МАРК ТВЕН

Любопытное приключение

Вот, насколько я помню, история, которую рассказал мне майор:

Зимой 1862-63 г. я состоял комендантом форта Трембуль в Новом Лондоне, в Коннектикуте. Быть может, наша тамошняя жизнь не так оживлена, как во «фронте», но по своему оживлена достаточно. Мозг наш не подвергается опасности сростись от недостатка движения. Вся атмосфера Севера была насквозь пропитана таинственными слухами: говорили, что повсюду рассеяно множество непокорных шпионов, что готовятся взорвать наши крепости, сжечь наши гостиницы, натаскать зараженных одежд в наши города и т. п. Вы это помните. Все это заставляло нас держаться настороже и стряхнуть с себя традиционную скуку гарнизонной жизни. Кроме всего этого, у нас был пункт рекрутского набора, другими словами, это значит, что мы ни одной минуты не могли дремать, зевать или дурачиться. И что же? Несмотря на всю нашу бдительность, 50 % рекрутов сбегало и в ту же ночь ускользало от нас. У них было столько денег, что рекрут мог заплатить часовому триста, четыреста долларов за позволение сбежать и у него еще оставалось целое состояние, достаточное для обеспечение бедного человека. Да, повторяю, нам дремать было некогда!

Однажды я сидел дома один за какой-то перепиской. В комнату вошел бледный, оборванный мальчик лет четырнадцати, пятнадцати. Он красиво поклонился и спросил:

— Здесь, кажется, принимают рекрутов?

— Да.

— Не будете ли вы добры записать меня, сэр?

— Боже мой! Нет. Ты слишком молод, мой мальчик, и слишком мал ростом.

Лицо его выразило разочарование, быстро перешедшее в глубокое отчаяние. Он медленно повернулся назад, как бы собираясь уйти, поколебался с минуту, затем опять повернулся ко мне и сказал голосом, проникавшим мне до самого сердца:

— У меня нет дома, нет ни одного друга на свете… Если бы вы могли принять меня!

Но это была совершенно невозможная вещь, что я и повторил ему, насколько мог мягче. Затем я предложил ему сесть к печке погреться и прибавил:

— Тебе сейчас дадут поесть. Ты голоден?

Он не ответил, да этого и не было нужно: благодарность, выражавшаяся в его больших мягких глазах, была красноречив всяких слов. Он сел к печке, а я продолжал писать. Взглянув на него мельком, я заметил, что его поношенное платье и башмаки были, однако, хорошего покроя и из хорошего материала. Этот факт стоило принять к сведению. Я заметил также, что голос у него был тихий и мелодичный, глаза глубокие и печальные, манеры и обращение джентльмена. Бедняжка был сильно смущен. В результате я оказался заинтересованным.

Тем не менее я скоро углубился в работу и забыл про мальчика. Я не знаю, сколько времени это длилось, но, наконец, я случайно поднял глаза от бумаги. Мальчик сидел ко мне спиной, но лицо его было повернуто таким образом, что мне была видна одна щека и по этой щеке струились тихие слезы.

«Ах, Господи, — подумал я, — я и забыл, что бедный мальчик голоден! — затем постарался исправить свое жестокосердие следующими словами:

— Подожди, мой мальчик, ты будешь обедать со мной. Я сегодня один.

Он снова бросил на меня благодарный взгляд. Светлое выражение озарило его лицо. Перед обедом он стоял за спинкой своего стула до тех пор, пока я не сел; тогда сел и он. Я было взялся за ножик и вилку, но продержал их несколько времени в бездействии, так как мальчик наклонил голову и прочел про себя молитву. Тысяча святых воспоминаний детства поднялась в моей душе; я с грустью подумал, как далек я был от религии, от целебного действие на огорченные умы, от утешений, поддержки, опоры!

Во время обеда я заметил, что молодой Уиклоу — Роберт Уиклоу было его полное имя — умеет обращаться с салфеткой; одним словом, видно было вообще, если не придираться в мелочам, что мальчик хорошо воспитан. Кроме того, он отличался простотой и откровенностью, которая меня покоряла. Мы разговаривали большею частью о нем, и мне не трудно было узнать от него всю его историю. Я отнесся к нему еще теплее, когда он сказал, что родился и вырос в Луизиане, потому что я прожил там некоторое время, знал все прибрежье Миссисипи и любил его, и покинул его настолько недавно, что интерес мой к нему не успел еще уменьшиться. Самые название мест, произносимые его устами, приятно звучали в моих ушах, так приятно, что я нарочно направлял разговор таким образом, чтобы снова услышать их: Батон-Руж, Плакмайн, Дональдсонвиль, Шестидесятимильный пункт, Боннет-Кэр, Шток-Пристань, Каролтон, Корабельная пристань, Пароходная пристань, Ново-Орлеанская, Чупитуласская улица, Эспланада, улица Добрых Детей, гостиница Ст-Чарльз, Тиволийский клуб, Раковинная дорога, озеро Поншартрен; особенно приятно мне было еще раз услышать о „P. Е. Ли“, о „Нашетце“, о „Затмении“, о „Генерале Кунтман“, о „Дункане Ф. Кеннер“ и др. старых знакомых пароходах. Это было почти то же, что вернуться туда опять: так живо воспроизводили эти имена образы предметов и местностей. Вот в коротких словах история маленького Уиклоу:

Когда вспыхнула война, они с отцом и больной теткой жили недалеко от Батон-Ружа, на большой, богатой плантации, пятьдесят лет кряду принадлежавшей их семейству. Отец принадлежал к партии союзников. Несмотря на всевозможные способы преследования, он не отступал от своих убеждений. Наконец, однажды ночью замаскированные люди подожгли их дом и семейству пришлось бежать, чтобы спасти жизнь. Они бродили с места на место и узнали, что такое нужда, голод и горе. Больная тетка, наконец, нашла покой, горе и опасности убили ее; она умерла в открытом поле, как бродяга, дождь хлестал ей прямо в лицо и гром гремел над головой. Скоро после этого отца схватили вооруженные люди и, несмотря на мольбы и просьбы сына, несчастную жертву задушили на его глазах. (В этом месте рассказа болезненный свет мелькнул в глазах юноши и он проговорил, как бы про себя: „Если меня не примут, я все равно найду средство, я найду средство!“). Как только отец был признан мертвым, сыну объявили, что если через двадцать четыре часа он не будет вне этой области, то ему придется плохо. Эту ночь он скрывался на берегу реки, на пристани какой-то плантации. Там остановился „Дункан Ф. Кеннер“. Он побежал к нему и забрался в ялик, прикрепленный к корме. Перед рассветом пароход пристал к Шток-Пристани и он сошел на берег. Он прошел пешком три мили, отделявшие это место от дома одного его дяди, в улице Добрых Детей, в Новом Орлеане, и тогда его мытарства на время прекратились. Но этот дядя тоже был из союзников и скоро решил, что ему лучше оставить юг. И вот они с молодым Уиклоу покинули страну и сели на корабль, вовремя доставивший их в Нью-Йорк. Они остановились в Асторгаузе. Молодому Уиклоу некоторое время жилось хорошо; он бродил взад и вперед по Бродвею и рассматривал странные северные места. Но затем настала перемена и не к лучшему. Сначала дядя был весел, но вот он начал выказывать беспокойство и печаль; затем сделался брюзгливым и раздражительным, начал говорить о том, что деньги тратятся, а заработать их нет возможности, что „мало и на одного, а не то что на двух“. Раз утром он не пришел к завтраку. Мальчик справился в конторе, и там ему сказали, что он накануне вечером расплатился по счету и уехал в Бостон, как думает конторщик, хотя наверное не знает.

Мальчик остался одиноким и беззащитным. Он не знал, что ему делать, порешил, что лучше всего попробовать отыскать дядю. Он пошел на пароходную пристань, узнал там, что на бывшие у него в кармане деньги он до Бостона не доедет, а мог доехать только до Нового Лондона. Он взял билет до этого порта, решив положиться на Провидение, Которое пошлет ему возможность добраться дальше. Теперь он целые дни и ночи бродит по Новому Лондону, где его, время от времени, Христа рада, наделяют то пощечиной, то щипком. Наконец, он сдался; мужество и надежда покинули его. Если бы можно было бы поступить в рекруты, он был бы страшно благодарен. Если он не может быть солдатом, то нельзя ли его принять барабанщиком. Ах, он готов так тяжело работать, только бы угодить, и был бы так благодарен!

Прекрасно, вот вам история юного Уиклоу, совершенно в таком виде, как он рассказал мне ее, за исключением подробностей. Я сказал:

— Дитя мое, ты теперь среди друзей; не беспокойся больше об этом. — Как сверкнули его глаза! — Я позвал сержанта Рэйбурна, — он из Гарфорда, живет теперь в Гарфорде, может быть, вы знаете его? — и сказал: „Рэйбурн, поместите этого мальчика с музыкантами. Я принимаю его в качестве барабанщика и желаю, чтобы вы смотрели за ним и заботились, чтобы с ним хорошо обращались“.

Этим кончились сношение коменданта крепости с барабанщиком, но юный сирота продолжал лежать у меня на сердце.

Я следил за ним издали, надеясь, что он повеселеет и перестанет грустить. Но нет, дни проходили за днями и не приносили с собой никакой перемены. Он ни с кем не сходился, всегда был рассеян, всегда задумчив; выражение глаз его всегда было грустное. Однажды утром, Рэйбурн просил позволение поговорить со мной наедине.

— Надеюсь, что не обеспокоил вас, сэр, но дело в том, что музыканты в таком тяжелом состоянии, что кому-нибудь необходимо за них вступиться.

— Что же их смущает?

— Юноша Уиклоу, сэр. Музыканты до такой степени возбуждены им, что вы не можете себе представить.

— Хорошо. Продолжайте, продолжайте. Что же он делает?

— Молится, сэр.

— Молится!

— Да, сэр. Музыкантам нет покою от его молитв. Утром он прежде всего принимается за них, в полдень молится, ночью, да ночью, он впадает в них, как одержимый. Спать? Бог с вами, сэр, они не могут спать. Он встает с кровати и как заведет свою молитвенную мельницу, то уж с ним ничего не поделаешь; он начинает с режиссера и молится за него, затем молится за корнетиста, молится за тамбур-мажора и т. д. перебирают всю толпу, давая им всем представление. Он принимает такое участие в этом деле, которое заставляет вас думать, что он лишь кратковременный жилец в этом мире, и что для полного его блаженства на небе ему необходим целый духовой оркестр, который он и вербует себе так усердно. Он вполне мог рассчитывать на то, что они будут играть национальные песни в таком именно духе, какой там требуется. Поверите ли, сэр, бросание в него сапогами не производит на него никакого впечатления! Там очень темно, да к тому же он не молится в открытую, а становится на колени за большим барабаном, так что ему все равно. Когда они закидывают его сапогами, он не шевелится, продолжая тихо ворковать; как будто они ему аплодируют. Они кричат на него: „О, перестань! Дай нам отдохнуть! Застрелить его! О, поди прогуляйся!“ и т. п. Но что толку? Его ничем не проймешь. Он и внимание не обращает.

После небольшой паузы:

— Добрый, маленький дурачок: утром собирает всю эту груду сапог, сортирует их по принадлежности и ставит каждую пару у кровати их обладателя. Ему так много пришлось возиться с ними, что теперь он знает всякую пару наизусть и может рассортировать их с закрытыми глазами.

После нового молчания, которое я умышленно не прерывал:

— Но самое скверное то, что, окончив свои молитвы (если только можно когда-либо считать их оконченными), он встает и начинает петь. Ну, вы ведь знаете, что у него за медовый голосок, когда он разговаривает, вы знаете, что этим голоском он может заставить самую закоренелую собаку подползти к нему от самой двери и лизать ему руки; но даю вам мое слово, сэр, что он не может сравниться с его пением. Звуки флейты грубы в сравнении с пением этого мальчика. О, он воркует так нежно, так тихо, сладостно в темноте, что вам кажется, что вы на небе.

— Что же тут такого „скверного?“

— А! В том-то и дело, сэр. Когда вы слышите, как он поет:

Я бедный, несчастный, слепой,

„Когда вы слышите, как он поет это, вы все забываете и глаза ваши наполняются слезами. Нужды нет до того, что он поет, пение его преследует вас до самого вашего дома, глубоко проникает в ваше жилище, преследует вас все время. Когда вы слышите, как он поет:

Полное страха, греха и печали дитя,

Не жди до завтра, сегодня умри,

Не грусти о той любви,

Которая свыше… и т. д.

— Человек чувствует себя нечестивейшим, неблагодарнейшим животным в мире. А когда он поет им о родном крове, о матери, о детстве, о старых воспоминаниях, о прошедших вещах, о старых друзьях, умерших и уехавших, вы начинаете чувствовать, что во всю свою жизнь вы только и делали, что любили и теряли, и как прекрасно, как божественно слушать это, сэр. Но, Боже, Боже, что это за мучение! Толпа — ну, одним словом, все они плачут, всякая бестия из них воет и даже не старается скрыть этого. И вся ватага, которая только-что забрасывала сапогами этого мальчика, теперь вся сразу бросается на него в темноте и начинает ласкать его. Да, сэр, они это делают, они жмутся к нему, называют его ласкательными именами, просят у него прощенья. И если бы в это время целый полк вздумал дотронуться до волоса на голове этого поросенка, то они бросились бы на этот полк, бросились бы даже на целый корпус.

Новая пауза.

— Это все? — спросил я.

— Да, сэр.

— Хорошо, но в чем же жалоба? Чего они хотят?

— Чего хотят? Бог с вами, сэр, они просят вас запретить ему петь.

— Что за мысль! Вы же говорите, что его пение божественно.

— Вот в том-то и дело. Оно слишком божественно. Смертный не может вынести его. Оно волнует человека, переворачивает все его существо, треплет все чувства его в тряпки, заставляет сознавать себя нехорошим и озлобленным, скверным и нечестивым, недостойным никакого другого места, кроме ада. Он приводить все существо в такое непрерывное состояние раскаяния, что ничего не хочется, ничто не нравится и нет никаких утешений в жизни. А потом, этот плачь! По утрам им стыдно смотреть друг другу в глаза.

— Да, это странный случай и оригинальная жалоба. Значит, они действительно хотят прекратить пение?

— Да, сэр, это их мысль. Они не хотят просить слишком многого. Они бы очень желали, конечно, прикончить и молитвы или, по крайней мере, определить ему место для них где-нибудь подальше, но главное дело это пение. Они думают, что если не будет пения, то молитвы они выдержат, как ни тяжко им быть постоянно так измочаленными.

Я сказал сержанту, что приму это дело к сведению. Вечером я пошел в музыкантские казармы и стал слушать. Сержант ничего не преувеличил. Я услышал молящийся в темноте голос, услышал проклятие выведенных из себя людей, услышал свистящий в воздухе сапожный дождь, падавший вокруг большого барабана. Все это было очень трогательно, но вместе с тем забавно. Скоро, после внушительного молчания, началось пение. Боже, что за прелесть, что за очарование! Ничто в мире не может быть так нежно, так сладостно, так грандиозно, так свято, так трогательно. Я очень не долго оставался там, начав испытывать волнение, не совсем подходящее для коменданта крепости.

На следующий день я отдал приказ прекратить и молитвы, и пение. Затем прошло три или четыре дня, которые были так полны разных наградных тревог и неприятностей, что мне некогда было думать о своем барабанщике. Но вот как-то утром приходит сержант Рэйбурн и говорит:

— Этот новый мальчик ведет себя очень странно, сэр.

— Как?

— Он все время пишет, сэр.

— Пишет? Что же он пишет, письма?

— Я не знаю, сэр; но как только он освобождается от занятий, он все время ходит вокруг форта и разнюхивает, совершенно один. Право, нет, кажется, уголка во всем форте, который бы он не осмотрел. И все ходит с бумагой и карандашом и все что-то такое записывает.

Мною овладело самое неприятное чувство. Мне бы хотелось посмеяться над этим, но время было не такое, чтобы смеяться над чем бы то ни было, имеющим хоть тень подозрения. Происшествия, случившиеся вокруг нас на севере, заставляли нас вечно быть на-стороже, вечно подозревать. Я припомнил тот факт, что этот мальчик с юга, с крайнего юга, из Луизианы. Мысль эта была не из успокоительных, благодаря существующим обстоятельствам. Тем не менее я отдавал приказание Рэйбурну скрепя сердце. Я чувствовал себя отцом, который собирается предать своего собственного ребенка на позор и оскорбления. Я приказал Рэйбурну сохранять спокойствие, выждать время и добыть мне одно из этих писаний так, чтобы он не знал об этом. Я также поручил ему не предпринимать ничего такого, что бы показало мальчику, что за ним следят, приказал ему также не стеснять свободы мальчика и следить за ним издали во время его прогулок по городу.

В следующие два дня Рэйбурн донес мне различные известия. Успеха никакого. Мальчик продолжал писать, но с беззаботным видом прятал бумагу в карман всякий раз, когда показывался Рэйбурн. Раза два он отправлялся в город, в старую заброшенную конюшню, оставался там минуту или две и затем выходил. Такие вещи нельзя было пропускать: они имели очень нехороший вид. Должен признаться, что мне становилось не по себе. Я пошел на свою частную квартиру и потребовал к себе своего помощника, офицера интеллигентного и разумного, сына генерала Джеймса Уатсона Уэбба. Он был удивлен и встревожен. Мы долго обсуждали дело и пришли к заключению, что следует произвести тайный обыск. Я решил взять это на себя. Итак, я велел разбудить себя в два часа утра и вскоре уже был в музыкантских казармах, пробираясь на животе между спящими. Наконец, я дополз до скамейки моего спящего найденыша, не разбудив никого, захватил его сумку и платье и, крадучись, прополз назад. Вернувшись домой, я нашел там Уэбба, в нетерпении ожидавшего результатов. Мы немедленно приступили к осмотру. Платье привело нас в отчаяние. В карманах мы нашли белую бумагу и карандаш, ничего более, кроме перочинного ножа и разных пустяков и ненужных мелочей, которые обыкновенно собирают мальчики, придавая им особенную цену. Мы с великим упованием обратились к сумке и ничего в ней не нашли, кроме порицание нам, в виде маленькой Библии, с следующею надписью на полях: „Незнакомец, будь добр к моему мальчику ради его матери“.

Я посмотрел на Уэбба; он опустил глаза, он посмотрел на меня, я опустил глаза. Никто из нас не говорил. Я почтительно положил книгу на место; затем Уэбб молча встал и ушел.

Спустя немного, я собрался с силами и принялся за неприятную обязанность водворение похищенных вещей, по-прежнему ползя на животе. По-видимому, это положение было специально предназначено для моего дела. Я был истинно счастлив, когда оно кончилось.

На следующий день около полудня Рэйбурн, по обыкновению, пришел с рапортом. Я сразу оборвал его:

— Бросьте эти глупости. Мы с вами напали на маленького, бедного поросенка, в котором не больше зла, чем в молитвеннике.

Сержант казался удивленным и сказал:

— Вы знаете, что я действовал по вашему приказу, сэр, и достал кое-что из его писания.

— И что же в нем такого? Как вы достали?

— Я посмотрел в замочную скважину и увидел, что он пишет. Когда я решил, что он уж дописал, то слегка кашлянул и увидел, что он смял бумажку, бросил в огонь и оглянулся кругом, смотря, не идет ли кто. Затем он опять уселся так же удобно и беззаботно, как прежде. Тут я вошел и послал его за чем-то. Он не выказал ни малейшего неудовольствия, а сразу встал и пошел. Уголь в печке был только-что зажжен. Записка завалилась за кусок угля сбоку, но я вытащил ее. Вот она. Она даже почти не обгорела, видите.

Я взял бумажку и прочел в ней две-три фразы, затем отпустил сержанта, велев ему прислать во мне Уэбба. Вот содержание всей заметки:

„Полковник, я ошибся относительно калибра трех ружей, описанием которых я оканчивал свой доклад. Они восемнадцатифунтовые. Остальное вооружение описано верно. Гарнизон остается в том же положении, как я доносил, за исключением того, что две роты легкой пехоты, которые предполагалось послать во фронт, остаются пока здесь, не мог узнать надолго ли, но скоро узнаю. Мы довольны, что, принимая все в соображение, дело лучше отложить до“…

Тут письмо прерывалось, так как Рэйбурн кашлянул и не дал писаке кончить. Вся моя любовь в мальчику, все уважение к нему, все сострадание к его положению сразу пропали при этом позорном открытии его хладнокровной низости.

Но мне было не до того. Тут было дело, дело, требовавшее глубокого и немедленного внимания. Мы с Уэббом со всех сторон обсуждали этот вопрос. Уэбб сказал:

— Какая жалость, что его прервали! Что-то откладывается, но что такое и на какое время? Может быть, он высказал бы это дальше, набожный, маленький змееныш!

— Да, — сказал я, — мы немножко дали маху. Но кто это „мы“ в письме? Заговорщики-ли это внутри форта или вне его?

Это „мы“ было неприятно внушительно, однако, над ним голову ломать не стоило и мы перешли в более практическим вещам. Прежде всего мы решили удвоить караул и держаться возможно на-стороже. Затем мы было подумали призвать Уиклоу и заставить его во всем признаться; но это было неразумно до тех пор, пока не испытаются другие способы. Нам необходимо было добыть еще записок, и мы напали обдумывать план действий в этом направлении. Нам пришла мысль: Уиклоу никогда не ходил на почту; может быть, старая конюшня служила ему почтой? Мы послали за моим доверенным писцом, молодым немчиком Стерном; он был чем-то вроде природного сыщика. Я рассказал ему все дело и приказал заняться им. Через час мы узнали, что Уиклоу опять пишет. Вскоре после того пришло известие, что он просится в город. Его задержали немного, и тем временем Стерн отправился в конюшню и там спрятался. Через несколько времени явился туда Уиклоу, осмотрелся кругом, спрятал что-то в углу под сор и как ни в чем не бывало ушел назад. Стерн вытащил спрятанную вещь-письмо я принес нам. На нем не было ни адреса, ни подписи. В нем повторялось то, что мы уже читали, и прибавлялось следующее:

„Мы думаем, что лучше отложить дело до тех пор, пока не уйдут обе роты. Я хочу сказать, что четверо внутренних так думают. Не сообщался с остальными из боязни привлечь внимание. Говорю четверо, потому что мы двоих потеряли; их взяли во фронт тотчас же по принятии. Положительно необходимо взять двух на их место. Двое ушедших были братья из Тридцатимильного пункта. Мне нужно открыть нечто весьма важное, но я не могу доверить этого настоящему способу сообщения. Испытаю другой“.

— Маленький негодяй, — сказал Уэбб, — кто бы мог предположить, что он шпион? Однако, это ничего не значит, разберем все обстоятельства дела и посмотрим, в каком оно положении. Во-первых, мы отыскали в своей среде мятежника и шпиона, которого мы знаем; во-вторых, открыли, что в нашей среде существует еще три мятежника, нам неизвестных; в третьих, шпионы попали к нам очень простым и легким способом, а именно, затесавшись в солдаты союзной армии, и, очевидно, двое из них перешли на нашу сторону и были взяты во фронт; в четвертых, существуют вспомогательные шпионы „вне“ форта — число их не определено; в пятых, у Уиклоу есть важное дело, которое он боится сообщить „прежним способом“ и собирается „испытать другой“. Вот как обстоит дело. Теперь что нам предпринять? Схватить ли Уиклоу и заставить его признаться или поймать того, кто берет письма из конюшни, и заставить его рассказать все, или же сидеть смирно и ждать, что будет дальше?

Мы порешили на последнем, рассудив, что пока нам нет надобности прибегать к крайним мерам, так как очевидно, что заговорщики будут ждать, пока эти две роты перестанут стеснять их. Мы снабдили Стерна полнейшими полномочиями и приказали ему употребить все усилия, чтобы узнать другой способ сообщение Уиклоу. Мы затеяли смелую игру и на этом основании решили возможно дольше удалять от него всякое подозрение. Стерну было приказано немедленно возвратиться в конюшню и, если еще она не была занята, положить письмо на прежнее место, предоставив его заговорщикам.

Ночь прошла без всяких происшествий. Она была холодная, темная, сырая, дул пронизывающий ветер, но я все-таки вставал несколько раз с своей теплой постели, лично делал обход и смотрел, все ли в порядке и на-стороже ли часовые. Всякий раз я находил их бодрствующими и бдящими. Очевидно, прошел слух о тайной опасности и удвоение караула послужило поводом к этому слуху. Раз, перед утром, я столкнулся с Уэббом, гулявшим по жестокому ветру, и узнал от него, что он тоже несколько раз делал обход, чтобы удостовериться, все ли в порядке.

Происшествие следующего дня ускорили развязку. Уиклоу написал новое письмо. Стерн предшествовал ему в конюшне, увидел, как тот положил его, и захватил письмо, как только Уиклоу скрылся из виду; затем вышел оттуда и следовал за маленьким шпионом на расстоянии; по его пятам шел сыщик в партикулярном платье, так как мы сочли благоразумным иметь под рукой поддержку закона, в случае нужды. Уиклоу отправился на железнодорожную станцию и дождался там Нью-Йоркского поезда. Затем встал на платформе, всматриваясь в лица выходящих пассажиров. Пожилой джентльмен, с зелеными, выпученными глазами, с тросточкой в руках, вышел прихрамывая и остановился около Уиклоу, выжидательно смотря на него. В одну секунду Уиклоу рванулся вперед, сунул конверт в его руку и исчез в толпе. В следующую секунду Стерн выхватил у него письмо и, быстро проходя мимо сыщика, шепнул ему: „Следуйте за старым джентльменом, не упускайте его из виду!“ Затем Стерн пробрался сквозь толпу и вернулся в крепость.

Мы заперлись и приказали караульному никого не пускать.

Сначала распечатали письмо, захваченное в конюшне. В нем было следующее:

„Священный Союз нашел в обычном ружье приказание от начальника, оставленное там прошлою ночью, которое отменяет прежние инструкции, данные подчиненной части. Оставил в ружье обычное указание, что приказание достигло назначения“.

Уэбб прервал чтение:

— Разве мальчик теперь не под постоянным надзором?

Я сказал:- Да, он находился под строжайшим надзором со времени захвата его первого письма.

— Тогда каким же образом он может положить что-нибудь в ружье или что-нибудь оттуда вытащить и не быть пойманным?

— Да, — сказал я, — мне это не особенно нравится.

— Мне тоже, — сказал Уэбб. — Это просто значит, что между самыми часовыми есть заговорщики. Без их помощи это не могло быть сделано.

Я послал за Рэйбурном и приказал исследовать батареи и посмотреть, что там можно найти. Затем мы продолжали чтение письма:

„Новые приказание очень решительны и требуют, чтобы ММММ были ФФФФ к трем часам завтрашнего утра. Две сотни прибудут маленькими партиями, с поездом и иначе, с разных сторон и окажутся во-время на указанном месте. Сегодня я раздам значок. Успех, по-видимому, обеспечен, хотя что-то должно быть открыто, потому что караул удвоен и начальство прошлой ночью несколько раз делало обход. В. В. приезжает сегодня с юга и получит секретные приказание по другой методе. Вы все шестеро должны быть в 166, ровно к двум часам по пополудни. Там вы найдете Б. Б., который вам передаст подробные указания. Пароль тот же, что в последний раз, только наоборот: первый слог ставьте последним, последний — первым. Помните ХХХХ. Не забывайте. Будьте мужественны. Прежде чем взойдет солнце, вы будете героями, прославитесь на веки. Вы прибавите бессмертную страницу к истории. Аминь.“

— Гром и Марс, — сказал Уэбб, — да мы, как видно, попадаем в горячую переделку.

Я сказал, что вещи, несомненно, начинают принимать весьма серьезный оборот.

— Готовится отчаянное предприятие, это ясно, как день; назначается для него сегодняшняя ночь, это тоже ясно. Точное свойство предприятия, т. е. я подразумеваю способ его ведения, скрыть от нас этими непонятными эфами и эмами. Но конечная цель всего этого, мне кажется, захват и плен поста. Теперь мы должны действовать быстро и решительно. Я думаю, что мы ничего не выиграем, продолжая свою тайную политику с Уиклоу. Мы должны также, как можно скор узнать, где находится 166, чтобы иметь возможность накрыть там шайку в 2 часа пополуночи. Самый быстрый способ узнать это — добыть силою признание у этого мальчика. Но прежде всего, прежде, чем совершить решительный шаг, я должен изложить факты военному департаменту и просить полномочия.

Приготовили шифрованную депешу. Я прочел ее, одобрил и отправил. Затем мы окончили обсуждение вышеприведенного письма и распечатали то, которое было взято у хромого джентльмена. В конверте ровно ничего не было, кроме совершенно чистого листа почтовой бумаги. Это был большой удар для наших горячих, ревностных ожиданий. Мы почувствовали себя такими же бледными, как бумага, и вдвое глупее; но это продолжалось лишь с минуту, потому что мы сейчас же подумали о „симпатических чернилах“. Мы подняли бумагу к огню и ждали, пока выступят буквы под влиянием теплоты, но на бумаге ничего не появилось, кроме слабых черточек, ничего, нам не говоривших. Тогда мы послали за доктором и предложили ему испробовать все известные ему способы до тех пор, пока не нападет на настоящий, и принести мне содержание письма, как только ему удастся вызвать его на поверхность. Это была довольно скучная проволочка и мы, понятно, сердились страшно, так как вполне надеялись узнать из этого письма важнейшую тайну заговора.

В это время явился сержант Рэйбурн и вытащил из кармана скрученную веревку около фута длиной с тремя узлами на ней.

— Я вытащил это из ружья на ватер-фронте,- сказал он, — я вытащил патроны из всех ружей, посмотрел тщательнейшим образом. Эта веревка — единственная вещь, которую я нашел.

Итак, этот кусок веревки был знаком Уиклону, что „приказание начальника достигли назначения“. Я приказал, чтобы все часовые, стоявшие близ этого ружья, были отведены под арест, каждый в отдельности без разрешение сообщаться между собой, без моего личного позволение и приказания.

От секретаря военного департамента пришла следующая телеграмма:

„Приостановить habeas corpus. Поставить город на военное положение. Произвести необходимые аресты. Действовать быстро и решительно. Доносить департаментам“.

Теперь мы имели возможность приступить к делу. Я приказал без шума арестовать хромого джентльмена и привести его в крепость. Я посадил его под стражу и запретил сообщаться с ним. Он сначала возмущался, но скоро покорился.

Затем пришло известие, что видели, как Уиклоу передавал что-то одному из наших новых рекрут, и что как только он отвернулся от них, они были схвачены и отведены под арест. На каждом был найден небольшой клочок бумаги с следующею надписью карандашам:

Орел Третий этаж.

Помни ХХХХ.

Согласно инструкциям, я телеграфировал шифром в департамент о сделанном прогрессе и описал записку. По видимому, мы теперь были в достаточно сильном положении, чтобы рискнуть обличить Уиклоу. Я послать за ним. Послал также за письмом к доктору и получил его обратно с донесением, что ни один способ не удался, но что он попробует еще один, когда я возвращу ему письмо.

Вошел Уиклоу. У него был несколько тревожный, беспокойный взгляд, но сам он держал себя свободно и спокойно, и если подозревал что-нибудь, то этого нельзя было узнать по его виду. Я с минуту продержал его в молчании, потом сказал приятным тоном:

— Дитя мое, зачем же ты так часто ходишь в эту старую конюшню?

Он ответил просто и без смущения:

— Я, право, не знаю, сэр, без всякой особенной причины. Просто я люблю быть один и развлекаюсь там.

— Ты там развлекаешься, не так ли?

— Да, сэр, — отвечал он так же невинно и просто, как прежде.

— И это все, что ты там делаешь?

— Да, сэр, — ответил он, посмотрев на меня с детским удивлением в своих больших, мягких глазах.

— Ты уверен в этом?

— Да, сэр, уверен.

Помолчав немного, я сказал:

— Уиклоу, зачем ты так много пишешь?

— Я немного пишу, сэр.

— Немного?

— Да. А если вы говорите о моем строчении, то да, я строчу немножко ради развлечения.

— Что ты делаешь с своим строчением?

— Ничего, сэр, бросаю его.

— Никогда никому не посылаешь его?

— Нет, сэр.

Я внезапно развернул перед ним письмо к „полковнику“. Он слегка вздрогнул, но сейчас же овладел собой. Легкая краска выступила у него на щеках.

— Как же случилось, что эту записку ты послал?

— Я не думал сделать этим ничего дурного, сэр.

— Не думал сделать ничего дурного! Ты выдаешь вооружение и положение поста и не находишь в этом ничего дурного?

Он опустил голову и молчал.

— Ну, говори же и перестань лгать. Кому предназначалось это письмо?

Теперь он начал выказывать тревогу, но быстро овладел собой и возразил тоном глубокой искренности:

— Я скажу вам правду, сэр, всю правду. Письмо это никому не предназначалось. Я написал его для собственного удовольствия. Я вижу свою ошибку, сознаю всю свою глупость. Но это единственное мое прегрешение, сэр, клянусь честью.

— А! Я очень рад. Такие письма писать опасно. Надеюсь ты вполне уверен, что это единственное написанное тобой письмо?

— Да, сэр, совершенно уверен.

Его смелость была изумительна. Он сказал эту ложь с таким искренним выражением лица, как ни одно существо в мире. Я подождал, пока немного утихнет мой гнев, и сказал:

— Уиклоу, напряги теперь хорошенько свою память и посмотри, не можешь ли ты объяснить мне два-три недоразумения, о которых я желаю у тебя спросить?

— Я постараюсь, сэр.

— Так начнем с того, кто такое начальник?

Я поймал его испуганный взгляд на нас, но это было все. Через минуту он опять стал ясен, как день, и ответил:

— Я не знаю, сэр.

— Ты не знаешь?

— Не знаю.

— Ты уверен, что не знаешь?

Он попробовал посмотреть мне в глаза, но напряжение было слишком сильно. Подбородок его тихо склонился к груди, и он молчал. Так он стоял, нервно играя пуговицей мундира, возбуждая сожаление, несмотря на свои низкие поступки. Я прервал его молчание вопросом:

— Кто это: „Священный Союз?“

Он вздрогнул всем телом и сделал руками невольный жест, казавшийся мне призывом отчаявшегося существа о сострадании. Но он не издал ни звука, а продолжал стоять так, опустив голову вниз. Мы сидели, смотрели на него и ждали ответа, наконец, увидели крупные слезы, катившиеся по его щекам, но он продолжал молчать. Немного погодя я сказал: — Ты должен ответить мне, мой мальчик, и должен сказать правду. Кто такое, Священный Союз?

Он молча рыдал. Я сказал несколько жестче:

— Отвечай же на вопрос!

Он сдержал рыдания, стараясь овладеть голосом, затем, смотря на меня умоляющим взглядом, проговорил сквозь слезы:

— О, сжальтесь надо мною, сэр! Я не могу ответить, потому что не знаю.

— Как!

— В самом деле, сэр, я говорю правду. Я никогда до этой минуты ничего не слышал о Священном Союзе. Клянусь честью, сэр, это так.

— Боже правый! Посмотри на свое второе письмо, разве ты не видишь слов: Священный Союз. Что ты теперь скажешь?

Он посмотрел на меня взглядом глубоко обиженного человека и сказал с чувством:

— Это какая-то жестокая шутка, сэр! И как они могут играть со мной! Я всегда старался поступать как следует и никому не делал зла. Кто-то подделался под мою руку. Я не писал ни строчки из всего этого, я никогда в жизни не видел этого письма.

— О, ты, неслыханный лжец! Посмотрим, что ты скажешь на это, — я вытащил из кармана письмо с симпатическими чернилами и поднес к его глазам.

Он побледнел, побледнел, как мертвец. Он зашатался, хватился рукой об стену, чтобы не упасть. Через минуту он спросил, слабым, едва слышным голосом:

— Вы прочли его?

Наши лица ответили правду, прежде чем язык мой успел вымолвить лживое „да“, и я увидел, как в глазах этого мальчика снова появилось мужество. Я ждал, что он скажет что-нибудь, но он молчал. Наконец я спросил:

— Ну, что же ты скажешь относительно содержание этого письма?

Он ответил совершенно спокойно:

— Ничего, кроме того, что оно совершенно невинно и не может повредить никому.

Я некоторым образом был теперь прижат к стене, не будучи в состоянии опровергнуть его заявления. Я не знал хорошенько, как мне теперь действовать. На выручку мне подоспела мысль, я сказал:

— Ты уверен, что ничего не знаешь о начальнике, и Священном Союзе и не писал письма, которое ты называешь поддельным?

— Да, сэр, совершенно уверен.

Я медленно вытащил узловатую скрученную веревку и поднял кверху, не говоря ни слова. Он равнодушно взглянул на нее, затем посмотрел на меня вопросительно. Мое терпение жестоко испытывалось, однако, я сдержался и сказал своим обыкновенным голосом: — Уиклоу, ты видишь это?

— Да, сэр.

— Что это такое?

— Это, кажется, кусок веревки.

— Кажется! Это есть кусок веревки. Узнаешь ли ты его?

— Нет, сэр, — сказал он самым спокойным тоном.

Хладнокровие его было изумительно. Я молчал несколько секунд, надеясь, что это поможет произвести больше впечатление следующим моим словом; я встал, положил руку на его плечо и сказал серьезно:

— Это ведь не поможет тебе, бедный мальчик, нисколько не поможет. Этот „знак“ „Начальнику“, эта узловатая веревка найдена в одном из ружей на ватер-фронте.

— Найдена в ружье? О, нет, нет, не говорите, что в ружье, но в отверстии патрона, она должна быть в патроне! — Он упал на колени и заломил руки, подняв лицо, на которое жалко было смотреть, так оно было мертвенно, так полно дикого ужаса.

— Нет, это было в ружье.

— О, вышла какая-то ошибка! Мой Боже, я погиб! — И он вскочил и начал бегать взад и вперед по комнате, отстраняя руки, которые протягивались, чтобы поймать его, и стараясь выбежать вон, что, понятно, было немыслимо. Затем он опять бросился на колени, плача изо всей силы, и, обнимая мои ноги, умоляющим голосом говорил:

— О, сжальтесь надо мной. Не выдавайте меня! Они не пощадят моей жизни ни одной минуты! Защитите меня, спасите меня! Я все расскажу.

Потребовалось порядочно времени, чтобы успокоить его, умерить его страх и привести в возможно разумное состояние. Затем я начал спрашивать его. Он отвечал скромно, с опущенными глазами, время от времени вытирая струившиеся по его лицу слезы.

— Итак, ты в глубине души мятежник?

— Да, сэр.

— И шпион?

— Да, сэр.

— И действовал по ясно-определенным приказаниям „извне“?

— Да, сэр.

— Добровольно?

— Да, сэр.

— С радостью, может быть?

— Да, сэр, мне незачем отрицать этого. Юг — моя родина сердце мое — южное и весь я принадлежу ему.

— Значит история, которую ты мне рассказывал о своих несчастьях и преследованиях твоего семейства, придумана на этот случай?

— Они… они велели мне рассказать ее, сэр.

— И ты хочешь предать и погубить тех, кто сжалился над тобой и приютил тебя? Понимаешь ли ты всю свою низость, несчастное, заблудшее создание?

Он отвечал только рыданиями.

— Ну, хорошо, оставим это. К делу. Кто такой полковник и где он находится?

Он начал горько плакать и попробовал отвильнуть от ответов. Он говорил, что его убьют, если он расскажет. Я пригрозил запереть его в темную, если он не признается. В то же время я обещал оградить его от всякой опасности, если он будет искренен. Вместо всякого ответа он крепко стиснул губы и принял непреклонный вид, который я никак не мог поколебать. Наконец я увел его, но один только вид темной покорил его. Он опять разразился рыданиями и мольбами и сказал, что во всем признается.

Я привел его назад и он назвал „полковника“ и подробно описал его. Сказал, что его можно найти в главной гостинице города, в статском платье. Мне пришлось еще раз пригрозить ему, прежде чем он назвал и описал „начальника“. Он сказал, что „начальника“ можно найти в № 15, в Нью-Нью-Йорке улица Бонд, № 15. Он известен под именем Р. Ф. Гейлорда. Я телеграфировал фамилию и приметы его начальнику столичной полиции и просил арестовать и задержать Гейлорда до тех пор, пока мне можно будет послать за ним.

— Теперь, — сказал я, — существует несколько заговорщиков „вне“ форта, по видимому, в Новом Лондоне. Назови их и опиши.

Он назвал и описал трех мужчин и одну женщину, всех, живущих в главной гостинице. Я сейчас же послал арестовать их, и скоро они вместе с полковником были приведены в крепость.

— Затем я желаю знать все, что касается твоих здешних товарищей-заговорщиков в крепости.

Он готов был надуть меня, но я предъявил ему таинственные лоскутки бумаги, найденные на двух из них, и это произвело на него отрезвляющее действие. Я сказал, что двое из них в нашей власти и что он должен назвать третьего. Это его страшно испугало и он расплакался.

— О, пожалуйста не принуждайте меня! Они убьют меня на месте!

Я сказал, что все это глупости. У меня всегда найдется кто-нибудь под рукой, чтобы защитить его и, кроме того, люди будут собраны без оружия. Я приказал всем новобранцам выстроиться. Тогда бедное, дрожащее, маленькое создание вышло и прошлось перед всей линией, стараясь казаться как можно равнодушнее. Он сказал одно только слово одному из людей, и не успел и пяти шагов пройти далее, как тот уже был арестован.

Как только Уиклоу опять оказался с нами, я приказал привести этих трех человек и, выставив вперед одного из них, сказал:

— Теперь, Уиклоу, не отступай ни на одну йоту от точнейшей правды. Кто этот человек и что ты знаешь о нем?

Раз зайдя так далеко, он пренебрег последствиями, устремил глаза на солдата и начал говорить прямо, без колебания: - Его настоящее имя Джордж Бристоу. Он из Нового Орлеана; был вторым помощником на береговом судне „Капитоний“ два года тому назад. Отчаянный малый. Дважды отбывал двойной срок службы за убийство; в первый раз за убийство вымбовкой матроса, по имени Гайд, второй раз за убийство лоцмана за отказ поднять лот, что должно входить в обязанности боцмана. Он шпион и прислан сюда полковником, что бы действовать в этом направлении. Он был третьим помощником на св. Николае, когда его взорвало в окрестностях Мемфиса, в пятьдесят восьмом году и едва не был „линчеван“ за ограбление убитых и раненых, во время перевозки их на берег в большой деревянной лодке, и т. д. и т. д. Он дал полную биографию солдата. Когда он кончал, я спросил последнего:

— Что ты на это скажешь?

— Не во гнев вам будь сказано, сэр, это самая адская ложь, какую только можно придумать.

Я снова отослал его под арест и позвал остальных. Результат тот же самый. Мальчик подробно рассказывал историю каждого, не задумываясь немало одним фактом, или словом. Но все, чего я мог добиться от каждого мерзавца, было негодующее отрицание и утверждение, что все это ложь. Они ни в чем не захотели признаваться. Я отослал их назад под арест и приказал привести одного за другим остальных пленников. Уиклоу рассказал про них все: из какого они города и всевозможные подробности об их участии в заговоре.

Но все они отрицали факты и ни один из них ни в чем не признавался. Мужчины сердились, женщины плакали. Судя по их словам, они были самые невинные люди с запада и любили союзную армию больше всего на свете. Я с отвращением опять запер всю шайку я еще раз начал исповедовать Уиклоу.

— Где № 166-й и кто такой Б. Б.?

Но тут он уже решил выдержать искус. Ни ласки, ни угрозы ничего больше не действовали. Время уходило. Необходимо было принять решительные меры; поэтому я подвесил его за кончики больших пальцев. Когда боль усилилась, он начал кричать так, что я едва мог выносить, но выдержал характер и очень скоро он взмолился:

— О, пожалуйста, спустите меня и я расскажу!

— Нет, ты прежде расскажи, потом я спущу тебя.

Каждая секунда была теперь для него смертельною мукой и он заговорил:

— № 166-й гостиница „Орел“, он назвал грязную, дрянную таверну у самой воды, прибежище обыкновенных рабочих, матросов и разного подозрительного люда.

Я спустил его и спросил, какова была цель заговора.

— Взять сегодня ночью крепость, — отвечал он мрачно и с рыданиями.

— Всех ли главных заговорщиков я захватил?

— Нет, вы взяли всех, кроме тех, которые должны сойтись в № 166.

— Что означает: „Помни ХХХХ?“

Ответа нет.

— Какой пароль в № 166?

Ответа нет.

— Что значат эти ряды букв: ММММ и ФФФФ. Отвечай, или я опять тебя вздерну.

— Я никогда не отвечу. Я скор умру. Теперь делайте со мной, что хотите.

— Подумай о том, что ты говоришь, Уиклоу! Это твое последнее слово?

Он ответил твердо, без малейшего колебание в голосе:

— Последнее. Так же верно, как то, что я люблю мою оскорбленную страну и ненавижу все, что освещает это северное солнце, я скор умру, чем открою эти вещи.

Я опять вздернул его за пальцы. Сердце надрывалось слушать крики бедного создания, но больше мы ничего не могли ох него добиться. На все вопросы он отвечал одним и тем же стоном:

— Я могу умереть и хочу умереть, но никогда не скажу.

Нам оставалось только махнуть на него рукой. Мы убедились, что он действительно скорей умрет, чем расскажет. Поэтому его спустили и посадили под строжайший надзор.

Несколько часов ушло на телеграмму в Высший Департамент и на приготовление к вылазке в № 166.

Время было тревожное, ночь темная и холодная. Слухи разошлись и весь гарнизон был на-стороже. Караул был утроен и никто не мог двинуться в стенах форта и вне их, без того, чтобы не быть остановленным и не увидеть поднятого над головой своей мушкета. Однако, мы с Уэббом тревожились менее, чем прежде: заговорщики должны были теперь находиться в довольно стесненном положении, потому что столько их коноводов было в наших руках.

Я решил во-время придти в № 166-й, схватить Б. Б., дождаться на месте остальных и, как только они явятся, захватить их. Около четверти первого утра я вышел из крепости с полудюжиной храбрых дюжих союзных солдат. Уиклоу шел впереди, со связанными за спиной руками. Я сказал ему, что мы идем в № 166-й и что если окажется, что он опять наврал и провел нас, то он должен будет все равно показать нам настоящее место или потерпеть все последствия.

Мы, крадучись, приблизились к таверне. В маленькой конторе горел огонь, остальная часть дома была темная. Я попробовал наружную дверь. Она подалась и мы тихо вошли, заперев за собой. Затем мы сняли башмаки, и я направился к конторе, Там сидел немец-хозяин и спал в своем кресле. Я осторожно разбудил его и попросил снять сапоги и идти вперед нас, внушив ему в то же время не произносить ни звука. Он повиновался беспрекословно, но был, очевидно, страшно напуган. Я приказал ему вести нас в № 166-й. Мы тихо, как кошки, взошли на три или четыре лестницы. Дойдя до конца длинного коридора, мы приблизились к двери, сквозь стеклянную верхушку которой виднелся тусклый свет. Хозяин ощупал меня в темноте и сказал, что это № 166-й. Я толкнул дверь, она была заперта изнутри. Я шепотом отдал приказ одному из моих самых дюжих солдат; мы налегли на дверь своими широкими плечами и одним натиском сняли с петель. Передо мной мелькнула фигура в постели, голова потянулась к свечке, свет погас, и мы очутились в совершенной темноте. Одним прыжком я очутился на кровати и придавил коленями содержимое. Пленник мой свирепо барахтался, но я левой рукой сжал его шею, что было большою помощью моим коленям. Затем быстро вытащил револьвер, взвел курок и приложил холодную сталь к его щеке.

— Теперь зажгите кто-нибудь свет. Я крепко держу его.

Свет зажгли, пламя спички вспыхнуло, я взглянул на своего пленника и… клянусь св. Джорджем, это была молодая женщина!

Я выпустил и слез с кровати, сильно сконфуженный. Все глупо переглянулись друг с другом. Все растерялись, так был неожидан и внезапен этот сюрприз. Молодая женщина начала плакать, закутав лицо одеялом. Хозяин сказал смиренно:

— Моя дочь… Она сделала что-нибудь нехорошее, nicht wahr?

— Ваша дочь? Она ваша дочь?

— О, да, она моя дочь. Она только-что вернулась из Цинциннати, немножко больная.

— Проклятие! Этот мальчишка опять наврал. Это не тот 166-й No, это не Б. Б. Теперь, Уиклоу, ты приведешь нас к настоящему 166, или… Батюшки, где этот мальчик?

Сбежал! Верно, как дважды два четыре, и главное без всякого следа. Положение было неловкое. Я проклинал свою глупость: мне бы следовало привязать его в одному из людей… но теперь поздно было рассуждать. Что же мне делать при настоящих обстоятельствах, вот в чем вопрос? За всем тем эта девушка могла быть и Б. Б. Я не верил этому, но нельзя же было принимать недоверие за доказательство. Поэтому я, наконец, посадил моих людей в пустую комнату напротив № 166 и приказал хватать всех и каждого, кто приблизится к комнате девушки, и держать при себе хозяина под строжайшими надзором впредь до новых приказаний. Затем я поспешил назад в крепость посмотреть, все ли там в порядке.

Да, все было в порядке и все осталось в порядке; я всю ночь не спал, чтобы удостовериться в этом. Ничего не случилось и я был невыразимо рад увидеть занимавшуюся зарю и иметь возможность телеграфировать в военный департамент, что звезды и полосы нашего знамени продолжают развеваться над фортом Трумбуль.

Огромная тяжесть спала с моей груди. Однако, я не переставал быть на-стороже, так как случай был слишком серьезен. Я призывал по одиночке своих пленников и целыми часами допрашивал их, пытаясь вырвать у них признание, но совершенно безуспешно. Они только скрежетали зубами, рвали на себе волосы, но ничего не открывали.

К полудню пришли вести о моем пропавшем мальчике. Его видели на западной дороге, за восемь миль от города, в шесть часов утра. Я послал по его следам конного лейтенанта и рядового. Они заметили его в двадцати милях от города. Он перелез через забор и с трудом тащился по вспаханному полю, к большому старомодному зданию в конце деревни. Они въехали в маленький лесок и окольным путем подъехали к дому с противоположной стороны. Затем сошли с лошадей и забрались в кухню; там не было никого. Они проскользнули в следующую комнату, тоже пустую; дверь из этой комнаты в гостиную была отворена, и они хотели войти туда, когда вдруг услышали тихий голос, произносивший молитву. Они набожно остановились и лейтенант заглянул в дверь. Он увидел старика и старуху, стоявших на коленях в углу гостиной. Старик произносил молитву и как раз в ту минуту, как он кончил, Уиклоу отворил парадную дверь и вошел в комнату. Оба старика бросились к нему и начали душить его в объятиях, приговаривая:

— Наш мальчик, наш дорогой! Слава Богу, пропавший нашелся! Мертвый воскрес!

— Да, сэр, чтобы вы думали? Этот молодой чертенок родился и вырос в этом приходе, во всю свою жизнь не отходил от него дальше, чем на пять миль, вплоть до того самого дня, когда явился ко мне в дом и одурачил меня своей чепухой. Это святая правда. Этот старик был его отец, старый, ученый священник в отставке, эта старая леди — его мать.

Позвольте прибавить два, три объяснительных слова относительно этого мальчика и его поведения. Оказывается, что он начитался разных страшных сказок и сенсационных происшествий; мрачный, таинственный, блестящий героизм пришелся как раз по его вкусу. Когда он прочел в газетах о таинственном шнырянии мятежников и шпионов по нашей стране, о их злодейских замыслах и двух, трех дерзких выходках, воображение его воспламенилось. В течение нескольких месяцев его постоянным товарищем был один молодой янки, с длиннейшим языком и легким воображением, служивший года два помощником кассира на одном из пакетботов, плавающих между Новым Орлеаном и пунктами на триста миль расстояние вверх по Миссисипи, отсюда свобода его обращение с названиями и другими подробностями перечисленных им местностей. Надо вам сказать, что перед войной я провел там два или три месяца и знал об этих местах ровно столько, сколько требовалось, чтобы быть легко проведенным этим мальчиком, тогда как всякий луизианский уроженец на моем месте поймал бы его через какие-нибудь четверть часа. Знаете ли вы, почему он говорил, что скор умрет, чем объяснит некоторые из своих загадок? Да просто потому, что он не мог их объяснить. Они не имели никакого смысла. Он необдуманно вымаливал их из своего воображение и потому не мог сразу придумать им объяснения. Например, он не мог сказать, что написано симпатическими чернилами, по той простой причине, что написано ровно ничего не было. Это была просто чистая бумага. Он никогда ничего не втискивал в ружье и никогда не собирался этого сделать, так как все его письма были написаны воображаемым личностям и, отправляясь в конюшню, он брал прежнее письмо и оставлял на его месте новое. Он ничего не знал об этой узловатой веревке и в первый раз увидел у меня в руках, но как только я намекнул ему, каким образом она найдена, он сейчас же воспринял мою мысль своим романтическим воображением и сыграл прекрасную роль. Он придумал фамилию Гейлорда; никакой улицы Бонд в Нью-Йорке не существует, она была разрушена три месяца перед тем. Он придумал „полковника“, придумал гладко рассказанные истории всех несчастных, которых я арестовал и с которыми производил ему личную ставку. Он придумал Б. Б., придумал даже 166, так как не знал, существует ли такой номер в гостинице „Орла“, пока не попал туда. Он всегда, в случае надобности, готов был придумать, что угодно. Когда я допрашивал его о „внешних“ шпионах, он быстро описал незнакомых ему личностей, которых видел в гостинице и случайно слышал их имена Ах, он жил в роскошном романическом таинственном мире эти несколько смутных дней, и, мне кажется, для него этот мир был реальным и что он наслаждался им до глубины души.

Однако, он нам наделал массу хлопот и бесконечных унижений. Из-за него сидело у нас в крепости человек пятнадцать, двадцать под арестом, с часовыми у дверей. Часть пленников были солдаты и с ними мне нечего было церемониться. Но остальные, первоклассные граждане, с разных концов страны, их невозможно было удовлетворить никакими объяснениями. Они бесились и кипятились и бесконечно нас изводили. А эти две леди! Одна из них была жена члена съезда из Огайо, другая — сестра западного епископа. Гневные, насмешливые, презрительные слезы, которые они проливали передо мной, представляют такую картину, которой я никогда не забуду.

Этот хромой джентльмен был председателем коллегии в Филадельфии и приехал сюда на похороны своего племянника. Он, без сомнения, никогда в жизни не видел Уиклоу. И что же? Он не только не попал на похороны, но еще был арестован, как мятежник и шпион, и Уиклоу в моем доме хладнокровно описывал его, как поддельщика, конокрада, негроторговца, поджигателя из всем известного воровского гнезда в Гальвестоне. Старый джентльмен, по видимому, вовсе не был намерен прощать подобные вещи.

А военный департамент! Но, о, мой Боже, позвольте мне лучше опустить занавес на эту часть рассказа! [1]

1874

Примечания

1

Примечание. Я показал свою рукопись майору. Он сказал: "Ваше незнание некоторых военных терминов вовлекло вас в небольшие ошибки. Но они очень красивы — оставьте их! Военные люди улыбнутся, читая их, остальные не заметят. Вы верно запомнили главные факты приключение и изложили их именно так, как они произошли. М. Твена.

Content

МАРК ТВЕН
Любопытное приключение

Примечания