычке, чем необходимостью. Володька был очевидцем, когда Профессор, зажав палку в руке, споро сбегал по бесконечным лестницам университета. Правда, он утверждал, что походы вниз, а потом наверх ему уже тяжелы.

Жил он в Ротонде на тридцать третьем этаже, вход в которую для большинства «студентов» был не только запрещён, но и невозможен, поскольку лестничные пролеты перекрывали несколько дверей и решеток с кодовыми замками. Профессор рассказывал, что в старые времена ко входу в Ротонду с двадцать восьмого этажа ходил специальный лифт, но он остановился, когда прекратилась подача электричества в здание. Сейчас на «лапах» бывших жилых секторов стояли ветроэлектростанции, а на плоских крышах — солнечные батареи, но их энергии хватало только для освещения, обогрева и приготовления пищи, а не для подъёма и спуска лифтовой кабины. Володька подозревал, что большинство «студентов» даже не догадываются не только о функциональном назначении лифтов, но и об их наличии.

Размышляя, Николаев добрался до входа на тридцать шестой этаж. Поколдовал возле замка, набрав код. Толкнул тяжёлую металлическую дверь: «Вот оно, царство технологий и артефактов, недостижимых для многих живущих в Москве!» Володька вошёл, дверь за ним мягко щёлкнула, закрывшись. Сразу вспыхнули электрические лампы. Всё помещение было заставлено металлическими ящиками, почти такими же, как в епархии Ахмада — в компьютерной бункера. Только там были комплектующие «Ломоносова», а тут — аппаратура несколько иного рода.

— Гаргар Штирлицу. Я на тридцать шестом.

— Штирлиц, смотри внимательно. На каждом модуле имеются буквенное и цифровое обозначения. Ищи: четырнадцать восемьдесят восемь. Будь внимателен.

— Модуль нашёл. Открываю.

— Включи камеру.

Володька снял контейнеры и рюкзак, затем толстые резиновые с металлической нитью перчатки, оставшись в тонких резиновых, на поверхность которых был нанесён папиллярный узор. Чьи это были отпечатки пальцев, Володьке было очень интересно, но найти инфу даже в «Ломоносове» не удалось. Он поднёс руку к окошку датчика, приложил вначале указательный палец, затем все остальные по очереди, завершив большим.

Дверь зажужжала и открылась. Николаев вновь надел толстые перчатки, открыл контейнеры, начал доставать электросхемы и соединять с имеющимися в модуле. Толстые перчатки здорово мешали, поэтому он вновь снял их и стал работать в одних тонких, стараясь не причинить вреда рисунку отпечатков пальцев.

За десять минут непривычной работы он устал больше, чем если бы три раза поднялся на звезду МГУ и спустился обратно. Игорь Эдуардович и Ахмад, контролируя его действия через камеру, давали советы. Работа с модулем была завершена и проверена, дверь закрыта. Володька с облегчением надел рюкзак, подхватил контейнер и пошёл к двери в противоположной стороне комнаты. На следующем этаже операция повторилась.

Наконец работа была завершена, и воспрянувший духом Штирлиц быстро спустился к входу на Ротонду. В его рюкзаке осталось только несколько книг из библиотеки ЦИТО, о которых просил Профессор, и несколько упаковок с лекарством, изготовленных лабораторией Цессарского специально для него. Контейнеры были сложены и превратились в обычные пластины.

Володька спустился на площадку и подошёл к двери в верхнем этаже Ротонды. Не успел нажать на звонок, как дверь открылась. На пороге стоял Профессор, опираясь на неизменную палку.

— Здравствуйте, душа моя! — сердечно приветствовал его Профессор. — Как прошла операция? Хотя можете не отвечать, знаю, что успешно, слышал. Проходите, прошу вас.

— Здравствуйте, Профессор.

Николаев обвел взглядом помещение. С прошлого раза тут ничего не изменилось, как, очевидно, не менялось уже в течение многих лет.

Ротонда представляла собой цилиндрическое двухуровневое помещение, оканчивавшееся куполом с мозаикой. Володька поднял голову: мозаичная звезда, как всегда, туманно светилась в высоте. Верхняя часть Ротонды была разделена на несколько частей. В секторе сразу за дверью была кухня, потом шёл кабинет, потом гостевая комната. И так по кругу, до спальни Профессора.

Володька посмотрел вниз. На первом уровне Ротонды тоже всё было по-прежнему: посредине рядами стояли стулья, чернели мониторы, за колоннами вдоль высоких окон и между ними находились столы и шкафы с книгами и фотографиями. На полу между колоннами и на широких подоконниках вперемежку с горшками с цветами стояли ящики с петрушкой, укропом и редиской. Одна из колонн была обвита огуречником, огурцы свешивались, топорщась пупырышками.

— Душа моя, жаль, что вы сейчас не можете попробовать моего огурчика! Но не переживайте, я дам их вам с собой. Они очень хорошо растут в этом помещении, потому что на окнах ещё в прежние времена было вставлено фотогальваническое стекло. Как раз перед трагедией — в качестве эксперимента. Оно не только пропускает свет, но и концентрирует тепло. Да что я вам объясняю: насколько я информирован, у вас в анклаве такие стекла тоже не редкость.

— Вот лекарства, передал Константин Фёдорович, — спохватился Володька, — а это книги, которые вы просили.

Профессор аккуратно взял книги, прочитал названия, погладил корешки.

— Это то, чего как раз не хватает для моего исследования. Знаете, душа моя, я раньше занимался исследованием проблем интеллигенции, а теперь понял, что только обучение студентов, формирование их сознания, общение с ними были для меня определяющими. Да ты садись, на меня не смотри. Я буду говорить, так как привык обучать. А теперь поговорить практически не с кем. А из интеллигентов-идеалистов остались только два человека: я да ваш Клён…

— Константин Фёдорович? — уточнил Володька.

— Да, душа моя, он. Причём он даже больший идеалист, чем я! Когда я работал в МГУ профессором кафедры, мне блокировали доступы на мои страницы учёных официальных сайтов, запрещали иметь собственный сайт. Но к тому моменту я уже был закалённым бойцом. Наверное, в жизни каждого человека бывают моменты, когда нужно сделать принципиальный выбор, и этот выбор круто меняет умонастроение, а возможно, и представление о мире. У меня такой момент наступил в момент начала перестройки, в 1985 году. Хотелось верить в «очищение социализма от бюрократической накипи», но эта накипь, как оказалось, никуда не делась. Я тогда работал доцентом кафедры в Волгоградском университете и был председателем профкома. Впрочем, ты, наверное, не знаешь, что такое профсоюзы?

— Знаю, Профессор. У нас историю ведёт Воронов, который нам всё доходчиво разъясняет.

— Ну, тем лучше, не надо долго объяснять. Так вот, ректор университета уволил одного преподавателя. А мы, пятнадцать преподавателей, не согласившись с этим, написали письмо в ЦК КПСС. Что такое ЦК КПСС, надеюсь, тоже знаешь?

— Знаю, — подтвердил Володька.

— Так вот, наше письмо было спущено на решение ректору, на которого мы жаловались. Было срочно проведено общее открытое партийное собрание коллектива университета и принято решение нас всех, пятнадцать человек, уволить с работы и выгнать из партии. Самым жутким тогда для меня стало то, что вчерашние мои друзья, товарищи и приятели, активно выступали за моё исключение и увольнение. Не умереть от горечи потери прекрасных иллюзий было трудно, но все же удалось. Мы тогда написали ещё одно письмо в ЦК. В конечном итоге нас всех восстановили и на работе, и в партии. Я заплатил тогда все взносы вплоть до девяносто первого года, из партии не вышел, как некоторые, и считаю, что по сию пору состою в ней. А потом сорок лет научно-преподавательской работы… Знаете, душа человека бессмертна, а физическое тело порой по неожиданным причинам даёт сбой. Так случалось со мной не раз: были планы, надежды, проекты, но смертельная опасность нависала внезапно. Перенес ишемический инсульт, инфаркт, заболевание почек, а поди ж ты, жив! Спокойно поднимаюсь на мою верхотуру. Чувствую в себе такие силы, какие в молодости не чувствовал. И теперь, душа моя, я спокоен, как лосось после нереста, — Профессор рассмеялся.

Володька выглянул в окно. Далеко внизу блестела лента Москвы-реки, возле которой еле угадывалось движение мутов. Он сел в кресло у окна, слушая Профессора и изредка посматривая на пространство перед рекой.

— Да, тут у меня отличный наблюдательный пункт, — уловил интерес Николаева Профессор. — А благодаря специалистам вашего анклава удаётся поддерживать и работу круговой камеры наверху, поэтому нападения мутов для нас давно уже не становятся неожиданностью.

— А ночью?

— И ночью тоже. Ваш Ахмад камеру несколько модернизировал, теперь если она засекает какое-либо движение, то сообщает об этом звонком. Да, о чём я?.. Я часто и долго работал на пяти работах, просыпался рано, ложился поздно, боялся что-то пропустить в житейской суете. А сегодня в полной мере осознаю, что последний стакан воды в жизни не так уж и нужен. Гораздо важнее вовремя осознать собственную востребованность для счастливой жизни других. Теперь я счастлив, я нужен моим детям, моим «студентам», которым без моего руководства и направления придется ох как туго! Запомни, Володя, так в жизни всегда: не знаешь, где найдёшь, где потеряешь! Эта всеобщая человеческая трагедия привела к великому осознанию жизни. Поверь, ничего не делается просто так. В конечном итоге она приведёт к очищению населения планеты!.. Но что-то я за разговорами забыл о деле… — Профессор засуетился, собирая необходимые для передачи в бункер вещи. — Я сейчас черкану несколько слов Клёну, а вы, душа моя, будьте любезны спуститься вниз и нарвать огурцов и зелени. — Профессор вынул из подставки ручку.

— Какой у вас чудный письменный прибор! — удивился Володька, рассматривая серебряного цыплёнка на будто светящемся изнутри камне цвета молодой травы.

— А, это агент Цыплаков! Его наша непоседа Василиса где-то нашла. Материал — волокнистый нефрит.

Володька спустился на первый уровень Ротонды, нарвал огурцов, пощипал зелень и стал бродить между шкафов с книгами, рассматривая корешки и фотографии. За этим занятием и застал его голос Игоря в «ухе»:

— Штирлиц Гаргару. На подлёте. Будем через пятнадцать минут. Профессор, будьте готовы принять груз.

— Хорошо, — Профессор уже с контейнером в руках спешил вниз.

Николаев пошёл ему навстречу, забрал контейнер.

— До свидания, душа моя, — Профессор пожал ему руку, — я вас провожу только до двери. А дальше отдам распоряжения Александру Григорьевичу, он проследит, чтобы всё было нормально.

Профессор довёл Володьку до двери, внимательно осмотрел через видеокамеру пространство перед ней. Только после этого отодвинул засовы, набрал код и открыл дверь.

— Да, чуть не забыл, передайте Клёну, — он протянул четверть листа, исписанного убористым почерком. — Только, пожалуйста, положите так, чтобы не попало в чужие руки.

Володька сложил листок пополам, расстегнул молнию на внешнем кармане комбеза и сунул туда лист бумаги.

— До свидания, Профессор.

На площадке как из воздуха материализовался тридцатипятилетний Александр Григорьевич Лукашенко — второй, после своего отца Григория Евстафьевича, помощник и заместитель Профессора. Они спустились на три этажа, Лукашенко открывал бесчисленные двери, потом начался бесконечный спуск по лестнице, перекрытой на каждой третьей площадке решётками.

Когда они спустились на первый этаж, то через холл в Шайбу уже вносили груз, снятый с аэростата. Володька оглянулся вокруг. Шайба с его последнего посещения разительно изменилась: мрамор колонн и пола был отчищен до блеска.

— Мы решили, что пора сделать уборку, — заметив его взгляд, сказал Лукашенко. — Начали с холла и Шайбы, потом дойдём и до остального.

Перед Володькой предстал холл, стены и полы которого также сверкали отполированным мрамором.

— Профессор говорит, что на момент заражения они такими чистыми не были, — не смог не похвалиться Александр.

Погрузка уже заканчивалась.

— Явился не запылился! — приветствовал его Игорь. — Давай поднимайся, принимай командование. А я буду испытывать то, что ты там на звезде наворочал.

Николаев помахал рукой высунувшейся из окна Инге, быстро поднялся по верёвочной лестнице. Проследил за тем, чтобы груз был закреплён, лестницы убраны, лебёдки зачехлены, и только тогда повернулся к штурвалу.

— В добрый путь, — раздался в «ухе» голос Профессора.

— Счастливо оставаться! До встречи!

Аэростат взмыл вверх. Главное здание МГУ пошло вниз. Местами большая керамическая плитка стен была закопчена пожарами, но нигде не отвалилась. Володька посмотрел на шпиль: звезда в венке из колосьев, установленная как символ мирного труда несокрушимой силы советского народа, золотилась в лучах заходящего солнца. Даже отсюда, с высоты, не было видно, что местами на ней отсутствует стекло. На фронтоне здания сохранились гербы, золотые колосья и скульптуры. Большие часы, как и прежде, отсчитывали время.

Володька повернул штурвал, направляя аэростат на северо-запад: необходимо было до темноты вернуться в анклав.

Девочка с голубыми волосами

Россия, Москва, бункер под ЦКБ Управления делами Президента, Крылатский анклав

Мальвина дёрнула плечиком: «Опять эта повинность в огороде! Там одни придурки: или зары, или свои такие же чокнутые — полют, поют. Гадость! И я должна, как все, там выдрючиваться! Нет бы папашке стукнуть кулаком по столу, быстро бы освободили от работы! Поставили бы меня начальницей!» Она улыбнулась, представив, как в туго обтягивающем фигуру комбезе, с плёткой в руке, стоит на возвышении и наблюдает за всеми, и плёткой их, плёткой!..

Оглядев себя в зеркало, она собрала в хвост чёрные густые волосы: «Нет, надо заплетать или закалывать, иначе этот дурацкий шлем не наденется! Ну, кому это нужно, чтобы я, дочка самого Тер-Григоряна, вкалывала как чернорабочая?! Дураки придумали распорядок и распределение работы! В шлеме как горгона. КБЗ висит как мешок — ни груди, ни попы не видно! Идиотство!»

Мальвина повернулась боком, поправила футболку: «Надо найти у матери то чёрное платьице! Классно будет смотреться!» Она вспомнила, что мать спрятала это платье в шкаф на верхнюю полку, в самый угол. Мальвина подставила стул и стала рыться на верхней полке: «Йес!» Быстро сняв и брезгливо отбросив в сторону футболку и мешковатые брюки, Мальвина надела платье. Опять покрутилась перед зеркалом, рассматривая своё отражение: «Класс! Всё-таки в прежние времена понимали толк в одежде! Маленький кусок черной тряпки, а как всё подчёркивает: и грудь, и ноги, и попу…» Она извернулась перед зеркалом, пытаясь рассмотреть спину.

— Мальвина, ты ещё здесь?

Одышливо передвигаясь, в комнату вошла мать, некоторое время смотрела на дочь, потом вдруг села на стул и заплакала.

— Ма, ты чего? — Мальвина замерла на миг, потом бросилась к матери. — Ну, если тебе жалко, я сниму это платье!

— Да не жалко… Просто это платье я надевала в тот вечер, когда… — мать опять заплакала. — Ты в этом платье так на меня похожа!

Мальвина с сомнением посмотрела в зеркало: она, стройная и длинноногая, и мать — располневшая, с седыми, неаккуратно зачесанными волосами.

— Ты думаешь, я всегда была такой? — мать вытерла слёзы, улыбнулась. — Это же платье носила когда-то я. Тебе не приходило в голову, что и у меня была такая же точеная фигурка, как у тебя? — Она встала, погладила дочь по голове: — Глупенькая, когда я оказалась в этом бункере, мне было почти столько лет, как тебе сейчас. Это платье из той моей жизни. Если бы не вирус, я могла бы быть самой богатой женщиной России. Знаешь, что этот бункер построен на деньги твоего деда? Он фактически был его, Элькин-то исчез. Дуче мог только пошевелить пальцем и стать главным правителем, тогда бы и мы жили по-другому. А он вместо этого все дни проводил у постели Альберта и забил на всё!

Мальвина с удивлением смотрела на отражение матери в зеркале: глаза её горели, на щеках появился румянец. «Да, действительно, мы с ней были бы очень похожи, если бы она не была такая толстая!» — подумала девушка отстранённо.

— Ты, доченька, можешь взять это платье, но сейчас у вас совсем иная мода, платья никто не носит. Забыли, что такое модная и хорошая одежда…

— Мам, ты бы сказала отцу, чтобы он освободил меня от работ на огороде. Я задыхаюсь в этом противогазе, — жалобным тоном попросила Мальвина, прильнув к плечу матери, но исподволь наблюдая за ее реакцией.

— Опять ты, Мальвинка, за своё? — в комнату вошла Виолетта. — Давай, быстро снимай эту тряпку, а то не успеешь ко времени! Опять отцу будут выговаривать, что семья пользуется его положением.

— Тебе хорошо говорить, ты попала в лётный отряд, а я пойду полоть огороды! — захныкала Мальвина.

Виолетта покачала головой:

— Ты, может, забыла, так я тебе напомню, что сегодня вместе с тобой иду на огороды. Все мы должны работать на благо общества!

— Ну ты, Виолетка, и тю-тю! — Мальвина покрутила пальцем у виска. — Правильная, блин! Да и чего тебе не быть правильной? Мужа себе отхватила красивого, в лётном отряде красуешься! А мне огород полоть?!

— Так ты бы училась да стремилась к чему-нибудь, кроме как вертеть задницей перед мужиками да красоваться перед зеркалом!

— Девочки, не надо ссориться, — попросила мать. — Давай, доченька, я помогу тебе переодеться…

Таша захлопотала возле младшей дочери. А Виолетта, быстро одевшись в защитного цвета комбез, унеслась из комнаты. Мальвина проводила сестру долгим взглядом:

— Нет, ну почему так: на Виолетке даже этот мешок смотрится как дизайнерская тряпка!

— Тебе, доченька, тоже очень к лицу комбинезончик! Вот смотри, я его тут ушила. Он теперь будет подчёркивать талию…

— Все равно не хочу! — Мальвина затопала ногами.

— Ты ещё не оделась? — в дверь просунулась голова Виолетты. — Можешь тянуть время. Это у меня есть индивидуальный КБЗ, а тебе придётся, очевидно, надевать что останется…

«А ведь точно!» — Мальвина молниеносно надела комбинезон и выскочила из комнаты, помахав матери: — Пока!

Она не хотела, чтобы было как в прошлый раз, когда она с опозданием явилась к санпропускнику и ей достался самый старый костюм бакзащиты. Обогнав Виолетту, она побежала к выходу из апартаментов.

Как Мальвина ни торопилась, когда она вбежала в раздевалку, там уже было несколько девчонок, которые подбирали себе костюмы бакзащиты. Запыхавшаяся девушка стала судорожно искать что-нибудь поменьше и более облегающее.

— Привет! — из-за вешалок вынырнула Захарова Татьяна. — Ищешь что поприличнее?

— Тебе-то хорошо, у тебя костюмчик свой!

— А ты иди в следопыты, у тебя тоже будет свой, — парировала язва Танька.

— Надевай вот этот, — сзади неслышно приблизилась Виолетта, протягивая костюм.

— Не буду! — стала сопротивляться Мальвина. — Ты специально выбрала большой! Он на мне будет мешком сидеть!..

Виолетта и Татьяна переглянулись и рассмеялись.

— Вот, дурында, надевай! Это последняя разработка — сейчас подгоним по фигуре. К тому же он с усиленной защитой. Да не тормози, мне ещё самой одеться надо! — Виолетта нависла над сестрой. — Не хочешь, надевай тот, что сама выбрала. Ему уже лет тридцать…

— Ты, Мальвинка, будто первый раз на поверхность идешь. Знаешь же, костюмы защиты общественные, кто первый пришёл, тот получше и надел. Еле-еле хватает на смену. Кое-кто и в старых ОЗК с противогазом выходит. Так что давай по-быстрому, — вступила в разговор Татьяна.

Мальвина вздохнула и стала облачаться в костюм, раздумывая над тем, не пойти ли ей действительно в следопыты. Она представила себя, одетую в комбез, который словно был её второй кожей, подчёркивая высокую грудь, тонкую талию и аппетитную попку. Тонкие руки были облачены в перчатки. В правой руке плётка… Мальвина ещё раз вздохнула: «Наваждение какое-то!» Эта плётка преследовала её на протяжении длительного времени. Ей хотелось отхлестать каждого, кто приблизится к ней. Мама утверждала, что это гормональный взрыв и ей надо просто выйти замуж. «Хорошо ей предлагать — замуж! А за кого? Надо так устроиться, чтобы можно было сидеть дома и не работать. Где в бункере взять такого мужа? Кто стоит у руководства — старые уже! Да и чокнутые все, думают не о семье, а об общем благе!»

Мальвина поправила косы, уложенные вокруг головы, и надела шлем. Группа уже строилась, готовясь подниматься на поверхность. Девушка порадовалась, что согласилась взять костюм, найденный Виолеткой. Ремнями и застёжками он был подогнан по её фигуре, а шлем с широким лицевым щитком не мешал обзору, не то что противогаз, который достался ей в прошлый раз. Она закрутила головой, отыскивая саму Виолетку: «Надо держаться к ней поближе!» Сестру она увидела во главе группы — та что-то говорила какой-то девчонке, — но подойти не успела. Открылись двери, и они по двое стали выходить в коридор.

— Все помнят, чему учили в школе? — раздался в ухе голос Виолетки. — Представляем, что внутри у вас пипетка. Медленный вдох. Пошли. Энергию дыхания направлять на шаг. Дыхание не сбивать. Дышим равномерно.

«Ага, началось. Представьте, что вы пипетка, представьте, что вы аккордеон», — мысленно передразнила сестру Мальвина.

Потянулись бесконечные переходы, двери и лестницы. В последнем переходе к ним присоединились вооружённые бойцы охраны бункера.

— Смелей, девчонки, никто вас на поверхности не укусит!

— Отставить разговорчики!

Группа охраны целый день курсировала по этому коридору, провожая группы, выходящие на поверхность, и встречая тех, кто пришёл с периметра.

Наконец группа оказалась перед выходом на поверхность.

— Всем занять свои места! Приготовиться к открытию двери! Дежурный, изображение!

— На поверхности чисто!

— Открыть дверь!

С тихим жужжанием дверь отъехала в сторону, и сразу ударил луч солнца, осветив все выщербинки на полу и стенах перехода. Мальвина зажмурилась и вслед за остальными шагнула на улицу. Солнце тёплым и жёлтым ласкало веки, щекотало лоб и щёки.

— Чего встала? — сзади её толкнула маленькая и плюгавенькая девчонка, с которой только что разговаривала Виолетка.

Мальвина открыла глаза, сразу окунувшись в яркий мир периметра. Гулял небольшой ветерок, качая ветви деревьев. Солнце сверкало в стёклах далёких теплиц, в каплях дождя на траве и в небольших лужицах — только что прошёл ливень. Мальвина вздрогнула, вспомнив, что мутанты любят дождь и воду.

Все пошли по тропинке направо, туда, где среди деревьев виднелись две ракетные системы залпового огня с бойцами на кабинах. Машины стояли так, чтобы ракеты были нацелены в разные стороны. Мальвина приободрилась и шагнула следом за всеми. Обернувшись, она увидела, что к другой двери подходит группа бойцов, очевидно, боевая смена. По одному под дулами автоматов охраны девушки стали входить в дверь.

— Здравствуйте, девочки, — звонкий голос Алисы Васильевны вывел её из задумчивости. — Дышим глубоко и энергично, в такт шагам. Шире шаг!

Мальвина закрутила головой, пытаясь увидеть саму Лису Алису, так они между собой называли преподавательницу правильного дыхания и пения.

— Осознанное глубокое дыхание помогает телу превратить в энергию вдыхаемый вами воздух. Правильное и контролируемое дыхание порождает поток внутренней энергии, распространяющейся по всему телу, — между тем продолжала невидимая Алиса, — и при необходимости направляемой в те участки тела, которые нуждаются в этом больше всего. Эта внутренняя энергия может расходоваться на специфические усилия — в данном случае это извлечение корнеплодов из земли.

Алиса неожиданно вышла из-за дерева. На её шлеме в лучах солнца бриллиантами вспыхивали капли. Мальвина на днях нашла серьги матери, которые та прятала все эти годы. В свете электрической лампы камни в серьгах вспыхивали так же красиво и ярко, переливаясь разными цветами радуги. Мать, увидев находку, лишилась дара речи, потом вдела серьги в уши. Малейшее движение головы вызывало яркие разноцветные всполохи. «Да, хорошее было время. Умели жить! Но ты, доченька, никому не говори, что нашла, — ни отцу, ни Виолетте. Эти серёжки я передам тебе. Дай Бог, чтобы тебе было куда их надеть».

— Мы учимся управлять мышечными движениями, направленными как вовне, так и внутрь, то есть создаём противостоящие силы, правильное использование которых позволяет пополнять эту энергию для последующего её направления в любое место тела. Теперь выполним элементарные дыхательные упражнения, одновременно все усилия направляя на извлечение корнеплодов из земли. Подходите, не бойтесь, выбирайте капарульки[13] и ведра, и начнём. Можете также прихватить эти маленькие лопатки…

Лиса Алиса царственно повела свободной рукой, указав на площадку с инвентарём. Во второй руке у нее было ведро, из которого торчала ручка лопатки.

На площадке возле инвентаря стояла заражённая. Мальвина увидела, как Виолетта подошла к ней и приобняла, приветствуя. Они стали что-то обсуждать. Заражённая была одета в защитного цвета широкие брюки и светлую блузку, рукава которой были закатаны, открывая красивые загорелые руки. Пепельные волосы были заплетены в замысловатые косы и короной оттеняли загоревший лоб. «Старуха!» — шестнадцатилетней Мальвине все, кто был старше двадцати лет, казались древними старцами. Зарка чему-то звонко рассмеялась, немного запрокинув голову. Мальвина увидела поперёк загоревшей шеи тонкий белый шрам. «Инга! — сообразила девочка. — Так вот ты какая!» Она с ещё большим вниманием стала её рассматривать.

— Чего встала? — возле Мальвины опять оказалась плюгавенькая девчонка.

— Гуляй! — та отодвинулась в сторону, не отрывая взгляда от Инги.

— Эта та зарка, в которую влюблён Володя Николаев? — проявила любопытство девчонка.

«Точно! Вот кого надо женить на себе. Николаева! Сам знаменитость, отец генерал, мать тоже шишка… — озарило Мальвину. — Стану его женой и не буду работать в огородах, лабораториях! Вообще можно будет ничего не делать!»

— Мальвина, поди сюда, — услышала она строгий голос сестры.

— Ну, чего тебе?

— На, это я специально для тебя взяла, — Виолетка сунула ей в руку ведерко, в котором бренчала капарулька. — Вот, Ингуша, это наше горе, моя младшая сестра Мальвина.

Мальвина стрельнула взглядом в сторону старшей.

— Сама горе с тыквой!

Инга опять рассмеялась, чуть запрокинув голову.

— Ну, здравствуй, горе Мальвина, девочка с голубыми волосами, — Инга протягивала ей руку.

Девушка, чуть заколебавшись — не заразиться бы! — пожала руку.

— А я — Тошка! — плюгавенькая девчонка вывернулась сбоку. — А про вас и аэростат нам в школе рассказывали, — сообщила она Инге. — Ой! — откуда-то сбоку выпрыгнула большая рыжая собака и встала перед Тошкой.

Та завизжала так, что заложило уши. Девчонки схватились за кнопки отключения внутренней связи шлемофонов. Визг был слышен даже через щиток шлема. Шерсть на загривке собаки встала дыбом, она зарычала.

— Не бойся, она добрая. Ямка, фу! Иди погуляй, — велела Инга. Собака, свесив розовый язык, оглядела всю компанию, не двигаясь с места. — Я кому сказала! — повысила голос Инга, ухватив её за ошейник. — Аиша, пожалуйста, забери Ямку, — обратилась зарка к подошедшей женщине, с головы до ног одетой в черное, у которой из-под чудного платка видны были только глаза.

Женщина пристегнула к ошейнику поводок и что-то ласково стала говорить собаке на незнакомом Мальвине языке. Собака успокоилась и послушно потрусила в сторону деревьев, увлекая за собой женщину.

Тошка перестала визжать и скоренько ретировалась в противоположную сторону, подхватив ведерко и капарульку.

— Девочки, вы одеты в бактериальные костюмы последней разработки, где сочетаются новые технологии, нейтрализующие запах человека. Все костюмы замкнутого цикла. В общем, животные не могут вас унюхать, поэтому прошу не пугаться и не визжать, — дождавшись, пока девчонки подключат переговорные устройства, пояснила Виолетта. — Девочки, не стоим. Взяли ведра и пошли. Я думаю, все умеют копать картошку? Ну, что будем петь?

— Отговорила роща золотая берёзовым весёлым языком, и журавли, печально пролетая, уж не жалеют больше ни о ком, — глубоким голосом запела Инга.

— Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник — пройдёт, зайдёт и вновь оставит дом. О всех ушедших грезит конопляник с широким месяцем над голубым прудом, — вступила Лиса Алиса.

— Не жаль мне лет, растраченных напрасно, не жаль души сиреневую цветь. В саду горит костер рябины красной, но никого не может он согреть. — вскоре страдали все девчонки.

— Не обгорят рябиновые кисти, от желтизны не пропадет трава. Как дерево роняет тихо листья, так я роняю грустные слова, — голос Алисы легко покрыл негромкий хор голосов. — И если время, ветром разметая, сгребет их все в один ненужный ком, скажите так: что роща золотая отговорила милым языком…

Во внезапно наступившей тишине раздались выстрелы и завывание сигнала тревоги.

— Муты! — девчонки побросали ведра и заметались по полю, натыкаясь друг на друга.

— Всем успокоиться! — голос Лисы Алисы, усиленный микрофоном, ударил в ухо. — Бежим по тропинке к машинам системы залпового огня! Дышать глубоко, представить, что вы аккордеоны, всю энергию в ноги! — командовала на бегу Алиса Васильевна.

Мальвина автоматически слушалась команд, но всё равно с дыханием не справлялась. Вдруг бежавшая впереди плюгавенькая Тошка упала ей под ноги. Мальвина с размаху налетела на неё и рухнула в куст, пытаясь схватиться руками за хлёсткие ветви. Она уже ясно представляла, как её шлем, соприкоснувшись с землей, разлетается на куски. Но встречу с землей предотвратил рывок вверх. Мальвина замахала руками, но все же приземлилась на колени и локти.

— Вставай! — сильные руки потянули её вверх.

С трудом поднявшись, Мальвина увидела рядом Ингу, которая поднимала Тошку. Подбежавшая Виолетта схватила сестру за руку и потянула её к машинам.

— Да шевели же ты ногами! Некогда мне тут с тобой возиться, горе моё!

Она толкнула Мальвину под машину между колёс, где уже лежали девчонки. Следом влетела Тошка, направленная твёрдой рукой Инги.

— Алиса, проследите, чтобы эти малявки опять не запаниковали! — в голосе Инги звучал металл. — Всем сидеть здесь и носа из-под машин не высовывать! Татьяна, остаёшься на охране. Если что, то мальчики, — махнула в сторону бойцов, занявшись места возле установок, — помогут. Виолетта, пошли!

Мальвина, подвинув бедром тощенькую Тошку, получше устроилась под машиной, наблюдая, как сестра вместе с Ингой бежит в сторону поля. Там, где они только что копали картошку, наплывала огромная тень. Мальвина пыталась вывернуться и увидеть, что это, но днище автомашины мешало обзору.

— Это аэростат! — толкнув Мальвину локтем, азартно зашептала Тошка.

И точно, будто только ожидавший этих слов, сверху над полем стал опускаться аэростат. Вот открылся люк, из которого вылетела верёвочная лестница. Вначале Инга, потом Виолетта быстро поднялись по ней, и аэростат взмыл в небо, взяв направление на звуки боя.

— Ты видела эту старую ведьму? — спросила Тошка.

— Какую ведьму? — не поняла Мальвина.

— Да эту охотницу Мину, мать Инги!

— Нет.

— Куда же ты смотрела? Она высунулась в окно! Чё, не видела? — недоумевала всё замечающая Тошка. — Говорят, что, когда она летает на аэростате, убивает кучу мутов! Целит им прямо в глаз. Смотри, смотри! — острый локоть вновь больно уперся Мальвине в бок.

Стрельба стихла. Аэростат завис низко над горизонтом. Из него стало что-то вылетать, взрываясь на земле. Сразу же до девочек донеслись приглушённый вой мутантов и радостные крики защитников анклава.

— Во, пожгли мутов коктейлями! — прокомментировала Тошка, высунувшись из-под машины. И вдруг взвизгнула, быстро подобрав ноги: — Ой, мама, мамочка! Он меня укусит!

Метрах в двадцати от них ползло какое-то маленькое насекомое.

— Лежи, не елозь, не укусит! Тебе было сказано, что костюмы прочные? Потом: чего ты поджимаешь ноги? Насекомое спереди, — Татьяна строго, насколько позволял щиток костюма и сдерживаемый смех, посмотрела на Тошку.

— Ой, какая командирша! — зашептала Тошка на ухо Мальвине. — Года на два старше, а раскомандовалась!

— Колобова, я всё слышу, — предупредила Татьяна. — Научись вначале отключать внешнюю связь, а потом сплетничай.

Мальвина прыснула.

— Ты чего? — острый локоть опять вонзился в бок.

— Да не толкайся ты! Тебе бы фамилию Острова, а не Колобова!

Над горизонтом аэростат, сделав круг, вновь заходил на позицию.

Мальвина представила, как муты горят и мечутся под аэростатом. Её затошнило. «Господи, только не это», — она пыталась сдержать рвоту.

— Глубокий вдох ртом, выдох через нос, — девушка автоматически подчинилась голосу Лисы Алисы. — Ещё раз. Вдох через рот, выдох через нос. Концентрируем внимание на темечке. Теперь дышим только носом. Вдох — тепло вместе с воздухом начинает разливаться по всему телу. Выдох.

Мальвина заметила, что её руки перестали дрожать, напряжение спало.

— Я полагаю, что вы только теперь оценили возможности дыхания? — тихо сказала Алиса. — Попрошу в любой ситуации, в какую бы вы ни попадали, помнить об этом. Сейчас правильное дыхание направило вашу внутреннюю энергию на погашение адреналина, вы успокоились.

После налёта девчонки вернулись-таки на поле, затарив несколько мешков картофелем и репой. Алиса рассказывала, как лучше дышать при нагрузках. Опять пели песни. Но Мальвина всё искала глазами аэростат и прислушивалась к звукам.

Возвращались в бункер, уже когда солнце стало склоняться к западу, вытянув длинные тени деревьев.

— Девочки, все встали в ряд и подходим по одному на проверку герметичности костюмов. Веселее. Шевелим ножками. — Охранница быстро осматривала их и пропускала в дверь. — Слава богу, сегодня без потерь. Проходите, Алиса Васильевна.

В бункер всегда возвращались другой дорогой.

— Обезоруживание отменяется ввиду отсутствия оного. Все ли сдали капарульки? — пошутила Татьяна. — Объявляю сразу тридцатиминутное бездействие. Кто у нас сегодня за рассказчика? Ладно, придётся мне почитать вам стихи. Слушайте. Предупреждаю, стихи старые, ещё из той жизни. Автор — некая Марина Щиброва:

Люблю тебя.

Пусть сердце звонкое

Рассыпалось на части,

А в доме музыка негромкая

Изливается счастьем.

Люблю тебя.

Не в первый, не в последний,

Под шепот хрусталя,

И ветер в апреле осенний.

Люблю тебя.

Как тысячи ночей над морем,

Или как двадцать два бокала вина,

Как будто б в слове «вспомним»

Звучала твоя вина.

Люблю тебя.

Взрываю мысли в излюбленной старой квартире,

Под музыку неизвестной музы,

После танцев в темном трактире.

Шепчу: люблю…

Мягче…

Эмоции перегорели,

Моля мою душу заменить их,

Словно старую лампочку в душе,

Любовью переболели.

В тишине было слышно, как тикают часы, отсчитывающие тридцать минут.

— Ну как? — Таня оглядела девчонок. — Понравилось?

— Как-то непонятно! — за всех ответила Тошка. — Но красиво. «Эмоции перегорели, моля мою душу заменить их, словно лампочку в душе». Думаю, долго она будет искать такой артефакт, как лампочка!

Некоторое время спустя Алиса сказала:

— Девчонки, время истекло. — Она оглядела каждую. — Вперед на прожаривание!

Мальвина встала и шагнула в жаркую духоту камеры. Костюм сразу раскалился. Комбинезон под ним пропитался потом, намок. Послышался хлопок.

— Ай, горячо! — взвизгнула где-то справа Тошка. — Совсем одурела?

Дверь распахнулась, Мальвина, не дослушав, чем там кончилось дело, ринулась из «прожарки». Девчонки по одной выскакивали из дверей, под щитками их шлемов струился пот.

Ну, всё! Осталось постоять под кварцем. А там она снимет надоевший за день костюм, отмоется в душе, вытрется досуха… «Как же там Виолетта?» — впервые с теплотой подумала о сестре, вспоминая удушливые наплывы паники и чёткие, синхронные действия Виолетты и Инги.

Дозор

Россия, Москва, Крылатский анклав, неделю спустя

С крыши здания ЦКБ хорошо просматривалась вся территория анклава: огороды, сад, огромный луг с шестом посредине и ангаром, на горизонте — часть поселения Внешнего города в бывшем коттеджном посёлке, затем лес. Инга стояла и напряженно вглядывалась в даль, туда, куда на рассвете шесть часов назад ушёл аэростат. Она очень жалела, что её не допустили к полёту, и ругала на чём свет стоит собаку Ямку, по вине которой поранила ладонь. Тут же почувствовала, как в бедро ткнулась огромная голова. Ямка снизу преданно смотрела в глаза, из пасти капала слюна.

— Ну, когда уже я тебя приучу к порядку? — спросила сенбернара Инга. — Ты уже, можно сказать, не щенок, опять обсопливилась. Ну когда я научу тебя подбирать слюну? Одни от тебя неприятности! Вот если бы не стала с тобой играть, так летела бы сейчас как птица с Густавом и Володькой! А то опять полетела эта мымра Виолетка, даже эта малявка Танька!..

Ямка обиженно задышала, огромным языком лизнула руку Инги.

— Это ещё хорошо, что меня изолировали только на неделю, — сенбернарша вновь боднула её головой. — Да ладно, не обижайся, сама виновата! — Инга потрепала Ямку по голове: — Ты у меня вон какая большая и красивая выросла, прямо собачья королева! — Инга отставила арбалет и присела на корточки возле собаки. — Вот ты какая! — потрепала за уши, за щёки. — Прямо замечательная!

Ямка прикрыла глаза и подставила голову, предлагая Инге гладить дальше.

— Нет, моя красавица, мы с тобой на карауле. Охраняй!

Инга выпрямилась, подхватила арбалет и огляделась по сторонам. Ямка тоже закрутила головой, шумно вдыхая воздух, показывая хозяйке, что она тоже бдит.

Ямка попала к Инге год назад совсем крохотным щенком. Инга натолкнулась на него в лесу, куда отправилась собирать лекарственные коренья. Он был совсем крошечным, истощённым и уже не скулил, а только открывал розовый рот. Как новорожденный щенок оказался в лесу, Инга не знала, но когда увидела его, у неё сердце чуть не разорвалось от жалости.

Она осторожно взяла его в ладони, стала гладить слепую мордочку. Щенок ухватил её за палец и стал сосать, видимо, приняв за материнский сосок. Инга отобрала палец, чтобы достать фляжку с водой, щенок застонал. Она быстро намочила палец водой и дала щенку, потом опять намочила. Напившись, щенок свернулся у нее в ладонях и уснул. Инга осторожно переложила его за пазуху, подхватила арбалет и, оставив все дела, побежала домой.

Выхаживала щенка долго. Соорудив ему соску из пальца резиновой перчатки, отпаивала козьим молоком. Когда он подрос, расчесывала его и играла. Чуть позже стала обучать командам. Щенок платил ей сторицей. Он не спускал с нее глаз, ловил каждое слово и каждый взгляд. Инга выдрессировала его настолько, что, какой бы приказ она не отдала, он его безусловно выполнял.

— Тебе давно пора своих детей тетешкать, а не щенка, — недовольно ворчала мать, но тоже старалась лучший кусок сунуть маленькому пушистому комочку.

Впрочем, мать и ворчала-то так, чисто для профилактики, не сильно, настаивая на замужестве дочери. Особенно после того, как скоропостижно умерла жена Густава, а потом и двое его детей.

Зары жили недолго. Семья Инги, пожалуй, была единственной из долгожителей. Матери было около шестидесяти, а им с Густавом этим летом исполнилось по тридцать одному году. Среди других заров они считались стариками. Но и отличались от них разительно: высокие, светловолосые, с синими глазами. Они умели читать и писать, знали архивные английский и немецкий языки. Хорошо стреляли. И самое главное, они с Густавом были зачислены в команду летчиков аэростата, что сразу же поставило их на одну ступень с незаражёнными.

Широкоплечий Густав был красавец, мать всегда говорила, что он — вылитый Кондор. Но Инга как-то в это не верила, хоть и часто натыкалась на фотографии отца, во множестве развешенные по стенам коттеджа. Густав, правда, был на него очень похож, но Инга отца совсем не помнила. Для нее отцом навсегда стал Крас — капитан Краснов, которого она помнила с самого детства, который опекал их и заботился, к которому она в детстве бегала за утешением, когда суровая мать её наказывала. Они с Густавом долгое время строили планы, чтобы их мать вышла замуж за Краса. Глаза Инги увлажнились. Она вспомнила, как погиб Крас, спасая ребенка заражённого.

А мать любила и до сих пор ещё любит этого неизвестного ей человека по имени Кондор — их с Густавом отца, улетевшего почти сразу после их рождения на поиски сыворотки от вируса. Инга поняла мать только тогда, когда сама незаметно влюбилась в друга детства Володьку Николаева.

Впрочем, была ещё одна долгожительница — Аиша Эттингер, материна закадычная подруга и бывшая начальница, которая вот уже много лет фактически рулила Внешним городом при постоянно сменяемых официальных руководителях, назначаемых из бункера или, как привычно стало говорить, снизу.

Ямка вдруг развернулась, подняла морду к небу и втянула воздух.

— Г-гав, — сообщила она Инге.

Инга насторожилась:

— Что «гав»? Ничего там нет.

— Г-гав, — продолжала настаивать Ямка, шумно вдыхая воздух.

Инга приставила ладонь к глазам и вгляделась в горизонт. Потом, вспомнив про бинокль, потянула за ремешок. Окуляры приблизили небо и вместе с ним маленькую точку. Инга заволновалась, выронила бинокль.

— Вот кулёма, — ругнула себя, — если бы не ремешок, разбила бы! Мать шкуру сдерёт! Отцовское достояние… — Опять поднесла бинокль к глазам. — Да, Ямка, ты была права на все сто процентов. Это они…

Инга внимательно оглядела в бинокль окрестности. Теперь от её наблюдательности зависело многое. Аэростату, конечно, муты не опасны, но всё же надо быть настороже.

Ямка развернулась в сторону выхода на крышу и заворчала. Инга вскинула арбалет. Из двери вначале показалась голова в шлеме, а потом и сменщик Андрей.

— Привет, сестрёнка! — Андрей поднял руку в приветствии. — Пришёл тебя сменить.

— Ну, наконец-то! Еле дождалась. Юго-запад идёт наш аэростат, остальное тихо и чисто.

— С чего взяла, что наш?

Инга долгим взглядом посмотрела на Андрея: «Ну, не дебил ли? А чей же ещё?»

— Знаешь, Андрей, я его за это время так изучила, что узнаю, даже если ослепну. Да и подумай, у кого ещё есть аэростаты? Впрочем, я смену сдала, ты принял, поэтому наблюдай. Пока.

Инга помахала ему рукой и шагнула в дверь. Ямка неслышно мелькнула, опережая ее. На лестничном пролете возле окна девушка задержалась, вновь взяла бинокль и вгляделась в приближающуюся точку: «Нет, точно наш!» Потом, пошарив в кармане комбеза, достала маленькое зеркальце. Открыв футляр, оглядела вначале загоревшее лицо, потом тонкую шею, потом причудливую прическу из пепельных кос, ради которой пожертвовала двумя часами сна. Оставшись довольной увиденным, она рассмеялась и весело, через две ступеньки, побежала вниз. Бояться было нечего, Ямка заранее предупредит об опасности.

Выбежав на луг, Инга стукнула в дверь ангара, а потом, напевая: «Мед и пепел в твоих глазах, мед и пепел на моих губах, но кто бы он ни был, он не должен знать, кем ты была для меня», побежала к шесту, готовить причальные крепежи. За пятнадцать лет Инга выучила все песни с плеера, подаренного ей Володькой, напевала их всегда и пела громко, когда рядом никого не было.

Ямка вначале носилась рядом, потом, делая круги всё больше и больше, стала шнырять в подлеске, к чему-то принюхиваясь. Временами она поворачивала голову и смотрела на Ингу, всем своим видом показывая: «Не переживай, бдю!»

Аэростат, блеснув серебром на солнце, неожиданно появился в поле зрения, а потом очень долго приближался. Ямка носилась по лугу по траектории его движения, временами останавливаясь, принюхиваясь и радостно махая хвостом. Инга вся извелась, ожидая посадки. Она еле сдерживала себя, чтобы не заскакать от радости, как Ямка.

Наконец аэростат приблизился настолько, что стал слышен звук мотора. Из окна высунулся Густав и закричал:

— Привет, сестрёнка!

Инга замахала в ответ руками:

— Привет! Привет!

Снизу кабины открылся люк, змеей пополз причальный канат. Ямка стала прыгать, пытаясь ухватить его зубами. Инга засмеялась:

— Молодец, девочка моя! Помощница!

Поймав канат, она потянула его на себя. Из ангара выбежало несколько человек, подхватив канат из рук Инги, стали его крепить за столб. Инга отошла в сторону, пытаясь в лобовое окно разглядеть Володьку. Ямка улеглась у её ног, ожидая, когда можно будет приветствовать прилетевших.

Первым показался Густав. Он прикрепил веревочную лестницу, но не стал по ней спускаться, а спрыгнул на траву. Ямка тут же подскочила, поставила лапы ему на плечи и стала лизать лицо.

— Фу, Ямка, фу, — Густав пытался увернуться от нее, но остановить собачью радость было невозможно.

По лестнице споро, невзирая на костюм бакзащиты, спустилась Виолетка, за ней показалась Танька. Ямка, оставив Густава, настороженно заворчала — Таньку она, как и её хозяйка, не одобряла.

— Фу, Ямка! — Собака отошла от людей подальше, и Инга получила возможность обнять брата. — Я уже начала волноваться! Почему так долго? Что-то случилось? — Она из-за плеча Густава наблюдала, как Танька болтается на лестнице, не попадая ногой в петлю. «Вот выдра! — с неприязнью подумала Инга. — Могла бы подождать, когда всё будет подготовлено и аэростат пришвартуют».

— Да нет! Долго грузились. Потом ветер был встречный. Один мотор не справляется, надо сказать Гаргару. Погоди-ка… — Густав подошёл к верёвочной лестнице и стал придерживать её, похлопав по мощной спине Ямку: «Уйди, дай человеку спуститься».

Ямка немного сдвинулась в сторону, но старалась держаться так, чтобы находиться между Ингой и Танькой. Она прекрасно чувствовала настроение хозяйки и предпринимала свои собачьи охранные меры, неотступно следя за посторонней девушкой.

Наконец аэростат обрёл опору, и Густав вновь поднялся в кабину, чтобы начать разгрузку. Инга увидела, что по лугу широко шагает Гаргар — он неизменно встречал возвращающийся аэростат. Тот летал уже год и был переходным этапом между воздушным шаром и управляемым дирижаблем. Скорее даже тепловым дирижаблем, воздух в котором подогревался паровой турбиной, работавшей на солнечном аккумуляторе. Инга вспомнила, как они колдовали над ним, «выводили» его, как ребёнка, бегали за ним по лугу, экспериментировали, чтобы всё сбалансировать и заставить летать…

— Привет, сестрёнка, — поздоровался Густав с Ингой. — Как мама?

— Гарик, ты бы запретил ей охотиться с аэростата, — попросила девушка.

— За маму переживаешь или за аэростат? — глаза Игоря под стеклом шлема блеснули.

— Да это же жизни никакой нет! Она же пытается и нам давать указания, как управлять аэростатом. Хорошо, что опасается Володьку, а так бы отобрала у него штурвал.

— Значит, за аэростат переживаешь, — рассмеялся Гаргар. — Я ей скажу, чтобы в управление не вмешивалась под страхом отлучения от охоты. А запретить не могу. Она одна поставляет мяса больше, чем все остальные наши охотники, да и не в моей это компетенции. Попроси Аишу, может, она её вразумит.

— Ага, вразумит! Она ещё и поощрит подругу. Я уж лучше помолчу…

— Ну, девочки, — обратился Игорь к Виолетте и Тане. — Как полёт? Какие нарекания?

Татьяна раскрыла было рот, чтобы ответить, но Виолетка слегка ударила её пониже спины.

— У нас как у штурманов и стрелков нареканий нет, но, полагаю, что у Густава и командира будут предложения. Вам необходимо поговорить с ними, — чётко отрапортовала Виолетта, из-под стекла шлема стрельнув карими глазами на Гаргара.

С нахождением Виолетки в их лётном расчете Инга смирилась. Виолетка появилась в поле её зрения лет пять назад, когда пожелала стать следопытом. Вместе с ними проходила спецподготовку для будущего полёта на аэростате. И хоть и поглядывала на Володьку с интересом, но никогда никаких явно выраженных симпатий к нему не проявляла. Инга, правда, иногда замечала в её глазах какую-то затаённую боль, когда Виолетта смотрела на Володьку, но через секунду та уже радостно смеялась, и её глаза светлели. Потом Виолетта вышла замуж и исчезла года на полтора. Потом появилась ещё более красивая, с горящими глазами и бесконечными рассказами о своём маленьком сыне. Инга подозревала, что внизу в бункере Виолетта, напротив, всем рассказывает только о полётах и о том, что видела за день на поверхности.

«Ну, слава аллаху, наконец-то разгрузку окончили», — Инга, увидев, что Володька легко спрыгнул на землю, поспешила к аэростату.

С противоположной стороны к нему рванула Танька:

— Командир! — но тут же замолчала и остановилась. Перед ней стояла Ямка и смотрела ей в глаза.

— Не бойся, — Густав взял Татьяну за локоток и потянул в сторону, — она не кусается, но не любит, когда нарушают субординацию.

Володька шагнул к Инге:

— Привет, сестрёнка! Это тебе.

Инга на миг застыла, с трудом оторвала взгляд от его глаз. Володька протягивал ей крупную ромашку. Девушка зарделась:

— Какая большая!.. Спасибо! — она поднесла цветок к лицу и вдохнула его запах.

— Какая же ты, Инга, счастливая, что можешь понюхать цветок! Мне иногда так хочется снять шлем… Мама рассказывала, что воздух бывает таким сладким, пропитанным ароматами цветов и деревьев. Она тоже очень сильно скучает по нему…

Инга протянула ему цветок обратно:

— Отнеси Оленьке.

— Нет, — Володька отвел её руку с цветком, — это только тебе!

Она наклонила лицо над ромашкой, пытаясь унять бешено колотящее по рёбрам сердце. И была рада, что к ним подошёл Гаргар.

— Ну, как полёт, Владимир? Есть нарекания?

— Нет, Игорь, нареканий больших нет, но надо попробовать поставить еще один движок. На одном аэростат плохо лавирует против ветра. Нас чуть не перевернуло на обратном пути. Хорошо, были загружены под завязку, тяжелы, а если бы по дороге туда, то покувыркались бы.

— Хорошо, это обсудим вечером. — Игорь повернулся ко всем: — Подготовьте предложения, вечером на видеоконференции всё обсудим. Вы, ребятки, идите, а я прослежу, чтобы эти архаровцы, — он кивнул на молодых людей, копошившихся возле аэростата, — без проблем завели его в ангар. Да, хочется посмотреть, что они сделали по шарам. Встретимся вечером.

Это — моя свита

Россия, Москва, территория Крылатского анклава

Это был обычный зикр — прославление Всевышнего, уединённое действо вместе с учениками, не такое помпезное, как его публичные версии. Всё проходило более уединённо и более лично — всё было направлено на то, чтобы каждый понимал смысл слов, обращаемых к Всевышнему.

Клён с каждым годом всё отчётливее осознавал, что существование бункеров — вещь временная. Человечество не может жить под землёй постоянно: всё приходит в негодность, а производственной базы для создания чего-то нового нет, вот и получается жизнь на наследии прошлого. Как всё это знакомо! Так же, как и прежде, сильные мира сего стараются подольше прожить на этом наследии.

Но он надеялся, что можно будет адаптироваться к вирусу. Его ученики всегда были рядом: Мухаммед Блюмквист, доктор Аслам Надви, Амин Сикорский, Клебанов, Густав, Инга, Владимир — перечислять можно было долго.

У каждого из них была своя судьба и своя история. Доктор Надви заразился во время опытов с мутантами, его хоть и называли Хаким[14], но в тот раз он проявил неосмотрительность.

Доктору нужно было выяснить, что получится, если незаражённому привить запах заражённого. Этот метод срабатывал с запаховыми приманками для мутантов, но не подействовал, когда Надви решился применить его на себе. Поначалу всё шло гладко, мутанты не замечали его около пяти минут, но потом накинулись на него со всей яростью. Доктора еле удалось втащить на стену; итог — множественные укусы по всему телу. Хаким жил в своём новом состоянии уже два года, и о его ошибке напоминали только розовые шрамы по всему телу.

Как и всегда, сегодня читали вслух прекрасные строки Абн Арани, Руми, Атара и других выдающихся исламских мыслителей.

Доктор выводил высоким голосом:

И кто-то в заблуждении глубоком

Себя считать готов под стать пророкам.

Мы тоже, мол, сродни мужам святым;

Мы, как они, едим, и пьем, и спим.

Сии слепцы не чувствуют различья,

Равняя всё: ничтожность и величье.

Что делать, с одного цветка берёт

Змея свой горький яд, пчела — свой мед.

Две кабарги в долине обитали,

Одни и те же травы их питали,

Но мускуса дала одна немало,

И лишь навоз другая даровала.

Двух тростников так схожа красота,

Но сахар в том, а в этом пустота.

Таких примеров тьма, и человек

Всё постигает, доживая век…

Рядом с доктором сидел сухонький человек с аристократическими чертами, отдалённо напоминавший Феликса Дзержинского — это был Амин Сикорский. Этот однофамилец знаменитого вертолётостроителя так же, как и доктор Надви, был старым соратником Клёна. Бывший военнослужащий Войска Польского, Амин входил в контингент НАТО в Ираке и там был завербован Клёном. Во времена своей буйной молодости он вывесил польский флаг на Львовском областном совете и заминировал его, ибо Львов, по его мнению, был польским городом и подлежал передаче Польше. Сикорский никогда не менялся: он был старым фанатом «Гарбарнии», одного из старейших польских футбольных клубов; буйная молодость, драки на стадионах, частые приводы в полицию, затем военная служба в Ираке. Именно там, на базе «Эхо», он всё сразу понял и был очень сильно разочарован тем, что Польша просто следует и всегда следовала политике США; что польские парни гибли за интересы американских толстосумов; что его ребятами американцы прикрывались как пушечным мясом, как террористы, которые прикрываются заложниками, а потом толкали в СМИ и интернет чистую и красивую статистику. На дорогах Центрального и Южного Ирака, где польская армия первоначально контролировала пять иракских провинций, поляки оставили не только десятки подорванных на минах внедорожников и грузовиков, но и свою уверенность в том, что Войско Польское обладает всем необходимым для выполнения взятой на себя миссии борьбы против иракского сопротивления.

Тем не менее Сикорский был очень высокого мнения о польском народе. «Западные украинцы ведь не полякам прислуживали, — часто говорил пан Сикорский, посмеиваясь, — они прислуживали батракам поляков, потому что к самим полякам их бы просто не допустили». Клён как мог старался пресекать националистические поползновения в своей команде, так как необузданный и безмерный национализм может легко превратиться в геноцид, но Амин был прям и резок и не всегда размышлял над тем, к каким последствиям могут привести его слова.

Ещё одним старым соратником Клёна был Клебанов. История заражения Виталия Анатольевича была покрыта мраком, поговаривали, что однажды старик сам снял с себя защитный костюм, решив поваляться на траве. Многие считали, что Клебанов просто сошел с ума. С каждым прожитым годом он всё больше погружался в себя, и сейчас, на старости лет, казалось, что он живёт в своём собственном мире, где ему не нужен никто и из которого он выходит с большой неохотой.

Карпов-младший после длительного лечения и столь же длительных раздумий принял ислам. Всю бункерную революцию он пролежал в госпитале и старался впредь держаться подальше от политики. Но что-то подсказывало Клёну, что в тихом омуте по-настоящему тихо не бывает. Может быть, Карпов вёл себя так тихо, потому что находился в группе риска, а может, действительно решил прожить отпущенный ему Всевышним срок тихо и незаметно. Клён не знал, но понимал, что за эти годы карьерист Карпов, любимый сын знаменитого отца, сильно изменился.

У Мухаммеда Блюмквиста другая история, он родился заражённым, сейчас ему двадцать один год, и Клён с содроганием думал, что будет, когда он мутирует. То был истинный исполин, непреклонная сила, которую не остановить, громила ростом более двух метров. В прежние времена он стал бы отличным штурмовиком. Когда-то он входил в тусовку исламских радикалов анклава, но со временем остепенился и понял, что истинный джихад — это джихад внутренний, борьба с самим собой и укрощение навса, тёмной стороны своей души.

Кирилл Владимиров, он же DJ Smash-X, блестящий выпускник Гнесинки, один из самых популярных отечественных композиторов электронной музыки. Работал длительное время в лаборатории электронной экспериментальной музыки. Был звездой московских клубов, но после Эпидемии увлёкся духовными поисками, начал писать новую музыку и новые ритмы, и в конце концов пришел к исламу. Кто бы мог подумать, что под личиной типичного мажора, тусовщика и прожигателя жизни скрывается академически образованный музыкант, тонкий и чрезвычайно талантливый человек!

Аиша находилась здесь, вроде бы рядом, но в то же время на значительном отдалении. Она была как всегда печальна и погружена в себя. Казалось, что на неё продолжает давить гнетущее чувство вины — если бы не та охота с Миной пять лет назад… как глупо всё получилось! Видимо, запаховая приманка выветрилась, и на плечи Аиши упала белка, которая со страху умудрилась прокусить шланг дыхательной системы. Клён ведь предупреждал жену, что не нужно ходить на эти охоты, не нужно надевать старые ОЗК, но она его не слушала, ей хотелось вернуть себе былое чувство риска и опасности, а ОЗК был ей удобен и знаком.

Это были его, Клёна, мюриды, его талибан[15], его ученики, те люди, на которых он надеялся. Именно они должны были вести общину Внешнего города в будущее. Здесь, в подвале дома Вайсов, проходила их молитва, их обращение к Всевышнему.

Клён и Карпов были одеты в костюмы бакзащиты. А в случае необходимости подвал мог быть сразу изолирован от остального дома — выйти можно будет, только набрав на двери специальный шифр. Клён не боялся заразиться, но там, в бункере, у него было много незавершенных дел.

Времена меняются, и что-то подсказывало: тридцатитрёхлетняя идиллия скоро закончится. Слишком много анклав стал привлекать внимания, особенно в крайнее время… Да, сейчас такие времена, что не хочется лишний раз говорить «последний», ведь каждый день может стать по-настоящему последним.

Клён понимал, что в завершающую стадию вступает действительно важный этап Большой Игры, после которого последует очень важный поворот — либо к свету, либо во тьму.

Сейчас все эти Фархатовы, Малинины, Усупашвили, Нигматулины и прочие исполнители обмозговывают вероятность полёта на Готланд — что с этого можно поиметь и сколько. Потом они преподнесут все расчёты своим хозяевам, а хозяева уже спустят готовое решение. Даже приказ. В Ивлеве Клён не ошибся, Ивлев умеет грамотно закидывать удочку и следить за направлением мысли оппонента. Флюгер может очень пригодиться в этой борьбе…

Доктор Вильман, конечно, был большой грешник, но человечество получило то, чего было достойно. Это был новый Всемирный потоп — и сейчас важно сделать так, чтобы выжили лучшие, именно они должны вести человечество, вести его к свету и Истине. Только установив Истину и восстановив Справедливость, можно идти верным путём.

Что есть Истина? Она вечна, или же вечен только её поиск? Человек всю жизнь постигает Истину и хочет Справедливости. Но что, если Истина подобна Всевышнему и человек, в силу наложенных на него ограничений, не может её достигнуть? Или же беда не в человеке в общем, а в конкретных испорченных и порочных людях? Так и возгордиться недолго, а гордыня затмевает взор.

Ученики, совместно с Миной и Аишей, руководили Внешним городом. Клён даже подумывал о том, чтобы ввести Блюмквиста в Цензорскую комиссию анклава, но многие посчитали, что это будет слишком, — хоть Клён и объяснял, что Джамед Хан сможет присутствовать на заседаниях дистанционно. Община бункеров была против смешения властей. Тут же появились радикалы, кричавшие о том, что зар якобы принимает решения, не думая о будущем; он, может, на следующий день мутирует, а им с его решениями жить… Многие говорили, что Блюмквист вообще тупой штурмовик. Никто не желал отказываться от своих стереотипов — многие его боялись и поэтому ненавидели. А может, ненавидели потому, что были недостаточно хороши по сравнению с ним.

Клён заметил, что на старости лет стал слишком много философствовать, а надо бы работать, тонко работать, чтобы потом было кому записать плоды твоих размышлений.

Отзвучали последние аккорды, DJ Smash-X привычно принялся прятать гармонику в чехол. Ученики ещё несколько минут сидели молча, затем поднялись, но уходить не торопились.

Громада Блюмквиста нависла над Клёном. Было видно, что Мухаммеда это смущает, он старался ссутулиться, подогнуть колени, но все равно возвышался над Клёном на две головы.

— Имам, — пророкотал здоровяк, — мне не даёт покоя один вопрос.

— Какой, Мухаммед?

— Дочь Фишера… — Блюмквист замялся. — Она ведь вышла замуж не за мусульманина…

— А что ты имеешь против родноверов? — улыбнулся Клён.

— Она же предала нашу веру…

Взгляд Клёна моментально похолодел, стал жёстким. Казалось, он просвечивает Блюмквиста насквозь — знает все его страхи, грехи и сомнения. Клён помнил, сколько насмешек и упрёков досталось несчастному Ахмаду, как отвернулись от него его вчерашние друзья. Вот как глупы могут быть люди — они всегда желали стричь всех под одну гребёнку, они забывали, что в мире всё не может быть одного цвета, что нельзя человека к чему-то насильно принуждать. И тут опять эти заблуждения.

— Никогда так не говори! — отрезал Клён. — Да, её отец — мусульманин, но это не значит, что она тоже должна выйти замуж за мусульманина, ибо истинная вера рождается только в результате свободного выбора. Да и она сама никогда не отрекалась от ислама! Нет у нашей общины врагов страшнее лицемеров, они паразиты, они пользуются плодами нашего труда. При этом они лицедействуют, в них нет веры, нет убеждённости, только приспособленчество к определённым ситуациям. Запомни, только Всевышний сможет сказать, кто из нас ошибся, а кто в итоге оказался прав. Что касается веры, то человек должен нести наказание только перед Богом — люди его за это наказывать не должны.

— Простите… я не хотел…

— Ничего, мой мальчик, — взгляд Клёна потеплел, — только Всевышний имеет право судить людей и только он разберётся, кто из нас в итоге был прав. Гораздо важнее то, что внуки Ахмада вырастут хорошими людьми. Рождены они были в любви и взаимопонимании, а это важнее, чем вера. Запомни одно: хороший человек всегда остаётся хорошим человеком — независимо от веры. Лицемерие — более страшный грех, нежели неверие. А плохой человек так и подохнет скотом, и никакие обряды, никакое лицедейство ему в этом не помогут. Посмотри на Михася, на Лизавету — хорошие ребята, и это главное: эти дети — надежда нашей общины. Есть люди, которые неспособны заботиться об общем благе. Даже под угрозой уничтожения человечества как вида такие паразиты должны быть уничтожены!

— А как же Объединённый генералитет? — в беседу вступил Кирилл.

— Эти должны быть уничтожены в первую очередь, но сейчас они сильны. — Клён вздохнул. — Они построили надобщественную эксплуататорскую надстройку и не смогут выжить без своих рабов, в то время как бывшие рабы выживают вполне успешно — посмотрите на общину МГУ. Но генералитет будет всеми силами стараться воспрепятствовать этому.

— Но как, учитель? — удивился Блюмквист. — Как можно навязать свою волю людям наверху, сидя при этом в бункерах?

— Мальчик мой, у тебя доброе и открытое сердце. Уже сейчас они поставили своих агентов во главе подавляющего большинства московских общин. Не смогли они пока внедриться только в общину Аэропорта, в общину МГУ и к нам. МГУ защищаем мы, а аэропортовских они просто боятся. Но если всё будет так развиваться и далее, то падение этих общин — лишь вопрос времени…

— Как население других анклавов может им верить? — удивился Владимиров.

— Кирилл, когда-то я прочитал одну хорошую книгу. Там некий президент, великий и мудрый объединитель человечества, загнал его на космические станции, где его можно было контролировать. Здесь у нас роль станций выполняют бункеры, а человечество в массе своей похоже на стадо овец: им всё равно, кто их пасёт, — лишь бы луга были сочны да не было волков. Населению остальных бункеров кажется, что их политики и генералы — герои, спасающие человечество. Это подкрепляется различного рода образовательными программами и пропагандой. Дети мои, вы не представляете, как легко можно скрыть правду, разбавив её лёгкой и приятной ложью, демонизировав и вирус, и саму фигуру доктора Вильмана, исказив все возможные мотивы и выставив себя в самом лучшем свете…

— Но откуда вы всё это знаете?

— Когда-то давно у меня был агент в Израиле — генерал Моисей Исаакович Броцман. Он меня и предупредил о начале Эпидемии. Броцман говорил, что евреи давно занимаются разработкой бактериологического оружия против арабов, так что применение израильтянами этого оружия было лишь вопросом времени. Вильман их опередил, и они получили своё. Во времена до Эпидемии в Израиле о Вильмане знали всего два человека. О том, что такое оружие будет изготовлено рано или поздно, знали практически все президенты государств, и они готовились к этому… — Клён прокашлялся. — Но я отвлёкся. Сейчас Объединённый генералитет стаскивает к себе все ценности и ресурсы. Не удивлюсь, если на их подуровнях хранятся старинные произведения искусства, объекты культурного наследия России. Эти генералы — сволочи, которые заботятся только о том, чтобы продлить своё удовольствие, затуманить свой ум развратом и алкоголем. Думаю, старые вина они употребляют буквально из пипеток. Они, как и те, кого мы свергли тридцать три года назад, не думают о том, что будет завтра, они не хотят думать о том, что бункеры не вечны. Население бункеров не сможет поддерживать существование человечества, просто не вытянет: перекрёстное скрещивание, вымирание и вырождение — вот что нас ждёт. Поэтому забота о зарах — наш первостепенный шаг…

— Что же будет с нами? — осведомился Карпов-младший.

— А вот это уже вам решать! Все вы люди семейные, у вас много детей, вот и делайте всё, чтобы их защитить. Я бы, возможно, спокойно умер здесь, и все вы считали бы меня Великим Имамом, но я не могу себе позволить этого, ибо я не могу уподобиться индивидам из Объединённого генералитета. Если мы можем оказать помощь угнетаемым — мы должны это сделать. Нам нужно найти нового лидера для исламской общины.

— Каковы будут наши действия? — практичность Блюмквиста не изменила ему и здесь.

— Мы должны лететь на Готланд. Однако не для того, чтобы искать там милости Вильмана — это пустая трата ресурсов, которая может привести к краху, — пояснил Клён. — Но всё же не использовать эту возможность мы не можем. Мы не должны следовать пути, который предрёк для всего человечества Вильман, мы должны создать государство заражённых, объединив все общины сначала Москвы, а потом и России. У нас уже есть опыт Верхнего города и МГУ, так жить вполне можно. Есть старая поговорка: на Аллаха надейся, а верблюда привязывай. Мы не можем этим не воспользоваться — это есть наш джихад на пути Всевышнего. Пойдя на этот шаг, мы всё равно окажемся в выигрыше: даже если мы умрём на этом пути, Всевышний простит нам грехи и введёт в рай.

На этой торжественной ноте Клён закончил разговор. Ученики тут же разбились на группы и начали обсуждать услышанное.

К Клёну подошла Аиша Эттингер, она выглядела чем-то обеспокоенной.

— Хотелось бы внести ясность в наши отношения, — начала она. — Пять лет прошло с тех пор, как я заразилась. Я живу в доме Вайсов, но ты приходишь ко мне как гость, а не как муж…

— Ты же понимаешь, что я отвечаю за весь анклав, за всех и каждого, — в голосе Клёна слышалась грусть. — Я был вынужден пожертвовать личным счастьем. Всё эти тридцать три года над нашим анклавом висела угроза, и я не думаю, что они просто так остановятся на достигнутом. К сожалению, среди нас есть те, кто играет на руку Объединённому генералитету, — те самые лицемеры-приспособленцы. Я ошибался, когда думал, что можно будет построить хорошее общество на таком плохом материале. Я надеялся, что паразитов и их детей можно будет перевоспитать, но перевоспитались лишь единицы — остальные так и остались скотами, они уже не боятся меня и стараются проворачивать свои дела за моей спиной. Я стар, и пусть лучше они предадут меня сейчас, пока я ещё в силе и смогу подавить мятеж, чем тогда, когда я уже ничего не смогу контролировать. Знаешь, Аиша, за свою жизнь я понял, что политик не может не врать. Иначе он не политик, а идиот. Он просто не имеет права говорить правду, в противном случае он тут же закончится как политик. Мы, советские люди, жившие тогда, считали, например, что врать плохо. И что политик врать не должен, что он должен говорить правду. Какая ерунда! Они все лицемеры и приспособленцы. Любой, кто вступил в политику, будет вынужден пройти по этому пути, а вот останется ли он после этого человеком — это уже большой вопрос…

Аиша слушала молча, не перебивая, и Клён решил продолжить:

— Один политик, с которым я говорил (было это на закрытом приёме, раньше такие приёмы называли «без галстуков» и вели на них себя естественно, сбросив маски, в которых выходили к включенным камерам), он сказал мне: «Ты апеллируешь к разуму избирателя. А я не могу обращаться к тому, чего нет. Поэтому я обращаюсь к инстинктам…» Масса, по определению, безответственна и бездумна, они предпочитают не думать о своём завтра, именно поэтому шайке лжецов и лицемеров так просто управлять бункерами. Я и сам порой думаю, что нисколько не лучше их, потому что всех обнадёживаю…

— Без надежды нет будущего, ты это прекрасно знаешь.

— Ждать осталось недолго. Как только я завершу все дела с экспедицией, мы снова будем вместе. Те, кто захочет, уйдут вместе с нами.

Москва, Кремль

Россия, Москва, Кремлёвский анклав

Ивлев был недоволен. Они уже в течении двадцати минут шли в окружении солдат охраны Кремлёвского бункера по туннелю городской канализации. Туннель хоть и был укреплённым на всём протяжении и сухим, но о его первоначальном назначении можно было догадаться сразу. «Эти кремлёвские снобы могли бы предложить электрокар! — Ивлев вздохнул и посмотрел на шагавшего рядом Данаифара. — Вот уж кому не привыкать ходить такие расстояния! Даже не вспотел и не сбавляет шага, когда солдаты приостанавливаются. Идёт, будто все мы — его свита и должны следовать за ним, схватывая все его желания и малейшие изменения настроения».

В последнее время Ивлев нечасто принимал участие в боевых операциях. Сказывались годы — семьдесят лет всё-таки. Но он всегда стремился принимать участие в такого рода совещаниях и встречах. «Необходимо заручиться поддержкой сильных мира сего. Клён не вечен. Конечно, определять нового правителя будет население бункера, но кое-кому всё-таки придётся оглянуться и на кремлёвских снобов, и на богатеев Соколиной Горы. Главное, чтобы до времени Клён не узнал об этом, а то отправит обратно на периметр, даже возраст и прошлые заслуги не помогут».

— Заходить по одному, — голос солдата вырвал Ивлева из раздумий. Они стояли возле массивной двери.

Вперед шагнул Николаев, до этого державшийся сзади, как самый молодой. Обычно во внешних связях анклав представлял генерал Николаев, но на этот раз было решено, что в совещании будут участвовать Данаифар, Ивлев и младший Николаев. Ивлев, хорошо зная Клёна, подозревал тут какой-то подвох. «Надо быть предельно осторожным. Не зря меня отправили вместе с этим иранцем», — Ивлев за прошедшие тридцать лет так и продолжал делить население бункера по национальностям, презирая некоторых или отдавая предпочтение другим.

Процедура дезактивации во всех бункерах была практически одинакова, поэтому через час они уже шли по коридору Премиума, направляясь в выделенные им комнаты. Их ВИПу было далеко до обстановки в Премиуме Кремлёвского бункера по обилию золота, хрусталя, картин, ковров и прочего. Очевидно, тут были предметы из загашников Кремля, которые успели перебросить до затопления, а скорее всего, задолго до Штамма.

Обстановка напоминала залы Кремля — солнечное византийское убранство. Не того Кремля, который сейчас был несколькими километрами выше — здоровенной свалки красного кирпича, испещрённой затопленными подвалами, по которым бродят тысячи мутантов. А того гордого Кремля, который из века в век накапливал богатства, невзирая на пожары и разграбления, — Георгиевский, Андреевский, Александровский, Екатерининский, Владимирский залы, как пять орденов Российской империи. Теремный дворец, Грановитая, Оружейная, Золотая Царицына палаты…

Сегодня для участников совещания устраивали ужин. Совещание должно было пройти завтра днём, а вечером предполагался банкет. Данаифар, ясное дело, на банкет не пойдёт. А вот младший Николаев может испортить Ивлеву всю малину. Будет, вроде как с целью охраны, держать Ивлева в поле зрения…

Лакей распахнул дверь комнаты:

— Прошу.

Ивлев вошёл в комнату и закрыл за собой дверь.

Комната была похожа на номер пятизвёздочной гостиницы. Под столом Ивлев увидел маленький холодильник. Он принял стойку терьера перед прыжком: «Неужели и спиртное есть?!» Стремительно подошёл к холодильнику и распахнул дверцу. Увы, это оказалось только бутафорией. Внутренности бывшей холодильной установки вообще отсутствовали. «Нашли время для шуток! — оскорбился Ивлев. Потом прошёлся по комнате: — Так-так-так! Если холодильник пустили в дело, значит, у Кремлёвского анклава дела не так уж хороши. Могу ручаться, что совсем не хороши! А надо ли мне с ними в таком случае налаживать мосты? Что они могут мне дать?»

Прогулка по комнате не способствовала размышлениям, захотелось есть. Ивлев открыл дверь и вышел в коридор, принюхиваясь к запахам.

В конце коридора он увидел младшего Николаева и пожилого седого джентльмена в строгом костюме с фильтр-повязкой на лице. Пожилой крепко держал Володьку за пуговицу, что-то ему втолковывая. Николаев, чуть наклонив голову, слушал. Вся его поза говорила: я весь внимание. Но Ивлев очень хорошо научился чувствовать настроение других, не зря его звали Флюгер, поэтому мог точно сказать, что Николаев слушает только из врождённой вежливости, что и этот старичок, и сам разговор ему неинтересны.

Флюгер подошёл поближе.

— Мой курс лекций о практическом применении теоретической информации в плоскости археологических изысканий является самым значимым и самым профессиональным в нашем анклаве. Я вам таки скажу, что, прослушав мой курс, молодое поколение будет подковано во всех практических аспектах следопытства! Молодые люди таки проявляют дальновидность и желают получить углублённые знания. О! Марк Хаимович даёт только эксклюзивные нюансы кладоискательства. Это вам скажет каждый! Однако вернёмся к делу, и я вам таки скажу ещё: шоб вы знали, у меня есть карта подземных коммуникаций Раменок. Карта очень точная, скажу я вам. Опытные следопыты изучают её всегда тщательнейшим образом. Только для вас, молодые люди, могу за очень умеренную плату сделать копию! Я таки вижу, в вас присутствует профессиональный интерес! Да-да-да, не разубеждайте меня — Марк Хаимович видел жизнь, да и людей он тоже видел! Исключительно в силу моей симпатии к вам могу ещё показать фотографии и образцы оригинальных упаковок, пакетов и десятка высокотехнологичных компонентов. Вам это будет исключительно интересно, я таки просто уверен в этом!

— Вот, позвольте вам представить, — Ивлев заметил, что Николаев несказанно обрадовался его появлению, — это Марк Хаимович, самый знаменитый лектор Кремлёвского анклава. Профессор!

— Ивлев Евгений Иванович, подполковник.

— О! Вы тот самый большой человек, который прибыл для переговоров! Марк Хаимович таки сразу догадался, что вы далеко не простой человек! — Ивлев понимал, что это грубая ложь, только что придуманная старичком, но ему была приятна лесть. — Я должен вам сказать, что многие считают, будто всё это басни об антивирусе. Даже здесь у нас, в центре, в Кремлёвском анклаве.

Ивлев улыбнулся. Последняя фраза напомнила ему, казалось, давно забытое: «Здесь у нас, в столице Родины».

Марк Хаимович закашлялся.

— Простите великодушно! У меня таки бронхит, я вынужден по долгу службы, так сказать, много времени проводить в других помещениях, где воздух сухой. Так вот, сейчас Марк Хаимович скажет вам главное! А главное — это то, что я тщательно изучил эту легенду, и таки могу с уверенностью заявить: почему всё так произошло с вирусом Вильмана? А потому, что люди, скажу я вам, таки делятся на две части: евреи и те, кто не знает, что они евреи! А поиски все велись неправильно. Уж если и искать Вильмана, то на Готланде. Можно смело идти в Санкт-Петербург, искать там лодку и плыть на остров Готланд за спасением мира! Но я слышал, что у вас воздушный шар? Так я вам скажу, что таки на нем и надо лететь на Готланд!

Монолог Марка Хаимовича был прерван появлением лакея.

— Прошу господ в ресторан Правительственного сектора.

«Ну, наконец-то!» — возликовал в душе Ивлев.

Но отделаться от разговорчивого старичка ему не удалось. Профессор, выяснив, что Николаева не интересуют ни этикетки, ни карта, ни десяток других высокотехнологичных компонентов, мёртвой хваткой вцепился в локоть Ивлева, продолжая журчать:

— Я вам таки скажу, Марк Хаимович — это не только профессор, это вам самый близкий родственник самого… — он замолчал и указал пальцем в потолок.

— Неужели самого?.. — Ивлев едва сдержал улыбку, имея в виду не руководство Кремлёвского бункера, а Бога.

— Да, да, — закивал Марк Хаимович, чрезвычайно довольный догадливостью Ивлева. — О! Сейчас Марк Хаимович представит вам своего ученика и давнего друга. Ему тридцать три года. Вы знаете — это таки возраст Христа, возраст свершений…

К ним подошёл бледный худой человек.

— Вот мой друг и ученик, Гай Соломонович Ванштейн. Очень продвинутый учёный.

Ивлев протянул руку для рукопожатия, надеясь, что этот жест заставит профессора отпустить его локоть. Не тут-то было! «Очевидно, я паду жертвой гостеприимства!» — Ивлев ещё немного подвигал рукой, но Хаимович держался крепко.

— А кто этот седой представительный джентльмен?

Ивлев повернул голову и увидел, что в зал ресторана входит Данаифар.

— О! Профессор, пойдёмте скорее, я вас познакомлю. — Ивлев, предвкушая скорое освобождение, радостно потянул старичка к двери. — Это ведь учёный с мировым именем! Позвольте представить, Абузар Данаифар. Марк Хаимович. Я думаю, что вам как учёным есть о чём поговорить…

Ивлев споро стал отступать в сторону, пряча за спину освобождённую руку и с удовлетворением наблюдая, как Данаифар пытается удержать профессора на расстоянии, не позволяя ему взять себя за локоть или за пуговицу.

У Ивлева наконец появилась возможность рассмотреть зал ресторана. Он был огромных размеров. Его своды были расписаны по белой краске затейливым золотым рисунком. Вдоль стен с двух сторон друг напротив друга были сделаны ниши, имитирующие окна. Своды и стены были украшены знаками ордена Святого Георгия. Зал освещался шестью бронзовыми люстрами и многочисленными бра. Великолепный паркет, подобный исполинскому ковру, был составлен из цветного дерева драгоценных пород.

«Мда, что-то мне это напоминает, очень-очень давнее и забытое». Увидев в середине зала возле ниши, имитирующей окно, скульптурную группу, Ивлев пошел к ней. Перед ним была серебряная группа с фигурами Ермака и графа-атамана Платова. «Насколько помню, эту группу поднесли донские казаки августейшему атаману наследнику цесаревичу Александру Александровичу в тысяча восемьсот каком-то там году. Так-так! А что там? — Ивлев двинулся к другой стене. Там на подставках стояли золочёные часы, украшенные военными арматурами с фигурами святого Георгия и князя Пожарского с гражданином Мининым. — Мда… Когда же они успели всё это демонтировать и вновь смонтировать?»

Ивлев узнал и эти фигуры, и часы, и гербы, и паркет. Он вспомнил тот летний день, когда яркое солнце било в окна Георгиевского зала, играя в хрустальных подвесках бронзовых люстр, отражаясь тысячами лучей от белых стен. И себя — молодого и неопытного младшего лейтенанта, стоявшего в карауле, и первого российского президента, и опьянение призывами к демократии с вдруг появившейся неизвестно откуда колбасой в магазинах… Воспоминание было настолько ярким, что Ивлев зажмурился и горько подумал: «Вот к чему привела демократия! И толерантность! Все теперь в бункерах, а вокруг безумствует Штамм!»

Размышления были прерваны лакеем, предложившим садиться за стол. Лакей отодвинул табурет с витыми золочёными ножками, обитый шёлковой материей цветов георгиевской ленты. Стульев не было; кроме табуретов имелись ещё такие же скамьи.

— Это чтобы не засиживались, — к Ивлеву наклонилась сидевшая рядом дама, в ушах, на шее и пальцах которой сверкали бриллианты. — Я думаю, что табуретки и скамейки специально ставят для гостей.

— Вы полагаете? Для хозяев я что-то тоже не вижу стульев… Ивлев Евгений Иванович, — спохватился подполковник.

— Новак Джамиля Наримановна. А я видела вас в нашем бункере.

— Да? — удивился Ивлев. — Как я мог не заметить такую красавицу?

Новак рассмеялась.

— А вы меня и не могли видеть! Но я вас видела и очень хорошо запомнила.

Ивлев сразу почувствовал холодок, пробежавший между лопатками: «Камеры! Не сболтнул ли я чего лишнего?!»

— Скажите, Джамиля Наримановна…

— Нет-нет, подполковник, просто Джамиля!

— Скажите, дорогая Джамиля, а полковник Новак не ваш ли батюшка?

Джамиля опять рассмеялась:

— Нет, что вы! Мой батюшка Нариман Эдуардович. А полковник Новак мне… как бы это сказать, я не сильна в определении родственных отношений… — Она задумалась.

Большего поражения Ивлев никогда не испытывал. Так опростоволоситься! Ну разве много существует людей с именем Нариман! Он же знал, что у Фархатова есть дочь. «Однако на батюшку совсем не похожа. Тот прямо дон Корлеоне, а у этой красы неземной из красоты одни брюлики!»

— Ну, я жена его племянника… Так кто он мне?

— Дядюшка.

— Дядюшка? — с сомнением произнесла Джамиля. — А, пусть будет дядюшка! Я его теперь так и буду звать. Что же вы ничего не кушаете?

Ивлев посмотрел на столы. Все блюда и тарелки имели вензели, сверкали перламутром и позолотой. Серебряные столовые приборы светились в свете люстр. Он зачерпнул чего-то серо-зеленого с рядом стоящего блюда.

— А вы гурман! — кокетливо сказала Джамиля. — Сразу выбрали самое вкусное и дорогое кушанье.

Ивлев осторожно попробовал серо-зеленую массу. Ничего выдающегося, какая-то трава с добавлением ещё чего-то. Но этого чего-то было настолько мало, что он никак не мог понять, что это. Он осторожно подцепил ложкой ярко-красное кушанье с другого блюда, но тоже не смог определить, из чего это сделано. Потом попробовал кусочки чего-то коричневого…

В общем, еда его не впечатлила. В столовке их бункера, где царила уравниловка для всех, еда подавалась на обычных белых тарелках и была намного вкуснее, хоть и проще.

— О! Принесли крысятину запечённую! Не блюдо — класс! — воскликнула собеседница.

Ивлев еле-еле сдержался, чтобы не передёрнуться. Крысятину в их бункере не подавали вовсе! В крайнем случае бе́лок.

Джамиля помахала рукой официанту. Тот сразу положил ей на тарелку несколько кусков.

— Вам?

— О! Нет, спасибо, я уже наелся, — вежливо отказался Ивлев.

Он взял стакан с водой и стал оглядывать присутствующих. С удивлением заметил, что Данаифар беседует (!) с Марком Хаимовичем. У Ивлева с момента знакомства с профессором создалось чёткое представление, что учёный способен только на монолог. А тут он со вниманием слушал, что говорит ему Данаифар, не пытаясь при этом ухватить его за локоть или пуговицу, а потом отвечал ему. На тарелке у Данаифара было пусто, он не притронулся ни к одному из блюд. Зато профессор отдал должное всему, что было на столе, и сейчас с аппетитом поглощал крысятину запеченную.

«Да, очень полезно, но не кошерно, как любил говорить один знаменитый артист. До чего докатились!» — Ивлев поспешно перевёл взгляд дальше.

Кремлёвский генералитет был представлен тремя генералами Романовыми, причём двоим едва ли исполнилось по тридцатнику, и двумя дамами неопределённого возраста, пальцы, уши, шеи и волосы которых вспыхивали разноцветными огнями при каждом их движении.

Далее сидело разновозрастное семейство Фархатовых: настоящий полковник дон Корлеоне — Нариман Эдуардович, его младший сын — бойкий цыганенок Талгат, двадцатипятилетний красавец Фарид, толстый дядя Зураб и Новак — муж Джамили. Всё это семейство Ивлеву было знакомо по торговым переговорам. Дальше сидели представители анклавов Олиймпийской деревни, Капотни, Сокольников…

Увиденное Ивлева не порадовало. Все с аппетитом жевали крысятину запечённую. Взгляд его заметался, пока не остановился на Николаеве-младшем. «Надо же, на табурете сидит как на троне! Совсем не обеспокоен тем, что неудобно, — поразился Ивлев. — Так, крысятинку тоже не кушаем! Если кто-то наблюдает со стороны, то забавная картинка вырисовывается: наш анклав закормлен с осени! Брезгливы-с больно…»

— Что же вы ничего не кушаете? — его соседка облизывала косточку.

— О! Дорогая Джамиля, мы не привыкли к такой изысканной пище. В нашем анклаве она проста и непрезентабельна. А где же ваш так называемый дядюшка? — перевел разговор Ивлев.

— Ой, даже не знаю! Я его вообще после приезда не видела. Вы знаете, он стал такой бука! Сидит всегда в бункере, редко с кем общается. Не терпит сборищ.

— А вы вон тех двух дам знаете? — Ивлев взглядом указал на густо увешенных бриллиантами дам Кремлёвского анклава.

— Да, это мамашки тех двух юных генералов, чистые шквындры. Нацепили на себя раритетную безвкусицу из Алмазного фонда и воображают, что они образец вкуса. — Джамиля покачала крупными бриллиантами в длинных серьгах, посверкала бриллиантами в колье и на пальцах, давая Ивлеву возможность полюбоваться её цацками и оценить их.

— Да, действительно, — подольстил Ивлев. — Полная безвкусица!

Ужин тёк своим чередом. Настроение после еды становилось всё благодушней. «Будто налили всем по сто грамм! — Ивлев представил запотевшую рюмку водки и рядом на тарелке маленький солёный огурчик. И чуть не застонал: — О-о-о!!! А пузатый широкий бокал, а на дне коньячок, хотя бы пяти звёзд. И тонко порезанный лимон. Тоже хорошо!» Но даже на ужине в Кремлёвском бункере это оказалось недостижимым. Самое большее, на что можно было рассчитывать, — это хорошо очищенная самогонка, но и её кремлёвские снобы пожалели. Ивлев одёрнул себя: ну дали бы ему рюмашку, ну и как бы он её пил? Слева Николаев, спереди Данаифар: подверг бы его весь бункер остракизму.

Как только ужин закончился, Ивлев с радостью поднялся с неудобного табурета и, галантно поддерживая под локоток госпожу Новак, повёл её из столовой в гостиную в сторону диванов.

Определяющим цветом в гостиной тоже было золото. Но стоящие по стенам диваны и кресла, хоть и обитые красной, синей и зеленой парчой, создавали ощущение уюта. Особенно они радовали после табуретов столовой. Паркет был покрыт ковром с затейливым восточным рисунком. Между диванами стояли низкие столики, инкрустированные малахитом, перламутром и золотом.

— Ну, господин Ивлев, как вам ужин? — к ним подошёл дон Корлеоне.

— Вы знаете, Нариман Эдуардович, весьма неплохо, но мы в своём анклаве привыкли к более простой пище. Я уже говорил об этом вашей красавице дочери.

Фархатов с сомнением оглядел свою дочь. Самым замечательным в её внешности были ювелирные украшения, приобретённые Фархатовым по случаю ещё в той, прошлой жизни.

— А мне ужин не понравился, много было крысятины! — произнёс дон Корлеоне.

Фарид и дядя Зураб рассмеялись.

— Как вы полагаете, господин Ивлев, завтра нам удастся решить общие вопросы?

— Не знаю. Но наш анклав будет настаивать на экспедиции.

— Мы таки не желторотые новички, которых интересуют только басни об антивирусе, — включился в беседу Марк Хаимович, подошедший вместе с Ванштейном. — Марк Хаимович вам таки скажет, что главное сейчас — спасти мир, иначе жизнь закончится плачевно! Вот и Гай Соломонович, мой давний ученик и сподвижник, вам то же скажет. Он сейчас как раз находится в том возрасте, когда просто необходимо спасать мир. Я полагаю, что он как мой ученик таки возглавит экспедицию. Я уже не в том возрасте, чтобы выходить на поверхность, вот Марк Хаимович и подготовил себе блестящую замену.

Профессор с гордостью посмотрел на своего нескладного ученика. «Хорош Христос! — подумал Ивлев. — Нелепая, нескладная фигура, злые глаза за толстыми стёклами очков, неряшливые бородка и усы, будто прикреплённые бачки, румяные пухлые губы и неимоверных размеров нос. Да, чистый вожак! Стаи горилл!»

— Думаю, ваш ученик, займёт достойное место, — озорно сверкнув глазами, за всех ответила Джамиля. Несмотря на некрасивое лицо, ей нельзя было отказать в некотором шарме, а тем более в уме.

— А слышали ли вы, господа, что зарам из аэропорта Домодедово удалось вылететь на самолёте прежних времён? — Гай Соломонович смотрел на всех с таким превосходством, будто ему одному была доступна эта информация.

— Слышали, слышали. Может, и мы скоро полетим… — начал Фарид, но был бесцеремонно прерван:

— Сейчас Марк Хаимович таки развеет ваши мечты. За последние тридцать лет, молодые люди, в Швецию отправилось множество экспедиций, множество народу. И никто из них не вернулся. Собственно, первая из них была подготовлена на самом высоком уровне, — Марк Хаимович поднял вверх палец.

Ивлев, вспомнив его монолог в коридоре, улыбнулся.

— И не улыбайтесь даже! Давайте же посмотрим на главное! А главное — из них таки никто не вернулся. А вы бы вернулись на их месте? — профессор обвёл всех взглядом. — Впрочем, я думаю, что все экспедиции просто-напросто антивируса не нашли. Потому что шли по неверному следу.

— Марк Хаимович, мы уже все в курсе, что искать надо не в Варберге, откуда родом Вильман, а на Готланде, — перебила Джамиля, избавив всех от необходимости в очередной раз выслушивать изыскания старика.

Апофеозом приёма стал морковный кофе, который Ивлев с удовольствием выпил. Он с ещё большим удовольствием выпил бы большую чашку настоящей арабики, но где в Москве взять эту настоящую арабику? Кофе в Москве не растёт, не тот климат!

Вернувшись в свою комнату, Ивлев внимательно осмотрел потолок и стены на предмет видеокамер. Вместо них он нашел электрический звонок и нажал на него. Тут же раздался стук в дверь, и на пороге показался давешний лакей.

— А скажи-ка, любезный, нельзя ли заказать что-нибудь из еды, но попроще?

— Овощной суп с грибами устроит? — нисколько не удивился лакей.

— Устроит, — Ивлев сглотнул слюну.

— Сейчас будет. — Лакей скрылся за дверью и вернулся через двадцать минут с большой тарелкой горячего супа.

— Класс! — восхитился Ивлев, усаживаясь за стол и берясь за ложку.

— Если нужен буду, зовите, — лакей тихо вышел.

Совещание планировалось начать сразу после завтрака. Ивлев вслед за Николаевым и Данаифаром вошёл в большой кабинет, посреди которого стоял огромный овальный стол и кресла с высокими резными спинками. Три стены были заняты высокими и массивными книжными шкафами, а на четвертой красовались огромное золотое солнце и герб Российской империи. Никого из членов других делегаций ещё не было, поэтому Ивлев сел в кресло рядом с Николаевым и стал внимательно рассматривать герб.

— История герба тесно связана с историей России. Вы знаете, что не всегда герб был такой? — Николаев повернулся к Ивлеву. — На печатях Ивана Третьего орел был изображён с закрытым клювом и больше напоминал орлёнка, а не орла. И Российское государство тоже было молодым. В царствование Василия Третьего, когда Москва стала претендовать на звание Третьего Рима, двуглавый орёл изображался уже с раскрытыми клювами, из которых высовывались языки. В царствование Ивана Четвертого Грозного, когда Россия одерживает победы над Астраханским и Казанским царствами, а также присоединяет Сибирь, над головами орла появляется корона с восьмиконечным православным крестом над ней, а на груди орла — щит с Георгием Победоносцем. Крылья орёл расправил в начало царствования Михаила Романова. А над орлом вместо креста появляется третья корона как символ единства великорусов, малороссов и белорусов. В период царствования Алексея Романова орёл получает символы власти: скипетр и державу.

— Надо же! Откуда же вы, Владимир, это знаете? — заинтересовался Данаифар.

— В школе российскую историю преподает Владимир Сергеевич Воронов, он нам много чего интересного показывал и рассказывал. Так, например, вот это золотое солнце появилось в Андреевском зале вместо традиции движения к царскому месту против часовой стрелки, навстречу солнцу и свету, когда трон располагался или рядом с окном, или между двумя окнами, и послы не только символически, а реально двигались навстречу солнцу и свету.

Дальнейший разговор был прерван появлением делегаций анклавов Олимпийской деревни и Капотни. Затем появился Фархатов в сопровождении Зураба Усупашвили. Они поздоровались со всеми за руку и устроились рядом с Ивлевым. Последними пришли трое генералов Кремлёвского анклава. Они втроём устроились в креслах под гербом Российской империи: старший в середине, молодые по бокам.

«Прям триумвират!» — не смог сдержаться, чтобы не позлословить про себя Ивлев.

— Итак, господа, начнём, — голос у старого генерала Романова оказался тонким и дрожащим. — Сегодня мы с вами как представители анклавов собрались здесь, чтобы обсудить возможность направления экспедиции на остров Готланд для отыскания антивируса Штамма Вильмана. Я думаю, что вы все в курсе того, что такие экспедиции неоднократно предпринимались как на правительственном, — генерал мотнул головой, будто указывая на герб над головой, — так и на частном уровнях. А недавно туда улетели заражённые. В сложившейся ситуации, полагаю, нам надо объединить ресурсы и в общих интересах отправить экспедицию. Я предлагаю сразу перейти к предложениям по перемещению к острову Готланд, вкладам в общее дело отдельных анклавов и численному составу экспедиций. Итак, какие будут предложения?

Наступило молчание.

— Может, тоже поискать самолёт? — раздался голос представителя анклава Капотня.

— Кто и где будет его искать? У вас есть на примете? — сухо спросил генерал. — Где будем брать топливо?

— И кто сядет за штурвал, если мы всё это найдём? — хмыкнул молодой генерал слева.

— Мне кажется, в ЦКБ раньше был вертолёт? — генерал повернулся к Данаифару.

— Ну, если найдется топливо, экспедицию можно организовать на вертолёте. Генерал Николаев когда-то управлял вертолётом, думаю, вспомнит старый навык. Но вертолёт возьмет только восемь человек. Полагаю, необходимо будет включить в состав экспедиции не менее половины заражённых, да и топливо…

Данаифару не дали закончить:

— Что вы такое говорите?!

— Каким образом мы с чистыми отправим заров?!

— Вакцина нужна чистым!

Выкрики раздавались со всех сторон, кричали все. Ивлеву казалось, что маленький и толстый дядя Зураб сейчас лопнет от натуги. Подполковник прикрыл ухо, так как он кричал рядом с ним. Данаифар сидел как изваяние. Младший Николаев молча переводил взгляд с одного кричащего рта на другой, сжимая под столом кулаки. Наконец крики сошли на нет.

— Все высказались? — как ни в чём не бывало спросил Данаифар. — Если все, то теперь послушайте меня.

— Чего его слушать?! — опять поднялся шум.

Но кремлёвский генерал встал и стукнул кулаком по столу:

— Всем молчать! Не на базаре! Если есть что сказать, пусть говорит!

— Итак, господа, — Данаифар встал и с высоты своего роста оглядел всех присутствующих, — у меня к вам только один вопрос: если полетят только чистые, то кто из чистых согласится испытать на себе антивирус?

Наступила тишина.

— Так кто? — вновь спросил Данаифар, с презрением оглядывая собравшихся. — Может, вы? — он резко повернулся к одному из молодых кремлёвских генералов, особо рьяно оравшего несколько минут назад.

Генерал отшатнулся, будто Данаифар ударил его по лицу.

— Никто не желает? Тогда послушайте меня. Я занимался проблемой вируса не один год и могу утверждать, что вирус не одинаково действует и на тех, кого вы называете «чистыми», на заражённых и на мутантов. Начнём с последних. Все вы хорошо осведомлены, что у мутантов есть Взрослые. Они руководители. А задавался ли кто-нибудь из вас вопросом, а откуда они взялись? А Прыгуны, Хрипуны, Крушители — почему они наделены такими свойствами? — Данаифар замолчал и вновь оглядел зал.

Ивлев тоже оглядел присутствующих: «Боже, ну и вид у них. Как у нашкодивших котят!»

— А потому, — продолжил Данаифар, отправляясь в путь вокруг стола, — что так проходит мутация и зависит это от иммунной и генной, больше, конечно, генной системы человека. И не говорите мне, что муты не люди! — предостерёг Данаифар представителя анклава Капотня, попытавшегося вступить в дискуссию. — Тридцать лет назад они были людьми. Их генная структура не отличалась от нашей, за исключением национальности. Равно как не отличались и моральные принципы. Любой из нас, попав на воздух, заразится, но любой ли из нас мутирует? Полагаю, что ни для кого тут не секрет, что в Москве почти каждой общиной заров руководят отнюдь не самые сильные и умные заражённые, а те, кого поставили вы, руководители анклавов. Эти общины, как раньше говорили, аффилированы к вам. Фактически это вы руководите ими, эксплуатируя их труд, кидая им изредка подачки…

Присутствующие зашумели. Данаифар остановился и поднял руку.

— Если вы опять намерены решать вопросы криком, то я представлю вам такую возможность, а потом продолжу.

Ивлев оглядел шумевших и с изумлением констатировал, что они после слов Данаифара сразу замолчали. «Однако! — озадаченно хмыкнул подполковник. — Вот уж кого я не принимал во внимание, так нашего учёного!»

— Но и в Москве, а большей частью за её пределами, есть много общин заражённых, которыми руководят, как они их называют, старейшины. Этим старейшинам по шестьдесят — семьдесят лет, и многие из них заразились более тридцати лет назад, но не мутировали. Возникает вопрос: почему? Да потому, что на них вирус не подействовал, как не подействовал он и на самого Вильмана…

— Возможно, Вильман воспользовался вакциной? — предположил кремлёвский генерал.

— Может и воспользовался, никто из нас там не был, — согласился Данаифар. — Но факт остаётся фактом: некоторые заражённые не подверглись воздействию вируса, не мутировали. Напротив, на них вирус действует как катализатор, вчетверо быстрее заживляя раны, продляя срок жизни и, наконец, наделяя их способностями разного рода…

— И что? Мы должны тратить ресурсы и материалы, чтобы вылечить заров и мутантов?! — возмутился кто-то с дальнего конца стола.

— А как вы думаете, почему вакцину называют антивирусом? Не догадываетесь? — Данаифар с сожалением смотрел на говорившего. — Чтобы антивирус подействовал, его необходимо ввести в течение двадцати четырех минут после заражения.

Тишину, наступившую после этих слов, можно было бы назвать могильной. Ивлеву даже показалось, что он слышит, как тикают часы на руке кремлёвского генерала.

— А на что вы рассчитывали? — Данаифар вновь возобновил свой поход вдоль стола. — Что полетите на Готланд, и вам сразу введут антивирус? Нет, первое, что вы должны будете сделать, — это снять противогаз.

Ивлев по лицам видел, что желающих лететь на Готланд серьезно поубавилось.

— Именно поэтому я и предлагаю включить в состав экспедиции как представителей бункеров, так и зараженных, причём и долгожителей, и тех, кому только исполнилось шестнадцать. Для чистоты эксперимента я бы повёз также мутанта, но боюсь, что это нереально. Посему полагаю, что вертолёт, даже если мы найдём для него неразложившееся топливо, ничем нам не поможет, поскольку может взять на борт только восемь человек. Нужно искать другие способы передвижения, — закончил Данаифар в полной тишине.

— Господа, — опомнился кремлевский генерал, — думаю, что необходимо объявить перерыв для согласования позиции внутри делегаций. Соберёмся на обсуждение сразу после обеда.

«Быстро же закончилось совещание, так и не успев начаться! — с сарказмом подумал Ивлев. — Здорово Данаифар их разделал!»

— Боюсь только, как бы не пошли на попятную с экспедицией вообще, — будто услышал его мысли Данаифар.

— Они сейчас просчитают свою выгоду в проекте и вернутся, — уверенно ответил Владимир. — Им, конечно, на всеобщее оздоровление наплевать, но от возможности первыми получить антивирус они не откажутся. А пойдёмте в бассейн, пока у нас появилось время! Он тут довольно большой, пятидесятиметровый. Стоит, правда, достаточно дорого в эквиваленте, поэтому почти всегда пустой…

Данаифар отказался, а Ивлев последовал за Николаевым. Они прошли по коридору, потом поднялись этажом выше, затем по наклонному коридору стали спускаться вниз.

— А откуда ты знаешь про бассейн? — спросил Ивлев. — И смотрю, дорогу тоже знаешь!

— Да был тут уже, правда, очень давно. А вчера, пока все пили кофе, поплавал.

— Ты умеешь плавать? — ещё больше удивился подполковник.

— Ну, не скажу, что очень хорошо… Мне показали, как надо делать. Потом я эти движения повторял в бункере, потом мне ещё Алиса Васильевна подсказала, как правильно дышать, чтобы экономить силы.

— Мда… теоретик! Ладно, посмотрим, как это у тебя получается на практике.

Они вошли в раздевалку, где им выдали по полотенцу и резиновой шапочке.

«Надо же! Резине за тридцать лет ничего не сделалось!» — подивился Ивлев.

Наскоро приняв душ, они вышли в помещение бассейна. Ивлев обомлел. Стены бассейна, покрытые искусной росписью, воссоздавали перспективу, какая была в его детстве вокруг бассейна «Москва».

— Вот это да!

— Евгений Иванович! Ну, что же вы? — Володька махал ему уже с середины бассейна.

Ивлев прыгнул в воду. С непривычки не рассчитал дыхание и чуть не хлебнул воды. Вынырнул, отфыркиваясь, и поплыл к Николаеву. Тренированное в юности тело не забыло последовательности движений.

— Евгений Иванович, вы только посмотрите, какая тут красота! — Володька улёгся на воду и уставился вверх.

Ивлев огляделся. Увиденное потрясло его ещё больше. Отсюда, с середины бассейна, создавалось полное впечатление открытого пространства, панорама была сделана настолько искусно, что невозможно было сказать, где кончается плитка бассейна и начинается искусственная реальность. Создавалось впечатление, что можно выбраться из воды и спокойно добраться пешком до ближайших зданий.

— Вы наверх посмотрите! — как ребёнок радовался Володька.

Ивлев лег на спину. Над ним покачивалось серое московское небо.

— Класс, да?

— Я не верил… — только и смог выговорить подполковник.

Владимир уже дважды пересек бассейн, а Ивлев всё смотрел и смотрел по сторонам и вверх. «Сколько лет прошло! Боже мой! Как одна минута! — поражался он. — И бассейна уже давно нет, демонтирован перед строительством храма. А сейчас уже нет ни храма, ни прежней Москвы, ни прежней страны! А вот поди ж ты, бассейн под землёй остался!»

— Евгений Иванович, вы так и будете тут крутиться посредине? Когда ещё сюда попадёте? — вывел его из задумчивости голос Владимира.

Ивлев стряхнул с себя воспоминания и нырнул. Вынырнул он уже прежним энергичным и хватким человеком, а не рассиропившимся от воспоминаний стариком.

— А ты, Володя, недурно плаваешь кролем!

Они поплавали наперегонки, потом Ивлев показал Николаеву технику брасса. Поныряли. Потом наспех оделись и, так и не просушив волосы, торопливо направились по коридорам и переходам в столовую.

— Ты знаешь, Володя, — на ходу рассказывал Ивлев, — бассейн «Москва» был самым большим бассейном Советского Союза. Он работал под открытым небом, и летом и зимой. Ты знаешь, я сегодня вспомнил, как в первый раз пришёл в этот бассейн с другом. Мы вышли из метро «Кропоткинская». Зашли в раздевалку, переоделись. Побежали к бассейну, но чтобы попасть в радиальный водоем, надо было поднырнуть под бетонный бортик — он был сделан для того, чтобы зимой холодный воздух с улицы не проникал в раздевалки. А про бассейн ходили разные слухи, — Ивлев улыбнулся. — Говорили, что там есть ныряльщики, которые хватают человека за пятку и удерживают под водой — так, мол, религиозные фанатики мстят за снос в 1931 году храма Христа Спасителя. Так вот, я как представил, что мне не хватает воздуха и я бьюсь головой о бетонный бортик в попытках выбраться, а снизу меня хватают за пятку… Но друг уже поднырнул и пропал. Я собрался с духом и последовал за ним. Больше, чем утонуть, боялся прослыть трусом. Плыть оказалось недалеко, и вот уже я вынырнул по другую сторону бортика прямо в густой пар. Туман плыл белесыми ошмётками, и все в нём выглядели странно. Сам пар был прохладным, а вода тёплой, и хотелось погрузиться в неё с головой. Мы вначале плескались, брызгались и вопили, потом плавали, потом лежали на спине и смотрели в такое же, как сегодня, серое московское небо. Мы были на седьмом небе от счастья…

— А что стало потом?

— А потом бассейн демонтировали. Это произошло в 1994 году. Демонтировали только для того, чтобы заслужить одобрение и поддержку Церкви и построить никому в общем-то не нужный храм. Пресса одно время пестрела сообщениями о том, что все плиты с бассейна Москва снимали очень аккуратно, чтобы сделать его копию под Кремлём, что специально делались панорамные фотографии местности, а потом приглашались знаменитые художники для создания объемной панорамы. Я всегда думал, что это очередная утка журналистов, а сегодня увидел, что нет, это не было уткой. Я будто бы побывал в своей юности, в той Москве, которую хорошо знал, в которой была стабильность и определённость…

За разговорами они незаметно дошли до ресторана. Большая часть присутствовавших на совещании уже пообедали и собирались небольшими группками в гостиной, поэтому Ивлев с Николаевым расположились на самом краю стола, сразу сообщив официанту, что есть будут грибной суп и, если есть, овощи.

— Нам Воронов рассказывал, что на месте, где был устроен бассейн «Москва», должен был быть построен Дворец Советов, — Володька хотел узнать побольше.

— Да, как раз на его фундаменте и был возведен бассейн. А потом на этом фундаменте построили храм Христа Спасителя. Вообще, это место очень странное, — Ивлев задумался. — Знаешь, на этом месте когда-то было языческое капище, на котором приносились человеческие жертвы. Потом там были пытошные избы Ивана Четвертого Грозного. Много крови пролилось в овраг, образованный когда-то ручьём. И место-то называлось Чертолетье, или Чертов ручей. Потом в XVII веке на этом месте был учрежден Алексеевский женский монастырь. Монахини в течение трёх веков отмаливали это место. По распоряжению императора Николая Второго монастырь был снесён для строительства храма в честь победы в войне 1812 года. При сносе монахини якобы прокляли это место и предсказали, что храм не простоит и пятидесяти лет. Правда это или нет, не могу сказать, но храм простоял сорок девять лет, а потом его тоже снесли для строительства Дворца Советов. Но дворец построить не успели, возвели только фундамент, а потом началась Великая Отечественная, и строительство заморозили из-за нехватки бетона и металлических конструкций. Окончательно отказались от возведения Дворца Советов после смерти Сталина. На фундаменте соорудили бассейн, который радовал москвичей больше тридцати лет и после начала перестройки был уничтожен для постройки храма. Вот так и получилось, что вначале был храм, потом хлам, а сейчас срам… Давай-ка, пошли на совещание, вон нам уже Данаифар угрожающе машет руками.

Они вернулись в зал совещаний.

— Итак, господа, — кремлёвский генерал обвёл всех взглядом, — кто желает высказаться?

Поднялся старший Фархатов.

— Господа, от имени нашего анклава хочу засвидетельствовать, что мы готовы заняться поисками самолёта и топлива. Естественно, при компенсации наших затрат и выделении нам необходимых ресурсов.

— Кремлёвский анклав также готов взять эту высокую миссию на себя! — подскочил самый молодой кремлёвский генерал.

Собравшиеся опять зашумели. Когда шум стих, поднялся Данаифар.

— Господа, прежде чем решать вопрос с поисками исправного самолёта и топлива, прошу сообщить, есть ли хотя бы в одном из анклавов лётчик? Найдём самолёт, и кто его поведёт? У кого есть человек, который был в прошлом пилотом или обладает летными навыками?

— А ваш генерал Николаев?

— Наш генерал Николаев летал только на вертолёте, да и то не имея при этом никакого образования или навыков. Он вполне способен поднять в воздух вертолёт, долететь до Готланда, посадить его, но я не уверен, что он сможет проделать то же самое на самолёте. Поэтому я предлагаю обсудить другие возможности передвижения.

Наступила тишина. Из-за стола поднялся худой, тонкий в кости человек с большой головой. Его карие глаза пронзительно смотрели из-под седых, сросшихся на переносице бровей.

— Господа, я каперанг, — неожиданно для окружающих он заговорил густым сильным басом.

«Да, видно, когда все шумели, каперанг не открывал рта. Он без усилий мог бы заткнуть тут всех. Вот кого бы в председатели собрания!» — Ивлев наблюдал, как каперанг пригладил копну непослушных седых волос, которые упорно падали ему на лоб.

— Кому не понятно, расшифрую: капитан первого ранга. В прошлой жизни служил на Северном военном флоте.

— На подводной лодке?

— Да, на атомной подлодке проекта «Кондор». Хочу выразить мнение делегации Капотни: мы поддерживаем Крылатский анклав. Экспедицию необходимо отправлять. Нас становится всё меньше и меньше, и, когда наше поколение умрёт, человечество постепенно деградирует, так как постепенно забывается всё то, что было достигнуто. Проблему передвижения мог бы решить корабль. Точнее, подводная лодка. Она герметична и недоступна для мутантов. Хоть вода и является их средой, но сил для того, чтобы проломить металл, у них не достанет. Я мог бы обучить команду за достаточно короткий срок.

— Где же мы возьмем в Москве подводную лодку?

— Как из Москвы попасть в море? По суше, что ли?

Со всех сторон вновь раздались выкрики, но мощный бас каперанга легко их перекрыл:

— Наш «Кондор» на момент катастрофы стоял в доках Санкт-Петербурга на модернизации. Все механические части были проверены и отремонтированы, ядерные реакторы в порядке, заменены ядерное топливо и вся электроника. Были установлены новые гидроакустические станции, боевые информационно-управляющие системы, радары с радиотехнической станцией разведки, навигационная система на базе ГЛОНАСС/GPS. Были изменены системы вооружения. Лодка получила возможность запускать крылатые ракеты от комплекса «Калибр-ПЛ». Я должен был вылететь в Санкт-Петербург и принять подлодку, когда произошла эта трагедия, и вместо Города на Неве я оказался в бункере. Я полагаю, что подлодка задраена и так и стоит в доке…

— То есть если мы сможем добраться до Санкт-Петербурга, — сделал стойку кремлёвский генерал, — то в нашем распоряжении окажется подлодка?

— Полагаю, что да.

— А как вы предполагаете добираться до Питера? Все прогулочные катера на Москве-реке либо подорваны, либо заняты мутами. Они там вольготно располагаются. Выкурить их оттуда не удастся.

Каперанг пожал плечами.

— Если бы только был корабль… хоть какой-нибудь. А там можно было бы поставить его на колёса и под парусом и паровым двигателем двигаться к Санкт-Петербургу.

Фархатов оглушительно захохотал.

— Ну, вы и фантазёр, ничего смешнее никогда не слышал!

Генералы поморщились.

— Но танки-то наши из трамваев, автомобилей и троллейбусов — ездят, — прервал смех Фархатова Ивлев.

— Да вы просто не знаете истории России, — поддержал его Николаев. — В 907 году Вещий Олег поставил ладьи на колёса, под парусом пришёл под стены Царьграда и совершенно неожиданно для греков стал угрожать им. «И повелел Олег своим воинам сделать колеса и поставить на колеса корабли. И когда подул попутный ветер, подняли они в поле паруса и пошли к городу. Греки же, увидев это, испугались и сказали, послав к Олегу: «Не губи города, дадим тебе дань, какую захочешь», — рассказывает древнейший источник «Повесть временных лет». Так что не первый каперанг этот путь предлагает, изобретён он был в начале XII века, — закончил Николаев.

— Наш анклав готов возглавить поиски корабля, — тут же сориентировался дядя Зураб.

— У нашего анклава есть другое предложение, — Данаифар опять поднялся и стал расхаживать по кабинету. — Мы предлагаем построить дирижабль. Наш анклав может произвести все расчеты и предложить площадку для строительства. Путешествие по воздуху решит проблему мутантов и воды. Напрямую между Москвой и Готландом расстояние чуть более тысячи километров, а при скорости сто километров в час это десять — двенадцать часов полёта. И подготовленные лётчики у нашего анклава есть.

— Соколиная Гора тоже имеет площади для такого строительства! — тут же взвился Фархатов.

— Вы и так отражаете атаки мутов по пять раз на день из-за близости реки, так ещё хотите установить для них дополнительный раздражитель! И потребуете от нас охраны? — грозно приподнялся кремлёвский генерал.

— Дело даже не в этом, — спокойный голос Данаифара заставил всех замолчать, — для строительства дирижабля необходим эллинг. Наш анклав только потому и предлагает площадку для строительства, что у нас он уже есть. Впрочем, если желаете вначале строить эллинг, а потом воздушное судно, мы возражать не будем…

Ивлев заметил, что это заявление Данаифара вызвало смятение. Никто не ожидал, что он согласится так легко. Кремлёвские генералы стали что-то тихо обсуждать.

— Кремлёвский анклав согласен с вашим предложением, — вдруг сказал генерал.

«Что-то я тут не словил, старею, наверное! Почему вдруг Кремль повернулся в нашу сторону? — Ивлев перевел взгляд на Фархатова. — Уж он-то точно понял генерала без слов!»

Фархатов что-то шептал Усупашвили. Ивлев напряг слух: «… Закрытый… ничего не знаем… посмотрим…»

«Ага, всё понятненько, шпиончиков заслать хотят! — сообразил Ивлев. — Всем интересно, как мы живём! Неужели Клён лоханулся? Не мог же он не просчитать, что придут чужие и начнут совать свой нос куда не надо! Нет, наш Имамчик не так прост! Нужно попытаться выяснить, что он задумал…»

— Наш анклав тоже поддерживает это предложение, хоть мне лично хотелось бы заполучить «Кондора», — басом пророкотал каперанг. Ивлев вздрогнул: это имя вызывало в нём дрожь; в своё время, искупая наказание, он немало повоевал с бесшабашным Кондором, безбашенным вертолетчиком красновцев и максимцев.

— Итак, господа, — кремлёвский генерал на этот раз решил не упускать бразды правления из своих рук, — какие ещё будут предложения?.. Вижу, что предложений не имеется. Давайте голосовать.

Результаты голосования неожиданностей не принесли: все проголосовали единогласно.

— А теперь, господа, я хотел бы пригласить вас на неофициальную часть нашей встречи: через два часа состоится банкет. Жду вас всех в ресторане!

Ивлев вышел из кабинета одним из последних и направился было в отведенную ему комнату, но потом передумал, резко повернулся и пошёл в бассейн, туда, где всё напоминало ему юность.

В бассейне наперегонки плавали Николаев и каперанг. Несмотря на преклонный возраст, каперанг не уступал Володьке, профессионально и привычно делая рывки и набирая скорость. Ивлев подождал, пока гонка не закончилась, — всё же победила молодость, несмотря на слабую технику, — и нырнул в воду. Вынырнул на середине бассейна. Лег на спину.

— Извините, не представился: Фрида Лев Валерьевич, — мощный бас раскатился над водой. — Можно Валерьяныч, не обижусь, — хохот каперанга зарокотал, как мощный прибой.

— Подполковник Ивлев Евгений Иванович, — Ивлев перевернулся и протянул каперангу руку.

— Спасибо вам за поддержку моей безумной идеи… — начал Валерьяныч, но договорить не успел.

— Привет всем!

На бортике бассейна появилась красотка Джамиля в откровенном купальнике красного цвета, лиф и тонкие полоски плавок которого вспыхивали при свете ламп, сверкали и переливались каплями, напоминавшими самый твердый минерал. Джамиля, поигрывая бедрами и давая рассмотреть себя со всех сторон, подошла к лесенке и бочком, кокетничая, стала спускаться в воду. Оказавшись в воде, она принялась бестолково загребать руками и ногами.

В этот момент на бортике появился толстяк Зураб. Он с шумом и плеском прыгнул в воду, подняв волну, которая дошла до Ивлева и каперанга, а Джамилю просто захлестнула и перевернула.

Ивлев еще ничего не успел сообразить, а каперанг уже нырнул и устремился в сторону тонущей красотки Джамили. Ивлев бросился туда же и поспел, как раз когда каперанг вынырнул и за лямку купальника вытянул на поверхность Джамилю. Ивлев аккуратно подхватил её сзади под мышки и поддерживал на поверхности, пока она откашливалась и отплёвывалась.

— Мужлан, вы чуть не порвали мой купальник!

— Извините, миледи, а зачем вы хватали меня за руки и шею? Впрочем, можете не отвечать, вопрос риторический: все утопающие пытаются утопить своих спасителей. Давайте-ка мы вам поможем выйти из воды…

Они вдвоём с каперангом вытолкнули Джамилю из воды, которую тут же подхватил за руки Николаев, вытягивая на бортик. Ноги девушки вновь подогнулись, и она повисла у него на шее. Владимир, обняв её за талию, повёл к дивану, где уже с большим полотенцем в руках суетился дядя Зураб. Джамилю усадили на диван и завернули в полотенце. Николаев откланялся и ушел.

— Йех! — тонкое мальчишеское тело столбиком вошло в воду. — Евгений Иванович, папа приглашает вас на ужин! Здесь, в буфетной бассейна! — закричал из бассейна младший Фархатов.

Утро встретило Ивлева нерадостно. Он открыл глаза, приподнял голову и тут же со стоном опустил её на подушку. Голова болела, по телу будто проехал каток. «Господи, что случилось? Что со мной? — подполковник не мог даже приподнять голову. — Где я?!» Он помахал рукой и внезапно нащупал кнопку выключателя. Комната, в которой он находился, мало напоминала спальню в его квартире в бункере. «Где я?!» — вновь спросил себя Ивлев. Память отказывалась подсказывать ему, где он находится и что было вчера.

В дверь постучали.

— Да, войдите, — с трудом разлепил губы Ивлев. Голос был чужим.

— Доброе утро, дорогой! — в дверь вкатился бодрый дядя Зураб. — О, я вижу, совсем плохо!

Он заговорщически подмигнул. Достав из кармана фляжку, открутил крышку и подал Ивлеву. В нос подполковнику шибанул такой сивушный дух, что его передернуло, и сразу в памяти всплыл вчерашний вечер. Они пили, плавали в бассейне, опять пили, потом сидели в парной, опять пили… Но чем закончился вечер и как он оказался в отведённой ему комнате, Ивлев не помнил.

В дверь опять постучали. Не дожидаясь приглашения, вошёл Данаифар:

— Евгений Иванович, будьте любезны быть готовым через три часа. Мы вылетаем. — Он повернулся и пошёл к двери. На пороге задержался, порылся в карманах: — Лучше выпейте вот это, а не то, что предлагает вам господин Усупашвили.

На тумбочку легла маленькая коробочка. Ивлев открыл её, внутри были две таблетки. Он с трудом дотянулся до бутылки с водой, глотнул, потом выпил две таблетки и откинулся на подушки.

— Извините, Зураб. Мне что-то нехорошо…

Расчёты и перспективы

Россия, Москва, бункер под ЦКБ Управления делами Президента, территория Крылатского анклава, три дня спустя

Ахмад с энтузиазмом потёр ладони: «Наконец-то настоящая задача для моего «Ломоносова»!» — Он оттолкнулся от пола, и кресло, шурша по покрытию, покатило между чёрных шкафов из металла, в которых хранилось всё его богатство. Это богатство он добыл тридцать три года назад, собственноручно смонтировал, а потом много раз отстаивал от покушавшихся на него — бункеру постоянно требовался металл, поэтому многие облизывались как на эти шкафы, так и на их содержимое. Но никто не мог ослушаться Клёна, который запретил на пушечный выстрел приближаться к компьютерной.

— Тихо! Слышишь, как шуршат электроны?! — услышал он за стеллажами таинственный шёпот.

— Слышу-у!!! А ты, Лизка, их когда-нибудь видела? — внук тоже пытался шептать, но у него не очень получалось.

Ахмад покачал головой: вот наконец-то он и дождался своих учеников. Из пятерых детей, четырёх девчонок и сына — никто не пошёл по его пути, никого не интересовали его компьютеры…

— Деда, — из-за поворота показалось лицо внучки Лизоньки, — можно я останусь тут и посмотрю, как «Ломоносов» будет справляться с задачей?

— Деда, я тоже хочу, хочу! — вынырнул сбоку Михайло.

— Ты ещё мал! — тряхнула светлыми кудрями двенадцатилетняя Лиза.

— А ты — дылда! — не остался в долгу семилетний внук.

— Не спорьте! — Ахмад ласково посмотрел на внуков. — Можете остаться оба. Сегодня посмотрим, как «Ломоносов» справится с задачей. Я вам покажу, как и в каком порядке вводить данные. Когда-то этот компьютер выполнял задачи производительностью в петафлоп, за ним шел суперкомпьютер «Чебышев». Но «Ломоносов» был уникальным универсальным инструментом, который помогал ученым практически всех специальностей получать результаты мирового уровня. А теперь ты остался один, — обратился он к шкафам, — правда, мне не удалось восстановить тебя на петафлоп, но статерафлопные задачи ты решать можешь.

— Дед, ты чего, опять с ним разговариваешь? — удивился Михайло.

— Да, внучек, ты не смотри, что он железо, он всё понимает, с ним надо лаской, — Ахмад погладил шкаф. Он вспомнил, как двое суток не возвращался в бункер и подгонял бойцов, демонтируя во втором Гуманитарном корпусе МГУ «Ломоносова», следил за погрузкой и отправкой. Правда, вначале пришлось выдержать бой с Клёном по поводу очередности доставки груза в бункер. Имам распорядился в первую очередь транспортировать источники бесперебойного питания и систему охлаждения, а потом и вовсе перебросил людей к корпусам Института ядерной физики для погрузки конструкций и документации на солнечные батареи. Потом что-то вывозили из лабораторий факультета биоинженерии, потом физического и химических факультетов… Но хоть Ахмад и убеждал Клёна, что суперкомпьютер необходимо перевезти первым, но на самом деле эта отсрочка помогла ему самому вникнуть во все особенности «Ломоносова», что потом принесло свои позитивные плоды при его сборке в бункере.

Ахмад подъехал к столу, уставленному мониторами разных размеров. Лет пять назад он был вынужден сесть в инвалидную коляску, которую нашел для него один из следопытов. Ахмад её конструктивно доработал: ему теперь не обязательно было подъезжать к мониторам, он мог получить любую информацию с компьютера, но многолетняя привычка работать за столом всегда побеждала.

— Вот, мои милые, — обратился он то ли к внукам, то ли к мониторам, — сегодня у нас не просто вычислительная задачка, дадим работу и графическим процессорам. Нам необходимо рассчитать и построить чертежи летательного аппарата…

— Воздушного шара? — уточнил внук. Он привалился боком к коляске и завороженно следил, как дед быстро стучит по клавиатуре.

— Ты что?! Воздушный шар уже давно летает! — Лизонька гневно повернулась к брату.

— Сегодня перед нами задача иная. Мы будем работать над дирижаблем, — прекратил спор Ахмад. — Вначале рассчитаем и сделаем чертежи для теплового дирижабля, потом для гелиевого, а потом для вакуумного. Потом всё это сравним.

— Деда, а что такое дили-жабль? — внук снизу заглядывал в глаза Ахмада.

— А я вам сейчас покажу. — Ахмад пощелкал по клавишам. «Ломоносов» хранил огромное количество информации. На одном из мониторов тут же появился цеппелин, летящий на фоне неба.

— Вот это да! — внук, не отрывая глаз, следил за ним и разочарованно вздохнул, когда картинка исчезла. Ахмад усмехнулся и нажал повтор. Потом поставил на воспроизводство фильм о дирижаблях советского времени. Рядом, на другом мониторе появились колонки цифр, а на следующем чертежи.

— Ну вот, расчеты готовы. — Ахмад подался вперёд и стал внимательно вчитываться в текст. — Молодец, «Ломоносов», быстро справился. Надеюсь, Игорь будет доволен…

Под потолком мигнула красная лампочка. Взглянув на угловой монитор, Ахмад нажал на кнопку открывания двери.

— А, вот вы где, пострелята! — В лабораторию вошла его жена Алиса, и в пятьдесят пять сохранившая фигуру и стать. — Мать ваша с ног сбились, ищет вас, а ну, марш! — она потрепала по волосам Михайло и приобняла Лизавету, подтолкнув их слегка к двери. — Бегите!

— Деда, мы только узнаем, что надо, и обратно, — внук с неохотой оторвался от монитора.

Алиса ласково посмотрела на мужа:

— Ну что, пойдёшь обедать?.. — она прекрасно знала ответ, поэтому поставила сумку на приставной столик и стала вытаскивать кастрюльки и пакетики. — Поешь, а я с тобой немного посижу. На занятия мне только через полтора часа…

Алиса присела рядом и по-бабьи подперла щёку рукой, будто и не была в той далёкой жизни начинающей оперной певицей и не ей прочили большое будущее, славу и деньги.

Ахмад улыбнулся:

— А помнишь, как ты меня отшила в самом начале, когда я попросил у тебя стакан воды?

— Ну, ещё бы! Ведь до чего надо было додуматься: чтобы я встала, прошла через всё помещение и подала неизвестно кому стакан воды! Вот наглость-то! — рассмеялась Алиса, тряхнув уложенной короной светлых волос. — Ты мне тогда совсем не понравился. Такой серьёзный и мрачный. Коханый мой! — Она протянула руку и ласково дотронулась до плеча Ахмада.

— А ты мне очень даже понравилась, не знал, как к тебе подступиться. — Ахмад открыл крышку кастрюльки, и по залу распространился чесночный запах пампушек. — Но я даже не догадывался тогда, что ты искусная повариха.

— А, — Алиса вновь тряхнула головой, — я и сама не знала. Это потом уже бабушкины рецепты откуда-то вспомнились. Пампушки, галушки, варенички, борщ… Родовая память, наверное. Мне прабабка Ульяна рассказывала, как она варила суп из лебеды и крапивы и делала затирку из ложки муки и сала. Никогда не думала, что вспомнится! А вот вспомнилось, когда приспичило. Да ты пампушки с борщом ешь! Они друг друга дополняют…

— Очень вкусно, — облизнул пальцы Ахмад, — сейчас и борщик испробую. Ты сама бы поела!

— Та не хочу. Напробовалась, пока готовила. Да и дышать сейчас пойду, на полный желудок будет тяжко.

Алиса, выйдя замуж за Ахмада, в течение длительного времени практически не работала. Не назовёшь же работой кружок по вокалу. Родила пятерых детей одного за другим, потом растила их и занималась хозяйством. В бункере поощрялись многодетные семьи, поэтому ей была предоставлена возможность выбора: или и дальше воспитывать детей, или пойти работать. Когда дети подросли, она выбрала второе — пошла в школу, где преподавала вокал, пение и домоводство. Однажды на её урок пришел Клён, посмотрел, как она обучает девочек и мальчиков правильному дыханию при пении, и предложил проводить среди бойцов аналогичные тренинги. С тех самых пор она была единственным специалистом в бункере, обучающим правильно дышать и сохранять дыхание при нагрузках.

— Ты опять до ночи будешь тут колготиться?

— Пока не знаю. Сейчас должен прийти Гарик, будем проверять расчеты на давление в вакуумном дирижабле. Ты сама-то когда освободишься?

— Та не знаю! У меня сегодня школа и два тренинга у бойцов. Потом ещё огородная повинность. Буду учить девчонок полоть сорняки, дышать и петь…

— На периметр? — удивлённо изогнул бровь Ахмад.

— Нет, тут в спецлабе, в цессарке. Если внуки придут, ты присмотри за ними, хорошо? Они тебе не помешают?

— Да что ты, Алисик, я только рад, что наконец-то обрел сторонников.

Алиса легко поднялась, поцеловала мужа и, напевая: «Тореодор, смелее…» — вышла из зала. Ахмад, положив ложку, долго следил за ней по мониторам на стене. «Удачи, моя кохана!» — мысленно пожелал он.

Не успел он приняться за борщ, как красная лампочка замигала вновь. На экране монитора он увидел длинного и худого Игоря Эдуардовича, за спиной которого возвышался шкафоподобный Гаргар — сын Игоря Эдуардовича, получивший такое прозвище из-за имени-отчества Игорь Игоревич и прозвища отца — Гарик.

— Компьютерщику — наше с кисточкой, — произнёс, входя в зал, Игорь Эдуардович. — О, какое блаженство! Борщок! Ты уже поел? — он, не церемонясь, отобрал у Ахмада ложку и принялся есть, постанывая: — О! Пампушечки!.. Нет слов! И куда я смотрел в молодости?! Таку гарну кралю не углядел!..

— Отец, кончай объедать друга, — вступился за Ахмада сын, непроизвольно сглатывая. — Отдай ложку!

— Да пусть ест, не жалко. А мы с тобой, Игоряшка, посмотрим, что в этой кастрюльке… — Ахмад открыл крышку.

— О! Ма и дранички принесла! — на этот раз простонал Игоряшка, выхватывая из кастрюли два драника, и тут же оба отправил в рот. — Блаженство!..

— Вы садитесь, сиротки, и ешьте, ешьте, — Ахмад откатился в сторону и стал наблюдать, как отец и сын поглощают Алисино творение.

Мать Игоряшки умерла в родах, поэтому он воспитывался Алисой, вместе с ее детьми, и Людмилой Ивановной, которая своих детей не имела. И так повелось с детства, что Игорь их обеих называл «мама».

— Нет ничего прекрасней Алисы твоей! — отчаянно зафальшивил Игорь Эдуардович, шутливо подняв ложку вверх и отставив ногу в сторону.

— Отец, не порть аппетит, — сурово произнёс Игорь.

— Вот всегда так, никто моего пения не выносит. Уж не знаю почему! А в детстве тебе нравилось, когда я тебе колыбельные пел. — Он облизнул ложку и тут же выхватил из кастрюльки драник.

— Да, в детстве я быстро закрывал глаза, чтобы только ты замолчал… А что, «Ломоносов» уже посчитал? Так, что тут у нас? — Игорь потянулся к монитору.

— Не хватай жирными руками! — Ахмад слегка ударил его по протянутой руке.

Игорь, не обращая на него внимания, прилип глазами к экрану, нашаривая двумя пальцами в кармане платок. С другой стороны к компьютеру подступил Игорь Эдуардович:

— Так-так-так… А тут, значит, так…

— Ага, а вот тут так…

Ахмад, больше не слушая этот содержательный диалог, стал собирать опустошённую посуду в сумку. Теперь можно было в течение часа спокойно заняться другими проблемами компьютерного зала. Пока отец и сын заняты любимым делом, Ахмад сможет проверить компьютеры и связь, настроить мониторы, да много чего переделать.

Опять замигала красная лампочка. Ахмад посмотрел на монитор:

— Ну, не судьба!

В компьютерную быстро вошёл Ворон.

— Всем присутствующим привет и наилучшие пожелания, — он пожал руку Ахмаду, потом повернулся к столу, чуть повысил голос: — Здравствуйте!

Но и его пожелание здоровья отцу и сыну Никифоровым осталось без ответа. Его появление вообще осталось незамеченным. Они прилипли к мониторам, и остальной мир перестал для них существовать. Ахмад наблюдал, как Ворон, нарочито топая ногами, подошёл к ним сзади, ударил обоих ладонями по плечам и гаркнул:

— Пожар!!!

Отец и сын Никифоровы очумело посмотрели друг на друга, потом на Ворона, но не сделали никаких попыток покинуть помещение или попытаться потушить пожар.

— Игоряшки, ёшкин кот, привет, говорю я вам!

Никифоровы — вначале сын, потом отец — пожали руку Ворону и вновь молча и синхронно склонились к мониторам.

— Мда… тяжёлый случай. Можно сказать, клинический, — задумчиво произнёс Ворон и обратился к Ахмаду: — Чем они так заняты?

— Да тем же, зачем, полагаю, ты сюда явился.

— Вона как! Это очень интересно! Зачем же я пришёл? — Ворон уставился на Ахмада.

— Ты хочешь, чтобы я вывел на экран в класс всю инфу по дирижаблям.

— Мда… — Ворон в задумчивости почесал в затылке. — Я подозреваю, что твои мониторы не только показывают, но и передают мысли.

— Я просто очень хорошо знаю своего Михася. Полагаю, что он не стерпел, чтобы не рассказать любимому учителю о таинственных летательных аппаратах. Что, не прав?

— Как всё просто! Даже неинтересно стало! — обиженно произнёс Ворон. — Зачем я тогда сюда шёл, если ты такой умный и догадливый? Мог бы просто сразу вывести мне информацию на монитор!

— Ну, отправил бы я тебе инфу, так ты бы не увидел старых друзей ещё очень долго. Видишь ли, им поручено новое дело — строительство дирижабля. Хотя… лучше бы тебе было прийти немного пораньше, пока они не увлеклись расчётами. Сейчас ты, конечно, можешь их видеть, но не общаться…

— Да не может такого быть! — вдруг подал голос Гаргар и с возмущением повернулся к Ахмаду. — Туфтит твой «Ломоносов»!

— Иди, Ворон, я сейчас тебе всё загружу, не волнуйся. А у нас начинается дискуссия. Удачи!

Ахмад пожал Ворону руку и толкнул колёса коляски к мониторам.

* * *

— Итак, дети! — Воронов сделал паузу и обвел взглядом класс. Тридцать пар блестящих глаз внимательно наблюдали за ним. — Сейчас я вам продемонстрирую фильм, который сохранил наш «Ломоносов».

Воронов свято выполнял данное Фишеру обещание всегда подчёркивать значение суперкомпьютера, чтобы заинтересовать ребят работой на компьютере. Но Ахмад был очень привередлив: почти всех отсеивал после первой же встречи.

— Мы будем смотреть фильм о дирижаблях. Кто знает, что такое дирижабль?

Несколько человек подняли руки. Михась Злотников подпрыгивал на месте:

— Владимир Сергеевич, можно я?! Я знаю!

— Нет, Миша. Ответит Маша, а ты пока подумай над вопросом: чем отличается воздушный шар от дирижабля? Машенька, мы тебя слушаем.

— Дили… дирижабль, — запнувшись, старательно выговорила пятилетняя Маша, — это такой большой шар, который будет строить наш анклав, и построит.

— Правильно, Машенька, обязательно построит. А теперь, Миша, дополни.

— Дирижабль — это аэростат или тот же воздушный шар, но имеющий управление двигателями, — отрапортовал Михась, давно и несколько раз посмотревший фильмы у деда.

— Всё правильно. А теперь — внимание на экран. — Воронов нажал на клавишу.

Старенький, сто раз ремонтированный проектор зажужжал, проецируя изображение на экран. Воронов отодвинулся в сторону, в тень, наблюдая за детьми, — это было его любимым занятием.

За последние пять лет Владимир Сергеевич Воронов, в прошлом боевой командир с позывным Ворон, пришёл к неутешительному выводу, что он всю жизнь растратил на призрачные и неверные цели. Он понял, что завет «Не убий!» первичен. Когда он убивал террористов, всё было ясно и понятно — они были врагами, они вытворяли то, что люди были не способны сотворить, и поэтому их было легко убивать, зная, что делаешь мир чище. Но теперь всё смешалось, он долго спорил с собой, уговаривал себя, что выполнял приказ, что иначе было нельзя, что муты — не люди, но понимание того, что ещё вчера они были людьми, что многие из них ни в чём не виноваты, не давало покоя.

Между боевыми операциями на периметре он читал в бункере лекции по истории России и мировой истории. Но когда, отражая нападение мутантов, заразился и умер его сын, а потом от горя скончалась жена, он ушел из боевой группы и посвятил себя занятиям в школе, начиная с самых младших классов. Колька, его Колька умер… нет, не просто умер. Смерть — это легко, а вот всадить пулю в лоб собственного сына, родной кровиночки…

Ворон следил за непосредственной реакцией детей, и лёд в его сердце таял. Он рассказывал им о том мире, который знал когда-то сам, о полях, лугах, лесе, море, показывал видео, и будто бы вторично рождался. Он старался посеять в их сердцах доброту и любовь друг к другу.

— В 1783 году во Франции братья Монгольфье наполнили сшитый из холста и оклеенный бумагой шар горячим дымом и запустили его ввысь. Через полгода в Париже поднялись на воздушном шаре первые воздухоплаватели. В том же году французский физик Шарль запустил шар, наполненный более легким, чем горячий дым, газом — водородом…

Учитель наблюдал, как самые маленькие пятилетки с изумлением и любопытством смотрят на экран, где по небу летят белые шары.

— Спустя шестьдесят девять лет после начала эры воздухоплавания, в 1852 году, француз Анри Жиффар сконструировал первый управляемый аэростат — дирижабль. Он установил на воздушный шар паровой двигатель, винт и примитивный руль. Его дирижабль мог подниматься на высоту около двух километров и развивать скорость до десяти километров в час. Отныне воздухоплаватели получили возможность лететь не туда, куда дует ветер, а туда, куда им было нужно. Дирижабль в переводе с французского значит «управляемый аэростат». До его появления человек, сидевший в гондоле воздушного шара, летел куда ветер понесет. Когда же полет стал управляемым, человек начал мечтать о путешествиях и научных экспедициях…

Фильм закончился, дети сразу загомонили. Для них, не знавших иной жизни, кроме как под землёй, в бункере, всё показанное было сказкой.

— А мы будем строить такой же дирижабль?

— А кто на нём полетит?

— А мы скоро будем жить наверху и не болеть?

— А правда, что дирижабль полетит за лекарством, чтобы мы жили на земле?..

— Тихо, тихо, давайте по одному, — попытался успокоить учеников Воронов. — Сейчас я отвечу на все ваши вопросы. А потом расскажу про авиацию…

Когда поток вопросов иссяк, он опять включил проектор.

— Я буду вам рассказывать, а вы смотрите на картинки и рисунки. Если что-то будет непонятно — сразу спрашивайте. У авиации…

— А что такое авиация? — сразу последовал вопрос.

— «Авис» в переводе с латинского — птица. Значит, авиация — это…

— Это полёт птицы! — закричала маленькая Маша, с гордостью оглядывая всех.

— Ну, шар же не птица, и дирижабль не птица, — тут же перебил Марат.

— Дети, вы все правы, — Воронов щелкнул клавишей. — Здесь вы видите рисунок орла, на спине которого сидит древнешумерский царь. В вавилонской рукописи «Эпос об Этане», которая датируется примерно две тысячи четырехсотым годом до нашей эры, подробно описана местность с большой высоты, перспектива, атмосферная дымка, будто бы этот шумерский царь всё это действительно видел и описал. Возможность сравнить появилась только в 1960-х годах, когда появились первые ракеты и человек начал покорять космос. Были сделаны первые фотографии Земли из космоса. В своде законов «Хальката» имеются такие строки: «Управлять летающей машиной — это великая привилегия. Знания о полёте — самые древние, они — дар богов древности, предназначенный для спасения жизней».

— Так вот для чего нужен дирижабль! — ахнул кто-то из задних рядов. — Он спасёт нас!

— Да, команда дирижабля полетит за антивирусом, чтобы мы все могли жить на земле. Ну, успокойтесь, ребята, и слушайте. — Воронов вновь нажал клавишу, оживляя картинку. — Свидетельства о полётах и летательных аппаратах имеются также в древнекитайских рукописях. По приказу китайского императора Чен Тана в 1766 году до нашей эры была создана летающая машина, а затем по его же приказу разобрана, чтобы секрет полёта не попал в чужие руки. Но в третьем веке до нашей эры поэт Чу Юн построил такую машину и пролетел на ней над пустыней Гоби. Информация о полётах также сохранилась в хрониках Непала. Секрет полёта был известен яванас — светлокожим людям…

— Это Володя Николаев? — спросил всёзнающий Михась.

— …с побережья Средиземного моря, — закончил фразу Воронов. Дети засмеялись. — Кстати, завтра он придет к вам на урок, поэтому подготовьте интересующие вас вопросы.

Дети вновь зашумели, принявшись обсуждать эту новость.

Учитель вновь щелкнул клавишей. На экране появился маленький деревянный самолётик.

— Эту находку археологи сделали в 1898 году при раскопках в Египте. Ученые долгое время считали, что это какой-то артефакт, и он многие годы хранился в Каирском музее с пометкой «птица». Он никому не был интересен. Только в 1969 году, рассматривая его, археолог Касил Мессиха заметил, что он очень напоминает самолёт, и решил собрать о нём информацию. Мессиха показал его авиаинженерам, которые сказали, что эта конструкция полностью соответствует конструкции летательных аппаратов, которые умели строить в то время. Случайность ли это?

Воронов вновь нажал на клавишу, и по экрану полетели самолёты.

— Ух ты!

— Вот это да!

Вскоре возгласы смолкли. Дети с изумлением смотрели на кадры хроники XX и XXI веков, на которых взмывали в небо самолёты.

— А это — кадры старта ракеты с космодрома Байконур. Впервые человек отправился в космос.

В тишине голос диктора звучал торжественно. Даже Михась смотрел, приоткрыв рот, этот фильм он ещё не видел. Когда мелькнули последние кадры, в классе стояла гробовая тишина.

— Вот так, ребята, — с горечью произнёс Воронов. — Всего этого человечество достигло за какое-то столетие. А потом было отброшено назад, в пещерную эру…

Дети молча слушали. Они впервые увидели своего учителя таким грустным. Заметив тревожные взгляды детей, Воронов тряхнул головой и закончил:

— А впрочем, думаю, что вы вырастете и сможете всё это построить заново. И даже лучше. Не забудьте про вопросы Николаеву. Кто задаст самый лучший вопрос, будет награждён.

Разбор полётов

Россия, Москва, бункер под ЦКБ Управления делами Президента, 14 дней спустя

Михась и Лизавета тихо шли по коридору, стараясь не попасть в поле зрения камер, выбирая мёртвые зоны и переходы. Они сегодня сбежали с уроков с единственной целью: узнать, какие секреты будут на большом совещании. Михась слышал, как об этом говорил дед с генералом Николаевым.

— Вот, Лизка, смотри! — Михась потянул сестру за руку. — Видишь?

— Что? — зашептала Лиза.

— Вон, видишь белую кошку? Вот идёт по коридору! Это Селебритисса, кошка генерала!

— Откуда ты знаешь? Тут полно белых кошек.

— Нет, я тебе говорю, это она! Видишь, идёт от компьютерной. Она всегда провожает генерала. Кис-кис! Селебритисса!

Кошка посмотрела на детей голубыми глазами, дёрнула хвостом и продолжила свой путь.

— Ты видела, да?! Она откликнулась на имя! — страстно зашептал Михась. — Значит, генерал уже там! Точно будет большой совет.

Если бы кошка задержалась хоть на миг, она могла бы увидеть, как дети тихо свернули в боковой коридор, также держась в мёртвой зоне камер.

— Михась, давай ключ!

— Не открывает!

— Да ты другой стороной приставляешь! Давай вот так…

Дверь беззвучно открылась, и дети оказались в маленькой комнатке позади компьютерной.

— Сейчас включу… — Лизавета завозилась возле компьютера. Монитор приветливо моргнул. — Михась, он требует пароль!

Михась почесал в затылке:

— Так введи!

— А какой?

— Ну, давай введём «алисафишер».

— Дурак! Помнишь, дед говорил, что в ранешние времена у многих знаменитостей взламывали почту и сервера с такими паролями?

— С «алисафишер»?

— Да нет! У них паролями были имена родственников. Ты думаешь, дед дурак — брать такой пароль?

— А что тогда?

— Дед всегда перед началом какого-либо дела говорит: «Во имя Аллаха, милостивого и милосердного».

— Ну так вводи быстрее, Лизка! Только без пробелов.

— Нет, не подходит. Видишь, пишет, что осталось две попытки, а потом будет заблокирован.

— Что же тогда? — Михась пригорюнился, ему очень хотелось послушать, что будут говорить про дирижабли. — А может, набрать на английском или немецком?

— Точно, молодец! — Лизавета чмокнула брата в затылок. — Бисмиллях!

— Это на каком?

— На арабском.

— И что это значит?

— Ну, типа, с Богом, или во имя Аллаха, точного перевода нет. Дед иногда так восклицает, не помнишь, что ли?

Экран монитора осветился.

— Йес! — радостно воскликнул Михась.

— Тихо ты! — Лиза стала набирать на клавиатуре текст. — Сейчас мы будем видеть компьютерную.

Во весь экран появилось строгое лицо деда.

— Ой! — Лиза и Михась отшатнулись от монитора. Но в следующий момент камера отъехала в сторону.

— Не бойся, Михась, они нас не видят, — не очень уверенно успокоила Лиза.

— Итак, господа, сегодня мы должны обсудить один вопрос: каким быть нашему дирижаблю. — Константин Федорович обвёл взглядом собравшихся в компьютерной, затем повернулся к монитору и улыбнулся. — Меня хорошо слышно?

— Не только хорошо слышно, но и видно, — из монитора широко улыбался Густав, — мы рады видеть ваши лица без гермошлемов и противогазов.

Камера медленно двинулась в сторону: серьёзная Мина; весело улыбающаяся Инга; здоровяк Клим, заросший до глаз русой курчавой бородой; Клебанов, как обычно в последнее время погружённый в себя; Амин Сикорский; Хаким, — скользнула по квадратному лицу и мощному торсу Мухаммеда Блюмквиста и задержалась на Аише Эттингер, закутанной в хиджаб.

— Я думаю, что вначале должны высказать предложения те, кто летает на этом шаре. Володя, начнём с тебя?

— Я полагаю, первое, что требуется, — это сконструировать систему нескольких моторов, поскольку один мотор плохо справляется с тягой при встречном ветре. Обязательно нужно будет, как минимум, ещё два или даже три мотора.

— А может, использовать энергию набегающего потока? — спросила Инга.

— То есть установить ветродвигатель и ветроэжектор? — заинтересовался Гаргар.

— Ну да, если поставить ветродвигатель в поточном канале аэростата, а потом преобразовывать его энергию в электрическую: часть использовать для создания несущих газов внутри аэростата, а часть — для динамической подъёмной силы.

— Хорошее предложение! Можно попробовать сконструировать такой ветродвигатель, — вступил в обсуждение проблемы Игорь Эдуардович. — Тут будет необходим кольцевой воздухозаборник с сужающимися спиральными каналами. Воздух будет закручиваться в этих каналах с образованием вихря. Периферийный слой будет сбрасываться в полость оболочки аэростата, а уже после взаимодействия центральной массы вихря с ветродвигателем энергия поступательного движения несущего газа будет использована для создания управляющих усилий за счет изменения направления отдельных струй. Энергия потока в сторону земной поверхности будет подпитываться энергией добавочного атмосферного потока, ускоренного кольцевым ветроэжектором. Хотя…

Игорь Эдуардович замолчал, что-то просчитывая в уме.

— А может, использовать регенеративную энергоустановку из солнечной батареи, электрического привода винта с блоком управления, электролизера, электрически соединенного электролиниями с солнечной батареей, электрохимического генератора…

— Нет, не пойдёт, там должен быть использован водород и кислород, что очень опасно.

Наступила минутная пауза. Этим тут же воспользовался Валентин Александрович. Пожилой учёный откашлялся:

— Моя специализация, конечно, несколько далека от воздухоплавания и аэростатостроения, но почему бы не попробовать поверхность оболочки аэростата использовать как множество маленьких солнечных батарей, а не крепить их на корпусе гондолы?

— Тогда корпус необходимо делать металлическим.

— Вовсе даже необязательно. Достаточно покрыть внешнюю поверхность наружной оболочки отражающим металлизированным покрытием, а внутреннюю изнутри — поглощающим чёрным.

— А если всё же попытаться сделать дирижабль Циолковского? Ведь опытная модель была изготовлена и летала, — все повернулись в сторону Николаева-младшего. — Он наполнялся горячим воздухом. Высоту подъёма дирижабля можно было регулировать с помощью отдельно разработанной системы подогрева. Воздух нагревался путём пропускания по змеевикам отработанных газов моторов. Тонкая металлическая оболочка дирижабля была гофрированной, что позволяло увеличить её прочность и устойчивость. При этом волны гофра располагались перпендикулярно оси дирижабля.

— Но модель была изготовлена из нержавеющей легированной стали. А где у нас столько стали? Клим, есть у тебя такие запасы?

Бородатый Клим закашлялся.

— Хороший признак: если кузнец Клим кашляет, то запасы есть, — констатировал Густав.

— Смотря что вы считаете запасами, — наконец подал голос Клим.

— Ты, братец, не юли! — очнулся Клебанов. — Я давеча прогуливался по территории, хоть мне уже и трудно, но видел, что запасы листовой стали есть, только хорошо спрятаны в загашник.

— Может, специально поискать, когда летаем? — спросил Густав. — Последнюю партию металла, которую доставили, случайно увидели…

— Так на эту партию можете и не рассчитывать.

— Это почему же?

— А вы спросите у Никифоровых.

Все повернулись в сторону Игоря Эдуардовича и Игоря Игоревича.

— Ну, попробовали соорудить вакуумный дирижабль, опытный образец. — Игорь Эдуардович посмотрел на сына. — «Ломоносов» ведь рассчитал всё.

— Ну и как? — поинтересовался Константин Фёдорович. — Полетел?

— Полетит! — с уверенностью ответил младший Никифоров. — Мы нашли способ выкачивания воздуха из оболочки и обеспечения её жёсткости, достаточной для противодействия сдавливанию атмосферой — как перед взлётом, так и в процессе полёта. Да и не надо никакого эллинга для взлёта и посадки. А…

— А кто вам позволил использовать металл? — спросил до этого индифферентно молчавший заведующий хозяйством Тер-Григорян.

— Да Константин Фёдорович и позволил! Он ещё года три назад выделил нам металл для опытных образцов, но потом его у нас забрали на неотложные надобности, а сейчас, когда привезли последнюю партию, мы этим распоряжением воспользовались. Было дело, Клён? — старший Никифоров от волнения даже вскочил.

— Было, было, — подтвердил Константин Фёдорович.

— Вы, конечно, молодцы. Вас хоть в разведку посылай, не проговоритесь. Я-то думаю, чего это Игорёк зачастил на поверхность, туда-сюда, — рассмеялся Власов, — мне, начальнику охраны бункера, и невдомёк!

— Когда испытания? — поинтересовался Константин Фёдорович.

— Скоро. Немного осталось.

— Хорошо. Поступим так: как только пройдут испытания — если они будут успешны, — то представляете расчёты такого дирижабля. Если неудача, то дорабатываете тепловой цельнометаллический дирижабль с солнечными батареями, ветродвигателем и теплодвигателем. — Константин Фёдорович обвёл всех взглядом. — Вопросы есть?

Все молчали.

— А теперь, дамы и господа, прежде чем попрощаться, позвольте вам представить ещё двух участников нашего совещания, — Константин Фёдорович сделал паузу. — Точнее, двух негласных участников: Михаил и Елизавета Злотниковы!

Михась нырнул под стол. Монитор продемонстрировал смеющиеся лица участников, как в компьютерной, так и на поверхности.

— Попрошу вас, уважаемые Михаил и Елизавета, почтить нас своим присутствием.

Лиза, вздохнув, слезла со стула и, взяв Михася за руку, обречённо зашагала к двери, соединявшей комнатку и компьютерную. Ноги не двигались, хотелось развернуться и убежать, но приходилось идти. Если они убегут, то будет только хуже. Куда убежишь из бункера!

— Что-то они долго идут, — послышался голос генерала Николаева.

— Так на Голгофу же идут, — весело ответил Имам.

Когда, наконец, все шкафы с «Ломоносовым» закончились и замедлять шаг уже не было никакой возможности, пришлось выходить на открытое пространство перед столом. Дети показались из-за шкафов, опустив головы и разглядывая что-то исключительно интересное на полу, поэтому не видели, что сидевшие возле стола взрослые еле-еле сдерживают смех.

Лиза услышала, как кто-то хихикнул. Она подняла голову — худой и рыжий начальник охраны бункера смеялся, уже не сдерживаясь. Улыбались и все остальные. «Кроме деда», — отметила про себя наблюдательная Лиза.

— Итак, господа и дамы, молодых людей я вам уже представил, — у Имама искрились глаза от сдерживаемого смеха, — думаю, что разбор полётов они получат от своего деда. Полагаю, что не всё они сделали верно, где-то засветились. Так, Ахмад?

Дед кивнул.

— Это же настоящие шпионы! — генерал Николаев встал с места и, обняв детей, подвёл их к столу. — Хотите, я вас возьму на работу шпионами?

— Нет, — Михась, задрав голову, посмотрел на Николаева, — мы по компьютерной части.

Теперь уже смеялись все, даже дед.

Тяжело в учении…

Россия, Москва, территория Крылатского анклава

— Быстрее, Лизка, быстрее, — запыхавшийся Михась обернулся, подгоняя сестру.

Они бежали по коридорам, боясь опоздать в компьютерную к деду. Сегодня должны были испытывать модель вакуумного шара. Инженеры и техники находились на поверхности, на площадке возле эллинга. А дед из компьютерной должен был проверять связь. Он предупредил, что если они успеют из школы, то тоже смогут наблюдать испытания по видеосвязи. Они очень хотели успеть.

— Быстрее, Лизка! — Михась вновь обернулся к сестре, но оступился и опасно пошатнулся. Лиза, державшаяся в полушаге за ним, успела схватить его за лямку рюкзака и дернуть назад. Это не предотвратило падения, но замедлило и изменило траекторию. На пол они упали вместе, причём голенастая Лизавета умудрилась при этом отвесить Михасю затрещину.

— Смотреть под ноги надо, а не подгонять!

Из бокового коридора выплыла белая кошка, с презрением глянула на них голубым взглядом, недовольно дёрнула хвостом, обошла и двинулась дальше по своим делам.

— Лизка, ты видела? Селебритисса! Генерал Николаев тут! — ничуть не обиделся на затрещину Михась. — Давай поднимайся быстрее, побежали!

— Да, кошек в бункере столько… Куда ни плюнь, попадёшь в белую кошку!

Лизавета, конечно, преувеличивала, на самом деле их было не очень много. Они редко плодились. Наличие двух котят было праздником. Кошек любили, поэтому никогда не отдавали в другие бункеры, хотя за кошку иные предлагали даже огнесмесь.

До компьютерной они добрались вовремя. Испытания ещё не начались. Быстро чмокнув деда в щёку, уселись рядом с его коляской и стали ждать, изредка от нетерпения толкая друг друга, но свару не затевали, памятуя, что дед может запросто выставить их вон.

Наконец в компьютерной появился генерал Николаев.

— А ты не верила! — Михась толкнул Лизу локтем.

— Тихо ты! — она не осталась в долгу, ущипнув его за бок.

Взгляда деда было достаточно, чтобы они притихли и стали безучастно смотреть в разные стороны. Но на потолке компьютерной ничего интересного не было. Всё интересное было на столе деда, поэтому они, опять подталкивая друг друга локтями, вытянули шеи в сторону монитора, предусмотрительно держа рот на замке. Михась даже прикрыл свой ладошкой.

— Пожалуй, начнём, — сказал генерал Николаев, придвинув к себе микрофон.

Дед защелкал клавишами. На мониторе появилось изображение Гаргара.

— Игорь Игоревич, вы готовы? Как там у вас?

— Готовы.

— Сколько там камер? — спросил генерал у деда.

— В ангаре четыре и четыре на улице. — Дед опять пощёлкал клавишами. На мониторе появилось четыре окна, и тут же на четырёх мониторах рядом возникли изображения с разных камер.

— Ох ты! — не смог удержать восхищения Михась.

На трёх мониторах с разных ракурсов был виден блестящий металлический шар чуть больше метра в диаметре. Он стоял на металлической подставке. Гаргар вместе с маленьким худым Антоном Анатольевичем Власовым что-то присоединяли к шару снизу.

— Мы начинаем, — в руках у Власова было небольшое устройство, похожее на пульт.

Он стал нажимать какие-то кнопки, что-то зажужжало. Некоторое время ничего не происходило. Но все, как на поверхности, так и в бункере, с напряжением следили за шаром, подталкивая его силой взгляда и мысли: взлетай!

— Не хочет… — разочарованно протянула Лиза.

— Давай, давай, — Михась сжал кулачки так, что побелели костяшки. — Ну, давай же!

Будто послушавшись Михася, шар качнулся и медленно, неохотно поднялся над стойкой.

— Ур-р-ра! — звонкий крик детей слился с воплем взрослых на поверхности.

Власов накинул на плечи какие-то лямки, вновь понажимал кнопки и стал выводить шар из кольца стойки.

— А лямки зачем? — любопытный Михась повернулся к Николаеву.

— А это страховка для шара, чтобы он никуда без Антошки не улетел, — ответил чей-то весёлый голос с поверхности.

Четвёртая камера показала, как распахнулись большущие ворота ангара.

— Главное, мы добились того, что он поднялся, значит, решение принципиально верное. Оболочка не деформируется. — Власов говорил и шёл по ангару, а за ним на тросике, как собака на поводке, летел шар. Игорь Игоревич придерживал что-то вроде корзинки.

— Там находится насос и мотор, — пояснил дед.

Шар и двое людей гордо проследовали через ворота ангара. Все присутствовавшие в ангаре также вышли за ворота. Дед пощёлкал клавишами, переключаясь на площадку перед ангаром.

— Попробуй его на разных режимах, — послышался голос Игоря Эдуардовича, — необходимо протестировать поднятие и спуск.

Власов вновь стал колдовать над пультом. Шар тут же отреагировал. Опустился почти на землю.

— А теперь наверх. Медленно.

Последнее распоряжение запоздало, так как шар рванул вверх, унося туда же Власова.

— Хватай его!!! — почти прижавшись носом к монитору, возбужденно закричал Михась.

Будто услышав его, Гаргар навалился на корзинку, которую придерживал. А двое — Лиза узнала Густава и Володю Николаева — взмыли за шаром в полуметре над землей, уцепившись за ноги Власова. Шар стремился унести в небо их всех.

— Мда, картинка!

Лиза оглянулась. За ними стоял смеющийся Константин Федорович, вошедший так тихо, что никто не обратил на него внимания.

— Снижайся! — гаркнул Николаев в микрофон. — Забыл, где кнопка спуска?!

Шар послушно пошёл вниз.

— Ну вы, ребята, даёте, — наклонился к микрофону Константин Фёдорович, — хотели самостоятельно рвануть на Готланд? Так хоть нормальную корзину привязали бы да посадили туда кого потяжелее.

Спустившегося на землю Власова тут же ухватили за лямки страховки Густав и Володька и не отпускали даже тогда, когда тот уложил шар на площадку перед ангаром, а Игорь Игоревич выключил насос.

— Ну что ты за человек такой, Антон Анатольевич? То пытаешь подорваться на изобретенной мине, то перескочить стену на мопеде!

— Можно сказать, все свои изобретения испытываю на себе, — ответил Власов.

— А тридцать лет назад, когда тебя чуть не убили, что испытывал? Бронежилет на прочность? — вспомнил Николаев.

— Ну, тогда я совсем мальчишкой был.

— Испытания можно считать завершенными. Шар летает — но в этом никто и не сомневался. Никто не пострадал и не улетел — а вот это неожиданно! — подытожил в микрофон Константин Федорович. — Всем объявляю благодарность и… Игорь Эдуардович, проведите с этими оболтусами занятие по технике безопасности. А то и правда улетят с испытаний, а нам они очень нужны.

Посмеиваясь и перешучиваясь, генерал Николаев и Константин Федорович, к неудовольствию Михася, ушли из компьютерной. Дед занялся какой-то программой на другом мониторе, предоставив Михасю и Лизе возможность самостоятельно следить за дальнейшими действиями и манипуляциями с шаром.

Большая стройка

Россия, Москва, территория Крылатского анклава, 45 дней спустя

Настроение с утра у Гая Соломоновича было паршивым, если выражаться цензурно. Но цензурно выражаться он не мог, поэтому костерил это утро, и этот номер, и это расписание простыми русскими жаргонизмами.

Вчера, когда они прибыли в этот проклятый Крылатский анклав, он даже порадовался, что доехали без приключений. Порадовался, когда не отобрали оружие у бойцов сопровождения сразу при въезде на территорию анклава. Но потом, очевидно, щедроты Господа Бога закончились.

Их поселили не в бункере под ЦКБ, где проживала большая часть анклавовцев и где, по слухам, царили роскошь и богатство, а в каком-то вшивеньком второстепенном бункере на краю анклава. Правда, ему и другим членам комиссии Объединённого генералитета выделили отдельные номера, но что это были за номера! Теснота невозможная! Кровать, тумбочка, торшер. Ни тебе телевизора, ни компьютера. Туалет и душевая совмещённые. Вода подаётся дозированно через распылители. Он специально вчера под незначительным предлогом зашёл к Романову, молодому кремлёвскому генералу, косящему под потомка последнего императора, но увы — у него был такой же номер; очевидно, громкая фамилия, положение в Кремлёвском бункере и спесь генерала на руководство Крылатского не произвели никакого впечатления.

Бойцов сопровождения поселили в трёх— и четырёхместных номерах на том же этаже, что и представителей анклавов.

Сразу после выхода из санпропускника им вручили программу инспекционного пребывания в анклаве, где был расписан каждый час на последующие два дня, а также точно указано время отъезда на третий день. На вопрос Гая Соломоновича, почему так строго регламентировано время, в том числе час отъезда, молодой начальник бункера, имя которого Гай сразу после представления благополучно забыл, ответил, прикинувшись дурачком, что так-де сделано в целях безопасности пребывания представителей генералитета в анклаве, отсалютовал по-военному и удалился восвояси.

— Доброе утро! — прервал его размышления молодой боец, почти мальчишка, стоявший у ответвления коридора. — Вам сюда, — указал направление рукой. — Приятного аппетита!

«Сам знаю, что сюда!» — недовольно подумал Гай Соломонович, направляясь в столовую. Вчера он уже попытался побродить по этажу. Но, к его великому сожалению, бродить он мог только в строго отведённых местах. Молодые вежливые секьюрити неизменно интересовались, что он ищет, не нужна ли помощь, и указывали направление движения. «Черт бы их всех побрал!» — выругался он про себя. Ему было очень любопытно узнать что-нибудь о жизни анклава, поэтому он вызвался добровольцем в эту экспедицию. Старый генерал Наговицын лично проинструктировал его, что целью поездки является не только инспекция строительства дирижабля, но и сбор сведений о жизни анклава. Последнее даже приоритетнее, так как вся отчётность по строительству Крылатским представлялась систематически. А этот хлыщ Каверин, его адъютант, еще и пытался поучать Гая Соломоновича. Вот уж кого он слушать точно не стал бы.

— Чего желаете? — повар спокойно ждал ответа гостя.

«Не могли сделать нормального ресторана? Самообслуживание у них… А ещё нет отдельного зала для высших лиц», — с неприязнью подумал Гай Соломонович. Но тут же обратил взор на меню: вчерашний ужин был недурён!

— А что вы порекомендуете?

— Возьмите оладушки из моркови и кабачков, рагу из грибов с мочёными яблоками. Также хорош крем-суп из овощей.

— Давайте всё озвученное. И чай.

Обильный и вкусный завтрак несколько примирил Гая Соломоновича с пребыванием в Крылатском. Кормили здесь вкусно и бесплатно, хотя и без особых изысков. Печалило то, что в программе пребывания начисто отсутствовало слово «банкет», а в меню — «алкоголь». Но Гай Соломонович подсуетился и спиртное привёз с собой, теперь главной задачей было заполучить кого-нибудь из руководства анклава или, на худой конец, бункера и напоить. А потом уж он знал, как выведать необходимую информацию. Только вот руководство анклава не торопилось к нему на встречу, а юный начальник этого бункера держался официально и отстранённо.

В дверь ввалились бойцы охраны, весело переговариваясь и смеясь. Стали громко обсуждать меню и делать выбор, давая советы друг другу. Шумно расселись за столы.

— Здравствуйте, Гай Соломонович! — Возле его столика стоял с подносом Романов. — Можно к вам присоединиться? — Не дожидаясь ответа, он поставил поднос на стол.

— О! Пожалуйста, пожалуйста! Я буду только рад! — запоздало разрешил Гай и немного подвинул свой поднос, освободив на столе место. — Наблюдая за нашими бойцами, — он решил немного поиграть в демократию, показать, что его ничуть не коробит нахождение в одной столовой с ним простых бойцов, — за их шумным вторжением и выбором, я пропустил момент, как вы вошли.

— Как вам спалось, Гай Соломонович?

— Благодарю вас, хорошо. А вам?

Гай Соломонович взглянул в лицо генерала и испугался: оно было помятым, под глазами набрякли мешки серого цвета. Не на шутку обеспокоился:

— Здоровы ли вы, генерал?

Тот не успел ответить: в дверях появился молодцеватый начальник бункера.

— Здравствуйте, господа! Попрошу минуточку внимания. Через двадцать минут подъем на периметр. Прошу всех, кто идёт на поверхность, быть готовыми. Это в первую очередь касается представителей высоких делегаций, — слово «высоких» он выделил голосом, и не было понятно, то ли от искреннего уважения, то ли в насмешку. — Также прошу быть готовыми экипажи: водителям и техникам, если необходимо, провести в ваших танках работы по профилактике. Я провожу вас на периметр, а там вы поступите в распоряжение наших техников и инженеров. Высокую делегацию по периметру будет сопровождать генерал Николаев Максим Максимович, — имя генерала он произнёс с почитанием.

«Да, с этим точно каши не сваришь! — подумал Гай. — Если он так почитает своего кумира, а генерал для него, несомненно, кумир, то мне ловить тут нечего!»

— Гай Соломонович, — прервал его размышления Романов, — вечером мне понадобится ваша помощь. Я тут начал обрабатывать одного типчика из руководства, вечером он опять должен прийти. Надеюсь, водка у вас есть?..

«Так вот какая болезнь с тобой, голубчик, приключилась!» — догадался Гай.

— Есть, генерал, есть. Я вам с превеликим удовольствием окажу услугу, с превеликим!

— Господин генерал, господин учёный! — возле их столика возник юный начальник. — Если вы закончили завтрак, разрешите проводить вас до санпропускника. Сюда, пожалуйста, — он показал на дверь в конце столовой.

Они прошли вслед за ним и оказались в гостиной, где по периметру вдоль стен стояли диваны, кресла и стулья, а также маленькие журнальные столики. На креслах и диванах вольготно расположились остальные члены и представители Объединённого Генералитета, прибывшие накануне в бункер.

— Господа, — обратился ко всем юный начальник, — прошу следовать за мной.

В сопровождении начальника бункера — Гай отметил: «Под конвоем, почётным, правда!» — они двинулись по коридорам к санпропускнику. Сзади него одышливо сопел толстый генерал Семёнов, о чём-то тихо разговаривая с Нариманом Фархатовым. Вчера вечером ни генерала Семёнова, ни Фархатова он не видел, очевидно, они прибыли уже ночью.

— Здравствуйте, господа представители! — их нагнал каперанг, шедший быстрым шагом.

— А, каперанг, здравствуйте! — вначале Романов, а потом и Гай Соломонович пожали ему руку. Юный начальник кивнул: виделись.

— Вы когда прибыли? — больше из вежливости спросил Гай.

— Знаете, господа, точно сказать не могу, но месяца три назад.

— Что? — от удивления Романов даже приостановился.

— Видите ли, господа, я принимаю участие непосредственно в строительстве дирижабля. И обучаю здешнюю молодёжь основам морского дела.

Гай посмотрел на Романова. При этих словах каперанга его брови изумлённо поползли вверх. Он уточнил:

— Чему вы тут обучаете молодёжь?

— Основам морского дела. — Каперанг был спокоен, будто море плескалось за окном. — Управлению подводной лодкой, штурманскому делу. Нам, конечно, не хватает действующей модели, но мы создали тут в бункере макет. Приходите вечером, если интересно.

— Премного благодарны, — за Романова ответил Гай, — вечером мы, к величайшему сожалению, заняты. Но если выдастся минутка, — вспомнил он вдруг инструктаж Наговицына, — то непременно зайдем. Как найти ваш макет?

— А вы позвоните в звоночек возле кровати, явится сопровождающий, — вежливо подсказал юный начальник бункера.

«Черт, как же его зовут?» — в очередной раз напрягся Гай Соломонович, но на ум, кроме «как зовут, как зовут — Зовуткой!», ничего не приходило. В мучительных попытках припомнить имя юного начальника Гай Соломонович дошёл до санпропускника.

В санпропускнике всем им выдали по «уху» с общей настройкой, показали, как его лучше всего прикрепить и пользоваться. Сразу же после выхода из бункера их встретили бойцы охраны бункера, одетые, как и юный начальник, в чудные костюмы, со шлемофонами и щитками на всё лицо.

— Эта охрана будет сопровождать вас в течение всего периода нахождения на периметре, — услышал Гай Соломонович в «ухе» сухой голос юного безымянного начальника. — Когда выйдем наверх, членов делегаций встретит генерал Николаев. По всем вопросам обращаться непосредственно к нему. Все остальные могут обращаться к ефрейтору Знаменщикову, — он указал на верзилу двух метров роста, одетого в зеленого цвета баккостюм. — Я полагаю, что вы увидите его издалека! Он будет возглавлять охрану тех, кто отправится к гаражам для ремонта техники. Вопросы есть?

— А как насчёт обеда? — спросил кто-то из водителей.

— Если к обеду закончите, то пообедаете. Если нет, то всё равно, когда вернётесь в бункер, вас покормят. Сегодня в кинозале можете посмотреть фильм «Рюриковичи».

— И это все развлечения?

— Для любителей документального кино в малом зале можно устроить просмотр фильма о дирижаблях. Для любителей спорта открыт спортзал. В бункере также имеется бильярдная, — голосом заправского гида-зазывалы сообщил безымянный начальник.

— А банкет?

— Господа, если вас не проинструктировали, то сообщаю: употребление алкоголя в анклаве запрещено для всех. Наша молодёжь не знает даже такого слова. Спирт у нас употребляется только в технических и медицинских целях.

Гаю стало смешно: «Сам-то кто? Молокосос, а не начальник!»

— Да мы и хотели в медицинских — продезинфицировать всё внутри, чтобы микробы, идрить их, не плодились! — опять подал голос кто-то из техников или водителей.

— Об этом можете забыть! — сурово произнёс юный начальник. — Пойманные за употреблением алкоголя могут быть подвергнуты суровому наказанию… Ну вот, господа, мы уже вышли. Тут вы разбиваетесь на две группы. Здравия желаю, господин генерал! — по-военному отсалютовал он.

Их встречала группа из семи человек, среди которых Гай сразу узнал генерала Николаева, Данаифара и полковника Ивлева. Четверо остальных ему знакомы не были.

— Разрешите представить, господа, генерал Николаев, Абузар Данаифар, полковник Ивлев, Игорь Эдуардович и Игорь Игоревич Никифоровы, Людмила Викторовна Орлова, Антон Анатольевич Власов. Они будут сопровождать вас во время инспекции строительства дирижабля и ответят на все ваши вопросы. А я вынужден с вами раскланяться до вечера.

— Господа, — в «ухе» сразу же зазвучал низкий голос генерала, — прошу за мной.

Они двинулись за генералом по дорожке, обсаженной яблонями и вишней. Слева между деревьями блестели стеклами теплицы. Впереди, по бокам и сзади тихо скользили вооружённые бойцы охраны. «Неужели у них так неспокойно, что даже по территории анклава они передвигаются с охраной? — Гай Соломонович завертел головой, но окуляры противогаза мешали смотреть по сторонам. — Костюмчик-то чудной, но вон как они зыркают во все стороны! Очень удобно! Надо бы посоветовать руководству бункера закупить такие костюмчики…»

— Господа, — прервал его размышления Николаев, — сейчас мы пройдём в складское хранилище, где вы сможете увидеть, как хранятся ресурсы, полученные из ваших анклавов на строительство дирижабля. При необходимости можете проверить объемы материальных ценностей. На все ваши вопросы ответит Людмила Викторовна. Она — лицо, уполномоченное на ведение бухгалтерского учета. Завтра вы сможете проверить письменную документацию…

Внезапно деревья кончились, и они вышли на большой луг. Впереди дымила труба, выходившая прямо из-под земли. «Интересно, что у них там? — Гай завертел головой по сторонам. — А за трубой помещение, очевидно, кузня».

Двери были закрыты, но он отчетливо услышал стук молота и мелкий перестук молоточков. Прямо Гай увидел закреплённый за металлические конструкции покачивавшийся аэростат. А слева за лугом виднелось здание бывшей ЦКБ.

— Нам сюда.

Генерал Николаев повернул направо, туда, где в отдалении стояли несколько ангаров.

Размеры ангаров при приближении впечатляли. Возле самого маленького их ждал человек, одетый в такой же чудной костюм. Он поколдовал над замками и открыл дверь, пригласив всех:

— Заходите, господа.

Ангар изнутри был разделён на несколько секций: там лежали листы стали, стальные и железные прутья, арматура. В дальнем конце рядами стояли канцелярские шкафы со стеклянными дверцами, в которых виднелись какие-то микросхемы, коробочки и тому подобное.

Гай Соломонович от скуки так зевнул, что у него запотели стекла противогаза. Другие представители Объединенного генералитета начали задавать вопросы, Людмила Викторовна обстоятельно на них отвечала, а он стал бесцельно прогуливаться вдоль рядов металла, стеллажей, делая вид, что заинтересован тем или иным, стараясь держаться поближе к двери, чтобы первым покинуть это скучное место.

Зевота стала непрерывной и болезненной оттого, что челюсти были стиснуты противогазом. Заболела голова. Когда Ванштейну уже стало казаться, что он прямо тут и умрёт, мука его закончилась. Он первым выскочил наружу и остолбенел от увиденного: в отдалении за деревьями стояла группа людей, некоторые из которых были одеты в такие же баккостюмы, как и все в анклаве, а другие были без костюмов. Они что-то мирно обсуждали. Но увидев открывшуюся дверь, сразу завернули за угол, исчезнув из поля зрения. «Господи, да это же зары!» — пронеслось в его голове. Всё произошло так быстро, что он даже усомнился, что видел всё это.

— Господа, прошу вас, пройдите в эллинг.

Второй ангар по размеру превышал предыдущий раза в три. Посреди его на металлической конструкции располагался металлический шар диаметром метра в четыре. Представители Генералитетов сразу ринулись к нему и стали рассматривать со всех сторон.

— Господа, вы можете задавать вопросы нашим учёным-инженерам Игорю Эдуардовичу, Антону Анатольевичу и Игорю Игоревичу.

— Таких шаров будет пять штук, — не дожидаясь вопросов, тут же начал пояснения маленький и щуплый даже в «защите» Антон Анатольевич.

«Надо же, такой хиляк, а учёный-инженер!» — Гай сделал вид, что очень заинтересован какой-то конструкцией на полу под шаром.

— А как он полетит? — осведомился одышливый генерал.

— Мы реализуем проект вакуумного дирижабля. Нам удалось разработать такую конструкцию шара, что создающийся внутри вакуум не сминает поверхность. По сути, внутри этого шара имеется несколько шаров, скреплённых между собой достаточно сложной конструкцией. Поверхность части — шаров изготовлена из гофрированной стали, а части из материала, схожего с тем, из которого изготовлены наши комбинезоны и костюмы. Аэростат полетит потому, что поднимет его создающийся внутри вакуум…

— А может, лучше было бы сделать обычный дирижабль? — Фархатов из стёкол противогаза строго смотрел на маленького Власова.

— Для обычного дирижабля необходим или водород, что сопряжено с взрывоопасностью, или гелий, который в настоящее время очень сложно найти. Рассматривалась также возможность постройки теплового дирижабля. Но все эти конструкции плохи тем, что требуют при взлёте и посадке специальных конструкций — эллингов. Вакуумный же дирижабль эллинга не требует, — ответил за маленького Власова верзила Игорь Игоревич. — Прошу вас, господа, отойдите за эту линию. Сейчас я вам продемонстрирую, как работает этот шар…

Он взял пульт и стал нажимать кнопки. Что-то тихо зажужжало. Несколько секунд ничего не происходило, потом шар медленно, словно неохотно, стал приподниматься и наконец повис над удерживавшей его ранее конструкцией, натянув тросы.

— Скажите, а можно ли взглянуть на чертежи этого шара? — подал голос Романов.

— Нет, чертежи и конструкция шара являются ноу-хау нашего анклава. Это всё засекречено и разглашению не подлежит, — за учёного ответил генерал Николаев.

«Надо бы Наговицыну предложить перекупить этих инженеров!» — сонливость Гая Соломоновича как рукой сняло, он стал прикидывать возможные способы переманивания чужих специалистов.

— История развития вакуумного дирижабля, работающего на выкачивании воздуха из оболочки, более длинна и не настолько успешна, как у теплового. Она началась в 1670 году, когда иезуит Франциско Лана де Терзи описал маленькое судно с мачтой и парусом. Это судно могло бы летать при наличии на нём четырёх медных сфер, предварительно вакуумированных выкачиванием воздуха, при этом каждый шар должен быть диаметром 7,5 метра. Но тогда это была только идея, не подкреплённая прочностными расчетами, — вырвал его из раздумий голос Власова. — Только через триста лет вновь началась разработка этого направления дирижаблестроения. Было зарегистрировано несколько патентов в Лондоне и России. Мы проанализировали все патенты и создали свою конструкцию шара. Эта конструкция позволила нам уменьшить объём шаров более чем в два раза и увеличить грузоподъёмность.

— Господа, прошу вас пройти далее, — Николаев двинулся к двери в конце ангара. Под стену тянулись рельсы.

Они прошли вслед за ним. В следующем помещении, чуть меньшем по размерам, на рельсах находилась вытянутая конструкция из металлических труб.

— Это остов ладьи, — стал давать пояснения Игорь Эдуардович. — Здесь разместим оборудование и экипаж. Отсюда будет управляться дирижабль. Над ладьёй работы только начаты: выбрана наиболее отвечающая потребностям форма и размеры, ну и, собственно, сварен каркас. Если есть какие-либо вопросы, с удовольствием отвечу.

Поскольку вопросов не было, генерал Николаев пригласил всех вернуться в бункер.

Когда вышли из ангара, Ванштейн обнаружил, что солнце склоняется к закату. День прошёл незаметно.

Он с интересом огляделся по сторонам. Вдалеке за елями он увидел мелькнувшую тонкую женскую фигурку с развевающимися пепельными волосами, рядом бежала большая рыже-белая собака. Девушка мелькнула и исчезла. Гай хотел протереть глаза, но рука наткнулась на стёкла противогаза. «Чёрт! — выругался он про себя. — В этом Крылатском с ума сойдёшь! Что это было? Видение или зарка?» Он вновь посмотрел по сторонам.

— Прошу вас, господин Ванштейн, не отставайте! Мы вас ждем, — ожило «ухо» голосом генерала Николаева.

Пока Гай наблюдал за девушкой, вся делегация успела довольно далеко уйти по тропинке по направлению к бункеру. Возле него остались три бойца, которые стояли рядом и, не проявляя никаких эмоций, ждали. Он зашагал по тропинке в сторону поджидавших его.

Пройдя обязательные процедуры по обеззараживанию, они вместе с генералом Николаевым, маленьким Власовым (Гай слышал, что местные называют его Кулибиным и Левшой), бухгалтершей Людмилой Викторовной, оказавшейся молодой кудрявой женщиной, и Игорем Эдуардовичем прошли в столовую. Присутствие генерала Николаева, второго лица в анклаве, ничего не изменило: он, как все, взял поднос и пошёл к раздаче, галантно пропустив впереди себя Людмилу Викторовну и всех членов делегации.

Гай потихоньку отошел в сторону, по одному пропуская вперёд всех, чтобы оказаться в непосредственной близости к генералу Николаеву, и напряг слух.

— Нет, она будет очень недовольна! Ты же знаешь, Антоша, она всегда недовольна, когда я ночую вне бункера.

— Селебритисса — она такая! — рассмеялся местный Кулибин. — Так, значит, не останетесь?

— Нет, вынужден вернуться обратно. И не столько из-за нее, сколько из-за неотложных дел. А тебя попрошу остаться здесь, оказать помощь нашим гостям.

«О чём это они? Кто такая Селебритисса? Жена? Не похоже — так о жене не говорят, наверное, о любовнице. Надо будет узнать поподробнее!» — поставил себе задачу Гай Соломонович.

С генералом Николаевым он встречался несколько раз, но совершенно ничего не знал о его личной жизни. Знал только, что у него есть сын, да и то только потому, что тот приезжал на встречу в Кремлёвский анклав. А о руководителе анклава, некоем Клёне, вообще мало что было известно. Он не терпел публичности, посылая везде вместо себя либо генерала Николаева, либо Данаифара.

— Гай Соломонович, идите к нам! — от столика ему махал Фархатов.

Ванштейн подошёл, поставил поднос на стол.

— Присаживайтесь, — толстый Семёнов ковырял вилкой овощи. — Как вы полагаете, нам показали всё, что требовалось?

— То, что касается строительства, — да, но хотелось бы увидеть больше! А не показалось ли вам, господа, что по территории разгуливают зары? — понизил голос Фархатов.

— Я не уверен, но тоже видел несколько человек. И эту девушку с собакой.

— Они оказались умнее нас всех — втихую используют заров как рабочую силу, потому и поживают прекрасно, — Семёнов продолжал ковырять овощи.

Несмотря на тучную фигуру, он умудрялся совать нос во все щели и делать молниеносные выводы. Гай подозревал, что именно поэтому его взяли в члены делегации.

Дверь столовой открылась, и толпой, что-то бурно обсуждая, вошли водители и техники.

— А эта чёрная ведьма наставила на меня арбалет и только глазами из-под хиджаба сверкает…

— А ты чё туда попёрся?

— Так интересно было посмотреть, что там у них! Мне послышалось с той стороны блеяние. Будто козы. Я и пошёл проверить. А она появилась из-за дерева, как привидение, молча наставила на меня арбалет и сверкает глазами, страсть! Я оттуда и припустил. Всё боялся, что эта ведьма мне в спину выстрелит…

— А ты думал, зачем с нами столько охраны ходит? Тут у них, очевидно, неспокойно.

— Вот и я так думаю.

— Так как же они строят дирижабль в такой обстановочке? Зары разгуливают повсюду!

— Слушай, а мутов ты не видел?

Водители, набрав полные подносы еды, ушли в угол. Сколько ни напрягал слух Гай Соломонович, но ничего из разговора больше не расслышал.

— Мои выводы подтверждаются! — Семёнов и Фархатов переглянулись. — Иначе бы зары не расхаживали по территории.

— Господа хорошие, я не ослышался, она была вооружена арбалетом?!

— Нет, Гай Соломонович, мы тоже это слышали. Надо будет после ужина расспросить этого водителя поподробнее.

Ванштейн увидел, что в дверях Романов подает ему знаки.

— Господа, позвольте откланяться, — он церемонно поклонился Фархатову и Семёнову, — приятного вам аппетита.

Отнеся поднос на стойку, он заспешил к генералу.

— Гай Соломонович, я жду вас у себя через полчаса. Тот человек уже пришёл, — Романов развернулся и пошёл по коридору.

Ванштейн с нетерпением выждал полчаса, потом торопливо затарил по карманам фляжки с самогоном и быстрым шагом пересёк коридор.

Войдя к Романову в номер, он обомлел. На стуле возле тумбочки сидела горилла, какую он видел на картинке в энциклопедии, но одетая в камуфляж.

— Д-добрый в-веч-чер, — от неожиданности Гай Соломонович стал заикаться, умом понимая, что горилле взяться тут неоткуда, но не веря глазам.

— Здравствуйте, — поздоровалась горилла фальцетом.

От неожиданности Гай Соломонович опустился на кровать.

— Разрешите представить, — засуетился генерал, — полковник Смирнов. Начальник здешнего Рынка, наша надежда.

Гай внимательно вгляделся в лицо «нашей надежды»: крепкая толстая шея, массивные надбровные дуги и подбородок, невероятных размеров брови и черные волосы, зачесанные вперёд. «Мда! Правильно Марк Хаимович сам держится и меня убедил держаться Наговицына. Старика хоть и пытаются оттереть от власти, но он бы точно не связывал никаких надежд с таким обезьяном! А впрочем, может, внешность обманчива? Посмотрим, посмотрим!»

— Пётр Васильевич, — Смирнов протягивал ему руку.

— Гай Соломонович, — он заглянул Смирнову в глаза. «Глаза надежду тоже не вселяют! Обезьян!» — уверился окончательно.

— Скажите, Пётр Васильевич, а много у вас в анклаве народу, которые держатся такой же позиции, что и вы? — продолжил прерванный разговор Романов, споро выставляя на тумбочку стаканы и делая Ванштейну знак разливать.

— Думаю, вполне достаточно, чтобы совершить переворот. Конечно, при вашей поддержке. Если мы начнем снизу, а вы ударите сверху, то вместе достигнем желаемого. Клён не удержится.

— А генерал Николаев? — осведомился Романов, передавая стакан с самогоном Смирнову.

— Генерала Николаева можно изолировать. В нашем окружении есть люди, способные это сделать. Потом он же служака, будет служить и другой власти.

— Ну, давайте выпьем за успех предприятия! — предложил Романов.

Стаканы издали противный чмокающий звук. Смирнов хватанул половину стакана, выдохнул в рукав и немигающе уставился на Гая Соломоновича. Гай, собравшийся в этот момент отхлебнуть из своего, закашлялся и отставил его.

— Извините, господа, что-то попало в горло, — он вышел в душевую, где его ещё долго мучил приступ кашля. «Вот животное, обезьяна! — ругался он между приступами. — Так посмотрел! Этот убьет за своё!»

Когда он вернулся в комнату, Романов со Смирновым, уже почти прикончив одну фляжку, хлопали друг друга по плечам и клялись друг другу в вечной любви и дружбе.

— Драгоценнейший Пётр Васильевич, — обратился Гай к Смирнову, — сегодня днём я видел на территории девушку с собакой, а наш водитель — женщину в хиджабе. Вы не знаете, кто это?

— А это, наверное, Инга и Мина… — Смирнов вдруг встряхнулся, моментально протрезвев. — Нет, не знаю, о ком вы спрашиваете.

— Но вы же сейчас упомянули каких-то Ингу и Мину. Кто это?

— Господин учёный, я, когда пьян, начинаю заговариваться. Я, наверное, задремал и произнёс это непроизвольно.

Ванштейн посмотрел на Романова, взглядом прося поддержки. Но пьяненький генерал ковырял ножом в тарелке, не обращая на происходящее внимания.

— Вы знаете, милейший, — предпринял Гай Соломонович ещё одну попытку, — мне показалось, что у вас по территории анклава разгуливают зары.

— Вы знаете, да, бывает. Забегают, несмотря на линии защиты.

— Мне даже показалось, что кое-кто из бункера вёл с ними мирную беседу.

— Может быть. За всем не уследишь. Ко мне на Рынок часто обращаются зары, приносят кое-какие артефакты. Бывает, что контактируем, — прикинулся дурачком Смирнов.

«А он не лыком шит! Может, что и получится. Скрывает что-то, ясно, или боится кого-то! Но власти хочет!»

Гай повернулся к Романову:

— Господин генерал, а не выпить ли нам?

— Наливай, — бесшабашно махнул рукой генерал.

«Завтра ты, дружок, будешь выглядеть не лучше, чем сегодня», — размышлял Ванштейн, наполняя стаканы.

— Ну, за дружбу! — генерал одним махом опрокинул в себя стакан, повалился на кровать и захрапел.

— Чего это он? — удивился Смирнов.

Гай Соломонович, не раз видевший такой фокус генерала, укрыл его, отвернув угол одеяла.

— Пусть поспит! А мы с вами посидим, побеседуем. Пётр Васильевич, а как у вас на Рынке устроена торговля? Расскажите, мне очень интересно. Я — учёный, поэтому очень далёк от этого, а интересно. Это, наверное, очень опасно каждый день находиться на поверхности, среди заров. Да и муты нападают…

— Да, очень опасно, но я привык, — клюнул на лесть Смирнов. — Бывает, целый день не присядешь, ходишь, выявляешь правонарушителей! А потом наказываешь…

— А какие наказания?

— Кому штраф, кому запрет на появление на Рынке, а кому и плетей.

— Плетей? — удивился Ванштейн.

— А что вы удивляетесь? Мусульман часто наказывают плетьми. У нас это принято.

— Так вы, дорогой, придерживаетесь мусульманской религии?

— У меня и мать и бабка были из Ирана. Отец русский, но придерживался ислама.

— Так почему же вы собираетесь устроить руководству бункера джихад? Насколько я осведомлён, ваш загадочный руководитель тоже исповедует ислам?

— Вы все неправильно понимаете, что такое джихад, — горячо возразил Смирнов. — Внутренний джихад — это борьба человека с самим собой, укрощение самого себя. Внешний — это вся деятельность, которая наставляет на праведный путь, любое благое дело: помочь старикам по хозяйству, поправить одеяло ребёнку или, как сейчас сделали вы, укрыть спящего. А лучший джихад — сказать слово правды в лицо несправедливого правителя. Вот я и собираюсь это сделать. Скажу всю правду в лицо Клёну, а потом пусть умирает!

— Не боитесь, что он вас уничтожит?

— Не успеет. Я не одинок. И против меча есть другой меч.

— А он несправедлив?

— А то! Наложил на нас, чистых, кучу обязанностей и работы, нянчится с зарами!.. — проговорился Смирнов, сразу осёкшись и посмотрев на Ванштейна.

Но Гай Соломонович сделал вид, что увлечен закуской, решив не замечать оговорки: может, о чём-нибудь ещё проговорится. Смирнов успокоился. Стукнул стаканом о стакан Ванштейна:

— Будем! — выпил. — Вы, главное, помогите нам с поверхности.

— Мы-то поможем, — уверенно пообещал Гай Соломонович, — но что будем с этого иметь? Чем вы с нами потом рассчитаетесь?

— Вот жидовская морда! — Смирнов пьяно смотрел ему в глаза. — Не боись, рассчитаемся! У нас много чего есть, что вам и не снилось…

Полковник самостоятельно, не дожидаясь Гая, налил себе самогонки и выпил.

— А разве Коран не запрещает вам пить? — не сдержался Ванштейн.

— А, к чёрту Коран! Я атеист, у нас это не запрещено. Могу исповедовать любую религию! — Он встал, но покачнулся, прокомментировав: — Да, нарезался!

— Давайте я помогу вам добраться до вашего номера, — услужливо предложил Ванштейн.

— Я сейчас… — Смирнов скрылся в душевой.

Гай Соломонович услышал, как зашумела вода, удивился: «Он там что, моется?!»

Появившийся через полчаса Смирнов поразил его вновь. Голова его была мокрой, но он был абсолютно трезв. Если бы не запах изо рта, нельзя было бы даже предположить, что он пил.

— Р-разрешите откланяться! — Он направился к двери.

Гай Соломонович прибрал на тумбочке, помыл стаканы, поискал, куда засунуть фляжки, но передумал оставлять такое сокровище у Романова: «Завтра сделает вид, что ничего не знает, и не отдаст!» Рассовал их вновь по карманам, выключил свет и вышел в коридор, размышляя, не пойти ли куда-нибудь, например, не воспользоваться ли приглашением каперанга. Но выпитый алкоголь требовал немедленного сна.

«Лягу спать!» — решил он, пересек коридор и открыл свой номер. Но, как только он устроился на кровати, сонливость оставила его. Размышляя, он проворочался в постели почти до самого утра. Казалось, только заснул, как зазвенел будильник.

Ночная бессонница сказалась, Гай Соломонович целый день клевал носом, пытаясь вникнуть в дебеты, кредиты, сальдо и бульдо, временами задрёмывая под ровный голос бухгалтера Людмилы Викторовны. Не лучшим образом чувствовали себя и остальные члены делегации Объединенного генералитета. Наконец, мучения закончились: въедливая бухгалтерша сообщила итоговые цифры, после чего явился юный начальник бункера, объявивший об ожидающих всех ужине и развлечении типа кино.

Поужинав и наплевав на кино и все инструкции Наговицына, Гай Соломонович отправился спать: завтра предстояла дорога обратно, которой он побаивался.

Многие знания — многие печали

Россия, Москва, главное здание МГУ

Нариман в сопровождении десятка вооруженных человек шел по территории анклава, направляясь к бывшему пруду, осушенному четверть века назад. Здесь был устроен схрон. Когда-то на поверхности возле пруда стоял небольшой флигелек. Немногие знали, что из него вниз ведет лестница, оканчивающаяся металлической массивной дверью. За этой дверью бывали только работники администрации парка Поклонной горы: ранее там находилась служебные помещения. Нариман не знал, каким служебным надобностям могли служить пять великолепно отделанных жилых комнат, но после Заражения они неоднократно использовались для высокопоставленных заражённых их анклава. Вначале в них проживала дочь хозяина бункера, потом его сын, потом брат. Потом была ещё череда таких же. После каждого помещение тщательно чистилось, смывалась кровь, поскольку чаще всего приходилось убирать мутировавшего высокопоставленного отпрыска непосредственно в схроне.

Теперь в схроне жил брат Наримана — Камиль Фархатов, которого сделали звёздным героем и объявили умершим. О том, что герой жив, знали всего три человека. Первое время Камиль глушил алкоголь канистрами, опустился, перестал стричься и бриться. Потом несколько пришёл в себя, стал строить планы и прожекты, видя себя ни много ни мало вождём большой общины заров. Нариман готов был сделать что угодно, лишь бы отправить взрывоопасного героя куда подальше от Соколиной Горы.

Нариман шёл по неширокой тропе между деревьями, прислушиваясь к звукам. Бойцы сопровождения скользили спереди, справа, слева и сзади, в любой момент готовые к бою.

«А ведь здесь не раз и не два решалась судьба Москвы, — подумал вдруг Нариман. — Тут встречали крымских ханов, отсюда они грозили Москве; здесь ожидал, когда откроют ворота Москвы, польский королевич Владислав; ждал и так и не дождался ключей от ворот Москвы Наполеон… Может, и сейчас это место будет поворотным в истории? Камиль что-то придумал, поэтому так настаивал на встрече. Уж в чём в чём, а в интригах он силён. Это не пропьёшь».

За размышлениями Нариман незаметно подошёл к низкому зданию. Бойцы рассредоточились по периметру. В здание с ним вошёл только его личный телохранитель.

— Подождите минуту, — скорее понял, чем услышал Нариман и остановился, наблюдая с верхней площадки лестницы за происходящим.

Телохранитель спустился по ступенькам и постучал: три коротких, два длинных и ещё три коротких удара, о чём-то стал разговаривать с охраной, находящейся в переходе к жилым комнатам. Потом он махнул рукой Нариману: можно спускаться.

Брат лежал на диване, одетый в восточного типа атласный халат. «Откуда он тут? Сейчас такого материала не изготавливают, а старая материя уже вся должна истлеть!» — удивился Нариман, но спросил другое:

— Зачем ты меня звал, Камиль? Знаешь же, что не имею возможности часто приходить…

— Да ты, брательник, вообще бы не бывал, если бы не боялся моего буйства! Хочешь поесть? — Камиль указал на стол, где лежали овощи и куски жареного мяса. — Хотя… чтобы наслаждаться жизнью, как я, тебе надо снять противогаз! Вы все боитесь этого! Когда воевал с мутами, так был нужен! А тут заперли в этой вонючей дыре!

Нариман хотел дотронулся до виска, в который вдруг будто вонзился металлический стержень, но наткнулся рукой на резину противогаза. Попросил:

— Камиль, пожалуйста, давай не будем. И оставь эту лагерную терминологию.

— Ладно, не будем так не будем, — с легкостью согласился Камиль. — Пусть… мне повезло, других пристреливают. Но ты, брат, должен мне помочь! Я не хочу тут сидеть взаперти.

— Хорошо. Что ты предлагаешь?

— Взаимовыгодную операцию. Ты отправляешь танк к общине заров МГУ. Ваши захватывают здание, убивают их вождя и ставят вождём меня. Я стану помогать тебе, а ты мне. В МГУ имеются антенны дальней связи. А кроме того, там установлено оборудование прослушки.

— Откуда ты знаешь?

— Оборудование было смонтировано ещё при строительстве здания. С тех времён поддерживалось в хорошем рабочем состоянии. Да и перед заражением я получил информацию, что оно работает.

— А почему молчал?

— А ты бы вспомнил, когда бы осознал, что всё, кирдык, жизнь кончилась?! Только если бы раньше взяли антенны, то что бы с ними делали? Кто бы за ними присматривал?

— А община заров?

— Да какая там община заров! Их мало, здание большое. Если неожиданно подъехать на танке и напасть, можно перебить защитников, а остальные сами сдадутся.

— Но, насколько мне известно, их контролирует Крылатский. Прилетят на своём шарике и ничего от танка не оставят.

— Да тут главное просчитать время, чтобы перед грозой! В грозу они точняк не полетят. В грозу хана их шарику… — Он икнул и не закончил ругательства. — А классная рифма получилась, да, братуха?

Камиль поморщился и вернул разговор в прежнее русло — обсуждать сомнительные поэтические способности брата ему не хотелось:

— А танк как в грозу пойдёт?

— Нариман, да ты меня не слушаешь совсем! Танк должен уйти перед грозой, а когда гроза начнётся, с общиной уже всё будет кончено. Они будут уже наши вассалы. Вот смотри… — Камиль взял огрызок карандаша и прямо на столе стал рисовать схему.

* * *

Володька, Инга, Александр Лукашенко и его отец Григорий Евстафьевич сидели в Ротонде у Профессора на первом уровне. Все, кроме Володьки, которому не позволял противогаз, пили чай, заедая его малиной.

Григорий Евстафьевич отложил гитару, подсел к столу:

— А налейте-ка мне, Ингочка, тоже чашку чая. Только мне с молочком, я за эти годы так и не отвык от чайка с молочком, как у нас в Забайкалье пили. Хоть и чай уже не чай, а травяной сбор, всё равно люблю с молочком.

— А как же вы из Забайкалья оказались в Москве? — спросила Инга.

— Да очень просто, — Григорий Евстафьевич отхлебнул из чашки, вытер густые тёмно-русые усы. — Я как раз в этот момент с сыном, — он кивнул на Александра, завладевшего гитарой и наигрывавшего что-то медленно-задумчивое, — ехал в гости к тёще на Рязанщину. Да и застрял в Москве, когда вся эта зараза началась. Паника началась как раз в тот момент, когда мы с сыном прогуливались по Воробьёвым горам. Я привёз его сюда показать МГУ, так как всегда мечтал, что сын будет учёным. Он тогда был малышом пяти лет. Вот я и решил с детских лет приобщить его к образованию, так сказать. Приобщил… — он хохотнул, вновь отхлебнул из чашки, вновь вытер усы. — Ничего сказать не могу, образование сын действительно получил. Первые-то годы многие доценты и профессора МГУ были ещё живы. Он и в технике, и в электронике, и в истории разбирается, тут уж Профессор постарался…

— Да, мальчик талантливый. — Профессор поставил чашку на стол. — Налей мне, Ингушка, тоже ещё чайку. Жалко, Владимир, что вы с нами почаёвничать не можете, хороший чаёк, из травок душистых…

— Не переживайте, Профессор, чаю я и дома попью. Не за тем сюда прилетели.

— Ну, за чем прилетели, всё успешно завершили. А не страшно было вам, душа моя, — Профессор повернулся к Инге, — подниматься на шпиль?

Инга рассмеялась:

— А я высоты не боюсь! С детства штурмовала вершины ЦКБ. А вы знаете, Профессор, если смотреть на вашу эмгэушную звезду с площадки шпиля, то она похожа на свернувшегося дракона?

— Нет, душа моя, я не знал. Я же сам туда никогда и не поднимался. Знаю только, что она была самой большой звездой в Москве, больше, чем рубиновые звёзды Никольской и Спасской башен. А теперь она единственная…

— А летать не боитесь? — Александр перебирал струны гитары, извлекая грустную тягучую мелодию.

— Люблю аэростат. Поднимаешься в небо и чувствуешь себя свободной. Такой простор! Раньше всегда завидовала птицам, потом всем тем, кто жил до катастрофы и мог летать на самолётах, вертолётах, космических кораблях… Это, наверное, у меня от отца, — Инга опечалилась. — Наверное, он уже никогда не вернётся…

— А скажите, душа моя, почему у вас позывной Штирлиц? — поспешил перевести разговор на другую тему Профессор.

Володька засмеялся:

— А это вопрос не ко мне, ответ там, — он показал рукой на Ингу.

Профессор повернулся к вновь улыбнувшейся Инге.

— Знаете, Профессор, мы с Густавом, когда были детьми, посмотрели фильм «Семнадцать мгновений весны», и Володя нам показался живущим, как Штирлиц, в стане врагов, в бункере. Мы так играли. — Инга раскраснелась, вспоминая годы детства. — Вы знаете, Володя стал выходить на периметр, когда ему едва исполнилось шесть лет. Со взрослыми, правда, с отцом, матерью или Константином Федоровичем. Для него специально подогнали баккостюм. Бункер как раз в то время разрабатывал костюмы на разные возрастные группы, чтобы дети бункера могли выходить на периметр. А нам с Густавом было года по четыре. Он нам казался взрослым и большим. Ещё очень смешил его костюм. Но мы ему очень сильно завидовали, нам хотелось иметь такие же костюмы. Вот так мы и подружились.

— Тот костюмчик мне достался от Антона Власова. Его только немного укоротили ремнями, он и сел как влитой. Антон Анатольевич и сейчас может свои костюмы отдавать детям, а в молодости и подавно. Кто видел его со спины, были уверены, что это подросток.

— Это ваш Левша-инженер? — спросил Александр.

— Он! Поседел только, а так всё такой же: маленький, худой, веснушки во всё лицо. Маленькая собачка до старости щенок, короче.

— Зато какой мастер! Всё в руках горит. Он очень много придумал для дирижабля.

— А кто полетит, определились? — Профессор потянулся за чашкой.

— Да нет, другие анклавы опять затеяли грызню. И это когда уже почти заканчиваем строительство! Из наших, решено, полетим я, Воронов, Инга, Густав. Мы уже в теории и на практике, на аэростате, провели учения. А вы же были на Готланде, Профессор? Расскажите! Я, конечно, изучаю ту информацию, которая у нас имеется в «Ломоносове», но живой рассказ всегда лучше.

— Знаете, душа моя, остров как остров, ничего особенного. Сто двадцать пять километров в длину и пятьдесят в ширину, чуть более пятидесяти тысяч жителей — в то время, конечно. Не торопясь, можно было объехать на машине за два дня. Солнце, море, пляжи. Единственный город острова — белоснежный Визбю. Попадаешь будто в тринадцатый век: крепостные стены, узкие улочки, двух— и трёхэтажные средневековые строения, покрытые белой, жёлтой, розовой штукатуркой. Черепичные крыши. И море роз: на клумбах, на стенах домов, розами украшены фасады, парки… От этого пьянящий сладкий запах везде. Но таким остров был раньше, а каков он сейчас, не знаю. Хотя думаю, что там нет того, за чем вы собираетесь.

— Почему нет? — встрепенулась Инга.

— Потому что чуйка, — за Профессора ответил старший Лукашенко. — Знаешь, дочка, что это такое?

— Знаю. — Инга задумчиво поставила чайник на стол. — У самой чуйка как у зверя лесного. Вот прямо сейчас сердце не на месте, будто что-то случиться должно…

Инга приложила руку к сердцу, а потом к виску, к чему-то прислушиваясь.

— Погоди-ка, сынок, — старший Лукашенко положил руку на плечо сына.

Александр отложил гитару, протянул руку и включил круговую видеокамеру, до этого нацеленную в сторону набережной Москвы-реки. Сразу же на мониторе появился танк. Он как раз шёл мимо Ботанического сада, приближаясь к зданию МГУ.

— Это анклав Соколиной Горы, — опознал машину Володька, — у этого танка очень характерный фартук — напоминает кабаньи клыки. Что он тут делает?

В этот момент танк ощетинился стволами и открыл огонь, продолжая движение.

— Ах вы гады! — старший Лукашенко вскочил и схватил шашку, лежавшую на стуле.

Все вскочили — Инга подхватила арбалет, Володька — автомат, Александр — портупею с пистолетом и шашкой — и бросились к выходу.

— Постойте! — Профессор выдернул из ящика стола связку ключей, потом переключил какие-то тумблеры. — Теперь пойдёмте.

Они вышли из Ротонды, но Профессор повёл их в сторону, противоположную лестничному пролёту, по которому все обычно поднимались в Ротонду и спускались вниз. Он приблизился к обычной двери, каких с этой стороны площадки было несколько, подобрал один из ключей на связке и отрыл дверь, за которой оказалась маленькая кабина лифта.

— Так будет быстрее.

Профессор приложил к кнопке большой палец, и двери открылись. Лифт с трудом вместил четверых вооруженных мужчин и девушку с арбалетом. Профессор вновь приложил к кнопке большой палец, двери закрылись. Где-то что-то зажужжало, и лифт пошёл вниз, набирая скорость. Через несколько минут они уже были внизу, но не в вестибюле главного здания МГУ, а еще ниже.

— Если будет возможность, выманите их из танка, — оба Лукашенко, сразу как вышли из лифта, подались в сторону, — мы попробуем в обход.

Профессор закрыл створки лифта, прикоснувшись к кнопке большим пальцем, потом запер на ключ дверь и повёл всю компанию по переходам. Внезапно одна из боковых дверей открылась, и появилась необыкновенной красоты девушка.

— Василиса, выведи людей в сектор «К»! Я обратно, буду следить за ситуацией через камеру и координировать действия. Стар я уже, воевать не могу. Удачи нам всем!

— Пошли за мной, я выведу вас прямо к месту, — Василиса тряхнула кудрями и побежала вперед.

Они бежали за девушкой по каким-то переходам, поворачивая то направо, то налево.

— Танк в десятке метров от «К», — раздался в «ухе» голос Профессора, когда они уже выбежали на лестничный пролёт.

— Это сектор «К», — пояснила Василиса.

— Инга, наверх! А я посмотрю, что тут… — Володька осторожно вышел в помещение сектора.

Василиса скользнула следом.

— Васька, ты где шлындришь? Бери быстрее! — черноглазый парнишка сунул ей в руку лук. — Носить за тебя должен, что ли?

Володька огляделся. Очевидно, это был первый этаж. Окна были заложены мешками с песком, но там и сям виднелись смотровые щели.

Николаев приник к одной из них. Танк действительно находился в нескольких десятках метров от здания, ближе подойти ему мешали завалы. Он остановился, но продолжал стрелять, впрочем, практически не причиняя вреда.

— Нам бы их как-то выманить из танка! — прозвучал в «ухе» голос Александра.

— Подожди, я переключусь на частоту Соколиной и узнаю, что им надо.

Было слышно, как Профессор защёлкал какими-то тумблерами. Наступило недолгое молчание, потом вновь раздался голос Профессора:

— Дело швах, ребятки, они пришли, чтобы захватить антенны и поработить нашу общину. Надеются захватить сектор, — в голосе Профессора послышался смешок, — а потом пробиться к центральному сектору, техническим этажам и звезде. Но они не знают, что «К» выше земли не соединяется с главным зданием.

— Быстрее разбираем! — в холл вбежал старший Лукашенко.

За ним двое молодых парней втащили ящик. Лукашенко откинул крышку и стал раздавать оружие. Часть общинников, в основном женщины, вооружившись, побежали на верхние этажи. Мужчины распределились на первом этаже, готовясь в случае вылазки отражать атаку. Очевидно, в танке поняли неэффективность стрельбы, наступила тишина.

— Они готовятся к атаке, — прозвучал голос Профессора.

Володька глянул в смотровую щель. Стволы не исчезли, но в танке чувствовалось какое-то движение. Потом его люки начали открываться.

— Открываем огонь, только когда покинут машину и будут на полпути к двери, — отдал команду Лукашенко. — Инга, выцеливай командира. Все будьте готовы к атаке.

Люди в ОЗК и противогазах, высыпав из танка, сразу рассредоточились полукольцом и, прикрываясь грудами камней, кинулись к входной двери в здание. Практически сразу раздался воющий звук, слышный даже в здании. Володька взглянул в смотровую щель: завалы камней мешали обзору.

— Молодец девочка! — похвалил Профессор. — Арбалетная стрела нашла свою первую жертву. Будьте осторожны, сейчас они очухаются.

И действительно, ошарашенные бойцы Соколиной Горы сначала не поняли, что произошло, а потом открыли бешеный огонь по верхним этажам.

— Как отстреляются и побегут, начинаем! — отдал приказ Лукашенко.

Общинники дождались, когда нападающие побежали к зданию.

— Огонь! — крик Лукашенко потонул в грохоте оружия.

Залп для нападавших был неожиданностью. Они остановились и залегли. Тут же вновь раздался воющий звук, его перекрыли второй, третий, четвёртый. Инга разила врагов беспощадно и быстро. Она давно придумала и использовала воющие стрелы. Муты боялись громких звуков, поэтому её оружие сеяло не только смерть, но и панику в их рядах. Володя услышал крики и понял, что арбалетные стрелы метко разят нападавших.

— Ваши стрелы, девочка моя, оказали на захватчиков неизгладимое впечатление. Они запаниковали и собираются отступать — решили, что жизнь дороже…

По всему было видно, что атака захлебнулась. Нападавшие, не ожидавшие, что их встретят огнестрельным и арбалетным огнём, начали отступать к танку.

— Всем внимание, прекратить огонь! — раздалась команда Лукашенко.

И тут же раздался крик:

— И-и-и-и-и-иех!

Володька наблюдал, как позади нападавших вдруг появился младший Лукашенко с тремя крепкими «студентами», одетыми в черные комбинезоны. Они с ходу врубились в ряды отступающих, махая шашками.

— Да как же их много! — голос Профессора выдавал волнение. — Александра окружают. Двое ранены!

— Открывайте быстрее двери! — Володька и Лукашенко подскочили к дверям, возле которых возились четверо молодых «студентов», разбаррикадируя вход. Как только путь оказался свободен, группа защитников под предводительством Лукашенко-старшего выскочили из здания и бросились на помощь Александру.

— Штирлиц Гаргару. Мы на подлёте. Держитесь!

— Вперёд! Ура-а-а! — кричал Лукашенко, врубаясь в окружавших Александра противников. Его шашка мелькала, нанося удары направо и налево, разрубая снаряжение и убивая врагов наповал.

Володька чуть отстал от остальных, стреляя одиночными. «Ещё попаду в своих… Автомат в такой мясорубке малоэффективен!»

Он обернулся и увидел, что танк разворачивается, собираясь стрелять по «студентам» и Лукашенко. Вскинул автомат и, целясь в смотровые щели танка, нажал на спусковой крючок.

— Штирлиц, сзади!.. — голос Инги в «ухе» дрожал.

Володя не успел среагировать, и кто-то сзади прыгнул ему на спину. Он резко подался вперед, приседая. Человек в ОЗК и противогазе перелетел через него и ударился о землю. Но тут же подскочил и вновь бросился на него. Прыжок был остановлен автоматной очередью.

— «Шарик»! — радостно закричала Инга.

Двое вражеских стрелков целились в аэростат. Тот пронесся над танком, выплюнув на него горючую смесь. Оба стрелка вспыхнули, как свечки. Аэростат развернулся, из люка свесилась чёрная фигура, и вниз полетели арбалетные стрелы.

Володька увидел, что трое бойцов, прячась за камнями, пытаются скрыться. Он прицелился и выстрелил. Один из бойцов упал. Высокий, продолжая бежать, обернулся и выстрелил в ответ. Какая-то мощная сила толкнула Володьку в грудь, он не удержался на ногах и упал.

— Штирли-и-и-и-иц! Володя-а-а-а-а! — в «ухе» бился голос Инги.

Николаев открыл глаза. Над ним низко плыли неизвестно откуда взявшиеся грозовые тучи.

— Штирлиц! Рядом! — голос Инги вновь вонзился в ухо. Володя перевернулся на живот, и вовремя. Напротив него был враг: тот, высокий, в новом ОЗК. Автомат зачастил, выплёвывая пули. Высокий рухнул, пробитый насквозь в нескольких местах.

Володя поднялся и, постанывая от боли в отбитых ребрах, пригибаясь, перебежал к упавшему высокому. На его поясе голосом Камиля Фархатова рация требовала Первого. Этот голос Николаев узнал, несмотря на треск и помехи.

— Первый слушает. — Володя старался говорить тихо, рассчитывая, что Фархатов его не узнает.

— Что там у тебя происходит?! Сколько тебе раз, долдон, говорить: рацию не выключать?! Что ты там про аэростат талдычил? Он не полетит, не видишь, тучи идут, ливень сейчас начнётся? Ты антенны взял? — Фархатов захлёбывался в истеричном крике.

Со стороны Москвы-реки донёсся рокот голосов. Володька сунул рацию в карман и тут только сообразил, что казалось ему таким необычным: чуть сбоку справа на лицевом щитке зияет маленькая круглая дырочка, а по щеке на шею сочится кровь.

По плечам ударил ливень. Николаев вздохнул и снял гермошлем, подставив лицо каплям дождя. Он не чувствовал никакого сожаления, вдыхая напоенный травами воздух.

— Володя, ты чего сделал?!

Он повернулся. На площадке перед сектором стояла в мокром комбезе Инга. По её лицу текли то ли слёзы, то ли струи дождя. Он молча протянул ей гермошлем. Она провела пальцем вокруг дырочки на лицевом щитке. Шагнула к нему, уткнулась лицом в грудь и зарыдала.

— Ну-ну, успокойся. Значит, судьба. Данаифар говорит, что, не заразившись, нельзя излечиться, — он гладил ее мокрые волосы и плечи. Но она всё рыдала.

— Ты где, долдон?! — вдруг ожила в кармане рация.

Инга отпрянула:

— Что это?

— Это я забрал у того, который прострелил мне щиток. А на связи почивший звёздный герой Камиль Фархатов. — Володька достал рацию из кармана, нажал на клавишу приёма и тихо сказал: — Я Первый, отбиваем атаку мутов. Выйду на связь позже, — нажал отбой и вновь спрятал рацию в карман разгрузки.

— Ой, Володя, смотри, — Инга провела рукой по его бронежилету, — тут застряло три пули!

Ливень прекратился так же неожиданно, как начался. В просвет между тучами ударило солнце, озарив окружающий пейзаж каким-то нереальным светом и перебросив через здание университета многоцветную радугу. Капли на ресницах и волосах Инги засверкали, как самоцветы. Она наконец-то улыбнулась, достала из кармана комбеза мокрый платок:

— У тебя на щеке глубокая царапина, — и осторожно промокнула кровь. — Пойдём, надо обработать рану и заклеить…

Обнявшись, словно боясь, что кто-то из них может исчезнуть, они пошли к зданию. Войдя в холл, увидели раскрасневшуюся Василису. Она бросилась к Инге:

— Ингуша, а я тоже попала! Я его убила!.. Ой, что это? — она испуганно прижала ладошку ко рту. — Заразились? И так же теперь?..

— Не переживай, Василиса, жизнь у меня на этом не закончилась. Прорвёмся! Женюсь наконец-то! — он притянул Ингу к себе. — Ты выйдешь за меня замуж?

Инга вдруг покраснела до корней волос. Молчала и смотрела в глаза Володьке.

— Ты делаешь мне официальное предложение руки и сердца?

— Да. Я официально прошу твоей руки и твоего сердца.

Инга рассмеялась:

— Тогда я согласна.

— Ой, как здорово! — запрыгала от переполнявших её чувств Василиса. — Ура! То есть горько!.. Ну, чего вы не целуетесь, я видела в фильмах у Профессора, что надо целоваться! Хотя у нас и не положено… — она надула губки. — Все такие скучные! Ой, а меня Профессор послал за вами. Пойдёмте быстрее!

Она схватила Ингу за руку и потянула к выходу на лестницу.

Профессор ждал их в Шайбе. Он внимательно посмотрел на Володьку.

— Знаете, душа моя, только четыре вещи невозможно вернуть. Камень, если он брошен… Слово, если оно сказано… Случай, если он упущен… И время, которое вышло. Я не думаю, что вы упустили случай либо вышло время. Я полагаю, что у вас, душа моя, всё ещё впереди. Я открою вам секрет: я очень стар, мне за девяносто, я заражён уже более тридцати лет, но живу. Более того, я забыл о своих болячках, которые преследовали меня, поражая одна за другой. Верьте, что жизнь только начинается, и так же защищайте слабых или оказавшихся в опасности! Я горжусь вами, душа моя, и всегда окажу вам помощь и содействие… — Он обнял Володьку.

— Профессор, Володе надо обработать рану на щеке, — вмешалась прибежавшая с аптечкой Василиса.

— Полагаю, уже не надо. — Профессор показал Василисе на почти затянувшуюся царапину. — И это укрепляет меня во мнении, что у вас всё ещё впереди.

Василиса смотрела на щеку Володьки широко распахнутыми глазами, прижав ладонь ко рту.

— Ну что ты, маленькая, — Профессор погладил её по руке. — Бывает так в этом мире, что раны заживают быстро. Бывает…

В этот момент в вестибюле раздался топот, в Шайбу вбежал Густав, а следом за ним Гаргар.

— Володя! — закричали они одновременно.

— Что случилось? — вскинулся Профессор.

Оба оторопело посмотрели на него.

— Мутанты опять пошли в наступление? Непорядки с «шариком»? Или Мина мутировала? — Профессор строго смотрел на них.

— Да нет, всё нормально. Ничего такого нет, — Густав смущённо посмотрел на Профессора. — Мы только переживаем за Володьку…

— А переживать не надо. Он жив-здоров. Вон даже единственная царапина на щеке уже затянулась.

Вид у Густава и Гаргара был такой обескураженный, что Володька улыбнулся, подошел к ним и обнял обоих:

— Действительно, друзья мои, я жив и здоров. Даже женюсь. Инга уже дала согласие. Не переживайте так.

Инга вновь залилась краской, не в силах сдержать блеск глаз и счастливую улыбку.

В холл стремительно вошла закутанная в чёрное Мина. Она подошла к Володьке, крепко обняла его и произнесла только три слова:

— Добро пожаловать в семью! — Потом повернулась к Профессору, протягивая ему листок: — Это вам.

Профессор развернул листок, мельком глянул на него, сложил вновь и положил в карман на груди. Володька, находившийся рядом с Профессором, успел заметить размашистую подпись Константина Федоровича.

— Ящики мы выгрузили, Профессор. Распорядитесь, чтобы Лукашенко сразу занялся ими. А нам пора, там опять собирается гроза.

— Хорошо, не волнуйтесь. Танк мы загоним во двор.

Профессор кивнул Василисе, чем вызвал её неудовольствие, так как это означало: «Кругом марш. Лукашенко ко мне».

— Ничего, девочка, — Мина, притянув её к себе, распушила ей волосы. — Мы ещё не раз прилетим, не переживай. Беги, — подтолкнула к двери.

Профессор пожал всем руки и, тяжело опираясь на палку, двинулся в сторону лестничного пролёта. Володька теперь знал, что лестница, а потом коридор выведут Профессора в тот маленький лифт, который так долго был секретом для всех.

В «шарике» Николаев первым делом снял баккостюм: необходимости в нём больше не было.

— Надень! — Мина протянула ему бронежилет.

— Да что на высоте может случиться?

— Надевай!

Володька стал натягивать бронежилет, и тут в кармане баккостюма, брошенного в угол на ящик, ожила рация:

— Первый, Первый! Долдон, где доклад?

— Что это? — у Мины округлились глаза. Она подняла костюм.

— Тихо, подожди, Мина, — Володька достал рацию. — Я Первый.

— Почему не докладываешь?! Как там антенны?

— У нас проблемы с мутами. Доложу позднее. Отбой, — Володька выключил рацию.

— Что это? — Гаргар взял её в руки, покрутил.

— Это Камиль Фархатов, погибший герой Соколиной Горы. Он связывается с Первым — командиром нападения на МГУ, который меня чуть не укокошил.

— Так Камиль жив?!

— Очевидно, жив. Думаю, заразился и где-то схоронился. Но связь с Соколиной поддерживает, иначе танк не напал бы на «студентов». Кроме антенн, задумка была иной… Игорь, свяжись с Клёном по запасному каналу, скажи, что взяли рацию, на которой висит Камиль. Отнесёшь ему, когда прилетим…

Поднявшись в кабинет Ротонды, Профессор достал из кармана сложенный вчетверо листок бумаги. Сел за письменный стол. Не торопясь развернул. Перед глазами был хорошо знакомый твёрдый и решительный почерк: «Андрей Владимирович! Мы с вами уже давно не молодые люди, наше время истекает, я чувствую, что скоро мне предстоит уйти… Знаю, что с большой вероятностью на вашу общину сегодня будет совершено нападение. Простите, но я не имел возможности предупредить об этом ранее. Если вы читаете эти строки, значит, нам удалось его отбить и я не зря послал к вам Мину. Ну, теперь вас долго не побеспокоят, проверьте ящики, которые мы привезли, в них мой прощальный подарок. Как полетит на Готланд наш большой дирижабль, поставьте на трансляцию эту запись — слово Правды должно прозвучать. Засим прощаюсь с вами, когда-нибудь мы снова встретимся, но не здесь. Ваш Друг».

Письмо завершалось размашистой подписью Васина и оттиском его личной печати. Профессор посмотрел бумагу на свет: так и есть. Он сорвал печать, под ней была запаяна в крохотный пластиковый мешочек такая же крохотная карта памяти. Профессор извлёк её, вставил в разъём компьютера и поставил файл на копирование, наблюдая за тем, как пламя свечи пожирает тонкую бумагу. Немного поразмышлял о том, ждать ли ему эти девять дней или прослушать послание сейчас. Не пришёл ни к какому определённому выводу и, выключив компьютер, пошёл заваривать чай и думать.

Попивая душистый травяной сбор, Профессор решил, что прямого запрета прослушать запись немедленно письмо не содержит. Поднялся и направился было к компьютеру, но услышал зуммер домофона и увидел улыбающееся лицо Лукашенко-старшего.

— Профессор, мы теперь богачи! — закричал тот с порога. — Там в ящиках огнестрельное оружие. Всё новенькое!

Профессор в изумлении поднял бровь:

— Как новенькое?

— Ну, в смысле, не использованное! Старого образца, всё ещё в смазке. И патроны. Винтовки, калаши, два пулемёта. Наши два — и мы как раз закроем весь периметр! И ещё медикаменты, Александр их сейчас разбирает…

— А в коробке что? — Профессор указал на пластиковый контейнер в руках Лукашенко.

— Не знаю. Это вам. Тут надпись.

— Открой.

Лукашенко поставил контейнер на столик возле письменного стола, сорвал печати и открыл контейнер. Сверху лежал тонкий пуховый свитер серого цвета.

— Вот, Профессор, как раз то, что вам необходимо, — он вытащил его, встряхнул и положил на стол рядом с контейнером.

За свитером на стол легли носки, тоже из серого пуха, пара вязаных шерстяных тапочек. Напоследок были извлечены мягкие кожаные сапоги:

— Размер ваш. Тут что-то есть…

Лукашенко сунул руку в голенище и достал маленькую кобуру, быстро открыл и не удержался:

— Ну ни фига себе!

В кобуре лежал маленький пистолет, инкрустированный перламутром и черненым серебром.

— ПСМ — пистолет самозарядный малогабаритный.

— Почему ты так думаешь?

— Его невозможно спутать ни с каким другим. Видите, компоновка выгодно отличается от других пистолетов такого же назначения. А этот к тому же из эксклюзивной подарочной серии. Личное оружие нападения и защиты, эффективен на коротких дистанциях до пятидесяти метров.

Налюбовавшись, Лукашенко передал пистолет Профессору, сунул руку в другое голенище.

— А тут патроны. Ай да сапожки! Патроны 5,45 миллиметров также есть и в тех ящиках, что с оружием. А я-то всё гадал, для чего они? — Он перевернул сапоги и потряс. — Нет, на этом чудеса закончились. Больше ничего нет.

На стене ожил динамик:

— Отец, ты можешь спуститься вниз?

Лукашенко посмотрел на Профессора.

— Идите, идите, душа моя. Проследите, чтобы пулемёты установили уже сегодня.

— Сделаем.

Лукашенко направился к лестнице. Профессор проследил, чтобы электроника заперла дверь, проверил уровни разрядов в аккумуляторах солнечных батарей и включил компьютер.

«Шарик» подлетал к анклаву, когда вечерело. Опять распогодилось, и необычное для Москвы кроваво-красное солнце садилось за горизонт на западе, расцвечивая редкие облака в розовые тона. Володька вёл «шарик» и наслаждался воздухом и свободой. Настроение у его экипажа было разным. Густав и Мина были спокойны, будто ничего не произошло. Инга лучилась счастьем. Гаргар иногда горестно вздыхал. А Танька до сих пор время от времени хлюпала носом и пыталась вытереть слёзы, натыкаясь при этом на щиток гермошлема. Всем на борту было понятно, что она хоронила надежды, поэтому все из деликатности делали вид, что не видят её переживаний. Игорь, чтобы как-то поднять ей настроение, нахваливал её действия и дежурство на шаре, когда они все, узнав про ранение командира, рванули в здание МГУ, хотя и подозревал, что все её действия выразились в том, что она судорожно рыдала у люка, не имея возможности вытереть слёзы и сопли. За то, что оставили «шарик» на неопытную Таньку, он им уже вломил, потому и похвалы Игоря звучали в значительной степени как оправдание.

Как повелось издавна, до посадки они совершили круг вокруг анклава на предмет разведки расположения мутов. Сегодня всё было спокойно. Собиравшаяся гроза обошла анклав стороной. Мина разочарованно вздохнула, она всегда так вздыхала, когда ей не доводилось пострелять или посбрасывать горючую смесь на мутов. Не в пример другим женщинам, она любила охоту и обожала воевать, защищая свой анклав.

Первым, кто их встретил радостным лаем и бешеными прыжками, была сенбернарша Ямка. Пока аэростат снижался, она бегала по поляне, каждый раз сужая круг, словно угадывая место, куда должен был приземлиться аэростат.

— Ямка, Ямочка! — Инга высунулась из окна и помахала ей рукой.

Остановившаяся было собака вновь радостно рванула по кругу, лаем сообщая всем в округе, что вернулась её любимая хозяйка.

Володька сверху наблюдал, как она радостно бросилась к Густаву, первому спустившемуся на землю, чуть не повалила его, облизывая лицо, руки. Потом, очевидно, решив, что дань верности отдана, села, задрала морду и стала принюхиваться.

Между тем аэростат был закреплен. Инга, Таня и Гаргар стали спускаться вниз. Ямка вновь бешено заскакала, пытаясь облизать хозяйке лицо.

— Фу, Ямка! — прикрикнула на нее Инга, но тут же наклонилась, обняла собаку за шею, погладила по голове: — Собаченька моя! — чем вызвала у той ещё больший шквал радости.

Последним, убедившись, что аэростат полностью разгружен и закреплён, спускался Володька. Ямка, до этого время от времени нюхавшая воздух, уставилась на него немигающими желтыми глазами, как бы предупреждая, что постоит за хозяйку.

— Ты что, дурашка? — Володька протянул к ней руку. — Это же я!

Голос Ямке был очень знаком, но вот запах оказался совсем другой, поэтому она принюхивалась, осторожничая. Потом всё же решилась, сделала шаг, другой навстречу такому знакомому голосу, ткнулась носом в раскрытую ладонь.

— Ямочка, теперь тебе придется привыкать к Володе, — Инга потрепала собаку между ушей, и та успокоилась, видно, решив, что подумает об этом потом.

Впервые после посадки и сопровождения «шарика» в ангар Володька не пошёл в бункер. Кольнула мысль, что больше он никогда не попадёт в бункер, не поест супа, приготовленного матерью, не обнимет отца, теперь вся его жизнь будет сосредоточена на периметре… «Стоп, — приказал себе Николаев, — захочу супа, мама сварит и отправит на периметр. Захочу обнять маму и отца, они могут подняться наверх. Необходимые мне вещи принесут. НИЧЕГО НЕ ИЗМЕНИЛОСЬ!»

Знакомой дорогой — он бывал тут не раз и не два — вчетвером они пошли к коттеджу Вайсов, распрощавшись с Игорем и грустной Танькой. В гостиной их ждал ужин и Аиша. Увидев Володьку, она никак не показала волнения или изумления, никак не выразила своего отношения к его изменившемуся статусу, просто поставила на стол ещё один прибор.

С удовольствием постояв под душем — здесь воду не экономили, как в бункере, — Володя переоделся в одежду, которую принёс ему Густав из своего гардероба, и вышел в гостиную.

В гостиной на диване рядышком уже сидели его родители, чуть в стороне Клён о чём-то тихо беседовал с Аишей. Мама сразу бросилась к Володьке и обняла его. Он наклонился, пытаясь через лицевой щиток заглянуть ей в глаза. Её глаза были сухи, но лихорадочно блестели. Володька знал этот блеск, он появлялся только в тех редких случаях, когда Ольга испытывала сильные душевные муки, но держала их в себе, не позволяя выплеснуться наружу. Подошёл отец, обнял их обоих, похлопывая по плечам. Лицо отца было печально.

— Предлагаю всем сесть и обсудить ситуацию, — голос Константина Федоровича был сух и деловит.

Володька обнял маму и повел её к дивану.

— Не делайте таких похоронных лиц. Послушайте, что я вам скажу. Володя, покажи мне лицо, — Васин пересёк комнату и приподнял голову Володьки за подбородок, рассматривая со всех сторон. — Всё так, как я и предполагал. Мертвая вода оказала своё действие.

— Какая еще мёртвая вода? — встрепенулась Ольга.

— Володя после заражения попал под дождь. Поскольку атмосфера заражена, то и дождь тоже. Раньше такую воду называли мертвой. Она оказывала на организм заживляющее и укрепляющее воздействие. Прошу всех сесть, разговор будет долгим.

Он подождал, пока все не расселись.

— Рассказать я хочу вам вот что… — Константин Федорович обвёл всех взглядом, будто проверяя их внимание. Слышно было, как Ямка устраивается за дверью, вздыхает, что её не пустили в комнату. — Когда ты, Володя, обновил оборудование в МГУ, пришли данные со спутников. Все данные, начиная с момента заражения, — уточнил Клён. — Ахмад обработал их, отсеял по моему заданию и сверил всё это с результатами наших многолетних исследований и опытов. Максим, ты ведь помнишь, какие рейды мы отправляли в больницы и медцентры Крылатского района, как забирали то, что можно было забрать, и консервировали то, что забрать было нельзя… — задумчиво протянул Клён. — Именно этим мы заложили основу нашего выживания и наших исследований. Так вот, анализ всех этих данных подтвердил нашу теорию, что Вильман создавал свой вирус не против какой-то определённой народности или группы населения, а для выявления иммунных, то есть тех, чей организм вирус, проникнув в него, посчитает своим. Этим людям вирус не причиняет никакого вреда, хотя этот человек и является его носителем. Он даже усиливает иммунитет, что способствует укреплению организма. Таких людей очень мало. Но нам повезло — в нашем анклаве таких шесть человек. Полагаю, что иммунными являются Мина, Густав, Инга, а также вы, — он повернулся к семье Николаевых, — все. Полагаю, что таким является и Профессор в МГУ. Могу предположить, но не уверен, что и Лукашенки, отец и сын.

— То есть если я сейчас сниму гермошлем, то заражусь, но не мутирую? — Ольга требовательно смотрела на Клёна.

— Могу предположить, что это так. Понимаешь, Оленька, я не могу это утверждать со стопроцентной уверенностью. Даже если мы сделаем анализы крови, лимфы и прочего, то их показатели ничего не будут значить. Вы все знаете, что наша лаборатория давно исследует эту проблему. Были одинаковые показатели, например, у Густава и некоторых молодых людей, но те мутировали, а Густав — нет. Я думаю, что тут кроме генетики имеет значение и образ жизни, и образ мыслей.

— То есть вы хотите сказать, что чистый с грязными мыслями мутирует? — уточнил Николаев.

— Подозреваю, что да.

— А Кондор? — Мина подалась вперёд.

— Думаю, что если он не умер в бою, то жив до настоящего времени. Посмотрите на Профессора: до катастрофы он через день лежал на диализе, перенёс инфаркт, инсульт, а сейчас здоров в меру своего возраста, а ведь ему под сто.

— Почему же вы никогда не рассказывали нам об этом? — Инга требовательно смотрела на Клёна.

— Я пытался вас уберечь. Большие знания — большие печали!

Инга топнула ногой:

— Я каждую ночь приковываю себя наручниками к кровати, потом хожу с синяками на руках! Это так вы хотели меня уберечь?

— Ну, я, во-первых, не был уверен в своём предположении. Всё должно было быть подтверждено экспериментально. А во-вторых, что бы ты стала делать с этим знанием? Или Густав? Могу только предположить, что стали бы более безрассудными, уверовав в свою избранность.

— Почему же умерли мои дети? — мрачно спросил Густав.

— Потому, что твоя жена не была иммунной. Очевидно, этот иммунитет к вирусу не передается по наследству, если только оба супруга не окажутся иммунными.

— А наши дети? — Инга подошла к Володьке.

— Могу только сделать предположение, что они будут иммунными. Когда оба супруга иммунные, детям ничего не угрожает. Поживём — увидим. — Клён повернулся к Ольге. — Я знаю, Оленька, о чём вы сейчас думаете. Но есть такая японская поговорка, я дам её вольный перевод: «С бедой или радостью надо переспать три ночи и только потом принимать решение».

Они проговорили ещё очень долго. Подробно обсудили предстоящий полёт на Готланд, разработали несколько вариантов развития событий. Мать, отец и Клён ушли, уже когда ночь была на излёте.

У Клёна было ещё одно дело. Вчера, когда Игорь передал ему рацию и рассказал о нападении, они с Ахмадом успели связаться с Камилем от имени Первого, подключив диктофон. Сообщили, что антенны захвачены, а немногочисленная община «студентов» покорена. Камиль на радостях разболтал «Первому» об остальных планах Соколиной: похвастался, что теперь он единоличный руководитель общины МГУ, вождь «студентов» и хранитель антенн дальней связи. Радовался, что теперь у Горы будет навалом овощей и новых рабов: «Электорат должен вкалывать, как рабы на галерах». Из болтовни Клён сделал вывод, что руководство Соколиной Горы строит планы не только переманить или захватить специалистов Крылатского, но и захватить строящийся дирижабль, что обеспечит гегемонию этого анклава над всеми остальными. Сегодня Клёну предстояли непростые переговоры с руководителями других анклавов, чтобы восстановить равновесие.

Сборы были недолги, объятья — крепки, проводы — непродолжительны

Россия, Москва, территория Крылатского анклава, год спустя, ноябрь

— Густав, ты где? — дверь приоткрылась, в образовавшуюся щель вначале просунулась голова Ямки, а потом и голова Инги. — Ну у тебя и кавардак!

Ямка вошла в комнату, ткнулась мордой в щёку лежащего на полу Густава. Потом передними лапами наступила ему на спину, привлекая внимание к своей особе.

— Ямка, имей совесть! — Густав вывернулся из-под лап собаки, сел.

Сенбернарша вновь ткнула его носом.

— Хорошая, хорошая, — парень потрепал её по шее.

Собака, удовлетворившись приёмом, прыгнула на диван.

— Ямка, у меня же там бумаги! — возмутился Густав.

Но было уже поздно: Ямка со вкусом растянулась на диване, свесив голову вниз и прикрыв глаза, не принимая никаких претензий.

— Убирать надо! — за Ямку ответила сестра. — Вечно у тебя беспорядок!

— Гений господствует над хаосом, только дурак нуждается в порядке.

Инга подняла с полу думку и бросила её в Густава.

— Заметь, это не я сказал, а Альберт Эйнштейн! Ещё в прошлом веке! Бей его подушкой, а не меня! — Густав рассмеялся, высунул язык, изображая известную фотографию учёного.

— Очень похоже! — парировала Инга, усаживаясь в кресло.

— Э! Я смотрю, вы надолго ко мне! — удивился Густав.

— Надо поговорить, брат, — лицо Инги затуманилось.

Парень уже догадался, о чём пойдёт речь. Инга уже не раз и не два приступала к нему с просьбой поговорить с Имамом насчет включения её в состав экспедиции на Готланд. Мать была против, поэтому последнюю неделю в доме стоял тарарам, каждая из них пыталась доказать другой свою правоту.

— Ты понимаешь, Густав, я не могу потерять Володьку после того, как мы поженились. Я не могу потом бесконечно ждать его, как мать отца. Если уж суждено умереть, то лучше вместе. Может, поговоришь с матерью?..

Густав вспомнил тот вечер, когда мама не позволила Инге без благословения Кондора выходить замуж за Володьку, мотивируя это тем, что только отец может дать ей разрешение выйти замуж за иноверца, ссылаясь на Коран. Точку в этом деле поставил Имам, дав разрешение. Теперь, когда Инга как послушная мусульманская жена хочет следовать за мужем, мать опять воспротивилась.

— Мама просто-напросто боится потерять нас обоих, — Густав хотел как-то оправдать решение матери.

— Так оставайся здесь, а я полечу с мужем, — предложила Инга, тряхнув пепельными косами, уложенными в замысловатую причёску. Ни хиджаб, ни мусульманские одеяния она не признавала, в своё время отстояв свою независимость, несмотря на ругань матери.

— А может, попросить Аишу? Она на мать имеет большее влияние! — предложил Густав.

— Точно!

Инга вскочила с кресла и побежала к двери. Ямка, не торопясь, стекла с дивана, свалив в кучу все бумаги, но возле двери оказалась быстрее хозяйки. С лестницы донесся мерный топот лап и шлёпанье босых ног. Как все в этой семье, Инга не только быстро принимала решения, но и немедленно приводила их в исполнение.

Густав поднялся, глянул на часы: «Пора!» Быстро собрался, поддев под комбинезон теплое белье, застегнул бронежилет, прихватил меховые рукавицы и, насвистывая, стал спускаться вниз. По дороге заглянул в комнату сестры, но друга, а теперь и родственника там не увидел. Володька стоял на пороге гостиной.

— Константин Федорович дал «добро», — услышал Густав конец фразы. — Я полагаю, Мина, что вопрос решен, как бы вы ни противились этому! Я тоже оставляю здесь родителей. Но мы летим не просто так, а за спасением для всех, кто этого заслуживает.

Мать стояла возле окна, безвольно опустив руки. Густав поразился, он никогда не видел, чтобы она была такой потерянной.

— Прошу вас, Мина, не переживайте так, я сумею защитить Ингу. Да и Густав будет рядом.

Володька быстро подошёл к Мине и обнял её за плечи. Она склонила голову ему на грудь, и плечи её стали сотрясаться в рыданиях. Густав прежде никогда не видел мать плачущей, со своими детьми она всегда была строгой, направляя их железной рукой. У Густава защемило сердце, он вдруг понял, что мать их совсем не молода.

— Мам, ты чего? — он шагнул в комнату и обнял её.

Она подняла лицо, слёзы смягчили черты её лица.

— Удачи вам, деточки.

Она взяла двумя руками голову Густава, притянула к себе и поцеловала в нос. Потом коснулась губами щеки Володьки.

— Идите с Аллахом. Удачи вам.

— Мам, да ты что?! Мы же только проведём аэростатную разведку и вернёмся!

— Идите, идите, — замахала она на них руками, — а то опоздаете.

Густав вслед за Володькой вышел из дома.

— Чего это она?

— Клён включил в состав экспедиции Ингу. Она переживает.

— А Ингуля-то знает?

— Ещё нет. Я её с утра не видел, поэтому не сообщил ещё.

— А она заперлась у Аиши, уговаривает воздействовать на Имама.

Разговаривая, они быстро шли к аэростату. Подмораживало, выпавший в начале ноября снег скрипел под ногами.

Экипаж аэростата — Виолетта, Танька, Бобр — уже ожидал их.

— Не замёрзли, девчонки? — блеснул зубами в улыбке Густав.

Танька сверкнула на него глазами. Под щитком у нее был надет шлемофон, закрывавший лоб, нос, щеки.

— Ну, приоделись, прямо как на ограбление! Нет, девчонки, сегодня грабежи и разбои отменяются, — балагурил Густав, не забывая проверять подключение оборудования, — сегодня мы полетаем только в целях разведки, для обеспечения беспрепятственного прибытия в бункер высокой комиссии Объединённого генералитета. Хотя так и бросил бы на них бомбочку сверху, будь они неладны! Как приедут, так и шмыгают, так и шмыгают!

— Ну, давай, — Николаев прервал его трёп и подтолкнул Бобра, занимая место рулевого. — Ты у нас сегодня командир.

— Всем внимание! — оглядываясь на Володьку, скомандовал Бобр. — Проверка всех систем. Штурман?

— Высота три метра. Оборудование работает исправно, — голос Виолетты звучал глухо.

— Рулевой?

Володька подвигал рычаги, «шарик» послушно наклонился взад-вперед.

— Рулевые тяги исправны.

— Двигатель?

— Полные обороты, — Танька показала язык Густаву.

— Приготовиться к взлёту.

Густав открепил крюки и стал быстро сматывать канаты. Аэростат начал медленно подниматься вверх. Закрепив канаты на катушках, Густав проверил пулемёт, открыл и осмотрел ящики с зажигательной смесью, проверил все задвижки на люках. Потом достал из-за пазухи бинокль и стал вести наблюдение. Наверху был ветер и кабину болтало.

— На периметре анклава всё спокойно, — доложил он. — Вижу с юго-запада танк. По всей видимости, кремлёвский. Гады, подорвал бы, кабы не приказ охранять!

С высоты они наблюдали, как танк подкатил к воротам Рынка, остановился. Через некоторое время из машины показались люди в ОЗК и противогазах, стали сдавать оружие дежурному офицеру анклава. Обычно эту процедуру проделывали уже в бункере, но сегодня поступил приказ генерала Николаева забирать всё оружие уже при въезде на территорию Рынка.

— Даже отсюда видно, что очень недовольны. Вы ещё, голубчики, не знаете, что вас ожидает обыск в бункере! Вот где взвоете, когда фляжечки со спиртным отберут. Нынче на трезвую голову инспектировать будете. — И добавил со злорадством: — Послабления, господа, закончились!

Густав замолчал, что-то на горизонте показалось ему странным. Он открыл окно и высунулся наружу, впустив волну морозного воздуха, пытаясь рассмотреть, что там такое.

— Командир, возьми на север. Там что-то происходит.

— Курс норд.

Аэростат изменил направление.

— Командир, вижу танк. Отбиваются от мутантов. Откуда только по такой погоде взялись? Судя по модели танка, Капотня.

— К бою! — скомандовал Бобр.

— Как у нас в кругах интеллигенции говорят, уконтрапупим! — Густав откинул крышку нижнего люка, собравшись метать горючую смесь.

Виолетта, оставив приборы, склонилась к пулемёту, выискивая цель. Аэростат снизился и стал плеваться огнём.

— Виолетта, глянь справа — Взрослый, выцеливай его!

Виолетта дала очередь, но Взрослый мут отпрыгнул в сторону, что-то крича и указывая рукой на аэростат.

— Володя, можно я? — закричала Танька.

— Спрашивай у Бобра, он командир.

— Бобрик, миленький!

Бобр молча подменил Таньку. Она быстро выхватила из крепления винтовку с оптическим прицелом. Высунулась в окно, прицелилась и выстрелила. Густав увидел, как Взрослый стал заваливаться назад — голова его превратилась в кровавую массу, — и прокомментировал:

— Прямо в глаз! Молодец, Танюшка, добилась своего, стала снайпером!

— Уши! Рулевой— вверх! — закричал Бобр.

Аэростат рванул ввысь, уходя от пронзительного визга танка. Муты попадали на землю.

— Полагаю, Капотня справится теперь сама. Вон как палить начали на радостях. Как полагаешь, Володя, необходимо сделать кружок?

Густав рассмеялся:

— Всё правильно делаешь, Бобр, молодец.

— Да я бы лучше две смены рулевым отпахал, чем командиром.

— Привыкай, нас с Володькой скоро не будет, пересядем на дирижабль, и в путь.

Сверху было видно, что муты, похватав куски своих бывших товарищей, рванули к метро. Танк поехал по дороге, выпуская клубы пара.

— Курс ост-ост! Пройдём кружочек, проконтролируем дороги.

— Густав, закрой окна, задувает, — Виолетта похлопала руками по туловищу и стала натягивать толстые рукавицы, которые снимала, когда нажимала гашетку пулемёта.

— О, сеньорита, с радостью!

Густав выхватил из угла два армейских тулупа и набросил их на плечи Виолетте и Татьяне. Затем быстро закрыл все окна.

— Сейчас, дамы, станет тепло, — он отодвинул Таню чуть в сторону. — Смотри и учись! Несколько модернизированная под условия зимы корзина. — Он покрутил какие-то вентили. Из раструба в углу подуло горячим воздухом.

— Господи, как хорошо-то! — Виолетта протянула к теплу озябшие руки.

Таня потянулась за ней.

— Пусть погреются, — остановил командирский порыв Бобра Густав. — Я за них подежурю, не впервой.

— Командир! — окликнул Бобр Володьку и переместился в нос аэростата.

— Что?

— Расскажи, как тебе новый экипаж? Как твоё мнение об их подготовке?

— Ты же с ними уже летал.

— Я-то летал, вроде нормально. Но у тебя же опыт намного больше.

— Ты их, Бобр, должен сплотить возле себя. Когда они поймут, что ты их командир, то и слушаться будут беспрекословно. Но и доверять надо друг другу, без этого никак. Обязательно в полёт бери одного или двух человек из старых экипажей. Помни, что Виолетта и Таня хорошо работают в паре. Им лучше летать вместе. А Серегу и Витька лучше раздели по разным экипажам, иначе они друг перед другом будут фигурять, ничего хорошего не выйдет. И если кто заразится, не нарушай инструкций, следи в оба. Помни, что иначе потеряешь весь экипаж.

— Ну а как же.

— Ты на меня, Густава и Ингу не смотри, Васин говорит, что это исключительный случай, который подтверждает правило. Мы оказались редкими экземплярами, которых вирус признает своими. Мы заражены, но не мутируем. А если и мутируем, то в относительно далёком будущем…

— Самое главное, Бобр, не дрейфь. Ты будешь хорошим командиром. Не забывай гонять своих бойцов в хвост и в гриву, потому как без труда не вытащишь и рыбки из пруда, помни об этом! — закончил за Володьку Густав и тут же закричал: — Командир, вижу ещё два танка! Оба Соколиной Горы!

— Чего это они на пару? — удивилась Виолетта.

— Свяжись с экипажами, — отдал приказ Бобр.

Виолетта настроилась на общую частоту:

— Крылатский вызывает экипажи Соколиной Горы. Прием.

— Соколиная Гора один здесь.

— Соколиная Гора два — Крылатскому. Прием.

— Прошу сообщить информацию о цели визита.

— Соколиная Гора один — Крылатскому. Везу членов делегации для приёмки дирижабля.

— Соколиная Гора два — Крылатскому. Везу товар для обмена на Рынок.

— Крылатский — Соколиной Горе два. С кем согласовано время?

— Со Смирновым.

— Вас нет в графике.

— Крылатский, спросите у начальника Рынка. Он сообщил, что всё согласовал.

Виолетта вопросительно посмотрела на Бобра. Бобр махнул рукой — выясни. Виолетта вновь закрутила настройки, связываясь с антенной дальней связи МГУ.

— Крылатский Шарику. Приём.

— Слышу тебя, Шарик, — раздался весёлый голос Мальвины. После длительных метаний она решила, что лучшего места, чем связь, ей не найти, и вот уже две недели стажировалась.

— В направлении анклава движутся два танка Соколиной. Утверждают, что второй визит согласован со Смирновым.

— Сейчас выясню. — Мальвина сделала паузу. — Шарик Крылатскому. Есть бумага от Смирнова.

— Мальвина, доложи руководству. Всё, отбой.

Все остальные представители Объединённого генералитета прибывали как обычно. «Шарик» отследил их путь и пошёл на посадку на территории анклава.

Сверху был отлично виден дирижабль. Со всех сторон он был огорожен высоким забором, поэтому увидеть его можно было только с воздуха.

Первые испытания вакуумного дирижабля состоялись месяц назад. За этот месяц было совершено несколько полётов для проверки работоспособности всех систем, но в целях конспирации проводились они на большой высоте и в безлюдных местах. Однако слухи о полной готовности дирижабля тем не менее просочились в Объединенный генералитет, и последний забрасывал Крылатский запросами.

«Шарик» пришвартовали к эллингу. Ему предстоял сегодня ещё один полёт, но уже с другим экипажем.

— Ребята, вам всем удачи. Бобр, девчонки, мы обязательно вернёмся. Не рассчитывайте, что отделаетесь от нас.

Виолетта и Танюха уткнулись щитками шлемофонов с двух сторон в плечи Володьки и ревели в голос.

— Вот уж чего не ожидал от вас, небесные валькирии, так это такой сентиментальности! Ну, ну, рыдать не надо, а то стёкла запотеют, как найдёте дорогу в бункер? — попытался пошутить Густав.

Танька отлепилась от Володьки и припала к груди Густава.

— Густав, родненький! Как же мы без вас-то?

Плечи её сотрясались. Густав растерянно смотрел по сторонам и успокаивающе похлопывал её по плечу.

— Девчонки, кончай разводить сырость! — вмешался на правах командира Бобр. — Никуда они не денутся, вернутся! Дайте и мне проститься с товарищами.

Вначале Густав, а потом Володька обнялись с Бобром.

— Нет-нет, — пресёк Бобр попытки Тани вновь прильнуть к плечу Николаева, — кругом и шагом марш в бункер. А то потом будем ждать два часа следующей смены.

Бобр, приобняв обеих за талии, немного подталкивая, повёл их к входу в бункер.

— Ну, пойдём, брат. Нам пора собираться.

Дома навстречу им бросилась счастливая Инга.

— Я тоже еду!

Она расцеловала Густава в обе щеки, потом повисла на шее у мужа. Следом за ней на Густава стала прыгать Ямка, пытаясь лизнуть в щёку и радуясь вместе с хозяйкой. Густав потрепал Ямку по загривку.

— Как мать?

Инга сразу помрачнела.

— Плакала.

— Мда, небывалый случай!

— Теперь собирает нам вещи.

— Вещи?

— Она считает, что мы должны взять с собой, как минимум, чемодан.

— Ладно, разберёмся.

Густав направился в свою комнату. Вот что действительно нужно, так это собрать кое-какой инструмент. Он стал выкладывать необходимые вещи на стол.

* * *

Танк остановился перед воротами Рынка. Соломон ждал, когда же их досмотрят и впустят на территорию. Очень хотелось снять эту холодящую резину, отодрать её от щёк и носа и согреться. В танке на ходу было ещё относительно тепло, а вот в таком ожидании, когда двигатель для экономии дров приглушён, холод пробирал до костей. Соломон хотел оказаться в тёплом общежитии Рынка, похлебать в харчевне горячего супчика, поговорить с Сычом или послушать байки других водителей.

«Как-то сегодня всё долго! И вообще всё как-то странно!» — Соломон не мог понять, в чём дело, но с самого начала поездки его что-то грызло, что-то неуловимое.

Наконец отворилась дверь сбоку от ворот, но появился не Смирнов, которого Соломон успел изучить за год его начальства над Рынком, а высокий и худой мужчина, одетый, как все в Крылатском, в собственного производства КБЗ. Он постучал в люк танка:

— Ну, братаны, покажите, что привезли.

Соломон открыл люк. Из двери в воротах Рынка вышли человек десять бойцов и грамотно рассредоточились вдоль танка.

— В связи со съездом большой делегации генералитетов у нас сегодня всё в полном наборе, поэтому прошу не возмущаться и набраться терпения: ребята — профессионалы, работу свою знают. И попрошу всех сразу сдать оружие.

Высокий повёл рукой, и в дверях сразу появился рыночный оружейник, который в течение многих лет собирал оружие перед входом в Комендатуру, а потом выдавал его. Сегодня оружие забирали уже при въезде на территорию Рынка.

Соломон, конечно, был в курсе того, что завтра состоится отлёт дирижабля на Готланд, и связывал с этой экспедицией свои надежды. Его сын заразился и пропал где-то среди общин заров, пристрелить его не успели. Если бы это произошло на территории их анклава, шансов уйти у мальчишки не было бы. Но ему повезло, заразился он, когда они были в лесу на заготовке дров. Охранников было мало, поэтому он сумел уйти. Где он теперь и что с ним, Соломон не знал.

— Эй, водила, уснул, что ли? Давай загребай на разгрузку, — вырвал его из нерадостных раздумий грубый голос нового торговца, с которым Соломон ехал в первый раз. Этот торговец сразу не понравился Соломону, ещё в Соколиной Горе, но предложенное вознаграждение было так велико, что разрешило все его сомнения.

Соломон завёл танк в ворота Рынка, проехал на площадку для разгрузки товаров. Рабочие стали споро разгружать ящики и канистры. Грузчики, все как на подбор, были в хороших ОЗК и последней модели противогазах.

— Соломон, ты видел? Наш купец явно не жмот! Вон как одевает своих ребятишек! Давай, что ли, займёмся делом? Охота чего-нибудь горяченького хлебнуть.

Соломон обернулся, на ступенях стоял его техник Сидор.

— Может, и лучше, что сегодня это сделаем. Завтра будем свободны.

Они занялись техосмотром танка. Завтра был свободный день, и они могли бы спокойно осмотреть машину. Но приказ, полученный перед выездом, требовал готовности выехать в любой момент, даже ночью. Осмотрев танк снаружи, проверив цепи, колёса, фартуки, Соломон снова залез внутрь. Нужно было отогнать машину на стоянку, заглушить двигатель и осмотреть все тяги.

— Эй, начальник, — Соломон высунулся наружу, — а эти ящики будете выгружать?

Новый торговец вернулся в танк:

— Чё орёшь? Если оставили, значит, так надо. Не твоё собачье дело! Не лезь куда не следует! — потом решил всё же сменить тон: — Этот товар мы решили пока попридержать. Посмотрим, как завтра пойдёт торговля. Ты давай отгоняй танк на стоянку. В харчевне и гостинице я за тебя и Сидора рассчитаюсь, так что не парьтесь, набирайте себе всего побольше.

— Спасибо! — поблагодарил Соломон в спину торговца, сразу повернувшегося, чтобы уйти.

— Я тебе чё говорил? — в двери появился Сидор. — Дядька совсем не жадный. Кто ещё за нас платил? Не припомнишь? Я тоже не припоминаю. Не было таких! Давай, Соломон, двигай! Охота раздеться и поесть.

— Ну, тогда давай за кочегара. Где этот мальчишка носится? Каждый раз одно и то же!

Сидор двинул к топке. Соломон повёл танк к стене Рынка, справа от Комендатуры. Стал глушить двигатель.

В дверь постучали, Соломон открыл. В щели появилась голова кочегара.

— Где ты был, паршивец? — стараясь, чтобы в голосе была строгость, вопросил Соломон. После заражения и пропажи сына он успел привязаться к этому сироте, старался его опекать и помогал чем мог.

— Ой, дядя Соломон, я такое слышал! — глаза мальчишки под стёклами противогаза блестели. Видно было, что ему не терпится поделиться информацией.

— Что же ты слышал, лишенец?

— Разговор рабочих!

— Да мало ли что работяги болтают.

— Да нет, дядя Соломон, они вовсе не рабочие! Один другого называл капитаном. И обсуждали они, как лучше спрятать оружие…

— Какое оружие? При въезде у всех отобрали!

— Уж не знаю какое! Но один говорит другому: «Капитан, а не лучше ли нам оружие перепрятать, а то не ровен час этот мудак наткнётся на него. Он и так возмущался, что выгрузили не всё», — мальчишка старательно изменил голос, очевидно, подражая взрослому. — Дядя Соломон, как вы думаете, они привезли его на продажу?

— Ты вот что, Иван… Про этот разговор забудь. Сказал мне, и больше чтоб никому, ясно? Я сам всё проверю. Но если что ещё услышишь, то не подавай вида, что слышал. Потом потихоньку мне расскажешь. Но лучше не смей к ним приближаться и подслушивать! Всё понятно?

Мальчишка согласно затряс головой.

— А теперь иди, догоняй Сидора. И никому про это ни гу-гу!

Иван побежал по направлению к Комендатуре, догоняя неторопливо шагающего Сидора. А Соломон огляделся вокруг. Закрыл двери танка, прошёлся по нему, будто проверяя оборудование. На самом деле он мучительно размышлял: заглянуть ли в оставшиеся в танке ящики или не соваться куда не следует. По размышлении пришёл к выводу, что за танк, хоть и не собственный, он всё же несёт ответственность. Решительно подошёл к ящикам. Ящики были закрыты на замки. Соломон повертел их, но открыть не было никакой возможности. Рассмотрел ящики — обычные, в таких торговцы постоянно возят товар. Попытался приподнять: тяжело. Немного потряс, отметил про себя: «Такое ощущение, что там что-то металлическое. Ладно, разберёмся попозже! Надо будет переговорить с Сычом», — и зашагал в сторону Комендатуры.

* * *

Густав стоял за рычагами управления в кабине дирижабля.

Накануне руководством анклава было решено вылететь на день раньше. Клён сообщил, что это необходимое решение. Для команды дирижабля это не стало неожиданностью. Они были готовы лететь в любой день. А для представителей других анклавов, Объединённого генералитета, да и для большинства населения бункера и Внешнего города это было сюрпризом.

Гаргар рассказал, что, когда утром членам делегаций объявили об отлёте дирижабля, они стали возмущаться и требовать отложить отлёт, придумывая всяческие причины. В срочном порядке стали требовать включения в состав экспедиции представителей своих анклавов. Амбициозный генерал Романов и Нариман Фархатов, возмущаясь больше всех, составили ноту в адрес Клёна. Нота была рассмотрена, но решение не изменено. Поскольку ранее анклавы отказались включать в списки экспедиции своих представителей, Клён предложил полететь тем, кто сейчас находится в Крылатском. Желающих не нашлось. А учитывая, что у всех делегаций, их охраны, водителей и техников ещё на въезде вчера было отобрано оружие, то они стали заложниками Клёна и вынуждены были подчиниться его требованиям.

Густав бросил взгляд через лобовое стекло на провожающих. Вот они стоят чуть в стороне. Через противогазы не видно выражений их лиц, но позы говорили об оскорблённом достоинстве.

Густав перевел взгляд дальше. А вот Виолетта, Танюшка, Игорь Эдуардович, Алиса.

Вот его друзья из Внешнего города.

Вот родители Володьки, тесно прижались друг к другу. Ольга положила голову на плечо мужа и держит его за руку.

Рядом мать, вся в чёрном. На голову выше Ольги, но какая-то сникшая и потерянная. Густаву до слёз стало её жаль. Как же она теперь одна? Конечно, пока рядом есть Аиша. Но если она мутирует, матери придётся самой пристрелить лучшую подругу и наперсницу.

Ряды провожающих раздвинулись, пропуская худого даже в КБЗ человека. Клён! Учитель, воспитатель, наставник. Он что-то сказал матери. Та покачала головой. Он опять стал ей что-то говорить, она улыбнулась, подняла голову и помахала рукой, скорее угадывая, в каком месте дирижабля её дети. Густав, будто мать могла его видеть, тоже помахал ей. Сзади всхлипнула Инга.

— Не плачь, сестрёнка, — он повернулся к ней, обнял за плечи, — прорвёмся!

— Отставить сырость, едрёна вошь, не на похоронах! Ещё вернёмся! — голос учителя Воронова был весел. Его будто покинула вся та тяжесть, которая навалилась на него после смерти сына, он вновь почувствовал себя тем Вороном, каким был до его смерти. — Работаем, ребята. У нас всё впереди!

— Всем занять свои места, — голос Володьки был сухим и требовательным. — Начинаем проверку систем.

— Иди, — Густав подтолкнул Ингу к её месту. — Работаем.

Голос друга и командира заставил собраться. Началась привычная проверка.

— Взлёт!

Гаргар нажал кнопки на пульте. Раздалось жужжание, и дирижабль плавно взмыл в воздух.

— Направление — норд-вест. Штурман, координаты!

— Широта пятьдесят градусов сорок минут, долгота восемнадцать градусов двадцать одна минута.

— Рулевой — курс!

— Курс проложен.

Густав кинул взгляд вниз. Анклавовцы махали им руками, прощаясь. Представители Объединённого генералитета стояли на другом конце луга и недобро смотрели вверх.

Перводержавную

Русь православную

Боже, храни!

Царство ей стройное,

Въ силѣ спокойное!

Всё-жъ недостойное

Прочь отжени!

О, Провидѣніе!

Благословеніе

Намъ ниспошли!

Къ благу стремленіе,

Въ счастьѣ смиреніе,

Въ скорби терпѣніе

Дай на земли! —

запел торжественно Ворон.

Дирижабль уносил их в неизвестность, но они были полны надежды и веры.

* * *

Ни в этот вечер, ни на следующий день Соломон Сыча не встретил.

Вместе с Иваном и Сидором он наблюдал, как важно и торжественно взмыл в небо дирижабль. Аэростат был чудной формы: огромная гондола в форме ладьи была прикреплена к четырём серебристым шарикам. Как им пояснил кто-то из крылатских, и гондола, и шары имели отражающее металлизированное покрытие, а их внутренние оболочки имели черное покрытие. А уж потом аккумуляторы перерабатывали солнечную энергию в энергию движения и создавали внутри шаров вакуум, позволяющий взлететь. Направление дирижаблю давали четыре мотора, связанные с рулём.

У всех, кто наблюдал отлёт экспедиции, настроение было приподнятым. Все они верили, что эта экспедиция добьётся успеха. Соломон радовался вместе со всеми.

— Что-то я не понял! Ведь старт планировался на завтра. Как нам теперь связаться с шефом? — вдруг услышал Соломон рядом.

Он повернул голову. Рядом стоял их наниматель и двое рабочих.

— Да ты не парься! У нас есть чёткое указание, мы его и будем выполнять, — ответил один из рабочих. — Пойдём-ка лучше займёмся делом.

Соломон наблюдал, как троица скрылась за углом здания Комендатуры.

Он не расстроился даже тогда, когда, осматривая вечером танк, не обнаружил тех ящиков, что оставались в нём накануне. Сидор сказал, что видел, как их выгружали их же рабочие и уносили куда-то. Возможно, нашли покупателя.

* * *

Вечером, когда Соломон уже собрался ложиться спать, к нему неожиданно пришёл их торговец. Настроение у него было приподнятым, и он сообщил Соломону, что прекрасно расторговался и через несколько часов они возвращаются в Соколиную Гору.

— Ночью? — удивился Соломон. — Мы никогда не ездим ночью под угрозой потерять работу! Это запрещено!

— Чтобы ты не сомневался, вот тебе приказ хозяина танка, — торговец протянул Соломону свернутую вчетверо бумагу.

Соломон развернул её. Действительно, это была рука его нанимателя. В письме тот сообщал, что танк поступает в распоряжение подателя бумаги, а в случае отказа Соломона выполнить его распоряжения он будет немедленно уволен. В случае же успешного выполнения задания его заработная плата увеличивается в три раза.

— Ну ладно, — Соломон спрятал письмо в карман. — Ехать так ехать. Но кто нас выпустит с территории Рынка ночью?

— А вот это уже совсем не твоё дело! — Глаза торговца нехорошо блеснули. — Есть договорённость. Твоё дело быть готовым к отъезду через три часа.

— Поужинать хоть могу?

— А это сколько угодно. Я всё оплачу. Можешь их долбаным квасом накачаться, если не боишься… — Торговец не договорил, повернулся и вышел из комнаты.

Соломон в раздумье пошёл в харчевню. Он взял привычный суп, тушёных овощей и уселся за столик. Подкрепиться не мешало.

Когда он приканчивал овощи, к нему за столик подсел Сыч.

— Привет, земеля. Что такой задумчивый?

— О! Здравствуй, Сыч! Где ты пропадал два дня?

— Да были дела на большой территории. С делегацией Генералитета и отлётом дирижабля было много работы. Сейчас, слава богу, все удалились в бункеры, а я решил навестить старого друга. Как ты? Как твой кочегар? Я ему подарочек приготовил, утром занесу.

— Не будет нас тут уже утром, Сыч.

— Как не будет?

— Уходим через два часа. На, почитай, — Соломон достал из кармана письмо.

Сыч развернул его и стал читать.

— Значит, и зарплата в тройном размере?

— Да, Сыч, в тройном. Ты знаешь, друг, мне эта поездка как-то с самого начала не понравилась. Новый торговец. Правда, не жадный. И моё, и Сидора, и Ванькино пребывание тут оплатил. Ну там, гостиницу, еду в харчевне. Перед поездкой аванс выплатил. И рабочие у него хорошо одеты…

— Как это — хорошо одеты?

— Ну, ОЗК у них у всех хорошие. Из хорошей резины. Да ещё этот их товар. То оставят его в танке, то он пропадёт… Да ещё и Ванька неизвестно что придумывает…

— Ну-ка, ну-ка, притормози и расскажи подробно.

Соломон долго и обстоятельно рассказывал Сычу все перипетии этой поездки, чувствуя, что освобождается от неопределённости, и не понимая, как он мог быть таким слепым.

— Что же это получается, Сыч? По всему выходит, что это никакие и не торговцы?

— А скажи-ка, Соломон, где сейчас твой Ванька?

— Так, поди, в комнате обретается.

— Давай-ка, найди его и приведи сюда. Ему тоже поесть надо.

Соломон отнёс посуду и вышел из харчевни.

Ваньку он нашёл сладко спящим на втором ярусе коек. Растормошил и приволок в харчевню.

— Садись, сынок, покушай, — Сыч пододвинул ему поднос, уставленный тарелками, — да расскажи мне, что ты видел и слышал.

Ваня вопросительно посмотрел на Соломона.

— Ему можно, — разрешил тот.

Ваня стал увлечённо рассказывать, не забывая уплетать еду.

— А скажи-ка, Иван, ты случайно не видел, куда ящики из танка сегодня уносили?

Ваня задумался.

— Нет, дядя Сыч, не видел, но думаю, что снесли они их в торговые ряды, что перед выездом с территории Рынка.

— А почему так думаешь?

— Так если там оружие, то его оттуда взять удобнее всего. И из Комендатуры не видать, и от ворот близко. А в кружке — молоко?

— Молоко, сынок, молоко. Специально для тебя разжился. Ты пей да беги собираться. Побыстрее, и никому ни слова.

— Это куда?

— Потом узнаешь.

Оставшись вдвоём, Соломон и Сыч помолчали, думая каждый о своём.

— Думаю, вам с Ванькой лучше пойти со мной. Полагаю, скоро тут такое начнётся, что делать вам тут будет нечего. Скажи, кроме тебя, водители есть?

— Честно скажу, не знаю. Я этих ребят позавчера первый раз увидел.

— А Сидор?

— Сидор, конечно, может. Он же техник.

— Он надёжный?

— До настоящего момента не подводил.

— Пойдёт с тобой?

— Думаю, что да.

— Ну, тогда поспеши. Жду вас в коридоре у лестницы вниз к санпропускнику.

* * *

Когда Соломон, Сидор и Ванька подошли к лестнице, Сыч что-то тихо говорил в переговорное устройство.

— Хорошо, я понял, — закончил он разговор и повернулся к ним: — Пошли быстрее.

Но повернул не на лестницу, по которой они поднимались всегда, а открыл ключом дверь в конце коридора.

— Давайте, ребята, вниз, и побыстрее.

Они спустились по лестнице и оказались в раздевалке, минуя охрану.

— Одевайтесь быстрее.

Он открыл шкаф, достал КБЗ для себя и такие же для них.

— Вроде эти вам по размеру подойдут. Давай, Ванька, быстро надевай. Я пока не одет, затяну костюм по тебе. Здесь у нас нет маленьких комбезов. Вот эти штуки заткните в ухо…

Сыч раздал им по маленькой кнопке, показал, как вставить её в ухо, помог надеть незнакомые КБЗ, затянул ремни по размеру. Затем быстро облачился сам.

— Пошли, у нас мало времени, — раздался прямо в ухе голос Сыча.

Пройдя незнакомым коридором, они вышли из Комендатуры с другой стороны. Соломон никогда не догадывался, что здесь есть выход. Он был искусно замаскирован — и снаружи была простая стена. Они быстро перебежали площадь, и Сыч повёл их между торговыми рядами.

— Ванюшка, эти ряды?

— Да.

— Сейчас посмотрим!

Сыч быстро свернул к деревянным настилам и оторвал несколько досок.

— Тут, Соломон, твоя пропажа. Вот она, нашлась. Ладненько, побежали.

Петляя между рядами, он припустил в сторону, противоположную воротам. Затем остановился:

— Здесь придётся по-пластунски. Будьте осторожны, голову держите как можно ниже.

Он упал на утоптанный снег и пополз. Через пять минут все четверо выползли с территории Рынка недалеко от дороги в анклав. Неизвестно откуда перед ними вдруг появился человек в КБЗ.

— Здравствуй, Александр.

— Привет, Нарден.

— Это те, о ком ты говорил?

— Да.

— Гришка!

Из ниоткуда появился ещё один человек.

— Отведи их в убежище к Ивлеву. Ты, Александр, в коттедж. Сейчас должен появиться Клён. А мы на Рынок. Ты поставил метку?

— Поставил.

— Тогда работаем, ребята.

— Сейчас бежим за мной, когда окажемся на территории анклава, вы следуете за Гришкой. Он отведёт вас в убежище.

Соломон, следя за тем, чтобы Ванька не отстал, побежал за Гришкой. На удивление, бежать в КБЗ было легко, дышалось тоже без затруднений.

Время собирать камни

Московский анклав, личный подуровень генерала Наговицына

Подуровень спал. Адъютант Каверин решил послушать радиочастоты, чтобы понять, что сейчас происходит в мире. Он был принят на эту должность не так давно и очень боялся оплошать. Он был младшим ребёнком в семье, и о том, чтобы получить отцовское состояние, не стоило даже и думать. Придётся строить свою карьеру и копить капитал самостоятельно, а для этого придётся послужить. Вспоминался один очень старый и жизненный анекдот.

Сын спрашивает у папы-полковника:

— Папа, я, когда вырасту, буду полковником?

— Конечно будешь, сынок!

— А генералом?

— Нет… генералом никак не получится…

— Почему?

— У генерала свои дети есть…

Благо, у генерала Наговицына своих детей не было, и, если всё пойдёт нормально, возможно, старый генерал назначит его своим преемником. А что, генерал Каверин — звучит!

Адъютант надел наушники и пощёлкал тумблерами радиостанции. Внезапно он услышал очень чистую передачу, которая велась открытым текстом:

«Я обращаюсь сейчас ко всему человечеству. Вирус уничтожил большую часть населения планеты, однако людей он не изменил. Власти предержащие сейчас укрылись в хорошо оборудованных бункерах и продолжают эксплуатировать население как тягловый скот. Они играют на противоречиях, они говорят вам, что заражённые — это не люди, но используют их в своих интересах. Они эксплуатируют заражённых на самых тяжёлых работах и стравливают их общины между собой. Всем цивилизованным миром, — слово «цивилизованным» было произнесено с усмешкой, — руководит сейчас объединение семей, именуемое Объединённый генералитет. Они преследуют только свои интересы.

Во время катастрофы спасение нашли только они и их шестёрки. К сожалению, спасены были худшие представители человечества, в то время как лучшие погибли или были обречены на жалкое существование и постоянную борьбу за выживание. Всё остальное — редкие исключения, которые только подтверждают правило. Нельзя было строить хорошее общество на столь неправильной основе. Я попытался, и вы видите, к чему это привело: мой родной Крылатский анклав сейчас раздираем противоречиями, оппозиционеры наверняка с удесятерённым усилием делят власть.

В то время как настоящие люди остались за пределами бункеров, Объединённый генералитет делает всё, чтобы как можно глубже столкнуть мир в пучину невежества — так, чтобы не выбрался никто. Жестоко пресекаются любые отклонения от запланированного ими сценария, почти все московские общины заражённых находятся под влиянием их агентов. Остальное население загнано в клетки под названием бункеры и тоже вынуждено жить по их правилам: эквивалент[16], кредиты, банки и многое другое — всё в точности как было в старые времена.

Сейчас нас окружают лицемеры — паразиты, которые мимикрируют и приспосабливаются, они скрывают своё истинное лицо и истинные намерения. Истинная Вера рождается только в результате СВОБОДНОГО ВЫБОРА. Лицемерие — грех более страшный, чем неверие. Только Всевышний может решать, кто в итоге окажется прав. Лицемеры есть самые страшные враги общества.

Выход видится только один — восстаньте, сбросьте с себя лицемерное иго Объединённого генералитета! Именно сейчас я призываю всех к самопожертвованию, потому что иначе будет поздно».

Несколько секунд адъютант просто ошарашенно сидел на месте. В голове не укладывалось, кто мог такое пустить в эфир. Подумал, что это какая-то ошибка, переключился на другую частоту — но и там всё тот же уверенный голос вещал о прегрешениях Объединённого генералитета. Нужно было что-то делать, будить генерала не хотелось, но другого выхода у адъютанта не было — кто первый встал, того и тапки, и лучше он доложит обо всём первым…

* * *

— Откуда идёт трансляция? — осведомился генерал.

— Не знаю, но мы никак не можем её заглушить, они заняли все наши частоты и повторяют это сообщение уже в течение двух с половиной часов.

«Да, хорошо начинается день», — подумал генерал.

— Что ж ты раньше молчал? — воззрился он на адъютанта.

Мальчишка весь побледнел и выпалил:

— Я не хотел вас беспокоить, господин генерал…

— Теперь беспокойства будет куда больше. Мы можем это вырубить?

— Пока нет, но наши связисты делают всё возможное, — адъютант на секунду замер, — докладывают о беспорядках в нескольких анклавах, народ волнуется.

— А как ведут себя наши?

— В принципе, пока волнений нет, большинство считают это сообщение провокацией. Крылатский анклав и до этого отличался большими странностями, а тут говорить такое о героях, о тех, кто спасает человечество…

Мальчишка продолжал говорить, а генерал думал, что он либо врёт, либо искренне верит во всё то, что говорит. Только при одной из этих двух крайностей можно говорить так убеждённо и бескомпромиссно. Как же не хватает людей старой закалки…

— Массы похожи на стадо овец, — поморщился генерал, — им всё равно, кто их пасёт, лишь бы трава была посочнее да не было волков. Лучше оставьте эти высокопарные речи для официального пресс-релиза, а сейчас нужно работать. Нужно послать разведгруппу, выяснить всё на месте, понять, кто за этим стоит. Привлеките Лиса, пусть подключит своих заров и при необходимости поголовно вырежет зачинщиков. Подайте сигнал подполковнику Драгомирову, пусть наконец преподаст урок этим выскочкам из Крылатского.

— Есть!

Адъютант щелкнул каблуками и отправился исполнять распоряжение.

Генерал остался один. Как это могло произойти, откуда это сообщение? Все докладывали, что он сдох, просто сдох! Этот Васин и сейчас норовит испортить всю игру, его Внешний город, эта община заров МГУ, а теперь ещё и это. Даже если удастся подавить волнения и заткнуть провокаторов, осадок никуда не денешь!

Мир вот уже тридцать три года живёт в состоянии военной демократии и ограниченного потребления, а электорат за это время нисколько не изменился. Они не будут открыто критиковать власть, пока сыты, но обвинения начнутся, когда станет трудно, и тогда все припомнят и Васина, и его обвинительную речь.

Поговорить, что ли, с генералом Романовым? Они когда-то были сподвижниками, но тот стал потихоньку оттирать его от власти — надо было пристраивать племянничков. О! Племянник! Молодой Романов сейчас как раз находится в Крылатском. Очень ему хотелось выпендриться!

Генерал поймал себя на мысли, что молодое поколение совсем не умеет планировать на перспективу. Сейчас у них есть звания генералов, доставшиеся чуть ли не по наследству, есть огромное количество эквивалента, слава, почёт — о том, что с ними будет завтра, они не думают, а вот Васин подумал за всех.

Уму непостижимо, как ему удавалось всё это время скрывать эти манипуляции с зарами. Об этом даже подумать страшно — равенство заров и чистых, теперь вот — плоды пожинаем!

Территория Крылатского анклава

— Мина, открой! — кто-то тарабанил во входную дверь. — Быстрее!

Мина спустилась со второго этажа, распахнула дверь. Посторонних она не боялась. Да и не было в Верхнем городе посторонних.

За дверью стоял Сыч.

— Что стряслось, Александр?

— Мина, быстрее, необходима связь с Клёном! Имеется информация о нападении Объединённого генералитета на анклав. Быстрее, Мина!

Мина метнулась в комнату Аиши, что-то прокричала. Выскочила, схватила Сыча за перчатку КБЗ:

— Пошли!

В гостиной третьего этажа подошла к столу и стала нажимать тумблеры. Экран монитора мягко засветился голубым.

— Клён, ответьте Крошке. — Минут пять ничего не менялось, только Мина монотонно повторяла: — Клён — Крошке…

Она не предполагала, что вспомнит этот свой позывной. За последние тридцать лет она его не использовала ни разу.

Потом на мониторе появилось лицо Клёна:

— Крошка — Клёну. Мина, что произошло?

— Александр расскажет.

Она посторонилась, освобождая место возле микрофона.

— Константин Федорович, полагаю, что нынче ночью будет нападение на наш анклав. С Гришкой отправил водителя, техника и мальчишку-кочегара из Соколиной в убежище к Ивлеву. Но боюсь, что они не успеют предупредить.

— Я свяжусь с Ивлевым.

Со стороны минного поля послышались взрывы.

— Константин Федорович, началось! Взрывы на поле со стороны Рынка!

— Я вышлю подкрепление. Отражайте нападение.

Монитор погас.

— Помоги! — Мина нажала на ручку стола, часть стены отъехала в сторону. — Ставь туда монитор. И запомни, как достать. Быстрее, Александр, беги к башне. Предупреди!

Быстро спрятав монитор, они спустились вниз по лестнице. Аиша заводила в подвал детей из соседних домов.

— Быстрее, Александр! Тебе надо добраться до башни и дать гудок!

Вместе с Миной они вышли на улицу.

— Пройдёшь вон там. Это самый короткий и безопасный путь. Беги быстрее!

— А как же вы? Коттедж стоит на отшибе.

— Не беспокойся, отобьемся. Не мешкай!

Мина проследила за Александром, пока он не исчез из поля зрения. Вернулась в дом. Собрала всё огнестрельное оружие, арбалеты и три колчана со стрелами. Потом открыла шкаф и достала еще два колчана. Здесь были стрелы особые, отравленные ядом собственного приготовления. Мина знала, что противоядия не существует. Снаряжая эти стрелы, она не предполагала, что придется стрелять ими в людей.

Весь арсенал она снесла на плоскую крышу коттеджа. Расчехлила пулемёт. Прислушалась — на минных полях со стороны Рынка продолжались взрывы. «Кто-то напоролся на мины, — подумала с удовлетворением. — Ну, Александр, где же ты?»

И услышала рев гудка. Вместе с ним раздался грохот выстрелов. Мина прислушалась: было такое ощущение, что по анклаву бьют снарядами старого образца, какими ранее вооружали танки. Пришла злость: «Сволочи, хорошо подготовились! Не пожалели пороха!»

От ворот послышались выстрелы. Мина вся обратилась в слух и зрение. Канонада неуклонно приближалась к её коттеджу. Мина приготовилась, поудобнее устроилась за пулеметом и, как только увидела противника, нажала на гашетку пулемёта, удивившись: «Откуда их столько?»

Через некоторое время пришло понимание, что её коттедж выбран не случайно. Кто-то из близкого окружения оказался предателем. Войска Объединённого генералитета рвались к нему, так как знали, что из него имеется прямой вход в бункер.

Время сжалось до предела. Мина уже не могла сказать, сколько его прошло, но, наверное, прилично: она расстреляла все патроны, и стволы основательно повело. А нападавших не становилось меньше. Одни падали, на их месте тут же появлялись следующие. Мина стреляла и стреляла. Она поняла, что её часы сочтены, мятежники при поддержке войск Объединённого генералитета осаждали её дом. В окна летели бутылки с зажигательной смесью. На улице кипела самая настоящая резня, жители Верхнего города пытались отразить атаки чужаков, защищая жизни своих детей.

«Откуда в них столько ненависти, что мы им сделали? Надо продержаться, в подвале дети — они не должны погибнуть, пусть хоть вся земля пылает огнём, но они будут жить!»

Патроны давно кончились, но отравленные арбалетные стрелы ещё были, на пару десятков горячих голов, которые решат сунуться в дом, этого хватит, а потом в ход пойдут ножи. Она прожила достойную жизнь и сейчас готова была уйти. Жалела только об одном — о том, что больше никогда не увидит своего мужа.

Для Верхнего города она стала матерью, знала почти каждую семью, знала их потери и теперь не хотела видеть, как убивают почти родных ей людей.

Наступило затишье. Мина приподнялась, натягивая стрелу арбалета. Со стороны бункеров застрочили пулемёты и автоматы. Потом она увидела, как чёрная тень «шарика» взмыла к небу, и на земле часто-часто вспыхнули факелы. «Слава Аллаху! Успели!» — и тут же что-то ударило её под лопатку. Но прежде, чем упасть, она увидела, что и со стороны РСЗО ударили пять огненных залпов. Ракеты, очертив огненные дуги, ушли в сторону ворот.

Грохота она уже не услышала.

Эпилог

В десяти километрах от Готланда

Ветер был попутный, летели уже тринадцать с половиной часов и, по расчётам Гаргара, меньше чем через час должны были быть на месте. Вдалеке уже показался маленький заснеженный остров. Здесь, как и в Москве, в этом году очень рано выпал снег.

Гаргар предложил совершить посадку в Визбю — это был бывший аэропорт Готланда, и там должно быть место для посадки.

Ворон всё время полёта был угрюм и молчалив, они с Гаргаром были единственными облачёнными в КБЗ. Остальные восемнадцать человек из состава экспедиции были заражёнными. Как и тридцать лет назад, участие в этой экспедиции стало делом сугубо добровольным. Вызвались Ворон, Гаргар, Мухаммед Блюмквист, Густав, Володька, Инга и ещё десяток молодых людей из общины Верхнего города.

По настоянию Константина Фёдоровича, большая часть экспедиции состояла из заражённых, ибо, чтобы принять антивирус, нужно вначале стать носителем вируса. Но его завет был прежний: искать не антивирус, а ответы.

В обзорных окнах показалась взлётно-посадочная полоса аэропорта, на которой сиротливо приткнулся маленький самолетик. Поодаль стояло бесчисленное количество самолётов и вертолётов всевозможных видов и размеров, но, судя по слою снега и грязи на них, они не использовались уже не первый год. Маленький самолётик был засыпан снегом и заледенел меньше остальных, следовательно, он тут недавно. Володька попытался отыскать взглядом Ил-76, на котором прилетел Кондор, но его попытки ни к чему не привели — под слоем снега и льда все летательные машины выглядели почти неотличимыми друг от друга.

— Внимание! Начинаем посадку. Задраить иллюминаторы. Оружие к бою!

Гаргар нажал несколько кнопок на центральной консоли управления, и дирижабль начал снижение. Незадраенным осталось только лобовое стекло.

Чем ближе дирижабль был к земле, тем отчётливее виднелись фигуры людей с оружием в руках. Очевидно, они приметили диковинную конструкцию воздушного судна издалека и уже собирались на месте его предполагаемой посадки. Очевидно, это были встречающие.

— Приготовиться к бою, — отдал короткую команду Володька, — при приземлении план «А».

Когда только планировали операцию, были разработаны несколько стратегий для различных вариантов развития событий. План «А» означал боевую готовность и в случае опасности набор высоты.

Шасси ладьи коснулись взлётно-посадочной полосы. Все приникли к оружию. В смотровых щелях замелькали люди, они окружали дирижабль. Все они были чем-то похожи, словно были братьями, — седые, возрастом лет по пятьдесят — шестьдесят, в одинаковой форме и с одинаковым оружием. «Явно с одних складов снабжаются». Один из встречающих подошел к обзорному окну и, глядя на Володьку, попытался что-то сказать — толстое стекло делало звуки глухими, но кое-что удалось разобрать.

— Мы — Конфедерация Готланд, — говорил незнакомец на немецком, — мы не причиним вам вреда. Выходите, оружие на землю!

Володька быстро оценил шансы. По его прикидкам, встречающих было человек восемьдесят, у всех были автоматы, также он заметил несколько ручных пулемётов — шансы были неравны. Если сейчас занять оборону и принять бой, то их просто расстреляют или повредят дирижабль и вернуться будет уже невозможно. Он подал знак — работаем план «Б», который предполагал, что часть экипажа, включая Ворона и Гаргара, останутся в дирижабле.

— Мы выходим! — прокричал Густав на немецком.

Инга подмигнула Гаргару, быстро нацепила гарнитуру переговорного устройства, поправила микрофон и сверху закрепила хиджаб.

Володька открыл дверь. Вышел первым, за ним последовали Инга и часть экипажа, шествие замыкали верзила Блюмквист и Густав. Остальные залегли в дирижабле: в их задачу входило ждать, как развернутся события, и себя пока не обнаруживать. Блюмквист закрыл дверь и, прежде чем кто-либо из конфедератов успел что-то возразить или предпринять, пророкотал:

— Наша лодка заминирована! Код разблокировки двери знаем только я и мой командир! Мы знали, что это билет в один конец, поэтому приготовились. Только попытайтесь открыть огонь, и тут всё на воздух взлетит, все с предками встретимся и все перед Всевышним предстанем. Так что не рыпайтесь, дяди!

— Что вы! — ужаснулся один из седых конфедератов. — Мы не желаем причинять вам вред! Отныне это — земля мира, здесь все люди — братья…

— Так что же ты на нас оружие наставил, а, брат? — осведомился Блюмквист.

— Это лишь мера предосторожности, ведь любой из вас может в любую секунду мутировать. Опустите оружие, господа, мы не хотим напрасных жертв!

— А что же вы? Вы ведь тоже без костюмчиков, — хихикнул Блюмквист. Здоровяка явно забавляла эта ситуация.

— У нас есть антивирус. Мы его приняли и теперь живём в мире и спокойствии.

— Это уже интересно! Дайте его нам, мы своим отвезём, — немного расслабился он.

— К сожалению, мы не уполномочены принимать такие решения самостоятельно, — седой человек явно чего-то недоговаривал. — Вам придется проследовать за нами и переговорить с нашим правительством. Антивирус находится в их распоряжении.

— С чего это нам такая честь? — осведомился Густав, выйдя вперёд.

— Как?.. — конфедерат вытаращил глаза от удивления, уставившись на него. — Как вы смогли вернуться обратно?! И не измениться за эти годы…

Но конфедерата тут же перебил его товарищ:

— А такая честь, господа, с того, что людей у нас мало, а оружия и антивируса много. Для нас ценна каждая жизнь, а любая смерть в шаге от спасения нежелательна. Откуда вы прибыли? Мы впервые видим такую странную конструкцию летательного аппарата…

— А вам какое дело? — набычился Блюмквист.

— Из Москвы. — Володька поспешил погасить конфликт, который рисковал разгореться с новой силой. — Этот дирижабль — изобретение нашего анклава. Но хочу предупредить, что если вы попытаетесь приблизиться к нему, то будете обстреляны системой самонаведения. А если попытаетесь его открыть, то он взорвётся, так как закодирован.

Володька первым поставил пистолет на предохранитель и медленно положил его рядом с собой. Все остальные члены экипажа последовали его примеру. К ним подбежали встречающие и всех тщательно ощупали. Не обнаружив ничего интересного, конфедераты несколько успокоились. Один из них несколько раз дунул в рожок, и через мгновение к взлётно-посадочной полосе подъехало несколько элегантных конных экипажей. Они напоминали большие крытые фургоны с занавешенными окнами. Их корпуса были украшены тонкой резьбой по дереву.

Володька, Инга, Густав и Блюмквист сели в первый из фургонов, к ним пристроилось четверо провожатых-конфедератов. Местные проследили за тем, чтобы все погрузились в экипажи, потом прозвучала короткая команда, и колонна двинулась в путь.

— Лаборатория Вильмана находится в двадцати километрах отсюда, на берегу озера. Думаю, за час доберёмся. Там вы получите и ответы на вопросы, и антивирус. А сейчас предлагаю просто насладиться дорогой.

На этом сопровождающий умолк, лишь изредка поглядывая на Ингу странным взглядом — оценивающим, со смесью похоти и любопытства. Володьке это не нравилось, но он предпочёл пока промолчать.

Вдруг сзади, со стороны взлётно-посадочной полосы, раздались автоматные очереди, а потом несколько взрывов. Володька по звуку сразу определил оружие дирижабля: «Значит, всё же сунулись, гады!» Крылатские разом повернулись назад и увидели несколько столбов пламени и чёрный дым, но дирижабль не взлетел. Инга успокаивающе положила руку на локоть Володьке. Потом повернулась к Блюмквисту и подмигнула. «Значит, всё нормально!» — с облегчением подумал Густав, но всё же спросил:

— Как это понимать?

Сопровождающий конфедерат тоже повернулся назад и бесстрастно смотрел в сторону аэропорта.

— Не знаю. Сейчас приедем, узнаем, — флегматично произнёс он.

Дальше ехали без приключений. Мухаммед вроде даже заснул под покачивание экипажа и мерный стук колёс, свесив голову на могучую грудь. Но Густав знал, что таким образом он обостряет все свои чувства и рефлексы и именно сейчас готов в любую секунду начать всё крушить.

— Приехали, — коротко сообщил конфедерат, — первыми войдёте вы четверо, а потом уже ваши люди.

Провожатый открыл дверь. Погода на улице стояла отличная, снег скрипел под ногами. Вокруг был заснеженный лес, к опушке которого прилепилась небольшая деревянная усадьба, стоящая на берегу большого озера. Картина была просто пасторальная, все позволили себе расслабиться и вдохнуть морозный воздух. Казалось, будто бы все они разом попали в совершенно другой мир, который был свободен от эпидемии, от козней Объединённого генералитета и вообще от любого зла.

Но идиллия длилась не больше пары минут.

Провожатый сделал короткий знак рукой и повёл всех в сторону усадьбы.

В доме оказалось неожиданно много охраны, увешанной самым разным оружием. Они тщательно обыскали всех, даже тех конфедератов, которые привели гостей. Удовлетворившись увиденным, Володьку со спутниками повели дальше. Инга несколько боязливо жалась к нему, Блюмквист решительно шагал впереди, а Густав замыкал шествие.

Их провели мимо роскошных комнат к ведущей вниз лестнице. Спустившись, они оказались в небольшом подвальном помещении. Комната была невелика и почти лишена мебели. Дальняя стена оказалась целиком выполнена из металла, в её центре виднелась крышка небольшого люка. Вдоль ближней стены обнаружился ряд кресел, на которых восседали джентльмены очень преклонных лет в строгих деловых костюмах — они тоже почти все как один были седые или вовсе не имели волос. Иной мебели в помещении не имелось.

— Мы рады приветствовать вас в Конфедерации Готланд! Я — доктор Иванов Вячеслав Владимирович, — заговорил один из почтенных джентльменов, и в его голосе чувствовались нотки лёгкого высокомерия. По ровности и размеренности интонаций Володька понял, что эту речь старик произносит уже не впервые.

Внезапно к Иванову подбежал их давешний провожатый и принялся тихим голосом что-то объяснять, указывая рукой в сторону Густава.

— А, господин Вайс, вы опять вернулись! — заговорил Иванов, подходя ближе к Густаву. — Я уже стар, и мои глаза меня порой подводят. Вы, я смотрю, нисколько не изменились за эти тридцать лет. Поразительно! И что же? Как там, в Исландии? Неужели этот маньяк Вильман открыл вам секрет вечной молодости?

— Что?! — опешил Густав — О чём вы говорите, господин Иванов?

— А то вы не знаете, господин Кондор? Мы ведь отправили вас в Исландию. Дали катер за проявленный героизм, а то вы нам два месяца жить спокойно не давали.

— Кондором звали моего отца, — Густав встрепенулся. — Моё имя Густав, Густав Вайс. Расскажите, что стало с моим отцом?

— Ладно, — Иванов прошелся по комнате, — расскажу. Времени у нас много. Ваш отец прибыл к нам на Готланд тридцать лет назад вместе с группой диверсантов. Нам удалось подбить их самолёт, но они всё-таки высадились на острове и два месяца кошмарили нас своими диверсиями. Ваш отец был профессионалом высшего класса, каждый его боец стоил десятерых наших. В конце концов нам удалось заманить его в ловушку и взять в плен. В живых у него осталось всего четверо бойцов, все они приняли вакцину и стали нашими инструкторами, а он предпочёл отправиться в Исландию на поиски Вильмана и второй лаборатории. Ему, видите ли, не был нужен антивирус, он явился на Готланд за ответами.

— Какая вторая лаборатория?

— В Исландии. Вильман был большой шутник с поистине дьявольским чувством юмора! Я вас разочарую, господа, но вакцины у нас нет. То, что мы имеем, — это антиштамм Вильмана, брат-близнец оригинального штамма. Он заменяет собой вирус в организме носителя и делает его абсолютно стерильным. Человек не мутирует, продолжает жить, но становится неспособным иметь детей.

— Теперь я понимаю, почему вы сидите здесь как истуканы, — произнёс Володька. — Если все примут эту вакцину, человечество просто не сможет размножаться и вымрет.

— А вы пробовали пройти внутрь лаборатории, за эту стену? — спросила Инга, поправляя хиджаб.

— Юная леди, это невозможно. Лаборатория запечатана намертво и полностью автоматизирована. Любые попытки проникнуть внутрь или взломать замки оканчиваются неудачей. Вильман оборудовал мощную систему безопасности, при любой попытке нарушить целостность обшивки лаборатории срабатывает защита и следует вибрационный удар неизвестной природы. Мы уже потеряли немало людей. Предлагаем вам всем получить инъекцию антиштамма и остаться на Готланде.

— Нам не нужна инъекция, — отрезал Густав, — я отправляюсь в Исландию искать ответы и отца. Ребята, вы со мной?

Инга и Володька, не колеблясь, подошли к Густаву. Блюмквист медлил, было видно, что он сейчас делает непростой выбор.

— Густ, я, пожалуй, сделаю инъекцию. У меня семеро детей, жена-красавица. А ну как мутирую, кто о них заботиться будет… — произнёс здоровяк, медленно прикрывая и открывая глаза.

Каждый, кто смотрел сейчас на Мухаммеда, видел придурковатого, недалёкого, но благодушного громилу, но они-то трое знали, что Блюмквист не умеет подмигивать одним глазом. И это открывание-закрывание глаз означает: «Командир, действуй по обстоятельствам. А я тут разберусь!»

— Вакцина обойдётся вам в двадцать лет трудовой повинности, — сообщил Иванов. — Более того, вы больше никогда не сможете покинуть Готланд.

— А ничего. Труд — он ведь облагораживает человека, не так ли, господин хороший?

Мухаммед решительно шагнул к металлической стене и впечатал ладонь в углубление. Автоматика лаборатории долго думала. Иванов с интересом наблюдал за процессом. Наконец Блюмквист улыбнулся, сказал: «Щекотно» — и убрал ладонь.

— Ну а вы, господа, если желаете, можете отправиться в Исландию. Только ваш диковинный корабль мы вам не отдадим. Но дадим лодку. Также оставьте с нами часть ваших людей, пусть они научат нас управлять дирижаблем.

— Я так полагаю, ваши люди уже пытали подойти к нему? По дороге сюда мы слышали, как сработали системы самонаведения, — Володька в упор смотрел на Иванова.

— Мы просим прощения, это была случайность. Нескольких бойцов охраны не успели предупредить.

— И как результат? — с невинным видом спросил Володька.

Инга, на входе «боязливо» прижимаясь к нему, успела шепнуть, что с дирижаблем всё в порядке: местные сунулись, но отступили после выстрелов и работы катапульты с огнесмесью.

— К нашему великому сожалению, плачевен, — ответил Иванов, — поэтому мы будем настаивать на том, чтобы ваши люди научили нас управлять кораблём, иначе мы вас не отпустим.

— Я так полагаю, вы нас шантажируете? — Густав развернулся к Иванову.

— Нет-нет, ничего личного! — заверил тот.

— Хорошо. — Владимир жестом остановил Густава. — Я, Густав и моя жена покажем вам, как открыть дирижабль. Каждый из нас знает только часть кода доступа. Но вместе мы знаем его полностью. Управлять аэростатом не сложно, оставшиеся вас этому научат. Но только у нас мало времени, я предлагаю прямо сейчас отправиться в аэропорт. Блюмквист останется здесь, выяснит вопрос, кто остаётся тут, а кто поплывёт с нами в Исландию. И проследит, — Володька повернулся к Блюмквисту и повысил голос, — чтобы все получили антивирус!

— Хорошо, командир. Всё будет сделано, — тот вновь придурковато заморгал глазами.

— Я рад, что мы с вами договорились. — Иванов повернулся к Густаву и посмотрел на него. — Надеюсь на сотрудничество. С вашим отцом мы тоже в конечном итоге нашли общий язык. Жду вас на ужин.

— Непременно будем, — любезно ответил Густав.

* * *

Прощание было коротким, на Готланде пожелали остаться все. Блюмквист, развив бурную деятельность, принял команду над желающими принять вакцину и вновь спустился в подвал. При этом он опять придурковато моргал глазами и утверждал, что у него, как у верноподданного члена Конфедерации, есть ценные и конфиденциальные сведения, которыми ему нужно срочно поделиться с правительством Конфедерации.

А Володьку, Ингу и Густава привезли обратно к дирижаблю. Их сопровождал новый провожатый, который представился как министр Ульрих Фишер. Правительство Конфедерации уполномочило его на получение кода доступа на дирижабль.

— Скажите вашим бойцам, герр Фишер, чтобы они отошли на безопасное расстояние, — попросил его Володька, рассматривая на снегу пятна крови и незаметно оглядывая дирижабль. — К дирижаблю мы пойдём только вчетвером, иначе система опознания будет заблокирована, и мы все попадём под её огонь.

Министр засуетился, раздавая указания. Бойцы охраны подались назад.

— Ещё немного назад, — прикинул расстояние Густав. — И передайте бойцам, чтобы они не высовывались из укрытий. Видите, система за нами наблюдает, — Густав указал на торчащую антенну связи.

Министр вновь дал указание командиру бойцов.

— Ладно, теперь хорошо. Не пойдёте ли вы первым, герр Фишер? — любезно предложил Густав.

— Нет, — коротко ответил министр, боязливо поглядывая на антенну.

— Ну, ладно, тогда идите за командиром, а мы с Ингой последними.

Они подошли к дирижаблю. Фишер всё время боязливо поглядывал вверх.

— Смотрите, я начинаю набирать код: один четыре восемь ноль, — Володя стал нажимать клавиши на двери.

Изнутри раздалось тихое жужжание, потом шипение. Фишер с опаской поднял голову вверх.

— Теперь твоя очередь Густав.

Густав подошёл к двери, сильно её дернул:

— Проходите первым, герр Фишер, — он с силой толкнул внутрь министра и прыгнул в люк сам.

За ним в дирижабль влетела Инга. Воздушный корабль дрогнул и стал подниматься.

В открытую дверь запрыгнул Николаев.

— К бою!

Тут же застрочил пулемёт, и катапульта Ворона плюнула в бойцов Конфедерации огнём. Они тоже стреляли в ответ, но дирижабль уже был вне досягаемости их выстрелов.

И тут произошло странное — со стороны лаборатории Вильмана раздался странный то ли писк, то ли рёв. Звук был настолько высок, что почти ощущался кожей.

— Набирай высоту!

Но Гаргар в командах не нуждался — он знал, что делать. Дирижабль молнией устремился вверх, так что всех раскидало по полу.

Гаргар пытался приложить ладонь к уху, но ему мешал шлем. Было видно, как у него из носа текла тоненькая струйка крови.

— Что это было?

— Я думаю, Блюмквист очень сильно постарался повредить лабораторию, — сказала Инга. — Он так усиленно подмигивал и маячил, что всё сделает сам… — И тут же опечалилась: — Светлая ему память…

— Куда путь держим? — осведомился Гаргар.

— Ты всё слышал. В Исландию.

Очухавшийся министр Фишер пытался брыкаться, но Ворон очень быстро заломил старикашке руки.

— Если до Исландии не долетим, то доплывём, — прокомментировал Гаргар, — батя эту посудину проектировал и для воздуха, и для воды, только тщательно это скрывал по приказу Клёна. На течении как-нибудь доберёмся, а будет солнечно — используем винты.

— Не дёргайтесь, господин министр, мы же вам жизнь спасаем, — оскалился Ворон.

— Немедленно поверните обратно, я член правительства Конфедерации Готланд, и я требую…

Ворон оскалился ещё больше:

— Едрёна ж вошь, уважаемый господин министр, грёбаное правительство твоей чёртовой Конфедерации наверняка сдохло в полном составе. Ты хочешь к ним присоединиться?!

Фишер отрицательно замотал головой, наблюдая за тем, как Инга снимает хиджаб.

— Ну вот, сиди не рыпайся и веди себя хорошо. Расслабься и получай удовольствие от жизни. Нам ещё до Исландии пилить и пилить…

Примечания

1

Куве́з (от фр. couveuse — «наседка», «инкубатор») — приспособление с автоматической подачей кислорода и поддержанием оптимальной температуры, в которое помещают недоношенного или заболевшего новорожденного (здесь и далее примечания автора).

2

Тяжёлая огнемётная система залпового огня (чаще всего ставится на шасси танка Т-72).

3

Войска радиационной, химической и биологической защиты.

4

Костюм бактериологической защиты.

5

Вертолёт Ми-24.

6

Габбай — должностное лицо в еврейской общине или караимской религиозной общине, синагоге или кенассе, ведающее организационными и денежными делами.

7

Долговременная огневая точка.

8

То есть «мир наизнанку» — цитата из книги «Обитаемый остров» братьев Стругацких.

9

Классический вид римского построения боевых порядков.

10

«Комок» — камуфлированная униформа (армейский жаргон).

11

О полковнике Смирнове-старшем можно прочитать в книге «Чистилище. Дар Учителей».

12

Фраза из песни В.С. Высоцкого «Письмо на телевидение».

13

Капарулька — приспособление для выкапывания картошки, морковки и других корнеплодов.

14

Это можно перевести с арабского и как «доктор», и как «мудрец».

15

Изначально слово «талиб» не имело политического подтекста и означало просто ученика медресе (в пер. с пушту).

16

Эквивалент — виртуальная единица измерения стоимости материальных ценностей.

Content

Александр Токунов
Чистилище. Забытые учителя

Пролог

Наука, техника и дипломатия

Я полагаю, что торг здесь неуместен

Профессор

Девочка с голубыми волосами

Дозор

Это — моя свита

Москва, Кремль

Расчёты и перспективы

Разбор полётов

Тяжело в учении…

Большая стройка

Многие знания — многие печали

Сборы были недолги, объятья — крепки, проводы — непродолжительны

Время собирать камни

Эпилог

Примечания