Ли Чайлд

Джек Ричер, или Дело

Памяти Дэвида Томпсона (1971–2010), отличного книготорговца и хорошего товарища

Глава 01

Пентагон — это самое большое офисное здание в мире: шесть с половиной миллионов квадратных футов, тридцать тысяч служащих, семнадцать миль коридоров, но при этом всего три входа с улицы, каждый из которых ведет в охраняемый вестибюль. Я предпочел зайти с южного фасада, через главный вход, расположенный ближе остальных к станции метро и автобусной остановке. Этот вход был самым оживленным и пользовался наибольшим предпочтением у штатских сотрудников; а мне и хотелось оказаться в самой их гуще, а лучше всего затеряться в долгом, нескончаемом потоке, дабы не подстрелили сразу, как увидят. С арестами всегда все не так просто, будь они случайными или подготовленными, поэтому мне и нужны были свидетели: хотел с самого начала привлечь к себе безразличные взгляды. Я, конечно же, помню тот день: одиннадцатое марта 1997 года, вторник, последний день, когда я входил в Пентагон как работник, нанятый людьми, для которых и было построено это здание.

Много времени прошло с тех пор.

Одиннадцатое марта 1997 года по случайности оказалось еще и днем, ровно через четыре с половиной года после которого мир переменился, но в тот вторник, как и в следующий, да и в любой другой день из того, прежнего времени, многие вещи, в том числе и охрана этого главного многолюдного входа, оставались делом серьезным, без истерического невроза. Нет, истерия возникла не из-за меня. И не пришла извне. Я был в униформе класса А, во всем чистом, отглаженном, начищенном и надраенном до блеска, в придачу на мне красовались заработанные за тринадцать лет службы орденские планки, жетоны, значки, а в моем деле лежали еще и представления к награде. Мне было тридцать шесть лет, я был высоким, ходил так, словно проглотил аршин; в общем, по всем статьям соответствовал требованиям, предъявляемым майору военной полиции Армии Соединенных Штатов, за исключением того, что мои волосы казались слишком длинными и в течение пяти дней я не брился.

В то время безопасность Пентагона обеспечивалась Охранной службой Министерства обороны;[1] с расстояния в сорок ярдов я рассмотрел в вестибюле десяток их парней — по моему мнению, многовато — и призадумался, все ли они служат в своем ведомстве или среди них есть и наши парни, работающие под прикрытием и поджидающие меня. У нас бо́льшая часть работ, требующих квалификации, выполняется уоррент-офицерами,[2] и чаще всего свою работу они исполняют, прикидываясь кем-то другим. Они выдают себя за полковников, за генералов, за военнослужащих рядового или сержантского состава, да и вообще за того, в ком сейчас есть нужда; в этих делах они мастера. Вся их дневная работа и заключается в том, чтобы набросить на себя униформу ОСМО и ждать появления мишени. С тридцати ярдов я не узнал никого из них, но ведь армия — это гигантская структура, и они, должно быть, выбрали таких людей, которых я прежде не встречал.

Я продолжал идти, будучи мелкой частицей в широком потоке людей, спешащих через главный вестибюль к нужным дверям. Некоторые мужчины и женщины были в форменной одежде, либо в униформе класса А, как на мне, или в камуфляже, в котором мы ходили прежде. Некоторые, явно с военной службы, были не в униформе, а в костюмах или рабочей одежде; некоторые — по всей вероятности, гражданские — несли сумки, портфели или пакеты, по которым можно было определить, к какой категории относятся их хозяева. Эти люди замедляли ход, отступали в сторону, шаркали ногами по полу по мере того, как широкий поток сужался, превращаясь в наконечник стрелы, после чего сжимался еще плотнее; они вытягивались в вереницу или выстраивались попарно, а толпы людей снаружи тем временем входили в здание. Я влился в их поток, когда он принял форму колонны по одному, встав позади женщины с бледными, не испорченными работой руками, и впереди какого-то парня в поношенном костюме с блестящими локтями. Оба они были гражданскими — то, что мне и надо. Безразличные взгляды. Время близилось к полудню. Солнце на небе выдавало в мартовский воздух немного тепла. Весна в Вирджинии. Растущие на другом берегу вишневые деревья должны были вот-вот проснуться и стать красавицами в цвету. Повсюду на столах в зале лежали дешевые билеты национальных авиакомпаний и зеркальные камеры — то, что необходимо для экскурсионной поездки в столицу.

Стоя в колонне, я ждал. Впереди меня парни из ОСМО делали то, что должны делать охранники. У четырех из них были особые поручения: двое, готовые задавать вопросы, сидели за столом с удлиненной столешницей, а двое проверяли тех, у кого были личные жетоны, и после проверки жестом руки направляли их в открытый турникет. Двое стояли сразу за стеклом по обе стороны двери, подняв головы и глядя вперед, сканируя напряженными взглядами приближающиеся группы людей. Четверо торчали в тени позади турникетов; они бесцельно толклись там и о чем-то трепались. Все десять были вооружены.

Именно эта четверка позади турникетов меня и тревожила. Тогда, в 1997 году, было совершенно ясно, что штаты службы безопасности явно раздуты в сравнении с уровнем угрозы, существовавшей на тот период, но видеть четверку дежурных охранников, не занятых абсолютно ничем, было в любом случае необычно. Выполнение большинства отдаваемых приказов по крайней мере создавало иллюзию, что избыточный персонал службы безопасности чем-то занят. Но эти четверо точно не имели никаких обязанностей и ни за что не отвечали. Я вытянул шею, подняв как можно выше голову, и попытался увидеть их туфли. Обувь может рассказать о многом. Работающие под прикрытием часто оставляют без внимания этот аспект своего имиджа, особенно если находятся среди людей в униформе. Служба охраны исполняла в основном роль полиции, и это обстоятельство в полной мере влияло на выбор обуви. Охранники с удовольствием надели бы большие и удобные башмаки, в которых ходят копы. Работающие под прикрытием уоррент-офицеры из военной полиции могут носить собственную обувь, которая тоже имеет некоторые отличия.

Но туфли на их ногах я рассмотреть не смог. Внутри было слишком темно, да и стояли они далеко.

Колонна, медленно шаркая по полу, продвигалась вперед, в темпе, считавшимся вполне нормальным до дня 9/11. Никакого сердитого нетерпения, никакого чувства неудовлетворенности из-за потерянного в вестибюле времени, никакого страха. Женщина впереди меня пользовалась духами. Я чувствовал аромат, исходящий от ее шеи. Духи мне нравились. Два парня, стоявшие за стеклом, заметили меня примерно за десять ярдов. Их пристальные взгляды, перейдя со стоявшей впереди женщины, остановились на мне и, задержавшись чуть дольше, чем требовалось, перешли на стоявшего позади парня.

А затем их взгляды снова вернулись ко мне. Оба охранника в течение четырех или пяти секунд открыто осматривали меня сначала сверху вниз, потом в обратном направлении, затем слева направо, а потом справа налево; после этого я прошаркал вперед, но их внимательные взгляды последовали за мной. Они не обмолвились друг с другом ни словом. Не сказали ничего никому из находящихся рядом охранников. Никакого предостережения, никакой настороженности. Два возможных объяснения. Одно, самое подходящее, заключалось в том, что прежде они меня не видели. А может быть, я выделялся в колонне, потому что был выше и крупнее всех в радиусе примерно ста ярдов. А возможно, потому, что на мне были майорские дубовые листья и свидетельствующие об участии в серьезных делах орденские планки, среди которых была и медаль «Серебряная звезда»,[3] и выглядел я так, словно только что соскочил с плаката… но вот только волосы и борода делали меня похожим на пещерного человека, и этот зрительный диссонанс, возможно, явился достаточной причиной для того, чтобы из чистого интереса уделить мне второй продолжительный взгляд. Караульная служба ведь может быть скучной, а взгляд на что-то необычное всегда радует глаз.

Второе, самое для меня неподходящее, заключалось в том, что они наверняка внушили себе, что некое ожидаемое событие уже наверняка произошло и что все идет строго по плану. Как будто они уже подготовились, изучили фотографии и теперь говорили себе: Ну вот, он здесь, как раз вовремя, так что теперь просто подождем еще две минутки, когда он войдет внутрь, а там мы ему покажем.

А все потому, что меня ждали, и я появился вовремя. Мне было назначено на двенадцать часов, и уже были согласованы вопросы, которые мне предстояло обсудить с неким полковником, чей кабинет находился на третьем этаже кольца С, и я был уверен, что никогда не доберусь туда. Идти в лоб на неминуемый арест — явно тупая тактика, но ведь иногда, если вам хочется узнать, теплая ли печь, единственная возможность выяснить это — дотронуться до нее.

Парень, стоявший впереди женщины, за которой стоял я, вошел в дверь и предъявил жетон, висевший на шнурке у него на шее. Жестом руки его направили вперед. Стоявшая передо мной женщина тоже двинулась вперед, но почти сразу остановилась, потому что как раз в этот момент двое охранников, которых я приметил за стеклом, решили выйти ей навстречу. Женщина, застыв на месте, позволила им втиснуться в проход и встать на пути напирающего людского потока. Потом она продолжила путь и вошла внутрь, а два парня-охранника замерли ровно на ее месте — на расстоянии трех футов, лицом ко мне.

Они заблокировали дверь. И смотрели прямо на меня. Я на сто процентов был уверен, что это парни из ОСМО. Они были обуты в коповские башмаки, а их униформа от долгой носки вытянулась, растянулась и как бы подогнала себя под все индивидуальные физические особенности их тел. На ней не было ни складок, ни помятостей, какие бывают после извлечения формы из шкафчика для одежды — сегодняшним утром они надели свою форму в первый раз после стирки. Заглянув за спины этих двух парней, я посмотрел внутрь на четверку их партнеров, по-прежнему томившихся в безделье, и попытался методом сравнения определить, насколько хорошо сидит на них одежда. Но это было нелегко.

Стоящий справа передо мной парень сказал:

— Сэр, можем ли мы вам помочь?

Я спросил:

— Чем именно?

— Куда вы идете сегодня?

— Я обязан говорить вам это?

— Нет, сэр, совершенно не обязаны, — ответил охранник. — Но мы могли бы немного ускорить ваше продвижение, если вам это будет угодно.

По всей вероятности, через незаметную дверь в небольшую комнатку с замком в двери, подумал я. По-моему, они, так же как и я, делали ставку на свидетелей в гражданском. Я ответил:

— Я подожду своей очереди. Кроме того, она уже подошла.

Оба охранника никак не среагировали на мой отказ. Тупиковая ситуация. Любительский час.[4] Пытаться провести процедуру ареста снаружи, на публике, было глупее глупого. Я мог начать толкаться и пихаться, мог повернуться, броситься бежать и в мгновение ока затеряться в толпе. А стрелять они не стали бы. Только не снаружи. В вестибюле было слишком много людей. Слишком большие сопутствующие потери. И помните, все еще шел 1997 год. Одиннадцатое марта. До введения новых правил оставалось четыре с половиной года. Куда лучше дождаться, пока я окажусь внутри. Эти двое подручных могли закрыть за мною дверь и встать рядом плечом к плечу, пока я слушал бы плохие новости возле стола. Оказавшись в такой ситуации, я теоретически должен был бы с боем пробиваться через них, но это отняло бы у меня секунду, а то и две, и за это время та четверка парней, все еще стоявших в безделье, всадила бы мне в спину не менее сотни пуль.

Начни я прорываться вперед, они встретили бы меня огнем. Так куда мне идти? Затеряться внутри Пентагона было совершенно невозможно. Самое большое в мире офисное здание. Тридцать тысяч сотрудников. Пять этажей. Два цокольных этажа. Семнадцать миль коридоров. Кольца связаны друг с другом десятью радиальными переходами, и, как говорят, человек может переместиться между двумя любыми точками внутри здания максимум за семь минут, причем при проведении вычислений за скорость перемещения по зданию принималась средняя скорость пешего перемещения в армии маршевым шагом, то есть четыре мили в час, а значит, если я побегу изо всех сил, то мне потребуется примерно три минуты на то, чтобы оказаться в любом месте здания. Но в каком? Я могу найти чулан, в котором хранят швабры, могу стащить мешок сухих завтраков и продержаться день или два… ну и всё. Или я могу захватить заложников и попытаться затеять торг, но я никогда не видел, чтобы такие акции заканчивались успешно.

Итак, я ждал.

Охранник ОСМО, стоявший передо мной справа, сказал:

— Сэр, успехов вам и удачного дня.

С этими словами он прошел мимо меня с одной стороны, а его напарник — с другой; оба они шли прогулочным шагом — ну прямо два парня, которым посчастливилось после работы пройтись по свежему воздуху, ощущая себя в иной среде. Может, все не так уж и нудно. Они делали свою работу в соответствии с тем, что было запланировано. Они попытались заманить меня в маленькую комнатку с запирающейся дверью, но не смогли; ничего страшного, никакой трагедии — просто теперь они открыли другую страницу, на которой был описан План Б. Они подождут, пока я окажусь внутри и двери будут закрыты, и уже тогда перейдут к работе в режиме контролирования поведения толпы, рассеивая вошедших людей и удерживая их в безопасных местах на случай возникновения стрельбы внутри здания. По моим предположениям, стекло вестибюля было пуленепробиваемым, ведь штрафные убытки никогда не закладывались в смету Охранного ведомства, которое внимательно следило, на что идут деньги.

Дверь была как раз напротив меня. Открытая. Я набрал в легкие воздуха и вошел в вестибюль. Ведь иногда, если нам хочется узнать, теплая ли печь, единственная возможность выяснить это — дотронуться до нее.

Глава 02

Благоухающая духами женщина с бледными руками находилась в глубине коридора, позади раскрытого турникета, через который она только что прошла по разрешающему знаку охранников. Прямо передо мною был письменный стол со столешницей для двух человек, задававших вопросы. Слева стояли два охранника, проверявшие жетоны. Раскрытый турникет располагался между их бедрами. Четверка охранников позади турникета все еще пребывала в состоянии ничегонеделания: они, словно группа независимых наблюдателей, спокойно стояли и наблюдали за происходящим. А я все еще так и не увидел их ботинок.

Я снова вдохнул поглубже и подошел к письменному столу.

Подобно ягненку, ведомому под нож.

Парень, сидевший за столом слева, посмотрел на меня и сказал:

— Да, сэр.

В его голосе слышались усталость и смирение. Он произнес скорее ответ, а не вопрос, как будто я уже спросил его о чем-то. Выглядел он молодым и довольно смышленым. Наверняка штатный сотрудник ОСМО. Уоррент-офицеры из военной полиции хотя и схватывают все буквально на лету, но им бы не доверили работать за справочным столом Пентагона, несмотря на глубину приобретенных ими знаний.

Охранник за письменным столом снова посмотрел на меня; его взгляд был выжидательным, и я сказал:

— Мне назначена встреча на двенадцать часов.

— С кем?

— С полковником Фрейзером, — ответил я.

Охранник сделал вид, что имя это ему не знакомо. Самое большое в мире офисное здание. Тридцать тысяч служащих. Полистав книгу размером с телефонный справочник, он спросил:

— А это не полковник Джон Фрейзер? Ведомство по связям с Сенатом?

— Да, — подтвердил я.

Иначе говоря: виновен по всем пунктам обвинения.

Та самая четверка стояла слева и наблюдала за мной. Но никто из них не сдвинулся с места. Пока.

Охранник, сидевший за письменным столом, не спросил моего имени. Возможно, потому, что действовал в соответствии с заранее полученной инструкцией и показанной ему фотографией, а возможно, потому, что на моей униформе класса А имелась нашивка с именем, пришитая согласно уставу на клапане правого нагрудного кармана, точно посредине и на четверть дюйма ниже верхнего шва.

Пять букв: РИЧЕР.

Иначе говоря: арестуйте меня немедленно (двадцать три буквы).

Охранник за письменным столом сказал:

— Полковник Джон Джеймс Фрейзер, офис ЗС315. Вы знаете, как до него добраться?

— Да, — ответил я.

Третий этаж, кольцо С, ближайший радиальный коридор — номер три, отсек номер пятнадцать. Принятый в Пентагоне способ обозначения местонахождения объекта на карте, которая, возникни необходимость ее расстелить, заняла бы двадцать девять акров площади пола.

— Всего хорошего, сэр, — сказал охранник, и его ничего не выражающий взгляд, скользнув мимо моего плеча, уперся в лицо следующего человека в колонне.

На какое-то мгновение я неподвижно застыл на месте. Они решили, что все дело в поклоне. А кланялись они мастерски. Общепринятый тест установления виновности в совершении преступления сформулирован в латинском изречении actus non facit reum nisi mens sit rea,[5] что можно приблизительно перевести как: делая что-то, ты не обязательно попадешь в беду, если твой ум не ведет тебя к этому. Действие плюс намерение — это стандартная ситуация. Вот они и ждали, когда я предъявлю им свои намерения. Ждали, когда я пройду через турникет и войду в лабиринт. Только этим и можно объяснить, почему четверка охранников стояла на той стороне прохода, а не на моей. Пересечение черты придаст моим намерениям реальность. А может, это вопросы юрисдикции. Возможно, они уже проконсультировались с юристами. Фрейзер хотел обезопасить мою задницу, но в то же время хотел, чтобы и его задница осталась под прикрытием.

Сделав еще один вдох, я переступил черту и перешел в реальность. Я прошел между двумя охранниками, проверявшими жетоны, и протиснулся между холодными металлическими стойками турникета. Перекладина была отведена назад. Моим бедрам нечего было толкать. Я прошел через турникет и остановился. Четверка охранников стояла справа от меня. Я посмотрел на их туфли. В армейских уставах на удивление туманно трактуются вопросы, связанные с обувью. Простые черные мужские туфли на шнурках или близкие аналоги того же фасона, без каких-либо излишних деталей, минимум три пары отверстий для шнурков, тупой носок, максимальная высота каблука два дюйма. Вот и все, о чем в уставе напечатано мелким шрифтом. Вся четверка, стоявшая справа, была обута в соответствии с армейским уставом, но туфли на них были не коповские. Не такие, как на двух парнях до турникета. Они словно выставляли напоказ четыре вариации на одну классическую тему. Начищенные до блеска, плотно зашнурованные, слегка сморщенные и потертые в некоторых местах. Возможно, они числились в ОСМО. А может, и нет. Определить невозможно. По крайней мере сейчас.

Я смотрел на них, а они — на меня, но никто не произнес ни слова. Обойдя их, я направился в глубь здания. Я пошел по кольцу Е против часовой стрелки, а затем свернул влево в первый радиальный коридор.

Четверо парней последовали за мной.

Они держались примерно в шестидесяти футах позади; на таком расстоянии они могли постоянно держать меня в поле зрения и в то же время не оказывать давления, демонстрируя слежку. Максимум семь минут требуется на то, чтобы преодолеть расстояние между двумя любыми точками здания. Я чувствовал себя мясом в сэндвиче, поскольку понял, что еще одна группа уже, должно быть, поджидала меня возле офиса 3С315 или настолько близко, насколько они решили дать мне подойти. И я шел прямиком к ним. Никуда не сбежать, нигде не спрятаться.

Воспользовавшись лестницами кольца D, я поднялся на два пролета до третьего этажа. Просто так, от нечего делать, изменил направление и двинулся по часовой стрелке, прошел по радиальному коридору номер пять, а потом по коридору номер четыре. В кольце D было многолюдно. Люди спешно двигались в разных направлениях, держа в руках папки цвета хаки. Одетые в униформу мужчины и женщины с ничего не выражающими глазами ловко лавировали между людьми. Здесь царила оживленная суета. Я продолжал идти, уворачиваясь от встречных или отходя в сторону и уступая им дорогу. На меня постоянно смотрели. Волосы и борода. Я остановился у питьевого фонтанчика и наклонился, желая глотнуть воды. Люди проходили мимо. Четверых парней из ОСМО, державшихся в шестидесяти футах позади, нигде не было видно. Но ведь сейчас им действительно не было никакой нужды висеть у меня на хвосте. Они знали, куда я иду, и им было известно время, когда я там окажусь.

Напившись, я выпрямился и снова пошел, повернув через некоторое время в радиальный коридор номер три. По нему я перешел в кольцо С. Здесь в воздухе пахло шерстяной форменной тканью и средством для полировки линолеума, а также чувствовался едва ощутимый запах сигар. Стены были окрашены толстым слоем краски неопределенно-казенного цвета. Я посмотрел налево, затем направо. Людей в коридоре было достаточно, но возле пятнадцатого отсека их почти не наблюдалось. Возможно, меня поджидали внутри. Ведь я пришел на пять минут позже.

Я не повернул. Следуя по радиальному коридору три, я прошел через кольцо В и перешел в кольцо А. Вот и центр здания, где заканчивались все радиальные коридоры. Или начинались, в зависимости от вашего чина и карьерных перспектив. За кольцом А нет ничего, кроме открытого пятиугольного двора, похожего на дырку в пончике. В то время люди называли его «Эпицентр взрыва», потому что думали, будто самые большие и современные межконтинентальные ракеты, которыми обладают Советы, нацелены именно в это место, смахивающее на глаз большого жирного быка. Думаю, они ошибались. Скорее всего, Советы нацеливали на это место пять самых больших и современных межконтинентальных ракет на тот случай, если при запуске одна из четырех не сработает. Люди, сведущие в области инвестиций, говорили, что у Советов не всегда получалось то, во что они вкладывали деньги.

Я пробыл на кольце А до того момента, пока мое опоздание не достигло десяти минут. Может быть, они уже начали поиски. А может быть, эта славная четверка уже получает по задницам за то, что упустила меня. Я снова сделал глубокий вдох, оттолкнулся от стены и побрел обратно по радиальному коридору номер три, пересекая кольцо В и направляясь в кольцо С. Не останавливаясь и не сбавляя шага, я шел к отсеку номер пятнадцать.

Глава 03

Никто не ожидал меня возле отсека номер пятнадцать. Никакой спецгруппы. Вообще никого. Да и сам коридор был совершенно пуст и с той, и с другой стороны, насколько хватало глаз. И в нем стояла тишина. Я предположил, что все остальные уже там, где им положено находиться. Совещания, назначенные на полдень, были в полном разгаре.

Дверь в отсек номер пятнадцать оказалась открыта. Я постучал по ней один раз, в порядке вежливости, сообщая о своем прибытии, а также в порядке предупреждения, после чего вошел внутрь. Первоначально большинство офисных помещений в Пентагоне имели свободную планировку, и их площади с помощью стеллажей и картотечных шкафов разделялись на отсеки — отсюда и название, — но по прошествии лет предметы мебели заменили стенами, с помощью которых создали отдельные офисы. Офис 3С315, занимаемый Фрейзером, как раз и был таким: небольшое квадратное помещение с окном, из которого ничего не было видно, ковром на полу, фотографиями на стенах, металлическим письменным столом Министерства обороны США, стулом с подлокотниками и двумя стульями без них, сервантом и двухсекционным блоком хранения папок с данными.

В этом небольшом квадратном помещении не было никого, кроме самого Фрейзера, сидевшего на стуле за письменным столом. Он посмотрел на меня, улыбнулся и произнес:

— Привет, Ричер.

Я посмотрел налево, затем направо. Никого. Вообще никого. В офисе не было ни личной ванной комнаты, ни отдельной гардеробной, никаких дверей в другие помещения. Только пустой коридор за моей спиной. Все гигантское здание находилось в состоянии покоя.

— Закрой дверь, — сказал Фрейзер.

Я закрыл дверь.

— Присаживайся, если хочешь, — предложил он.

Я сел.

— Ты опоздал, — упрекнул меня Фрейзер.

— Извиняюсь, — ответил я. — Меня задержали.

Он кивнул.

— Здесь в двенадцать часов начинается кошмар. Перерывы на обед, пересменок, в общем, все, что хочешь. Просто зоопарк. Я никогда не планирую идти куда-то в двенадцать часов. Просто пережидаю это время в офисе.

В свои примерно сорок пять лет он был ростом около пяти футов и десяти дюймов; широкоплечий, с крепкой выпуклой грудью, красным лицом и черными волосами; и весил он, должно быть, фунтов двести. В его венах текло изрядное количество шотландской крови, профильтрованной через богатую почву Теннесси, откуда он был родом. Юношей он успел побывать во Вьетнаме, а в зрелом возрасте участвовал в Войне в заливе. Он был весь украшен боевыми знаками отличия, как рождественская елка — игрушками. Воин прежних времен, но, к своему несчастью, он мог говорить и улыбаться так же умело, как и драться, и его назначили в ведомство по связям с Сенатом, а потому парни, держащие в руках финансовые ресурсы, были теперь его настоящими врагами.

— Итак, с чем ты ко мне пожаловал? — спросил он.

Я ничего не ответил. Мне и сказать-то было нечего. Я не ожидал, что дело зайдет так далеко.

— Хорошие новости, я надеюсь, — не отставал он.

— Никаких новостей, — ответил я.

— Никаких?

Я кивнул и добавил:

— Никаких.

— А ты говорил мне, что у тебя есть имя. Это же написано и в твоем сообщении.

— Я не знаю имени.

— Тогда о чем разговор? Зачем ты просил меня о встрече?

Я на секунду замолчал.

— Это был один из кратчайших путей, — сказал я.

— По дороге куда?

— Я прикрывался тем, что у меня есть имя. Мне было интересно, кто сможет появиться из-под камня и заткнуть мне глотку.

— И никто не появился?

— Пока нет. Но десять минут назад я думал, что это совсем другая история. В вестибюле были четверо ничем не занятых парней. В униформе ОСМО. Они пошли за мною следом. Я думал, что это опергруппа с заданием арестовать меня.

— И долго они шли за тобой?

— Вокруг кольца Е до кольца D. А потом на лестницах я ушел от них.

Фрейзер снова улыбнулся.

— Ты параноик, — сказал он. — Ты не ушел от них. Я же сказал тебе, что в двенадцать часов пересменок. Они просто, как и все остальные, вошли в метро. Обычно они треплются минуту или две, а потом идут в свою дежурку на кольце В. Они и не думали следить за тобой.

Я промолчал.

— Здесь повсюду шастают группы таких парней, — продолжал он. — И даже множество разных групп. У нас страшно раздутые штаты. Необходимо что-то предпринять. Скажу больше: это просто неизбежно. Я каждый день слышу такие разговоры в Конгрессе. И мы ничего не можем сделать. Мы должны постоянно помнить об этом. А такие люди, как ты, — в особенности.

— Как я? — переспросил я.

— Среди личного состава слишком много майоров. Наверняка слишком много.

— Полковников тоже много, — съязвил я.

— Полковников-то все же меньше, чем майоров.

Я промолчал.

— А я был в твоем списке тех, кто мог вылезти из-под камня? — спросил Фрейзер.

Вы были в этом списке, подумал я.

— Так я в нем был? — снова спросил он.

— Нет, — соврал я.

Он снова улыбнулся.

— Хороший ответ. Пожелай я заменить тебя кем-то, я велел бы убить тебя прямо там, в Миссисипи. А может быть, и приехал бы, чтобы самому заняться этим.

Я ничего не ответил. Он посмотрел на меня, и почти сразу его лицо начало растягиваться в улыбке; эта улыбка перешла в смех, который он изо всех сил старался подавить, но так и не смог. Его смех походил на лай, на чихание, и он должен был, откинув голову назад, смотреть в потолок.

— Что? — спросил я.

Его взгляд снова впился в меня. Он все еще улыбался.

— Извини, — произнес Фрейзер. — У меня все время вертится в голове эта избитая фраза. Ты знаешь, как говорят эти парни? «Его можно даже не арестовывать».

Я ничего не ответил.

— А ты ужасно выглядишь, — объявил он. — Ты знаешь, здесь есть парикмахерские. Тебе бы стоило там побывать.

— Не могу, — ответил я. — Мне надо выглядеть так, как я выгляжу сейчас.

За пять дней до этого мои волосы были на пять дней короче, но и этой длины вполне хватало для привлечения внимания. Леон Гарбер, в ту пору снова мой командир, вызвал меня в свой офис, и поскольку в его послании было указано «без повторений без посещений с какими-либо намерениями относительно процедур личной гигиены», я понял, что он решил ковать железо, пока горячо, и отругать меня как следует, пока улики были налицо, а точнее — на голове. Именно с этого и началась наша встреча. Он спросил меня:

— Каким нормативным армейским документом регламентируется внешний облик солдата?

Я посчитал это типичным для него вопросом с подвохом, поскольку сам Гарбер был, вне всякого сомнения, самым неряшливым офицером из всех, виденных мною. Он мог взять со склада квартирмейстера новехонькую шинель класса А, и через час она выглядела так, как будто он прошел в ней через две войны, спал в ней и как минимум три раза занимался на ней сексом с пьяной женщиной в критические дни.

— Не могу припомнить, — признался я, — каким нормативным армейским документом регламентируется внешний облик солдата.

— Да я и сам не могу, — сказал он. — Но я, кажется, вспомнил, что стандарт на ногти пальцев рук и правила личной гигиены изложены в восьмом разделе главы один. Я могу очень четко описать все, что сказано на той странице. Ты помнишь, что там сказано?

— Нет, — ответил я.

— В ней сказано, что соблюдение стандартов гигиенического ухода за волосами необходимо для того, чтобы обеспечить единообразие в облике военного контингента.

— Понятно.

— Все делается в соответствии с этими стандартами. Тебе известны указанные в них требования?

— Я был очень занят, — ответил я. — Я только что прибыл из Кореи.

— А мне докладывали, что из Японии.

— Там была короткая промежуточная остановка.

— И сколько ты там пробыл?

— Двенадцать часов.

— А в Японии есть парикмахеры?

— Уверен, что есть.

— Японским парикмахерам требуется более двенадцати часов на то, чтобы подстричь мужчину?

— Уверен, что нет.

— Глава первая, раздел восьмой, параграф второй, гласит, что волосы на верхней части головы должны быть аккуратно уложены, а их объем не может быть избыточным и создавать впечатление неровной укладки или неопрятности, портящих внешний вид. Там сказано, что контур прически должен быть коническим.

— Я не вполне представляю себе это, — чистосердечно признался я.

— Там сказано, что при коническом контуре масса уложенных волос солдата соответствует форме его головы, закругляясь в соответствии с естественным закруглением черепа при переходе в основание шеи.

— Я позабочусь об этом, — пообещал я.

— Пойми, это требования. Не пожелания.

— Ясно, — ответил я.

— Параграф два гласит, что причесанные волосы не должны спадать на уши или брови и не должны касаться воротника.

— Ясно, — снова сказал я.

— Может, ты считаешь, что твоя нынешняя прическа неровная, неаккуратная и неопрятная?

— По сравнению с чем?

— Ну а как в отношении того, что волосы не должны налезать на уши, на брови и на воротник?

— Я позабочусь об этом, — снова пообещал я.

В ответ Гарбер улыбнулся, после чего тон нашей встречи совершенно изменился.

— А насколько быстро отрастают у тебя волосы?

— Да не знаю, — я пожал плечами. — Думаю, что с такой же скоростью, как у всех. А что?

— У нас проблема, — сказал он. — В Миссисипи.

Глава 04

По словам Гарбера, проблема, возникшая в штате Миссисипи, была связана с двадцатисемилетней женщиной по имени Дженис Мэй Чапман. Проблема заключалась в том, что женщина была мертва. Ее противозаконно убили в одном из кварталов главной улицы города, который назывался Картер-Кроссинг.

— Она была одной из наших? — спросил я.

— Нет, — ответил Гарбер. — Она была гражданской.

— Тогда в чем заключается проблема?

— Сейчас объясню, — сказал он. — Но начну с истории. Это отдаленное глухое место. Северо-восточный угол штата, вблизи границ с Алабамой и Теннесси. Там проходит железнодорожная магистраль в направлении север-юг и узкая грунтовая дорога, проходящая через лес и идущая в направлении восток-запад, невдалеке от места, где находится родник. Раньше паровозы останавливались там для забора воды, пассажиры выходили из вагонов, чтобы покушать — таким образом в этом месте появился город. Но с конца Второй мировой войны по железной дороге проходило в день не больше двух составов, и оба состава были товарными, никаких пассажиров, так что история города словно повернулась вспять.

— Так продолжалось до того, как?..

— Пришла помощь в виде денег, выделенных государством. Ты же знаешь, как это бывает. Вашингтон не мог допустить того, чтобы бо́льшая часть Юга стала страной третьего мира, вот мы и бросили туда кое-какие деньги. И в действительности это были большие деньги. Ты когда-нибудь замечал, как люди, во всеуслышание восхваляющие малые государства, на деле предпочитают жить в государствах с самыми большими субсидиями? Малым государствам следует казнить таких.

— Ну а при чем здесь Картер-Кроссинг?

— В Картер-Кроссинге была создана военная база под названием Форт-Келхэм.

— Понятно, — кивнул я. — Я слышал о Келхэме, хотя никогда точно не знал, где он находится.

— Раньше он был огромным, — продолжал Гарбер. — Насколько я помню, земляные работы начались где-то в пятидесятом году. По завершении он должен был стать таким же, как Форт-Худ, но при окончательном рассмотрении проекта выяснилось, что база практически бесполезна, потому что в восточном направлении слишком удалена от I-55, а в западном направлении слишком удалена от I-65. Чтобы добраться до нее, нужно долго трястись по мелким необустроенным дорогам. А может быть, у техасских политиков более широкие глотки, чем у политиков штата Миссисипи… Как бы то ни было, все внимание было обращено на Худ, а Келхэм буквально засох на корню. Он все-таки продержался до конца Вьетнамской войны, а затем был преобразован в базу для рейнджерских курсов,[6] которые располагаются там и сейчас.

— Я полагал, что рейнджеров готовят в Беннинге.

— 75-й[7] на время отправляет своих лучших парней в Келхэм. Это неподалеку. Для тренировок на местности.

— 75-й — это же полк для выполнения спецопераций.

— Так они и мне сказали.

— И у них обучается достаточное число рейнджеров, с помощью которых можно обеспечить городу нормальное существование?

— Похоже на то, — согласился Гарбер. — Город не очень большой.

— Ну а что они говорят? Дженис Мэй Чапман убил кто-то из армейских рейнджеров?

— Сомневаюсь, — покачал головой Гарбер. — Возможно, это дело рук какого-то спустившегося с гор дикаря.

— В Миссисипи еще водятся дикари? И там, что, есть горы?

— Значит, это лесной дикарь. Деревьев-то там полно.

— Как бы там ни было, но с какой стати мы вообще говорим об этом?

Перед тем как ответить, Гарбер встал, вышел из-за письменного стола, пересек комнату и плотно запер дверь. Он был старше меня и намного ниже, но в ширину мы казались почти одинаковыми. И он был встревожен. Гарбер не часто держал дверь своего кабинета закрытой и редко мог выдержать дольше пяти минут без того, чтобы не обрушить на какого-нибудь несчастного короткую проповедь, или афоризм, или лозунг, которые он обычно выражал в форме, максимально легкой для запоминания. Он вернулся к столу и снова сел в кресло, при этом подушка, лежащая на сиденье, издала легкое шипение, выпуская из себя воздух. Удобно расположив свое тело, он спросил:

— Ты когда-нибудь слышал о месте, которое называют Косово?

— Это на Балканах, — ответил я. — Типа Сербии и Хорватии.

— Там назревает война. Очевидно, нам предстоит попытаться ее остановить. Очевидно, нам это не удастся, и дело кончится тем, что мы начнем своими бомбардировками вытрясать дерьмо то из одной воюющей стороны, то из другой.

— Понятно, — согласился я. — Всегда хорошо иметь в запасе план Б.

— Сербохорватский узел — это просто бедствие. Подобное Руанде. Полный тупик. И это двадцатый век, о господи!

— Как мне кажется, это дело вполне в духе двадцатого века.

— Думаю, сейчас все должно быть иначе.

— Могу дать совет: надо дождаться двадцать первого века.

— Мы не собираемся ничего дожидаться. Мы попытаемся сделать Косово сейчас.

— Ну что ж, тогда желаю успехов. Только не обращайтесь ко мне за помощью. Я всего лишь полицейский.

— Да у нас и так людей хватит. Работать вахтовым методом: туда-сюда…

— И кто это? — спросил я.

— Миротворцы, — ответил Гарбер.

— Какие? Из ООН?

— Не совсем. Только наши парни.

— Я и не знал об этом.

— Ты не знал, потому что вообще никто не должен знать об этом.

— И на сколько все это может затянуться?

— На двенадцать месяцев.

— Нам предстоит скрытное развертывание сухопутных сил на Балканах и обеспечение их пребывания там в течение целого года?

— Это вовсе не такая масштабная операция, — пожав плечами, ответил Гарбер. — Скорее что-то типа рекогносцировки — по крайней мере, вначале. На тот случай, если позднее что-то произойдет. Но в основном все делается для того, чтобы погасить конфликт. В том регионе действует масса враждебных друг другу политических группировок. Если кто-то вдруг спросит, мы всегда сможем сказать, что нас пригласил один из этих парней. При этом каждый думает, что нас поддерживает его соперник. Это играет роль сдерживающего средства.

— И кого же мы пошлем? — спросил я.

— Армейских рейнджеров, — ответил Гарбер.

Гарбер рассказал мне, что Форт-Келхэм на законном основании все еще действовал как курсы подготовки рейнджеров, но в дополнение к этому на его территории размещались два полнокомплектных батальона — имеющих кодовые названия батальон «Альфа» и батальон «Браво», — состоящие из уже подготовленных рейнджеров, тщательно отобранных из состава 75-го полка, которые секретно действовали в Косово на основе ежемесячной ротации. Относительная изолированность Келхэма делала его месторасположение превосходным с точки зрения сохранения секретности. Нет, дело не в том, сказал Гарбер, что мы действительно чувствуем необходимость скрывать что-то. В этом деле участвует очень немного людей, к тому же это гуманитарная миссия, выполняемая из самых чистых побуждений. Но Вашингтон есть Вашингтон, и о некоторых делах лучше помалкивать.

— В Картер-Кроссинге есть отделение полиции? — спросил я.

— Да, есть, — ответил Гарбер.

— Тогда я предложил бы вот что. Их уголовные расследования никогда не достигают цели, потому что они постоянно заняты только тем, что собираются на рыбалку. А сейчас они хотят внести некоторых служащих Келхэма в свой список подозреваемых.

— Да, это так, — согласился Гарбер.

— В том числе и людей из батальона «Альфа» и батальона «Браво».

— Да, — подтвердил Гарбер.

— И они хотят допросить их по полной.

— Да.

— Но мы не можем допустить, чтобы они задавали кому-либо из них вопросы, потому что мы должны сохранить в тайне все прибытия и убытия этих людей.

— Верно.

— У них есть достаточные основания?

Я надеялся на то, что Гарбер ответит «нет», но вместо этого он произнес:

— Косвенные и весьма шаткие.

— Шаткие? — переспросил я.

— Не повезло со временем. Дженис Мэй Чапман была убита через три дня после того, как батальон «Браво» вернулся после последнего месячного пребывания в Косово. Они прилетели непосредственно оттуда. В Келхэме есть посадочная полоса. Я же тебе говорил, там большое хозяйство. В целях сохранения секретности они приземлились в темноте. После этого вернувшийся батальон первые два дня находился в изоляции и получал инструкции относительно неразглашения секретной информации, касающейся их миссии.

— Ну а потом?

— Ну а потом, на третий день после возвращения, батальон получил недельный отпуск.

— И все они двинулись в город.

— Все до единого.

— Заполнив Мейн-стрит и прилегающие кварталы.

— Там, где расположены бары.

— А в этих барах они встречались с местными женщинами.

— Как обычно.

— И Дженис Мэй Чапман была местной женщиной.

— И, как говорят, относилась к этим парням по-дружески.

— Ужасно, — покачал головой я.

— Она была изнасилована и покалечена, — грустно добавил Гарбер.

— Как именно?

— Я об этом не спрашивал. Я не хочу об этом знать. Ей было двадцать семь лет. Джоди ведь тоже двадцать семь.

Джоди — его единственная дочь. Его единственное дитя. Самое любимое существо на свете.

— Как она? — спросил я.

— В полном порядке.

— А где она сейчас?

— Она адвокат, — ответил он, как будто я задал вопрос о том, кем она работает, а не где сейчас живет. Затем, повернувшись ко мне, спросил: — А как твой брат?

— С ним, насколько мне известно, тоже все в порядке, — ответил я.

— Он все еще в Министерстве финансов?

— Насколько мне известно, да.

— Он был хорошим человеком, — задумчиво произнес Гарбер, словно уйти из армии было для него все равно что умереть.

Я промолчал.

— Так что ты намерен предпринять там, в Миссисипи?

Это было, если помните, в 1997 году. И я ответил:

— Мы не можем исключить из дела местное отделение полиции. Ни под каким видом. Но мы также не можем взять на себя проведение каких-либо экспертиз и не можем воспользоваться имеющимися в их распоряжении ресурсами. Поэтому надо предложить им помощь. Мы должны направить кого-то к ним. Мы можем выполнить любые работы на базе. Если это дело рук кого-нибудь из келхэмских парней, мы поднесем им его на блюде, как того требует правосудие, но мы сможем сохранить в тайне то, что обязаны сохранять.

— Не так все просто, — подумав, сказал Гарбер. — Ситуация ухудшается.

— Каким образом?

— Командир батальона «Браво» — парень по имени Рид Райли. Ты его знаешь?

— Это имя я слышал так же часто, как звон колокола.

— В этом нет ничего удивительного. Его отец Карлтон Райли.

— Вот черт, — вырвалось у меня.

Гарбер согласно кивнул.

— Сенатор. Председатель Сенатской комиссии по делам Вооруженных сил. Он может стать для нас лучшим другом или злейшим врагом, в зависимости от того, в какую сторону подует ветер. А ты ведь знаешь, каково иметь дело с такими парнями. То, что его сын служит капитаном в пехоте, приносит ему миллион голосов. А если его сын к тому же еще и герой, то число голосов удваивается. Я даже не хочу и думать о том, что случится, если один из молодых парней батальона Райли окажется убийцей.

— Нам надо сейчас же послать кого-то в Келхэм.

— Вот для этого мы с тобой и встретились.

— Когда, по-твоему, я должен быть там?

— Я не хочу посылать тебя туда, — ответил Гарбер.

Глава 05

Гарбер сказал мне, что, думая о том, кому поручить работу в Келхэме, остановил свой выбор не на мне, а на только что произведенном в майоры военной полиции Данкане Мунро. Выходец из семьи военных, «Серебряная звезда», «Пурпурное сердце» и так далее и тому подобное. Он только что завершил какую-то важную работу в Корее и в настоящее время выполнял что-то особо значительное в Германии. Он был моложе меня на пять лет и, как я слышал, сейчас был в точности тем, кем я сам пять лет назад. Мы с ним никогда не встречались.

— Он вылетает сюда вечером, — объявил Гарбер. — Расчетное время прибытия что-то в районе полудня.

— Тебе пришлось звонить, — сказал я. — Так мне кажется.

— Это деликатная ситуация, — ответил он.

— Очевидно, — я пожал плечами. — Слишком деликатная для меня, насколько я понимаю.

— Только не раздувай из мухи слона. Ты нужен мне для другого дела, которое, я надеюсь, покажется тебе тоже важным.

— И что это?

— Тайная операция, — ответил он. — Вот поэтому я счастлив, что у тебя такие волосы. Неровно подстриженные и неопрятные. Есть два предмета, на которые мы совершенно не обращаем внимания, когда проводим тайные операции. Волосы и туфли. Туфли ты можешь в любой момент купить в «Гудвилле».[8] А вот волосы в любой момент ты купить не можешь.

— И где будет эта тайная операция?

— Конечно же, в Картер-Кроссинге, штат Миссисипи. За линией постов. А в городе ты появишься внезапно, под видом бесцельно слоняющегося отставника. Тебе знаком такой тип людей. Ты будешь изображать из себя парня, который чувствует себя там как дома, поскольку именно к такой окружающей среде он и привык. Ты произведешь на всех благоприятное впечатление. Установишь дружеские отношения с местными правоохранителями и будешь использовать эти отношения для того, чтобы, не привлекая к себе внимания, следить за тем, что и они, и Мунро ведут свои дела абсолютно правильно.

— Ты хочешь, чтобы я выдавал себя за гражданского?

— Это не так уж трудно. Мы же все сделаны примерно из одного теста. Ты в этом убедишься.

— Надо ли будет мне вести активное расследование?

— Нет. Твоя задача будет заключаться лишь в том, чтобы наблюдать и сообщать. Ты будешь словно преподаватель, оценивающий результаты тренировки. Ты же занимался такими делами раньше. Был моими глазами и ушами. Это дело должно быть выполнено абсолютно правильно.

— Понятно, — сказал я.

— Еще вопросы есть?

— Когда я отбываю?

— Завтра утром, первым рейсом.

— А что в твоем понимании означает, что это дело выполняется абсолютно правильно?

Гарбер молча поерзал на своем кресле, но не ответил на этот вопрос.

Вернувшись в казарму, я принял душ, но не побрился. Тайная операция — это та же работа по Станиславскому, в этом Гарбер прав. И мне был знаком тип человека, которым я должен был стать. Да он, этот тип, знаком любому солдату. В городах, расположенных по соседству с базами, полно парней, по тем или иным причинам списанным из армии, но они никогда не поселяются дальше мили от базы. Некоторым удается закрепиться на выбранном месте, некоторых вынуждают переселяться, но и те, кто переселяется, в конце концов обосновываются в городе, расположенном рядом с другой базой. Все то же самое, хотя и другое. Но эта та жизнь, которая им известна. И они чувствуют себя в ней вполне комфортно. Они продолжают придерживаться некоторых глубоко укоренившихся в их сознании принципов армейской дисциплины, словно это старые неизбывные привычки, похожие на цепи в структуре ДНК, — однако при этом они напрочь забывают о правилах личной гигиены. Глава первая, раздел восьмой, параграф второй перестают оказывать влияние на их жизни. Поэтому я не брился и не причесывался. Лишь просушивал волосы.

Потом я вывалил всю свою одежду на постель. Идти за туфлями в «Гудвилл» не было необходимости, поскольку у меня уже имелась подходящая пара. Примерно двенадцать лет назад я находился в Великобритании и купил там пару прочных коричневых башмаков в отделе для джентльменов в деревенской лавке, вокруг которой на много миль не было ни одного подобного магазина. Большие, тяжелые, крепкие и надежные башмаки. Они были в хорошем состоянии, хотя выглядели немного поношенными и сморщенными. В особенности задники и каблуки.

Я поставил башмаки на постель, где они оказались в одиночестве. Других личных вещей у меня не было. Вообще никаких. Даже носков. В ящике комода я обнаружил старую армейскую футболку, хлопковую, цвета хаки; когда я получал ее, она была плотной, с ярким рисунком, который сейчас почти исчез от многократных стирок, а ткань стала тонкой, как шелк. Я решил, что такая футболка мне подходит, и положил ее рядом с башмаками. После этого я дошел до гарнизонной лавки и побродил между стеллажами, куда не заглядывал уже невесть сколько времени. Я отыскал там пару парусиновых штанов цвета черного кофе и рубашку с длинными рукавами, изначально красно-коричневую, но это было еще до стирок, а теперь швы выцвели и приобрели непонятный розовый оттенок. Я не сильно обрадовался находке, но это оказалось единственным, что подошло мне по размеру. Продавалась рубашка со скидкой, что меня тоже устраивало, да и выглядела вполне гражданской одеждой. Я видел на людях вещи и похуже. А эта рубашка была, что называется, на все сезоны. Я не знал, какая будет температура в марте в северо-восточном углу штата Миссисипи. Если будет жарко, я смогу закатать рукава. Если холодно, смогу их опустить.

Я выбрал белое нижнее белье и носки цвета хаки, а затем, остановившись у секции с туалетными принадлежностями, взял складную дорожную зубную щетку. Такая щетка мне понравилась. Чистящий конец ее помещался в пластиковый футляр, из которого выдвигался, после чего откидывался и, будучи закреплен в этом положении специальным фиксатором, превращал укороченную складную щетку в полномерную и готовую к употреблению. Похоже, эта зубная щетка предназначалась для того, чтобы носить ее в кармане. Она была удобной, и ее рабочий конец со щетиной всегда оставался чистым. Отличная дизайнерская находка.

Я отправил одежду прямиком в прачечную, чтобы придать ей чуть ношенный вид. Ничто так не старит вещи, как прачечные, функционирующие на базах. После этого я решил пойти съесть гамбургер, поскольку еще не обедал. В кафетерии я встретил старого приятеля, своего коллегу-сослуживца по военной полиции Стэна Лоури, с которым мне часто доводилось работать вместе. Он сидел за столом перед подносом с полуфунтовым остатком какого-то блюда и картофелем фри. Я взял свою еду и сел напротив.

— Я слышал, ты отбываешь в Миссисипи, — сказал он.

— Где ты мог слышать такое? — спросил я.

— Мой сержант узнал это у сержанта Гарбера, когда был у него в офисе.

— Когда?

— Примерно два часа назад.

— Кошмар, — не выдержал я. — Я и сам еще не знал об этом два часа назад. Вероятно, в целях особой секретности.

— Мой сержант говорит, что тебя собираются использовать на вторых ролях.

— Твой сержант прав.

— Мой сержант говорит, что расследование поручено какому-то мальчишке.

Я кивнул.

— А я буду при нем нянькой.

— Так это ж полное дерьмо, Ричер. Это же крах.

— Только если этот мальчишка все сделает как надо.

— А это он сможет.

Я откусил кусок от гамбургера и отпил немного кофе.

— Честно говоря, не знаю, может ли вообще кто-то сделать все так, как надо. Дело весьма щепетильное. Может оказаться, что его вообще не выполнить как положено. Возможно, Гарбер защищает меня и приносит в жертву этого мальчишку.

— Мечтать не вредно, друг мой, — сказал Лоури. — Ты старый конь, и Гарбер заменил тебя перед самым концом службы, как в бейсболе, когда все базы загружены. Но вот-вот должна родиться новая звезда. А ты — уже история.

— Так ведь и ты тоже, — ответил я. — Если я старый конь, то ты сам уже стоишь перед воротами фабрики по выработке клея.

— Точно, — подтвердил мои слова Лоури. — Вот поэтому-то я и волнуюсь. Сегодня вечером начну просматривать рекламные объявления о вакансиях.

Во второй половине дня не произошло ничего особенного. Из прачечной доставили мое белье, которое после прохождения через огромные машины стало выглядеть чуть более отбеленным и поношенным. Оно было выглажено под паровым прессом, но после дневной носки все лишние складки разгладятся. Я оставил его на полу, аккуратно положив поверх башмаков. Тут зазвонил телефон, и оператор на коммутаторе объявил, что соединяет меня с Пентагоном; на линии был полковник Джон Джеймс Фрейзер. Он сказал, что находится в постоянном контакте с ведомством по связям с Сенатом, но напоминает, что это конфузное объявление подрывает его безупречную боевую репутацию, поэтому я не должен списывать его со счетов как кретина. К этому он добавил:

— Я незамедлительно должен знать о появлении хотя бы самого слабого намека или слуха о ком-либо из команды «Браво». Незамедлительно, договорились? Хоть днем, хоть ночью.

На что я ответил:

— А я должен знать, каким образом местному полицейскому отделению стало известно, что батальон «Браво» расквартирован в Келхэме. Я думал, это секретная информация.

— Они улетают и прилетают на транспортных самолетах С5. Это очень шумные машины.

— Особенно глубокой ночью. Так, может быть, объявить для всеобщего сведения, что это рейсы, связанные с дополнительными поставками? Бобы и пули.[9]

— Месяц назад были еще и проблемы с погодой. Штормы в Атлантике. Потому они задержались. Приземлились только после рассвета. К тому же не забывайте, это город при базе. Вам ли не знать, что это. К тому же местные прекрасно чувствуют обстановку. Они знают всех в лицо. Месяц они тут, месяц их не видно… Люди ведь не бессловесные тупицы.

— Там уже циркулируют и намеки, и слухи, — сказал я. — Время их как раз и стимулирует. Ведь вы только что сказали — люди не бессловесные тупицы.

— Временные факторы легко можно списать на случайность или совпадение.

— Возможно, — согласился я. — Будем надеяться, что все получится.

— Мне надо немедленно знать все то, что капитан Райли сможет узнать, или должен будет узнать, или обязан будет узнать, или вдруг узнает. Абсолютно все, ясно? И без задержки.

— Это приказ?

— Это просьба старшего по званию офицера. Для вас это не одно и то же?

— А вы состоите в моей вертикали власти?

— Считайте, что да.

— Ясно, — сказал я.

— Абсолютно все, — снова повторил он. — Сообщайте мне немедленно и лично. Только в мое ухо. Хоть днем, хоть ночью.

— Ясно, — снова сказал я.

— Из-за этого много шума. Вы понимаете? И ставки очень высоки.

— Ясно, — в третий раз повторил я.

После этого Фрейзер объявил:

— Но я не хочу, чтобы вы делали что-то, что поставит вас в неловкое положение.

Я лег спать рано. Волосы спутались, щетина небритого лица впивалась в подушку, а часы, идущие в моей голове, разбудили меня в пять, за два часа до рассвета, в пятницу седьмого марта 1997 года. Первый день моей оставшейся жизни.

Глава 06

Я помылся под душем и оделся в темноте — носки, широкие трусы, брюки, старая футболка и новая рубашка. Зашнуровал башмаки и положил в карман новую зубную щетку вместе с пачкой жевательной резинки и скрученные в ролик денежные купюры. Все остальное я оставил позади. Ни удостоверения личности, ни бумажника, ни часов — ничего. Метод Станиславского. Я продумал, как буду ему следовать, если придется делать это в реальной жизни.

После этого я двинулся в путь. Пройдя по главной дороге, подошел к караульному помещению, где должен был встретиться с Гарбером. Он уже ожидал меня. Шесть часов утра, но еще не светло. Гарбер оделся в камуфляж, который, как я полагал, за час до этого был еще свежим, но теперь выглядел так, словно офицер целый час катался в нем по земле где-нибудь на ферме. Мы стояли в свете желтого фонаря, вокруг которого кружились клочья тумана. Воздух был очень холодным.

— Ты без сумки? — спросил Гарбер.

— А зачем мне сумка? — вопросом на вопрос ответил я.

— Люди ходят с сумками.

— А зачем?

— Носят в них смену белья.

— Мне не нужна смена белья. Я должен буду купить сменные вещи, причем сделать это напоказ.

— Ты решил надеть эту рубашку?

— А чем она тебе не нравится?

— Она же розовая.

— Только местами.

— Но ведь ты едешь в Миссисипи. Они же подумают, что ты гомик. Тебя изобьют до смерти.

— Сомневаюсь, — покачал головой я.

— Ну а что ты будешь делать, когда эти вещи станут грязными?

— Не знаю. Думаю, куплю еще что-нибудь.

— Как ты думаешь добраться до Келхэма?

— Я решил дойти пешком до города, а оттуда — на «грейхаундовском» автобусе[10] доехать до Мемфиса. Остаток пути проеду на попутках. Я представляю себе, как люди поступают в подобных ситуациях.

— Ты уже позавтракал?

— Я уверен, что с аппетитом пообедаю.

После короткой паузы Гарбер спросил:

— Джону Джеймсу Фрейзеру удалось вчера поговорить с тобой по телефону? Из ведомства по связям с Сенатом?

— Удалось, — ответил я.

— Ну и как он?

— Похоже, нас ждут большие неприятности, если, конечно, не окажется, что Дженис Мэй Чапман не убита кем-то из гражданских.

— Давай надеяться на то, что это именно так и было.

— А что, Фрейзер в моей вертикали власти?

— По-моему, безопаснее предположить, что это так.

— А что он вообще за тип?

— На этого, как ты говоришь, типа сейчас свалилось столько… Пять лет работы могут пойти псу под хвост, как раз тогда, когда его фигура обрела важность.

— Он сказал, чтобы я не делал ничего, что может поставить меня в неловкое положение.

— Херня, — отмахнулся Гарбер. — Ты же не в армии, потому и не можешь оказаться в неловком положении.

— Это как если какой-то парень в отпуске натворит что-то по пьянке в баре, то командир его подразделения не виноват.

— Такое бывает только в реальном мире, — сказал Гарбер. — Но мы-то говорим сейчас о политике. — Затем он на время замолчал, словно было еще множество тем, которые он хотел обсудить со мной, и сейчас пытался решить, с какой из них начать. Но в конце концов он, прервав молчание, произнес: — Ну ладно, желаю тебе доброго пути, Ричер. Будь на связи, договорились?

Путь до автобусной станции был долгим, но не трудным. Просто переставляй себе ноги одну за другой, только и всего. Мимо меня проехали несколько автомобилей, но никто не остановился и не предложил подвезти. Возможно, они и предложили бы, будь я в униформе. Граждане, живущие рядом с базой, обычно по-доброму относятся к своим армейским соседям здесь, в самом центре Америки. Я воспринял их равнодушное отношение как подтверждение того, что они и в самом деле приняли меня за штатского. И то, что я прошел этот тест, меня обрадовало. Ведь никогда до этого я не изображал из себя штатского, это была своего рода неизвестная территория. Что-то совершенно новое. Я действительно никогда не был штатским. Правда, если уж быть совсем точным, то являлся таковым в течение восемнадцати лет: с рождения и до Вест-Пойнта,[11] но и эти годы прошли на фоне сменявшихся одна за другой баз Корпуса морской пехоты, как того требовало карьерное продвижение моего отца, а жизнь внутри военного городка в качестве члена семьи военнослужащего не имела ничего общего с жизнью штатского на гражданке. Поэтому сегодняшняя утренняя прогулка освежала меня и в то же время обогащала опытом. Солнце за моей спиной встало, в воздухе потеплело, выступила роса, и легкая дымка тумана, плывущего над дорогой, доходила мне почти до колен. Идя сквозь него, я думал о моем старом приятеле Стэне Лоури и его жизни на базе. Интересно, посмотрел ли он рекламные объявления, предлагающие работу, да и нужно ли ему это. Думал я и над тем, нужно ли это мне.

В полумиле от города обнаружилось небольшое кафе для водителей, в которое я зашел, чтобы позавтракать. Разумеется, заказал кофе и омлет. Я чувствовал себя здесь, что называется, в своей тарелке, поскольку ни по одежде, ни по манерам не отличался от остальных шести посетителей. Все они были штатскими, взъерошенными и неопрятными с точки зрения стандартов, устанавливающих внешнее единообразие среди военнослужащих. На головах у всех шестерых были шляпы. Шесть шляп с тесемками под подбородком и надписями, по которым я предположил, что они либо поставщики сельскохозяйственной техники, либо продавцы семян. А может, стоит обзавестись такой шляпой, подумал я. Прежде эта мысль не приходила мне в голову, да и не видел я подобных шляп в гарнизонной лавке.

Поев и расплатившись с официанткой, я вышел из кафе и с непокрытой головой пошел туда, куда приходят «грейхаундовские» автобусы. Купив билет, присел на скамейку, а спустя тридцать минут уже устроился в задней части салона автобуса, шедшего на юго-запад.

Глава 07

Автобус оказался великолепным во всех отношениях. Не самое большое расстояние — надо было проехать малую часть гигантского континента, не более одного дюйма на карте, умещавшейся на одном листе, — но, тем не менее, поездка продолжалась шесть часов. Вид за окном менялся так медленно, что казалось, он вообще никогда не изменится, но в конце путешествия ландшафт стал совершенно не таким, как в начале. Мемфис оказался обычным городом, опутанным сетью улиц, застроенных невысокими зданиями в пастельных тонах, где кипела какая-то энергичная, но непонятная деятельность. Я вышел из автобусной станции и некоторое время постоял на полуденном солнцепеке, вслушиваясь в глухой шум и ритмические звуки, которые люди издают на работе и на отдыхе. Постояв некоторое время, я повернулся так, чтобы солнце светило мне в правое плечо, и зашагал на юго-восток. Первым делом мне надо было найти начало широкой магистрали, ведущей из города, а затем что-нибудь поесть.

Вскоре я оказался в плотно застроенном квартале со множеством ломбардов, порносалонов и офисов, дающих кредиты, необходимые для освобождения под залог. Я понял, что остановить здесь машину и попросить подвезти — дело практически безнадежное. Водитель, который охотно остановится на открытой дороге, никогда не рискнет сделать то же самое в этой части города. Поэтому я, сделав второе дело первым, перекусил в кафе, где выдавали жирные вилки, и преобразился в путешественника, отправившегося в дальний путь автостопом. Мне надо было найти поворот с дорожным знаком, большим зеленым многоугольником, помеченным стрелкой, указывающей на Оксфорд, Тупело или Коламбус. Мне кажется, человек, стоящий под таким знаком с поднятым большим пальцем, ни у кого не вызывает сомнения в том, что именно он просит и куда ему нужно попасть. Тут никаких объяснений не требуется. Водителю тоже нет нужды останавливаться и спрашивать, чем он может помочь. Люди некрасиво выглядят, говоря «нет» в лицо другому человеку. Часто они просто проезжают мимо, дабы вообще избежать возможности контакта, а заодно неловкости или смущения.

В конце получасовой прогулки я отыскал такой поворот и такой знак — на границе жилой застройки с тем, что мне показалось пригородной зеленой зоной, — а значит, 90 процентов проезжающих мимо водителей будут возвращающимися домой респектабельными матронами, которые наверняка не обратят на меня никакого внимания. Ни одна живущая в зеленом пригороде матрона не остановится ради незнакомца, и ни один водитель, у которого впереди не больше мили, не предложит вас подвести. Но идти дальше означало рассчитывать на иллюзорный прогресс. Ложную экономию. Лучше потратить время на то, чтобы стоять на месте, чем тратить его на ходьбу, да еще и расходовать энергию. По моим прикидкам, даже если девять из десяти машин пронесутся мимо, я окажусь на колесах в течение часа.

Так оно и оказалось. Не прошло и двадцати минут, как рядом со мной притормозил и остановился старый самосвал. Водитель сказал, что едет на склад лесоматериалов, расположенный за Джермантауном. Он быстро понял мою абсолютную неосведомленность в местной географии, поэтому объяснил, что если я поеду с ним, то миную городские лабиринты, и в конце нашего пути для того, чтобы оказаться в северо-западном углу Миссисипи, мне останется лишь проехать короткое расстояние по прямой. Я влез в кабину и спустя еще двадцать минут снова стоял на обочине двухполосной дороги, которая вела в нужном направлении. Меня подобрал парень в потрепанном «Бьюике»-седане, на котором мы пересекли границу штата и проехали еще сорок миль на восток. Затем другой парень на величественном старом пикапе «Шевроле» подвез меня на двадцать миль к югу по главной магистрали и высадил на нужном, по его словам, повороте. День подходил к концу, и солнце довольно быстро приближалось к горизонту. Лежащая впереди дорога была прямая как стрела, поросшая по обеим сторонам мелколесьем, а впереди не было видно ничего, кроме темноты. По моим расчетам, Картер-Кроссинг находился на востоке, в тридцати или сорока милях, которые отделяли меня от выполнения первой части задания, и теперь оставалось всего лишь попасть туда. Вторая часть задания предписывала установление контакта с местными копами, а это могло оказаться гораздо труднее. Где найти убедительный повод для того, чтобы случайно забредшему в город бродяге сдружиться с людьми в полицейской форме? Совершенно непонятно, как это сделать; дай бог, чтобы меня хотя бы не арестовали, ведь в таком случае наши взаимоотношения пойдут совсем не по тому пути.

Но помог случай, и обе цели были достигнуты, что называется, одним махом. А все благодаря тому, что первой идущей в восточном направлении машиной оказался возвращающийся домой в город полицейский патрульный автомобиль. Я поднял вверх большой палец, и сидевший за рулем парень остановил машину рядом со мной. Он оказался разговорчивым, а поскольку я был прилежным слушателем, то уже через считаные минуты понял, что кое-что из рассказанного Гарбером было совершенно не так.

Глава 08

Имя полицейского было Пеллегрино, в точности как название минеральной воды, хотя он и не упомянул об этом. У меня сложилось впечатление, что люди в этой части штата Миссисипи пьют воду только из-под крана. Поразмыслив, я не нашел ничего удивительного в том, что он остановился по моему сигналу. Копу, работающему в небольшом городе, всегда интересно узнать, что за незнакомец направляется на его территорию. Самый простой способ выяснить это — просто спросить попутчика, что Пеллегрино немедленно и сделал. Я представился и потратил минуту на краткое изложение моей легенды. Сказал, что я свежий отставник и направляюсь в Картер-Кроссинг в поисках друга, который, возможно, там живет. Последним местом службы моего друга был Келхэм, так что, возможно, он обосновался где-то поблизости. Пеллегрино никак не отреагировал на мой рассказ. Он просто отвел на одну секунду взгляд от пустой дороги и осмотрел меня сверху донизу оценивающим взглядом, после этого кивнул и снова уставился вперед. Небольшого роста, но с избыточным весом, возможно, француз или итальянец по происхождению; у него были черные коротко подстриженные волосы, смугло-оливковая кожа, а на крыльях его носа я заметил лопнувшие кровеносные сосуды. Ему было где-то между тридцатью и сорока, но я подумал, что если он не прекратит есть и пить, то ему не дожить до того времени, когда на вид мужику можно будет дать от пятидесяти до шестидесяти.

Когда я закончил свой рассказ, заговорил Пеллегрино. И первое, что я узнал, — он не коп маленького городка. Гарбер оказался не прав в своих теоретических рассуждениях. В Картер-Кроссинге не было своего отделения полиции. Город входил в состав округа Картер, и уже в нем было ведомство окружного шерифа, юрисдикция которого распространялась на все территориальные образования, входящие в этот округ, чья площадь равнялась почти пятистам квадратным милям. Но на этой площади, кроме Форт-Келхэма и города, в котором и находилось ведомство окружного шерифа, существовало не так много территориальных образований, что снова делало теоретические предпосылки Гарбера правильными. Однако Пеллегрино, вне всякого сомнения, был заместителем шерифа, но не офицером полиции, и, как мне казалось, он очень гордился этим различием.

— А насколько многочисленно ваше ведомство? — спросил я.

— Не очень, — ответил Пеллегрино. — Шериф, которого мы называем шефом, детектив при шерифе, я и еще один заместитель шерифа в униформе, штатский клерк, женщина на телефоне; вот только наш детектив в долговременном отпуске из-за болезни почек, так что реально прямым делом занимаются всего трое.

— А сколько жителей в Картер-Кроссинге?

— Примерно тысяча двести человек.

Мне показалось, что это очень много на трех действующих копов. Для ясности можно представить, что было бы при сокращении штата полиции города Нью-Йорка наполовину.

— А это число включает в себя военнослужащих Форт-Келхэма?

— Нет, они существуют отдельно от нас, — ответил он. — У них есть собственные копы.

— Но даже и при этом у вас работы по горло, — посочувствовал я. — Представляю себе, что такое тысяча двести жителей и пятьсот квадратных миль.

— Как раз сейчас у нас настоящая запарка, — сказал он, но при этом никак не упомянул Дженис Мэй Чапман, а заговорил о самых свежих делах.

Позавчера поздним вечером кто-то под прикрытием темноты вывел машину на железнодорожную колею. И снова Гарбер оказался не прав. Он ведь говорил, что здесь проходит два состава в день, а Пеллегрино сказал мне, что реально в день проходит всего один состав. Он с гудением и грохотом проносится ровно в полночь, гигантский состав длиной в целую милю, перетаскивающий грузы с севера, из Билокси, на побережье Мексиканского залива. Этот полуночный поезд, врезавшись в стоявшую на рельсах машину, превратил ее в кучу металла, скинул с путей и отшвырнул обломки в лес. Поезд не остановился. По словам очевидца, он даже не сбавил ход. Похоже, что машинист ничего и не заметил. Ведь он обязан остановиться при столкновении с каким-либо объектом, оказавшимся на путях. Железнодорожная полиция оказалась в стороне. По мнению Пеллегрино, этот парень в кабине локомотива, возможно, действительно ничего не заметил. Я тоже склонялся к этой мысли. Тысячи тонн, движущиеся на большой скорости, сталкиваются с одной неподвижной тонной — о чем тут говорить? Пеллегрино, казалось, больше всего поразила бессмысленность этой затеи.

— Я вот тут думаю, — сказал он, — кто мог сделать такое? Кто мог оставить автомобиль на рельсах? И зачем?

— Может, подростки? — предположил я. — Ради забавы?

— Такого раньше не случалось. А подростки всегда живут в городе.

— И в машине никого не было?

— Слава богу, никого. Как я говорил, машина, насколько нам стало известно, была просто оставлена на путях.

— Угнанная машина?

— Пока не выяснили. От нее мало что осталось. Мы думаем, что она, возможно, была голубого цвета. Но она сгорела. А вместе с нею и несколько деревьев.

— И никто не заявлял о пропаже машины?

— Пока нет.

— А какие еще у вас дела? — спросил я.

Услышав этот вопрос, Пеллегрино вдруг сделался молчаливым и ничего не ответил, а я подумал, не слишком ли форсирую события. Но, прокрутив в голове все, что было сказано мною и им до этого, счел свой вопрос вполне резонным. Спросил ради того, чтобы поддержать беседу. Один парень говорит, что у него дел по горло, а рассказывает только о раздолбанной машине, так ведь другой парень вправе спросить о других делах, верно? Особенно если вы едете в сумерках, и отношения у вас вполне компанейские.

Но оказалось, что причиной колебания Пеллегрино была лишь вежливость и старомодное южное гостеприимство, только и всего.

— Понимаете, я не хочу создавать у вас плохое впечатление, — сказал он, — ведь вы же здесь впервые. Но на нас еще висит и убийство женщины.

— Да что вы? — ужаснулся я.

— Два дня назад, — грустно произнес он.

— И как ее убили?

И снова информация Гарбера оказалась неточной. Дженис Мэй Чапман не была изуродована. У нее было перерезано горло, только и всего. А нанесение смертельной раны и причинение уродства — это не одно и то же. Это совершенно разные вещи. Даже и не близкие.

— От уха до уха, — пояснил Пеллегрино. — Один большой глубокий разрез. Так что радости мало.

— Вы сами, я надеюсь, видели жертву? — спросил я.

— Лично и подробно осматривал. Я видел кости шейных позвонков. Все вокруг было в крови. Она лежала словно в озере. Это было поистине ужасно. Симпатичная женщина, по-настоящему красивая, одетая для вечернего выхода, аккуратненькая такая… лежала на спине в луже крови. Как такое может быть?

Я ничего не ответил из уважения к чему-то, на что неясно указывал требовательный тон, с которым Пеллегрино произнес последнюю фразу.

— Она была к тому же еще и изнасилована, — добавил он. — Врач обнаружил это, когда раздел ее и положил на стол в морге. А до этого мы предполагали, что ее довели до такого состояния, что она бросилась вниз и разодрала свои ягодицы об острый гравий. Но мне не верится, что она могла сделать это.

— А вы ее знали?

— Мы видели ее в городе.

— И кто же это сделал? — спросил я.

— Мы не знаем, — ответил он. — Возможно, какой-нибудь парень с базы. Так мы думаем.

— Почему?

— Да потому что она именно с ними проводила время.

— Если ваш детектив болеет, — спросил я, — кто расследует это дело?

— Сам шеф, — ответил Пеллегрино.

— А он достаточно опытен в расследовании убийств?

— Она, — поправил меня Пеллегрино. — Наш шеф — женщина.

— В самом деле?

— Да. Это выборная должность. Она набрала достаточно голосов.

В его голосе я уловил явные нотки сожаления и покорности судьбе. Таким тоном обычно объявляют о крупном поражении своей команды. Имеем то, что имеем.

— Вы боролись за это назначение? — спросил я.

— Мы все за него боролись, — ответил он. — Кроме детектива. Он уже мучился со своими почками.

Я ничего не сказал в ответ. Машину вдруг стало трясти и качать. Шины автомобиля Пеллегрино были стертыми и мягкими. Машина шла по щебеночно-асфальтовому покрытию, издавая при этом глухое рычание. Впереди вечерняя мгла успела уже окончательно сгуститься. Пеллегрино включил фары, свет которых освещал дорогу примерно на пятнадцать футов впереди. А дальше была непроглядная темень. Дорога была прямая, как тоннель, проложенный среди деревьев. Деревья переплелись ветками, но как-то по-особому, словно каждое дерево старалось обеспечить себе лучшие условия; как сорняки, старающиеся ухватить побольше света, воздуха и минералов, ведущие себя так, будто сто лет назад сбросили семена на вспаханную, но покинутую пашню. Свет фар время от времени вырывал сплетения веток из тьмы, и тогда они казались неподвижными, словно замороженными. Рядом с одним из боковых проездов я заметил косо висящий знак-указатель; на его выгоревшей от солнца поверхности темнели ржавые пятна величиной с монету, появившиеся после того, как краска облупилась. Это была реклама отеля под названием «Туссен», сулившая такие же условия, как в отелях на Мейн-стрит и номера наивысшего качества.

— Ее выбрали благодаря фамилии, — сказал Пеллегрино.

— Это вы о шерифе?

— Да, ведь мы о ней говорили.

— Как это? А что у нее за имя?

— Элизабет Деверо, — ответил он.

— Звучное имя, — согласился я. — Но не лучше, чем, к примеру, Пеллегрино.

— Ее отец был шерифом до нее. И его все любили… в определенных кварталах. Мы уверены, что многие голосовали за нее в память об отце. А может быть, они думали, что все еще отдают голоса ему самому. Может, они еще и не знали, что он помер. Нужно время на то, чтобы новости дошли до некоторых кварталов.

— Неужто Картер-Кроссинг настолько большой город, что он разделен на кварталы? — удивился я.

— Я бы сказал, на половины. На две половины. На западную от железной дороги и на восточную.

— С одной стороны лицевая, с другой — оборотная?

— Как и везде.

— А с какой стороны Келхэм?

— С восточной. Вам надо проехать еще три мили. Через оборотную половину.

— А на какой стороне отель «Туссен»?

— А вы не собираетесь остановиться у своего друга?

— Надо сначала найти его. Если я вообще его найду. А пока мне же надо где-то жить.

— «Туссен» вам подойдет, — сказал Пеллегрино. — Я довезу вас дотуда.

Так он и сделал. Мы выехали из тоннеля, образованного деревьями, и лес незаметно сменился в тянущееся по обеим сторонам дороги чахлое мелколесье, заросшее высокими сорняками и захламленное мусором. Дорога преобразилась, превратившись в асфальтовую ленту, протянутую по широкой плоской равнине шириной с футбольное поле. Повернув направо, мы выехали на прямую улицу, застроенную низкими домами. Очевидно, это и была Мейн-стрит. Об архитектуре здесь, похоже, и не слыхивали. Вокруг были просто строения, по преимуществу старые и деревянные; некоторые стояли на высоко поднятых каменных фундаментах, образующих цокольные этажи. Мы проехали мимо здания с вывеской «Ведомство шерифа города Картер-Кроссинг», после которого был незастроенный пустырь, а потом — кафе, за которым стоял отель «Туссен». Когда-то он знавал лучшие времена. Отель был выкрашен в зеленый цвет с окантовкой, лепными украшениями, кованными перилами по балконам второго этажа. При взгляде на него в голову приходила мысль, что это копия какого-то строительного проекта, позаимствованного в Новом Орлеане. На фасаде красовалась выцветшая вывеска с названием отеля и ряд освещающих главный фасад тусклых фонарей, три из которых не горели.

Пеллегрино остановил машину, я поблагодарил его за услугу и вышел. Он, сделав широкий разворот, поехал назад по дороге, по которой мы только что приехали сюда; очевидно, он ехал к ведомству шерифа, чтобы оставить машину на парковке возле него. Я же, поднявшись по влажным деревянным ступеням, прошел по пружинящему под ногами полу деревянной веранды и вошел в дверь отеля.

Глава 09

Пройдя через дверь, я оказался в небольшом квадратном вестибюле со стойкой администратора, за которой никого не было. Стертые деревянные доски пола были застелены старым потертым ковром с рисунком в средневосточном стиле. За многие годы существования отеля прочное дерево стойки администратора отполировали до блеска. К стене позади нее была прикреплена доска с гнездами для ключей от номеров: четыре ряда по семь гнезд в каждом. Двадцать восемь номеров. Ключи от двадцати семи находились в своих гнездах. Ни в одном из гнезд не было ни письма, ни записки, ни какого-либо другого средства оповещения.

В стойку был вделан колокольчик — небольшая медная чашечка, позеленевшая по краям. Я дважды нажал на торчащую сверху кнопку, и мелодичный негромкий динг-динг дважды прозвучал через короткий промежуток времени, но безо всякого результата. Никто не появился. Рядом с доской с гнездами для ключей была закрытая дверь, которая так и осталась закрытой. За этой дверью, похоже, комната для обработки и хранения документов, подумал я. И, по всей вероятности, пустая. Я не находил причины, по которой хозяин отеля намеренно противился тому, чтобы удвоить показатель заселенности своего заведения.

Постояв еще немного, я попробовал открыть дверь в левой стороне вестибюля. Она открылась; за ней располагалось какое-то неосвещенное помещение, пахнущее сыростью, пылью и плесенью. Напрягая зрение, я разглядел непонятные предметы, которые в темноте принял за кресла. И тут словно все вымерло. Ни одной живой души. Я вернулся в вестибюль и снова нажал на кнопку звонка.

Никакого ответа.

— Эй, кто-нибудь! — закричал я.

Никакого ответа.

Решив на некоторое время прекратить попытки поселиться в отеле, я пошел назад через шаткую веранду, вниз по мокрым ступеням и, выйдя на улицу, остановился на тротуаре в тени под одной из перегоревших ламп. Тут тоже никого не было. По другую сторону Мейн-стрит выстроился длинный ряд невысоких зданий. Похоже, магазины. Все окна в них были темными. За домами чернела непроглядная темнота. Ночной воздух был чистый, сырой и чуть теплый. Март в Миссисипи. С точки зрения метеорологии такая погода могла быть во многих местах. До меня долетал легкий посвист бриза в ветвях далеких деревьев и слабые перекатывающие звуки, похожие на падение мелких песчинок или возню термитов, поедающих дерево. Я услышал гул вытяжного вентилятора, встроенного в стену кафе, расположенного чуть дальше по улице. И больше ничего. Никаких звуков, издаваемых человеком. Ни голосов. Ни шума пирушки, ни шуршания автомобильных шин, ни музыки.

Ночь вторника вблизи военной базы.

Нетипично.

После обеда в Мемфисе я ничего не ел, поэтому направился в кафе. Это было узкое, вытянутое в длину здание, торцевая стена которого выходила на Мейн-стрит. Вход на кухню располагался, по всей вероятности, позади здания. Внутри, сразу за входной дверью, стоял столик распорядителя, а на стене висели платный телефон и перечень подаваемых блюд. Чуть подальше по обеим сторонам длинного прохода стояли столики: с левой стороны для четырех персон, с правой — для двух. Кабинок в зале не обнаружилось. Единственными посетителями заведения была супружеская пара примерно вдвое старше меня по возрасту. Они сидели лицом к лицу за столиком на четыре персоны. Супруг укрылся газетой, супруга уткнулась в книгу. Они так удобно устроились, словно долгое ожидание заказанной еды доставляло им истинное счастье. Единственным лицом из обслуживающего персонала была официантка. Она стояла возле двустворчатой, открываемой в любую сторону двери, ведущей на кухню. Увидев, что я вошел в зал, она спешно двинулась по проходу, чтобы приветливо встретить меня, и усадила за столик на две персоны, стоявший в центре зала. Я сел лицом к входной двери и спиной к кухне. Мне всегда казалось предпочтительным держать под наблюдением одновременно обе двери, но здесь это было невозможно.

— Будете что-нибудь пить? — спросила официантка.

— Будьте добры, черный кофе, — попросил я.

Она ушла, но скоро вернулась с чашкой кофе и меню.

— Спокойная ночь, — сказал я.

Девушка печально кивнула, сожалея, очевидно, об упущенных чаевых.

— Базу-то закрыли для выхода, — пояснила она.

— Келхэм? — изумился я. — Они закрыли Келхэм?

Она снова утвердительно кивнула.

— Они закрыли базу сегодня во второй половине дня. И все они сейчас там, лопают на ужин свою армейскую жрачку.

— И часто такое случается?

— Никогда прежде.

— Жаль, — сказал я. — Что вы мне посоветуете?

— В каком смысле?

— Из еды.

— Здесь? Здесь все хорошее.

— Тогда гамбургер, — попросил я.

— Пять минут, — ответила официантка.

Она ушла, а я, прихватив с собой чашку с кофе, прошел к двери, возле которой висел платный телефон. Порывшись в кармане, вытащил три двадцатипятицентовика — из сдачи за мой обед, — которых должно было хватить для короткой беседы; долгие разговоры по телефону я не любил. Я набрал номер кабинета Гарбера и, когда дежурный офицер перевел разговор на него, он сразу спросил:

— Ты уже там?

— Да, — ответил я.

— Доехал нормально?

— Всё в порядке.

— Нашел место, где остановиться?

— Обо мне не волнуйся. У меня семьдесят пять центов и четыре минуты до ужина. Я хочу спросить кое о чем.

— Давай выкладывай.

— Кто зарядил тебя на это?

Несколько мгновений Гарбер молчал.

— Этого я тебе сказать не могу, — произнес он после паузы.

— Ладно, кто бы это ни был, он весьма смутно представляет себе подробности этого дела.

— Вполне возможно.

— А Келхэм закупорили.

— Мунро приказал сделать это сразу, как прибыл туда.

— Почему?

— Ты же знаешь, что происходит. Есть риск возникновения враждебных настроений между городом и базой. Это вполне здравомыслящий поступок.

— Но это же признание вины.

— Ну… возможно, Мунро знает что-то, чего не знаешь ты. Ты за него не переживай. Твоя единственная задача — следить за местными копами.

— Это я и делаю. Один из них меня подвозил.

— А он поверил, что ты гражданский?

— Кажется, поверил.

— Отлично. Они же сразу онемеют, если узнают, что ты в деле.

— Я хочу, чтобы ты выяснил, была ли у кого-нибудь из батальона «Браво» голубая машина.

— Зачем тебе это?

— Тот коп сказал, что кто-то оставил голубую машину на железнодорожных путях. Поезд, прошедший в полночь, уничтожил ее. Может, это была попытка скрыть улики.

— Тогда ее сожгли бы, это надежнее.

— Возможно, это были улики такого рода, что огнем их не уничтожить. К примеру, большая вмятина на крыле или что-то подобное.

— Ну, а как это связанно с женщиной, которую исполосовали в аллее?

— Ее не исполосовали. Ей перерезали горло. Только и всего. Широкий и глубокий разрез. Похоже, одним махом. Тот коп сказал, что видел кости позвоночника.

Гарбер недолго помолчал.

— Рейнджеров обучают таким приемам, — сказал он.

Я ничего не ответил.

— Ну, а какое все это имеет отношение к машине? — спросил он.

— Не знаю. Может быть, никакого. Но давай выясним это, договорились?

— В батальоне «Браво» две сотни парней. Если обратиться к закону больших чисел, то количество голубых машин должно быть не меньше пятидесяти.

— И все эти пятьдесят машин должны стоять на базовой парковке. Давай выясним, уменьшилось ли число машин на одну.

— Возможно, это была машина кого-то из гражданских.

— Будем рассматривать и эту версию. Я ее проработаю. Но все равно, мне надо знать.

— Расследование ведет Мунро, — напомнил Гарбер. — А не ты.

— И нам еще необходимо выяснить, есть ли у кого-то ссадины, полученные на гравии. На коленях, на локтях. Они могут быть получены при совершении изнасилования. Тот коп сказал, что у Чапман на теле имеются аналогичные повреждения.

— Расследование ведет Мунро, — снова сказал Гарбер.

Я ничего не ответил. Официантка распахнула дверь кухни. Она несла тарелку, на которой возвышался гигантского размера гамбургер на круглой булочке, а рядом с ним лежала громадная и бесформенная груда картофеля фри, похожая на беличье гнездо. Я сказал:

— Мне надо идти, босс. Позвоню завтра.

Повесив трубку и держа в руке чашку с кофе, я пошел к своему столу. Официантка церемонным жестом поставила передо мной тарелку. Еда выглядела и пахла очень аппетитно.

— Благодарю вас, — так же церемонно произнес я.

— Принести вам что-нибудь еще?

— Вы не поможете мне с отелем? — попросил ее я. — Мне нужна комната, но в отеле ни души.

Официантка повернулась вполоборота, и я посмотрел туда, куда был направлен ее взгляд — на пожилых супругов, сидевших за столиком на четыре персоны. Они все еще читали.

— Они обычно сидят здесь подолгу, молча занимаясь своим делом, но потом все-таки идут назад. Это самый подходящий момент для того, чтобы пообщаться с ними.

Официантка ушла, а я принялся за еду. Ел медленно, смакуя каждый кусочек. А старики все сидели и читали. Женщина переворачивала страницу через каждые две минуты. Время от времени мужчина, переходя к чтению новых разделов газеты, переворачивал и разглаживал ее страницы; эти действия сопровождались громким хлопаньем и шелестением. Он внимательно изучал все материалы, помещенные в газете. Практически читал ее от первой строчки до последней.

Через некоторое время официантка подошла, чтобы забрать пустую тарелку и предложить десерт. Она сказала, что пироги у них просто объедение.

— Я хочу немного пройтись, — ответил я. — На обратном пути загляну к вам снова и, если эта пара все еще будет здесь, попробую пироги. Думаю, торопить их не стоит.

— Это не совсем обычно, — пожала плечами официантка.

Я заплатил за гамбургер и кофе и дал ей чаевые, которые не шли ни в какое сравнение с тем, что она получала, обслуживая полный зал голодных рейнджеров. Моих чаевых хватило на то, чтобы заставить ее слегка улыбнуться. Я снова вышел на улицу. К ночи похолодало, в воздухе вился легкий туман. Я повернул направо и прошел мимо незастроенного пустыря и здания, в котором размещалось ведомство шерифа. Возле него был припаркован автомобиль Пеллегрино, а из одного окна пробивался свет; значит, комната не пустовала. Я двинулся дальше и дошел до Т-образного перекрестка, на котором мы свернули. Слева была шедшая через лес дорога, по которой Пеллегрино привез меня. Дорога справа, идущая в восточном направлении, упиралась в кромешную тьму. Очевидно, она пересекала железнодорожные пути и шла дальше через оборотную половину города в Келхэм. Гарбер называл ее грунтовым проселком, которым она, возможно, когда-то и была. Теперь же она превратилась в стандартную сельскую дорогу со щебеночно-асфальтовым покрытием. Дорога была абсолютно прямая и неосвещенная. По обеим сторонам виднелись глубокие кюветы. На небе висел тоненький серпик луны, который давал слишком мало света, и не было никакой возможности что-либо рассмотреть. Я повернул направо и зашагал в темноту.

Глава 10

Пройдя за пару минут две сотни ярдов, я дошел до «железки». Первое, что я увидел, — предупреждающий знак, установленный рядом с дорогой, по которой я шел; две скрещенные под углом девяносто градусов стрелки, на одной надпись «ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА», а на второй — «ПЕРЕЕЗД». Чуть дальше стоял столб с укрепленными на нем красными фонарями, а где-то позади него должен был быть ящик с установленным в нем электрическим звонком. Примерно через двадцать ярдов кюветы по обеим сторонам дороги круто обрывались под прямым углом. И вот, прямо перед собой, в слабом свете луны я увидел железную колею — два идущих в направлении север-юг параллельных рельса, проложенных не строго на одном уровне и не абсолютно ровных; рельсы выглядели старыми, изношенными, требующими ремонта. Гравийное основание было неровным, бугорчатым, слежавшимся; местами виднелись широкие поросли высокой сорной травы. Встав между рельсами, я посмотрел сначала в одну сторону, затем в другую. Слева, примерно в двадцати ярдах к северу, я рассмотрел темный контур старой полуразрушенной водокачки со свешивающимся сбоку толстым шлангом, похожим на слоновий хобот. В прошлые времена водокачка, соединенная трубопроводом с источником пресной воды, который поил Картер-Кроссинг, находилась в постоянной готовности для заправки подъезжающих к ней и томящихся от жажды паровозов.

Я сделал в темноте полный поворот на 360 градусов. Кругом царило абсолютное спокойствие и мертвая тишина. Я уловил в ночном воздухе запах горелого дерева, исходивший, возможно, от подожженных той самой голубой машиной деревьев, стоявших рядом с железнодорожным полотном чуть севернее; с востока доносился едва заметный запах барбекю — там, по моим прикидкам, располагалась оборотная половина города. Но, как я ни всматривался в ту сторону, не видел ничего, кроме сплошной темноты. Я мог лишь предположить, что там проходила дорога, проложенная в лесу по просеке.

Я повернул назад и пошел в обратную сторону. Идя по твердой дороге и думая о пироге, я вдруг заметил приближающийся свет фар. Большая машина, а может, небольшой грузовичок, шедший на малой скорости прямо на меня. Было похоже, что автомобиль намеревался повернуть на Мейн-стрит, но вдруг изменил направление движения. Возможно, водитель заметил меня в свете своих фар, прекратил поворот и снова поехал по прямой в мою сторону. Я продолжал идти вперед. Машина оказалась тупоносым пикапом. Он ехал, подпрыгивая на ухабах и неровностях дороги, и от этого лучи его фар устремлялись то вверх, то вниз. Я слышал низкий булькающий звук его изношенного восьмицилиндрового V-образного двигателя.

Машина съехала на встречную полосу и остановилась в двадцати футах от меня. Я не мог рассмотреть, кто в ней сидел. Свет фар был слишком ярким. Я продолжал идти. Я не собирался обходить машину по траве, к тому же обочина с моей стороны была довольно узкой, ведь кювет был у меня по правую руку, а потому я продолжил идти прямо, приближаясь к водительской двери. Водитель наблюдал за мной, и когда до него оставалось не более десяти футов, он открыл окно, положил запястье левой руки на дверь и высунул свой левый локоть, чтобы преградить мне путь. Теперь стало достаточно светло для того, чтобы я смог его рассмотреть. Это был штатский, белый, плотного телосложения, одетый в футболку с подвернутыми рукавами; его толстые руки были покрыты густой шерстью и чернилами. У него были длинные волосы, не мытые как минимум неделю.

Итак, у меня есть три варианта.

Первый: остановиться и поговорить.

Второй: отойти на заросшую травой обочину между дорогой и кюветом и обойти его.

Третий: сломать ему руку.

Я выбрал первый вариант. Я остановился. Но не заговорил. По крайней мере, не сразу. Я просто остановился и стоял.

В кабине был второй человек, сидевший на пассажирском сиденье. Такого же типа, как и водитель. Руки в шерсти и татуировках, волосатый, грязный, сальный. Но внешне не похожий на него. Во всяком случае, не брат, разве что двоюродный. Они оба смотрели прямо на меня с каким-то самодовольством и сдерживаемым нахальством — с каким смотрят на незнакомого человека в барах определенного типа. Я смотрел на них в ответ. Я не тот незнакомец, за которого они меня приняли.

— Кто ты такой и куда идешь? — спросил водитель.

Я ничего не ответил. У меня хорошо получается не отвечать на вопросы. Не люблю говорить. Я бы мог прожить остаток жизни, не произнося ни слова, если бы это потребовалось.

— Я задал тебе вопрос, — напомнил водитель.

Я подумал: в действительности два вопроса. Но ничего не ответил. Мне не хотелось бить этого парня. Во всяком случае, не руками. Я отнюдь не фанатичный приверженец гигиены, но все равно после контакта с подобным типом у меня непременно возникла бы потребность вымыться, причем вымыться основательно, хорошим мылом, тем более что в будущем меня ожидал пирог. Поэтому я обдумывал, как нанести ему удар ногой, и мысленно представлял себе, как это произойдет: он открывает дверь, он выходит; он, обходя дверь, идет на меня, затем он валится наземь, его рвет, и он задыхается в блевотине, держась за свое рыло.

Не так уж трудно.

— А ты говоришь по-английски? — спросил он.

Я ничего не ответил.

Парень, сидевший на пассажирском сиденье, сказал:

— А может, он мексиканец?

— Ты мексиканец? — спросил меня водитель.

Я ничего не ответил.

— Да нет, — покачал головой водитель, — на мексиканца он не похож. Слишком большой.

Вообще говоря, это была правда, хотя я и слышал об одном мексиканском парне по имени Хосе Кальдерон Торрес, который был выше меня более чем на фут. И я помнил одного мексиканца по имени Хосе Гарсес, выступавшего на Олимпиаде в Лос-Анджелесе, который взял в толчке и рывке вес более четырехсот двадцати фунтов, а это, пожалуй, больше, чем вес обоих типов, сидевших в машине.

Водитель спросил:

— Может, ты пришел из Келхэма?

Есть риск возникновения враждебных настроений между городом и базой, сказал мне Гарбер. Люди в соответствующих обстоятельствах всегда вспоминают, к какой части общества они принадлежат. Может, эти парни знают Дженис Мэй Чапман. Может, они не могут понять, зачем ей было водиться с солдатами, а не с ними. Может, они никогда не видели себя в зеркале.

Я ничего не сказал. Но и не пошел вперед. Не хотел оставлять машину позади себя. Тем более в этом безлюдном месте, да еще на темной сельской дороге. Я просто стоял рядом с машиной, глядя в упор на этих двух парней, на их лица, сперва на одно, потом на другое; при этом мое собственное лицо не выражало ничего, кроме открытости и скептицизма, и, может быть, самую малость веселости. Этот вид обычно срабатывал. Он всегда провоцировал на что-то людей определенной категории.

Пассажир первым поддался на провокацию.

Покрутив ручку, он опустил окно своей дверцы и высунулся из него почти по самую талию, а потом, извиваясь всем телом, приподнялся, и его голова оказалась над крышей кабины. Держась одной рукой за борт кузова и угрожающе размахивая согнутой второй рукой, как будто в ней был зажат кнут или что-то тяжелое, предназначенное для того, чтобы запустить в меня, он сказал:

— Мы ведь с тобой говорим, козел.

Я ничего не сказал.

— Есть причина на то, — риторически спросил он, — чтобы я вышел из машины и надрал тебе жопу?

Тут я ответил:

— Таких причин двести шестьдесят.

— Что? — проревел он.

— Столько костей в твоем теле. А я могу переломать их все еще до того, как ты до меня дотронешься.

Это послужило сигналом для второго парня. Инстинкт подсказал ему, что необходимо вступиться за друга и принять вызов. Высунувшись из окна своей дверцы, он спросил:

— Ты думаешь?

— Часто и весь день напролет. Думать — это хорошая привычка.

Мой ответ заставил его замолчать на то время, пока он пытался понять смысл сказанного. Он прокручивал в голове весь наш разговор, при этом губы его шевелились.

— Давайте-ка лучше вернемся к своим не противоречащим закону делам и оставим друг друга в покое, — сказал я и сразу же спросил: — А кстати, где вы остановились?

Теперь я задавал вопросы, а они на них не отвечали.

— Сдается мне, вы собирались повернуть на Мейн-стрит. Ваш дом там?

Никакого ответа.

— Так вы, что, бездомные? — спросил я.

— У нас есть жилье, — пробурчал водитель.

— Где?

— Одна миля по Мейн-стрит.

— Так и поезжайте туда. Смотрите телик, пейте пиво. А обо мне не беспокойтесь.

— А ты из Келхэма?

— Нет, — ответил я. — Я не из Келхэма.

Оба парня притихли. Выпустив пар, они стали похожи на сдувшиеся после парада воздушные шары. Вытащив свои тела из окон, ребята устроились на сиденьях. Я услышал скрежет переключаемой коробки передач, затем машина, быстро отъехав назад, круто развернулась на 180 градусов; взметнулась пыль, взвизгнули шины, и машина рванула вперед. Через короткое время я услышал скрип тормозов и увидел, как она свернула на Мейн-стрит. А потом вообще пропала из виду за темным зданием, в котором размещалось ведомство шерифа. Я с облегчением выдохнул и снова пошел дальше. Все закончилось благополучно. Самая лучшая драка — это та, которой удалось избежать, так однажды сказал мне один умный человек. Это не было советом, которому я постоянно следовал, но сейчас я был рад, что после этой встречи удалось уйти с чистыми руками — и в прямом смысле, и в переносном.

И тут я увидел еще одну приближающуюся ко мне машину. Она сделала то же самое, что и пикап, с которым я только что расстался, — развернулась и после короткой паузы двинулась в том же направлении, в котором шел я. Полицейский автомобиль. Я определил это по его форме и размерам, а кроме того, на крыше я заметил очертания креплений для световых сигналов. Сперва я подумал, что это Пеллегрино заступил на патрулирование, но когда машина приблизилась и фары погасли, я увидел за рулем женщину, и штат Миссисипи сразу стал для меня намного более интересным местом.

Глава 11

Машина перестроилась на встречную полосу и остановилась рядом со мной. Это оказался старый полицейский автомобиль «Шевроле Каприс», окрашенный в цвета ведомства шерифа города Картер-Кроссинг. У женщины, сидевшей за баранкой, была пышная грива темных волнистых волос, стянутых назад в нечто похожее на «конский хвост». Ее безупречно гладкое лицо было бледным. Мне сразу бросилась в глаза ее низкая посадка на сиденье, что могло означать либо то, что она маленького роста, либо что сиденье так сильно продавилось за многие годы эксплуатации машины. Я решил, что причиной все же является продавленное сиденье, поскольку руки женщины выглядели достаточно длинными, и форма ее плеч тоже не говорила о небольшом росте. По моим представлениям, ей было около тридцати пяти — достаточный возраст для того, чтобы казаться уже не юной и кое-что повидавшей и в то же время чтобы не проходить мимо развлечений и удовольствий, которые предлагает жизнь. Она чуть заметно улыбалась, и ее улыбка подбиралась к глазам, большим, черным и влажным, которые, как мне показалось, обладали каким-то внутренним сиянием. Хотя, возможно, это было всего-навсего отражение светящейся приборной панели.

Она опустила окно на своей дверце и в упор посмотрела на меня. Сначала на лицо, затем провела внимательным взглядом сверху вниз, потом справа налево. Ее взгляд, в котором не было ничего, кроме прямоты и искренности, оценил меня полностью, от волос до подметок. А я, для того чтобы ей стало лучше видно, подошел поближе. Ее лицо было не просто гладким, оно было эффектным и волнующим. На правом бедре у нее была кобура с револьвером; я также заметил дробовик в чехле, стоящий дулом вниз в промежутке между сиденьями. В салоне было большое радио, лежащее на пассажирском сиденье — его соединительный провод тянулся к приборному щитку — и микрофон с витым проводом, укрепленный на стойке возле руля. Машина была старая, изношенная и почти наверняка купленная у более богатого муниципального образования, списавшего ее как выработавшую ресурс.

— Так вы и есть тот парень, кого Пеллегрино привез сюда, — констатировала она.

Ее голос был негромким, но четким, приветливым, но не слащавым, а акцент был местным.

— Да, мэм, это я.

— Вас зовут Ричер, верно?

— Верно, мэм, — подтвердил я.

— А я Элизабет Деверо, здешний шериф.

— Очень рад познакомиться с вами, — ответил я.

После короткой паузы она спросила:

— Вы уже ужинали?

Я утвердительно кивнул и добавил:

— Вот только не добрался до десерта. Кстати, я как раз направляюсь сейчас закончить ужин пирогом.

— У вас вошло в привычку совершать прогулки между блюдами?

— Я ждал хозяев отеля. А они, как мне казалось, не очень спешили в свое заведение.

— Так вы там остановились на ночь? В отеле?

— Я надеюсь на это.

— Значит, вы не остановились у друга, которого приехали разыскивать?

— Пока я его еще не нашел.

Она понимающе кивнула в ответ и сказала:

— Мне надо поговорить с вами. Ждите меня в кафе. Пять минут, договорились?

В ее голосе слышалась властность, но не угроза. Ничего похожего на указание. Просто вежливая, но настойчивая просьба, исходившая, по моему мнению, в первую очередь от дочери шерифа, а уже затем от самого шерифа.

— Договорились, — согласился я. — Через пять минут.

Подняв окно на своей дверце, она отвернулась от меня и развернула автомобиль, повторив в более медленном темпе тот маневр, что проделали те два парня на пикапе. Затем снова включила фары и умчалась прочь. Я видел, как зажглись красные тормозные огни ее машины, когда она поворачивала на Мейн-стрит. Я зашагал той же дорогой по обочине — заросшей травой полосе между дорогой и кюветом.

Придя в кафе через пять минут, отпущенных мне на дорогу, я обнаружил припаркованную к бордюру машину Элизабет Деверо, а ее саму — сидящей за тем же столом, за которым прежде сидел я. Пожилая пара из отеля уже исчезла. В заведении не было никого, кроме шерифа и официантки.

Я вошел, и Деверо, ничего не говоря, сделала незаметное движение ногой, находящейся под столом, и вытолкнула чуть вперед стул, стоявший напротив нее. Приглашение. Почти команда. Официантка сразу все поняла и не стала усаживать меня на другое место. Наверняка Деверо уже обо всем распорядилась. Я попросил официантку принести кусок их самого вкусного пирога и еще чашку кофе. Она пошла на кухню, и в зале воцарилось молчание.

Положа руку на сердце, я был готов признаться, что Элизабет Деверо была явно очень привлекательной женщиной. Поистине красивой. Вне машины она оказалась довольно высокой, а ее волосы были просто прелестны. Должно быть, один лишь «конский хвост» весил не меньше пяти фунтов. Все черты ее лица были правильными и находились в должной пропорции по отношению друг к другу. В униформе она выглядела потрясающе. Но ведь мне вообще нравились женщины в униформе — возможно, потому, что с другими я практически не общался. Однако больше всего мне нравился ее рот. И глаза. Они вместе добавляли лицу какую-то легкую кривизну и веселое оживление, как будто все, что происходило с ней, оставляло ее холодной, спокойной, собранной, а затем она находила во всем этом нечто такое, что заставляло ее улыбаться. Ее глаза все еще излучали какое-то свечение. И теперь это точно не было отражением светящейся приборной панели «Шевроле Каприс».

— Пеллегрино сказал мне, что вы служили в армии, — начала она.

Я немного помедлил с ответом. Работа под прикрытием — это все равно что ложь, и я ничуть не колебался, когда врал Пеллегрино. Но сейчас по какой-то непонятной причине я не хотел врать Деверо. Поэтому сказал:

— Шесть недель назад я еще был в армии.

Фактически так оно и было.

— В каких войсках?

— В основном, служил в подразделении под номером сто десять, — ответил я.

Что тоже было правдой.

— В пехоте?

— Это было особое подразделение. В основном, смешанные операции.

И это тоже была правда.

— А кто же ваш друг, живущий здесь?

— Его фамилия Хейдер, — ответил я.

Чистой воды выдумка.

— Должно быть, он служил в пехоте. В Келхэме все пехотинцы.

Я, утвердительно кивнув, добавил:

— 75-й рейнджерский полк.

— Он был инструктором? — спросила Деверо.

— Да, — ответил я.

Она кивнула.

— Только инструкторы задерживаются здесь надолго и впоследствии хотят поселиться где-то поблизости.

Я промолчал.

— Я никогда о нем не слышала, — сказала Элизабет.

— Тогда, возможно, он снова переехал куда-нибудь.

— И когда, по-вашему, это могло случиться?

— Не могу сказать. А как долго вы служите шерифом?

— Два года, — ответила Деверо. — Достаточно, чтобы узнать всех местных.

— Пеллегрино сказал, что вы живете здесь всю жизнь. Я считаю, этого достаточно, чтобы узнать все, что касается местных.

— Это не так, — возразила она. — Я жила здесь не всю свою жизнь. Я жила здесь, когда была ребенком, и живу здесь сейчас. Но были еще и годы между.

Я уловил тоскливые интонации в ее голосе. Были еще и годы между. И я спросил ее:

— А как вы провели эти годы?

— У меня был богатый дядюшка, — ответила Элизабет. — Я путешествовала по миру за его счет.

Вот тут мне показалось, что я попал впросак и вот-вот завалю свое задание. Потому что этот ответ я уже слышал раньше.

Глава 12

Официантка принесла ужин для Элизабет Деверо и мой десерт. Шериф заказала то же самое, что и я: сочный гамбургер и кучу картофеля-фри, похожую на беличье гнездо. Мой пирог оказался с персиковой начинкой, а поданная порция была не меньше половины основной базы Главной лиги.[12] Пирог был больше блюда, на котором его подали. Кофе налили в высокую керамическую чашку. Деверо подали простую воду в тонком стакане.

Есть холодный пирог легче, чем гамбургер, поэтому я решил воспользоваться шансом вести разговор, в то время как Элизабет не могла делать ничего другого, кроме как есть, слушать и кратко комментировать сказанное мною. Я начал с того, что сообщил:

— Пеллегрино рассказал, что у ваших парней работы по горло.

Деверо, жуя гамбургер, молча кивнула.

— Разбитая машина и убитая женщина, — продолжал я.

Она снова кивнула и, подхватив падающую капельку майонеза на кончик мизинца, отправила ее в рот. Грациозный жест применительно к неэлегантному действу. У нее были короткие, тщательно отполированные и ухоженные ногти. Ее изящные и красивые, но в то же время сильные мускулистые руки были слегка загорелыми. Отличная кожа. И никаких колец. Ни одного. Главное то, что кольца не было на безымянном пальце левой руки.

— И есть какие-то успехи по какому-нибудь из этих дел? — поинтересовался я.

Она сделала глотательное движение, улыбнулась и подняла руку, как коп, регулирующий движение. Стоп. Подождать. А потом сказала:

— Дайте мне одну минуту, хорошо? Давайте пока помолчим.

Я принялся за свой пирог, который и вправду оказался хорошим. Корочка была сладкой, а персики — мягкими. Очевидно, местные. А может быть, из Джорджии. Я не большой знаток в вопросах выращивания фруктов. Деверо ела, держа бургер в правой руке, а левой брала с тарелки ломтики картофеля; ее глаза почти все время смотрели в мои. Губы шерифа лоснились от мясного сока. А ведь она была стройной и худощавой женщиной. Должно быть, ее система обмена веществ работала, как атомный реактор. Время от времени она делала долгие глотки воды. А я уже допил до конца кофе, который хоть и был хорошим, но все же не лучше пирога.

— А что, кофе помогает вам бодрствовать? — спросила она.

Я утвердительно кивнул и добавил:

— До тех пор, пока я не захочу спать. Для этого я его и пью.

Оставив на тарелке край булочки гамбургера и шесть или семь ломтиков картофеля-фри, Деверо допила остатки воды из стакана и обтерла салфеткой губы, а затем пальцы. Сложив салфетку, положила ее рядом с тарелкой. Ужин закончился.

— Так у вас есть какие-либо успехи по этим делам? — повторил я вопрос.

Она улыбнулась, словно вспомнив о чем-то смешном и веселом, а затем, отклонившись в сторону от стола, сплела руки вместе, увеличив при этом угол наклона своего тела, и снова посмотрела на меня, медленно проделав глазами извилистый путь от моих ног, находившихся в тени, до кончиков волос на голове.

— А вы вообще-то ничего, — объявила она. — У вас и вправду нет причин стыдиться. Это не ваша вина.

— О чем вы? — спросил я.

Она откинулась на стуле. Ее глаза по-прежнему смотрели в мои.

— Мой отец был здесь шерифом до меня, — начала она. — Еще до моего рождения. Он двадцать раз подряд побеждал на выборах шерифа и хорошо служил обществу.

— В этом я ничуть не сомневаюсь, — поддержал я ее.

— Но мне все это не очень нравилось. Не с точки зрения ребенка. Думаю, вы понимаете, о чем я? Это глухое место. Мы получаем книги по почте. А я знала, что где-то существует огромный широкий мир. Я должна была покинуть это место.

— В этом я вас никак не могу обвинить, — сказал я.

— Но некоторые мысли все еще живут в моей памяти. Такие, как работа на благо общества. Как обеспечение правопорядка. Я начала относиться к этому как к семейному бизнесу, так же, как это делают другие люди.

Я утвердительно кивнул. Дети берут пример со своих родителей, работающих в правоохранительных системах, намного более часто, чем это бывает в семьях, связанных с другими профессиями. Кроме, разве что, бейсбола. У сына профессионального бейсболиста шансов попасть в высшую лигу в восемьсот раз больше, чем у ребенка из любой другой семьи.

— Так поставьте себя на мое место, — сказала она. — Что, по-вашему, я сделала, когда мне исполнилось восемнадцать?

— Не знаю, — пожал плечами я, хотя уже более-менее догадывался, что она сделала, и это меня совсем не радовало.

— Я поехала в Южную Каролину и поступила на службу в Корпус морской пехоты.

Я понимающе кивнул. Это было еще хуже того, что я ожидал услышать. Не знаю почему, но до этой минуты я готов был держать пари на то, что она поступила в военно-воздушные силы.

— И сколько вы там прослужили? — спросил я.

— Шестнадцать лет.

Так, значит, сейчас ей тридцать шесть. Восемнадцать лет она прожила дома, плюс шестнадцать лет службы в морской пехоте, плюс два года работы шерифом в Картер-Кроссинге. Мы с ней ровесники.

— А в каком подразделении вы служили? — поинтересовался я.

— В офисе начальника военной полиции.

Я отвел глаза в сторону и, покачав головой, произнес:

— Так, значит, вы военный коп.

— Работа на благо общества и обеспечение правопорядка, — ответила она. — Я одним выстрелом убила двух зайцев.

Я снова посмотрел на нее, но уже глазами побежденного.

— И какое ваше последнее звание?

— Старший уоррент-офицер 5-й категории, — ответила она.

Это значит — специалист в определенной области. Хорошее место; там делается конкретная работа.

— А почему вы ушли? — спросил я.

— Из-за неразберихи, — чуть поморщилась Элизабет. — Советы рухнули, последовало сокращение армии. Я решила, что лучше уйти самой, чем ждать, когда тебя попрут. К тому же папа умер, а я не могла допустить, чтобы какой-нибудь идиот типа Пеллегрино сел на это место.

— А где вы служили? — поинтересовался я.

— Везде, — ответила она. — Дядя Сэм, который был моим богатым дядюшкой, показал мне мир. Некоторые его части стоит посмотреть, а некоторые — нет.

Я не сказал ничего. Подошла официантка и забрала наши пустые тарелки.

— Как бы там ни было, — сказала Деверо, — я ожидала вас. Откровенно говоря, именно это мы бы и сделали в подобных обстоятельствах. Убийство позади бара, расположенного рядом с базой? Для базы это дело либо особой секретности, либо особой щепетильности? Мы бы выделили следователя по своему ведомству и послали еще одного в город под прикрытием.

Я не сказал ничего. А она продолжала:

— Цель, разумеется, заключается в том, что человек, работающий в городе под прикрытием, должен быть полностью в курсе дела и в свое время предпринять необходимые шаги для того, чтобы сгладить неприязненное отношение местных жителей к военным. Если в этом возникнет острая необходимость. Ведь в то время я, разумеется, поддерживала политиков. Но теперь я действую от имени местных, а поэтому больше не могу так делать.

Я не сказал ничего.

— Да не парьтесь вы, — сказала шериф. — Вы делаете это лучше многих наших парней. Мне, например, очень нравятся ваши башмаки. И волосы. И смотритесь вы очень убедительно. Вам просто малость не повезло, только и всего: вам встретилась я, а кто я, вы теперь знаете. Хотя все это произошло не вовремя, согласны? Но, с другой стороны, такие вещи никогда не случаются вовремя. Я и представить себе не могу, как это могло бы быть. И, честно говоря, вы не очень ловкий лжец. Вы не должны были упоминать 110-е подразделение. Разумеется, оно мне известно. Вы были у всех на слуху, почти так же, как и мы. Но вот Хейдер… Слишком уж необычная фамилия. Да и носки цвета хаки тоже вам не в плюс. Очевидно, из гарнизонного магазина. Вы, похоже, отхватили эту обновку вчера. Я носила такие же носки.

— Да я и не хотел врать, — сказал я. — Здесь вы не правы. Мой отец служил в Корпусе морской пехоты. Может быть, я почувствовал в вас что-то знакомое.

— Отец был морпехом, а вы пошли в армию? Почему так вышло? Поступили ему наперекор?

— Даже не знаю, почему так вышло, — признался я. — В то время я чувствовал, что поступаю правильно.

— Ну, а сейчас?

— В эту минуту? Не очень здорово.

— Да не парьтесь вы, — снова повторила она. — Вы предприняли хорошую попытку.

Я не сказал ничего.

— А в каком вы звании? — спросила она.

— Майор, — ответил я.

— Я должна отдавать вам честь?

— Только если пожелаете.

— Вы все еще числитесь в 110-м подразделении?

— Временно. В настоящее время приписан к 396-й части военной полиции. Ведомство по расследованию уголовных преступлений.

— И сколько лет вы на службе?

— Тринадцать. Плюс Вест-Пойнт.

— Для меня большая честь общаться с вами. Может, все-таки мне следует отдавать вам честь… А кого они направили в Келхэм?

— Одного парня по имени Мунро. Он в том же звании, что и я.

— Совершенно непонятно, — Элизабет пожала плечами.

— Так у вас есть какие-либо продвижения в расследовании? — снова спросил я.

— А вы упорный и не отступаете, верно? — ответила она вопросом на вопрос.

— Отступление не входит в полученное мною задание. Вам же все это знакомо.

— Ну хорошо, предлагаю вам сделку. Ответ на ответ. И после этого вы отправляетесь обратно. Отчаливаете с рассветом. Я даже пришлю за вами Пеллегрино, и он отвезет вас на то место, где подобрал вас. Договорились?

— А какой у меня выбор? — спросил я. — Выходит, договорились.

— Нет, — сказала она. — Мы не продвинулись. Вообще ни насколько.

— Понятно, — сказал я. — Спасибо. Теперь ваша очередь.

— Очевидно, это прояснит для меня ситуацию, если я буду знать, являетесь ли вы асом в своем деле, или же этот парень, которого они послали в Келхэм, является асом. Я употребляю слово «ас» в терминах текущей армейской системы оценок. И имею в виду баланс вероятностей.[13] В свете этого они полагают, что проблема или за воротами, или перед ними. Так кто заправила, вы? Или тот парень?

— Отвечать честно?

— А чего еще мне ожидать от сына морпеха?

— Честный ответ такой: я не знаю.

Глава 13

Элизабет Деверо заплатила за свой гамбургер и за мой десерт. Я посчитал это щедростью и оставил официантке чаевые, которые снова вызвали на ее лице улыбку. Мы вместе вышли из кафе и остановились на короткое время возле старой патрульной машины. Луна светила ярче. Тучи, закрывавшие тонкий серпик, ушли, вместо них на небо высыпали звезды.

— Могу я задать вам еще один вопрос? — спросил я.

Деверо сразу насторожилась.

— О чем? — поинтересовалась она.

— О волосах, — успокоил ее я. — Наши волосы должны соответствовать формам наших голов. Сводить на конус, так это называется. Закругляясь в соответствии с естественным закруглением черепа при переходе в основание шеи. А как было с вашими волосами?

— В течение пятнадцати лет я коротко стриглась машинкой, — ответила она. — Я начала отращивать волосы, когда поняла, что ухожу со службы.

Я посмотрел на Деверо, освещенную лунным светом и светом из окна кафе, и представил ее с короткой стрижкой. Наверное, она была неотразимой.

— Рад был узнать об этом. Спасибо, — сказал я.

— С самого начала у меня не было никаких шансов, — пояснила она. — Правила для женщин, служащих в Корпусе морской пехоты, требуют придерживаться «неэксцентричного стиля», как они это называют. Волосы могут касаться вашего воротника, но не должны спадать дальше его нижнего края. Их разрешено закалывать, но в этом случае я не могла надеть шляпу.

— Сплошное жертвоприношение, — посочувствовал я.

— Дело того стоило, — ответила Элизабет. — Мне нравилось быть морпехом.

— Так вы и сейчас им остаетесь. Став морпехом, будешь им всегда.

— Ваш отец так говорил?

— Ему не представился шанс сказать это. Он умер на боевом посту.

— А ваша мама еще жива? — спросила она.

— Она умерла через несколько лет после отца.

— Моя мама умерла, когда я была на шлюпочных сборах. От рака.

— Что вы говорите? Моя тоже. От рака, я хочу сказать. Только не во время шлюпочных сборов.

— Сочувствую.

— Это не моя вина, — неожиданно для себя произнес я. — Она была в Париже.

— Я тоже. Правда, на Пэррис-Айленд.[14] А она, что, иммигрировала?

— Она была француженкой.

— А вы говорите по-французски?

— Un peu, mais lentement, — ответил я.

— Что это значит?

— Немножко, но медленно.

Кивнув, она взялась за ручку двери «Шевроле». Я понял намек и сказал:

— Итак, спокойной ночи, шеф Деверо. Приятно было с вами познакомиться.

В ответ она улыбнулась.

Я повернул налево и пошел по направлению к своему отелю. Услышал, как заработал мотор полицейской машины, как начали вращаться колеса, а потом автомобиль, медленно проехав мимо меня, вдруг сделал круговой поворот, переехав с противоположной стороны улицы на ту, по которой шел я, и припарковалась к соседнему с отелем «Туссен» дому. Я прошел вперед до машины, как раз в тот момент, когда Деверо, открыв дверь, вышла на тротуар. Я, естественно, решил, что она хочет сказать мне еще что-то, поэтому остановился и стал вежливо ждать.

— Я здесь живу, — сказала она, подходя ко входу в «Туссен». — Спокойной ночи.

Она поднялась наверх, в свой номер, прежде чем я вошел в вестибюль. Старик, которого я видел в кафе, сидел за стойкой администратора. Он был готов заниматься делами. Я видел, что отсутствие у меня багажа привело его в замешательство, но наличка есть наличка, и он, приняв восемнадцать долларов, вручил мне ключ от номера двадцать один. Затем пояснил, что мой номер находится на втором этаже, и его окно, расположенное на главном фасаде, выходит на улицу, на которой, по его словам, намного тише, чем на той территории, что находится за задним фасадом. Для меня это не имело никакого значения, поскольку я помнил о том, что неподалеку есть железная дорога.

На втором этаже лестничная площадка выходила на середину длинного, едва освещенного четырьмя маломощными лампочками коридора, с голым, не застеленным ковровой дорожкой полом. В коридор выходили девять дверей от комнат с окнами, выходящими на улицу, и четыре двери от комнат, окна которых были расположены на заднем фасаде дома. Из-под двери семнадцатого номера, чье окно выходило на улицу, пробивалась тонкая желтая полоска света. Деверо, по всей вероятности, готовилась ложиться спать. Дверь моей комнаты была четвертой от нее в северную сторону. Я открыл ее, вошел в номер, зажег свет и сразу почувствовав холодный застоявшийся воздух, а увидев на всем слой застарелой пыли, понял, что комната долгое время пребывала нежилой. Номер представлял собой комнату со множеством углов и высоким потолком; такое архитектурное решение могло бы показаться удачным, если бы в какой-то из периодов последнего десятилетия в один из углов комнаты не затолкали ванную. Окно представляло собой двойную застекленную дверь, ведущую на балкон; я обратил на него внимание, когда рассматривал дом с фасада. Меблировка номера состояла из кровати, стула и туалетного столика; на полу лежал истертый ногами постояльцев и многократными выбиваниями персидский ковер.

Я опустил на окно занавеску и распаковал свои пожитки, которые состояли только из сборной зубной щетки. Я поставил ее в стакан, который нашел на полочке в ванной. Зубной пасты у меня не было, но я всегда считал ее всего лишь приятным на вкус смазочным материалом. Один знакомый армейский дантист клятвенно заверял меня, что механическое воздействие щетины — это единственное, что требуется зубам для поддержания их в здоровом состоянии. А для свежести дыхания у меня была жевательная резинка. Все мои зубы до сих пор были на месте, кроме одного нижнего, выбитого удачным ударом во время уличной драки в Кливленде, штат Огайо.

На часах в изголовье кровати было почти двадцать минут двенадцатого. Я присел на кровать, решив немного отдохнуть и подумать. Я чувствовал себя немного усталым, потому что встал рано, однако сил у меня оставалось еще достаточно. Надо было делать дела, а для этого у меня было весьма ограниченное время, поэтому, подождав, пока, по моим расчетам, все прочие люди, живущие в отеле, отойдут ко сну, я снова вышел в коридор. Свет из-под двери Деверо уже не пробивался. Я неслышными шагами прокрался в вестибюль. За столом администратора по-прежнему никого не было. Я вышел на улицу и, повернув налево, направился туда, где еще не успел побывать.

Глава 14

Настолько тщательно, насколько позволял тусклый лунный свет, я рассматривал Мейн-стрит на всем ее протяжении. Прямая, как указка, она шла примерно ярдов на двести в южном направлении, потом, немного сузившись и изогнувшись, превращалась в жилую зону со скромного вида и расположенными как попало домами, стоящими посреди дворов разной величины. По западной стороне улицы — там, где она проходила через деловую часть города, — стояли магазины и разного рода коммерческие здания; между ними были проложены узкие аллеи-проезды, некоторые из которых, застроенные по обеим сторонам небольшими домами, упирались в невысокие заросли. Подобные заведения были расположены и на западной стороне Мейн-стрит, практически точно напротив кафе и отеля, но мощеные аллеи-проезды, ведущие в западном направлении, были более широкими и все как один упирались в улицу с односторонней застройкой, расположенную позади Мейн-стрит и идущую параллельно ей. Я подумал, что эта улица была в прежнее время главным, что обеспечивало жизнь города, и именно на ней скрывалась причина моего пребывания здесь этой ночью.

Эта улица, тянувшаяся в направлении с юга на север, выходила на железную дорогу и взаимодействовала с нею посредством всего лишь широкой полосы стоптанной земли. Я представил себе пассажирские поезда прежних времен с разрисованными паровозами, которые с сипом и хрипом останавливались перед водокачкой; двери-окна вагонов были обращены в южную сторону. Я представил себе, как все работники ресторанов и владельцы кафе стремглав преодолевали полосу утоптанной земли и ставили деревянные лестницы перед раскрывающимися дверьми вагонов. Я представил себе сходящих по ним и растекающихся перед поездом пассажиров, голодных, истомленных жаждой за время длительной поездки. Сотни людей с готовностью пересекали эту полоску утоптанной земли, а потом ели и пили до полного насыщения. Я представил себе цоканье монет, перезвон кассовых аппаратов, паровозный гудок, возвращение пассажиров в вагоны. И вот поезд снова трогается, деревянные лесенки уже убраны, на час наступает тишина и спокойствие, а затем приползает следующий поезд, и все прежнее действо повторяется вновь, и так без конца.

Улица с односторонней застройкой усилила местную экономику; это она делала и сейчас. Конечно, пассажирские поезда давно отошли в прошлое, а вместе с ними — кафе и рестораны. Но их заменили бары. Магазины автомобильных запчастей и бары, кредитные бюро и бары, магазины но продаже бэушных стереосистем и бары. Поезда уступили место автомобильному потоку, идущему из Келхэма. Я представил себе машины, припаркованные на той самой полосе утоптанной земли, и небольшие группы рейнджеров в тренировочной одежде, растекающихся по всем этим заведениям с единственной целью — прокутить денежки дяди Сэма. Завоеванный ими рынок — а таких рынков, как говорил Гарбер, великое множество повсюду, как будто железнодорожные пассажиры снова вернулись в сегодняшний день. Мне довелось наблюдать подтверждение этого на сотнях военных баз, разбросанных по всему миру. Автомобили могли быть старыми «Мустангами» или «Гран Турино», или подержанными «БМВ» или «Мерседесами» в Германии, или удивительными «Тойотами Краун» или «Датсунами» на Дальнем Востоке; пиво тоже могло быть различных марок и различной крепости, и займы могли предоставляться в различных валютах; да и оружие, помещенное в специальные хранилища, тоже было различным, и в смысле калибра, и в смысле емкости обоймы; стереосистемы тоже работали под различным входным напряжением — но все остальное было одинаковым везде и повсюду.

Я довольно легко нашел то место, где была убита Дженис Мэй Чапман. Пеллегрино, когда подвозил меня, сказал, что она буквально плавала в луже крови, а это значило, что кровь должны были засыпать песком, и я обнаружил полянку свежеразбросанного песка на мощеной аллее недалеко от левого угла дома, в котором размещался бар под названием «Браннанс». Он располагался приблизительно в центре улицы с односторонней застройкой, а та самая аллея, в которой нашли тело, пролегала вдоль левой стены бара и после двух искривлений выходила на Мейн-стрит между старомодным зданием аптеки и магазином строительных товаров. Возможно, песок для засыпки кровавого пятна и был взят в этом магазине. На это потребовалось три или четыре шестидесятифунтовых мешка. Песок был рассыпан поверх дорожных плит аккуратным слоем толщиной три или четыре дюйма.

Рассмотреть непосредственно само место оказалось невозможно. Задняя дверь бара «Браннанс» находилась примерно на расстоянии пятнадцати футов, боковых окон в баре не наблюдалось. Задняя стена аптеки тоже была глухой. Соседствующее с баром здание кредитного агентства-франшизы компании «Вестерн Юнион» имело на своей задней стене окно, но по ночам агентство не работало. Никаких свидетелей. Да и свидетельствовать-то было практически не о чем. На то, чтобы перерезать горло, требуется совсем немного времени. Особенно если имеешь подходящее для этого орудие, достаточный вес и нужную силу; в этом случае на все про все нужно столько времени, сколько потребуется для быстрого движения руки на расстояние в восемь дюймов. Только и всего.

Я вышел из аллеи и, пройдя половину расстояния до железной дороги, остановился на утоптанной полосе земли, чтобы еще раз оценить освещенность. Нет никакого смысла искать то, что я не смогу рассмотреть. Но луна уже поднялась высоко, и небо все еще было чистым, поэтому я пошел дальше и, переступив через первый рельс, повернул налево и двинулся в северном направлении по шпалам, как это когда-то делали мальчишки, уходя из дома и направляясь в Чикаго или Нью-Йорк. Я прошел через переезд, потом мимо старой водокачки.

Внезапно земля начала чуть подрагивать.

Сначала едва заметно, затем я ощутил легкое, но непрерывное дрожание, словно находился в этот момент на границе зоны землетрясения, произошедшего где-то в отдалении. Я остановился. Шпала под моими ногами дрожала. Рельсы, между которыми я стоял, начали петь. Я обернулся назад и рассмотрел вдалеке тонкую цепочку огней. Один бьющий вперед световой луч. Полуночный поезд, находящийся в двух милях южнее меня, быстро приближался. Я стоял на том же месте. Рельсы гудели, и это гудение походило на плач по умершему. Шпалы под моими ногами то прогибались вниз, то снова принимали прежнее положение — колебались с малой, почти микроскопической амплитудой. Гравий под ними чуть заметно подпрыгивал и при этом щелкал. Тряска земли усилилась и перешла в частую ритмичную дрожь. Далекий свет локомотивной фары мерцал, как звезда, перемещаясь по ходу поезда то влево, то вправо в каких-то жестко установленных границах.

Я сошел с колеи и, подойдя к старой водокачке, прислонился к просмоленной деревянной стойке. Я чувствовал плечом, как она вибрировала. Земля тряслась под моими ногами. Рельсы выли. Раздался сигнал — долгий, пронзительный, внушающий чувство обреченности даже на расстоянии. Зазвонили предупреждающие звонки, установленные по сторонам дороги в двадцати футах друг от друга. Замелькали красные предупредительные фонари.

Поезд приближался, все еще оставаясь на большом расстоянии, а затем он вдруг возник рядом, почти надо мной — огромный, вернее, немыслимо громадный, и до невозможности шумный. Земля дрожала так, что старая водокачка, возле которой я стоял, казалось, отплясывала на месте, а меня самого подбрасывало вверх не меньше чем на дюйм и тут же швыряло вниз. Потоки воздуха больно хлестали по лицу. Локомотив пронесся мимо, а за ним потянулась бесконечная цепь вагонов. Громыхая, скрежеща и раскачиваясь в лунном свете, они, подталкивая друг друга, без остановки неслись на север: десять, двадцать, пятьдесят, сто. Я, приникнув к просмоленной деревянной стойке, простоял целую минуту, шестьдесят долгих секунд, оглушенный лязгом металла, потерявший ориентацию от дрожания земли и от разряженного воздуха, в потоке которого несся поезд.

Наконец он ушел.

Задний торец последнего в цепи вагона катил прочь от меня со скоростью не меньше шестидесяти миль в час, рев ветра стал на полтона ниже, тряска земли стихла, затем перешла в легкое подрагивание и вскоре совсем стихла; пронзительно скрипевшие рельсы затихли и лишь чуть слышно шипели. Маниакальный звон предупредительных сигнальных устройств на переезде стих.

Снова наступила тишина.

Первое, что пришло мне в голову, была мысль, насколько далеко от переезда следует искать обломки той самой голубой машины. До этого я был уверен, что она где-то совсем рядом с ним. Но после столь ужасающей демонстрации мощи я подумал, что не удивлюсь, обнаружив злополучные обломки где-нибудь в Нью-Джерси. А то и в Канаде.

Глава 15

В конце концов я обнаружил бо́льшую часть обломков машины примерно в двухстах ярдах к северу. От переезда до того места тянулась заваленная мусором и хламом полоса. Пройдя за нее, я обнаружил разбившееся вдребезги ветровое стекло, на котором при свете луны блестела выпавшая роса. Осколки, разлетевшиеся вокруг по каким-то неведомым траекториям, казалось, разбросала чья-то гигантская рука. Там же валялся хромированный бампер, оторванный от корпуса и согнутый неизвестно каким образом пополам, компактный V-образный двигатель, оторванный и отброшенный, словно соломинка для питья. Он почти наполовину вонзился в землю и торчал из нее, словно дротик для игры в дартс на газоне. Рядом валялось колесо без диска. Удар был колоссальной силы. Машину отбросило вперед, словно шар, установленный на колышек, на который кладут мячик для гольфа. Из состояния покоя она мгновенно получила ускорение в шестьдесят миль в час.

По моим предположениям, машину оставили на путях примерно в двадцати ярдах к северу от водокачки. Именно там я обнаружил первый осколок стекла. После удара локомотива машина пролетела по воздуху не менее пятидесяти ярдов, а после падения на землю несколько раз перевернулась. Возможно, с колес на крышу, затем с крыши на колеса, а возможно, с носа на багажник и с багажника на нос. От первоначального удара — в этом я тоже был уверен — машину, как бывает при взрыве, разнесло на части, которые потом раскатились по широкой площади. Горючее, также разлившееся по ней, затем вспыхнуло. На кустарнике, повсюду на протяжении последних пятидесяти ярдов, были заметны черные пучки обгорелых веток, а то, что осталось от самого автомобиля, валялось в эпицентре под деревьями с почерневшими стволами. Следователи, занимавшиеся определением причин возникновения пожаров, вместе с которыми мне доводилось работать, смогли бы по тому, как разбрызгано горючее, определить число переворотов машины.

Пеллегрино, видевший машину при дневном свете, счел ее голубой, а мне при лунном свете она показалась пепельно-серой. Я не мог найти ни одного необгорелого кусочка размером хотя бы с один квадратный дюйм. Все, что я видел, представляло собой обугленное месиво, раздробленное и искореженное до неузнаваемости. Я был подготовлен к тому, что прежде все это было машиной, а иначе не смог бы даже и предположить, чем бы это могло быть.

Если чьи-то намерения заключались в том, чтобы уничтожить улики, то он успешно справился с этим; более того, все было сделано отлично — и не оставлено никаких следов.

Я вернулся в гостиницу ровно в час ночи и сразу же лег в постель. Я выставил будильник на часах, висевших в изголовье, на семь утра: в это время Деверо должна была, по моим прикидкам, вставать и готовиться к рабочему дню, который, как я решил, начинается в восемь. Я видел, что она небезразлична к своей внешности, но ведь она была еще и морпехом, и прагматиком, а значит, не станет тратить больше часа на то, чтобы подготовить себя к выходу из дома. Я решил, что буду принимать душ в одно время с нею, а стало быть, смогу застать ее за завтраком в кафе. Пока в моих планах было только это, и я еще не знал, что именно скажу ей.

Но проспать до семи часов утра не получилось. Меня разбудили в шесть. Кто-то постучал в дверь моего номера. Я, скатившись с кровати и натянув брюки, открыл дверь. Это был тот самый старик, хозяин отеля.

— Мистер Ричер? — спросил он.

— Да, — ответил я, — а в чем дело?

— Вот и хорошо. Я рад, что вы оказались именно тем человеком. Хотя мне и пришлось узнать об этом в столь ранний час. Но если необходимо в чем-то убедиться, то время не так важно.

— А что вы хотите?

— Ну… для начала, как я уже сказал, мне хотелось выяснить, кто вы.

— Я абсолютно уверен, что дело не только в этом. Тем более в такое время. У вас всего два постояльца. Тем более что второй постоялец никак не может быть мистером.

— Вас спрашивают по телефону.

— Откуда и кто?

— Ваш дядя.

— Мой дядя?

— Ваш дядя. Леон Гарбер. Он сказал, что у него срочное дело. А если судить по его голосу, то оно еще и важное.

Я натянул футболку и босиком спустился за стариком. Через боковую дверь он впустил меня в офис, находящийся за стойкой администратора. На обшарпанном столе красного дерева стоял телефон. Снятая с рычага трубка лежала рядом.

— Прошу вас, будьте как дома, — обратился ко мне старик, после чего вышел из офиса и прикрыл за собой дверь. Я сел на стул, поднес трубку к уху и спросил:

— В чем дело?

— Ты в порядке? — прозвучал из трубки голос Гарбера.

— Я в порядке. А как ты меня нашел?

— По телефонной книге. В Картер-Кроссинге всего один отель. Так у тебя и вправду все хорошо?

— Потрясающе.

— Ты уверен?

— Полностью.

— Тебя следует проверять каждое утро в шесть часов.

— Меня?

— Ведь так мы договорились.

— Когда?

— Мы разговаривали вчера в шесть часов. Когда ты уходил.

— Понимаю, — ответил я. — Это я помню. Но мы не договаривались о том, что будем разговаривать в шесть утра каждый день.

— Ты позвонил мне вчера. В обед. Ты же сказал, что снова позвонишь сегодня.

— Но я же не сказал, во сколько.

— А мне показалось, что ты сказал.

— Да ты снова все врешь, старый дурак. Ну, что тебе надо?

— Ты что-то очень сердитый сегодня утром.

— Я вчера поздно лег.

— И чем ты занимался?

— Присматривался к тому, что делается вокруг.

— И?

— Да есть парочка вещей, — ответил я.

— И что это?

— Просто два отдельных события. Представляют интерес.

— А есть какие-либо успехи?

— Пока только вопросы. Ответы на них, возможно, и принесут успехи. Если мне когда-нибудь удастся найти эти ответы.

— Мунро ничуть не продвинулся в Келхэме, — сказал Гарбер. — По крайней мере пока. Вся эта история может оказаться намного более сложной, чем мы думали.

Я ничего не ответил на это. Гарбер тоже взял недолгую паузу.

— Послушай, — сказал он. — Что ты имел в виду, когда сказал «если ты когда-нибудь найдешь эти ответы»?

Я промолчал.

— А что ты там рассматривал в темноте? — спросил Гарбер. — Не лучше ли было дождаться, пока рассветет?

— Я встретил здесь шерифа, — ответил я.

— И?..

— Это совсем не то, чего ты мог ожидать.

— В каком смысле? — всполошился Гарбер. — Он честный человек?

— Не он, а она, — сказал я. — Ее отец был здесь шерифом до нее.

Гарбер снова замолчал.

— Только не рассказывай мне сказки, — прервав паузу, нервно произнес он. — Она раскрыла тебя?

Я оставил его вопрос без ответа.

— Ну ты даешь, — в отчаянии объявил Гарбер. — Это же будет погорячее нового мирового хита. Сколько времени ей на это потребовалось? Десять минут? Или пять?

— Она служила в военной полиции Корпуса морской пехоты, — охладил я пыл Гарбера. — Мы оба профессионалы. И она все знает. Она ожидала моего приезда. Для нее этот шаг был абсолютно предсказуемым.

— И что ты намерен делать?

— Не знаю.

— Она намерена не допустить тебя до расследования?

— Хуже. Она хочет вообще выпереть меня отсюда.

— Ну ты же можешь противодействовать ее намерениям. Любым способом. Ты должен остаться там. Это вообще не подлежит обсуждению. Учти, я приказываю тебе не возвращаться назад. Ты меня слышишь? Приказываю тебе оставаться. Она никоим образом не может тебя выпереть. Это уже вопрос гражданского права. Первая поправка или что-то вроде того. Свободная ассоциация. Миссисипи ведь член Союза,[15] такой же, как и все остальные. Это же свободная страна. Поэтому оставайся там, ты понял?

Попрощавшись с Гарбером и повесив трубку, я на некоторое время задержался в офисе. Нашарив в кармане доллар, положил его на стол в качестве покрытия расходов на исходящий звонок и набрал номер Пентагона. В Пентагоне было великое множество номеров и великое множество операторов, но я выбрал из них одного, который всегда отвечал. Я попросил оператора, надеясь на удачу, попытаться соединить меня с квартирой Джеймса Фрейзера из ведомства по связям с Сенатом. Я не рассчитывал застать его в шесть с небольшим утра, но он оказался дома. Это навело меня на некоторые мысли. Я назвал себя и сообщил ему, что у меня нет новостей.

— У тебя должно быть кое-что, — резонно заметил он, разговаривая со мной уже как с подчиненным. — А иначе зачем тебе звонить?

— Чтобы предупредить, — ответил я.

— О чем?

— Я уже видел тут пару вещей, по которым понял, что ситуация разворачивается к худшему. Она может привести к странному и скверному исходу, о котором газеты будут трубить во всю мочь как минимум месяц. Даже если ситуация не будет связана с Келхэмом, нам все равно придется отмываться. Хотя бы потому, что мы окажемся рядом.

Фрейзер на мгновение замолчал.

— Неужто все так плохо?

— Потенциально очень плохо.

— Внутреннее чутье? Что-нибудь, связанное с Келхэмом?

— Слишком рано для того, чтобы сказать что-то определенное.

— Выручи меня, Ричер. У тебя есть какие-либо реальные предположения?

— На этой стадии я бы сказал «нет». Однако военные пока ни при чем.

— Приятно слышать.

— Но это всего лишь предположение, — предостерег его я. — Так что пока повремените праздновать удачу.

Я больше не ложился в постель. Не было смысла, да и времени на сон уже не осталось. Я просто почистил зубы, принял душ, пожевал резинку и оделся. Потом, стоя у окна своего номера, я наблюдал рассвет. Незаметно подбирающийся дневной свет словно расширял границы мира. Я увидел Мейн-стрит во всех ее славных подробностях. Я смотрел на заросли низкорослого кустарника, на поля и леса, закрывающие горизонт. Потом сел на стул и стал ждать. Я рассчитывал, что услышу, как Деверо, выйдя из гостиницы, подойдет к своей машине. Я почти правильно представил себе, в каком месте у тротуара она припаркована.

Глава 16

Я услышал, как Деверо вышла из отеля ровно в семь часов двадцать минут. Сначала заскрипела и захлопнулась входная дверь, а потом скрипнула и захлопнулась дверца ее машины. Я встал и выглянул в окно. Она сидела за рулем на том же самом низком сиденье в такой же, но только чистой униформе, какая была на ней накануне. Ее пышная копна волос была еще влажной после душа. Она говорила по радио. По всей вероятности, давала указания Пеллегрино по поводу сегодняшней работы, заключавшейся в том, чтобы вывезти мою задницу из города и выгрузить ее на середине пути в Мемфис.

Спустившись по лестнице, я вышел на улицу. Утренний воздух был свежим и прохладным. Поведя взглядом по улице, я снова заметил машину Деверо, припаркованную как раз напротив кафе. Пока все хорошо. Я направился в кафе и, войдя в зал, прошел мимо столика распорядителя и платного телефона. В зале находились шестеро посетителей, включая Деверо. Остальные пятеро были мужчины; четверо одеты в рабочую одежду, а пятый — в светлый костюм. Истинный джентльмен. Может быть, сельский юрист или сельский врач, а может, управляющий кредитного агентства, расположенного рядом с баром «Браннанс». Официантка оказалась та же, что и вчера. Она была занята, поднося еду другим посетителям, поэтому я не стал ждать, пока она освободится, а, подойдя прямо к столику Деверо, спросил:

— Вы позволите мне присоединиться к вам?

Элизабет пила кофе. Еду ей еще не подали. Она посмотрела на меня с улыбкой и ответила:

— Доброе утро.

В ее голосе чувствовалась теплота. Она, казалось, рада была меня увидеть.

— И вам доброго утра, — ответил я.

— Вы пришли, чтобы попрощаться? — спросила она. — Это очень вежливо с вашей стороны и строго в рамках приличий.

Я оставил без ответа эту реплику. Деверо проделала тот же трюк, что и вчера, подтолкнув ко мне стул ногой и отбросив при этом упавшие на лицо волосы. Когда я сел, она спросила:

— Как вам спалось?

— Отлично, — ответил я.

— Поезд не разбудил вас в полночь? К этому надо привыкнуть.

— В это время я еще не лег.

— И чем же вы занимались?

— Да разными делами, — пожимая плечами, ответил я.

— В отеле или выходили?

— Выходил, — признался я.

— Вы нашли место, где было совершено преступление?

Я утвердительно кивнул.

Шериф тоже кивнула, глядя на меня.

— И вы обнаружили две важные вещи, — сказала она. — Поэтому решили подойти ко мне и убедиться, что я тоже считаю их важными, перед тем как вы отправитесь восвояси. У вас развито чувство гражданской ответственности.

Подошла официантка и, поставив на стол тарелку с гренками, повернулась ко мне. Я заказал то же самое и еще кофе. Когда официантка ушла, Деверо спросила:

— Или вы сделали это из сугубо личных побуждений? И это можно считать вашей единственной и последней попыткой защитить армию перед тем, как вы нас покинете?

— А я пока никуда не собираюсь, — ответил я.

Она снова улыбнулась.

— Уж не собираетесь ли вы закатить мне речь о своих гражданских правах? О том, что у нас свободная страна и о прочей чепухе?

— Что-то вроде этого.

Деверо на мгновение замолчала, потом продолжила:

— Я всецело за гражданские права. И, конечно же, в отеле есть свободные номера, как говорят. Так что как хотите; пожалуйста, можете оставаться. Если вам здесь нравится. Тут есть где побродить, есть на кого поохотиться, есть на что посмотреть. Только не старайтесь что-либо делать. Занимайтесь тем, чем хотите. Только не встревайте между мной и моим расследованием.

— А как вы объясните эти две вещи, о которых только что упоминали? — спросил я.

— А я должна это делать? Для вас?

— Две головы лучше, чем одна.

— Я не могу вам доверять, — сказала Элизабет. — Вы ведь здесь для того, чтобы направить меня по неверному пути, если удастся.

— Нет, я здесь для того, чтобы предостеречь армию, если дело действительно окажется скверным. Что я и сделаю, если мне удастся. Но нам еще далеко до того момента, когда мы сможем принять какие-то решения. Ведь мы едва-едва начали. Слишком рано сбивать кого-то с пути, даже если бы я намеревался сделать это. Но я не хочу этого делать.

— Мы? — с удивлением в голосе спросила она. — Нам еще далеко до принятия решений? Это что, демократическая процедура?

— Ну хорошо, пусть будет «вы», — согласился я.

— Да, — подтвердила шериф. — Я.

В этот момент к столу подошла официантка с моей едой и кофе. Я понюхал поднимающийся от чашки пар и сделал длинный первый глоток. Малый ритуал. Нет ничего лучше, чем только что приготовленный кофе, особенно рано утром. Сидевшая напротив Деверо продолжала есть. Она быстро опустошала свою тарелку. Метаболизм, работающий, как атомный реактор.

Наконец она сказала:

— Хорошо, время пошло. Убедите меня. Выкладывайте свои карты на стол. Расскажите о первой вещи, но поднесите мне это так, чтобы стало понятно, почему это плохо для армии. И как, кстати сказать, будет лучше: если эту историю раскрутить или если ее не раскручивать?

Я посмотрел на нее в упор.

— Вы были на базе?

— Да, и повсюду.

— А я не был. Таким образом, вы, похоже, знаете наверняка то, о чем я могу только догадываться.

Она кивнула и после небольшой паузы добавила:

— Поэтому держите это в памяти. Действуйте осторожно. И не думайте втирать мне очки.

Я сказал:

— Дженис Мэй Чапман не была изнасилована в той аллее.

— Потому что?..

— Потому что Пеллегрино докладывал о ссадинах, причиненных гравием и обнаруженных на трупе. А в той аллее гравия нет. И его нет нигде в других местах, которые я смог осмотреть. Везде на много миль вокруг только земля, или щебеночно-асфальтовое покрытие, или ровная дорожная плитка.

— На железнодорожных путях есть гравий, — возразила она.

Ага, тест. Она хочет подловить меня на этом.

— Нет, это не гравий, — ответил я. — На железнодорожном полотне камни гораздо большего размера. Эти камни называют балластом, они образуют основание рельсового пути. Куски гравия размером больше, чем галька, но меньше, чем кулак. Раны от контакта с такими камнями выглядели бы совершенно иначе. И совсем не походили бы на царапины и вмятины от гравия.

— Но ведь дороги-то покрыты гравием.

Еще один тест.

— Но связанным смолой и укатанным катком, — уточнил я. — Это вовсе не одно и тоже.

— Значит?..

Окончательный тест.

Поднесите мне это так, чтобы стало понятно, почему это плохо для армии.

— Келхэм — место для элиты, — сказал я. — Это завершающая школа для 75-го полка, задачей которого является обеспечение поддержки при выполнении спецопераций. Это обширное место. Там должны быть представлены все виды местности. Пески, имитирующие пустыню. Бетон, подобный промороженным ступеням. Декоративные деревни и всякая прочая дрянь. Я уверен, что у них там огромное количество гравия для тех или иных нужд.

Деверо, снова согласно кивнув, сказала:

— У них есть беговая дорожка, покрытая гравием. Для тренировок на выносливость. Десять кругов по такой дороге все равно что десять часов по дороге с покрытием. К тому же курсанты с низкими баллами должны выравнивать эту дорогу каждое утро. В виде наказания. Два зайца одним выстрелом.

Я не сказал ничего.

— Значит, ее изнасиловали на базе, — заявила Деверо.

— Не исключено, — согласился я.

— А вы честный человек, Ричер, — сказала Элизабет. — Каким и должен быть сын морпеха.

— Морпехи здесь ни при чем. Я — облеченный определенными полномочиями офицер Армии Соединенных Штатов. У нас тоже есть свои стандарты.

Я приступил к завтраку, когда она закончила свой и сказала:

— Вторая вещь более проблематичная. Никак не могу подступиться к ней.

— Неужели? — изумился я. — А разве она не такая же, как и первая?

Деверо посмотрела на меня; ее взгляд выражал полное непонимание пополам с удивлением.

— Я не вижу, как это может быть, — нерешительно произнесла она.

Я прекратил есть, внимательно посмотрел на нее и попросил:

— Расскажите мне об этом.

— Это же простой вопрос, — ответила Деверо. — Как она там оказалась? Дженис оставила машину дома, но не шла пешком. Во-первых, на ней были туфли с каблуками высотой в четыре дюйма, а во-вторых, никто к ней больше не заходил; ее не забирали из дома. Ее соседки самые нудные и дотошные в мире люди, но обе они клянутся, что никто к ней не приходил. И я им верю. И никто не видел, чтобы Дженис приезжала в город с солдатом. Или с гражданским, если уж это так важно. Не видели ее и одну. И, поверьте, эти содержатели баров следят за движением на дорогах. Все они такие. Это вошло у них в привычку. Они хотят знать, смогут ли предложить еду завтра. Похоже, что она попросту материализовалась в той аллее, и других объяснений этому нет.

Помолчав немного, я сказал:

— Это не моя вторая вещь.

— Разве нет?

— Две ваших вещи и две моих — это не две одинаковых вещи. А это значит, что у нас на двоих всего три вещи.

— Так в чем же состоит ваша вторая вещь?

— Ее не убивали в той аллее, — ответил я.

Глава 17

Я снова заговорил, но уже после того, как съел свой завтрак: гренки с кленовым сиропом и кофе. Протеин, клетчатка, углеводы. И кофеин. Все необходимые составляющие питания, кроме, разве что, никотина, но курить я к этому времени уже бросил. Положив столовые приборы на тарелку, я сказал:

— Реально существует лишь один общеизвестный способ перерезать горло женщине. Вы становитесь позади и, взяв одной рукой за волосы, отводите ее голову назад. Или пальцами нажимаете ей на глаза, или, если вы уверены, что у вас достаточно силы в руке, подводите ладонь ей под подбородок. Но при всех этих обстоятельствах вашей целью является обеспечение доступа к ее горлу так, чтобы связки и кровеносные сосуды слегка напряглись. После этого вы пускаете в ход лезвие. На тренировочных занятиях говорили, что при перемещении лезвия по горлу придется прикладывать значительное усилие, поскольку оно на своем пути встречает довольно плотные и упругие препятствия. А кроме того, на тренировочных занятиях учили увеличивать длину резания на один дюйм в начале и один дюйм в конце, то есть она должна быть на два дюйма больше, чем реально оцениваемая вами длина. Это лишь для того, чтобы быть уверенным в результате.

— Я абсолютно уверена в том, что именно так все и было в той самой аллее, — сказала Деверо. — Но все, я надеюсь, произошло внезапно и закончилось еще до того, как она успела понять, что происходит.

— Но это произошло не в той аллее, — снова напомнил я то, что сказал прежде. — Там это просто не могло произойти.

— Почему?

— Одним из преимуществ того, что вы, перерезая горло, будете стоять за спиной жертвы, является то, что вас не зальет кровью. Ведь эта операция сопровождается обильным кровотечением. В данном случае речь идет о сонной артерии и яремной вене на теле молодой здоровой женщины, внезапно разозлившейся, может быть, даже вступившей в драку. Ее давление должно было создать кровяной фонтан до самого неба.

— Я знаю, что кровопотери при этом очень большие. Но я видела своими глазами: там была огромная лужа крови. Женщина буквально плавала в крови. И была бледная, как бумага. Вы, наверное, видели, сколько там песку, и можете представить себе, какого размера была лужа крови. По крайней мере галлон, а то и больше.

— Вы когда-нибудь перерезали кому-нибудь горло?

— Нет.

— Вы когда-нибудь видели, как это делается?

Элизабет покачала головой и после короткой паузы ответила:

— Нет.

— Кровь при этом не сочится из тела, как это бывает, если, лежа в ванне, вскрываешь себе вены на запястье. Она хлещет из горла, как из пожарного шланга, и заливает все кругом в радиусе десяти футов и более; огромные брызги оказываются повсюду. Мне даже доводилось видеть их на потолке. Жуткая картина… Как будто кто-то, взяв банку с краской, облил все вокруг. Как этот… Джексон Поллак. Художник.

Деверо молчала.

— Кровь должна была быть повсюду в аллее. И на стене кредитного агентства, вне всякого сомнения. И на стене бара, а может быть, и на стене аптеки. А также на земле, на много ярдов в стороне от места убийства. Беспорядочные разводы и брызги, а не огромная лужа под нею. Это невозможно. Ее убили не там.

Деверо сложила руки на столе и склонила голову. Она что-то делала. Я никогда прежде не видел человека в таком положении. Не в буквальном смысле. Понурив голову, шериф глубоко вдыхала и медленно выдыхала; через пять секунд она подняла голову и, глядя на меня, произнесла:

— Какая же я идиотка. А ведь я должна была знать это. Но просто забыла все, чему училась. К тому же мне не доводилось видеть такое прежде.

— Успокойтесь, — сказал я. — Если вы никогда этого не видели, так вам и вспоминать-то нечего.

— Нет, это азбучная истина, — возразила она. — А я идиотка. Столько дней потеряно…

— Ситуация усложняется, — напомнил я. — А это уже хуже.

Элизабет не хотела слушать о том, как ситуация может стать хуже. С нее было достаточно того, что уже случилось. Надо было слегка остыть. Не предпринимать ничего впопыхах. Она все еще корила себя за то, что не разобралась должным образом с кровью на месте убийства. Я много раз видел подобную реакцию. Да я и сам неоднократно испытывал подобное. Толковые добросовестные люди ненавидят себя за ошибки. И дело здесь не только в собственном «я», а в том, что некоторые подобные ошибки вызывают такие последствия, с которыми сознательные люди не хотят дальше жить.

Деверо нахмурилась, скрежетнула зубами, мысленно проклиная себя, а затем тряхнула головой и предстала передо мной с бравой улыбкой, которая сейчас была гораздо более широкой и решительной по сравнению с обычной.

— Ладно, — решительно объявила она. — Рассказывайте дальше. Расскажите, как ситуация может ухудшиться. Но давайте продолжим в другом месте. Здесь я должна есть три раза в день. Не хочу, чтобы у людей возникали какие-то мысли.

Мы расплатились за завтрак, вышли на тротуар и некоторое время молча стояли у ее машины. По движениям ее тела я понял, что она не хочет приглашать меня к себе в офис. Не хочет, чтобы я вообще светился возле ведомства шерифа. Это же не место, где демонстрируют воплощение в жизнь принципов демократии. Наконец она сказала:

— Давайте вернемся в отель. Мы сможем расположиться в холле. Там мы гарантированно будем одни, а больше ничего и не требуется. К тому же, кроме нас, постояльцев в отеле нет.

Мы пошли назад по улице, поднялись по шатким ступенькам лестницы, прошли веранду. Войдя в вестибюль, мы через боковую дверь добрались до холла. Я сразу почувствовал запах сырости, пыли и плесени, которые вдыхал накануне вечером. При дневном свете те самые выпуклые предметы, принятые вчера мною за кресла, ими же и оказались. Их было всего двенадцать, расставлены в различных комбинациях, по два и по четыре. Мы выбрали пару кресел, стоявших по обе стороны холодного камина.

— А почему вы здесь живете? — спросил я.

— Хороший вопрос, — ответила Элизабет. — Я думала, что проживу здесь месяц, от силы два. Но дело затягивается.

— А что с домом вашего отца?

— Он сдается в аренду, — сказала она. — Договор аренды умер вместе с ним.

— Так вы же можете арендовать другой дом. Или купить. Разве не так поступают люди?

Она утвердительно кивнула.

— Я уже кое-что присмотрела. Не могу до сих пор решиться. Вы вообще сами видели, какие здесь дома?

— Некоторые из них выглядят вполне прилично.

— Только не для меня, — поморщилась она. — Я пока не готова к такой покупке. И я еще не решила, сколько времени вообще здесь пробуду. Все еще думаю. Я не сомневаюсь, что мне придется доживать здесь свою жизнь, но пока не готова смириться с этим. По мне, пусть лучше все тянется день за днем, как сейчас.

Я вспомнил своего приятеля Стэна Лоури и его желание найти работу по рекламному объявлению. Число людей, уходящих со службы, намного превышало число тех, кому удалось найти работу. Им надо было начинать заботиться о домах, автомобилях, одежде. На них обрушивались сотни странных и неизвестных мелочей, воспринимаемых ими, как обычаи диких племен; эти мелочи они раньше лишь подмечали, но никогда не вникали в суть.

— Ну, я готова слушать, — сказала Деверо.

— У нее было перерезано горло, так? — начал я. — В этом у нас нет сомнений?

— Все верно. Именно так.

— И это была ее единственная рана?

— Так сказал врач.

— Это значит, что где-то есть место, все залитое кровью. И на этом месте все реально и произошло. В помещении, а возможно, и где-либо в лесу. Невозможно вычистить все как следует. В буквальном смысле невозможно. Значит, где-то находится улика, которая дожидается вас.

— Я не могу производить поиски на базе. Они мне этого не позволят. Это уже вопрос юрисдикции.

— Но вы же не уверены в том, что это произошло именно на базе.

— Изнасиловали-то ее на базе.

— Вполне вероятно. Однако это ведь не единственное место, где могло произойти изнасилование.

— Но и обшарить пятьсот квадратных миль в штате Миссисипи я тоже не могу.

— Тогда сконцентрируйте внимание на правонарушителях и преступниках. Сузьте область поиска.

— Каким образом?

— Ни одна женщина не может истечь кровью дважды, — сказал я. — Ее горло было перерезано в каком-то неизвестном нам месте, кровь там разлилась повсюду, Чапман умерла, вот и всё. После чего ее бросили на этой аллее. Но чью кровь они там разлили? Это не ее кровь, потому что из ее тела вся кровь вытекла в каком-то неизвестном нам месте.

— О господи, — взмолилась Деверо. — Только не говорите мне, что этот парень собрал ее кровь и принес туда вместе с телом.

— Такое возможно, — ответил я, — но маловероятно. Надо быть фокусником для того, чтобы перерезать кому-то горло и при этом выплясывать с ведром в руках, пытаясь собрать в него все фонтаны крови.

— Возможно, они действовали вдвоем.

— Возможно, — согласился я. — Но все-таки тоже маловероятно. Это же все равно что подставлять ведро под пожарный шланг, разбрызгивающий жидкость в разные стороны. Если бы второму парню удалось собрать хотя бы пинту, он мог бы считать, что ему повезло.

— Так что вы скажете? Чья кровь была в аллее?

— Возможно, кровь животного. Может быть, убитого незадолго перед этим оленя. Но между этими событиями прошло некоторое время. Та кровь уже успела загустеть. Галлон свежей крови растекся бы по гораздо большей площади, чем та, что засыпана сверху песком. Малое время сильно меняет количество, если дело касается крови.

— Может быть, какой-нибудь охотник?

— Я тоже так предполагаю.

— Ну, а что может это подтвердить? Вы же не видели кровь и не делали ее анализа. Может, это декоративная кровь из магазина шуточных вещей. Или все-таки это могла быть ее кровь. Может, кто-то придумал способ, как собрать ее. Ведь если вы не видите, как это можно сделать, это еще не значит, что такого способа не существует. А может, из нее сначала выпустили кровь, и только потом перерезали горло.

— Значит, это сделал охотник, — сказал я.

— Почему?

— Я так думаю, вот и всё, — упорствовал я. — Кстати, ситуация-то продолжает ухудшаться.

Глава 18

В этот момент старая дама, которую я прежде видел в кафе, просунула голову в дверь. Это была совладелица отеля. Она спросила, не подать ли нам что-нибудь. Элизабет Деверо отрицательно мотнула головой, а я попросил кофе. Старая дама извинилась и сказала, что кофе у нее нет, но добавила, что может сходить за ним в кафе, если я действительно не могу обойтись без кофе. Я подумал, что же конкретно она может предложить постояльцам, имея в виду «что-нибудь», но не стал ее спрашивать. Как только старая дама ушла, Деверо сразу спросила:

— Почему вы зациклились на охотниках?

— Пеллегрино сказал мне, что женщина намеревалась провести ночь вне дома, одетая с иголочки, но оказалась в той аллее, лежащей на спине в луже крови. Это почти дословно то, что он сказал. Чем не точное резюме?

Деверо согласно кивнула.

— Это именно то, что я сама видела. Пеллегрино хоть и идиот, но на него можно положиться.

— Есть еще более убедительное подтверждение того, что она не была убита там, где ее нашли. Она должна была упасть лицом вперед, а не на спину.

— Да, этого я тоже не заметила. Только не тыкайте меня снова носом.

— Во что она была одета?

— В синее обтягивающее платье с низким белым воротом. Нижнее белье и колготки. Синие туфли на шпильках.

— Одежда была в беспорядке?

— Нет, все выглядело чистым и опрятным. Так, как описал вам Пеллегрино.

— Значит, одежда не была надета на нее после смерти. Это всегда заметно. Труп нельзя одеть правильно. В особенности это касается колготок. Так что она была одета, когда ее убивали.

— Согласна.

— А на белом воротнике была кровь? А спереди на платье?

Деверо зажмурила глаза; похоже она вызывала в памяти место, где был обнаружен труп.

— Нет, все было чистое, — произнесла она после паузы.

— А где-нибудь спереди у нее были следы крови?

— Нет.

— Понятно, — подытожил я. — Это значит, что ее горло было перерезано в каком-то неизвестном нам месте, а она в это время была в той самой одежде. Но на ней не появилась кровь до тех пор, пока ее не перетащили в лужу, кровь для которой доставили отдельно. Скажите мне, ну как подозревать в этом кого-то, кроме охотника?

— Нет уж, вы скажите мне это. Если получится. Можете помогать армии сколько угодно, но вас никто не принуждает верить в ту чушь, которую вы сами и придумали.

— Да не помогаю я армии. Солдаты ведь тоже могут быть охотниками. Многие из них этим и занимаются.

— Да при чем здесь вообще охотник?

— Скажите мне, как вы перережете горло женщине и не прольете ни капли крови на перед ее платья?

— Я не знаю, как.

— Вы уложите ее на оленьи ко́злы[16] и привяжете. Да, вот так. Привяжете за лодыжки, повернув лицом вниз. Свяжете ей руки за спиной. Вы будете тащить вверх ее руки до тех пор, пока спина не изогнется и горло не окажется самой нижней точкой тела.

Около минуты мы сидели в тягостном молчании, не говоря друг другу ни слова. Я предполагал, что Деверо представляла себе эту картину. Я был уверен, что именно это она и делала. Какая-то поляна в лесу, вдали и в уединении, с наспех сооруженными козлами, о которых я только что говорил; а может быть, в хижине или временной охотничьей хибаре с крышей, опирающейся на балки. Дженис Мэй Чапман подвешена вверх ногами, руки, связанные за спиной, тянут ее вверх, к ногам, плечи напрягаются, спина выгибается, причиняя ей боль. Во рту у нее, возможно, кляп, который держится с помощью третьей веревки, привязанной к верхним планкам столешницы ко́зел. Эта третья веревка, наверное, была сильно затянута; она поднимала и отводила назад ее голову, открывая горло и делая его полностью доступным для ножа.

— А какая у нее была прическа? — спросил я.

— Короткая, — ответила Деверо. — Должно быть, с этим у них не было хлопот.

Я ничего не сказал.

— Вы действительно думаете, что все произошло именно так? — спросила шериф.

Я утвердительно кивнул.

— При любом другом способе она не смогла бы полностью истечь кровью. Не была бы белой, как бумага. Если бы она умерла и ее сердце перестало качать кровь, то что-то все равно осталось бы в ее теле. Может быть, две или три пинты. А она висела вверх ногами, и это довершило дело. Сила тяжести, просто и ясно.

— От веревок ведь должны были остаться следы, верно?

— Что сказали судмедэксперты? У вас есть их отчет?

— У нас нет судмедэксперта. Есть просто местный врач. В одном шаге от обнаруженного нами тела уже стоял наготове владелец местного похоронного бюро, и шаг этот был не очень большим.

— Это уж точно не проявление демократии, — сказал я. — Вам необходимо пойти и осмотреть тело самой.

— А вы пойдете со мной? — спросила она.

Мы снова пошли к кафе, чтобы взять машину Деверо, стоявшую у тротуара. Затем, развернувшись, поехали вниз по Мейн-стрит, мимо отеля, аптеки и магазина строительных принадлежностей, по направлению к тому месту, где улица превращается в петляющую сельскую дорогу. Дом доктора находился в полумиле к югу от городской черты. Обычный обшитый досками дом, выкрашенный в белый цвет и стоящий в середине большого неустроенного двора; над почтовым ящиком, установленным в конце проезда, виднелась дощечка с надписью. Имя на дощечке гласило «Мерриэм» и было написано черными буквами, выведенными твердой рукой поверх прямоугольника белого цвета, который был более ярким и свежим, чем окружающая его поверхность. Вновь прибывший, недавно в городе, новичок в этом территориальном сообществе.

Деревянный пол в доме свидетельствовал о том, что здесь занимаются медициной. Первая гостиная являлась приемной врача, а в расположенной за ней комнате пациентов осматривали и лечили. Там мы и застали Мерриэма, сидевшего за письменным столом и занятого какой-то бумажной работой. Он оказался цветущего вида мужчиной под шестьдесят. Возможно, Мерриэм был новичком в городе, но не в медицине. Рукопожатие его было слабым, а походка — медленной. У меня сложилось впечатление, что свою работу в Картер-Кроссинге он рассматривал практически как пребывание на пенсии, возможно, после высосавшей все силы практики в крупном городе. Мне он не понравился. Возможно, это суждение было поспешным, но обычно такие суждения ничем не отличаются по точности от других.

Деверо объяснила врачу, что мы хотим увидеть, и он, медленно поднявшись, повел нас в комнату, которая когда-то была кухней. Теперь все ее стены были выложены белым кафелем, и в ней были установлены серьезного вида медицинские раковины и застекленные шкафы. На полу посреди комнаты стоял прозекторский стол со столешницей, обитой листом нержавеющей стали; на столе лежал труп, залитый ярким светом.

Дженис Мэй Чапман. К большому пальцу ноги была привязана бирка с ее именем, написанным тонкими, словно паутина, буквами. Деверо говорила, что она бледная, как бумага, но сейчас ее бледность стала светло-голубой с легким розовым оттенком; лицо покрывали пятна и крапинки характерного мраморного цвета, свидетельствующего о том, что тело полностью обескровлено. Ее рост был примерно пять футов семь дюймов, а вес около ста двадцати фунтов — при таком росте она не была ни полной, ни слишком тонкой. У нее были черные короткие волосы, густые, аккуратно подстриженные и, по всему видно, хорошо ухоженные. Пеллегрино назвал ее симпатичной, и, чтобы согласиться с его мнением, большого воображения не требовалось. Обескровленные мышцы лица опали, но кости черепа остались в хорошем состоянии. Зубы у нее были белыми и ровными.

Горло представляло собой сплошную рану, открытую на всем протяжении; края раны высохли и сделали ее похожей на широко открытый резиновый зев. Ткани и мышцы сжались, сухожилия и связки загнулись, обескровленнные вены и артерии ссохлись. В глубине раны виднелась белая кость, и мне удалось рассмотреть на ней единственную горизонтальную зарубку.

Нож был солидным, с острым лезвием, а смертельный удар — мощным, уверенным и быстрым.

Обратившись к доктору, Деверо сказала:

— Нам надо осмотреть ее запястья и лодыжки.

Врач ответил жестом, означающим: всё к вашим услугам.

Деверо взяла левую руку Чапман, а я — правую. Кости ее запястья были легкими и изящными. На коже не обнаружилось никаких потертостей. Никаких следов веревки. Но на запястье виднелся какой-то след, неизвестно от чего оставшийся. Это была полоска шириной в два дюйма, и цвет ее казался чуть более голубым, чем остальная кожа. Чуть-чуть более голубым. Почти ничего — и все же что-то ощущалось. Очень слабая припухлость, по сравнению с остальной частью предплечья. Определенно, тут была выпуклость. Точная противоположность сжатию.

Я посмотрел на Мерриэма и спросил:

— Что вы делали с трупом?

— Причиной смерти явилась потеря крови, вытекшей через поврежденные сонные артерии, — ответил он. — Мне заплатили за то, что я определил это.

— А сколько вам заплатили?

— Размер оплаты был согласован моим предшественником и руководством округа.

— Ваша плата была более пятидесяти центов?

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Да потому, что ваше заключение не стоит более пятидесяти центов. Причина смерти, что называется, налицо. Так что вы сумеете отработать ваш хлеб, если немного поможете нам.

Деверо с интересом посмотрела на меня, я только пожал плечами. То, что именно я обратился к доктору с таким предложением, а не она, казалось мне более разумным. Ведь ей придется жить в одном городе с этим типом, а мне — нет.

— Мне не нравится ваш тон, — ответил Мерриэм.

— А мне не нравится то, что двадцатисемилетняя женщина погибает на улице. Так вы намерены помочь нам или нет? — спросил я.

— Я не патологоанатом, — объявил он.

— Я тоже, — резко сказал я.

Доктор, помедлив несколько секунд, вздохнул и сделал шаг к столу. Взяв у меня из руки мягкую и безжизненную руку Дженис Мэй Чапман, он внимательно осмотрел запястье, а затем, осторожно проводя пальцами вверх и вниз от предплечья до локтя, нащупал припухлость.

— У вас есть какие-либо предположения? — спросил он.

— Я думаю, она была крепко привязана. За запястья и лодыжки. В местах наложения фиксаторов начали появляться синяки и припухлости, но она прожила недостаточно долго для того, чтобы синяки стали ясно видимыми. Однако то, что они начали образовываться, не вызывает сомнений. Немного крови попало ей в ткани и осталось там, в то время как оставшаяся кровь вытекла из тела. Вот почему мы сейчас видим на местах, прежде сдавленных фиксаторами, припухлости в форме каемок.

— И чем она могла быть привязана?

— Только не веревками, — ответил я. — Может быть, ремешками или лентой лейкопластыря. Чем-то широким и плоским. Возможно, шелковыми шарфами. Может быть, чем-то с мягкой подкладкой. Для того чтобы скрыть то, что с нею делали.

Мерриэм не произнес ни слова. Пройдя мимо меня, он обошел стол и принялся осматривать лодыжки Чапман. На ней были колготки, когда ее тело доставили к врачу. Нейлон был целым — ни разрывов, ни спусков.

— Ее привязывали чем-то с мягкой подкладкой. Может, с губчатой резиной или поролоном. Чем-то подобным. Но то, что ее привязывали, это точно.

Мерриэм ненадолго погрузился в молчание.

— Не исключено, — задумчиво произнес он после паузы.

— Насколько это соответствует действительности? — спросил я.

— Посмертное обследование имеет свои ограничения. Для полной уверенности вам необходим свидетель, видевший все своими глазами.

— А как вы объясните полное обескровливание?

— Возможно, она страдала гемофилией.

— А если предположить, что не страдала?

— Тогда единственным объяснением может быть кровотечение под действием силы тяжести. Значит, она висела вверх ногами.

— Зафиксированная в этом положении ремешками или веревками с какими-то мягкими прокладками?

— Не исключено, — снова медленно произнес Мерриэм.

— Поверните ее, — попросил я.

— Зачем?

— Я хочу увидеть вмятины и царапины, оставшиеся от контакта с гравием.

— В таком случае вы должны мне помочь, — сказал он, что я и сделал.

Глава 19

Человеческое тело — это машина, которая лечит сама себя, не тратя при этом времени даром. Когда кожа сдавлена, разорвана, разрезана, к месту повреждения немедленно устремляется кровь, и красные кровяные тельца образуют корку и связывающую фиброзную структуру для того, чтобы соединить края раны, а белые кровяные тельца отыскивают и разрушают проникшие в нее бактерии и патогенные микроорганизмы. Процесс начинается буквально сразу и продолжается по многу часов, а то и дней, необходимых на то, чтобы вернуть коже прежнюю целостность. Графически этот процесс, сопровождающийся воспалением, может быть выражен кривой нормального распределения, пик которой соответствует времени максимального кровотечения, образования и утолщения струпа и борьбы с инфекцией, достигающей в этот период наибольшей интенсивности.

Поясница Дженис Мэй Чапман была сплошь покрыта мелкими порезами, в таком же состоянии была кожа на ягодицах и верхних частях предплечий до локтей. Порезы были мелкие; они выглядели как тонкие иссечения, сделанные острым инструментом, и были окружены небольшими вмятинами на коже, которые из-за полного обескровливания тела выглядели бесцветными. Эти порезы, расположенные бессистемно и в разных направлениях, казалось, были нанесены какими-то свободно вращавшимися предметами одного вида и размера — маленькими и твердыми, не острыми, как бритвы, но и не совершенно тупыми.

Типичные царапины, оставленные гравием.

Посмотрев на Мерриэма, я спросил:

— Как давно, по-вашему, могли появиться эти телесные повреждения?

— Не представляю себе, — ответил он.

— Да что вы, доктор, — с упреком в голосе произнес я. — Вы ведь и раньше лечили порезы и царапины. Или нет? А кстати, кем вы были раньше? Психиатром?

— Я был педиатром, — ответил он. — И я понятия не имел о том, чем мне придется заниматься здесь. Абсолютно никакого понятия. Я не специалист в этой области медицины.

— У детей постоянно случаются порезы и царапины. Вы же видели не одну сотню и тех и других.

— Здесь совсем другое дело. Я не могу рисковать, выдавая ничем не подтвержденное предположение.

— Тогда используйте свое образование и предположите.

— Четыре часа, — сказал врач.

Я согласно кивнул. Я и сам предполагал, что именно четыре часа и были тем самым временем, если судить по струпьям на порезах, которые выглядели не совершенно свежими, но еще и не полностью сформировавшимися. Процесс их возникновения был непрерывным, но он внезапно прекратился, когда горло жертвы было перерезано, сердце остановилось, мозг умер и обмен веществ прекратился.

— Вы определили время смерти? — спросил я.

— Это очень трудно сделать, — ответил Мерриэм. — Практически невозможно. Обескровливание организма нарушает обычные биологические процессы.

— Но предположить вы можете?

— За несколько часов до того, как ее доставили ко мне.

— Примерно за сколько?

— Более четырех.

— Это видно по царапинам, оставленным гравием. Так насколько более четырех?

— Не знаю. Но не больше чем двадцать четыре часа. Это самое точное, что я могу предположить.

— Других телесных повреждений нет. Ни кровоподтеков. Ни следов борьбы или защиты, — как бы про себя произнес я.

— Согласен, — подтвердил мои слова Мерриэм.

— Возможно, она не сопротивлялась, — предположила Деверо. — Возможно, ей приставили пистолет к голове. Или нож к горлу.

— Возможно, — согласился я. Повернувшись к Мерриэму, я спросил: — Вы проводили осмотр влагалища?

— Разумеется.

— И?

— Я считаю, что незадолго до смерти она имела половое сношение.

— Вы обнаружили кровоподтеки или разрывы в этой области?

— Внешних повреждений я не обнаружил.

— Тогда почему вы решили, что ее изнасиловали?

— Вы считаете, что это было по согласию? Вы бы легли на гравий, чтобы заняться любовью?

— Возможно, я бы лег, — ответил я. — В зависимости от того, с кем.

— У нее был дом, — сказал Мерриэм. — А в нем есть кровать. Да и машина с задними сиденьями. У любого из ее предполагаемых бойфрендов, должно быть, тоже есть дом и машина. К тому же в городе имеется отель. А еще полно других таких же городов. Так что совершенно не обязательно выбирать улицу местом свидания.

— В особенности в марте месяце, — поддержала врача Деверо.

В маленькой комнате наступила тишина, которая продолжалась до тех пор, пока Мерриэм не спросил:

— Так вы закончили?

— Закончили, — ответила Деверо.

— Ну, тогда желаю успеха, шеф. Надеюсь, что это дело пройдет лучше, чем последние два.

Мы с Деверо вышли на проезд, ведущий к дому доктора, прошли мимо почтового ящика, мимо дощечки с именем, вышли на тротуар и остановились возле ее машины. Я понимал, что подвозить меня она не собирается. Это не демократия. По крайней мере, не сейчас.

— Вы когда-нибудь видели, чтобы на жертве изнасилования колготки оставались целыми? — спросил я.

— Вы считаете это обстоятельство важным?

— Конечно. Ведь, когда на нее напали, она находилась на засыпанной гравием земле. Ее колготки должны были быть разорванными в клочья.

— Может быть, ее сначала заставили раздеться. Медленно и аккуратно.

— Гравийная россыпь имеет кромки. На ней же было что-то надето. Что-то, снимаемое через голову, что-то, снимаемое через ноги, но она была частично одета. А после этого переоделась. Такое возможно, ведь в ее распоряжении было четыре часа.

— Не углубляйтесь в это, — попросила Деверо.

— Не углубляться во что?

— Вы же пытаетесь обвинить армию только в изнасиловании. А убийство, произошедшее позже, хотите повесить на кого-то другого, не связывая эти два события.

Я ничего не ответил.

— Не старайтесь понапрасну, — продолжала Деверо. — Вы натыкаетесь на кого-то, кто совершает изнасилование, а в течение последующих четырех часов натыкаетесь на совершенно другого человека, который перерезает вам горло, так вы это видите? Вот уж действительно несчастливый день, правда? Самый несчастливый, какой только может быть. Только вот слишком много случайностей. Нет, это дело рук одного человека. Но он посвятил этому столько времени, сколько надо. Не глядя на часы. У него был план и все необходимое. Он имел доступ к ее одежде. Он заставил ее переодеться. Все было заранее обдумано и спланировано.

— Возможно, — сказал я.

— В армии проходят курс эффективного тактического планирования. Так, по крайней мере, они утверждают.

— Все верно, — согласился я. — Но там не часто отпускают в увольнение на целый день. Тем более — в город, расположенный вблизи от места, где вы тренируетесь. В армии такое не принято.

— Но Келхэм — это не только место, где проходят тренировочные сборы, верно? Мои предположения не связаны с теми, кто прибыл на сборы. Там еще расквартирована пара батальонов, находящихся под ружьем и сменяющих друг друга на основе ротации. Одни отбывают, когда другие возвращаются. И последним положены выходные. Много выходных. Причем подряд, один за другим.

Я ничего не ответил.

— Вы должны позвонить своему начальству. Доложите, что все выглядит скверно.

— Это ему уже известно, — ответил я. — Поэтому я и здесь.

Элизабет, недолго помолчав, сказала:

— Я хочу попросить вас об одолжении.

— И о чем же?

— Пойдемте снова посмотрим на то, что осталось от машины. Вдруг нам удастся найти номерной знак или заводской номер. Пеллегрино там ничего не обнаружил.

— А почему вы мне доверяете?

— Потому что вы сын морпеха. И потому что вам известно, что если вы скроете или уничтожите улики, я посажу вас в тюрьму.

— А что имел в виду доктор Мерриэм, когда пожелал вам, чтобы это дело прошло лучше, чем последние два? — спросил я.

Шериф не ответила.

— Что значит «последние два»?

Она немного помолчала и, когда вновь заговорила, ее красивое лицо слегка напряглось.

— В прошлом году были убиты две девушки. Тем же способом. Им перерезали горло. И я ничего не выяснила. Сейчас это «висяки». Дженис Мэй Чапман уже третья за прошедшие девять месяцев.

Глава 20

Не сказав больше ничего, Элизабет Деверо села в свой «Каприс» и уехала. Сделав крутой разворот, она направилась на север, обратно в город. Потеряв ее из виду, я еще долго стоял на том месте, где мы расстались, а потом двинулся вперед. Прошагав десять минут, прошел через последний поворот пригородной части дороги, после которого дорога, став шире, пролегла прямо передо мной, превратившись в Мейн-стрит — во всех смыслах.[17] День начинался. Открывались магазины. Я увидел два автомобиля и пару пешеходов. Вот и всё. Картер-Кроссинг никак нельзя было назвать центром деловой активности. В этом я был более чем уверен.

Я шел по тротуару с правой стороны улицы мимо магазина строительных товаров, мимо аптеки, отеля и кафе; прошел мимо незастроенного пустыря, расположенного за ними. Машины Деверо возле здания ведомства шерифа я не обнаружил. Там вообще не было ни одного полицейского автомобиля. Вместо них на парковке стояли два гражданских пикапа, оба на вид более чем скромные, старые и помятые. По всей вероятности, на этих транспортных средствах ездили регистратор и диспетчер. Оба они наверняка были из местных, а это означало никакого членства в союзе и никаких связанных с этим привилегий. Я снова вспомнил своего приятеля Стэна Лоури и его желание найти работу по объявлению. Я был уверен, что он будет претендовать на более значимые должности. А иначе никак. У него были подруги — множество подруг и множество голодных ртов.

Дойдя до Т-образного перекрестка, я повернул направо. При дневном свете прямая, как стрела, дорога буквально расстилалась передо мной. Узкие обочины, глубокие кюветы. Полосы дорожного движения доходили до железнодорожного переезда, перебирались через него; там обочины и кюветы появлялись снова, а сама дорога устремлялась дальше вперед, но уже среди деревьев.

На моей стороне дороги перед переездом был припаркован грузовик. Ветровое стекло направлено прямо на меня. Большая, тупоносая машина, окрашенная кистью в темный цвет. В кабине два лохматых парня. Они в упор уставились на меня. Заросшие шерстью руки в синих татуировках, грязные, жирные волосы…

Два приятеля, с которыми я познакомился прошлой ночью.

Я шел вперед, не быстро, не медленно, просто прогуливался. До них оставалось ярдов двадцать. Расстояние довольно близкое, с него можно подробно рассмотреть лица. Довольно близкое и для них, чтобы рассмотреть меня.

На этот раз они вышли из машины. Двери кабины раскрылись одновременно, и парни, соскочив на землю, встали перед решеткой радиатора. Одного роста, одинакового телосложения. Возможно, двоюродные братья. Ростом примерно шесть футов два дюйма, а весом двести, может быть, двести десять фунтов. Руки у них были длинные и узловатые, а ладони большие и широкие. На ногах тяжелые рабочие ботинки.

Я продолжал идти. Остановился, не дойдя до них десяти футов. С этого расстояния я чувствовал их тошнотворный запах. Пиво, сигареты, пот, грязная одежда.

Парень, стоявший напротив моей правой руки, сказал:

— Привет, солдатик, вот мы и встретились снова.

Альфа-самец. Оба раза он сидел на месте водителя и оба раза первым начинал разговор. Возможно, второй парень был кем-то вроде молчаливого лидера-вдохновителя, но это казалось маловероятным.

Я, разумеется, ничего не сказал.

— Куда ты направляешься? — спросил парень.

Я не ответил.

— Ты идешь в Келхэм, — сказал он. — А куда еще может вести эта чертова дорога?

Парень повернулся и взмахом руки произвел экстравагантный жест, показывающий дорогу, ее ничем не нарушаемую прямизну и отсутствие на ней альтернативных конечных точек. Снова повернувшись ко мне, он сказал:

— Прошлой ночью ты сказал, что не из Келхэма. Значит, ты нам наврал.

Тут я заговорил:

— Может быть, я живу на той стороне города.

— Нет, — покачал головой парень. — Попытайся ты обосноваться на той стороне города, мы бы уже побывали у тебя в гостях.

— С какой целью?

— Объяснить тебе кое-какие факты из жизни. Разные места для разных людей.

Он подошел чуть ближе. Его напарник последовал за ним. Запах стал сильнее.

— А знаете что, — сказал я, — вам срочно нужно принять ванну. Необязательно вместе.

Парень, стоявший против моей правой руки, спросил:

— Что ты делал сегодня утром?

— Этого вам знать не надо, — ответил я.

— Нет, надо.

— Да нет, вам действительно этого знать не надо.

— Тебе здесь нечего делать. Больше здесь не появляйся. И передай это всем.

— Но это же свободная страна, — сказал я.

— Не для таких, как ты.

После этого он замолчал; его взгляд вдруг поменял направление и стал пристально всматриваться во что-то далекое за моими плечами. Самый старый трюк, описанный во многих книгах. Вот только на этот раз он не сработал. Я не обернулся, но услышал шум мотора машины за спиной. Далеко. Большая машина, движется почти бесшумно на широких шинах для езды по магистральным дорогам. И не полицейский автомобиль, поскольку никакой тревоги в глазах у парня я не заметил. И ничто не указывало на то, что автомобиль ему знаком. Эту машину он раньше не встречал.

Я ждал, и вот она быстро проехала мимо нас. Черный городской автомобиль. Именно городской. Тонированные стекла. Он преодолел подъем перед рельсами, переехал через пути и, снова съехав на ровную дорогу, двинулся вперед. Через минуту он уже стал маленьким и едва различимым в атмосферной дымке. Вскоре автомобиль совсем пропал из поля зрения.

Официальный гость, направляющийся в Келхэм. В чине и с престижем.

Или в панике.

Парень, стоявший против моей правой руки, сказал:

— Тебе надо двигать обратно на базу. И оставаться там.

Я ничего не сказал.

— Но сперва тебе надо рассказать нам, что ты здесь делаешь. И у кого ты побывал. Может быть, нам придется пойти и проверить, жива ли она еще.

— Я не из Келхэма, — сказал я.

Парень сделал еще шаг вперед.

— Лжец, — сказал он.

Я набрал воздуха в грудь и сделал вид, будто собираюсь что-то сказать, но вместо этого ударил парня головой в лицо. Без предупреждения. Я просто напряг ноги и, двинув вперед тело выше талии, треснул своим лбом его по носу. Банг. Это было сделано замечательно. И в смысле времени, и силы, и самого удара. Все это присутствовало в полной мере. Плюс неожиданность. Такого удара никто не ждет. Люди не ударяют по вещам своими головами. Некоторые врожденные инстинкты подтверждают это. Удар головой меняет игру. Он добавляет к смешению чувств некую неуравновешенную невоздержанность. Неспровоцированный удар головой подобен внезапному появлению в драке на ножах короткоствольного ружья.

Парень рухнул на землю, как подкошенный. Его мозг сообщил коленям, что дело кончено; он скорчился, а затем растянулся на спине. Сознание покинуло его еще до того, как он упал на землю. Я понял это по звуку, с которым затылочная часть его головы ударилась о дорогу. Никаких попыток смягчить удар. Голова просто грохнулась на дорогу с глухим стуком. Возможно, он получил еще несколько травм спины в придачу к удару, нанесенному мною спереди. Кровь обильно полилась у него из носа, который уже начал распухать. Человеческое тело — это машина, которая лечит себя, не тратя при этом времени даром.

Второй парень стоял на месте. Молчаливый лидер-вдохновитель. Или прислужник вожака. Он не сводил с меня глаз. Сделав широкий шаг в левую сторону, я нанес ему такой же удар головой. Банг. Двойной блеф, вернее, повторение первого блефа. Парень был абсолютно не готов к моему удару. Он ожидал, что я пущу в ход кулак, и свалился на землю, как мешок. Я оставил его лежащим на спине в шести футах от дружка. Я мог бы воспользоваться их грузовиком, чтобы не идти пешком и сберечь время и силы, но не смог бы вынести вонь, которой пропиталась кабина. Поэтому я зашагал к железной дороге, а дойдя до нее, пошел по шпалам в северном направлении.

Я сошел с железнодорожного полотна немного раньше, чем в прошлую ночь, и подошел к границе площадки, по которой были разбросаны обломки погибшего автомобиля. Мелкие и легкие части валялись на более близком расстоянии от полотна. Меньший момент инерции, предположил я. Кинетическая энергия тоже меньше. А может быть, сопротивление воздуха больше. Или какая-то другая причина. Но более мелкие осколки стекла и кусочки металла я обнаружил первыми. Они отрывались от корпуса, летели по воздуху, падали и утыкались в землю намного раньше, чем тяжелые части, которые, получив большую начальную скорость, летели дальше.

Похоже, это была действительно старая машина. От столкновения она взорвалась — это было видно, как на чертеже, — но некоторые части пришли в негодность еще до взрыва. Днище кузова изобиловало большими ржавыми проплешинами, в некоторых местах лежали просто хлопья ржавчины. Все нижние узлы были покрыты толстым слоем окаменевшей грязи.

Старая машина, в течение долгого времени эксплуатировавшаяся в местах с холодным климатом, где дороги зимой посыпают солью. Но явно не в Миссисипи. Эту машину постоянно перевозили с места на место — шесть месяцев тут, полгода там; это повторялось регулярно, и, похоже, времени на ее подготовку к езде в новых условиях не было.

Возможно, это машина какого-нибудь солдата.

Я то шел вперед, то поворачивал, пытаясь определить главное направление полета частей машины. Обломки разлетелись так, будто их сдувала струя воздуха из вентилятора: сначала узкие, потом — широкие. Я представил себе пластину с регистрационным номером — небольшой прямоугольник из тонкого облегченного сплава, сорванный с трех крепежных болтов, летящий в ночном воздухе; вот она теряет скорость, падает, возможно, несколько раз переворачивается. Я пытался определить место, где она приземлилась, но не мог выбрать ничего подходящего, — ни внутри площадки, усыпанной частями и деталями, словно принесенными воздушной струей вентилятора, ни по ее краям, ни за ее пределами. Но тут, вспомнив воющий звук, производимый несущимся поездом, я расширил зону поиска. Я представил себе пластину, подхваченную торнадо, сопровождающим поезд: вот ее подхватило и крутит в воздушном потоке, гонит вперед, а возможно, и отбрасывает назад.

В конце концов я нашел ее, прикрепленную к хромированному бамперу, который я видел прошлой ночью. Согнутый бампер, к поверхности которого была прикреплена пластина, воткнулся в землю и в таком положении был наполовину скрыт кустами. Как гарпун. Я, раскачав, вытащил его из земли, повернул лицевой частью вверх и увидел пластину, висящую на одном черном болте.

Номер был выдан в штате Орегон. Под ним я рассмотрел рисунок лосося. Что-то вроде призыва проявлять заботу о дикой природе. Защищать экологию. Сам знак был действующим и непросроченным. Я запомнил номер и «перезахоронил» погнутый бампер, воткнув его в прежнее углубление. После этого пошел дальше, туда, где основная масса обломков горела среди деревьев.

Пеллегрино оказался прав. При ярком дневном свете стало видно, что до своей гибели машина была голубой, с легким, как будто приданным пудрой, оттенком — таким бывает цвет зимнего неба. Может, таков был первоначальный цвет машины, а может быть, он стал таким потому, что со временем выцвел. Я нашел сохранившийся в целости элемент салона, в котором располагался перчаточный ящик. Под оплавленной пластиковой окантовкой одной из дверей я обнаружил нанесенную аэрозолем полоску. Практически больше ничего и не уцелело. Никаких личных вещей. Никаких бумаг. Никакого мусора или отходов. Ни волос, ни ткани. Ни веревок, ни ремней, ни тесьмы, ни ножей.

Я обтер руки о брюки и зашагал обратно тем же путем, которым пришел сюда. Обоих парней и их машины уже не было на прежнем месте. Я предположил, что молчаливый лидер-вдохновитель пришел в себя первым. Прислужник вожака. Я ударил его не слишком сильно. Я предположил, что он втащил своего дружка в кабину, после чего тронулся, медленно и осторожно. Невелика беда. Да и никакого серьезного вреда. Все проходит. По крайней мере для него. Вот второму придется терпеть головную боль в течение полугода, а может, и дольше.

Стоя на том месте, где недавно лежали эти парни, я увидел черный автомобиль, идущий мимо меня в западном направлении. Еще одна городская машина, скоростная и идущая по важным делам, слегка раскачивающаяся и виляющая при объезде неровностей дороги. Красивый матовый блеск, тонированные оконные стекла. Она пронеслась мимо меня, приподнялась при въезде на железнодорожное полотно, спустилась, съезжая с него, и понеслась вперед в сторону Келхэма. Я обернулся, проводил ее глазами, а потом пошел дальше. Вообще-то мне было особо некуда идти, однако я уже проголодался, а потому пошел в кафе на Мейн-стрит. Заведение пустовало, и единственным посетителем оказался я. Обслуживала та же самая официантка. Она встретила меня у столика администратора и спросила:

— Вас зовут Джек Ричер?

— Да, мэм, именно так, — ответил я.

— Примерно час назад вас спрашивала одна дама, — сказала официантка.

Глава 21

Официантка вела себя как типичный свидетель-очевидец. Она совершенно не могла описать женщину, которая меня искала. Высокая, маленькая, полная, худая, старая, молодая — ничего из перечисленных внешних данных она не могла уверенно подтвердить. Она не поинтересовалась именем этой женщины. У нее не сложилось хоть какого-либо примерного представления о ее общественном положении, о профессии, об отношениях со мной. Официантка не видела ни машины, ни других транспортных средств. Все, что она могла вспомнить, — улыбка и тот самый вопрос: находится ли сейчас в городе новый мужчина, очень крупный, очень большой, отзывающийся на имя Джек Ричер?

Я поблагодарил ее за информацию, и она усадила меня за мой обычный столик. Я заказал кусок сладкого пирога и чашку кофе, а потом попросил поменять мне деньги для телефона. Официантка открыла кассу и дала мне завернутую в бумагу стопку четвертаков в обмен на пятидолларовую купюру. Потом она принесла кофе и сказала, что пирог будет буквально вот-вот. Я прошел через пустой зал к телефону, висевшему возле двери, с помощью ногтя большого пальца распечатал обертку стопки монет и набрал номер офиса Гарбера. Он сам ответил мне. Первым делом я спросил:

— Ты послал сюда еще одного агента?

— Нет, — ответил он. — А с чего ты взял?

— Какая-то женщина здесь спрашивала меня, называя по имени.

— И кто она?

— Не знаю. Она пока меня не нашла.

— Нет, это не от меня, — подтвердил свой прежний ответ Гарбер.

— И я видел две машины, шедших в Келхэм. Лимузины. Возможно, чиновники Министерства обороны или политики.

— А что, между ними есть разница?

— Ты слышал что-либо из Келхэма? — спросил я.

— Ничего относительно Минобороны или политиков, — ответил он. — Слышал, что Мунро расследует что-то, связанное с медициной.

— С медициной? И что это может быть?

— Не знаю. Здесь может быть что-либо, связанное с медициной?

— Ты имеешь в виду потенциального преступника? Пока я этого не обнаружил. В дополнение к вопросу о причиненных гравием царапинах, который я задавал до этого. Жертва сплошь покрыта ими. Преступник должен быть в таком же виде.

— Да там все бойцы покрыты царапинами от гравия. Вероятно, из-за этих безумных пробежек. Они бегут до тех пор, пока не падают с ног.

— И даже батальон «Браво» сразу после возвращения?

— И в особенности батальон «Браво» сразу после возвращения. Они очень серьезно относятся к тому, как выглядят. Там серьезные крепкие мужчины. Или так им нравится думать о себе.

— Я нашел номерной знак среди обломков. Бледно-голубая машина. Кстати, из Орегона. — Я по памяти назвал ему номер и услышал, как Гарбер записал его.

— Позвони мне через десять минут, — попросил он. — И не говори о номере никому. Никому. Ты понял? Ни слова.

Я не придерживался никаких формальностей, разговаривая с официанткой. Просто поблагодарил ее за пирог и кофе. Она крутилась возле меня немного дольше, чем требовали ее дела. Что-то было у нее на уме. Оказалось, что она просто волнуется из-за того, что, возможно, навлекла на меня неприятности, сказав незнакомке, что она меня видела. Девушка была близка к тому, чтобы чувствовать себя виноватой из-за этого. У меня сложилось впечатление, что Картер-Кроссинг — это такое место, где личные дела и в самом деле являются личными. Такое место, где население может не опасаться того, что их найдут, если они того не захотят.

Я попросил ее не волноваться. К тому моменту я был почти уверен в том, что знаю, кто эта таинственная женщина. Посредством метода исключения. Кто еще располагал нужной информацией и воображением для того, чтобы отправиться искать меня?

Пирог был отличный. Черника, слоеное тесто, сахар и сливки. Никакой пользы для здоровья. Никаких овощей. Но все это пришлось по вкусу. Мне потребовалось целых десять минут на то, чтобы съесть его, кладя в рот по маленькому кусочку. Я допил кофе, а затем пошел к телефону и снова позвонил Гарберу.

— Мы определили, что это за машина, — сказал он.

— И?.. — спросил я.

— Что «и»?

— Чья она?

— Этого я тебе сказать не могу, — ответил он.

— Неужели?

— Информация, не подлежащая разглашению. Такой гриф присвоен данному вопросу пять минут назад.

— Инициатива батальона «Браво», так?

— Этого я тебе сказать не могу. Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть. Ты записал этот номер?

— Нет.

— А где сама пластина?

— Там, где я ее нашел.

— Кому ты сказал об этом?

— Никому.

— Ты уверен?

— На сто процентов.

— Хорошо, — сказал Гербер. — Слушай, что тебе приказано. Во-первых, не сообщай — повторяю, не сообщай — этот номер местным правоохранительным структурам. Во-вторых, вернись туда, где находятся обломки машины, и немедленно уничтожь пластину с номером.

Глава 22

Я выполнил первую часть приказа Гарбера и не бросился со всех ног в ведомство шерифа, чтобы сообщить им свою новость. Но вторую его часть я проигнорировал и не кинулся немедленно туда, где были разбросаны обломки машины. Я просто сидел в кафе, пил кофе и размышлял. Я даже еще не принял решения в отношении того, как именно уничтожить пластину с номерным знаком. Если ее сжечь, то пропадет надпись с названием штата приписки машины, но не сам номер, выполненный методом рельефной чеканки. После размышлений я решил, что согну его пополам, плотно прижму половинки друг к другу и зарою пластину.

Но я не бросился исполнять задуманное и остался сидеть в кафе. Я посчитал, что если просижу здесь достаточно долго, попивая кофе, то таинственная женщина, возможно, сама найдет меня.

Что спустя пять минут она и сделала.

Я увидел ее раньше, чем она увидела меня. Я смотрел на залитую светом улицу, а она — в тускло освещенную комнату. Она шла пешком. На ней были черные брюки, черные кожаные туфли, черная футболка и кожаная куртка, цветом и фактурой материала похожая на старую бейсбольную рукавицу. В руке она держала чемодан, сделанный из такого же материала. Худая и гибкая; казалось, что она движется медленнее, чем весь остальной мир — так всегда делают сильные и уверенные в себе люди. Ее волосы все еще были черными и коротко подстриженными, а лицо все еще было лицом человека быстро соображающего и столь же быстро замечающего. Френсис Нигли, первый сержант[18] Армии Соединенных Штатов. Нам много раз доводилось работать вместе как в тяжелых делах, так и в легких, в долгих и недолгих. Тогда, в 1997 году, отношения наши были чисто дружескими, и я не виделся с ней больше года.

Она вошла, сканируя зал в поисках официантки, готовая спросить, не изменилась ли ситуация. Увидев меня за столиком, она мгновенно поменяла курс. На ее лице не было ни тени удивления — лишь оценка новой информации и удовлетворение от того, что ее метод сработал. Она знала этот штат и город и знала, что я пью огромное количество кофе, а поэтому именно в кафе она и могла бы меня найти.

Большим пальцем ноги я выдвинул стоявший напротив меня стул, как это дважды сделала для меня Деверо. Нигли легко и плавно опустилась на него. Чемодан она поставила на пол возле себя. Ни приветствия, ни отдачи чести, ни рукопожатия, ни чмоканья в щеку. Людям необходимо понять два обстоятельства, связанные с Нигли. Несмотря на свою доброту и покладистость, она физически не переносила, когда до нее дотрагивались; и несмотря на все незаурядные таланты, она отказывалась становиться офицером. Она никогда не объясняла причин ни одного из этих обстоятельств. Некоторые люди считали ее разумной, некоторые — ненормальной, но все сходились на том, что, имея дело с Нигли, никто не может знать ничего наверняка.

— Призрачный город, — сказала она.

— База закрыта для входа и выхода, — сказал я.

— Я знаю. Уже давно. Закрытие базы было их первой ошибкой. Фактически это признание.

— Дело в том, что их беспокоят напряженные отношения с городом.

Нигли утвердительно кивнула.

— Они могут перерасти в нечто большее в любую минуту, по любой причине. Я видела улицу, расположенную позади этой. Разве все магазины на ней, выстроившиеся словно ряд зубов, не обращены к базе? Это ж явный грабеж. Наших людей наверняка тошнит от того, что над ними смеются и вытрясают из них деньги.

— А ты видела что-нибудь еще?

— Я все видела. Я же пробыла здесь два часа.

— Ну а сама-то ты как?

— У нас нет времени на пустую болтовню.

— И что тебе здесь нужно?

— Мне — ничего. А вот тебе нужно.

— И что же мне нужно?

— Тебе нужно понять, в чем, черт возьми, дело, — ответила она. — Но послать тебя сюда — это все равно что послать на смерть. Ричер, мне позвонил Стэн Лоури. Он себе места не находит. Поэтому я и заинтересовалась этим делом. И ты знаешь, Лоури оказался прав. Ты должен был послать их подальше вместе со всей этой хренью.

— Я в армии, — сказал я. — И выполняю то, что мне приказывают.

— Я тоже в армии. Но я избегаю совать голову в петлю.

— Келхэм — это петля. А кто действительно рискует своей шеей, так это Мунро. А я здесь на втором плане.

— Я не знаю Мунро, — ответила Нигли. — Никогда с ним не встречалась. Да и никогда прежде о нем не слыхала. Но, бьюсь об заклад, он будет делать только то, что ему прикажут. Он всех прикроет и назовет черное белым. Но ты-то так не сделаешь.

— Убита женщина. Мы не можем закрывать на это глаза.

— Убиты три женщины.

— Ты и об этом уже знаешь?

— Я же сказала, что нахожусь здесь уже два часа. Еще в начале нашего разговора.

— И как ты об этом узнала?

— Встретилась с шерифом. С шефом Деверо.

— Когда?

— Она заглянула в свой офис. А я оказалась там. Спрашивала про тебя.

— И что она рассказала тебе?

— Я взглянула на нее.

— Что значит — взглянула?

Нигли несколько раз моргнула и внутренне собралась, после чего, немного склонив лицо вниз, посмотрела на меня; ее глаза смотрели прямо в мои и были широко открытыми, серьезными, искренними; выражали сочувствие, понимание и подбадривали собеседника; из ее слегка приоткрытых губ вот-вот мог вырваться призыв к сопереживанию, произнесенный слабым шепотом. То, что она демонстрировала сейчас, изумляло, удивляло и пробуждало в моем сознании мысль о том, с каким мужеством я несу на своих плечах то гигантское бремя, которое жизнь постоянно утяжеляет.

— Вот так я на нее взглянула, — пояснила она. — На женщин это действует практически безотказно. Что-то подталкивающее к тайному сговору, согласен? Наводящее на мысль о том, что все мы в одной лодке.

Я согласно кивнул. Ну и взгляд, черт возьми… Однако я почувствовал и некоторое разочарование из-за того, что Деверо тоже попалась на эту удочку. Вот уж действительно пустоголовая.[19]

— Ну, а что еще она тебе сказала? — спросил я.

— Кое-что о машине. Она считает, что это важный аспект расследования и что ее владельцем является кто-то из Келхэма.

— Она права. Я только что нашел номерной знак. Гарбер узнал об этом и велел мне держать информацию при себе.

— И ты собираешься выполнить его указание?

— Не знаю. Возможно, это незаконный приказ.

— А ты знаешь, что я думаю? Ты совершишь самоубийство. Я это знаю. И я хочу быть где-то поблизости и вытащить тебя из беды. Вот поэтому я и приехала.

— Ты уже готова действовать?

— Я работаю в округе Колумбия.[20] Выполняю бумажную работу. Там меня не хватятся день, а то и два.

Я, отрицательно покачав головой, твердо заявил:

— Нет, помощь мне не нужна. Я знаю, что делаю, и знаю, по каким правилам идет игра. Дешево я себя не продам, но не хочу тащить тебя за собой. Раз игра началась, ее надо доиграть до конца.

— Ничего не надо доигрывать до конца, Ричер. Это дело твоего выбора.

— Да ты сама не веришь в это.

Ее лицо искривилось в гримасе.

— Не цепляйся к мелочам, лучше подумай о главном.

— Я всегда так делаю. И в этот раз поступаю точно так же.

В этот момент из кухни вышла официантка. Она увидела меня, увидела Нигли, признала в ней ту самую женщину, которую видела прежде; увидела, что мы не катаемся по полу, пытаясь вцепиться в глаза друг другу, и чувство ее вины передо мной мгновенно испарилось. Она наполнила мою кофейную чашку. Нигли заказала чай «Липтон» для завтрака и попросила, чтобы подали кипяток. Мы сидели молча, дожидаясь выполнения заказа. Когда официантка снова оставила нас наедине, Нигли сказала:

— Шеф Деверо — очень красивая женщина.

— Согласен, — подтвердил я.

— Ты уже спал с нею?

— Разумеется, нет.

— Но намерен?

— Допустим, я могу об этом помечтать. Надежда умирает последней, верно?

— Нет. С ней что-то не так.

— Что, например?

— Ее ничем не пронять. У нее три нераскрытых убийства, а пульс как у медведя во время зимней спячки.

— Она служила в военной полиции Корпуса морской пехоты. И всю свою жизнь копалась в той же выгребной яме, что и мы. Тебя волновала бы смерть трех человек?

— У меня уже выработалось профессиональное волнение.

— Она считает, что это дело рук кого-то из Келхэма. А следовательно, это не попадает под ее юрисдикцию. И следовательно, у нее нет роли в этом спектакле. А поэтому она и не может проявлять профессионального волнения.

— Как бы там ни было, но атмосфера нехорошая. Больше мне сказать нечего. Верь мне.

— Не волнуйся.

— Когда я упомянула твое имя, она посмотрела на меня так, будто ты должен ей деньги.

— Не должен.

— Она без ума от тебя. Это я могу сказать точно.

— Ты говоришь это о каждой женщине, которую я встречаю.

— На сей раз это правда. Я же вижу. Ее холодное сердчишко забилось быстрее. Будь начеку, ты понял?

— Ну хорошо, спасибо, — ответил я. — Правда, в данном случае мне не требуется старшая сестра.

— О, хорошо, что напомнил, — оживилась она. — Гарбер интересуется твоим братом.

— Моим братом?

— Да, ходят такие сплетни среди сержантов… Будто Гарбер следит за твоим офисом на тот случай, не будет ли звонка или письменного сообщения от твоего брата. Он хочет знать, существуют ли между вами регулярные контакты.

— А на кой ему это надо?

— Деньги, — язвительным тоном ответила Нигли. — Только это и приходит мне в голову. Ведь твой брат все еще трудится в Министерстве финансов, так? Может быть, у него какие-то финансовые дела с Косово. Значит, в этих делах должны быть замешаны и военачальники, и гангстеры. Может быть, батальон «Браво» как раз и привозит домой деньги для них. Ну ты же знаешь, как отмывают бабки. Или воруют.

— Ну а как это может быть связано с женщиной по имени Дженис Мэй Чапман из городишка в Миссисипи?

— Может, она что-то узнала. Может, она хотела что-то получить для себя. Может, она была подружкой кого-нибудь из батальона «Браво».

Я ничего не ответил.

— Последний вопрос, — сказала Нигли. — Мне остаться или уйти?

— Уйти, — ответил я. — Это мои проблемы. Живи долго и богато.

— Прощальный дар, — равнодушно произнесла она, наклонилась, открывая чемодан, и извлекла из него тонкую зеленую папку, на обложке которой было вытиснено Ведомство шерифа округа Картер. Положив папку на стол, накрыла ее ладонью и, перед тем как подвинуть ко мне, сказала: — Тебе это будет интересно.

— Что это? — поинтересовался я.

— Фотографии трех убитых женщин. У них, кстати, есть что-то общее.

— Деверо дала тебе эту папку?

— Не совсем так. Она просто оставила ее без внимания.

— Ты украла ее?

— Одолжила. Ты сможешь вернуть ее, когда закончишь дело. Я не сомневаюсь, ты найдешь способ, как это сделать.

Подвинув папку ко мне, Нигли встала и пошла к выходу. И снова ни рукопожатия, ни поцелуя, ни единого касания. Я наблюдал, как она проходит через дверь; наблюдал, как она, выйдя на Мейн-стрит, поворачивает направо; наблюдал за нею, пока она не скрылась из глаз.

Официантка услышала, как захлопнулась дверь за Нигли. Возможно, на кухне был установлен сигнальный звонок. Она вышла узнать, не прибыл ли новый посетитель, но не увидела в зале никого, кроме меня. Удовлетворившись тем, что еще раз наполнила мою кофейную чашку, она вернулась на кухню. Я придвинул к себе зеленую папку и раскрыл ее.

Три женщины. Три жертвы. Три фотографии, все сделанные в последние недели или месяцы их жизни. Трудно придумать что-то более печальное. Копы просят самые последние снимки, и родственники, потерявшие от горя рассудок, спешат предложить все, что у них есть. Обычно они предлагают фотографии, на которых жертвы радостно улыбаются, или студийные портреты, или фотоснимки, сделанные на отдыхе. Родственники хотят, чтобы долгие ужасные воспоминания начинались с картин, полных жизни и энергии.

Фотография Дженис Мэй Чапман излучала и то, и другое. Это было цветное фото по пояс, снятое, похоже, на вечеринке. Она была изображена вполоборота к камере, глаза смотрели прямо в объектив, улыбка, видимо, появилась буквально перед самым моментом съемки. Момент спуска затвора был выбран удачно. Фотограф не сумел сфотографировать ее внезапно, но, похоже, он не особенно старался заставить ее принять нужную позу.

Пеллегрино был не прав. Он говорил, что она по-настоящему симпатичная, но это все равно как если бы он утверждал, что Америка довольно большая. Сказать, что она по-настоящему симпатичная, означало серьезно недооценить ее. В жизни Чапман была абсолютно неотразимой. Трудно было представить себе более обворожительную женщину. Волосы, глаза, лицо, улыбка, плечи, фигура — у Дженис Мэй Чапман все, абсолютно все выглядело более чем великолепно.

Я переложил ее фото в конец папки и посмотрел на вторую женщину. Она погибла в ноябре 1996 года. Четыре месяца назад. Об этом сообщила небольшая этикетка, приклеенная к уголку фотографии. Фото представляло собой один из тех «потоковых» полуформальных цветных портретов, снятых выездной бригадой фотографов, к примеру, в колледже в начале учебного года, или перегруженным работой фотографом на круизном судне. Не совсем чистый парусиновый фон, стул, пара вспышек с зонтичными отражателями, и… три, два, один, паф, готово, спасибо. Женщина на фото была чернокожая, в возрасте примерно двадцати пяти лет, и такая же неотразимая, как Дженис Мэй Чапман. Может быть, даже еще более неотразимая. У нее была гладкая кожа и добрая улыбка, от которой военные теряли головы. Из-за ее глаз могла разразиться война. Черные, влажные, сияющие. Она не смотрела в камеру. Она смотрела сквозь нее. Прямо на меня. Так, как будто сидела за столом напротив.

Третья женщина была убита в июне 1996 года. Девять месяцев назад. Тоже чернокожая. Тоже молодая. Такая же неотразимая. Поистине неотразимая. Ее сфотографировали на открытом воздухе, во дворе, в тени послеполуденного солнца, лучи которого, отражаясь от обитой белыми досками стены, заливали ее своим светом. У нее была короткая, чрезвычайно шедшая ей прическа; она была в белой блузке с тремя незастегнутыми верхними пуговицами. Влажные глаза, стеснительная улыбка. Изумительные скулы. Я в изумлении смотрел на портрет. Если какой-нибудь кабинетный исследователь ввел бы в свой компьютер все до мелочей, что нам известно о красоте, от Клеопатры до нынешнего дня, процессор гудел бы не меньше часа и в конце концов выдал бы на печать именно этот образ.

Отставив в сторону чашку, я разложил фотографии в ряд на столе. У них, кстати, есть что-то общее, сказала Нигли. Они были примерно одного возраста, с разбросом не более чем в два-три года. Но Чапман была белой, а две остальные девушки чернокожими. В экономическом смысле жизнь Дженис была более благополучной, если судить по ее одежде и ювелирным украшениям; а чернокожие девушки — первая неявно, а вторая наверняка, — выглядели близкими к маргиналам в их сельском варианте, если судить по одежде и отсутствию ювелирных украшений на шее и в ушах.

Трое людей, живших близко в географическом смысле, но разделенных широкими социальными промежутками. Они могли никогда не встречаться и не говорить друг с другом. Они могли даже и не заметить друг друга. Между ними не было ничего общего.

Кроме того, что все трое были удивительно красивыми.

Глава 23

Собрав фотографии в папку, я засунул ее под рубашку сзади и прижал к спине поясным ремнем. Заплатив по счету и оставив на чай, вышел на улицу с намерением отправиться в ведомство шерифа. По-моему, наступил подходящий момент для рекогносцировки. Момент для начала активных действий и выяснения обстановки на месте. Образно говоря, перед тем как войти в воду, я решил попробовать ее большим пальцем ноги. Никакой демократии, ведь я шел в госучреждение. И у меня была уважительная причина, чтобы прийти туда. Я хотел вернуть потерянную вещь. Если Деверо нет в ведомстве, передам папку дежурному, а если она там, то по обстоятельствам решу, что делать.

Она оказалась на месте.

У тротуара стоял старый «Шевроле», аккуратно припаркованный напротив входной двери. По всей вероятности, это было одной из привилегий руководства. Офисный этикет везде одинаковый. Обойдя машину, я потянул на себя тяжелую стеклянную дверь и оказался в неуютном и обшарпанном вестибюле. Пол, выложенный пластиковой плиткой, стены с облупившейся краской; прямо напротив входной двери стол дежурного, за которым сидел старик. Лицо его казалось туго обтянутым кожей, на голове не хватало волос, а во рту — зубов. Он был в жилете, но без пиджака — так одевались газетчики прежних времен. Увидев меня, он тут же поднял телефонную трубку, нажал клавишу и сказал:

— Он здесь.

Выслушав то, что ему ответили, старик жестом регулировщика поднял телефонную трубку вверх, растянув на всю длину шнур, и объявил:

— В конце коридора направо. Она ждет вас.

Идя по коридору, я украдкой заглянул в полуоткрытую дверь, за которой перед телефонным коммутатором сидела дородная женщина; следующая дверь вела в кабинет Деверо. Я приличия ради один раз постучал по ней и вошел.

Кабинет шерифа представлял собой обычного вида квадратную комнату без лишних углов. Она была не в лучшем состоянии, чем вестибюль: те же плитки на полу, та же выцветшая и потрескавшаяся краска, та же грязь и запущенность. Стоявшие в комнате вещи явно свидетельствовали о том, что были куплены задешево в конце прошлой геологической эры. Письменный стол, стулья, картотечный шкаф — все выглядело простым и казенным, а главное, совершенно несовременным. На стене висели фотографии, запечатлевшие двух пожимающих руки людей, одним из которых был старик в униформе, принятый мною за отца Деверо, прежде занимавшего ее должность. У стены стояла вешалка с полкой для шляп и шапок, на одном из крючков висел шерстяной свитер без воротника. Он провисел на этом крючке так долго, что, казалось, покрылся от старости жесткой коркой.

На первый взгляд комната казалась далеко не великолепной.

Но здесь была Деверо. Я держал за спиной фотографии трех великолепных женщин, но в ней было что-то такое, что отличало ее от каждой из них. Она была здесь, рядом. И, возможно, даже превосходила их всех. Очень красивая женщина, сказала о ней Нигли, и я был рад, что мою субъективную оценку подтвердил еще кто-то, чье суждение я считал объективным. Сидя за своим письменным столом, Деверо казалась невысокой, узкоплечей, гибкой и расслабленной. Как обычно, она улыбалась.

— Вы идентифицировали машину? — спросила она.

Я не ответил, но вскоре зазвонил ее телефон. Она сняла трубку и некоторое время слушала молча, а потом сказала:

— Хорошо, но все равно это является нападением с намерением совершить тяжкое уголовное преступление. Займитесь этим в первую очередь, хорошо? — Положив трубку, она сказала: — Пеллегрино, — таким тоном, словно объясняла мне проблему.

— Напряженный день? — сочувственно спросил я.

— Два парня были кем-то избиты сегодня утром; они уверены, что это был солдат из Келхэма. Но армейские власти говорят, что база все еще закрыта. Не понимаю, что вообще происходит. Врач постоянно работает сверхурочно. Он говорит, что у них сотрясение. Но сотрясаются не только их мозги, но и бюджет моего ведомства.

Я не сказал ничего.

Деверо снова улыбнулась и попросила:

— Ладно, что бы там ни было, для начала расскажите мне о вашей подруге.

— Моей подруге?

— Да, я встречалась с ней. Френсис Нигли. Как я предполагаю, она ваш сержант. Она ведь в армии.

— Она была моим сержантом прежде. В течение многих лет, но время от времени.

— Интересно, зачем она пришла сюда?

— А что, если я просил ее прийти?

— Нет, если бы это было так, она бы знала, где и когда вас встретить. Об этом вы договорились бы заранее, и ей не пришлось бы искать вас по всему городу.

Я утвердительно кивнул.

— Она приехала для того, чтобы предостеречь меня. Похоже, я нахожусь в безвыходной ситуации. По ее словам, это путь к самоубийству.

— Она права, — согласилась Деверо. — Эта Нигли сообразительная женщина. Мне она понравилась. Я таких люблю. Она замечательно владеет своим лицом. А ее особый взгляд, дружеский и в то же время доверительный… Держу пари, она классно проводит допросы. Кстати, она передала вам фотографии?

— Так вы поспособствовали ей в том, чтобы заполучить их?

— Надеюсь, она этим воспользовалась. Я оставила их на виду и на минуту отвернулась.

— Зачем?

— Это сложно объяснить, — ответила Деверо. — Я хотела, чтобы вы их увидели, когда будете один и не между делом. Ну, что-то вроде контролируемого эксперимента. Никакого давления с моей стороны, и, что особенно важно, никакого моего влияния. Без контекста. Я хотела узнать ваше первое впечатление, свободное от каких-либо сторонних воздействий.

— Мое?

— Да.

— Это значит снова демократия?

— Пока нет. Но, как говорят, в шторм заходи в любой порт.

— Понятно, — сказал я.

— Ну и как? Каково ваше первое впечатление?

— Все трое изумительно красивы.

— И это все, что между ними есть общего?

— Я так понимаю. Кроме того, что все они женщины.

Деверо кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Я согласна. Они все изумительно красивы. И я очень рада получить такое подтверждение от человека, обладающего в данном вопросе независимой точкой зрения. Мне было трудно сформулировать это даже для самой себя. И я намеренно избегала говорить это прилюдно. Это прозвучало бы очень странно, вроде высказывания лесбиянки.

— Неужели это для вас так важно?

— Я живу в Миссисипи, — ответила она. — И я служила в Корпусе морской пехоты, и все еще не замужем.

— Понятно, — сказал я.

— И у меня нет постоянного поклонника.

— Понятно, — повторил я.

— Но я не лесбиянка, — объявила она.

— Понимаю.

— Однако даже в этом случае, если люди видят, что женщина-коп зацикливается на женщинах — жертвах преступлений, то они никогда не воспримут это правильно.

— Понимаю, — снова сказал я.

Нагнувшись вперед, я вытащил папку из-под ремня, положил ее на стол и объявил:

— Миссия завершилась. И, кстати говоря, ходы с обеих сторон были классными. Немногие могли бы переиграть Нигли в интеллектуальной игре.

— Сама была такая, — ответила Элизабет.

Она подтянула папку к себе и положила на нее ладонь; подвинула папку влево, потом вправо, после чего ее рука так и осталась лежать на папке. Возможно, она еще сохраняла тепло моей поясницы.

— Так вы идентифицировали машину? — снова спросила шериф.

Глава 24

Не снимая руки с папки, она смотрела прямо на меня. Ее вопрос, казалось, повис в воздухе между нами. Так вы идентифицировали машину? А в моей голове все еще звучал настойчивый голос Гарбера, дошедший до моего уха по телефону в кафе: не сообщай, повторяю, не сообщай этот номер местным правоохранительным структурам.

Офицер, которому я подчиняюсь.

Приказы есть приказы.

— Ну так как? — повторила она свой вопрос.

— Да, — ответил я.

— И?

— Я не могу сообщить вам номер.

— Не можете или не хотите?

— И то и другое. Этой информации присвоили гриф секретности через пять минут после того, как я позвонил и назвал этот номер руководству.

Она не ответила.

— Ну а что бы вы сделали в такой ситуации? — спросил я.

— Сейчас?

— Не сейчас. Тогда. Когда служили в Корпусе морской пехоты.

— Будучи морпехом, я сделала бы то же, что делаете сейчас вы.

— Я рад, что вы меня понимаете.

Деверо согласно кивнула и, все еще держа ладонь на папке, сказала:

— Я ведь раньше не сказала вам правду. Вернее, не всю правду. О доме моего отца. Он не всегда его арендовал. Он стал домовладельцем сразу после женитьбы. Но когда моя мама заболела, они поняли, что значит не иметь страховки. Она должна была у них быть, ведь страховку обеспечивала работа. Но чиновник в администрации округа, ответственный за это, попал в затруднительное положение и украл страховые взносы за два года, и это произошло как раз в тот момент, когда мама заболела. В результате чего родители оказались перед лицом ранее существовавших условий.[21] Отец взял кредит для уплаты долгов, но дела пошли хуже, и он оказался неплатежеспособным. Банк аннулировал право собственности, но предоставил отцу возможность жить в доме на правах арендатора. Поведение обеих сторон этого дела привело меня в восхищение. Банк поступил правильно, и мой отец продолжил служить в своем округе, несмотря на то что эта история, образно говоря, нанесла ему удар в зубы. Честь и обязанности — вот что я ценю.

— Всегда верен,[22] — сказал я.

— Это серьезно. И тем не менее вы ответили на мой вопрос так, как собирались. Если номер машины засекречен, значит, она из Келхэма. Вот это мне и надо было узнать.

— Только в том случае, — уточнил я, — если существует связь между машиной и убийством.

— Маловероятно, чтобы это было совпадением.

— Мне очень жаль вашего отца, — сказал я.

— Мне тоже. Он был хорошим человеком и заслуживал лучшего.

— Вы знаете, а ведь это я избил этих двух штатских, — признался я.

— Что вы говорите? — изумилась Деверо. — А как, скажите на милость, вас туда занесло?

— Я гулял.

— Да не может быть. У вас же нет на это времени. Это же дальше двенадцати миль. Почти северная граница Келхэма. Практически в штате Теннесси.

— И что там случилось?

— Два парня оказались там по какой-то причине. Может, просто гуляли. Они видели лес, окружающий забор вокруг Келхэма, но не приближались к нему. Какой-то парень вышел из леса и задержал этих двух гуляющих. Дело приняло дурной оборот, они оказались избитыми. Уверяют, что парень, который их бил, — солдат.

— А он был в форме?

— Нет. Но он выглядел соответствующим образом и имел при себе винтовку М16.

— Что-то невероятное.

— Согласна. Похоже, что они устанавливают что-то похожее на запретную зону.

— А зачем им это? У них уже и так есть почти миллион акров.

— Я не знаю. Ну а что еще они могут делать? Они выслеживают любого, кто оказывается вблизи их забора.

Я ничего не сказал.

— Постойте, — вдруг спохватилась Деверо. — А кого вы избили?

— Двух парней на пикапе. Они приставали ко мне прошлым вечером и снова пристали сегодня утром. Слишком уж часто.

— Как они выглядели?

— Грязные, сальные, волосатые и в татуировках.

— У них старая черная машина, выкрашенная кистью?

— Да.

— Так это же двоюродные братья Макинни. В идеальном мире их следовало бы избивать по крайней мере раз в неделю, но регулярно, как по часам. Итак, благодарю за полное и откровенное признание, но предлагаю вам не предпринимать каких-либо действий в настоящее время.

— Но?..

— Больше не делайте этого. И чаще оглядывайтесь. Я уверена, что они уже планируют собрать всю свою семейку и отправиться вас искать.

— Их много?

— Их тут дюжины. Однако вы не волнуйтесь. По крайней мере пока. На то, чтобы собраться, им потребуется время. Ни у кого из них нет телефона. И никто из них не знает, как им пользоваться.

В этот момент во всем здании зазвонили телефоны. Я услышал тревожный голос по радио из диспетчерской каморки, в которой по пути сюда видел дородную даму. Через несколько секунд она возникла в дверях, с трудом переводя дыхание и держась за оба косяка, чтобы не упасть. Она сказала:

— Звонит Пеллегрино из хозяйства Клэнси. Возле расколотого дуба. Он говорит, что у нас еще одно убийство.

Глава 25

И я, и Деверо инстинктивно посмотрели на лежавшую на столе папку. Три фотографии. Скоро их будет четыре. Еще один печальный визит к безутешным родственникам. Еще одна просьба о хорошей недавней фотографии. Самая неприятная часть работы.

После паузы Деверо посмотрела на меня; я заметил, что она в нерешительности. Это не демократия.

— Предоставьте это мне, — попросил я. — Я должен увидеть, как буду кончать жизнь самоубийством.

Она поколебалась еще секунду, а затем сказала:

— Хорошо.

И мы стремглав бросились к ее машине.

Хозяйство Клэнси оказалось более чем в десяти милях к северо-востоку от города. Мы пересекли железную дорогу и проехали одну милю в направлении Келхэма, в глубину таинственной половины Картер-Кроссинга, лежащей за железной дорогой. Начиная с этого места на проезжей части не было ни обочин, ни кюветов. Я решил, что кюветы засыпали, а обочины распахали. Плоские поля ровной земли начинались прямо от щебеночно-асфальтового покрытия дороги. Я заметил старый каркасный дом, стоящий примерно в сотне ярдов, низкие амбары, сараи с плоскими крышами и обветшалые лачуги. Я видел старух, сидящих на порогах, и оборванных мальчишек, гоняющих на велосипедах. Видел медленно идущие старые трактора и одиноко бредущего из магазина человека в соломенной шляпе. И все люди здесь были черными. Разные места для разных людей, сказал мне один из двоюродных братьев Макинни. Сельскохозяйственный район в штате Миссисипи в 1997 году.

Затем Деверо свернула на север, куда вела двухполосная разбитая дорога, и вскоре селение осталось позади нас. Элизабет нажала на газ, и машина сразу отреагировала. Каждый находящийся на службе коп считал «Шевроле Каприс» любимой машиной и находил для этого свою причину. Она действительно была превосходной во всех отношениях. Что, если взять просторный седан и установить в него двигатель от «Корвета»?[23] Что, если немного усилить подвеску? Что, если поставить тормоза на все четыре диска? Что, если увеличить максимальную скорость до 130 миль в час? Автомобиль Деверо, сильно изношенный от долгой службы, все еще оставался безотказным. Шины шуршали по грубой поверхности дороги, корпус раскачивался и дрожал, но мы довольно быстро двигались туда, куда нам было надо.

Место, к которому мы подъехали, оказалось большой и малопригодной для земледелия площадкой, в центре которой стоял обшитый досками дом. Мы повернули к нему и по двухполосному проезду, не отличавшемуся от обычной фермерской дороги, подъехали к дому. Деверо коротким движением нажала на клавишу подачи сирены, вежливо сообщая обитателям дома о нашем приезде. Ответ я увидел в окне. Из-за занавески выглянул старик. Черное лицо. Мы поехали вперед по ровной голой земле. Впереди по ходу машины я увидел одинокое дерево, вертикально разрубленное молнией на две трети его высоты. Обе половины были наклонены относительно своего прежнего положения и сейчас образовывали драматического вида рогатку, покрытую бледно-зелеными весенними листочками. Это и есть расколотый дуб, догадался я. Все еще живой и все еще в порядке. Все еще противостоит невзгодам. Около него был припаркован полицейский автомобиль. Как я понял, это был автомобиль Пеллегрино.

Деверо поставила свою машину рядом, и мы вышли из нее. Сам Пеллегрино обнаружился примерно в пятидесяти ярдах в стороне; он просто стоял в непринужденной позе, сложив руки за спиной и глядя на нас.

Словно часовой на посту.

В десяти ярдах позади него на земле что-то лежало.

Мы прошли примерно пятьдесят ярдов по вязкой земле. В воздухе уже лениво кружились три грифа, ожидавших, когда мы уйдем. Вдалеке справа я увидел строй деревьев, местами густой, но в целом редкий. Сквозь редкую часть древесных зарослей я рассмотрел проволочное заграждение. Видимо, северо-западная граница Келхэма. Левая оконечность этой обширной площади была реквизирована Министерством обороны пятьдесят лет назад. А недавно надежному установщику заграждений хорошо заплатили за то, чтобы небольшой кусок этого участка он тоже обнес заграждением.

На полпути до того места, где стоял Пеллегрино, я рассмотрел то, что лежало позади него. Спина, обращенная ко мне. Короткая коричневая куртка. Мне показалось, что у человека черные волосы и белая кожа. Труп, вне всякого сомнения. Абсолютная неподвижность недавно умершего человека. Расслабленное положение, невозможное для живого. Ошибаться я не мог.

Деверо не остановилась, чтобы выслушать устный доклад и быстро прошла вперед. Перед тем как подойти к трупу, она сделала большой круг, после чего приблизилась к телу с дальней стороны. Я остановился в пяти ярдах от тела, не решаясь подходить ближе. Это ее дело. Никакой демократии.

Она приближалась к трупу мелкими шагами, медленно и осторожно, при этом тщательно осматривала место, куда ставила ногу. Подойдя достаточно близко, присела на корточки, упершись локтями в колени и сцепив руки вместе. Осмотрела тело, проведя глазами справа налево, затем осмотрела голову, торс, руки и ноги. Затем провела глазами слева направо, осмотрев все части тела в обратной последовательности.

После этого она взглянула на меня и сказала:

— Ну и что, черт возьми, происходит?

Глава 26

Проделав такой же круг, что и Деверо, я на цыпочках подошел к телу с северной стороны; точно так же опустился на корточки и сцепил руки вместе. Осмотрел тело справа налево, а затем слева направо.

Это был труп мужчины.

Причем белого.

На вид ему было лет сорок пять, может быть, немного больше или немного меньше. Ростом он был примерно пять футов десять дюймов, а весил около ста восьмидесяти фунтов. Черные волосы уже облюбовали мыши. Двух- или трехдневная белая щетина. Зеленая рабочая рубашка, коричневая парусиновая куртка-ветровка. Голубые джинсы. Коричневые инженерские сапоги,[24] сморщенные и потрескавшиеся, давно не чищенные и залепленные отвердевшей грязью.

— Вы знаете его? — спросил я Деверо.

— Никогда прежде не видела, — ответила она.

Мужчина умер от потери крови. Я предполагал, что он был ранен в бедро выпущенной из винтовки, обеспечивающей высокую скорость полета пули. Его брюки были пропитаны кровью. Вполне очевидно, что пуля разорвала ему бедренную артерию. Через этот кровеносный сосуд проходит большое количество крови. Любой значительный разрыв артерии может в течение нескольких минут привести к фатальному исходу, если не обеспечена немедленная и эффективная медицинская помощь.

Но самым необычным для нас оказалось то, что при осмотре трупа мы увидели явные свидетельства попыток оказания немедленной и эффективной медицинской помощи. Штанина на джинсах была разрезана ножом почти по всей длине. Рана частично прикрыта абсорбирующей бандажной прокладкой.

Такая прокладка являлась элементом боевого санитарного пакета, обязательного для любого рода войск.

Деверо встала и, осторожно ступая на цыпочках, отошла мелкими шажками назад футов на десять или двенадцать, не спуская при этом глаз с трупа. Я тем же манером последовал за нею. Она говорила тихим голосом, словно считая неуместным громкий шум возле трупа, как будто он мог нас слышать.

— Что вы думаете об этом?

— Здесь имел место какой-то конфликт, — предположил я, — который закончился выстрелом. Возможно, это был предупредительный выстрел, но пуля пошла не туда. Или это был случайный выстрел, произведенный с близкого расстояния.

— А почему не смертельный выстрел, совершая который, стрелявший промахнулся?

— Потому что в этом случае стрелявший мог бы выстрелить снова, уже наверняка. Он подошел бы ближе и выстрелил этому парню в голову. Но он этого не сделал. А вот оказать ему помощь пытался.

— И?..

— И понял, что его попытки безуспешны. Тогда он запаниковал и убежал прочь, оставив этого парня умирать. И произошло это быстро.

— Стрелявший был солдатом?

— Совсем не обязательно.

— А у кого еще могут быть военные перевязочные материалы?

— Да у любого, кто посещает магазины распродажи избыточных армейских запасов.

Деверо повернулась и встала спиной к трупу. Подняв руку, она вытянула ее, указывая на правую часть горизонта, и сделав короткий взмах, спросила:

— Что вы видите?

— Келхэмский периметр.

— Я же говорила вам, — с отчаянием в голосе произнесла Элизабет. — Они ужесточают режим в запретной зоне.

Деверо направилась зачем-то к машине, а я остался стоять на месте и рассматривать землю возле своих ног. Земля была мягкой, и на ней отпечаталось множество следов. Следы погибшего образовывали круг, но походка его была нетвердой; некоторые следы вдруг оказывались направленными назад, как в старомодной танцевальной партитуре. Их круговая последовательность заканчивалась там, где он лежал. Вся земля вокруг нижней части его тела была утыкана круглыми вмятинами, оставленными коленями; там стрелявший в него впервые сел на корточки, а потом опустился на колени и попытался оказать помощь. Эти следы были и возле головы, откуда тянулась длинная прямая линия из не полностью отпечатавшихся следов; четко просматривались только носы обуви, а пятки различались с трудом, и расстояние между шагами было большим. Стрелявший спешно убегал. И был он весьма высокого роста. Не гигант. Не особенно тяжелый. Такие же следы виднелись и в другом месте. По ним можно было догадаться, что стрелявший снова убегал с места убийства. Я не мог разобрать рисунок подошв. Они не были похожи на армейские сапоги, которые я когда-либо видел.

Деверо вернулась от машины, держа в руках фотокамеру, серебристую «зеркалку». Она приготовилась фотографировать место преступления, и я отошел за линию отпечатков, оставленных убегавшим в панике стрелком. Встав справа от этой линии и все время глядя на нее, я прошел примерно сто ярдов, после чего следы пропали, затерявшись на широкой полосе твердой, как кость, земли. Какое-то геологическое вкрапление или что-то связанное с ирригацией, а может быть, я достиг границы пахотной земли старика Клэнси. Я не видел причины, по которой убегавший стрелок мог бы сменить направление в этом месте, поэтому пошел дальше, надеясь снова увидеть знакомые следы, но, как оказалось, напрасно. Примерно на пятьдесят ярдов тянулась полоса земли, заросшая густой и низкорослой травой странного вида. Прямо передо мной росла трава немного повыше; она незаметно смешивалась с кустарником, сразу за которым располагалось проволочное ограждение Келхэма. Несмотря на все старания, я так и не увидел смятых кустов, хотя растительность была настолько густой, что я и не надеялся рассмотреть на ней какие-либо повреждения.

Я повернул назад и, сделав шаг, увидел какой-то световой отблеск примерно в двенадцати футах справа. Так мог блестеть металл. Латунь или медь. Я подошел поближе и, наклонившись, увидел лежащую на земле патронную гильзу. Блестящую и свежую. Новую. Длинную, от ружейного патрона. В лучшем случае это был патрон «ремингтон .223», предназначенный для спортивного ружья. В худшем случае — боевой патрон натовского калибра 5,56 мм, предназначенный для военных. Трудно определить разницу невооруженным глазом. Ремингтоновская гильза изготавливается из более тонкой латуни. Натовская гильза тяжелее.

Я поднял ее и взвесил на ладони.

Бьюсь об заклад, это была гильза боевого патрона.

Я смотрел вперед на Деверо, Пеллегрино и лежащего на земле мертвеца. До них было примерно сто сорок ярдов. Для стрелка такое расстояние — более чем близкая дистанция. Патрон калибра 5,56 мм стандарта НАТО был спроектирован с расчетом, чтобы пуля могла пробить каску с расстояния в шестьсот метров, что примерно составляет шестьсот пятьдесят ярдов. Расстояние отсюда до мертвеца было вчетверо меньше. Легкий выстрел. Трудно промахнуться, и это было моим единственным реальным утешением. Парень, которого послали из Беннинга доучиваться в Келхэм, никак не сумел бы послать пулю не туда, стреляя почти в упор. Похоже, это был явно непреднамеренный выстрел. Бандажная подкладка — тому подтверждение. Это был предупредительный выстрел, произведенный в неправильном направлении. Или случайный выстрел. Но парень, которого прислали из Беннинга в Келхэм, уже давно бы использовал свой тестостерон по делу. Делая предупредительные выстрелы, он бы пустил пули выше и дальше в сторону от цели. А случайные выстрелы… Все, что положено нарушителю, — видеть вспышку из дула и слышать звук выстрела. Ситуация требует только этого. И ни один солдат не сделает больше, чем он должен. Никто из них не нарушил этого правила с того времени, когда Александр Великий впервые собрал свое войско. Инициатива в армейских рядах обычно заканчивается слезами. Особенно там, где используются боевые патроны и гражданские лица.

Положив гильзу в карман, я пошел обратно.

Больше ничего особенного я не увидел. Деверо, отщелкав целый моток пленки, послала Пеллегрино в аптеку, чтобы обработать и напечатать снимки. Она велела ему оформить срочный заказ и приказала на обратном пути привезти сюда врача и вызвать фургон для перевозки трупов. Пеллегрино сразу же уехал, а мы с Деверо остались стоять посреди тысячи акров пустоты; компанию нам составлял только труп, да еще расколотое дерево.

— Кто-нибудь слышал выстрел? — спросил я.

— Кроме мистера Клэнси, никто не мог его услышать. Пеллегрино уже говорил с ним. Тот уверяет, что ничего не слышал, — ответила она.

— А какие-нибудь крики? Предупредительному выстрелу должен предшествовать окрик.

— Если он не слышал выстрела, то как мог услышать окрик?

— Единственный выстрел натовским патроном, произведенный издалека на открытом воздухе, не обязательно звучит громко. Окрик может быть даже громче. Особенно если кричали с двух сторон, что вполне могло быть: выкрик оттуда и выкрик отсюда. Понимаете, ведь если между ними возник спор или конфликт…

— Так вы допускаете сейчас, что выстрел был сделан натовским патроном?

Я сунул руку в карман и вытащил гильзу. Держа ее на раскрытой ладони, я сказал:

— Я нашел ее в ста сорока ярдах отсюда; вектор отклонения от прямой двенадцать футов. Именно на такое расстояние выбрасывает стреляную гильзу механизм выброса винтовки М16.

— А может, это «ремингтон два-два-три», — возразила Деверо, следуя своей обычной манере противоречить.

Потом она взяла гильзу с моей ладони. Я почувствовал остроту ее ногтей. Это был первый физический контакт. При встрече мы даже не пожали рук.

Она проделала то же, что и я, — взвесила гильзу на ладони. Ненаучно, но долгая привычка может обеспечить такую же точность, как лабораторные приборы.

— Да, наверняка это натовский патрон, — сказала она. — Я вволю ими настрелялась, а после стрельбы надо было собирать гильзы.

— Я тоже, — со вздохом произнес я.

— Я намерена поднять бучу, — объявила Элизабет. — Солдаты против гражданских, да к тому же на американской земле? Я дойду до Пентагона. До Белого дома, если потребуется.

— Не стоит, — попытался я успокоить ее.

— Почему, черт возьми, не стоит?

— Вы же окружной шериф. Они раздавят вас, как мошку.

Деверо ничего не сказала.

— Поверьте мне, — сказал я. — Если они пошли настолько далеко, что используют солдат против гражданских, то у них уже есть наготове средства для усмирения местных правоохранительных структур.

Глава 27

Спустя тридцать минут лежащий на земле мужчина был признан мертвым, и произошло это в час дня, после того как Пеллегрино доставил врача. Полицейский приехал на своей патрульной машине, а врач втиснулся третьим в карету «Скорой помощи», которая выглядела так, словно только что съехала со страниц исторического повествования. Я подумал, что это катафалк эпохи 1960-х годов, установленный на платформу «Шевроле», а не «Кадиллака», лишенный окон и различного рода погребальных причиндалов. Он был похож на вдвое укороченный по высоте автомобиль-фургон без окон в грузовом отсеке, выкрашенный в белый цвет.

Мерриэм проверил пульс, послушал сердце, с минуту потыкал пальцем вокруг раны, после чего объявил:

— Этот мужчина умер от потери крови, вытекшей через бедренную артерию. Причиной смерти является огнестрельная рана.

Это было ясно и так, но после Мерриэм добавил еще кое-что весьма интересное. Он потянул штанину брюк и сказал:

— Мокрая джинсовая ткань режется нелегко. У того, кто ее резал, был очень острый нож.

Я помог Мерриэму положить мертвеца на каталку с парусиновым верхом, которую мы втащили в катафалк через задние двери. Врач увез его, а Деверо, сидя в автомобиле, провела минут пять в переговорах по радио. Я вместе с Пеллегрино стоял у машины. Мы не обменялись ни словом. Шериф, выйдя из машины, направила его продолжать ранее начатые дела. Пеллегрино уехал, а мы с ней снова остались вдвоем, если не считать стоявшего рядом расколотого дерева и темного пятна крови, впитавшегося в землю. Деверо сказала:

— Батлер утверждает, что никто не выходил из Келхэма через главные ворота в течение сегодняшнего утра.

— Кто этот Батлер? — спросил я.

— Мой второй зам; он в таком же ранге, как Пеллегрино. Я направила его дежурить возле базы. Если они решат открыть базу, мне сразу же надо знать об этом. Может возникнуть разного рода напряженность. Люди до сих пор еще не опомнились от смерти Чапман.

— Но не от смерти двух предыдущих девушек?

— В зависимости от того, с кем вы об этом заговорите. Но солдат никогда не останавливает перекрытая дорога. Все запреты остаются на той стороне.

Я ничего не сказал.

— Там должен быть не один проход. Или дырки в ограждении. А как же иначе? При длине ограждения в тридцать миль? К тому же установлено это ограждение пятьдесят лет назад. В нем наверняка должны быть слабые места. Кто-то мог где-то выйти наружу, это вне всякого сомнения.

— И тем же путем вернуться назад, — сказал я. — Если вы правы, то все именно так и есть: кто-то вернулся назад в крови по самые локти, с окровавленным ножом и как минимум без одного патрона в магазине своей винтовки.

— Я права, — упрямо заявила она.

— Я никогда прежде не слышал о запретной зоне, — пожал плечами я. — По крайней мере на территории Соединенных Штатов. Мне в это не верится.

— А я верю, — так же упрямо объявила она.

Что-то было в ее тоне. Что-то было в ее лице.

— Что? — спросил я. — Морпехи когда-то постарались?

— Это не считалось большим событием.

— Расскажите мне.

— Это секретная информация, — сказала она.

— А где это было?

— Не могу вам сказать.

— А когда это было?

— Этого я вам тоже сказать не могу.

Немного помолчав, я спросил:

— Вы уже говорили с Мунро? С парнем, которого послали на базу?

Она утвердительно кивнула.

— По прибытии на базу он позвонил и оставил для меня сообщение. Первым делом. Из вежливости. Он оставил номер телефона для контактов.

— Отлично, — сказал я. — Как раз сейчас мне нужно с ним поговорить.

Возвращались мы вместе через земельные угодья Клэнси; проехали ворота, потом двинулись на юг по ухабистой двухполосной дороге; затем, повернув на запад, проехали через черную половину города в противоположную от Келхэма сторону к железной дороге. Я видел тех же самых старух, сидящих на тех же самых порогах; тех же самых мальчишек, гонявших на тех же самых велосипедах, и мужчин разного возраста, медленно бредущих неизвестно откуда и неизвестно куда. Бедные покосившиеся дома. Заброшенные рабочие площадки. На них лежали панели, из которых ничего не было построено. Мотки ржавой арматурной проволоки. Заросшие травой штабеля кирпича и кучи песка. Дальше, насколько проникал взгляд, виднелась плоская распаханная земля и деревья. Воздух, казалось, был пропитан какой-то безнадежной апатией, которая, по всей вероятности, ни на один день не покидала эти места в течение последних ста лет.

— Мои люди, — сказала Деверо. — Моя опора. Они голосовали за меня. Практически все сто процентов. Я понимаю, это из-за моего отца. Он был добр к ним. Они и голосовали-то за него, если говорить по правде.

— А какие у вас отношения с белым населением? — спросил я.

— Они тоже отдали мне почти сто процентов своих голосов. Но все это изменится на обеих сторонах, если я не дам ответов на то, что всех касается.

— Расскажите мне о тех первых двух женщинах.

Вместо ответа Деверо резко нажала на тормоза, сиденье под ней заскрипело, и мы проехали задним ходом примерно двадцать ярдов. Потом она свернула в поворот, который мы проехали. Это была грунтовая дорога, хорошо укатанная и чистая. Впереди она шла на небольшой подъем, по обеим сторонам стояли барьерные ограждения, за которыми виднелись неглубокие кюветы. Дорога вела на юг, вдоль нее справа и слева рядами стояли постройки, в которых в прежние времена, возможно, ютились рабы. Деверо, проехав мимо десяти первых хижин, преодолела яму, которую другой водитель непременно начал бы объезжать, после чего свернула во двор; я сразу узнал это место — именно здесь было сделано третье фото. Дом той самой несчастной девушки. Никаких украшений ни на шее, ни в ушах. Поразительная красота. Я узнал дерево, в тени которого она сидела, и белую стену, отражавшую косые лучи закатного солнца, мягко освещавшие ее лицо.

Остановив машину на заросшей травой поляне, мы вышли. Где-то залаяла собака, потом раздался звон цепи. Мы прошли под частично опиленными ветвями тенистого дерева, и шериф постучала в боковую дверь. Дом был маленьким, похожим на хижину, но выглядел он хорошо ухоженным. Белый сайдинг казался не новым, но его явно часто красили. В самой нижней части, там, куда попадали брызги, отскакивающие при сильном дожде от земли, цвет становился красно-коричневым — в такой часто красят волосы.

Боковую дверь открыла женщина ненамного старше нас с Деверо. Высокая и худощавая, с медленными движениями, она словно пребывала в состоянии некой расслабленности и вялости, как после перегрева на солнце; от нее исходил какой-то иронический стоицизм, который, по-моему, наблюдался у всех ее соседей. Она покорно улыбнулась Деверо, пожала ей руку и спросила:

— Какие новости о моей крошке?

— Мы все еще расследуем это дело, — ответила Деверо. — И, похоже, скоро его закончим.

Потерявшая ребенка мать была слишком вежливой, чтобы углубляться в подробности. Она лишь снова улыбнулась тусклой болезненной улыбкой и повернулась ко мне.

— Мне кажется, мы с вами раньше не встречались, — сказала она.

— Джек Ричер, мэм, — представился я, и мы пожали друг другу руки.

— Я — Эммелин Макклатчи. Очень рада познакомиться с вами, сэр. Вы работаете в ведомстве шерифа?

— Армия направила меня на помощь.

— Теперь они решили помочь, — сказала она. — Лучше бы им сделать это девять месяцев назад.

Я ничего не ответил на это.

— У меня есть немного оленины в горшочке, — сказала женщина. — И чай заварен в кувшине. Вы не откажетесь поужинать со мной?

— Эммелин, — ответила Деверо, — я уверена, что это ваш обед, а не ужин. Не беспокойтесь о нас. Мы поедим в городе. Но, тем не менее, спасибо за приглашение.

По всей вероятности, именно этот ответ женщина и ожидала. Она снова улыбнулась и погрузилась в прежнее уныние и меланхолию, неотступно стоявшие рядом. Мы пошли к машине. Деверо задним ходом выехала на улицу, и мы снова двинулись в путь. Дальше в ряду стояла хижина, почти ничем не отличавшаяся от остальных, но на ее окнах светились рекламные изображения пивных кружек. Что-то вроде бара. Может быть, даже с музыкой. Мы плутали в переплетении грязных улиц. Я увидел еще одну брошенную строительную площадку. Фундамент высотой по колено, сложенный из шлакоблоков, и четыре вертикально стоявших деревянных шеста, закрепленных в углах. Вот и всё. Развороченные кучи строительных материалов, лежавшие в беспорядке вокруг. Штабеля шлакоблоков, кирпичей, гора песка, кипа мешков с цементом, давно уже превратившихся в камни от росы и дождя.

Там же была и куча гравия.

Я повернулся и внимательно посмотрел на нее, когда мы проезжали мимо. Возможно, раньше здесь готовили смесь гравия с песком и цементом для приготовления бетона. Куча расползлась и превратилась в возвышение, плоская верхняя часть которого, заросшая по краям травой, была размером с двуспальную кровать. На ней виднелись выбоины и подобия низких кочек, покрытых дерном, как будто дети построили там что-то вроде дорожек.

Я ничего не сказал. Деверо напряженно о чем-то размышляла. Через некоторое время она свернула на широкую улицу. Стоявшие вдоль нее дома и дворы, их окружавшие, казались больше, чем предыдущие. Заборы из штакетника и никакой проволоки. Цементированные дорожки ведут к дверям, никакой утоптанной земли. Деверо снизила скорость и остановила машину возле дома как минимум вдвое большего, чем тот, в котором мы только что были. Отличный одноэтажный дом. Дорогой, будь он в Калифорнии. Но все-таки обветшавший. Краска на стенах облупилась, проржавевшие местами водосточные трубы погнулись. Крыша была залита асфальтом, некоторых плиток на ней не хватало. Во дворе неподвижно стоял и наблюдал за нами мальчик лет шестнадцати.

— Вот здесь жила вторая девушка, — сказала Деверо. — Ее звали Шона Линдсей. А мальчик, который смотрит на нас, ее младший брат.

Младший братец не был написан маслом на холсте. Ему явно не повезло с генетической лотереей. Это было неоспоримо. Он не имел ничего общего с сестрой. Про таких говорят: свалился с дерева, на котором вырастают безобразные плоды, и в полете умудрился удариться обо все ветви. Его голова была похожа на шар для игры в боулинг, а близко посаженные глаза — ну точь-в-точь дырки, куда просовывают пальцы.

— Мы зайдем в дом? — спросил я.

Деверо отрицательно покачала головой.

— Мать Шоны просила меня не появляться в их доме до тех пор, пока я не скажу, кто перерезал горло ее старшего ребенка. Именно так она и сказала. Я не могу винить ее за это. Потеря ребенка — страшная штука. Особенно для таких людей, как эти. Они вовсе не надеялись, что дети вырастут, станут моделями и купят им дом в Беверли-Хиллз. Но иметь что-то действительно особенное значило для них очень много. Особенно если ничего другого и нет.

Мальчик все еще стоял молча и продолжал смотреть на нас. Спокойный, зловещий, терпеливый.

— Поехали, — сказал я. — Мне необходим телефон.

Глава 28

Деверо разрешила мне воспользоваться телефоном в ее офисе. Нет, это не демократия, пока еще нет, но мы приближались к этому. Она нашла номер телефона, оставленный Мунро, набрала его для меня и сказала ответившему с другого конца линии, что шериф Элизабет Деверо желает поговорить с майором Данканом Мунро. После этого она передала трубку мне, встала со стула и вышла из комнаты.

Я сел за стол с прижатой к уху трубкой и ощутил спиной тепло, оставленное телом Деверо. Я ждал. Из молчавшей трубки доносилось шипение. Армия никогда не заполняла музыкой пустоты на линиях. Так же было и тогда, в 1997 году. Через минуту прозвучал пластиковый клик, какой-то лязг — похоже, трубку взяли со стола, — и чей-то голос произнес:

— Шериф Деверо? Это майор Мунро. Как поживаете?

Голос был громкий, отрывистый; чувствовалось, что его хозяин — человек сверхкомпетентный; однако слышались в этом голосе и полутона веселья и жизнерадостности. Вот тогда-то я и понял, что любой человек смог бы почувствовать себя счастливым, позвони ему Элизабет Деверо.

— Мунро? — произнес я.

— Прошу прощения, — сказал он. — Я ожидал услышать Элизабет Деверо.

— К сожалению, поговорить с ней у вас не получится, — сказал я. — Меня зовут Ричер. И сейчас я пользуюсь телефоном шерифа. Я числюсь в 396-й части военной полиции, но в настоящее время временно приписан к 110-му подразделению. Мы с вами в одном звании.

— Джек Ричер? — воскликнул Мунро. — Конечно же, я слышал о вас. Чем я могу вам помочь?

— Гарбер говорил вам, что посылает в город своего человека под прикрытием?

— Нет, но я предполагал, что он это сделает. Так, значит, это вы и есть, да? С задачей разнюхать, что делают местные? Похоже ваши дела продвигаются успешно, раз вы говорите по телефону шерифа. Это в некоторой степени даже забавно. Говорят, что она настоящая красавица. Хотя говорят также, что она лесбиянка. У вас уже есть мнение на этот счет?

— Эти дела вас не касаются, Мунро.

— Зовите меня Данкан, идет?

— Нет, благодарю. Я буду называть вас Мунро.

— Идет. Так чем я могу вам помочь?

— У нас тут творятся какие-то зловещие дела. Сегодня утром застрелили мужчину недалеко от вашего ограждения в северо-западном секторе. Стрелявший неизвестен, но он использовал армейский патрон, а затем предпринял неуклюжую попытку залепить смертельную рану армейским же санитарным пакетом.

— Выходит, кто-то подстрелил человека, а потом оказывал ему первую помощь? Мне кажется, этот инцидент мог произойти только между гражданскими.

— Надеюсь, вы хотя бы не будете утверждать, что заранее предвидели такой инцидент. Как вы объясните патрон и санитарный пакет?

— «Ремингтон два-два-три» и магазин распродаж военного имущества.

— А то, что двое мужчин до этого были избиты кем-то, кто, по их утверждению, был солдатом?

— Но не солдатом из Келхэма.

— Что вы говорите? И за скольких солдат, расквартированных в Келхэме, вы можете поручиться? В смысле того, где они действительно находились в это утро?

— За всех, — отрезал Мунро.

— Без преувеличения?

— Да, без преувеличения за всех, — подтвердил он. — Пять дней назад сюда из-за границы прибыло подразделение «Альфа», и я лично проследил за тем, как все были расквартированы, а кому не хватило места, разместились в клубной столовой или в офицерском клубе. К тому же здесь отличный штат военной полиции; ребята держат всех под наблюдением, а заодно следят друг за другом. Я могу дать гарантию, что никто не покидал базу сегодня утром. А если уж на то пошло, то и с того момента, как я появился здесь.

— И это ваша обычная оперативная процедура?

— Это мое секретное оружие. Сидеть весь день, никакого чтения, никакого телевизора, вообще ничего. Рано или поздно кто-то заговорит, не в силах противостоять удручающей скуке. Это всегда срабатывает. Дни, когда я ломал руки, прошли. Я понял, что мой друг — время.

— Скажите мне снова, — сказал я, — поскольку это очень важно, вы абсолютно уверены в том, что никто не покидал базу сегодня утром? Или прошлой ночью? Даже если на то были секретные приказы, может быть, отданные на месте или полученные из Беннинга, а может быть, даже из Пентагона? Я говорю совершенно серьезно. И не пытайтесь повесить мне лапшу на уши.

— Я совершенно уверен в своих словах, — объявил Мунро. — Гарантирую это. Клянусь памятью моей матери. Поймите, я знаю, как происходят такие дела. Так что предоставьте мне делать то, что я делаю.

— Хорошо, — сказал я.

— А кто этот убитый? — спросил Мунро.

— Пока не идентифицировали. Почти наверняка штатский.

— Возле ограждения?

— Примерно на том же расстоянии, где были избиты те двое. Похоже, в пределах запретной зоны.

— Это просто нелепость какая-то. Такого не должно было случиться. Я в этом уверен.

Мы оба замолчали на несколько секунд; после паузы я спросил:

— Что еще вы знаете наверняка?

— Я не могу вам рассказать. Приказано держать это в строжайшей тайне.

— Давайте сыграем в «Двадцать вопросов»?[25]

— Давайте лучше не будем.

— В укороченную версию. Три вопроса. Ответы «да» и «нет».

— Только не ставьте меня в опасное положение, идет?

— Да мы оба уже в опасном положении. Неужто вы этого не видите? Мы же по-настоящему влипли: либо я влип здесь, либо вы — там. Рано или поздно один из нас должен будет помогать другому. Так, может, нам начать это делать уже сейчас?

Молчание. Затем:

— Хорошо, с богом, но лишь три вопроса.

— Они говорили вам про машину?

— Да.

— Кто-нибудь упоминал в качестве возможного мотива деньги из Косово?

— Да.

— Они говорили вам о других убитых женщинах?

— Нет. А кто эти другие убитые женщины?

— Убиты в прошлом году. Местные. Убиты тем же самым способом — перерезано горло.

— Связаны между собой?

— Возможно.

— Господи… Никто не сказал ни слова.

— У вас есть письменный отчет о перемещениях батальона «Браво»? В июне и в ноябре прошлого года?

— Это уже четвертый вопрос.

— Да мы же сейчас просто разговариваем. Два офицера, в одном чине, просто треплемся. Игра закончена.

— Здесь нет отчета о перемещениях батальона «Браво». Они ведь действовали в соответствии со специальным протоколом оперативных действий. Поэтому все хранится в Форт-Брэгге. Для того чтобы хотя бы заглянуть внутрь шкафа, где хранятся эти отчеты, необходим такой судебный запрос, какой вам вряд ли доводилось видеть.

— Ну а какие-либо общие успехи у вас есть? — спросил я.

Он не ответил.

— Сколько обычно требуется времени на то, чтобы ваше секретное оружие сработало? — спросил я.

— Обычно оно работает быстрее, чем сейчас.

Я замолчал. Между нами возникло какое-то мертвое пространство; я слышал только тихое дыхание. После паузы Мунро сказал:

— Послушайте, Ричер, как я полагаю, об этом вообще не стоит говорить, потому что вы просто подумаете как следует и поймете, что́ я еще мог бы сказать. Ведь мы оба знаем, что меня послали сюда для того, чтобы прикрыть чью-то задницу. Но я не из таких. И никогда им не был.

— И?..

— Из того, что мне сейчас известно, могу сказать, что ни один из наших парней не убивал никаких женщин. Ни в этом месяце, ни в ноябре, ни в июне. Вот как это выглядит на данный момент.

Глава 29

Едва я положил трубку, закончив разговор с Мунро, как Деверо сразу же вошла в кабинет. Возможно, она, сидя перед коммутатором, смотрела на сигнальную панель.

— Ну как? — спросила шериф.

— Никаких патрулей в запретной зоне. Никто не покидал Келхэм после прибытия туда Мунро.

— А что другое он может сказать, как вы думаете?

— И он ничего не заметил. Думает, что преступника надо искать не на базе.

— Та же самая песня.

Я кивнул. Сплошные туманные отговорки. Политика и реальный мир. Полное замешательство.

— Как насчет того, чтобы поужинать? — спросил я.

— После, — ответила она.

— После чего?

— У вас проблема, которую надо решить. Те самые двоюродные братья Макинни на улице. Они ждут вас. И не одни, а с подмогой.

Деверо провела меня по коридору в тускло освещенную угловую комнату с окнами на двух стенах. Мейн-стрит перед зданием ведомства шерифа была пустынной. Никакого движения. Но в окно, выходившее на Т-образный перекресток, я увидел четыре фигуры. Два моих старых приятеля плюс еще два парня такого же пошиба. Грязные, длинноволосые, обросшие шерстью, с синими татуировками. Они стояли вокруг широкой зоны, в которой встречаются две дороги. Стояли, засунув руки в карманы, подкидывая ногами комья земли, и больше ничего.

Моей первой реакцией было восхищение — я был буквально потрясен. Удар головой обычно чреват серьезной травмой, особенно если этот удар нанесен мною. Но гулять и разговаривать спустя всего несколько часов после нашей стычки — это казалось мне просто невероятным. Моей последующей реакцией было раздражение по отношению к себе. Так недавно в городе, приехал в него с такой неохотой, такой уважаемый — и вот теперь приходится искать смягчающие вину обстоятельства, чтобы выйти из этого дурацкого положения. Посмотрев на Деверо, я спросил:

— Что, по-вашему, я должен делать?

— Вы могли бы извиниться, после чего они уйдут, — ответила она.

— А какой еще у меня есть выбор?

— Вы можете дать им сначала побить себя. А потом я смогу арестовать их за неспровоцированное нападение. Мне ужас как нравится такой поворот дела.

— Они вообще не станут бить меня, если вы будете поблизости.

— Я буду находиться вне зоны видимости.

— Честно говоря, мне не нравится ни первый вариант, ни второй.

— Либо то, либо другое, Ричер. Выбор за вами.

Я вышел на Мейн-стрит, как парень, которого я видел в каком-то старом фильме. В этом месте должна была бы звучать музыка. Я повернул направо, лицом к северу. И остановился. Эти четверо парней увидели меня. Они на мгновение удивились, а затем предчувствие наступающих событий стало разогревать их. Все четверо выстроились в линию в направлении запад-восток, выдерживая дистанцию друг от друга примерно в четыре фута. Они сделали шаг по направлению ко мне, а потом остановились и стали ждать моего приближения. Справа позади них на келхэмской дороге стояли два грузовика. Один был тот самый, выкрашенный кистью, который я видел раньше; перед ним стоял другой грузовик примерно в таком же состоянии.

Я пошел вперед, словно рыба, плывущая навстречу сети. Солнце стояло высоко, как и должно быть в марте. Воздух прогрелся. Я чувствовал, как мне припекает спину. Я шел, ощущая дорогу сквозь подошвы своих башмаков. Руки держал в карманах. В них ничего не было, кроме столбика четвертаков, которые я наменял в кафе. Я зажал в кулаке этот завернутый в бумагу столбик. Пять долларов подготовлены для удара; это меньше того, что я потратил на телефон.

Я прошел вперед и остановился, не дойдя десяти футов до выстроившихся в линию противников. Два парня, с которыми я уже имел дело, стояли слева. Молчаливый лидер-вдохновитель стоял крайним, а альфа-самец — рядом с ним на второй позиции. Их носы были похожи на подгнившие баклажаны. У обоих под глазами расплылись синяки, а растрескавшиеся губы запеклись. Ни один из них не показывал готовности к бою ни стойкой, ни вызывающим взглядом. Рядом с вожаком стоял парень ростом чуть ниже остальных, а следующим за ним в строю возвышался здоровенный детина в байкерском жилете.

Я посмотрел на вожака и спросил:

— Так это и есть твой план?

Он не ответил.

— Четверо парней? И это всё? — поинтересовался я.

Он ничего не ответил.

— А мне сказали, что вас тут не одна дюжина.

Ни слова в ответ.

— Как я понимаю, проблемы логистики и коммуникации оказались трудными. Поэтому вы решили обойтись малыми силами, которые можно быстро собрать и быстро развернуть в боевом порядке. Такой подход и современный, и актуальный. Вам надо немедленно отправляться в Пентагон и поучаствовать в их семинарах. Вы с вашим мышлением будете чувствовать себя там как дома.

Новый парень, второй справа, похоже, был пьян. От выпитого алкоголя у него шумело в ушах. Хмель сочился через все его поры. Я практически чувствовал этот запах. Пиво к завтраку. А может, еще и с «прицепом».[26] На такой диете он сидел не меньше недели, предположил я, приглядевшись к нему. А значит, реакция у него будет замедленной, а потом он озвереет и будет наносить удары не целясь. С ним больших проблем не будет. У другого парня, в байкерском жилете, похоже, были какие-то проблемы со спиной. В ее нижней части, в основании позвоночника. Я понял это по тому, как он стоял, вы́ставив таз вперед и стараясь уменьшить на него нагрузку. Возможно, какой-то разрыв или растяжение. Дюжина возможных причин. Он был сельским жителем. Возможно, взвалил на себя кипу сена или свалился с лошади. Он явно не представлял основную угрозу. Ему бы себя защитить. Один необдуманный резкий поворот, и все внутри у него может оборваться. Придется покидать поле боя шагом хромого инвалида. А к этому моменту его пьяный друг уже будет на земле. А двое других уже и так не в форме. Эту парочку я знал. И они меня знали. Вожак стоял почти напротив, чуть подавшись влево, а ведь я боец-правша. Он практически жертвовал собой.

Ситуация во всех отношениях в мою пользу.

— Вам должно быть стыдно, — сказал я, — что ни один из вас не выше меня ростом. Ну хотя бы двое или трое из вас. А лучше бы все — это было бы то, что надо.

Никакого ответа.

— Но послушайте, план есть план. Вы долго трудились над ним?

Никакого ответа.

— А вы знаете, что обычно говорят о плане в Вест-Пойнте?

— Что?

— У каждого в голове есть план до тех пор, пока ему не заедут по зубам.

Никакого ответа. Никакого движения. Я разжал кулак и снова положил в карман стопку обернутых бумагой четвертаков. Я не намеревался их использовать. Вынул руки из карманов и сказал:

— Проблема с использованием малых сил заключается в том, что если ситуация ухудшается, то очень скоро этим силам приходится туго. Подумайте над тем, что произошло в Сомали. Поймите, вы должны были очень тщательно обдумывать свой план. Решить, каким путем идти. Вы могли бы ввязаться в драку прямо сейчас, все четверо. Но следующей остановкой на этом пути будет больница. Это я вам обещаю. Железная гарантия. И вы будете избиты так, как никогда до этого. Я говорю о сломанных костях. Я не могу обещать вам черепно-мозговых травм. Похоже, что кто-то уже соревновался с вами до меня и выиграл.

Ни слова в ответ.

— Или вы можете предпринять сейчас попытку тактического отступления, а потом найти время для того, чтобы собрать больше сил. Можете прийти через пару дней. Несколько дюжин. А может, вы найдете духовое ружье нашего дедушки. Только начните поиск с обезболивающих средств.

Никакого ответа. Никакого словесного общения. Только плечи внезапно опустились и ноги зашаркали по земле.

— Мудрое решение, — сказал я. — Превосходящие силы — это всегда лучше. Вам действительно надо ехать в Пентагон. Вы сможете объяснить им свой подход. Вас выслушают. Они там слушают всех, кроме нас.

— Мы еще вернемся, — пообещал вожак.

— Буду вас ждать на этом месте, — ответил я. — Приходите, когда будете готовы.

Они пошли прочь, стараясь держаться уверенно и показать свое высокомерие, пытаясь сохранить хоть какое-то достоинство. Забравшись в свои грузовики, они не упустили возможности разыграть передо мной шоу, запустив на максимум оборотов моторы, а потом с визгом шин круто развернуться на 180 градусов. Они поехали на запад в сторону леса, по направлению к Мемфису, к большой земле. Некоторое время я наблюдал за ними, а потом пошел обратно в ведомство шерифа.

Деверо наблюдала за всем происходящим из окна, стоя в углу той самой тускло освещенной комнаты. Для нее все увиденное было чем-то вроде немого кино. Никакого диалога.

— Вы все-таки договорились с ними, и они ушли. Вы извинились. Не могу поверить в это.

— Не совсем так, — ответил я. — Я пригласил их прийти в другой раз. Они обещали привести с собой подмогу, еще несколько дюжин.

— Зачем вы это сделали?

— У вас будет больше арестованных. Это наверняка поддержит вас во время перевыборной кампании.

— Да вы просто безумец.

— Ну, а как насчет того, чтобы пообедать?

— Меня уже пригласили на обед, — ответила она.

— Интересно, когда?

— Пять минут назад. Майор Данкан Мудро позвонил мне и пригласил отобедать с ним в Келхэмском офицерском клубе.

Глава 30

Деверо уехала в Келхэм, оставив меня стоять на тротуаре. Я прошел по пустой парковке к кафе. Ужин в одиночестве. Я снова заказал гамбургер, а потом подошел к телефону возле двери и позвонил в Пентагон. В ведомство по связям с Сенатом. Полковнику Джону Джеймсу Фрейзеру. Он ответил после первого же звонка. Я спросил:

— Чья гениальная голова решила засекретить номерной знак?

— Этого я тебе сказать не могу, — ответил он.

— Кем бы он ни был, это грубая ошибка. Все дело заключалось лишь в подтверждении того, что владелец машины находится в Келхэме. А это практически всем известно.

— У нас же нет альтернативы. Мы ведь не можем объявить машину государственной собственностью. Журналисты за это ухватятся через пять минут после того, как все станет известно местным правоохранительным структурам. Об этом и думать нечего.

— Насколько я понимаю, вы говорите мне, что машина принадлежит военнослужащему батальона «Браво».

— Я ничего тебе не говорю. Но поверь мне, у нас нет выбора. Последствия могут быть катастрофическими.

Что-то непонятное прозвучало в его голосе.

— Пожалуйста, скажите мне, что вы меня разыгрываете, — попросил я. — Поскольку именно сейчас я по вашему тону понял, что это личная машина Рида Райли.

Никакого ответа.

— Это так? — спросил я.

Никакого ответа.

— Это так?

— Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть, — сказал Фрейзер. — И не спрашивай меня больше. И не упоминай этого имени, если говоришь по незащищенной линии.

— А у офицера, о котором идет речь, есть какие-либо объяснения?

— Этого я сказать не могу.

— Дело выходит из-под контроля, Фрейзер, — сказал я. — Придется переосмыслить все заново. Сокрытие всегда хуже, чем само преступление. Вам необходимо пресечь это немедленно.

— Отрицай все, Ричер. У них есть план, и они будут ему следовать.

— А этим планом предусмотрена установка запретной зоны вокруг Келхэма? Может быть, специально для журналистов?

— О чем, черт побери, ты толкуешь?

— В моем распоряжении есть косвенные улики, обнаруженные на земле в двух шагах от ограждения Келхэма. Частью этих косвенных улик является труп. Я же говорю вам, это дело уже вышло из-под контроля.

— Чей это труп?

— Неизвестного мужчины средних лет.

— Журналист?

— Я не знаю, как опознавать журналистов по внешнему виду. Может быть, этому искусству обучают в пехоте, но не в военной полиции.

— Он идентифицирован?

— Пока до этого не дошло. Сейчас им занимается врач.

— Вокруг Келхэма нет никакой запретной зоны, — сказал Фрейзер. — Это было бы радикальным изменением всей политики.

— И к тому же противозаконным делом.

— Согласен. И вдобавок глупым. И контрпродуктивным. Такого не может быть. И никогда не было.

— Кажется, Корпус морской пехоты однажды предпринял подобное.

— Когда?

— В течение последних двадцати лет.

— Ну, морпехи… они горазды на подобные дела.

— Вы должны это проверить.

— Как? Ты что, думаешь, они занесут это в свои официальные отчеты?

— Используйте обходной путь. Сделайте вид, что ищете офицера, может, даже в чине полковника, забалдевшего накануне вечером, и больше ничего не объясняйте.

Закончив разговор с Фрейзером и съев гамбургер с кофе, я решил сделать то, что мне приказал сделать Гарбер в нашем утреннем разговоре, то есть вернуться туда, где были разбросаны обломки машины, и уничтожить пластинку с номерным знаком. Я зашагал на восток по келхэмской дороге, а затем — на север по железнодорожным шпалам. Прошел мимо старой водокачки. Ее слоновий хобот был сделан из какой-то особой прорезиненной парусины, прохудившейся от времени и покрывшейся пятнами. Хобот слегка раскачивался под мягким южным бризом. Я прошел по шпалам примерно ярдов пятьдесят, потом сошел с полотна и направился туда, где в прошлый раз видел наполовину вкопанный в землю бампер.

Он исчез.

Его нигде не было видно. Бампер откопали и унесли. Дырка, которую оставил его острый угол, была засыпана землей, которую сначала затоптали подошвами ботинок, а затем утрамбовали тыльными поверхностями лопат.

Отпечатки были совсем не те, что оставляет армейская обувь, зато лопаты, судя по следам, оставленным их тыльными сторонами, могли быть саперными лопатками, которыми пользуются военные. Но быть уверенным в том, что мое заключение достоверно, я не мог. Ничего нельзя утверждать, но ничего нельзя и исключать.

Я пошел дальше по поляне, усеянной обломками. Порядок, который я видел накануне, исчез. Все было вытащено наружу, осмотрено, перевернуто, проверено со всех сторон и, по всей вероятности, описано. Возможно, тысячу отдельных фрагментов машины переместили с одного места на другое. Без сомнения, любая, даже самая малая деталь, как минимум десять раз подвергалась подробному осмотру. Широкая поляна. Серьезная задача. Огромная работа. Медленная и кропотливая. Ее выполняли как минимум шесть человек. А может быть, и восемь. Я представил себе их, выстроившихся в линию и медленно ступающих. Четкие дельные команды, выполняемые с высочайшей точностью.

С армейской точностью.

Я двинулся назад тем же путем, что и пришел сюда. Когда я прошагал по шпалам почти половину пути до переезда, то увидел на востоке машину, идущую в направлении от Келхэма. Она была еще далеко, но уже хорошо различима. Сперва я подумал, что это машина возвращающейся с обеда Деверо, но быстро понял, что ошибся. Этот автомобиль был черный, большой, шел быстро и плавно. Лимузин. Городская машина. Она шла как раз по центру дороги, оставаясь на значительном расстоянии от неровных, заросших травой обочин. Машина неслась вперед, плавно покачиваясь с боку на бок и немного виляя из стороны в сторону.

Сойдя с железнодорожного полотна, я, большой и заметный, остановился посреди дороги, расставив ноги на ширину плеч и раскинув руки. Когда от машины до меня оставалось примерно сто ярдов, я поднял руки над головой, скрестил и стал размахивать ими, подавая понятный во всем мире сигнал бедствия. Я знал, что водитель остановится. Если помните, шел 1997 год. Четыре с половиной года до введения новых правил. Давно это было. И мир тогда был менее подозрительным.

Машина, замедлив ход, остановилась. Я отошел вправо, обогнул капот и наклонился к окну водителя, чуть отступив назад, чтобы согнуть тело под нужным углом. Мне хотелось посмотреть на пассажира. Я решил, что он сидит позади, в дальнем углу; дополнительное пассажирское сиденье наверняка разложено, и на нем покоятся его ноги. Об этих путевых удобствах у меня уже сложилось ясное представление. Мне и самому один или два раза доводилось ездить на городских машинах.

Водительское окно опустилось. Я согнулся в талии. Посмотрел. Водитель был крупным мужчиной с животом такого размера, что тот мог разместиться только между его раздвинутых колен. На водителе были черная шоферская кепка, черная куртка и черный галстук. Глаза его казались водянистыми.

— Чем мы можем вам помочь? — спросил он.

— Простите. Я ошибся, — с притворным испугом ответил я. — Я принял вас за других людей. Но все равно, спасибо, что вы остановились.

— Ладно, — махнул рукой водитель. — Нет проблем.

Окно поднялось, я отошел назад, и машина поехала дальше.

Пассажиром был мужчина старше меня по возрасту, седовласый, преуспевающего вида, в костюме, сшитом из шерстяной ткани. Рядом с ним на сиденье лежал кожаный портфель.

Юрист, подумал я.

Глава 31

Я стоял и смотрел на черную сторону города; там были вещи, которые мне хотелось увидеть снова, поэтому я пошел в том направлении. Мне нравилась дорога, по которой ступали мои ноги. Я подумал, что в прежние славные времена это была простая грунтовка, но потом ее осовременили, и произошло это где-то в 1950-х годах, почти наверняка на деньги Министерства обороны. Основание дороги углубили для возможности провоза бронетехники, погруженной на безбортовые колесные тягачи, да и сама дорожная линия была выпрямлена, поскольку если военный инженер видит направляющую линию на карте, то на земле неизбежно появляется прямой путь. Я достаточно походил по дорогам Министерства обороны. Их во всем мире великое множество, все построены еще при прошлом поколении, во время долгого военного могущества Соединенных Штатов, когда все в мире было нам под силу. Я был продуктом той эпохи, но не был ее частью. Я ностальгировал по некоторым вещам, которых так и не испытал.

Потом я вспомнил о своем приятеле Стэне Лоури, который говорил, что хочет разместить объявление о поиске работы в кафе, возле которого мы обосновались. Изменения наступали, в этом я был уверен, но не чувствовал себя несчастным. В этом мне помогала прямая дорога, проложенная по мелколесью в штате Миссисипи. Солнце висело высоко в небе, воздух был теплым. Позади пройденные мили, впереди — мили, которые еще предстояло пройти, и уйма времени на часах. Я был начисто лишен каких бы то ни было амбиций, а потребности мои были очень ограничены. Что бы ни случилось, со мной все будет хорошо. Нет выбора? Обязательно появится.

Я повернул в том же месте, где Деверо на своей машине свернула на юг, на грунтовую дорогу, по одну сторону которой были кюветы, отделенные от проезжей части барьерными ограждениями, а по другую — дома, похожие на лачуги рабов. Я шел к дому Эммелин Макклатчи. Я двигался прогулочным шагом и видел окружающий мир в ином свете, нежели из автомобиля. Нищета, нищета во всем, или состояние близкое к ней. Развешенное на веревках заплатанное белье, застиранное до такой степени, что сделалось почти прозрачным. Ни одной новой машины. В некоторых дворах бродили куры, козы, иногда я видел поросят. Шелудивые собаки, сидящие на цепи. Клейкая лента для герметизации трубопроводов и проволочные крепления виднелись повсюду — на линиях подачи электричества, на водосточных трубах, на их стыках. Повсюду сновали босоногие дети, сосавшие пальцы и не сводившие с меня глаз, пока обеспокоенные матери, избегавшие встречаться со мной глазами, не прогоняли их прочь.

Продолжая идти, я дошел до дома Эммелин Макклатчи. Ее я не видел. Я вообще никого не видел на этом участке дороги. Ни детей, ни стариков. Никого. Я прошел мимо дома с пивными кружками на окнах. Я шел тем же путем, которым Деверо везла меня накануне, смотря то вправо, то влево, пока не вышел к заброшенной строительной площадке с кучей гравия.

Дом, который здесь могли построить, был маленьким, и его фундамент располагался под углом в соответствии со старым обычаем максимально использовать преимущества постоянно дующих ветров и избегать прямых юго-западных лучей солнца в летнее время. Тело фундамента было выложено из повторно использованных блоков, скрепленных цементным раствором. Угловые стыки кое-где уже пострадали от выветривания и эрозии. Ничего, кроме фундамента, не было доделано. Видимо, кончились деньги, подумал я.

Как я предположил, гравий, сваленный в кучу, ожидал, когда он станет наполнителем для бетона. Возможно, нижний этаж нового жилища предполагалось возводить из прочных блоков, а не из досок. Наверное, такой проект имел свои преимущества, хотя бы ради спасения от термитов. Но это были лишь мои догадки. Я никогда не строил дом. Я никогда не должен был делать выбор в пользу того или иного проекта.

Сама куча гравия расползлась и осела за время простоя строительства. По краям ее росла трава, пробившаяся сквозь строительный материал. Почти со всех сторон слой гравия был не выше колена, и только с одного края кучи чуть возвышалась площадка шириной с двуспальную кровать. Выбоины и подобия низких кочек, видневшиеся на верхней поверхности, были похожи на тест Роршаха.[27] С полным основанием можно было увидеть в них результаты беспорядочной беготни, прыжков и возни детей. В равной степени в них же можно было лицезреть результат того, что взрослую женщину бросили на гравий и изнасиловали, и сопровождалось это все неистовыми конвульсивными движениями коленей, локтей и спин.

Я присел на корточки и провел пальцем по небольшим камушкам. К моему удивлению, они были плотно притиснуты друг к другу и с места сдвигались только с большим трудом. Видимо, какие-то пыльные остатки на их поверхности, смешавшись с дождевой водой или росой, образовали что-то типа клея. Я прокопал бороздку шириной примерно в один дюйм и с такой же глубиной, после чего повернул ладонь другой стороной, прижал верхнюю поверхность ладони к гравию и продержал ее в таком положении около минуты. Затем посмотрел на результат. Маленькие белые отметины, но не углубления от вдавливания, потому что на верхней поверхности ладони практически отсутствует мышечный слой. Тогда я засучил рукав рубашки и прижал внутреннюю поверхность предплечья к гравийной россыпи. Затем надавил на предплечье ладонью второй руки и наклонился, чтобы увеличить усилие. Пару раз отрывал предплечье от гравия и прикладывал его снова, а несколько раз, не отрывая ладони, водил предплечьем туда-сюда по камушкам. Затем посмотрел на то, что получилось.

На коже образовались красные и белые отметины, налипло много пыли, земли и грязи. Поплевав на руку, я обтер ее о брюки; получившаяся чистая полоса выглядела одновременно и похожей, и непохожей на то, что я видел на пояснице Дженис Мэй Чапман. Еще один тест Роршаха. Безрезультатный.

Но все-таки я пришел к одному важному заключению. Очистив, насколько было возможно, руку — хотя и не до конца, — я решил, что после того, как Чапман была изнасилована на каком-то гравии, она после этого не только оделась, но еще и вымылась под душем.

Я двинулся дальше и вышел на широкую улицу, на которой прежде жила Шона Линдсей. Вторая жертва. По сравнению с остальными — девушка из среднего класса. Ее младший брат снова торчал во дворе. Шестнадцатилетний мальчишка. Тот самый уродец. Он просто стоял во дворе. И не двигался. Смотрел на улицу. На то, как я подхожу к дому. Его глаза улавливали каждое мое движение. Я сошел с тротуара на обочину и, подойдя ближе, остановился как раз напротив него. Нас разделял забор из тонкого штакетника.

— Как жизнь, парень? — спросил я.

— Мамы нет дома, — ответил он.

— Спасибо, что предупредил, — улыбнулся я. — Но я ведь спросил тебя о другом.

— Жизнь собачья, — ответил он.

— А потом ты умрешь, — сочувственно произнес я и тут же пожалел об этом. Я словно позабыл о том, что недавно произошло в их семье. Но он, казалось, не обратил внимания на мои слова. Это меня обрадовало. Я сказал: — Мне надо с тобой поговорить.

— Зачем? Ты зарабатываешь себе нагрудный значок?[28] И поэтому ищешь какого-нибудь чернокожего, чтобы поболтать с ним сегодня?

— Я служу в армии, — ответил я. — А это значит, что половина моих товарищей чернокожие, и что более важно, половина моих командиров — чернокожие. Я все время разговариваю с чернокожими, а они разговаривают со мной. Так что бросай эти свои замашки, ты ведь не в гетто живешь.

Мальчишка немного помолчал, а потом спросил:

— А в каких частях вы служите?

— В военной полиции.

— Это тяжелая служба?

— Тяжелее любой тяжелой, — ответил я. — Подумай логично. Любой солдат может лягнуть тебя сапогом в задницу, а я могу лягнуть в задницу любого солдата.

— Серьезно?

— Более чем, — с важностью пояснил я. — Серьезно для других людей. Но не для нас.

— А о чем вы хотели поговорить со мной?

— О некоторых подозрениях.

— А о каких?

— Как мне кажется, — ответил я, — никто не говорил с тобой о смерти твоей сестры.

Он опустил глаза вниз.

— Обычно, когда ведется расследование убийства, — продолжал я, — говорят со всеми, кто знал жертву. Спрашивают об их подозрениях, соображениях… Хотят узнать, чем занималась жертва, куда она ходила, с кем общалась… С тобой беседовали об этом?

— Нет, — ответил он. — Никто со мной не говорил.

— А должны были, — сказал я. — Значит, мне следует поговорить с тобой об этом. Потому что братьям многое известно об их сестрах. В особенности в вашем возрасте. Держу пари, ты знаешь о Шоне такое, чего не знает больше никто. Держу пари, она рассказывала тебе о таких вещах, о которых не могла рассказать маме. И держу пари, ты и сам мог догадываться о многом.

Мальчик, стоя на месте, перетаптывался с ноги на ногу. Вид у него был застенчивый и немного гордый, как будто он собирался сказать: Ну да, возможно, я и сам кое до чего допер. А вслух произнес:

— Никто не говорил со мной ни о чем.

— А почему?

— Да потому, что я урод. Они думают, что я к тому же еще и тугодум.

— Кто сказал тебе, что ты урод?

— Да все.

— И даже мама?

— Она так не говорит, но она так думает.

— И даже твои друзья?

— У меня нет никаких друзей. Ну кто станет со мной дружить?

— Все они не правы, — твердо произнес я. — Ты не урод. Ты, конечно, не красавец, но и не урод. А это совсем разные вещи.

Он засмеялся.

— Именно это, бывало, говорила мне Шона.

Я представил себе эту пару вместе. Красавица и чудовище. Трудная жизнь для обоих. Трудная для него — бесконечные сравнения с сестрой. Трудная для нее — необходимо постоянно соблюдать такт и проявлять терпение.

— Тебе надо поступить в армию, — сказал я. — По сравнению с половиной людей, которых я знаю, ты выглядишь прямо как кинозвезда. Тебе бы взглянуть на того, кто послал меня сюда.

— А я и собираюсь поступить в армию, — ответил он. — Я говорил кое с кем об этом.

— И с кем же ты об этом говорил?

— С последним бойфрендом Шоны. Он был солдатом.

Глава 32

Мальчик пригласил меня в дом. Матери дома не было, зато в холодильнике стоял кувшин с холодным чаем. Из-за полузакрытых ставень в доме царил полумрак. И пахло какой-то затхлостью. Дом был низким и узким, но комнат в нем оказалось много. Кухня, она же столовая, затем гостиная и, как я предположил, три спальни в задней части дома. Нормальное пространство для двух родителей и двух детей, хотя я нигде не углядел того, что указывало бы на присутствие в доме отца, да и Шона уже никогда не появится здесь снова.

Мальчик сказал, что зовут его Брюс. Мы, взяв по стакану чая, сели за кухонный стол. Рядом с холодильником висел старый настенный телефон. Бледно-желтый пластик. Шнур телефона был длиной примерно двенадцать футов. На столешнице стоял старый телевизор. С маленьким экраном, но цветной, с какими-то хромированными финтифлюшками на корпусе. Похоже, старинными, а может быть, и подобранными где-нибудь в куче мусора и отполированными, как детали на старом «Кадиллаке».

Вблизи и при личном общении мальчик выглядел не лучше, чем на улице. Но если не принимать во внимание голову, то все остальное у него было в полном порядке. И скелет, и мускулы без изъянов; широкая грудная клетка и широкие плечи, развитые руки. В глубине души он казался сдержанным и веселым. В общем, этот парень мне нравился.

— А они действительно возьмут меня в армию? — спросил он.

— Кто это они?

— Армия, я хотел сказать. Ну, сама армия. Они возьмут меня?

— У тебя есть судимости по уголовным делам?

— Нет, сэр.

— А ты подвергался арестам по каким-либо делам?

— Нет, сэр.

— Тогда, конечно же, они тебя возьмут. Они бы взяли тебя хоть сегодня, будь тебе достаточно лет.

— Другие будут надо мной смеяться.

— Возможно, — сказал я. — Но не по той причине, о которой ты думаешь. Солдаты не такие. Они найдут над чем посмеяться. Над тем, о чем ты никогда и не подумаешь.

— Я все время буду носить каску.

— Если им удастся найти каску достаточно большого размера.

— И очки ночного видения.

— Может, еще капюшон, который надевают при обезвреживании неразорвавшихся бомб, — сказал я.

Я посчитал, что капюшон, который надевают при обезвреживании неразорвавшихся бомб, был бы более всего кстати. Но это было не совсем то заявление, которое хотел бы услышать будущий рекрут.

Я глотнул чаю.

— А вы смотрите телевизор? — спросил мальчик.

— Нечасто, — ответил я. — А что?

— У них есть выгодные программы, — сказал он. — А получается это так: они втискивают передачу, которая рассчитана на час, в сорок с лишним минут. На этом они наживаются.

— Ты думаешь, что я сейчас делаю что-то похожее?

— Да нет, я говорю то, что думаю.

— Так кто, по-твоему, убил твою сестру?

Мальчик отхлебнул чаю, сделал серьезный вдох, после чего начал говорить, что он думает об этом и о том, о чем его никогда не спрашивали. Все это извергалось из него быстро, последовательно, с чувством, и было ясно видно, что все сказанное им тщательно обдумано.

— Поймите, — говорил он, — ей перерезали горло; значит, нам нужно подумать о том, кого тренируют делать подобные дела, или о том, кто уже обучен такому, или о тех и о других.

Подобные дела. Горло его сестры.

— Ну и кто же отвечает этим требованиям? — спросил я.

— Солдаты, — ответил он. — Особенно те, которые здесь. И бывшие солдаты. Форт-Келхэм — это же место для подготовки парней, выполняющих особые задания. Они знают, как это делается. И охотники. Да и большинство людей в городе, если говорить по-честному. В том числе и я.

— Ты? Ты что, тоже охотник?

— Нет, но я же должен питаться. Люди держат свиней.

— И?..

— Вы что, думаете, свиньи кончают жизнь самоубийством? Мы перерезаем им глотки.

— И ты это делал?

— Десятки раз. Иногда получал за это доллар.

— Когда и где ты в последний раз видел Шону живой?

— В тот день, когда ее убили. Это была пятница. В ноябре. Она ушла из дома примерно в семь часов. Уже стемнело. Она нарядилась.

— Куда она собиралась?

— За железную дорогу. В бар «Браннанс», я думаю. Туда она обычно ходила.

— А что, бар «Браннанс» здесь самый популярный?

— Они все популярные. Но «Браннанс» — это такое место, где большинство начинает и заканчивает.

— И с кем Шона пошла туда в тот вечер?

— Она вышла из дома одна. Может, собиралась встретиться со своим бойфрендом в баре.

— Она дошла туда?

— Нет. Ее нашли в двух улицах отсюда. На том месте, где кто-то начал строить дом.

— Это то место, где куча гравия?

Мальчик утвердительно кивнул.

— Она лежала прямо на ней. Как при человеческом жертвоприношении из учебника истории.

Мы встали из-за стола и с минуту побродили по кухне. Затем налили еще чая и снова сели к столу.

— Расскажи мне о последнем бойфренде Шоны.

— Первый белый бойфренд из всех, кто у нее был.

— Он ей нравился?

— Даже очень.

— Они ладили между собой?

— Им было хорошо.

— И никаких проблем?

— Лично я не видел.

— Это он убил ее?

— Возможно.

— Почему ты так думаешь?

— Я не могу исключать возможность, что это сделал он.

— Подспудное чувство?

— Я хотел сказать, что кто-то же убил ее. Может быть, это он.

— Как его звали?

— Рид. Так его всегда называла Шона. Рид то, Рид сё… Рид, Рид, Рид…

— А фамилия?

— Не знаю.

— Мы носим нашивки с именами. Боевая форма, — сказал я, — над правым нагрудным карманом.

— Я никогда не видел его в форме. В городе они все были в джинсах и в футболках. Иногда в куртках.

— Офицер или рядовой?

— Не знаю.

— Ты разговаривал с ним. И он тебе не сказал.

Мальчик покачал головой.

— Он сказал, что его зовут Рид. Вот и всё.

— Ты считал его козлом?

— Немного.

— Он выглядел так, словно усердно трудится, чтобы заработать на жизнь?

— Да нет. Он не слишком серьезно относился к вещам.

— Похоже, что он был офицером, — сказал я. — А что он говорил тебе насчет поступления в армию?

— Он говорил, что служить своей стране — это благородное дело.

— Наверняка он офицер.

— Он говорил, что мне надо учиться. Говорил, что, возможно, из меня получится специалист.

— У тебя все получится еще лучше.

— Он сказал, что мне все объяснят на призывном пункте. Сказал, что хороший призывной пункт есть в Мемфисе.

— Туда не ходи, — предостерег его я. — Дорога слишком опасна. Каждый призывной пункт приписан к одному из четырех родов войск. Тебя могут затолкать в морскую пехоту. А это хуже смерти.

— Так куда же мне идти?

— Иди прямиком в Келхэм. Там на каждом посту вербовщики.

— И у меня получится?

— Уверен, что получится. Как только у тебя на руках будет, какой-либо документ, подтверждающий, что тебе восемнадцать лет, они впустят тебя туда, но уже никогда не выпустят.

— Но ведь говорят, что армия сокращается.

— Спасибо, малыш, что напомнил об этом.

— Ну а зачем я им буду нужен?

— Им еще понадобятся сотни тысяч людей. Десятки тысяч будут ежегодно уходить из армии. И им постоянно надо будет их кем-то замещать.

— А что плохого в морской пехоте?

— Да, в общем-то, ничего. Это традиционное соперничество. Они хвалят себя, а мы хвалим себя.

— Они производят высадку десанта с судов-амфибий.

— Как показывает история, армия достигала куда больших результатов, используя свои средства.

— Шериф Деверо была морским пехотинцем.

— Она и сейчас морпех, — сказал я. — Они никогда не перестают быть морпехами, даже после ухода из корпуса. Это их особенность.

— А она тебе нравится, — вдруг объявил мальчик. — Я это знаю. Я видел, как вы ездили в ее машине.

— Она хорошая, — сказал я. — А у Рида была машина? У бойфренда Шоны?

Мальчик утвердительно кивнул.

— У них у всех есть машины. У меня тоже будет машина, когда я поступлю в армию.

— А какая машина была у Рида?

— Двухдверный седан «Шевроле Бель Эр» 1957 года. Конечно, не классический. И изрядно побитый.

— А какого он был цвета?

— Голубого, — ответил мальчик.

Глава 33

Мальчик провел меня в комнату сестры. В ней все было чистым и разложенным по своим местам. Не то чтобы это было нечто вроде усыпальницы, но и не так, будто все подготовили к тому, чтобы избавиться от того, что связано с прежним обитателем. Все в комнате напоминало об утрате, свидетельствовало о замешательстве, об отсутствии необходимой энергии у здешних обитателей. Кровать была аккуратно застелена, на ней лежало несколько небольших стопок тщательно сложенной одежды. В отношении дальнейшей судьбы этих вещей еще не приняли никакого решения.

Ничто в комнате не говорило об особенностях личности Шоны Линдсей. Она была уже не подростком, а взрослой женщиной. Никаких развешенных по стенам постеров, никаких сувениров или каких-либо памятных мелочей, ни подарков на память, ни тайного дневника. Немного одежды, несколько пар обуви и две книги — вот и все ее вещи. Одна из книжек, тоненькая, рассказывала, как стать нотариусом. Другая, старая — путеводитель по Лос-Анджелесу для туриста.

— Она хотела сниматься в кино? — спросил я.

— Нет, — ответил мальчик. — Она хотела путешествовать, и больше ничего.

— Ей особенно хотелось побывать в Лос-Анджелесе?

— Да нет, где угодно.

— Она работала?

— У нее была работа на неполный день в кредитном бюро. Рядом с баром «Браннанс». Она очень хорошо умела считать деньги.

— А что она рассказывала тебе такого, чего не могла рассказать маме?

— Что ей все здесь ненавистно. Что она хотела бы уехать отсюда.

— А мама даже и слышать об этом не желала?

— Она хотела обеспечить Шоне безопасную жизнь. Мою маму пугает жизнь в большом мире.

— А где работает мама?

— Она уборщица. В барах города. Она подготавливает их к «часу удачи».[29]

— Что еще тебе известно о Шоне?

Мальчик заговорил о чем-то, но вдруг замолчал. После недолгой паузы он просто пожал плечами, но не сказал больше ничего. Вышел на середину небольшой квадратной комнаты и застыл на месте, словно впитывая в себя что-то из воздуха. По его виду я понял, что бывать в этой комнате ему доводилось нечасто. Нечасто до смерти Шоны, и нечасто после того, как ее не стало.

— Понимаете, я по-настоящему тоскую по ней, — сказал он.

Когда мы снова вернулись на кухню, я спросил:

— Как ты думаешь, твоя мама не будет возражать, если я позвоню по телефону и оставлю за это деньги?

— Вам надо позвонить? — спросил мальчик таким тоном, как будто речь шла о каком-то необыкновенном деле.

— В два места, — ответил я. — В одно мне позвонить необходимо, а в другое я просто хочу позвонить.

— Я не знаю, сколько это стоит.

— Каждый звонок по платному телефону стоит четвертак, — объяснил ему я. — Предположим, я оставлю по доллару за каждый звонок, пойдет?

— Это будет слишком много.

— Большое расстояние, — сказал я.

— Раз вы так считаете, значит, все правильно. Я пошел на улицу.

Я подождал, пока парень снова не появился во дворе перед домом. Он встал на свое обычное место у забора; просто стоял и наблюдал с неиссякаемым терпением за тем, что происходит на улице. Как несменяемый часовой. Просунув долларовую купюру в щель между пластиковым корпусом телефона и стеной, я снял трубку и набрал номер, по которому мне надо было позвонить. Стэну Лоури, в наш общий с ним офис. Мне ответил его сержант, и через минуту трубку взял Стэн.

— Очередной сюрприз: ты еще на своем месте и работаешь.

— Я думаю даже, что мое положение в данный момент более безопасное, чем твое. Френсис Нигли только что отчиталась.

— Она принимает все слишком близко к сердцу.

— Зато ты слишком спокоен.

— Карла Диксон все еще работает в финчасти?

— Я могу это выяснить.

— Выясни у нее кое-что для меня. Я хочу узнать, надо ли мне проявлять внимание к поступлению денег из места, которое называется Косово. Похоже, гангстеры отмывают и обналичивают кучу бабок. Вот такое дело.

— Похоже, это маловероятно. Это место ведь на Балканах, так? А там, если у тебя есть коза, то ты уже относишься к среднему классу. А если две — то ты богач. Немного иначе, чем в Америке.

Глядя в окно, я сказал:

— В некоторых ее частях отличия не слишком-то и заметны.

— Жаль, что я не работаю в финчасти. Может, там я научился бы некоторым необходимым вещам. Например, как делать сбережения.

— Не переживай, — успокоил его я. — Ты будешь получать пособие по безработице. По крайней мере, некоторое время.

— Ты вселяешь в меня радость.

— У меня самого масса причин для радости.

— Что ты говоришь? Так что там все-таки происходит?

— Всевозможные чудеса, — ответил я и повесил трубку.

Затем, втиснув второй доллар в щель между корпусом телефона и стеной, я набрал номер, по которому хотел позвонить: главный коммутатор Министерства финансов. Мне тут же ответил женский голос, принадлежавший, как я решил, элегантной особе средних лет. Она спросила:

— С кем мне вас соединить?

— Будьте добры, с Джо Ричером.

Послышался скрежет и клики, а затем наступила минутное мертвое молчание. И никакой музыки в паузах. Минфин в 1997 году не услаждал слух. Затем другая женщина, сняв трубку, сказала:

— Офис мистера Ричера.

Ее голос был молодой и бодрый. Наверное, она, недавно закончив с отличием какой-нибудь престижный колледж, еще смотрела на мир сияющими глазами, видя все через призму идеализма. К тому же она наверняка была хорошенькая. И одета, скорее всего, в короткую клетчатую юбочку и белую водолазку. Мой братец знал, как подбирать такие кадры.

— Мистер Ричер на месте? — спросил я.

— К сожалению, его не будет в офисе несколько дней. Ему необходимо было поехать в Джорджию. — Она произнесла это таким тоном, каким сообщила бы, что он отбыл на Сатурн или на Нептун. Невероятное расстояние, а когда вы туда доберетесь, то вокруг вас будет лишь голая, пустынная земля. — Хотите оставить сообщение?

— Скажите ему, что звонил брат.

— Как здорово! Он никогда не говорил, что у него есть братья. А ведь и вправду, у вас очень похожие голоса, вы это знаете?

— Некоторые так говорят. Нет, не надо никакого сообщения. Скажите ему, что я просто хотел поприветствовать его. Пообщаться с ним. Узнать, как он.

— Он поймет, какой брат ему звонил?

— Надеюсь, что поймет, — успокоил ее я. — Тем более что брат у него один.

Закончив разговор, я сразу вышел из дома. Брат Шоны, увидев меня, не изменил своей обычной позы вечного часового. Я помахал ему рукой, парень в ответ помахал рукой мне. Он стоял и продолжал смотреть вдаль на горизонт. Я пошел назад по келхэмской дороге и повернул налево в сторону города. Пройдя некоторое расстояние по направлению к железной дороге, я услышал позади себя шум машины, а затем и короткий сигнал, поданный из вежливости. Я обернулся, и автомобиль Деверо, приблизившись ко мне, затормозил и остановился совсем рядом. Через секунду я уже сидел на пассажирском сиденье рядом с ней; между нами не было ничего, кроме ее пистолета в кобуре.

Глава 34

Я начал разговор с того, что сказал: «Ваш обед слишком затянулся». Я посчитал это просто описательным комментарием, но Деверо увидела в нем нечто большее.

— Ревнуете? — спросила она.

— Смотря что вы ели. Я лично съел гамбургер.

— Мы ели жареный бифштекс с кровью, с соусом из хрена. И жареный картофель. Это было очень вкусно. Но вас этим не удивишь. Вы, должно быть, всегда питались в столовой для командного состава.

— Ну, а как прошла беседа?

— Потребовала напряжения всех сил.

— В каком смысле?

— Сначала расскажите мне, чем вы занимались.

— Я? Глотал обиду. По крайней мере символически.

— Как это?

— Я снова пошел к разбитой машине. Я же получил приказ уничтожить пластину с номерным знаком. Но она уже пропала. Поляна, усеянная обломками, была расчищена, и очень тщательно. К этому сегодня утром были привлечены большие силы. Так что, я думаю, вы правы. На земле перед келхэмским ограждением полно следов. Они работают в запретной зоне. Им приказали произвести расчистку потому, что кто-то в Пентагоне не доверил мне выполнить эту работу.

Деверо ничего не ответила.

— А потом я отправился на долгую прогулку, — сказал я.

— Вы видели ту самую кучу гравия? — спросила она.

— Я увидел ее сегодня утром, — ответил я. — А потом вернулся, чтобы рассмотреть ее поближе.

— В связи с тем, что известно о Дженис Мэй Чапман?

— В общем-то, да.

— Это совпадение, — сказала она. — Изнасилование белой женщины чернокожим — исключительно редкое событие для Миссисипи. И не имеет значения, как люди себе это представляют.

— Возможно, какой-то белый затащил ее туда.

— Не похоже. Его бы сразу же заметили. Он рисковал попасться на глаза сотне свидетелей.

— Тело Шоны Линдсей было обнаружено там. Я разговаривал с ее младшим братом.

— А где еще его можно было бы найти? Это же пустое, безлюдное место. Именно там и находят тела.

— И там же она и была убита?

— Не думаю. Там не было крови.

— На месте, где ее нашли, или на ее теле?

— Ни там, ни там.

— И что вы об этом думаете?

— Какой-то парень…

— И?..

— Склонный к рискованным делам, — сказала она. — Июнь, ноябрь, март, нижняя граница шкалы социально-экономической активности, затем ее середина, а затем верхняя граница. Это по стандартам округа Картер. Он начал тогда, когда было более безопасное время, а потом продолжил, когда степень риска повысилась. Никто не озаботится судьбой бедных чернокожих девушек. А вот Чапман была первой жертвой, которая по-настоящему привлекла к себе внимание.

— Но ведь вы же озаботились судьбой бедных чернокожих девушек.

— Но вам-то известно, как обстоят дела. Никакое расследование не может продвинуться теми силами, которыми мы располагаем. Нужны дополнительные источники энергии. Нужна общественная поддержка.

— И что, она отсутствует?

— Налицо явная боль. И печаль, и страдание. Но по большей части почти у всех покорность и смирение. И отношение к этому как к чему-то обычному. Жизнь вроде бы продолжается, дела идут своим чередом. Если все убитые в штате Миссисипи женщины вдруг восстанут в одночасье из могил и пройдут маршем по городу, вы непременно заметите две вещи. Это будет очень большая колонна, и большинство идущих в ней окажутся чернокожими. Бедные чернокожие девушки — здесь их постоянно убивают. Белых женщин — а они ведь при деньгах — не так часто.

— А как звали девушку семьи Макклатчи?

— Розмари.

— Где было найдено ее тело?

— В кювете недалеко от переезда. К западу от железной дороги.

— А кровь?

— Никакой крови.

— Ее изнасиловали?

— Нет.

— А Шону Линдсей?

— Нет.

— Значит, Дженис Мэй Чапман — это уже история другого рода.

— Вероятно, что так.

— А у Розмари Макклатчи были какие-либо контакты с Келхэмом?

— Конечно, были. Вы видели ее фото. Келхэмские парни, свесив языки, выстраивались перед ее дверьми. Они буквально ходили за ней строем.

— Белые парни или черные?

— И те и другие.

— Офицеры или рядовые?

— И те и другие.

— Вы кого-нибудь подозреваете?

— У меня не было причин даже задавать кому-то вопросы. По меньшей мере за две недели до убийства ее не видели ни с кем из Келхэма. А моя юрисдикция не простирается за келхэмское ограждение. Они даже в ворота-то меня не впустят.

— Но ведь сегодня они вас впустили.

— Да, — согласилась она. — Впустили.

— Ну а что представляет собой Мунро? — спросил я.

— Общение с ним требует напряжения всех сил, — повторила она то, что сказала в начале разговора.

Мы перебрались через переезд и припарковались сразу за ним; перед нами простиралась ведущая на запад прямая дорога. Кювет, в котором обнаружили тело Розмари Макклатчи, был справа от нас, а поворот на Мейн-стрит — впереди слева. Стандартный инстинкт копов. Если сомневаешься, съезжай на обочину и паркуйся так, чтобы люди могли тебя видеть. Подумают, что ты вроде бы чем-то занят, даже если это не так.

— Еще до начала общения с Мунро я выработала линию своего поведения, основанную на предположении, что он будет бесстыдно лгать. Его и послали для того, чтобы прикрыть армейскую задницу. Я поняла это, но не укоряю его. Он лишь исполняет приказы, так же, как это делаете вы.

— И?..

— Я спросила его о запретной зоне. Он, конечно же, отрицал ее существование.

— Он обязан был это делать, — сказал я.

Элизабет согласно кивнула.

— Но потом он пустился в рассуждения и пытался убедить меня в этом. Он водил меня повсюду. Вот поэтому я настолько задержалась. Он поддерживает очень жесткую дисциплину. Все до единого военнослужащие расквартированы. Повсюду военная полиция. Они следят друг за другом так же, как за всеми прочими. Военное снаряжение под охраной. В журналах уже как минимум за два дня не зафиксировано ни одного случая, когда оружие выдавалось кому-то или возвращалось обратно.

— И?..

— Понимаете, я, разумеется, предположила, что меня надули, причем по-крупному. Там действительно две сотни пустых коек. Естественно, я предположила, что они устроили скрытый бивак где-то в лесу. Но Мунро сказал, что это не так и что один из батальонов в полном составе размещен на месяц в другом месте. Он давал голову на отсечение. И я в конечном счете поверила ему, потому что слышала, как садились и взлетали самолеты, и видела, как прибывали и убывали люди.

Я понимающе кивнул. Батальон «Альфа», подумал я. Косово.

— Поэтому под конец все стало понятно, — сказала она. — Мунро предъявил мне целую кучу доказательств, и все сказанное им показалось мне убедительным. Никто не сможет так же умело обеспечить дисциплину и порядок. Таким образом, запретной зоны там нет. Я была не права. И вы можете быть неправым относительно того, что произошло на поляне, засыпанной обломками. Должно быть, это были местные мальчишки, сборщики мусора.

— Я так не думаю, — возразил я. — Уж больно хорошо было организовано прочесывание поляны.

Шериф ненадолго замолчала.

— Тогда, быть может, 75-й полк прислал своих людей непосредственно из Беннинга. Такое вполне возможно. Может, это они живут в лесу вокруг ограждения. Все, сказанное Мунро, лишь подтверждает, что ни один человек не покидал Келхэма. Хотя, возможно, он из тех, кто говорит вам маленькую правду для того, чтобы скрыть большую ложь.

— Как мне кажется, он не очень вам понравился.

— Почему же, он произвел на меня вполне благоприятное впечатление. Его способность и желание работать, его преданность армии… Но довелись мне одновременно с ним служить в военной полиции Корпуса морской пехоты, я была бы постоянно начеку. Я увидела в нем серьезного конкурента. В нем есть что-то… Он из тех, с кем я не хотела бы работать в одном офисе. Уж слишком амбициозен. И слишком хорош.

— А что он сказал о Дженис Мэй Чапман?

— Он сообщил мне то, что было сказано в самом квалифицированном заключении по поводу расследования, проведенного самым тщательным образом и подтвердившего, что ни один из военнослужащих Келхэма никак не связан с этим делом.

— Вы этому не поверили?

— Почти поверила, — призналась она.

— Но?..

— Он не мог скрыть своего торжества: ведь будучи моим соперником, он одержал победу. Он и не скрывал этого. Мунро против меня, а это значит: армия против местного шерифа. Вот это-то и потребовало напряжения всех сил. Он хочет внушить всему миру, что преступника надо искать за ограждением, на моей территории. Но я ведь не вчера появилась на свет. А что, черт возьми, он хочет внушить людям?

— Ну и что вы думаете делать?

— Пока не знаю.

— А что бы вам хотелось сделать?

— Мунро ведь еще и не уважает морпехов. Он против меня, а это значит: армия против Корпуса морской пехоты. Мунро не понимает, с кем связался. Ему не терпится показать себя, ну так я поставлю его на место. Я хочу показать, чего он стоит на самом деле. Хочу отхлестать его, как непослушного мула, одолженного у соседа. Хочу любым способом найти правду, а его красивые слова засунуть ему в задницу.

— Вы думаете, что сможете это сделать?

— Смогу, если вы мне поможете, — ответила Элизабет.

Глава 35

Некоторое время мы молча сидели в ее видавшей виды машине, которая, должно быть, уже не менее десяти тысяч часов пребывала на службе в полиции. Если принимать в расчет ее прежнюю жизнь в Чикаго, Новом Орлеане или где-то еще. Каждая по́ра внутренней поверхности салона впитала в себя пот, разнообразные запахи и крайнюю усталость. Все покрывала глубоко въевшаяся заскорузлая грязь. Истершиеся коврики на полу превратились в решетчатое плетение из толстой фибры и цветом походили на сплющенные жемчужины.

— Я должна перед вами извиниться, — сказала Деверо.

— За что? — удивился я.

— За то, что обратилась к вам за помощью. Это неэтично. Забудьте об этом.

— Хорошо.

— Куда мне вас подвезти?

— Давайте съездим к ближайшим соседям Дженис Мэй Чапман, побеседуем с ними, — предложил я.

— Нет, — ответила она. — Я не могу допустить вашего участия в этом деле. Не могу позволить вам действовать против своих.

— Так, может быть, я и не буду действовать против своих, — возразил я. — Возможно, я буду делать как раз то, что от меня требуется. Вдруг окажется так, что я буду помогать Мунро, а не вам? Ведь правым-то может оказаться он, а не вы. У нас пока нет никакого предположения, кто мог это сделать.

У нас. Она не поправила меня. Вместо этого она спросила:

— Ну а какое предположение вам кажется наиболее реальным?

Я подумал о лимузинах, везущих в Форт-Келхэм дорогих юристов. Подумал о запретной зоне и панических нотках в голосе Джона Джеймса Фрейзера из Пентагона, из ведомства по связям с Сенатом.

— Наиболее реальным будет предположить, что это сделал кто-то из военнослужащих, расквартированных в Келхэме.

— И вы уверены в том, что хотите пойти на риск и разобраться с этим до конца?

— Говорить с человеком, у которого в руке оружие, — это риск. А вот задавать ему вопросы — еще нет.

Тогда, в 1997 году, я верил в то, что сказал.

Дом Дженис Мэй Чапман, стоявший примерно в ста ярдах от железной дороги, был одним из трех жилых строений, расположенных в тупике узкого переулка, проходящего в миле к юго-востоку от Мейн-стрит. Небольшой домик, обращенный задним фасадом к палисаднику, граничащему с круговой площадкой, расположенной в конце улицы и предназначенной для разворота автомобилей. Лицевым фасадом он был обращен в сторону двух других домов. Если на воображаемом циферблате расположить его на месте цифры девять, то соседние дома окажутся на цифрах два и четыре. Дом, наверняка уже перешагнувший пятидесятилетний рубеж, был осовременен новым сайдингом, крышей и некоторыми старательно выполненными ландшафтными конструкциями. Оба соседних дома имели примерно такой же внешний вид, свидетельствующий о заботливом отношении к ним хозяев; то же самое, впрочем, можно было сказать и о других домах, стоящих на этой улице. Этот анклав вполне мог быть назван районом для проживания среднего класса города Картер-Кроссинг. Зеленые и без единого сорняка газоны. Выложенные ровными и не растрескавшимися плитами проезды, ведущие к домам. Строго вертикально висящие почтовые ящики. Единственный негативный фактор в этом жилом районе — поезд, но он проходил лишь один раз в сутки. Одна из тысячи четырехсот сорока минут. Не такое уж и плохое соотношение.

Площадка перед порогом в доме, где жила Чапман, была почти во всю ширину фасада, да еще и с козырьком, дающим тень; перила опирались на изящные металлические опоры; на площадке перед входной дверью, покрытой матом из разноцветных, но неярких тканей, стояла пара кресел-качалок. Оба соседних дома имели точно такие же входы, и единственным отличием оставалось лишь то, что площадки перед порогами этих домов не были пустыми, на каждой из них сидели пожилые седовласые леди, одетые в цветастые домашние платья; обе дамы, выпрямившись в своих креслах, внимательно смотрели на нас.

Мы примерно с минуту оставались в машине, а потом Деверо, проехав чуть вперед, припарковалась почти в середине круглой площадки. Выйдя из машины, мы несколько секунд смотрели на послеполуденное солнце.

— С какого дома начнем? — спросил я.

— Не имеет значения, — ответила Элизабет. — С какого бы из них мы ни начали, не пройдет и тридцати секунд, как хозяева другого дома прибегут вслед за нами.

Именно так все и было. Мы решили зайти в дом, расположенный справа, тот, который на воображаемом циферблате стоял бы на месте цифры четыре; и не успели мы подняться даже на три ступеньки, как соседка из дома, который стоял бы на месте цифры два, оказалась за нашими спинами. Деверо представилась и представила меня, назвав дамам мое имя и сказав, что я следователь из армии. При более близком рассмотрении эти леди несколько отличались друг от друга. Одна была старше, другая — тоньше. Но и общего между ними было немало. Тонкие шеи, сморщенные губы, взбитые седые волосы. Меня они приветствовали уважительно, поскольку были из того поколения, которое еще любило армию и знало кое-что о ней. Несомненно, либо их мужьям, либо братьям или сыновьям довелось носить униформу. Вторая мировая война, Корея, Вьетнам…

Обернувшись, я посмотрел на то, что можно было увидеть с порога. Дом Чапман являлся как бы вершиной треугольника, если мысленно провести линии между ним и домами соседей. Он располагался как бы в фокусе. И походил на мишень; оба порога соседних домов были наиболее подходящими местами, в которых пехотинцы, готовящиеся к штурму дома Чапман, смогли бы устроить пулеметные гнезда для ведения эффективного продольного огня.

Я снова повернулся к дамам, и Деверо кратко изложила то, что она уже обсуждала с ними. Она просила подтвердить каждый их ответ на ранее заданные вопросы, и они охотно сделали это. Сплошные отрицания. Нет, ни она из двух дам не видела, как Чапман выходила из дома в день убийства. Ни утром, ни днем, ни вечером. Ни пешком, ни на своей машине, ни на чьей-либо еще. К сказанному им нечего было добавить.

Следующий вопрос казался весьма трудным с точки зрения такта в общении с дамами, поэтому Деверо предпочла, чтобы его задал я. Я спросил:

— А были ли такие временны́е промежутки, когда могло произойти что-то, чего вы не видели?

Иными словами: насколько вы любопытны? И были ли такие моменты, когда вы не следили за своей соседкой?

Обе леди, конечно же, поняли суть вопроса; они покудахтали, поморщились и даже поволновались примерно в течение минуты, но тяжесть ситуации имела для них намного большее значение, нежели уязвленное самолюбие; они пришли в себя и признали, что таких моментов практически не было, поскольку они могли наблюдать за ситуацией все время. Они обе любили сидеть на своих порогах, когда у них не было других дел, а эти другие дела они старались выполнять в разное время. Окна спален обеих дам располагались на передних фасадах их домов, и ни одна из них даже не пыталась заснуть до полуночи, то есть до того момента, когда проходил поезд, к тому же сон у обеих дам был очень чутким, а потому они вряд ли могли не заметить какого-либо ночного происшествия.

— Много людей обычно навещало вашу соседку? — поинтересовался я.

Дамы, коротко посовещавшись, пустились в сложные и пространные рассуждения, которые, как я опасался, могут дойти до Американской революции. Я старался переключить их на тему, интересующую нас, но вдруг до меня дошло, что они излагали нечто похожее на календарный отчет об активных действиях, имевших место в прошедшем полугодии и описываемых ими в системе «месяц активный, месяц пассивный»: первый месяц — активное и даже неистовое безумство; второй — затишье и бездействие. То густо, то пусто. Чапман либо никуда не выходила, либо постоянно где-то пропадала; первые четыре или пять недель она пребывала в одном состоянии, а следующие — совсем в другом.

Батальон «Браво» в Косове.

Батальон «Браво» дома.

Ничего хорошего.

— А у нее был бойфренд? — спросил я.

Да, у нее их было несколько, ответили они с чопорным торжеством. Случалось, что они объявлялись все разом. Ну, прямо как на параде. Бабульки последовательно перечисляли то, что заметили в процессе визуального наблюдения: все вежливые молодые мужчины с короткими стрижками; все в том, что они называют «брюки дангери»;[30] все в том, что они называют «поддевка»; некоторые в том, что они называют «куртка мотоциклиста».

Джинсы, футболки, кожаные куртки.

Солдаты, по всей вероятности, отпущенные в увольнение.

Ничего хорошего.

— Был ли среди них кто-либо особо приметный, — спросил я, — который чем-нибудь выделялся на фоне остальных?

Они снова, недолго посовещавшись и чопорно поджав губы, сообщили, что наблюдали период относительной стабильности, начавшийся на три или на четыре месяца раньше. Ряды поклонников значительно поредели; сперва те приходили редко и малочисленными группками, а потом и вовсе пропали, а вместо них появился один мужчина, который, по словам дам, был таким же вежливым молодым человеком с короткой стрижкой, но постоянно, в тех случаях, когда они видели его, одетый несоответственно внутреннему облику. Джинсы, футболка, кожаная куртка. Они хорошо помнили дни, когда джентльмен наносил визиты своей избраннице в костюме и при галстуке.

— А чем они занимались, когда были вместе? — спросил я.

Они уходили, ответили леди. Иногда днем, но чаще по вечерам. Очевидно, странствовали по барам. А какая еще альтернатива такому роду развлечений найдется в этом глухом уголке штата? Ближайший кинотеатр находится в городе под названием Коринф. В Тупело когда-то был театр-варьете, но он закрылся уже много лет назад. Пара часто возвращалась поздно, иногда после полуночи, после того, как проходил поезд. Иногда поклонник проводил у нее час или два, но они совершенно точно знали, что на ночь он никогда не оставался.

— А когда вы видели ее в последний раз? — поинтересовался я.

За один день до смерти, ответили дамы. Она вышла из дома в семь часов вечера. Тот же самый поклонник заехал за ней в самом начале восьмого, что называется, при всем параде.

— А во что была одета Дженис в тот вечер? — спросил я.

В желтое платье, сказали дамы, до колен, но с большим вырезом.

— Ее друг заехал за ней на своей машине? — был мой следующий вопрос.

Да, сказали дамы, он приехал на своей машине.

— И что это была за машина?

Это была машина голубого цвета, ответили они.

Глава 36

Оставив обеих дам на пороге, мы перешли улицу, чтобы поближе рассмотреть дом Чапман. Он оказался почти таким же, как дома ее соседок. Типовой дом в классическом исполнении; такие возводились целыми сериями для возвращающихся военных и в расчете на новый беби-бум, который должен был наступить в их семьях после окончания Второй мировой войны. Но потом, по прошествии многих лет, каждый отдельный типовой дом стал несколько отличаться от своих собратьев, как неотличимые друг от друга тройняшки могут с течением лет обрести характерные для каждого черты. Выбор, сделанный Чапман, казался скромным и непритязательным, но в то же время приятным. Кто-то украсил дом безвкусным орнаментом и перенес на другое место входную дверь.

Мы стояли на крыльце, и я, заглянув в окно, увидел небольшую квадратную гостиную, заставленную новой на вид мебелью. В комнате я рассмотрел диванчик, кресло и низкий комод, на котором стоял телевизор, а возле него — кассетный видеомагнитофон и несколько кассет рядом с ним. Дверь гостиной была открыта, и я смог заглянуть в узкую прихожую, в которую вела раскрытая дверь. Я перешел на другое место и стал вертеть шеей, выбирая лучшую позицию в надежде увидеть что-нибудь.

— Если хотите, можно войти в дом, — сказала Деверо, стоявшая позади.

— В самом деле?

— Дверь открыта. Она и была открыта, когда мы в первый раз входили в дом.

— Это обычная практика здесь?

— Как раз необычная. Мы так и не нашли ее ключа.

— Его не было в сумочке?

— У нее не было с собой сумочки. Она, похоже, оставила ее на кухне.

— Ну, а это обычная практика?

— Она не курила, — объяснила Деверо. — И наверняка не платила за выпивку. Так зачем ей носить с собой сумочку?

— А косметика? — напомнил я.

— Двадцатисемилетней особе не обязательно пудрить свой нос несколько раз за вечер. Этим они не занимаются. Уже не занимаются.

Открыв дверь, я вошел в дом. Все внутри было чистым и аккуратным, вот только воздух казался застоявшимся и тяжелым. Полы, ковровые дорожки, покраска стен и мебель — все было свежим, но не совсем новым. Как раз напротив гостиной располагалась кухня-столовая, а позади нее — две спальни и, похоже, ванная комната.

— Хороший дом, — заметил я. — Почему бы не купить его? В нем вам было бы лучше, чем в отеле «Туссен».

— Особенно по соседству с этими старыми глазастыми склочницами, которые бы не спускали с меня глаз? Да я рехнусь уже в первую неделю.

Я улыбнулся. Это и вправду серьезный довод.

— Да даже и без этих старух, я все равно не купила бы его. Не хочу жить в таких условиях. Это совсем не то, к чему я привыкла.

Я понимающе кивнул и ничего не сказал.

— Но в действительности я бы не смогла его купить, даже если б и захотела, — добавила она. — Мы не знаем, кто является наследником и с кем надо говорить об этом.

— А завещание?

— Ей же было всего двадцать семь лет.

— И никаких документов?

— Пока мы ничего не обнаружили.

— Ипотечной закладной тоже нет?

— Никаких документальных свидетельств об обязательствах в отношении каких-либо структур нашего округа.

— Семьи тоже нет?

— Никто не помнит, чтобы она упоминала хотя бы о ком-то.

— И что вы намерены делать?

— Не знаю.

Я вошел в прихожую.

— Осматривайтесь, — сказала Деверо, шедшая позади меня. — Не стесняйтесь. Чувствуйте себя как дома. Но если найдете что-нибудь, скажите мне. Я должна это видеть.

Я переходил из одной комнаты в другую, чувствуя себя человеком, совершившим противоправное вторжение в чужое жилище. Я всегда испытывал подобное чувство, находясь в доме покойного. В разных местах мне попадались на глаза мелкие свидетельства беспорядка — например, вещи и предметы, которые должны были быть почищены и убраны до прихода ожидаемого гостя. Они вносили в атмосферу дома слабый, но ощутимый дух человеческого присутствия. В целом же, на всем, что было в доме, лежала печать пустоты и бездушия. Все здесь было слишком однообразным. Вся мебель составляла единый гарнитур, предметы которого были выбраны одновременно из одного набора и изготовлены одним производителем. Все ковровые дорожки хорошо сочетались одна с другой. На стенах не было картин, а на полках не стояло ни одной фотографии. Никаких книг. Никаких сувениров, никаких памятных вещей.

В ванной комнате было чисто. И ванна, и полотенца были сухими. В аптечном шкафчике над раковиной со вставленным в дверцу зеркалом хранились продаваемые без рецепта анальгетики, зубная паста, тампоны, нить для чистки зубов, запас мыла и шампуней. В основной спальне не было ничего интересного, кроме, разве что, кровати, заправленной не очень хорошо. Во второй спальне стояла узкая кровать, выглядевшая так, будто никто и никогда на нее не ложился.

Кухня была удобной, в ней находилось множество полезных в хозяйстве вещей, но кулинарные способности Чапман почему-то вызывали у меня сомнения. Ее сумочка, прислоненная к холодильнику, лежала на столешнице. Небольшой кожаный ридикюль с плоской крышкой-клапаном, закрывающейся с помощью магнитного замочка. Сумочка была синего цвета, и, возможно, поэтому, а может, и по другой причине она осталась дома. Я не был уверен, гармонирует ли по цвету синяя сумка с желтым платьем. Возможно, такое сочетание цветов считается недопустимым, хотя ленточки многих медалей сочетают желтые и синие полосы, и женщины-солдаты, в чем я был уверен, без колебаний отдали бы жизнь за то, чтобы получить такую награду.

Открыв крышку в форме клапана, я заглянул в сумочку. В ней находился тонкий кожаный кошелек темно-красного цвета, шариковая ручка, несколько монет, какие-то крошки и ключ от машины. Ключ представлял собой длинный зубчатый валик с черной пластмассовой головкой с углублением для большого пальца и большой выпуклой латинской буквой «Н».

— «Хонда», — подсказала Деверо, стоявшая позади меня. — «Хонда Сивик». Куплена три года назад у автодилера в Тупело. В полном порядке по данным техосмотра.

— А где она? — спросил я.

— В гараже, — махнув рукой в сторону двери, ответила Элизабет.

Я вынул кошелек из сумочки. В нем не было ничего, кроме наличных денег и водительского удостоверения, выданного в штате Миссисипи тремя годами раньше. Тусклая фотография на нем не передавала и половины обаяния Чапман, но все-таки привлекала взгляд. Денег в кошельке было порядка тридцати долларов.

Положив кошелек в сумочку, я поставил ее на прежнее место рядом с холодильником, а затем открыл дверь, на которую указала Деверо. Дверь вела в маленькую грязную комнатку, где обнаружились еще две двери: одна, расположенная слева от меня, вела на задний двор, а вторая, напротив которой я стоял, вела в гараж. В гараже не было ничего, кроме машины. «Хонды». Маленькой импортной машины серебристого цвета, чистой и без каких-либо видимых повреждений. Машина стояла перед нами, холодная, терпеливая, чуть пахнущая маслом и несгоревшими углеводородами. Вокруг нее был только чисто выметенный бетон. Никаких нераскрытых ящиков, никаких стульев с продавленными сиденьями, никаких недоделанных конструкций, никакого хлама, никаких вещей, оказавшихся лишними в доме.

Вообще ничего.

Необычно.

Я открыл дверь, ведущую на задний двор, и вышел наружу. Деверо, выйдя следом за мной, спросила:

— Так было там что-нибудь, что я должна была бы заметить?

— Да, — ответил я. — Там были вещи, которые должен был заметить каждый.

— И что же я пропустила?

— Ничего, — успокоил ее я. — Там не было ничего такого, на что надо было смотреть. Я так считаю. Мы должны были увидеть некоторые вещи, но мы их не увидели. Потому что они исчезли.

— И что же это за вещи? — спросила она.

— Позже, — ответил я, потому что именно в этот момент я увидел кое-что еще.

Глава 37

Задний двор дома Дженис Мэй Чапман оказался далеко не в том порядке, в каком содержался палисад перед главным фасадом. Фактически за ним вообще не ухаживали, и он был запущен донельзя. В основном этот двор представлял собой газон и выглядел печальным и заброшенным. Растительность на нем скосили, но скошенное было не луговой газонной травой, а сорняками. В дальнем конце виднелся низкий сплошной забор, сделанный из неокрашенных и не защищенных от гниения досок; панель, расположенная в середине забора, была выломана и валялась рядом.

То, что я увидел, стоя в дверном проеме, было маленькой узкой тропкой, протоптанной по обкошенному газону. Почти незаметной. Практически ее и не было. И только лучи послеполуденного солнца, освещавшие газон с одной стороны, делали видимой эту призрачную тропку в тех местах, в которых скошенные сорняки росли гуще, а сейчас были примяты и утоптаны. Тропа была немного темнее остального газона и вела по дуговой траектории к дыре в заборе; ее протоптали ноги, ходившие по ней взад и вперед.

Я сделал два шага по тропке и снова остановился. Земля захрустела. Я посмотрел вниз. Деверо, шедшая почти вплотную за мной, натолкнулась на мою спину.

Во второй раз мы прикоснулись друг к другу.

— Что? — спросила она.

Я поднял голову.

— Не будем спешить, — ответил я и пошел дальше.

Тропа вела через газон, через дыру в заборе и дальше, через заброшенное поле шириной примерно в сто ярдов. Дальний конец этого поля упирался в железную дорогу. На полпути возле правого края поля лежали два столба, на которых когда-то были навешены ворота, а между ними с востока на запад проходила грунтовая дорога. В западном направлении, подумал я, на нее выходят когда-то использовавшиеся проезды к полям и дорога, связующая ее с извилистым продолжением Мейн-стрит, а в восточном она, образуя тупик, упирается в железнодорожные пути.

Заброшенное поле на всем протяжении было покрыто отпечатками протекторов автомобильных шин. Машина следовала между поваленными воротными столбами и, развернувшись под прямым углом, подъезжала прямо к дыре в заборе дома Чапман. Она добиралась почти до того места, где стоял я, а потом, готовая к поездке назад, шла задним ходом и разворачивалась, описывая при этом петлю, похожую на треугольник.

— Ей до чертиков надоели эти старые грымзы, — сказал я. — И она затеяла с ними игру. Иногда выходила через главный вход, а иногда — через задний двор. И я готов держать пари, что временами ее бойфренд желал ей спокойной ночи и объезжал вокруг дома для продолжения встречи.

— Черт побери, — полушепотом выругалась Деверо.

— Но в действительности мы не можем винить ни ее, ни бойфренда, ни этих старых дур. Люди делают то, что они делают.

— Но тогда все собранные улики становятся бессмысленными.

— А это как раз то, чего она хотела. Она же не знала, что когда-нибудь это станет важным.

— Теперь мы не знаем, ни когда она пришла, ни когда ушла в свой последний день.

Я молча стоял и смотрел по сторонам. Поглядеть здесь было не на что. Ни других домов, ни других людей. Пустынный ландшафт. И никаких вторжений в личную жизнь.

Постояв так некоторое время, я обернулся и посмотрел на тропку, протоптанную через газон.

— Что? — снова спросила Деверо.

— Она купила этот дом три года назад, так?

— Да.

— В то время ей было двадцать четыре года?

— Да.

— И это можно считать делом обычным? В двадцать четыре года стать обладательницей такой недвижимости?

— Может быть, это и не совсем обычно.

— Без ипотечной закладной?

— Пожалуй, это определенно не очень обычно. Но как это связано с состоянием ее заднего двора?

— Ей не очень нравилась работа в саду.

— Ну, это же не преступление.

— Прежний хозяин тоже не любил копаться в земле. Вы знаете прежнего владельца или владелицу этого дома?

— Три года назад я еще служила в Корпусе морской пехоты.

— Вы здесь недавно… ну, а что вы помните из того времени, когда были подростком? Может быть, это была третья старая грымза, для полного комплекта?

— Почему вы так думаете?

— Просто так. Это неважно. Но кто бы ни были владельцы этого дома, они тоже не любили заниматься своим газоном. Поэтому они сняли почву и заменили землю чем-то другим.

— И чем же?

— Пойдемте посмотрим.

Деверо пролезла через дыру в заборе и, дойдя по тропке до середины участка, присела на корточки. Раздвинув стебли сорняков, она проткнула пальцами тонкий слой почвы и стала водить рукой взад-вперед, словно нащупывая что-то. Потом, подняв голову и посмотрев на меня, сказала:

— Гравий.

Прежний владелец устал от постоянной заботы о газоне и предпочел заменить его дробленным камнем. Либо он взял за образец японский сад, либо последовал примеру рачительных калифорнийцев, предпочитающих иметь дворы, которые требуют малого количества воды. Возможно, на засыпанном гравием заднем дворе стояли во многих местах глиняные горшки с радующими глаз цветами. А может быть, и нет. Сейчас сказать что-либо определенное было невозможно. Но было совершенно ясно, что гравий вместо травы его полностью не удовлетворил. Он не стал для него панацеей, избавляющей от трудозатрат. Слой гравия был тонким, а в накрытой им почве оставалось множество корней сорняков. Требовалось регулярное применение гербицидов.

Дженис Мэй Чапман прекратила обработку гербицидами. Это было ясно видно. В ее гараже не нашлось шланга для полива. Не было даже лейки. Сельский район штата Миссисипи. Сельскохозяйственные земли. Дождь и солнце. Сорняки во всю прыть полезли из-под земли; полезли как сумасшедшие. Некий бойфренд привозил газонокосилку с бензиновым мотором и скашивал их. Хороший парень, в котором энергия хлестала через край. Добрый парень, который не терпел неухоженности и беспорядка. Наверняка он был солдатом. Парнем, который привык делать что-то для людей, приводить вещи в порядок и затем этот порядок поддерживать.

— Ну так что вы скажете? — спросила Деверо. — Ее изнасиловали здесь?

— Может, ее вовсе и не насиловали.

Деверо ничего не сказала.

— Возможно, что ее вовсе и не насиловали, — повторил я. — Представьте себе такую картину. Солнечный день, полное уединение. Они сидят на заднем дворе, потому что не хотят сидеть на пороге главного входа, когда старые ведьмы наблюдают во все глаза за каждым их движением. Они подчиняются охватившим их чувствам, им хорошо; тут все и происходит.

— Прямо на газоне?

— А вы бы не стали?

Она в упор посмотрела на меня и ответила:

— Могу ответить вашими же словами, сказанными доктору: в зависимости от того, с кем.

Несколько минут мы обсуждали кожные повреждения. Я еще раз проделал эксперимент с предплечьем. Прижав его к земле, поводил им из стороны в сторону, совершая при этом круговые движения. Я словно имитировал порывы страсти. Когда я встал с земли, кожа предплечья была покрыта зелеными хлорофилловыми пятнами и приставшими к ней мелкими каменными осколками. Когда я счистил грязь с кожи, мы оба увидели те же самые красные отметины, которые раньше видели на трупе Дженис Мэй Чапман. Поверхностные и неглубокие вмятины на коже, на которой не было ни разрывов, ни повреждений. Мы приняли во внимание еще и то, что Чапман должна была находится в контакте с гравием дольше, а общая масса тел и интенсивность движений не шли ни в какое сравнение с аналогичными параметрами моего эксперимента.

— Нам надо снова зайти в дом, — сказал я.

В ванной комнате мы нашли корзину для грязного белья. Это был сплетенный из прутьев треугольный контейнер с крышкой, выкрашенный в белый цвет. Внутри него, сверху, лежал короткий сарафан, сшитый из ткани в красно-белую полоску. Он был смят и сложен в гармошку до самой талии. На спине виднелись пятна от травы. Рядом с ним в плетеном контейнере лежало полотенце для рук. И белая блузка.

— И никакого нижнего белья, — заметила Деверо.

— Несомненно, — согласился я.

— Насильник взял его в качестве сувенира.

— На ней его и не было. Ведь она ожидала своего бойфренда.

— Это же март месяц.

— А какая погода была в тот день?

— Теплая, — ответила Деверо. — И солнечная. День был отличный.

— Розмари Макклатчи не была изнасилована, — сказал я. — И Шона Линдсей — тоже. Один случай выбивается из этого ряда. И совсем другое поведение убийцы.

Деверо ничего не ответила на это. Она вышла из ванной комнаты в прихожую, которая была как бы центром этого маленького дома. Пристальным взглядом осмотрела все вокруг и спросила:

— Ну, а чего я не заметила здесь? Что здесь должно было быть и чего здесь нет?

— Вещей, которым больше трех лет, — ответил я. — Она, переехав сюда из какого-то другого места, должна была что-нибудь привезти с собой. Как минимум несколько вещей. Может быть, книги. Или фотографии. Или любимое кресло. Или еще что-то.

— Двадцать четыре года — это не тот возраст, когда становишься сентиментальным.

— Тем не менее и этому возрасту свойственна привязанность к некоторым мелочам.

— Ну, а к чему вы испытывали привязанность в двадцать четыре года?

— Я — другое дело. Так же, как и вы.

— А что вы думаете?

— Я думаю, что три года назад она появилась здесь совершенно неожиданно, и ничего при ней не было. Она купила дом, машину и получила местное водительское удостоверение. Купила новую мебель и обставила дом. И всё за наличные. У нее нет богатого папочки, иначе его фотография в серебряной рамке стояла бы рядом с телевизором. Я хочу знать, кем она была.

Глава 38

Я следовал за Деверо из комнаты в комнату; она осматривала все, виденное раньше. Покраску стен, еще свежую. Диванчик и кресло в гостиной, еще новые. Недавно купленный телевизор. Новомодный видеомагнитофон. Даже кастрюли и сковородки, ножи и вилки, да и все кухонные принадлежности были без царапин и зазубрин, появляющихся при длительном пользовании.

В стенном шкафу не было нарядов, приобретенных раньше двух сезонов. Никаких старых бальных платьев, напоминающих о школьном или студенческом выпускном бале и помещенных в пластиковые футляры. Никакой чар-лидерской экипировки.[31] Никаких семейных фотографий. Никаких памятных подарков. Никаких старых писем. Никаких софтбольных[32] призов. Никаких шкатулочек для ювелирных украшений с пышногрудой балериной на крышке. Никаких затасканных набивных животных-игрушек, спутников детских лет.

— А какое это имеет значение? — спросила Деверо. — Ведь, в конечном счете, она же была просто случайной жертвой.

— Она представляла собою нечто вроде какого-то обрывка, — сказал я. — Я таких не люблю.

— Она уже жила здесь, когда я вернулась в город. Я никогда не задумывалась о ней. Считала, что люди постоянно приезжают и уезжают. Это же Америка.

— А вы слышали что-либо о ее прошлом?

— Ничего.

— Никаких сплетен или домыслов?

— Вообще ничего.

— Она работала?

— Нет.

— А акцент?

— Возможно, она со Среднего Запада. Скорее, из южной его части. В общем, из центра страны. Я всего-то один раз с нею разговаривала.

— Вы дактилоскопировали труп?

— Нет. А зачем? Мы же знаем, кто она такая.

— Да неужели?

— Но сейчас уже слишком поздно.

Я утвердительно кивнул. Сейчас кожа с пальцев Чапман будет сходить с мышц, как старая мягкая перчатка. Она будет морщиниться и рваться, словно намокший бумажный пакет.

— У вас есть с собой в машине набор для снятия отпечатков пальцев? — спросил я.

Шериф отрицательно покачала головой.

— У нас отпечатками пальцев занимается Батлер. Другой мой заместитель. Он прошел специальный курс по повышению квалификации сотрудников полиции.

— Вам надо прислать его сюда. Он может найти и снять отпечатки в доме.

— Но они же не все будут ее.

— Девять из десяти точно будут. Ему надо начать с коробки с тампонами.

— Ее наверняка не будет ни в каких картотеках. С чего бы ей в них оказаться? Она же была подростком. И не служила ни в армии, ни в полиции.

— Не рискнешь — не выиграешь, — ответил я.

Когда мы дошли до середины кругового объезда в конце улицы, Деверо воспользовалась радиосвязью, установленной в ее машине. Ей надо было сделать рокировку: Пеллегрино должен заменить Батлера, наблюдавшего за воротами Келхэма. Вернувшись, она сказала:

— Он будет через двадцать минут. А мне надо возвращаться на работу. Вы можете подождать здесь, но не волнуйтесь. Батлер сделает все так, как надо. Он здравомыслящий и дельный работник.

— Более дельный, чем Пеллегрино?

— Кто угодно более дельный, чем Пеллегрино. Моя машина более дельная, чем Пеллегрино.

— Вы поужинаете со мной? — спросил я.

— Я задержусь на работе допоздна.

— До скольких?

— Возможно, до девяти.

— Девять — это нормально.

— Вы платите?

— Даже не сомневайтесь.

Элизабет секунду помолчала.

— Как на свидании? — спросила она.

— А почему бы и нет, — ответил я. — В городе всего один ресторан. И, так или иначе, нам все равно придется есть вместе.

— Хорошо, — согласилась она. — Ужинаем. В девять часов. Спасибо. — А потом добавила: — Только не брейтесь, ладно?

— А почему? — спросил я.

— Вы и так хорошо смотритесь, — ответила Деверо.

И сразу уехала.

Я, оставшись дожидаться Батлера, уселся в одно из кресел-качалок, стоявших на пороге главного входа в дом Дженис Мэй Чапман. Обе старые дамы наблюдали за мной с противоположных сторон улицы. Заместитель шерифа появился в пределах отведенных ему двадцати минут. Он приехал на такой же машине, на какой ездил Пеллегрино, и оставил ее на том же месте, где до этого стояла машина Деверо. Он вылез из салона и, обойдя автомобиль, остановился у багажника. Высокий, хорошо сложенный мужчина в возрасте от двадцати до тридцати лет. У него были слишком длинные для копа волосы и квадратное волевое лицо. На первый взгляд Батлер не казался человеком, командовать и управлять которым легче, чем кем-либо другим, живущим в этом мире. Но, может быть, и такое возможно.

Вынув из багажника черную пластиковую коробку, он пошел ко мне по проезду, ведущему к дому Чапман. Я, поднявшись с кресла, протянул ему руку. Всегда лучше проявлять вежливость.

— Джек Ричер, — представился я. — Рад нашему знакомству.

— Гизер Батлер,[33] — ответил он.

— В самом деле?

— Да, в самом деле.

— Вы играете на бас-гитаре?

— Если б вы знали, сколько раз я слышал этот вопрос.

— Ваш отец был фаном группы «Блэк Саббат»?

— И мама тоже.

— А вы?

Он утвердительно кивнул.

— Я собрал все их пластинки.

Мы вошли в дом. Батлер остановился посреди прихожей и огляделся.

— Здесь необходимо снять только ее отпечатки, ничьи больше, — объяснил я ему задачу.

— Дабы избежать путаницы? — уточнил он.

Нет, подумал я. Чтобы избежать помех от парня из батальона «Браво». Побережешься вовремя — ни о чем потом не пожалеешь.

— Да, — произнес я вслух, — для того, чтобы избежать путаницы.

— Шеф сказала, чтобы я начал с ванной комнаты.

— Отличный план, — согласился я. — Зубная щетка, тюбик зубной пасты, коробка с тампонами — иными словами, сугубо личные вещи. Вещи, положенные в коробки или завернутые в целлофан и лежащие в шкафчике. Вещи, которые больше никто не должен трогать.

Я отступил назад, чтобы не мешать, но, тем не менее, пристально следил за его работой. Специалистом он был классным. Ему хватило двадцати минут на то, чтобы получить двадцать хороших отпечатков, все небольшие и четко овальные; и все, по всей вероятности, женские. Мы выбрали те, что были, на наш взгляд, наиболее информативными образцами, после чего он собрал свои инструменты и довез меня до города.

Я вышел из машины Батлера возле ведомства шерифа и направился в южную сторону, к отелю. Дойдя до него и остановившись на тротуаре, я всеми силами пытался справиться с дилеммой. Я чувствовал, что должен пойти и купить себе новую рубашку, но не хотел, чтобы Деверо восприняла этот ужин как нечто большее, чем просто ужин. То есть, если уж говорить по правде, именно этого я и хотел, но в то же время нельзя было показывать ей, что я жду этого события. Не хотелось, чтобы она чувствовала себя вовлеченной во что-то, да и показывать себя чрезмерно пылким тоже не стоило.

Но в конце концов я решил, что рубашка — это всего лишь рубашка, и, приняв такое решение, перешел на другую сторону Мейн-стрит и посмотрел на то, что предлагали магазины. Большинство из них уже закрывались. Было уже начало шестого. Я нашел три магазина товаров для мужчин, пройдя немного южнее от того места, где я пересек улицу. Я не встретил ничего, на чем можно было бы задержать взгляд. В витрине была выставлена куртка, сшитая из синтетического материала под деним. Она светилась и блестела при свете. Можно было подумать, что нитки, из которых соткали ткань, были получены из каких-то радиоактивных отходов. Единственным местом, куда я мог еще пойти со своей проблемой, оставалась аптека, и я, не желая приходить на ужин в футболке за один доллар, вошел туда и огляделся.

Здесь выбор был намного шире, хотя многие изделия были комбинированными, то есть сшитыми из разных по цвету тканей, но было много и обычных штатских вещей. Пожилой человек, стоявший за прилавком, казалось, был счастлив показать мне все свои товары. С его шеи свешивался сантиметр, выполнявший роль значка с названием офиса. Как будто стетоскоп, который врач все время носит на шее. Он ничего не сказал, но, как мне показалось, понял, что я ищу именно рубашку. Аптекарь не хмурился и не выражал недовольства или нетерпения; не улыбался и не кивал, пока я перемещался от одной кипы одежды к другой; он воспринимал меня так, будто я играю в комнатную игру: ищу что-то, а остальные игроки направляют меня криками «теплее» и «холоднее».

Неожиданно мне на глаза попалась белая рубашка с пуговицами, сшитая из плотной хлопковой ткани. Окружность по вороту была восемнадцать дюймов, а длина рукава тридцать семь — как раз мой размер. Я положил выбранную рубашку на прилавок и спросил:

— Подойдет ли она для работы в офисе?

— Конечно, сэр, это именно то, что надо, — ответил мужчина за прилавком.

— Произведет ли она впечатление на особу, с которой я собираюсь ужинать?

— Я думаю, сэр, для этого вам следует надеть что-то потоньше. Может быть, лучше в крапинку.

— Значит, эту рубашку вы не посчитали бы подходящей для официальной встречи?

— Нет, сэр. Отнюдь нет.

— Отлично. Именно ее я и беру.

Она обошлась мне дешевле, чем розовая рубашка в магазине на базе. Пожилой продавец завернул ее в коричневую бумагу и, как маленькую посылку, заклеил на стыках скотчем. Взяв пакет, я перешел на другую сторону улицы. Я решил отнести рубашку в номер и вошел в отель как раз в тот момент, когда хозяин собирался подниматься по лестнице. Услышав, что дверь открылась, он обернулся и, увидев меня, остановился. Он задыхался и с трудом смог произнести:

— Ваш дядя снова на телефоне.

Глава 39

Я подошел к телефону, стоявшему в заднем офисе. Звонил Гарбер; он с самого начала разговора был осмотрительным и осторожным, что сразу меня насторожило. Первым его вопросом было:

— Ну как ты?

— Отлично, — ответил я. — А ты?

— Как там идут дела?

— Плохо, — сказал я.

— С шерифом?

— Нет, с ней все в порядке.

— Элизабет Деверо, так? Мы как раз сейчас проверяем ее.

— Каким образом?

— Получаем по закрытым каналам сведения о ней из Корпуса морской пехоты.

— Зачем?

— Возможно, получим что-нибудь, что можно будет потом использовать против нее. Тебе это тоже может пригодиться на каком-то этапе.

— Побереги свои силы. Она не доставит проблем.

— А тогда кто доставит?

— Мы, — ответил я. — Или ты. Или еще кто-то. Армия, я хочу сказать. Они патрулируют за ограждением Келхэма и стреляют в людей.

— Ну, уж это абсолютно невозможно.

— Я сам видел кровь. Да и обломки машины они тоже подчистили.

— Не может быть.

— Но именно это и происходит. И ты должен это остановить. Ведь сейчас ты нажил себе серьезную проблему, но, похоже, собираешься раздуть из нее Третью мировую войну.

— Ты явно ошибаешься.

— Тут двух человек избили, а одного убили. Так что я не ошибаюсь.

— Как убили?

— Так, что он больше не живой.

— И каким образом?

— Он умер от потери крови, получив огнестрельную рану в бедро. Была предпринята неуклюжая попытка остановить кровотечение с помощью армейского санитарного пакета. А я нашел гильзу от натовского патрона недалеко от места убийства.

— Это не мы. Я знаю.

— Ты знаешь? — переспросил я. — А может быть, я знаю? Ты там у себя предполагаешь, а я здесь, на месте, вижу.

— Это незаконно.

— Ты еще будешь мне рассказывать?.. В худшем случае, это политическое решение. В лучшем — у кого-то поехала крыша. Ты должен выяснить, что происходит, и остановить это дело.

— Как? — спросил Гарбер. — Ты хочешь, чтобы я вломился в кабинеты старших офицерских чинов и обвинил их в вопиющем нарушении закона? Может быть, самом серьезном за всю военную историю Америки? Да меня еще до обеда закроют в камере, а на следующее утро будет трибунал.

Я замолчал. Перевел дыхание. Спросил:

— Существуют имена, которые мне нельзя произносить в разговоре по незащищенной линии?

— Существуют такие имена, о которых ты вообще и знать не должен.

— Вся эта ситуация ускользает из-под контроля. А дело становится все хуже. Я уже видел трех юристов, проследовавших в Келхэм и обратно. Кто-то должен принять какое-то решение. Тот офицер, о котором мы говорили, должен быть удален с базы и передислоцирован в другое место. И немедленно.

— Этого не произойдет. По крайней мере, пока Косово считается важным объектом. Этот парень может остановить любую войну в одиночку, без посторонней помощи, понимаешь?

— Господи, да ведь он один из четырех сотен таких же парней.

— Но политическая и военная ситуация уже не та, что была два года назад. Подумай об этом. Он станет новым Одиноким рейнджером.[34]

— Он станет заключенным в Левенуорте.[35]

— Мунро так не думает. Он говорит, что офицер, о котором идет речь, вероятнее всего, невиновен.

— Тогда мы должны действовать, исходя из ситуации. Необходимо закончить возню с юристами и прекратить патрулирование за пределами ограждения форта.

— Да мы и не патрулируем за пределами ограждения.

Я сдался.

— Что-нибудь еще?

— Еще один момент, — ответил Гарбер. — Я должен это сделать. Надеюсь, ты поймешь.

— Попытаюсь.

— Тебе пришла открытка от брата.

— Куда?

— На твой офис.

— И ты ее прочел?

— Армейский офицер не обладает привычкой соблюдать права личности.

— Об этом тоже сказано в уставах? Вместе с обязательной для всех прической?

— Ты должен объяснить мне смысл этого послания.

— А зачем? Что он в нем пишет?

— Картинка на лицевой стороне изображает центр Атланты. Открытка была отправлена из аэропорта Атланты одиннадцать дней назад. А текст сообщения такой: «Направляюсь в город под названием Маргрейв, расположенный к югу отсюда; еду по делам. Но я слышал рассказ о том, что там умер Блайнд Блейк,[36] потом тебе расскажу». Затем следует подпись «Джо», это его имя.

— Имя своего брата я знаю.

— А в чем смысл послания?

— Это личное письмо.

— Я приказываю тебе объяснить мне это. Прости, но я обязан знать.

— Ты же ходил в начальную школу. И умеешь читать.

— В чем его смысл?

— Смысл в том, что в нем написано. Он направляется из Атланты на юг, в город под названием Маргрейв.

— Кем был этот Блайнд Блейк?

— Гитаристом в далекие времена. Играл музыку в стиле блюз. Один из первых легендарных музыкантов.

— А зачем Джо понадобилось информировать тебя об этом?

— Общие интересы.

— А что Джо имел в виду, когда писал, что потом тебе расскажет?

— Именно то, что писал.

— Что расскажет тебе о чем?

— О легендарном Блайнде Блейке, разумеется. О том, действительно ли он умер именно там.

— А почему так важно знать, где этот человек умер?

— Это, конечно, не важно. Просто это факт. Вроде коллекционирования бейсбольных карточек.

— Так он действительно пишет о бейсбольных карточках?

— О чем ты, черт возьми, толкуешь?

— Это код к какой-то другой информации?

— Код? Да какой это, к черту, код?

— Но ты сегодня звонил в его офис, — сказал Гарбер.

— Ты и об этом знаешь?

— У нас задействована система оповещения.

— Девушка в его офисе?

— Я не имею права обсуждать такие подробности. Но мне необходимо знать, зачем ты ему звонил.

— Он же мой брат.

— Ну, а почему именно сейчас? Ты хотел спросить его о чем-то?

— Да, — ответил я. — Я хотел спросить его о том, как он поживает. Просто хотел пообщаться.

— Но почему сейчас? Что-нибудь, связанное с Келхэмом, возбудило твое любопытство?

— А вот это тебя не касается.

— Меня все касается. Помоги мне в этом деле, Ричер.

— Две чернокожие женщины были убиты до Дженис Мэй Чапман. Ты хоть знаешь об этом? Ведь это то, что ты должен постоянно держать в памяти, если размышляешь о политических кампаниях. Мы не обращаем внимания на смерть этих женщин, а затем, когда убивают белую, наши головы буквально взрываются.

— Ну а при чем здесь Джо?

— Я встретился с братом второй жертвы. И это заставило меня подумать о своей семье. Только и всего.

— Джо говорил тебе что-нибудь насчет денег из Косово?

— Я его не застал. Его не было в офисе. Он был в Джорджии.

— Снова Атланта? Или Маргрейв?

— Понятия не имею. Джорджия — большой штат.

— Ладно, — сказал Гарбер. — Прости за вторжение в твою жизнь.

— А кто все-таки волнуется по поводу денег из Косово?

— Я не имею права обсуждать это, — отрезал он.

Закончив разговор с Гарбером и сделав несколько продолжительных вдохов и выдохов, я поднялся к себе в номер, разложил новую рубашку на кровати и принялся обдумывать предстоящий ужин с Элизабет Деверо. До него оставалось три часа, и за это время мне нужно было сделать только одно дело.

Глава 40

Я вышел через главный вход отеля и, пройдя по узкому переулку между аптекой и магазином строительных товаров, вышел на другой его конец, по одну сторону которого располагалось кредитное бюро, а по другую — бар «Браннанс». К тому месту, где было обнаружено тело Дженис Мэй Чапман. Куча песка лежала на прежнем месте; песчаная масса была сухой, покрытой сверху тонкой коркой, прохудившейся в нескольких местах под действием настойчивых порывов бриза. Я обошел вокруг нее, наблюдая за тем, что происходит на односторонней улице. Но почти ничего и не происходило. Поскольку база была закрыта, то и некоторые бары тоже закрылись. Какой смысл открываться, если нет посетителей. Элементарный экономический расчет.

Но бар «Браннанс» был открыт. Демонстративный оптимизм, а может, просто некая долговременная традиция. Я вошел внутрь и не увидел никого, кроме двух похожих друг на друга парней, суетившихся возле полок со спиртным, которое продавалось навынос. Они, похоже, были братьями, в возрасте между тридцатью и сорока; разница у них могла быть года в два, как у нас с Джо. Как разумно устроен мир, который собирается обеспечить мне преимущество… Их заведение было таким же, как и тысяча баров в городах, возле которых расположены базы, виденные мною до этого; комплекс установленных в ряд автоматов, предназначенных для превращения скуки в наличные деньги. Этот бар был солидного размера. Я подумал, что в прошлом в этом помещении располагался небольшой ресторанчик, но судьба маленьких ресторанчиков — превращаться в большие бары. Внутренняя отделка здесь была лучше, чем во многих других подобных заведениях. На стенах висели рекламные постеры туристических компаний с фотографиями крупнейших городов мира в ночное время. Никаких местных пейзажей, что весьма разумно. Если в течение шести месяцев торчишь поблизости от этого места, то тебе вовсе не хочется на каждом шагу натыкаться глазами на то, что с ним связано.

— Кофе есть? — спросил я.

Они ответили, что нет, и это меня не сильно удивило.

— Меня зовут Джек Ричер, я из военной полиции, и у меня скоро свидание с ужином.

Они не прореагировали на мои слова. Тогда я продолжил:

— А это значит, что в обычные дни у меня было бы время повозиться с вами весь вечер и выжать все, что мне необходимо в процессе обычной беседы, но по вышеназванной причине сейчас у меня нет для этого времени, поэтому будем общаться напрямую в режиме вопрос-ответ, договорились?

Они поняли смысл сказанного. Встреча с представителем военной полиции волнует владельцев бара в городе, расположенном рядом с военной базой. Самым легким в мире делом является занесение конкретного заведения в перечень мест, посещение которых запрещено в течение недели или месяца. Или вообще всегда. Они представились как братья Джонатан и Хантер Браннаны, наследники бизнеса, начатого еще их бабушкой в годы железнодорожного бума. Она продавала чай и вкусные кексы и этим неплохо зарабатывала на жизнь. Их отец переключился на продажу алкогольных напитков, когда поезда перестали ходить и под городом обосновались военные. Они показались мне достаточно приятной парой. К тому же реалистически мыслящей. Братья управляли лучшим в городе баром, а поэтому не могли отрицать того факта, что время от времени видят практически всех.

— Дженис Мэй Чапман заходила сюда, — сказал я. — Та самая женщина, которую убили.

Они согласились, подтвердив, что да, заходила. Не пытались отрицать этого. Ведь в бар «Браннанс» заходит каждый.

— В последнее время с одним и тем же парнем? — спросил я.

Они подтвердили, что да, именно так и было.

— А кто он такой? — поинтересовался я.

— Его звали Рид, — ответил Хантер Браннан. — Пожалуй, это все, что я могу сказать о нем. Но он был важной особой, шишкой. Это было видно по тому, как к нему относились другие.

— Он был вашим регулярным посетителем?

— Да они все были такими.

— А в ту ночь он был здесь?

— Трудный вопрос. В нашем заведении посетителей обычно под завязку.

— Постарайтесь вспомнить.

— По-моему, был. В начале вечера, по крайней мере. А вот потом, мне кажется, я его не видел.

— А на какой машине он был?

— Какая-то старая колымага. Вроде бы голубая.

— А как долго он ходил в ваш бар? — спросил я.

— Год или около того, как мне думается. Но он один из тех парней, кого мы называем «пришел-ушел».

— А что это значит?

— У них там два подразделения. Они куда-то уезжают, а потом приезжают назад. Месяц тут, месяц там.

— А вы видели его с прежними подружками?

Джонатан Браннан ответил:

— У такого парня, как он, всегда рядом «конфетка».[37]

— И кто, в частности?

— Самые симпатичные. Те, что хотели покрасоваться, как мне кажется.

— Белые или черные?

— И те и другие. Этот парень всем предоставлял равные возможности.

— Какие-нибудь имена помните?

— Нет, — ответил Хантер Браннан. — Но я вспоминаю, как пару раз даже испытывал чувство ревности.

Я пошел в отель. До ужина оставалось два часа. Первый час я потратил на то, чтобы подремать, потому что чувствовал себя усталым, а также и потому, что, как мне казалось, снова заснуть мне предстоит не очень скоро. По крайней мере, я на это надеялся. А надежда умирает последней. Проснулся я в восемь часов и распаковал свою новую рубашку. Почистил зубы щеткой с водой, пожевал резинку. Затем, сделав воду в душе погорячее, хорошо вымылся, не жалея ни мыла, ни шампуня.

Надев свою новую рубашку, я закатал рукава до локтей. Она была чуть тесной в плечах, поэтому я оставил незастегнутыми две верхние пуговицы. Заправив рубашку в брюки, надел башмаки, потерев о брюки на икрах каждый из них, дабы придать им блеск.

И после этого взглянул на себя в зеркало.

Я выглядел в точности как парень, которому не терпится потрахаться. Впрочем, именно так оно и было. И с этим ничего нельзя было поделать.

Я сунул свои старые вещи в контейнер для мусора и, спустившись по лестнице, вышел на темную улицу.

Чей-то голос из тени позади меня произнес:

— Это снова ты, солдатик? Ну, здравствуй.

Глава 41

На другой стороне улицы у тротуара стояли три пикапа, два из которых мне были знакомы, а третий я видел впервые. Все дверцы были открыты. Из каждой свешивались ноги. Светились огоньки сигарет, над которыми завивались дымки. Сделав шаг влево и встав вполоборота, я сразу увидел альфа-самца. Одного из двоюродных братьев Макинни. Его лицо все еще было синим и распухшим. Он стоял у фасада отеля под одной из перегоревших ламп. Руки он держал по швам, кисти рук были оттопырены, большие пальцы отставлены в стороны. Он весь горел от желания начать битву и готовился к немедленным действиям.

На другой стороне улицы пятеро парней вылезли из пикапов и направились ко мне. Я увидел бета-самца, то есть молчаливого лидера-вдохновителя; парня, пьющего по утрам пиво; байкера в черной куртке и еще двух других парней, которых не видел раньше. Каждый из них практически ничем не отличался от остальной четверки, что было вполне естественным: тот же регион, та же семья, а может, и то и другое вместе.

Я по-прежнему стоял на тротуаре. Один против шести парней. Ни один из них не должен оказаться за моей спиной. Там может быть только стена. Альфа-самец, сойдя с тротуара на водосточную канавку, присоединился к остальной компании, и вся шестерка выстроилась в дугу. Они остановились, не дойдя до меня восемь или десять футов. Еще вне зоны контакта, но тем не менее я чувствовал их запах. Они, словно взбесившиеся обезьяны, неистово размахивали руками, вертели кистями рук, манипулировали большими пальцами. Своими ужимками они напоминали стрелков из вестерна, у которых не было в руках оружия.

— Так вас шестеро? — спросил я. — И это всё?

Ни слова в ответ.

— Вас все больше и больше, верно? — задал я новый вопрос. — Я-то надеялся, что вы появитесь в более сильном составе. Что-нибудь среднее между авиадесантным батальоном и танковой дивизией. Как мне кажется, в вопросе оценки сил противника мы придерживаемся разных мнений. Должен вам сказать, я несколько разочарован.

Ни слова в ответ.

— Тем не менее, парни, — сказал я, — очень сожалею, но у меня назначен ужин со свиданием.

Они сделали шаг вперед, встав при этом плотнее к друг другу и приблизившись ко мне. Шесть лиц, болезненно-желтых даже при этом скудном свете.

— И я надел новую рубаху.

Ни слова в ответ.

Основное правило драки одного против шестерых: ты должен действовать быстро. Нельзя тратить больше самого минимального времени на каждого из своих противников. Каждому из них нужно нанести только по одному удару. Это и будет самый минимум. Но в то же время ты не можешь оставить ни одного из твоих противников хотя бы без одного удара.

Обдумав свои действия, я посчитал, что начать следует с центра. Раз, два, три: бах, бах, бах. Третий удар будет самым жестким. Третий парень свалится. Первые два — нет. Они прирастут к месту. Застынут от шока и удивления. И наверняка осядут. А вот третий уже будет наготове, когда очередь дойдет до него. И неизвестно, что он предпримет. Возможно, у него уже есть план действий, но нельзя допустить, чтобы он им воспользовался. Он должен пребывать в бездействии, вызванном неуправляемым паническим рефлексом.

Поэтому я решил не трогать пока третьего парня. Может, сразу перескочить на четвертого? Третий может пуститься наутек. Наверняка хотя бы один из них сделает ноги. Я еще не встречал компании, которая сохраняла бы строй после того, как несколько первых голов со стуком грохаются на тротуар.

— Послушайте, парни, — продолжал я искать пути к примирению. — Я ведь только что принял душ.

Ни слова в ответ. Они дружно сделали еще шаг вперед, чего я от них и ожидал. Поэтому встретил их, что называется, на полдороге, дабы не показаться невежливым. Я сделал пару больших шагов вперед, второй из них переместил меня — 250 фунтов движущейся массы — на край тротуара, и я нанес третьему парню слева прямой удар правой, от которого он должен был лишиться всех зубов, если, конечно, они у него на тот момент еще были. Как и было задумано, его голова дернулась назад, а позвоночник и плечи обмякли и превратились в желеобразную массу. Он выбыл из строя, из сражения и из моего поля зрения, потому что к этому моменту я уже, отскочив влево, нанес локтем согнутой правой руки удар по переносице второму парню, колоссальный удар, в который вложил весь крутящий момент от поворота талии и всю силу моего выпада в его сторону. Я видел, как кровь брызнула в воздух, и, сделав быстрый шаг назад, тем же локтем нанес удар парню, который, как я понял, изловчился оказаться у меня за спиной. Судя по нанесенному удару, я понял, что попал в ухо, а поэтому решил снова уделить ему внимание чуть позже. Пока же я сделал еще шаг вперед и, изменив угол атаки, нанес хороший удар ногой в пах четвертому парню: радующий ухо шмякающий звук попадания по мышцам и костям, который перегнул его пополам и свалил с ног.

Три секунды; трое повержены, один пытается шевелиться на счет восемь.

Никто не побежал.

Еще одно обстоятельство, которое следует запомнить: хулиганы в Миссисипи сделаны из менее чувствительного к боли материала, чем хулиганы большинства других штатов. Или они просто более тупые и толстокожие.

Пятый парень все еще трепыхался у меня за плечами. Может, он собирался с силами, готовясь ударить или совершить захват. Возможно, он собирался удерживать меня, дав возможность шестому парню обрушить град ударов. Этого я знать не мог. Но какими бы ни были его амбиции, они оказались тщетными. Я быстро повернулся к нему всем телом; замах локтем, усиленный разворотом торса, — и удар по скуле. После этого я снова повернулся вперед и стал искать глазами единственного нападавшего, который остался цел. Шестого парня. Он, упершись пятками в бордюр, поднял вверх руки, словно стоящее на огороде пугало. Я воспринял этот жест как предложение ударить его в грудь, прямо в солнечное сплетение. От такого удара он, словно схватившись за оголенный электрический провод, подпрыгнул, заплясал на месте, а потом рухнул в общую кучу.

Парень, которого я ударил в ухо, держался за него, словно боялся, что оно от него сбежит. Его глаза были закрыты, что свидетельствовало о том, что драка для него закончилась; такой исход дела мне нравился больше всего. Я наклонился и врезал ему слева по челюсти.

Он свалился, словно кукла, которую толкнули.

Я с облегчением выдохнул.

Шесть на шесть.

Конец истории.

Я дважды кашлянул и сплюнул на землю, потом неторопливо пошел в северном направлении. Часы на моей руке показывали одну минуту десятого.

Глава 42

Войдя в кафе, я не увидел в зале никого, кроме официантки и супружеской пары, управляющей отелем «Туссен». Взглянув на них, я подумал, что они, возможно, находятся сейчас на середине дистанции своего вечернего марафона. Перед женщиной лежала книга, а ее супруг уткнулся в газету. Деверо в зале не было.

Я сказал официантке, что буду ужинать в компании, и попросил посадить меня за столик для четверых. Я посчитал, что столик для двоих окажется тесным для продолжительного времяпрепровождения. Официантка посадила меня в передней части кафе, и я отправился в туалетную комнату.

Сполоснув лицо, я вымыл руки до локтей и сами локти горячей водой с мылом, после чего провел мокрыми пальцами по волосам. Я делал глубокие вдохи и выдохи. Адреналин, что ни говори, подлая штука. Он не знает, когда его присутствие нежелательно. Тряхнув ладонями, я провел ими по плечам, после чего осмотрел себя в зеркале. Прическа была в порядке. Лицо чистое.

На рубашке была кровь.

На кармане. И над карманом. И под карманом. Не много, но все-таки кровь была видна. Следы попавших на рубашку капель, которые, растекшись и высохнув, стали ясно различимыми завитками в форме запятой. Как будто в меня прицельно брызгали из чего-то. Или я прошел под капелью. Но кровь есть кровь. Кровь второго парня, которого я ударил по переносице. Кровь хлестала из его носа, как вода из смывного бачка унитаза.

— Черт, — чуть слышно, почти про себя, выругался я.

Мои старые рубашки лежали в контейнере для мусора в моем номере.

Все магазины были уже закрыты.

Притиснувшись вплотную к раковине, я еще раз осмотрел себя в зеркале. Капли крови окончательно высохли. Теперь они стали коричневыми. Так, может быть, теперь они будут казаться чем-то предварительно задуманным. Например, эмблемой. Или деталью фасона. Вроде показателя типа ткани, прилагаемого к рулону. Я видел раньше подобные вещи. Правда, я не знал, как они называются. Может быть, пейсли?[38]

Я снова стал делать глубокие вдохи и выдохи.

Теперь уже ничего не изменить.

Я направился обратно в зал и вошел в него как раз в тот момент, когда Деверо переступила порог входной двери.

Сегодня она не надела форму. На ней была обычная одежда: блузка из серебристого шелка и черная юбка до колен. Туфли на высоком каблуке. Серебряное ожерелье. Блузка была тонкой, плотно облегающей тело, свободной от лишних украшающих элементов и достаточно открытой сверху. Юбку поддерживал поясок, затянутый на талии. Я мог бы обхватить ее талию пальцами рук. Ноги у нее были голыми. И стройными. И длинными. Волосы были еще немного влажными после душа. Они рассыпались у нее по плечам. И спадали на спину. Никаких конских хвостов. Никаких стягивающих волосы резинок. Она улыбалась, улыбалась широко, всем лицом, до самых ее изумительных глаз.

Я провел ее к нашему столику, и мы сели напротив друг друга. Сидя в центре своей лавки, она казалась мне маленькой и изящной. От нее исходил запах духов, нежный и едва уловимый. Мне он нравился.

— Простите за опоздание, — извинилась она.

— Не берите в голову, — успокоил ее я.

— У вас кровь на рубашке, — заметила она.

— В самом деле? — притворно удивился я.

— Откуда она у вас?

— Напротив отеля через дорогу есть магазин.

— Да нет, я не про рубашку, — перебила меня она. — Вы что, порезались, когда брились?

— Вы же велели мне не бриться.

— Я помню, — подтвердила она. — Так вы мне нравитесь больше.

— Вы тоже выглядите потрясающе.

— Спасибо. Я решила слинять с работы пораньше. Пошла домой, чтобы переодеться.

— Я вижу.

— Я ведь живу в отеле.

— Я знаю.

— В семнадцатом номере.

— Я знаю.

— С балконом, выходящим на улицу.

— Так вы видели?

— Всё с начала до конца, — ответила она.

— Тогда я удивлен тем, что вы не отменили свидание.

— Так у нас свидание?

— Свидание и ужин.

— Вы не позволили им нанести первый удар.

— Я не сидел бы здесь с вами, если бы позволил им это.

— Верно, — сказала она и улыбнулась. — Вы были великолепны.

— Благодарю, — с поклоном ответил я.

— Но вы подрываете мой бюджет. Пеллегрино и Батлер получают сверхурочные, выпроваживая их отсюда. Я хотела, чтобы их уже не было здесь к тому моменту, когда хозяева отеля закончат ужин. Избирателям не нравится, что на улицах калечат людей.

Подошла официантка. Но без меню. Деверо питалась в этом кафе уже два года, бывая здесь трижды в день, так что меню она знала наизусть и во всех подробностях. Элизабет заказала чизбургер. То же самое заказал и я, плюс кофе. Отметив наши заказы в блокноте, официантка отошла.

— Вы же заказывали чизбургер вчера, — заметил я.

— Я каждый день его заказываю, — ответила Деверо.

— Серьезно?

Она утвердительно кивнула.

— Я каждый день и делаю, и ем одно и то же.

— Что же помогает вам оставаться такой стройной?

— Психическая энергия, — ответила она. — Я постоянно испытываю волнения.

— Из-за чего?

— В данный момент из-за парня из Оксфорда, штат Миссисипи. Того самого парня, который получил пулю в бедро. Доктор принес мне в офис оказавшиеся при нем личные вещи. Бумажник и блокнот. Он журналист.

— Солидной газеты?

— Да нет, он не в штате. Похоже, бедствовал. В последний раз его материал был опубликован два года назад. Но в Оксфорде выходят две газеты, придерживающиеся разных взглядов. Возможно, он пытался продавать что-то какой-либо из них.

— В Оксфорде ведь есть филиал университета, верно?

Деверо снова утвердительно кивнула.

— Университета штата Миссисипи, — пояснила она. — Столь же радикального, как и всё в этом штате.

— А с чего его туда занесло?

— Мне бы самой очень хотелось спросить его об этом. Возможно, он сообщил бы мне что-то полезное.

Подошла официантка с чашкой черного кофе для меня и стаканом воды для Деверо. Я услышал, как сидевший за моей спиной хозяин отеля хмыкнул и перевернул страницу газеты.

— Мой начальник, — сказал я, — по-прежнему отрицает возможность появления следов за пределами ограждения базы.

— Ну и на какие размышления вас это наводит? — спросила Деверо.

— Даже не знаю. Если он врет мне, то это первый такой случай за все время.

— Может быть, кто-то врет ему.

— Предаваться такому цинизму ради одного юнца?

— А как вы сами расцениваете это?

— Считаю это весьма вероятным.

— Ну и какие чувства у вас это вызывает?

— Да вы, никак, сделались психиатром?

Она улыбнулась.

— Просто интересно. Я ведь была там. Вас это злит?

— Я никогда не злюсь. Я человек очень тихий и покладистый.

— Двадцать минут назад вы выглядели злобным. Общаясь с семейством Макинни.

— Ну, это была проблема чисто технического свойства. Связанная с пространством и временем. Я не хотел опаздывать на ужин. А злости я не проявлял, можете мне поверить. По крайней мере сначала. Потом я немного расстроился. Но на моих физических действиях это не сказалось. Поймите, когда они явились вчетвером, я дал им шанс прийти более многочисленной компанией. Они добавили еще двух парней. И всё. Они явились всего лишь вшестером. О чем это говорит? Это же намеренное проявление неуважения.

— Я думаю, — возразила Деверо, — когда шестеро выходят против одного, большинство людей расценят это как проявление явного к нему уважения.

— Ну, я же предупреждал их. Я говорил, что им надо прийти более многочисленной компанией. Я старался вести честную игру, но они не слушали. Толковать с ними — все равно что говорить с Пентагоном.

— А, кстати, как дела у вас на этом фронте?

— Ничего хорошего. Так же, как и с семейством Макинни.

— Вас это беспокоит?

— Это беспокоит других.

— Так и должно быть. Армия должна измениться.

— Тогда должен измениться и Корпус морской пехоты.

Элизабет улыбнулась.

— Возможно, но очень немного. Совсем чуть-чуть. Армия — это большая и легкая мишень для нападок. Она наводит скуку, а Корпус морпехов — нет.

— Вы так думаете?

— Конечно, — подтвердила она. — Мы обаятельные. У нас шикарная униформа. А как мы маршируем сомкнутым строем!.. Мы устраиваем пышные похороны. А вы знаете, ради чего мы делаем все это? У морпехов всегда отличная репутация. У нас хорошие советчики. Наши консультанты не чета вашим. Это я хочу особо подчеркнуть. И вы находите этому подтверждение. А когда дойдет до дела, ваши потери будут большими, а наши — нет.

— У вас есть консультанты? — спросил я.

— И лоббисты, — ответила она. — А разве у вас их нет?

— Не думаю.

Я вспомнил о своем приятеле Стэне Лоури и его желании дать объявление насчет работы. Официантка принесла еду. Два больших чизбургера и две большие кучи картофеля фри. То, что я до этого заказывал на обед. Но я как-то не придал этому значения. Я был голоден, поэтому сразу стал есть. И наблюдать, как ест Деверо. В определенном смысле это было своего рода рубежом. Если ты можешь наблюдать, как другой человек ест, это кое-что значит.

Она прожевала, проглотила и сказала:

— Ну а что еще ваш начальник сказал вам?

— Что он проверяет вас.

Элизабет прекратила есть.

— Зачем это ему?

— Чтобы вооружить меня чем-либо против вас.

Она усмехнулась.

— Боюсь, что много он не накопает. Я была хорошим морпехом, хотя и в небольшом чине. Вы-то это видите? Они просто подтверждают то, что я подозреваю. Чем более отчаянно и безрассудно они действуют, тем сильнее я убеждаюсь в том, что их цель — прикрыть задницу какого-то парня из Келхэма. — Она снова принялась за еду.

— Мой начальник еще и пытал меня по поводу почтовой переписки.

— Они что, читают ваши письма?

— Почтовую открытку от брата.

— А зачем?

— Они думали, что это может им помочь.

— Ну и как, помогло?

— Ничуть. В ней ничего и не было.

— Они в отчаянии, вы согласны?

— Мой начальник принес мне свои извинения по этому поводу.

— Так это он и должен был сделать.

— Он спрашивал, не содержится ли в почтовой открытке какое-либо закодированное сообщение. Но я думаю, что на самом деле он сообщал мне что-то в закодированном виде. Буквально с самого начала шеф забил мне мозги рассуждениями о моих волосах, на что потратил минут десять. Это совершено на него не похоже, и за этим, как мне думается, что-то кроется. Он говорит мне, что сам он ни при чем. Говорит, что сам пребывает в неведении, действуя согласно приказам и делая то, что он не хочет делать.

— Как мило с его стороны вешать на вас свои проблемы… Он мог бы послать кого-то другого.

— Думаете, мог? Возможно, вся эта бодяга является от начала до конца чем-то вроде комплексного соглашения, спланированного наверху. Хотя бы в той части, когда хозяин набирает команду. Меня и Мунро. Возможно, они готовятся произвести что-то наподобие выбраковки стада, а мы проходим тест на лояльность.

— Кстати, Мунро говорил мне, что знает вас лишь понаслышке.

Я согласно кивнул.

— Мы с ним никогда не встречались.

— Знать кого-то понаслышке весьма опасно, особенно в наше время.

Я ничего не сказал.

— А если я попрошу своих старых приятелей навести справки о вас, что они мне поднесут?

— Некоторые сведения окажутся не совсем приятными, — ответил я.

— Значит, настал час расплаты, — сказала она. — Для кого-то это беспроигрышное дело. Они либо избавятся от вас, либо уничтожат. У вас есть враг. Как вы думаете, кто он?

— Не знаю, — признался я.

Какое-то время мы ели молча — и наконец доели все до конца. Чистые тарелки. Мясо, булки, сыр, картошка — все исчезло. Я чувствовал, что наелся. Деверо была вполовину меньше меня. А может, и еще меньше. Я не представлял, как она осилила все это.

— А знаете что, — произнесла она, — расскажите мне о своем брате.

— Я бы лучше поговорил о вас.

— Обо мне? Тут и рассказывать-то нечего. Картер-Кроссинг, Корпус морской пехоты, снова Картер-Кроссинг. Вот и вся история моей жизни. И ни сестер, ни братьев. А у вас их сколько?

— Всего один брат.

— Старший или младший?

— Старший, на два года. Кстати, родился он далеко, где-то в Тихом океане. Я долгое время его не видел.

— Он похож на вас?

— Мы скорее две альтернативные версии одной и той же личности. Мы похожи. Он более энергичный, чем я. Но у меня все получается лучше. Он более интеллектуальная личность. Я более развит физически. Наши родители считали его хорошим, а меня — плохим. Вот так-то.

— И чем же он зарабатывает на жизнь?

Я ненадолго замолчал, затем ответил:

— Этого я сказать не могу.

— У него секретная работа?

— Дело не в этом, — сказал я. — Но это может навести вас на мысль об одном деле здесь, которое волнует армию.

Деверо улыбнулась. В толерантности ей не откажешь.

— А как насчет пирога? — спросила она.

Мы заказали два персиковых пирога, тех самых, что я ел вечером накануне. И кофе для нас обоих, что я воспринял как добрый знак. Она не опасалась того, что ей будет не заснуть. Может быть, именно это она и задумала. Пожилая супружеская пара поднялась со своих мест и направилась в отель, пока официантка была на кухне. Они остановились возле нашего стола. Никакой беседы. Только многочисленные кивки и улыбки. Они решили проявлять вежливость. Из чисто экономических соображений. Деверо была их кормилицей и поилицей, а я — временным приятным дополнением.

Часы в моей голове пробили десять часов вечера. Принесли пироги и кофе. Я не уделил большого внимания ни тому, ни другому. Большую часть своего времени я посвятил тому, что неотрывно смотрел на третью пуговку блузки Деверо. Я заметил ее еще раньше. Это была первая пуговичка, на которую была застегнута блузка. Следовательно, первая пуговичка, которую следовало расстегнуть. Маленькая перламутровая пуговичка, серебристо-серая. Под нею было тело, ни бледное, ни темное, но живое, объемное, рельефное. Если смотреть слева направо, оно изгибалось в мою сторону, затем следующий изгиб отдалял его от меня, а затем оно снова приближалось. Оно вздымалось и опадало в такт ее дыханию.

Подошла официантка и предложила еще кофе. Возможно, впервые в жизни я отказался от него. Деверо тоже сказала «нет». Официантка положила на стол счет оборотной стороной кверху. Я слегка обалдел. Неслабо. Тогда, в 1997 году, на солдатское жалованье все еще можно было хорошо поесть. Бросив поверх чека несколько купюр, я посмотрел через стол на Деверо и спросил:

— Мне можно проводить вас домой?

— Я думала, вы сделаете это не спрашивая, — ответила она.

Глава 43

Пеллегрино и Батлер выполнили свою работу и честно заработали положенные им сверхурочные. Парни семейства Макинни исчезли с улицы. На Мейн-стрит было тихо и совершенно безлюдно. Вышла луна, воздух был мягким. Деверо в туфлях на каблуках казалась выше, чем обычно. Мы шли рядом, достаточно близко друг к другу, чтобы я слышал шелест шелка о ее кожу и вдыхал аромат ее духов.

Подойдя к отелю, мы поднялись по ступенькам входа и шагнули за порог. Я, придержав дверь, пропустил ее вперед. Старый хозяин занимался чем-то, сидя за стойкой. Пожелав ему спокойной ночи, мы направились к лестнице. Наверху Деверо на секунду остановилась и сказала:

— Ну, спокойной ночи, мистер Ричер. Еще раз благодарю вас за то, что составили мне компанию за ужином.

Громко и четко.

Я просто стоял рядом.

Она прошла по коридору.

Достала свой ключ.

Вставила его в замок на двери семнадцатого номера.

Открыла дверь.

Закрыла ее снова намеренно громко, на цыпочках подошла ко мне, протянула вперед руки и положила ладони мне на плечи. Приложив губы к моему уху, зашептала:

— Это для старика внизу. Мне нужно думать о своей репутации. Не стоит шокировать избирателей.

Я облегченно выдохнул, взял ее за руку, и мы пошли в мою комнату.

Нам обоим было по тридцать шесть лет. Вполне взрослые люди. Не подростки. Никакой лихорадки в движениях. Мы не тискали и не мяли друг друга. Мы все делали не спеша и не торопили время. А какое это было время… Может быть, самое лучшее за всю мою жизнь.

Едва закрылась дверь моего номера, как мы губами прильнули друг к другу. Ее губы были холодными и влажными. Маленькие зубки. Шустрый проворный язык. Это был потрясающий поцелуй. Пальцы одной моей руки, спрятавшись под волосами, поддерживали ее голову; вторая ладонь, бродившая по спине, прижимала ко мне ее тело. Она крепко обхватила меня, ее тело двигалось в поисках самого приятного контакта. То же самое делал и я. Наш первый поцелуй продолжался долгие минуты. Может, пять, а может быть, и все десять. Мы оба проявляли терпение. И все делали не торопясь. Мы были достаточно опытны. Я думаю, мы оба понимали, что первый раз уже не повторится. И мы оба хотели испить всю его сладость до последней капли.

В конце концов мы разомкнули губы, чтобы вдохнуть воздуха. Я снял с себя рубашку. Я не мог вытерпеть того, что кровь Макинни была между нами. Почти вся грудь и живот у меня были в осколочных шрамах, похожих на осьминога, ползущего от талии вверх. Безобразные белые стежки. Обычно с этого начинались беседы. Деверо увидела шрамы, но не обратила на них внимания. Ее тело продолжало двигаться, не замирая ни на секунду. Она ведь служила в морской пехоте, а потому видела еще и не такое. Ее рука потянулась к верхней пуговичке блузки. Я остановил ее.

— Нет, дай я.

Она улыбнулась и сказала:

— Это твоя работа? Тебе нравится раздевать женщин?

— Больше всего на свете, — ответил я. — А к этой пуговице я начал приглядываться еще с четверти десятого.

— Нет, с десяти минут десятого, — поправила она меня. — Я заметила, сколько тогда было времени. Я все-таки коп.

Я взял ее левую руку и отвел ее от груди. Она подчинилась, держа руку на весу ладонью вверх. Я расстегнул пуговицу на манжете. Потом, взяв ее правую руку, сделал то же самое. Шелковые манжеты соскользнули вниз по тонким запястьям. Она положила руки мне на грудь. Заскользила ладонями вверх к голове. Снова поцелуй. Целых пять минут. Еще один потрясающий поцелуй. Лучше, чем первый.

Мы снова разомкнули губы, чтобы набрать воздуха, и я потянулся к пуговице на груди ее блузки. Она была такая же маленькая, как все. И скользкая. А пальцы у меня большие. Но с этой работой я справился. Блузка распахнулась, и этому поспособствовали ее вздымавшиеся груди. Моя рука скользнула ниже, к четвертой пуговице. Затем к пятой. Я вытянул полы блузки из-под пояска, талии, а потом осторожно и не торопясь высвободил всю блузку. Деверо все время смотрела на меня и улыбалась. Блузка распахнулась. Под ней был бюстгальтер. Узкий, черный, отделанный кружевами, с тонкими бретельками. Бюстгальтер прикрывал только соски. Груди у нее были просто фантастическими.

Я осторожно потянул блузку с ее плеч, та легко подалась и почти сразу спланировала на пол за ее спиной. На меня пахнуло ароматом духов. Мы снова поцеловались. Поцелуй был долгим; губы, казалось, срослись. Потом я стал целовать ее шею, в том месте, где она переходила в плечи. У нее была впадинка между лопаток, и полоска бюстгальтера проходила над ней, словно маленький черный мостик. Она запрокинула голову, и ее волосы разметались повсюду. Я продолжил целовать ее шею.

— Теперь твои башмаки, — сказала Деверо, и ее шея затрепетала под моими губами.

Развернув кругом, она подтолкнула меня назад и усадила на край кровати. Опустившись передо мной на колени, развязала шнурок моего правого башмака, затем левого и сняла ботинки. Просунув большие пальцы под резинки носков, стянула их с моих ног.

— Наверняка из гарнизонной лавки, — съязвила она.

— Зато дешевле одного доллара, — ответил я. — Ну как тут устоишь.

Мы встали и снова принялись целоваться. К этому моменту жизни я уже перецеловал сотни девушек, но без всяких условностей и оговорок готов был признать, что лучшей из всех была Элизабет. Неповторимой. Она двигалась, ее тело дрожало и трепетало. Она была сильной, но нежной. Страстной, но не агрессивной. Жадной до ласк, но не требовательной. Часы в моем сознании потребовали сделать перерыв. Мы подчинили себе все существующее в мире время и готовы были использовать его до самой последней минуты.

Она просунула пальцы за пояс моих джинсов, потянула меня к себе. Затем двумя пальцами, большим и указательным, расстегнула пуговицу. Не отрывая губ, мы продолжали целоваться. Она нащупала «молнию» и легонько потянула ее вниз, медленно, медленно; я чувствовал прикосновение ее маленькой руки, подушечки большого пальца, точное легкое движение указательного пальца. Деверо положила мне на лопатки ладони и стала водить ими в разные стороны; ладони ее были теплыми, сухими, мягкими. Затем она провела ими вниз до моей талии и, чуть задержавшись на ней, повела ими еще ниже. Просунула кончики пальцев под распущенный пояс моих джинсов и, ухватив ткань, потянула ее вниз. Немного опустив джинсы, она вдруг резко дернула их назад и вниз; джинсы спустились с моих бедер. А мы все целовались.

Мы разомкнули губы, чтобы немного подышать. Она повернула меня и снова усадила. Стащив с меня джинсы, бросила их поверх своей блузки, лежащей на полу. Я сидел на краю кровати, а она, отойдя на шаг и раскинув руки, спросила:

— Скажи, что еще снять?

— Дело за мной?

Она кивнула.

— Выбор за тобой.

Я улыбнулся. Вот это выбор. Бюстгальтер, юбка, туфли… Я подумал, что ей лучше пока оставаться в туфлях. Пока, конечно. А может быть, и на всю ночь.

— Юбку, — сказал я.

Она подчинилась.

Сбоку была пуговица и застежка-«молния». Элизабет расстегнула пуговицу и стала медленно тянуть вниз замочек «молнии»: один дюйм, два дюйма, три, четыре… В тишине ясно слышалось шуршание «молнии». Юбка упала на пол. Деверо переступила через нее, сначала одной ногой, затем другой. У нее были длинные, стройные, чувственные ноги. И черные трусики. Совсем узенькие. Просто полоска черной ткани.

Бюстгальтер, трусики, туфли. А я продолжал сидеть на кровати. Она села ко мне на колени. Я, откинув назад прядь ее волос, стал целовать ее ушко. Я водил языком внутри ушной раковины. Я чувствовал, как ее щека прижимается к моей. Я чувствовал, что она улыбается. Я стал целовать ее в губы, а она, глубоко вдохнув, стала целовать мое ухо. Мы провели минут двадцать, изучая во всех подробностях очертания верхних частей наших шей.

Затем опустились ниже.

Я расстегнул ее тоненький и узкий бюстгальтер. Он упал вниз. Я быстро наклонился к ней. Ее голова откинулась назад, грудь выгнулась мне навстречу. Ее груди были круглыми, упругими, нежными, а сосочки — чувствительными. Элизабет негромко застонала. Я тоже. Изогнувшись, она поцеловала меня в грудь. Я приподнял ее со своих колен и положил спиной на кровать. Деверо притянула меня к себе. Двадцать сказочных неописуемых минут мы провели, изучая друг друга выше талии.

А затем переместились ниже.

Я лежал на спине. Она, став надо мной на коленях, стянула с меня широкие трусы. Заулыбалась. И я тоже. Десять удивительных минут, а потом мы поменялись местами. Трусики спорхнули с ее бедер, и она, подняв ноги, подала мне знак довести начатое до конца. Я уткнулся лицом промеж ее раздвинутых бедер. Она была влажная и сладкая. Двигалась, но не препятствовала мне. Поворачивала голову то в одну, то в другую сторону, и плечи ее изгибались и извивались, вдавливаясь в матрас. Пальцы рук крепко вцепились мне в волосы.

И вот наступил тот самый момент. Мы начали нежно, с осторожностью. Долгие и медленные движения, долгие и медленные. Глубокое беспрепятственное проникновение. Она, возбуждаясь, ловила ртом воздух. И я тоже. Долгие и медленные движения.

А затем они встали более частыми и резкими.

А затем мы стали задыхаться.

Чаще, резче, чаще, резче.

Дыхание учащенное, почти удушье.

— Постой, — сказала она.

— Что?

— Постой, постой, — просила она. — Не сейчас. Погоди. Успокойся.

Долгие и медленные движения, долгие и медленные. Трудно дышать.

Дыхание учащенное, почти удушье.

— Ну! — вскрикнула она. — Давай. Ну. Ну. Ну!

Чаще и резче… чаще, резче, чаще, резче.

Вдруг комната начала трястись.

Сначала едва заметно возникла какая-то слабая размеренная вибрация, какая ощущается на краю зоны, отдаленной от эпицентра землетрясения. Застекленная дверь тряслась и колотилась о косяк коробки. Стаканы звенели на полке в ванной комнате. Дверь номера тряслась. Мои башмаки, подскакивая на полу, метались по комнате. Спинка кровати колотилась о стену, а стены тряслись и скрипели. Звякали монеты в карманах брюк, валявшихся на полу. Кровать тряслась и подпрыгивала, выбивая дробь по ходящему ходуном полу.

Полуночный поезд промчался, а мы остались там, где и были.

Глава 44

После всего, что произошло, мы лежали рядом голые и влажные от пота, тяжело дыша, держа друг друга за руку. Я смотрел в потолок, а Деверо вдруг нарушила молчание:

— Два года я мечтала о таком. А тут этот проклятый поезд… А может, он был как раз кстати.

На это я ответил:

— Если мне когда-нибудь придется покупать себе дом, он будет непременно рядом с железной дорогой. Уж это-то я знаю наверняка.

Она зашевелилась, устраиваясь поудобнее рядом со мной. Я обнял ее. Мы лежали, не двигаясь, стараясь восстановить дыхание и чувствуя полную удовлетворенность. В моей голове звучал Блайнд Блейк. Я когда-то раньше слушал заигранную пластинку на 78 оборотов с записями его песен; затертая и исцарапанная поверхность шеллачного диска выдавала немыслимый рев и периодический треск, сквозь которые пробивался голос умудренного жизнью человека, сопровождаемый проворными ритмами гитары; эти ритмы повторяли звуки, издаваемые железной дорогой. Слепой человек. Слепой от рождения. Он никогда не видел поездов. Но много раз их слышал. И это чувствовалось.

Деверо спросила меня, о чем я думаю, и я рассказал ей.

— Об этом человеке как раз и говорилось в открытке, посланной мне братом, — добавил я.

— Ты что, все еще тащишься от его песен?

— Скорее они наводят на меня грусть.

— Почему?

— Вся эта затея — сплошная ошибка, — ответил я. — Они не должны были поручать мне это дело, оставляя в стороне от него. Я не гожусь для такого. И это теперь заставляет меня говорить о них… они. А не мы.

За этим последовал вялый, тягостный для обоих разговор о том, надо ли ей возвращаться в свою комнату. Репутация. Избиратели. Я сказал ей, что, когда позвонил Гарбер и старикан снизу пришел звать меня к телефону, он при этом очень внимательно и придирчиво осматривал номер. Деверо попросила меня не открывать ему дверь сразу, если такое случится сейчас, и дать ей время на то, чтобы спрятаться в ванной. Она сказала, что хозяева редко стучатся к ней. И если вдруг по какой-то причине они постучат к ней на следующее утро и никто им не ответит, они решат, что шериф уже отбыла по своим делам. Это будет выглядеть вполне правдоподобно. Ведь у нее постоянно дел под самую завязку.

Вдруг, непонятно почему, она сказала:

— А может быть, Дженис Мэй Чапман занималась тем же самым, чем только что занимались мы. Я хочу сказать, что после этого у нее на спине и появились царапины от гравия. Со своим бойфрендом, кем бы он ни был. На заднем дворе в полночь. Под звездами. И железная дорога почти рядом… Может, и в самом деле замечательно заниматься этим вне дома, на открытом воздухе.

— Должно быть, — согласился я. — Прошлой ночью я как раз был возле железной дороги, причем ровно в полночь. Это было похоже на конец света.

— А может, именно в это время она и была убита? И струпья на ранках свидетельствуют в пользу этого?

— Если она занималась сексом в полночь, то убита была около четырех часов утра. А в какое время нашли ее тело?

— В десять часов на следующий вечер. Всего восемнадцать часов. Как я полагаю, за это время должны появиться определенные признаки разложения.

— Возможно. Только не забудь, что обескровленные тела могут выглядеть весьма странно. И во многих случаях сказать что-то определенное бывает затруднительно. К тому же врач, работающий для твоего ведомства, отнюдь не Шерлок Холмс.

— Так все-таки это возможно?

— Мы должны выяснить, почему она нарядилась и надела колготки в период от полуночи до четырех часов утра.

Мы ненадолго задумались над этим. А затем то, что мы только что испытали, подействовало. Мы прекратили разговоры о красивой одежде, о колготках, об избирателях, наших комнатах, репутации и в конце концов уснули, обнимая друг друга; сбросив простыни и одеяло, уснули голыми в ночной тишине штата Миссисипи.

Через четыре часа я проснулся и снова получил подтверждение давнему убеждению в том, что нет ничего лучше второго раза. Всю осторожность и предупредительность, свойственные первому разу, можно было забыть. Все трюки, которыми мы пользовались, чтобы произвести впечатление на партнера, можно было отбросить. Вместо них появилось новое чувство близости, ничуть не уменьшившее наше обоюдное душевное волнение. Появилось общее, согласованное понимание того, что нужно делать, а чего не нужно. Второй раз — это нечто; вы готовы к чему угодно, даже к рок-н-роллу.

Именно это мы и испытали.

После этого Деверо, зевнув и потянувшись, сказала:

— А ты вовсе не плох для солдата.

— Ты тоже потрясающий экземпляр для Корпуса морпехов.

— Нам следует быть осторожнее. У нас могут возникнуть чувства друг к другу.

— Какие?

— Что «какие»?

— Чувства.

Секунду помолчав, Элизабет сказала:

— Мужчины должны лучше управлять своими чувствами.

— Если у меня когда-либо возникнет чувство, ты будешь первой, кто об этом узнает, обещаю.

Она снова замолчала. Потом рассмеялась. Это меня обрадовало. Если помните, шел 1997 год. И в те дни мое положение было крайне опасным.

Во второй раз я проснулся в семь часов утра, и первой мыслью, пришедшей мне в голову, была мысль о беременности.

Глава 45

Когда я проснулся, Элизабет Деверо сидела на кровати слева от меня, посредине своей половины постели. Прямая спина, ноги скрещены, как в позе йогов. Она была голая и, ничуть этого не смущаясь, в упор смотрела на меня. Она была прекрасна. Неотразима и великолепна. Одна из самых симпатичных женщин, которых я когда-либо видел, и без сомнения самая красивая из всех, кого я видел обнаженными, и, определенно, самая красивая из всех женщин, с которыми я спал.

К тому времени ее голова была уже занята мыслями о текущих делах. Семь часов утра. Начало рабочего дня. Нет, счастья третьего раза мне не испытать. По крайней мере не сейчас.

— Мне кажется, у всех этих трех женщин должно быть что-то общее, — сказала Элизабет.

Я не ответил.

— Красота — слишком неопределенный признак, — пояснила она. — Слишком субъективный. Это всего лишь индивидуальная оценка.

Я не ответил.

— А ты что скажешь? — спросила Деверо.

— Это не просто индивидуальная оценка. По крайней мере не в отношении этой троицы.

— Тогда выходит, мы рассматриваем два фактора. Два взаимосвязанных обстоятельства. Они были очень красивы и, помимо этого, еще что-то.

— Возможно, они были беременны, — предположил я.

Мы обсудили это предположение. Все они были подругами, то есть у каждой был бойфренд. Город располагался рядом с базой. Подобные вещи не редкость. Большей частью они происходят случайно, но бывает, что и намеренно. Иногда женщины думают, что переезд из города, расположенного по соседству с базой, в другой такой же, да еще и с ребенком на руках, — это лучше, чем продолжать жить одной в том же месте, где они родились. Это ошибка, но некоторым женщинам все-таки везет. К примеру, у моей собственной матери подобная история закончилась более чем благополучно.

— Шона Линдсей, по словам ее младшего брата, не чаяла вырваться отсюда, — напомнил я.

— Но я не вижу причин, по которым того же хотела бы и Дженис Мэй Чапман, — сказала Деверо. — Родилась она не здесь. Она сама выбрала этот город. И не должна была надеяться на то, что кто-то из парней заберет ее отсюда. Ей ведь ничего не стоило продать дом и двинуть отсюда прочь на своей «Хонде».

— Может быть, все получилось случайно, — предположил я. — По крайней мере с нею. Ведь мы так и не обнаружили в ее доме одной важной вещи, а именно теста на беременность. В аптечном шкафчике его не было.

Ни слова в ответ.

— А где ты хранишь свои тесты?

— На полке в ванной комнате, — ответила Элизабет. — В номере же нет аптечного шкафчика.

— А Розмари Макклатчи хотела покинуть город?

— Не знаю. Может быть. А почему бы и нет?

— Местный врач определяет беременность?

— Нет, — ответила Деверо. — Я больше чем уверена, что для этого им надо было поехать куда-то в большой город. А здесь — нет. Мерриэм оформил свидетельство о смерти, указав в нем причину, и всё. Так что эту версию еще предстоит подтверждать.

— Чапман не выглядела беременной, — заметил я.

— У некоторых женщин беременность незаметна в течение многих месяцев.

— Могла ли Розмари Макклатчи поделиться этим со своей матерью?

— Я не могу спрашивать ее о таком, — поморщилась Деверо. — Даже и думать нечего. Нет, нет. Я даже и намекать Эммелин на это не смогу. Представь, если окажется, что Розмари не была беременной. На памяти о ней появится пятно.

— А ты знаешь, кое-что брат Шоны Линдсей мне все-таки не сказал. Я в этом больше чем уверен. Возможно, что-то важное. Тебе бы надо с ним поговорить. Его зовут Брюс. И, кстати, он собирается поступить в армию.

— Не в морпехи?

— Вроде нет.

— А почему? Ты, наверное, наговорил ему глупостей про морпехов?

— Я говорил с ним как со взрослым.

— А со мной он захочет говорить? Он, кажется, настроен враждебно…

— Да нет, он нормальный, — успокоил ее я. — Безобразный, но нормальный. У него явная склонность к военным. Он вроде даже понимает структуру командной вертикали. Ведь ты морпех и в то же время шериф. Обставь все как положено — и, возможно, он встанет перед тобой навытяжку, да еще и честь отдаст.

— Хорошо, — согласилась Элизабет. — Наверное, я попытаюсь. Может быть, даже и сегодня.

— Все трое девиц могли забеременеть случайно, — задумчиво произнес я. — А важное решение назрело потом. Я имею в виду решение, что делать. Если они хотели оставить все как есть, то должны были выбрать разные способы поведения. А возможно, их вынудили на это.

— На аборт?

— А почему нет?

— Ну где в штате Миссисипи они могли сделать аборт? Для этого им надо было много часов пилить на машине на север.

— Так, может, для этого Дженис Мэй Чапман и оделась в четыре часа утра. Ранний выезд. Возможно, предстояла долгая поездка. Может быть, бойфренд собирался везти ее куда-то. Возможно, им надо было поспеть на прием, назначенный на вторую половину дня. А затем они должны были остаться там на ночлег. Или она уже все обдумала наперед, и ей оставалось лишь пойти в приемный покой, а потом в комнату ожидания. Поэтому она и оделась соответствующим образом. Стильно, но скромно. А может, собрала вещи в сумку. Ведь мы еще кое-чего не нашли в ее доме. Ни сумок, ни чемоданов.

— Мы ничего не узнаем наверняка, если не найдем бойфрендов, — сказала Деверо.

— Или бойфренда. Одного, — поправил я ее. — Думаю, у всех этих девушек был один и тот же бойфренд.

— У всех трех?

— Вполне возможно.

— Но тогда в чем смысл? Зачем записывать их на прием в клинику абортов, а затем убивать, не проехав и одной мили по дороге? Почему не довести до конца то, что было назначено?

— Возможно, это бойфренд высокого ранга, и ему нельзя иметь беременную подругу или светиться в клинике, где делают аборты.

— Он ведь солдат. Не проповедник. Не политический деятель.

Я не ответил.

— А может быть, он хочет стать проповедником или политиком позже, — высказала новое предположение Деверо.

Я не ответил.

— А может, он из семьи проповедника или политика. Может, он должен сохранять честь семьи.

Из коридора донесся скрип половиц, за которым последовал слабый стук в дверь. Я сразу понял, кто стучит. Тот же самый стук, что и накануне утром. Старый хозяин. Я представил себе его медленную шаркающую походку, осторожное движение руки; слабые, приглушенные удары костяшек его пальцев, обтянутых тонкой, словно бумага, кожей, по двери.

— О черт, — прошептала Деверо.

Нас поймали, как подростков, позабывших о бдительности. Мы неуклюже заметались по комнате. Элизабет, скатившись с кровати, схватила всю кучу лежавшей на полу одежды, в том числе и мои брюки, которые пришлось вырывать у нее силой, в результате чего все, что она сжимала в руках, рассыпалось по всему полу. Она пыталась собрать все свои вещи, а я старался влезть в джинсы. Запутавшись в штанинах, я лег поперек кровати, а Деверо устремилась в ванную комнату, оставляя за собой шлейф из моих носков и своего нижнего белья. Я кое-как справился со штанами, когда старик снова постучал в дверь. Перед тем как открыть дверь, я ногой смел с пола всю одежду и швырнул ее в ванную комнату. Деверо, распахнув рывком дверь, ухватила свои вещи. Когда дверь ванной закрылась, я наконец открыл номер.

— Вам звонит ваша невеста, — объявил старик.

Громко и внятно.

Глава 46

Выйдя из номера в одних джинсах, я осторожно спустился вниз, вошел, как обычно, в боковой офис позади стола администратора и взял трубку. Звонила Клара Диксон. Моя давнишняя коллега. Волшебница в области финансов. Она была основателем особой части в 110-м подразделении. Вторая моя симпатия после Френсис Нигли. Я понял, что Стэн Лоури передал ей мой вопрос относительно денег из Косово, и Диксон позвонила прямо мне, чтобы не тратить время попусту.

— С чего ты вдруг назвалась моей невестой? — спросил я.

— А что, из-за этого у тебя что-то сорвалось? — ответила она вопросом на мой вопрос.

— Да нет. Но она все слышала.

— Элизабет Деверо? Нигли мне о ней рассказывала. Вы, поди, уже трахаетесь вовсю?

— И теперь мне надо будет давать объяснения?

— Тебе надо подумать о себе, Ричер.

— Нигли всегда так говорит.

— На этот раз она права. Среди сержантов только об этом и говорят. Самая горячая тема. А Деверо сейчас проверяют, выясняют, что она за птица.

— Это я знаю, — безразличным тоном ответил я. — Гарбер уже говорил мне об этом. Напрасно тратите время.

— Я так не думаю. Правда, вдруг все затихло.

— Потому что против нее ничего нет.

— Нет, именно, потому что есть. Ты же знаешь, как работает бюрократия. «Нет» сказать легко. А вот молчание означает «да».

— Интересно, что нашли бы, возьмись они проверять тебя?

— Кучу всего.

— Или меня?

— Страшно подумать.

— Ну, вот видишь, — заключил я. — Так что не о чем беспокоиться.

— Поверь мне, Ричер, здесь что-то не так. Пойми, возможно какое-то крупное дело. Мой тебе совет: держись от нее подальше.

— Ты опоздала со своим предостережением. Кроме того, я в это не верю. Она же из морпехов, причем там-то все было чисто.

— Кто тебе сказал?

— Она.

На линии наступила молчаливая пауза.

— Что еще? — спросил я.

— Никаких денег из Косово не поступает, — сказала Диксон. — Вообще никаких. Я не знаю, кого это волнует, но это какие-то домыслы, а не факт.

— И ты в этом уверена?

— Целиком и полностью.

— Они хотят узнать, не сказал ли мне что-нибудь Джо.

— Да нет, это домыслы, — повторила она. — Даже если бы это и было так, Министерство финансов все равно ничего бы не знало. Если бы, конечно, речь шла о многих миллиардах… Но тут такого нет. Речь не идет даже о долларах и центах. Это все пустое. Кто-то просто паникует, вот и всё. Они ищут что-то другое, чего там нет.

— Ну хорошо, рад был узнать об этом, — сказал я. — Спасибо.

— Это была хорошая новость, — неожиданно объявила Клара.

— А что, есть еще плохие новости?

— Информация через третьих лиц, — пояснила она. — Знакомый приятеля получил доступ к косовским материалам, а их собралось довольно много.

— И что?

— Среди прочего, такой факт: две местные женщины бесследно исчезли.

Диксон рассказала, что пару лет назад две косовские женщины попросту исчезли. Местные власти не могли дать каких-либо объяснений этому. Никаких заявлений от семей. Обе женщины были незамужними. Обе они проживали в зоне, контролируемой армией Соединенных Штатов. Обе относились к американским военным более чем по-дружески.

— Имели бойфрендов, — добавила Диксон.

— Симпатичные? — поинтересовался я.

— Я не видела их фотографий.

— Какое-нибудь расследование проводилось? — спросил я.

— Дело прошло под радаром,[39] — ответила Диксон. — Запомни, мы здесь совершенно ни при чем, как, впрочем, и весь остальной мир, который это происшествие не сильно озаботило. Правда, они послали какого-то парня из Германии. Все было обставлено так, будто он заглянул туда по пути в Италию, куда направлялся для расследования какой-то натовской фигни, но направлен-то он был именно в Косово. Командировочные предписания все еще находятся в деле.

— И?..

— Как истинный американский патриот, ты был бы рад услышать очередную байку о том, что самый последний служака армии США чист и невинен, как новорожденный. Никаких преступлений людьми в форме не совершается.

— Выходит, дело закрыли?

— Да так плотно, словно его и не было.

— Кто проводил расследование?

— Майор Данкан Мунро.

Закончив разговор с Кларой Диксон, я снова поднялся наверх. Деверо в моем номере не было. Я подошел к ее двери, но она оказалась заперта. Я услышал шум воды в душе и постучал, но мой стук остался без ответа. Когда я через пятнадцать минут, приняв душ и одевшись, снова подошел к ее двери, ответом на мой стук по-прежнему было молчание. На парковке возле ведомства ее машины не обнаружилось. Поэтому я стоял на тротуаре, не зная, куда идти, с кем говорить и что делать, и совершено не подозревая того, что в течение часа все изменится и что тот самый час, который изменит все, придется просматривать в системе обратного отсчета: от шестидесятой минуты к пятьдесят девятой и так далее.

Глава 47

Половину этого часа я проторчал на тротуаре, подпирая стены и никуда не спеша. Один из профессиональных навыков, необходимый в работе, которой я занимался. В этом деле я большой специалист. Но я знаю людей, до которых мне далеко. Они могут часами, или днями, или неделями ждать того, что, по их предположениям, должно случиться.

Я ожидал того самого старика с сантиметром на шее, ожидал, когда он придет и откроет свой рубашечный магазин. И вот он, наконец, появился. Отойдя от стены и перейдя улицу, я вошел следом за ним в магазин. Пока он возился с замками и выключателями, я подошел к куче рубашек, застегивавшихся сверху донизу. Выбрав точно такую же рубашку, как и та, что была на мне, положил ее на прилавок.

— Покупаете про запас? — поинтересовался старик.

— Нет, первая уже грязная, — объяснил я.

Перегнувшись через прилавок, он внимательно посмотрел на мой карман. Я видел, что его глаза, которыми он провел снизу вверх, рассмотрели на рубашке растекшееся пятнышко крови.

— Оно же наверняка отстирается. В холодной воде, если добавить чуточку соли.

— Соли?

— Соль хорошо смывает пятна крови. В холодной воде. А вот после горячей воды пятно останется.

— Не уверен, что отель «Туссен» может предложить постояльцам настолько сложный способ стирки, — ответил я. — Честно говоря, я не уверен, есть ли простая стирка в перечне услуг, которые они предоставляют. Там даже чашку кофе нельзя получить.

— А почему бы, сэр, вам не взять рубашку с собой домой?

— Как?

— Ну как, в чемодане.

— Легче заменить ее новой.

— Но это же очень дорого.

— Смотря с чем сравнивать. Сколько может стоить чемодан?

— Но ведь чемодан будет служить вам вечно. Вы будете снова и снова брать его с собой в дорогу на протяжении многих лет.

— Я думаю, что мне проще взять новую рубашку, — упорствовал я. — Не надо заворачивать.

Расплатившись со стариком, я зашел в примерочную кабинку и задернул за собой занавеску. Сняв с себя рубашку и надев вместо нее новую, вышел из кабинки и спросил:

— Где у вас контейнер для мусора?

Старик молча посмотрел на меня удивленным взглядом, а потом нагнулся под прилавок, вынул из-под него металлический контейнер высотой по колено и протянул его ко мне. Лицо его при этом выражало непонимание и неловкость. Я свернул рубашку в тугой узел и забросил ее с десяти футов в контейнер, словно трехочковый мяч.[40] Старик пришел в ужас. После этого я направился в кафе завтракать. Ну и заодно еще немного прогуляться. Я понимал, что самым вероятным местом для встречи с Деверо было именно кафе. Женщина, которая ела столько, сколько она, не может долго обходиться без пищи. Так что приход ее туда был лишь вопросом времени.

Не прошло и двадцати минут, пока я ел яйца и до половины допил третью чашку кофе, как вошла она. Войдя в дверь и увидев меня, на секунду остановилась. Весь мир остановился. Окружающая атмосфера стала твердой. Она снова была в форме, ее волосы, стянутые в жгут, были отброшены назад. Лицо Элизабет практически ничего не выражало. Быть может, было чуть более неподвижным, чем обычно. Но выглядела она замечательно.

Я справился с дыханием и ногой вытолкнул из-под стола стоявший напротив меня стул. Глядя в ее глаза, я видел, что она мысленно решает — садиться ко мне или нет. Она посмотрела в зал, на столики. Большинство из них были заняты. Видимо, она решила, что если сядет одна, это может явиться причиной нежелательной сцены. Она думала о своих избирателях. Ее волновала репутация. Поэтому она подошла к моему столику. Отодвинув стул еще на фут от стола, села, спокойная, сдержанная, колени с лежащими на них ладонями сомкнуты вместе. Я заговорил первым:

— У меня нет никаких невест. У меня и подруг-то никаких нет.

Она не ответила.

— Это звонила одна из моих коллег. Они постоянно разыгрывают тех, кто находится на задании под прикрытием. Видимо, это их веселит. Мой начальник, к примеру, называет себя моим дядей.

Она не ответила.

— Я не могу доказать этого, — продолжал оправдываться я.

— Я хочу есть, — сказала Деверо. — Впервые за два года я пропустила завтрак.

— Извини, это я виноват, — сказал я.

— В чем? Нечего извиняться, если то, что ты говорил, правда.

— Это правда. Я просто извинился за свою коллегу.

— Это твой сержант? Нигли?

— Нет, эту женщину зовут Клара Диксон.

— И что она хотела?

— Сказать, что никто не распутывает никаких финансовых афер в Форт-Келхэме.

— А как она об этом узнала?

— Она знает все, что касается дел, в упоминании о которых встречается слово «доллар».

— А кто решил, что в Келхэме имеет место какая-нибудь финансовая афера?

— Высшие чины. Я думаю, это всего лишь теоретические измышления. Ты же сама говорила, что они в отчаянии от своего безделья.

— Если бы у тебя была невеста, ты бы ей изменял?

— Наверное, нет, — ответил я. — Но мне бы очень этого хотелось… с тобой.

— Меня взбесило, когда я услышала этот звонок.

— Трудно поверить.

— Это правда. Неприятное чувство.

— Понимаю, — согласился я. — Но прошлой ночью тебя ведь не бесило.

Элизабет замолчала. Я видел, что она задумалась. Прошлой ночью. Она жестом подозвала официантку и заказала гренки. Те же самые, что и днем раньше.

— Я звонила Брюсу Линдсею, — сказала она. — Брату Шоны Линдсей. Ты знал, что у них есть телефон?

— Да, — ответил я. — Я звонил по нему. Клара Диксон как раз и доставала меня в связи с этим моим звонком.

— Я поеду к ним сегодня после обеда. Думаю, ты прав. У него есть что рассказать мне.

Мне. Но не нам.

— Пойми, это была просто глупая шутка моей коллеги-офицера. Только и всего.

Она, помолчав секунду, заговорила о другом:

— Боюсь, у нас проблема с отпечатками пальцев из дома Дженис Чапман. Хочу признать сразу, это моя вина.

— А что за проблема?

— У моего зама Батлера есть знакомая, которая работает неподалеку в полицейском управлении города Джексона. Они вместе были на курсах повышения. Я попросила его обратиться к ней с просьбой сделать для нас эту работу, но по-тихому, чтобы мы могли сэкономить на этом отпущенные нам деньги. Такие расходы не предусмотрены в нашем бюджете. Но знакомая Батлера что-то напутала. Я же не могла просить Батлера обратиться к ней еще раз. Это затянуло бы всю историю очень надолго.

— И что она напутала?

— Она вроде бы перепутала номера пакетов. Данные Чапман отнесли к делу женщины по имени Одри Шоу, а мы получили данные на Одри Шоу. Совсем на другого человека. Она, типа, работник федерального правительства. Там Чапман определенно не работала, поскольку у нас нет таких учреждений, к тому же она вообще не работала. Если, конечно, Одри Шоу не была прежним владельцем дома Чапман. В таком случае эту путаницу внес Батлер, когда брал отпечатки не в тех местах, где нужно, или ты, когда позволил ему это.

— Нет, Батлер сделал все правильно, — возразил я. — Он снял отпечатки именно в тех местах, где надо. Эти отпечатки не могли принадлежать прежнему владельцу, если, конечно, она не пробралась тайком среди ночи в дом, чтобы воспользоваться зубной щеткой Чапман. Черт знает, что происходит.

— Расскажи мне снова об этом телефонном разговоре, — попросила Элизабет. — О чем вы говорили?

— Звонила майор Клара Диксон из 329-го подразделения, — ответил я. — У нее была информация для меня. Вот и всё.

— А то, что она твоя невеста, это шутка?

— Только не говори мне, что морпехи более умелые комедианты.

— Она симпатичная?

— И даже очень.

— Она была когда-то твоей подружкой?

— Никогда.

Деверо снова замолчала. Глядя на нее, я понял, что она приняла решение. И приняла его только сейчас. Я был почти уверен, что все идет к лучшему. Но подтверждения этому я не получил. По крайней мере не в ту минуту. И все потому, что прежде, чем она успела что-либо сказать, дородная дама, сидевшая за коммутатором в управлении, с грохотом распахнула двери кафе и остановилась на пороге, держась одной рукой за ручку двери, а второй опираясь о косяк. Она задыхалась от бега и некоторое время не могла произнести ни слова. Грудь ее колыхалась. Было видно, что весь путь от управления до кафе она бежала изо всех сил. Наконец она смогла произнести:

— Еще один.

Глава 48

Заместитель шерифа Батлер ехал для того, чтобы сменить Пеллегрино, наблюдавшего за воротами Келхэма. Проехав примерно половину пути, он случайно посмотрел налево и увидел одинокое тело, лежащее в низкорослом кустарнике, примерно в ста футах от дороги. Через пять минут Батлер, связавшись с управлением шерифа, сообщил эту плохую новость, а спустя девяносто секунд после принятия сообщения диспетчер принесла ее в кафе. Через двадцать секунд после этого мы с Деверо уже были в ее машине; она что есть силы надавила на педаль газа и так понеслась по дороге, что мы прибыли на место преступления меньше чем через десять минут с того момента, как Батлер случайно повернул голову.

Но даже такая скорость ничего не изменила.

Мы припарковались сразу за машиной Батлера и вышли. Мы находились в двух милях от Картер-Кроссинга и в одной миле от Келхэма, на главной дороге, идущей в направлении восток-запад. Перед нами был узкий низкорослый перелесок; впереди виднелся лесной массив, который граничит с ограждением Келхэма, а участок леса, за которым проходит железная дорога, остался позади. Утро вошло в самый разгар; небо было голубым и безоблачным, воздух прогрелся, и ветер совсем не ощущался.

Я увидел то, что привлекло внимание Батлера. На первый взгляд это было похоже на обломок скалы или мусорную кучу, однако не являлось ни тем, ни другим. Это был уменьшенный расстоянием чернокожий человек, немного сгорбленный, чуть вытянувшийся, придавленный книзу; тело его походило на спущенную камеру. Невозможно ошибиться. Трудно было судить о размерах тела, поскольку я не мог определить точное расстояние до него. Если восемьдесят ярдов, это могла быть невысокая женщина. А если расстояние до тела было сто двадцать ярдов, то мог быть и крупный мужчина.

— Как я ненавижу эту работу, — в сердцах произнесла Деверо.

Батлер стоял в кустарнике примерно на середине расстояния между нами и предметом, похожим на чернокожего человека. Мы двинулись к нему, а дойдя, прошли мимо, не обменявшись ни единым словом. По моим прикидкам, расстояние до мертвеца было примерно сто ярдов, а при таком расстоянии труп не кажется ни маленькой женщиной, ни рослым мужчиной. Нечто среднее. Высокая женщина, либо низкорослый мужчина.

А может быть, и подросток.

Через несколько шагов я узнал искаженные пропорции знакомого тела.

И бросился бежать.

Когда до тела оставалось двадцать ярдов, я уже не сомневался. А когда до него осталось десять ярдов, был абсолютно уверен. Никаких сомнений. Это был Брюс Линдсей. Уродливый мальчик. Шестнадцать лет. Брат Шоны Линдсей. Он лежал вниз лицом, разведя ноги в стороны. Руки раскинуты по бокам. Огромная голова повернута в мою сторону. Открытый рот. Глубоко посаженные глаза были черными и мертвыми.

Мы совершенно забыли о правилах поведения на месте совершения преступления. Топтались вокруг трупа и ощупывали его. Перевернув тело на спину, обнаружили входное отверстие от пули в части грудной клетки рядом с подмышкой. Выходного отверстия не было. Пуля, войдя в тело, раскромсала сердце, раздробила позвоночник, свалила тело наземь, выпустила воздух из легких, да так и осталась где-то внутри.

Опустившись на колени, я провел глазами по линии горизонта. Если мальчик шел на восток, то в него стреляли с севера; стрелок почти наверняка вышел из леса, примыкающего к заграждению вокруг Келхэма, и патрулировал открытое мелколесье. Ту самую запретную зону.

— Я ведь говорила с ним сегодня утром, — сказала Деверо. — Час назад. Мы договорились встретиться у него в доме. Как и зачем он оказался здесь?

Отвечать на этот вопрос я бы не хотел. Даже самому себе.

— Ему был известен какой-то секрет, как мне думается. Касающийся Шоны. Он знал, что ты вытянешь из него этот секрет. Поэтому и решил оказаться где-нибудь в другом месте сегодня во второй половине дня.

— Где именно? Куда он шел?

— В Келхэм, — ответил я.

— Но тут же открытая местность. Если бы он шел в Келхэм, то наверняка по дороге.

— Он стеснялся показываться перед незнакомыми людьми. Стеснялся своего вида. Готов поспорить, он никогда не пошел бы по дороге.

— Если он так стеснялся незнакомых людей, то с чего вдруг отважился пойти в Келхэм? Ведь там уже на проходной и в помещении охраны его встретила бы по меньшей мере дюжина незнакомцев.

— Он пошел туда потому, что я сказал ему, что с ним все будет в порядке. Я рассказал ему, что солдаты могут быть разными по внешнему виду. И что его встретят там нормально.

— Встретят для чего? Они что, организовывают ознакомительные туры по базе?

На парне были парусиновые брюки, похожие на мои, и простая толстовка синего цвета, поверх которой была надета темная теплая куртка. Когда мы перевернули его на спину, я заметил, что куртка в одном месте оттопырилась. Расстегнув ее, увидел во внутреннем кармане сложенный лист бумаги.

— Посмотри, что это, — сказал я.

Деверо вынула бумагу из кармана. На вид какой-то важный официальный документ, сложенный втрое. Он выглядел старым, каким, по моему мнению, и должен был выглядеть. Наверняка ему было больше шестнадцати лет. Развернув документ и пробежав по нему глазами, она сказала:

— Это свидетельство о его рождении.

Я кивнул и взял у нее документ. Штат Миссисипи, ребенок мужского пола, семья по фамилии Линдсей, наречен именем Брюс, родился в городе Картер-Кроссинг. Родился, как явствовало из документа, восемнадцать лет назад. Но это только при беглом, невнимательном взгляде; при тщательном рассмотрении все выглядело по-другому. Изменения в документе были сделаны неумело, но трудились над ними долго и настойчиво. Две цифры были тщательно стерты, а вместо них вписаны другие. Те же самые чернила, да и почерк был практически неотличим. И только нарушение фона выдавало подделку, но этого хватало. Это сразу обращало на себя внимание и настораживало глаз.

— Моя вина, — сказал я. — Полностью моя вина.

Иди прямиком в Келхэм, — сказал я тогда. — Там на каждом посту вербовщики. Уверен, что получится. Как только у тебя на руках будет какой-либо документ, подтверждающий, что тебе восемнадцать лет, они впустят тебя туда, но уже никогда не выпустят.

Мальчик понял сказанное мною буквально. Я имел в виду, что он должен подождать. А он поспешил и сам сделал себя восемнадцатилетним, что называется, там и тогда. Смастерил что-то для того, чтобы сделать задуманное. Возможно, за тем самым кухонным столом, за которым мы сидели и разговаривали, попивая холодный чай. Я представил его себе: склоненная голова, сосредоточенный, язык зажал между зубами; в руках, возможно, смоченная водой бумага, с которой падают на документ капли воды; вот он соскребает прежние цифры острием кухонного ножа, осушает мокрое пятно на документе, ждет, пока оно высохнет, находит нужную ручку, подсчитывает, тренируется в копировании почерка и наконец вписывает нужные цифры. Цифры, которые раскроют перед ним ворота Келхэма. Цифры, которые превратят его в солдата.

И все это из-за меня.

Я пошел назад к дороге. Деверо шла позади.

— Мне нужно оружие, — обратился я к ней.

— Зачем? — удивилась она.

Я остановился и, повернувшись, посмотрел на восток оценивающим взглядом. Форт-Келхэм располагался на огромном прямоугольнике к северу от дороги, и его ограждение проходило по широкому подлеску, простирающемуся на сто ярдов по обе стороны проволоки. Глядя на подлесок, можно было предположить, что вся занятая им сейчас площадь была когда-то отвоевана у старого леса, который тянулся к югу от дороги, но на этот счет существовало и другое мнение, казавшееся мне более верным. Я склонялся к мысли, что Келхэм построили пятьдесят лет назад на открытом месте, а затем фермеры прекратили пахать землю рядом с ограждением, а деревья начали наступать. Словно невесть откуда появившиеся сорняки. Но деревья были не такими, как те, что росли в старом лесу, расположенном с юга. Новые деревья повсюду тянулись ввысь, но в основном они образовывали густую чащу там, где это требовалось. Малочисленной группе довольно легко остаться незамеченной среди таких зарослей, и в случае необходимости неожиданно появиться оттуда в мелколесье, поросшем низкорослым кустарником, а затем снова незаметно пробраться в заросли и дальше за ограждение, для отдыха или пополнения боезапаса и провианта.

Я снова пошел к дороге.

— Я все-таки найду это подразделение, несущее охрану запретной зоны, хотя все дружно утверждают, что ее не существует.

— Предположим, ты ее найдешь, — сказала Деверо. — Ты выступишь против них, но в конечном счете выступишь против Пентагона. Ты будешь утверждать, что такое подразделение существует, а они будут твердить, что нет. А ведь у Пентагона микрофон-то помощнее.

— Они ничего не смогут противопоставить вещественным уликам. Я выложу перед ними столько частей тела, что любой убедится в моей правоте.

— Я не могу позволить тебе сделать это.

— Они не должны были убивать ребенка, Элизабет. Ведь это же ни в какие рамки не укладывается. Совершенно неслыханное дело. И это совершенно ясно. А что за всем этим кроется, — их проблема, не наша.

— Да ты даже не знаешь, где они находятся.

— Они в лесах.

— В камуфляже и с биноклями… Ну и как ты к ним подберешься?

— Перед ними есть мертвая зона.

— Где?

— Рядом с воротами в Келхэм. Они выслеживают тех, кто понимает, что пройти через ворота у него не получится. Поэтому за воротами они и не наблюдают. Они смотрят вдаль, в сторону.

— Те, кто в караульном помещении, наблюдают за воротами.

— Нет, в караульном помещении наблюдают за теми, кто подходит к воротам. А я туда идти не собираюсь. Я собираюсь найти лаз в ограждении. Как можно дальше за спиной мобильных сил и как можно дальше от помещения охраны.

— Они же стреляют в людей, Ричер.

— Они стреляют в тех людей, которых видят. Меня они не увидят.

— Я отвезу тебя в город.

— Да не собираюсь я в город. Я хочу поехать совсем в другую сторону. И мне нужно оружие.

Деверо не ответила.

— Вообще я готов в случае необходимости пойти туда и с голыми руками. Пусть это будет медленнее и труднее, но я это сделаю.

— Садись в машину, Ричер, — мрачно произнесла Элизабет.

Никаких намеков на то, куда именно она собирается меня везти.

Мы сели в машину, и Деверо, включив задний ход, отъехала от автомобиля Батлера, а затем, объехав его, на полной скорости понеслась вперед к Келхэму. Направление она выбрала верное, подумал я. Мы проехали бо́льшую часть последней мили, когда я сказал:

— Теперь давай по траве. К опушке леса. С таким видом, будто ты только что увидела что-то.

— Что, прямо на них? — спросила она.

— Да их здесь нет. Они на севере и на западе от этого места. К тому же в полицейский автомобиль стрелять они не будут.

— Ты в этом уверен?

— Есть только один способ выяснить это.

Элизабет сбросила скорость и, повернув руль, съехала с дороги на плотно утоптанную обочину. Дорога шла через провал, и ее профиль в этом месте напоминал песочные часы. В двухстах ярдах севернее этого провала новые деревья Келхэма отступили от нас, образовав ровную дугу, а в двухстах ярдах южнее нее старый лес образовал некую симметричную конфигурацию. Деверо придерживалась северо-восточного направления под углом сорок пять градусов к дороге; машина то поднималась на ухабах, то скатывалась с них. Внезапно Элизабет сделала широкий поворот на поляне и остановила автомобиль, встав боком рядом с первыми деревьями леса. Пассажирская дверь, за которой сидел я, оказалась примерно в шести футах от ближайшего дерева.

— Пистолет, — потребовал я.

— Господи, — взмолилась она. — Да это совершенно незаконная операция, причем по самым разным статьям.

— Вспомни свои же слова: это их мир против моего. Если там есть кто-то, кто должен стрелять, они будут утверждать, что там никого не было. Чем больше выстрелов, тем сильнее их отрицания.

Она глубоко вдохнула, выдохнула и достала дробовик из чехла, расположенного между нашими креслами. Старый винчестер 12-й модели, длиной сорок дюймов, весом семь фунтов. Никелированный, хорошо смазанный и протертый, но отделка во многих местах стерлась. Дробовику, наверное, было лет пятьдесят, но ухаживали за ним самым прилежным образом. Пусть так, но я с волнением взял в руки оружие, из которого никогда раньше не стрелял. Нет ничего хуже, чем спустить курок и увидеть, что за этим ничего не последовало. Или ты промахнулся.

— Он работает? — спросил я.

— Он работает отлично, — ответила Деверо.

— Когда ты в последний раз из него стреляла?

— Две недели назад.

— В кого?

— В мишень. Я ежегодно проверяю квалификацию всего персонала своего ведомства. К тому же необходимо давать им встряску, поэтому я и сама практикуюсь.

— И ты поразила мишень?

— От нее вообще ничего не осталось.

— А ты его после этого перезарядила?

Элизабет посмотрела на меня, улыбнулась и ответила:

— Шесть зарядов в магазине, один в стволе. Боезапас у меня в багажнике. Можешь загрузиться по полной, сколько унесешь.

— Ну спасибо.

— Это ружье моего отца. Береги его.

— Конечно.

— И себя береги тоже.

— Так я обычно и делаю.

Мы вышли из машины и, обойдя ее, подошли к багажнику. Деверо откинула крышку. Содержимое багажника лежало в беспорядочной куче. Да еще и вперемешку с землей и с какой-то грязью. Но я не стал тратить время на то, чтобы отчитывать ее за это, потому что сразу обратил внимание на металлический ящик, привинченный к дну сразу за переборкой, проходящей между креслами. Для женщины с такой комплекцией, как у Деверо, надо было сильно податься вперед, чтобы добраться до ящика. Встав на цыпочки и согнувшись в талии, она просунулась в глубь багажника, сделав меня зрителем неописуемого, божественного зрелища. Воистину прекрасного. Элизабет откинула крышку ящика и достала из него коробку с патронами двенадцатого калибра. Выпрямившись, протянула ее мне. Еще пятнадцать зарядов. Я положил по пять патронов в каждый карман брюк и оставшиеся пять — в карман рубашки. Она наблюдала за мной; вдруг ее глаза расширились, и она спросила:

— Ты что, стирал рубашку?

— Нет, — ответил я. — Купил новую.

— Зачем?

— Мне казалось невежливым показаться тебе в грязной рубашке.

— Я не о том; зачем ты купил новую рубашку вместо того, чтобы постирать прежнюю?

— Ну, просто я так решил. Поговорил с продавцом в магазине. Это показалось мне более логичным.

— Что ж, ладно, — Деверо пожала плечами.

— А ты знаешь, у тебя потрясающая попка.

— Ладно, — повторила она.

— Я просто подумал, что должен сказать тебе об этом.

— Ну, спасибо.

— Ну что, мир? Между мной и тобой?

Она улыбнулась.

— Да я просто разыгрывала тебя, только и всего. Если бы та девушка сказала, что она твоя подруга, я, возможно, отнеслась бы к этому серьезно. Но невеста?.. Это уже смешно.

— Почему?

— Да какая женщина согласится выйти за тебя замуж?

— А почему нет?

— Потому что ты не рожден быть мужем.

— Но почему?

— Ну скажи, сколько времени ты сэкономил? Стирка заняла бы у тебя один час.

— А кстати, как ты решаешь вопрос стирки?

— В следующем проулке за магазином строительных товаров есть прачечная самообслуживания.

— И там дают порошки и все прочее?

— Стирка там не требует ни особого таланта, ни выдающихся способностей.

— Я об этом подумаю, — пообещал я. — Ну, пока, что ли.

— Будь внимательным и осторожным, обещаешь? Мы не должны пропустить полуночный поезд.

Я улыбнулся, кивнул, в последний раз огляделся вокруг и вошел в лесную полосу.

Глава 49

Винчестер длиной в сорок дюймов был слишком большим предметом для осторожного и бесшумного передвижения по лесу. Приходилось держать его обеими руками перед собой. Но я был рад, что имею такое вооружение. Отличный старинный экземпляр, который не подведет. Выстрел патроном двенадцатого калибра способен уладить любой спор уже в момент первого вопроса.

Это был март месяц, и здесь, в штате Миссисипи, деревья почти полностью оделись в новую листву, закрывающую от меня небо. Приходилось идти наугад. Или, как называют это некоторые люди, прибегать к навигационному счислению пути. Но в лесу это делать очень непросто. Большинство правшей, оказавшихся в незнакомой местности, начинают в конце концов кружить в направлении против часовой стрелки. Происходит такое потому, что у большинства правшей левая нога чуть короче правой. Основы биологии и геометрии. Я, стараясь избежать этой опасности, делал шаг вправо возле каждого десятого дерева, мимо которого проходил, если, конечно, пребывая в задумчивости, не забывал об этом.

Растительность была густой и плотной, но преодолимой. Я шел через густое мелколесье по земле, плотно усыпанной опавшими осенними листьями. Названий деревьев я не знал, я вообще мало в них разбирался. Стволы были разной толщины, и расстояние между ними было не более трех-четырех футов. Нижние ветви казались высушенными из-за постоянно царившей внизу темноты. Да и сейчас под кронами был полумрак. Никаких тропинок. Никаких признаков того, что растительность вокруг была кем-то недавно потревожена.

Одно обстоятельство играло в мою пользу, в то время как два других действовали против меня. Против — то, что я слишком сильно шумел, и то, что на мне была светлая рубашка. Я был слишком приметным. Незамаскированным. Не мог подобраться беззвучно. Положительным же было то, что я подходил к ним с тыла. Они должны были находиться где-то вблизи края лесополосы и смотреть перед собой. Они высматривали журналистов и излишне любопытных людей, имеющих привычку совать нос не в свои дела, а также всех прочих подозрительных незнакомцев. Любой, идущий прямо на них, становился дичью, на которую разрешено охотиться. Но я должен был подойти к ним сзади.

Я думал, что мне не придется иметь дело одновременно со многими противниками. Они, должно быть, разделились на маленькие группки, в каждой минимум два, максимум четыре человека. Они наверняка мобильны. Никаких тайных схронов или биваков. Скорее всего, они будут сидеть на поваленных деревьях или на земле, прислонившись спиной к стволам, или на корточках, всматриваясь в изменяющиеся в ярких лучах солнца заросли, пребывая в постоянной готовности подвинуться влево или вправо, чтобы поменять угол зрения и выбрать лучшую позицию для встречи с угрозой.

Я думал, что малые мобильные группки могли быть рассредоточены на весьма большой площади. Тридцатимильная протяженность ограждения означала большую площадь, которую необходимо защищать от несанкционированного проникновения. Вы можете бросить на этот лес полностью укомплектованное воинское соединение, разбить его на группы из четырех человек и разместить их на расстоянии тысячи ярдов друг от друга. А тысяча ярдов в лесу — это тысяча миль на открытом пространстве. Нет возможности обеспечить немедленное подкрепление или поддержку другими родами войск. Нет возможности обеспечить огневую поддержку. Основное правило: винтовки и артиллерия в лесу бесполезны. Слишком много деревьев на траектории полета пули или снаряда.

Пройдя примерно двести шагов в северо-западном, как мне казалось, направлении, я сбавил темп. По моим прикидкам я приближался к первому возможному пункту наблюдения, расположенному в точке девять воображаемого циферблата, значительно выше нижнего участка дороги, непосредственно на выступе, откуда отлично просматривались западный и южный участки мелколесья. Почти наверняка Брюс Линдсей был замечен именно там. Должно быть, он появился перед ними слева и был отлично виден с расстояния больше одной мили. Выйдя из укрытия, они двинулись вперед и остановились, возможно, в сотне ярдов от него. Быть может, прокричали ему какое-то предостережение или указание. Ответ Брюса, скорее всего, был медленным, или путаным, или противоречивым. Тогда они его и застрелили.

Я отошел по дуге вправо, а затем стал красться по прямой, которая, по моим предположениям, проходила позади того места, где располагалась первая точка наблюдения. Я двигался между деревьев так, будто лавировал в людской толпе: уклон вправо, уклон влево, одно плечо вперед, затем другое плечо вперед. Я постоянно водил глазами из стороны в сторону, вверх и вниз. Внимательно рассматривал землю вокруг себя. Конечно, я никак не мог избежать всего, что было на земле, но не хотел выдавать себя, а потому старался не наступать на что-либо толще, чем палка для метлы. Сухое дерево, ломаясь, издает очень громкий треск.

Я продолжал идти, пока не увидел впереди себя просвет. Дошел до края леса. Посмотрел налево, направо, сделал осторожный шаг и понял, что место, на которое я вышел, лишь отчасти то, куда я шел. То — потому что я стоял на точке, которая могла быть отличным местом наблюдения; а не то — потому что на ней никого не было.

Я стоял в одном ярде от крайних деревьев леса, из которого только что вышел, и смотрел в юго-восточном направлении. Поле обозрения было широким и имело клиновидную форму. На некотором расстоянии от меня проходила дорога на Картер-Кроссинг, рассекающая это поле по диагонали. Дорога казалась пустынной, но появись на ней что-либо, я бы сразу увидел движущийся объект. Подобным образом я смог бы рассмотреть все, что происходит в пределах четверти мили на тянущихся по обе стороны дороги полях. Отличная наблюдательная точка. Вне всяких сомнений. Но я никак не мог понять, почему она покинута. С тактической точки зрения покидать ее было бессмысленно. Стемнеет не скоро; в течение многих часов еще будет светло. И насколько я понимал, ничего в Келхэме не изменилось. Ничто не говорило о претворении в жизнь каких-то новых стратегических распоряжений. Если что и произошло, так только то, что положение батальона «Браво» стало хуже, чем было.

То, что творилось на земле, свидетельствовало о крайне несерьезном отношении к службе. Кругом пестрели окурки сигарет, вдавленные каблуками в землю. Валялась скомканная обертка шоколадного батончика. Было множество следов, подобных тем, что я видел рядом с телом истекавшего кровью журналиста на поле старика Клэнси. Увиденное меня не впечатлило. Армейские рейнджеры приучены к тому, чтобы не оставлять после себя никаких следов. Они должны перемещаться по местности подобно ду́хам. Особенно когда перед ними поставлено щепетильное задание, законность которого сомнительна.

Попятившись назад, я снова углубился в лес, остановился и сориентировался, после чего двинулся на север, держась примерно в пятидесяти ярдах от кромки леса. Я старательно смотрел под ноги в надежде обнаружить боковую тропинку, ведущую в сторону ограждения Келхэма, но не видел ничего похожего. Ничего, что вызвало бы мой интерес. Тайные вход и выход, по всей вероятности, располагались на севере, в удаленной области на кончике сужающегося выступа территории форта, в отдалении от мест, где располагались регулярно используемые объекты и службы.

Я прошел две сотни ярдов в обратном направлении, туда, где деревья были тоньше; дорога с того места просматривалась хуже, зато лучше были видны поля, которые она пересекала. Эта точка наблюдения тоже показалась мне великолепной. Но и ее покинули. Впрочем, как я понял, она никогда и не использовалась. Никаких сигаретных окурков, никаких следов.

Я снова повернул назад, к тому месту, откуда начал свой путь, и попытался пройти двести ярдов, уже пройденных ранее. И снова ничего. Я стал подозревать, что здесь задействовано не полностью укомплектованное людьми подразделение, а лишь его часть. Но расставлять горстку людей по тридцатимильному периметру казалось мне бессмысленным. Если бы это дело поручили мне, я потребовал бы больше людей. Два полностью укомплектованных подразделения. Или три. В сравнении с Пентагоном я крохобор. Там, где я запросил бы пятьсот человек, шишки в погонах потребовали бы пять тысяч. Целью любого нормального планирования было бы создание в этом лесу людской толпы. Такой, какая обычно наблюдается на Таймс-сквер. А меня давным-давно уложили бы выстрелом в спину.

Потом я встревожился, подумав о смене наблюдателей и часах приема пищи. Возможно, по причине недокомплекта личного состава некоторые наблюдательные посты остаются ненадолго покинутыми. Но бо́льшую часть времени, в чем я был абсолютно уверен, на точках присутствуют наблюдатели. Невозможно пренебрегать столь хорошими наблюдательными пунктами. Если целью наблюдений была фиксация приближения к Келхэму потенциально враждебных личностей по всему периметру ограждения, то вся система 360-градусного обзора должна была быть ликвидирована, а вместо нее созданы эффективные посты, расположенные на действительно подходящих для этого позициях — таких, как три последних места, на которых я только что побывал. В итоге я пришел к мысли о том, что рано или поздно встречу кого-то, кто пойдет на одно из этих мест.

Повернувшись кругом, я снова направился в глубь леса. Пройдя половину пути от начальной точки своего маршрута, остановился. Просто стоял и ждал. Прождал десять минут. Ничего не слышно вообще. Затем двадцать. Тридцать. Листва колыхалась под ветром, ветви деревьев гнулись и скрипели, мелкие зверушки копошились в траве. Больше ничего.

И вдруг я услышал шаги и голоса. Они доносились откуда-то слева.

Глава 50

Я пошел в западном направлении и остановился возле дерева, совсем не подходящего для того, чтобы за ним укрыться, поскольку его ствол был едва ли толще моей ноги. Я просто прислонился к нему плечом. И взял дробовик на изготовку, повернув ствол в ту сторону, откуда доносились приближающиеся звуки. Я смотрел в ту сторону во все глаза, буквально застыв на месте.

Приближаются трое мужчин, подумал я. Медленной, расслабленной походкой, забыв о дисциплине. Они прогуливались. Трепались. Я слышал, как они загребали ботинками опавшие листья. Слышал их голоса, низкие, беспрерывно журчащие и скучающие. Я не мог разобрать слов, но по тону понял, что они не волнуются и не заботятся об осторожности. Я слышал, как трещали и ломались под их ногами кусты ежевики; слышал, как хрустели и трескались мелкие ветки; слышал громкие глухие удары и думал, что это пластиковые приклады винтовок М16 ударяются о стволы деревьев, когда парни продираются через узкие просветы между ними. Не слышал я лишь никаких команд старшего. Это были далеко не перворазрядные солдаты-пехотинцы. Мой ум как бы раздвоился — как это случалось постоянно: я видел себя по окончании акции, пишущим докладную записку с критическим обзором всех допущенных ими упущений. Я видел, как на совещании в Беннинге перечисляю их недостатки экспертной группе, состоящей из высших чинов.

Эта троица, казалось, шла в южном направлении, параллельно кромке леса, держась примерно в двадцати ярдах от нее. Вне всякого сомнения они направлялись на одну из тех наблюдательных точек, которые я недавно посетил. Я не мог увидеть этих парней — слишком много деревьев. Но слышал я их хорошо. Они были довольно близко и находились сейчас примерно на одной линии со мной, не более чем в тридцати ярдах слева.

Обойдя кругом тонкое дерево, возле которого только что занимал позицию, я продолжил наблюдение. За парнями я не пошел. По крайней мере, не сразу. Мне надо было убедиться в том, что за ними никто больше не идет. Я не хотел оказаться встроенным в движущуюся колону и оказаться четвертым в большой цепи людей; трое впереди и невесть сколько сзади. Поэтому я оставался там, где стоял, и напряженно вслушивался. Но так и не услышал ничего, кроме шагов и говора трех парней, движущихся в южном направлении. С северной стороны не доносилось ни звука. Вообще ничего. Только то, что воспроизводила сама природа: шум ветра, листвы, насекомых.

Эти три парня выполняли свое задание.

Когда, судя по доносившимся до меня звукам, они удалились ярдов на тридцать, я направился за ними. Я без труда перенял темп их передвижения. Они шли по нечетко обозначенному маршруту, через низкорослый кустарник, по следам, оставленным за пару предыдущих дней при входе и выходе с наблюдательной точки. Ориентирами им служили разворошенные прошлогодние листья и сломанные ветки. По краям этой извилистой, шириной примерно в двенадцать дюймов, тропы лежали кучки органических субстанций. Небольшие, но приметные. Фактически очень приметные, в особенности на фоне ничем не потревоженного низкорослого кустарника. По сравнению с тем, что я видел до этого в других местах, эта тропа казалось мне прямо-таки автомагистралью I-95.

Я неотрывно следовал за ними. Я без труда определил их скорость и теперь соблюдал дистанцию. С точки зрения логики, шум, производимый мною, не внушал опасений. Все то время, что я буду шуметь меньше, чем сразу двое из этих парней, никто из них меня не услышит. Кстати, это было совсем нетрудно. Вести себя более шумно, чем они, можно было бы, только если выстрелить пару раз из винчестера и затянуть во все горло национальный гимн.

Я позволил себе подойти немного поближе. Прибавил шагу и сократил разделяющее нас расстояние до двадцати ярдов. Но и в этом случае я не оказался в зоне визуального контакта, если не считать краткого мгновения, когда перед моими глазами мелькнула узкая спина в камуфляже боевой походной формы и что-то темное, что я принял за ствол винтовки М16. Но слышал я очень хорошо. Их действительно было трое. Один, если судить по его голосу, старше двух других; возможно, он и есть командир. Второй был немногословен, а третий говорил гнусаво-взволнованным голосом. Даже с более близкого расстояния я не мог разобрать слова, но понимал, что их разговор не представляет для меня никакого интереса. Тон и ритм их беседы убедили меня в этом. Я слышал низкое саркастическое ворчание, возражение на реплики и изредка раскаты какого-то ленивого лающего смеха. Так эти три парня проводили время.

Они не свернули к третьей наблюдательной точке, которую я до этого осмотрел, а прошли мимо нее гуськом, идя неторопливой походкой. Я лучше слышал голос идущего впереди парня, поскольку он обращался к своим спутникам, поворачивая голову назад, но то, что они ему отвечали, я не мог разобрать, так как бойцы были повернуты ко мне спиной, да и расстояние до них было все еще значительным. Но я все равно чувствовал, что ничего важного они так и не сказали. Им было скучно; возможно, они устали, и им надоели рутинные задания, в которых не было никакой новизны. Они не ожидали ни опасности, ни возникновения рискованной ситуации.

Парни прошли мимо второй наблюдательной точки. Они шли прогулочным шагом в южном направлении, а я следовал за ними. Две сотни ярдов по протоптанной тропинке, а потом я услышал, как они поворачивают вправо и с треском продираются к первой наблюдательной точке. К цифре девять на воображаемом циферблате. Как раз к тому месту, где почти наверняка скрывался убийца Брюса Линдсея.

Я дошел до места на тропинке, где они повернули, и замер на главной тропе. Я слышал, что они остановились в двадцати ярдах к западу от меня; как раз на том месте, где я до этого был, на кромке леса; там, где на земле было полно следов, валялись обертка шоколадного батончика и множество сигаретных окурков. Я приблизился к ним… три ярда… пять… затем снова остановился. Я слышал, как один из них рыгнул — сослуживцы ответили на это смехом и веселыми шутками, — и предположил, что они наверняка ходили в северном направлении для приема пищи в установленное время, а теперь вернулись на свой наблюдательный пост. Я слышал, как один из них мочился, отойдя за деревья. Слышал, как разбрызгивается струя, направленная на плотные ворсистые листья, покрывающие лесную землю. Слышал, как при помощи стволов винтовок они раздвигали ветви, росшие на уровне глаз, чтобы видеть лежащую перед ними открытую землю. Слышал шуршание и щелчок зажигалки «Зиппо», а через секунду почувствовал запах табака и табачного дыма.

Глубоко вдохнув, я двинулся вперед, ближе и ближе, обходя деревья то слева, то справа; еще пять ярдов, шесть, семь; левый локоть вперед, затем правый; я словно проплывал сквозь толпу, держа дробовик на изготовку. У этих трех парней и мысли не было о том, что я рядом. Я чувствовал, что они совсем близко, впереди, ничего не подозревают, спокойно стоят, смотрят вперед на ровное место, медленно ходят туда-сюда, устраиваются поудобнее. Их послеобеденное возбуждение улеглось. Задержав дыхание, я бесшумно перешел к дереву, стоящему ближе к ним, затем к следующему дереву, затем еще к одному. И тут наконец я впервые ясно рассмотрел их.

Но что я увидел перед собой, я так и не понял.

Глава 51

Как я и предполагал, их было трое. Нас разделяло пятнадцать футов. Расстояние, равное ширине комнаты. Один из них был седовласым, плотного сложения. Одет в оливкового цвета брюки времен Вьетнамской войны, сидевшие на нем, как на барабане, и старые десантные ботинки; без головного убора на голове. В руках он держал винтовку М16; я заметил рукоятку «беретты М9», полуавтоматического пистолета, в плетеной кобуре, висевшей у него на поясе. Девятимиллиметровый пистолет. Соответствующий, как и винтовка М16, стандартам армии США.

Второй парень был моложе и выше, но ненамного. Рыжеволосый, одетый — за что я ручаюсь — в полевую форму итальянской армии. Подстрижен лучше. Свою М16 он держал за верхнюю рукоятку. Правша. Другого оружия при нем не было. На ногах черные кеды для атлетических занятий. Без головного убора. За спиной небольшой ранец, отличного от камуфляжа цвета.

Третий парень был в полевой камуфляжной форме, использовавшейся Армией США в 1980-х годах. Худой, низкорослый. Возможно, пять футов и шесть дюймов, при весе примерно в сто сорок фунтов. Тощий, жилистый, измотанный и нервный. В руках он тоже сжимал М16. На ногах обычные повседневные туфли, которые носят штатские; ни головного убора на голове, ни какого-либо оружия на поясе. Он курил, зажав сигарету двумя пальцами левой руки.

Сначала итальянская полевая форма навела меня на мысль о том, что эти парни представляют собой какое-то странное и таинственное подразделение сил НАТО. Но старая форма времен Вьетнамской войны, в которую вырядился первый парень, в 1997 году не вписывалась ни в один сценарий текущего времени. Впрочем, безмозглые международные политики могли существовать и сейчас, а поэтому ни уличные туфли третьего парня, ни отсутствие в группе старшего, ни их абсолютно непрофессиональное поведение в расчет не принимались. Я не знал, кто они такие. Я перебирал в голове разные возможные варианты, такие как побег депортируемых нелегальных иммигрантов с борта самолета в аэропорту. Я был удивлен: неужто они не слышали ни треска, ни скрежета шестеренок в моей голове?

Я снова посмотрел на них. Слева направо, а затем справа налево.

Я ничего не мог понять.

И вдруг меня осенило: да они же просто любители, и все, что они делают — не что иное, как самодеятельность.

Границы штата Миссисипи со штатами Теннесси и Алабама проходят по лесной глухомани. Национальные гвардейцы, выдающие себя за солдат. Мужчины, которых хлебом не корми, только дай побегать по лесу с ружьями, после чего похвастаться тем, что они защищали тот или иной жизненно важный объект. Мужчины, которым только дай потрепаться в магазинах, распродающих ненужное воинское снаряжение, после того как они закупают там комплекты старой рабочей одежды солдат или полевой формы итальянской армии.

И мужчины, которые любят покупать оружие в государственных оружейных магазинах. В особенности в некоторых, расположенных вблизи военных баз. Именно они могут предложить покупателям кое-что особенное, правда из-под прилавка. Все, что для этого нужно, — это иметь кого-то знакомого в магазине, и, поверьте мне, всегда этот кто-то находится. Значительное количество винтовок М16, «беретт» и кое-чего пострашнее списывается ежегодно из-за потерь, поломок или по другим причинам, препятствующим их дальнейшему использованию. После оформления соответствующих бумаг такое оружие уничтожается, однако часто этого не происходит. Оно тайно в непроглядной ночной тьме проскальзывает через задние двери и через час находит новое пристанище… под прилавком оружейного магазина.

Мне доводилось арестовывать множество людей — часто группами, и намного более многочисленными, чем та, что стояла сейчас передо мной, — но все равно, я не считал себя большим специалистом по выполнению таких операций. Лучше всего аресты проходят на фоне намеренно поднятого шума и устрашающих угроз. Поэтому я привел в себя в состояние, называемое «рвать и метать». Предпочтительнее всего в таком случае применить неожиданный прием, рассчитанный на то, чтобы с самого начала ошеломить их. К тому же команда «Стоять! Стоять! Стоять!» также придаст мне уверенности. Обычные слова произносятся несколько неуверенно. Звучат чем-то вроде просьбы.

Но у меня был с собой самый совершенный прерыватель споров: помповое ружье. Потратив всего один патрон, я смог бы произвести такой шум, который заставил бы замереть в неподвижности любых троих мужчин в любых трех точках в целом мире.

Звук этот был самым устрашающим из всех, когда-либо достигавших человеческих ушей.

Бабах!

Выброшенная гильза упала на листву возле моих ног, а трое мужчин застыли на месте, как статуи.

— А теперь оружие на землю.

Нормальный голос, нормальная интонация, нормальный тон.

Рыжий парень бросил на землю винтовку. Видимо, он старался первым показать свое послушание. Затем на землю упала винтовка старшего по возрасту мужчины; последним бросил оружие их жилистый низкорослый товарищ.

— Стоять и не двигаться, — приказал я. — Не давать мне причины стрелять.

Нормальный голос, нормальная интонация, нормальный тон.

Парни, проявив здравомыслие, стояли неподвижно. Лишь слегка шевелили руками, отодвинув ладони чуть в сторону из положения «руки по швам», в котором они застыли после моей первой команды. Они даже растопырили пальцы. Я был уверен, что и пальцы ног внутри башмаков, туфель и кедов они тоже растопырили. То есть делали все, чтобы показать себя невооруженными и неопасными.

— А теперь три больших шага назад, — скомандовал я.

Все трое повиновались и, сделав три преувеличенно больших шага назад, оказались на расстоянии, превышающем длину тела, от своих винтовок.

— А теперь — кругом, — приказал я.

Глава 52

Никого из них я прежде не видел. Старший, медленно повернувшись, оказался напротив меня слева. Он был мне совершенно незнаком. Выглядел обычным мужчиной, ничего особого, немного мешковатый и потрепанный жизнью. Против меня стоял рыжеволосый. Он выглядел так, как, наверное, выглядел бы его старший товарищ, родись он на двадцать лет позже и в лучших условиях. Тоже обычный парень, с виду немного мягкий и цивилизованный. Но вот третий парень был совсем другим. При взгляде на него в голову приходила мысль, что он и его предки в четырех поколениях питались исключительно белками. Ловчее крысы, выносливее козла — и прыгучее любого из этих животных. В одну руку я взял винчестер, уперев приклад в правую подмышку и отведя локоть назад. Я не особо тщательно целился в парней, находившихся от меня справа, — с дробовиком двенадцатого калибра в этом не было необходимости. Левую руку я использовал в качестве вспомогательного средства при контактах с пленниками и, посмотрев на старшего мужчину, сказал:

— Теперь протяни руку к тому месту, где у тебя пистолет, и передай его мне.

Тот никак не среагировал на мой приказ.

— Слушай, как ты должен сделать это, — сказал ему я. — Ты вытащишь пистолет из кобуры двумя пальцами, большим и указательным, затем крутанешь его, а потом наставишь на себя, понял?

Никакого ответа.

— В качестве второго приза, — продолжил я, — будет выстрел тебе в ноги.

Нормальный голос, нормальная интонация, нормальный тон.

Никакого ответа. Сперва я подумал о том, чтобы потратить еще один патрон, а потом снова перезарядить дробовик, но в конце концов необходимость в этом отпала. Пожилой мужчина оказался вовсе не героем. Он принял решение после секундного размышления. Большим и указательным пальцами достал пистолет, повернул его в руке и прижал дулом к животу.

— Теперь нащупай предохранитель и сними с него пистолет, — приказал я.

Выполнить это было затруднительно, поскольку положение пистолета было непривычным, но мужчина справился.

— Обхвати ствол большим пальцем и еще двумя. Теперь ослабь свой безымянный палец. Просунь его в спусковую рамку. Туда, где крючок. Теперь держи палец на нем.

Мужчина сделал все, что я приказал.

— Ты знаешь, что произошло? — спросил я.

Он ничего не ответил.

— Тогда слушай, — сказал я. — При малейшей попытке сопротивляться ты получаешь пулю в живот. Вот это ты и должен знать. Так мы поняли друг друга? Поняли?

Мужчина утвердительно кивнул.

— Теперь протяни руку и перемести пистолет ближе ко мне, — приказал я. — Медленно и аккуратно. Руку держи все время на одной высоте. Следи за тем, чтобы дуло было направлено на тебя. Не отнимай пальца от курка.

Мужчина повиновался. Он протянул руку с пистолетом примерно на два фута от точки опоры тела, а я, сделав шаг вперед, взял у него пистолет — просто осторожно снял с его руки. Я отошел назад, он опустил руку, а я поменял оружие. Винчестер перешел в левую руку, «беретту» я зажал в правой.

С облегчением выдохнул.

И улыбнулся.

Три человека взяты в плен и разоружены — и безо всякой там лишней пальбы.

Я посмотрел на пожилого человека и спросил:

— Что вы вообще за люди?

Он пару раз сглотнул слюну, а потом нашел в себе силы выпрямиться и ответил:

— Мы здесь на задании, и штатские не должны в него вмешиваться, если понимают, что для них хорошо, а что плохо.

— Так против чего настроены гражданские?

— Против военнослужащих.

— А вы-то сами военнослужащие?

— Да, военнослужащие, — ответил пожилой пленник.

— Да какие вы военнослужащие? Вы просто вешаете мне лапшу на уши, только и всего.

— Это санкционированное задание, — упорствовал он.

— Санкционированное кем?

— Нашим командиром.

— А кто санкционировал его действия?

Мужчина начал мямлить, запинаться и впадать в неистовство. Он начинал говорить, затем вдруг останавливался; так повторялось дважды. Я, скрестив стволы винчестера и пистолета, направил их на мужчину. Я не был уверен в том, что это сработает. Я никогда не полагался на оружие, из которого сам до этого не стрелял. Но руки мои хорошо чувствовали его, ощущали вес. Оба ствола были сняты с предохранителя. Это я знал наверняка. Да и мужчину, стоявшего передо мной, передергивало со страху. Ведь он должен был знать лучше остальных, чего можно ждать, по крайней мере от одного из стволов. Потому что это был его ствол. Я положил палец на спусковой крючок. Мужчина видел, что я делаю, но все равно хранил молчание.

И вдруг заговорил рыжий. Тот, что показался мне мягким и покладистым.

— Он не знает, кто санкционировал наше задание, этим и вызвано его смущение. Поэтому он ничего и не говорит. Неужто вам этого не видно?

— Может, его лучше застрелить, чем подвергать смущению?

— Никто из нас не знает, кто санкционировал что-либо. Да и наше ли это дело?

— А откуда вы? — спросил я.

— Сначала скажите, кто вы.

— Я офицер Армии Соединенных Штатов, — ответил я. — А это значит, что если ваше так называемое задание было санкционировано военными, то вы должны в настоящее время перейти в мое подчинение, как старшего по званию. Верно? И к тому же логично, согласны?

— Да, сэр.

— Так откуда вы?

— Из Теннесси, — ответил парень. — Мы «Свободные граждане Теннесси».

— Что-то вы мне такими не кажетесь, — усомнился я. — Сейчас вы больше смахиваете на задержанных.

Ни слова в ответ.

— Зачем вы пришли сюда? — спросил я.

— Мы получили сообщение.

— И что это за сообщение?

— Что мы нужны здесь.

— И сколько вас пришло?

— Здесь шестьдесят человек наших.

— Двадцать групп на тридцать миль?

— Да, сэр.

— И какие инструкции вы получили по прибытии сюда? — поинтересовался я.

— Нам было сказано не допускать появления людей.

— Почему?

— Потому что наступило время, когда надо действовать решительно и помогать армии. А это долг каждого патриота.

— А с чего вдруг армии потребовалась ваша помощь?

— Об этом нам не сказали.

— В соответствии с правилами ведения боевых действий?

— Мы должны были не допускать людей сюда, вот мы и выполняли этот приказ.

— Это вы убили мальчика сегодня утром?

Долгое, затянувшееся молчание.

Молчание прервал коротышка, стоявший справа.

— Вы говорите о том черномазом мальчишке?

— Эта операция была полностью санкционирована, — решил уточнить пожилой.

— Да, я говорю о подростке-афроамериканце, — подтвердил я свой вопрос.

Рыжеволосый парень бросил отчаянный взгляд на своих подельников. Сперва на одного, затем на второго. Быстро мотнув головой, он выпалил:

— Никто из нас не станет давать ответ на этот вопрос.

— По крайней мере одному из вас придется держать ответ за это, — осадил его я.

— Эта операция полностью санкционирована во всех высших инстанциях, — снова напомнил пожилой. — Более того, санкционирована на самом высшем уровне. Кем бы вы ни были, мистер, но вы делаете очень большую ошибку.

— Заткнись, — оборвал его я.

Рыжеволосый парень посмотрел в упор на коротышку и сказал:

— Замолчи, не говори вообще ни о чем.

А я, взглянув на коротышку, подбодрил его словами:

— Да говори все, что хочешь. Тебе все равно никто не поверит. Каждому ясно, что такой гомик, как ты, оказался здесь от нечего делать.

Отвернувшись от него, я снова устремил взгляд на пожилого. Но коротышка неожиданно выпалил:

— Это я уложил черномазого.

Я снова посмотрел на него и спросил:

— За что?

— Он вел себя агрессивно.

Я покачал головой и сказал:

— Я видел его труп. Пуля прошла высоко под рукой. Рука осталась неповрежденной. Я думаю, он поднял руки вверх. Я думаю, он показывал вам, что сдается.

Коротышка хмыкнул и возразил:

— А я думаю, он просто делал вид, что сдается.

Держа винчестер в прежнем положении, я поднял руку, сжимавшую пистолет, и навел его на лицо коротышки.

— А ну, рассказывай о том, что произошло вчера, — приказал я.

Парень, не отрываясь, смотрел на меня. Судя по его бегающим крысиным глазкам, он что-то подсчитывал.

И решил, что я не выстрелю.

— Вчера мы были к северу от этого места, — ответил он.

— И?..

— Я думаю, вы сейчас скажете: «Наш пострел везде поспел».

— Кто прикладывал к ране санитарный пакет?

— Я, — ответил рыжеволосый. — Я прикладывал. Это произошло случайно, несчастный случай. Мы просто выполняли приказы.

Снова повернувшись к коротышке, я приказал:

— Рассказывай снова. Рассказывай о том, как ты целился в шестнадцатилетнего мальчика, который шел с поднятыми руками.

Я поднял руку на полдюйма выше. Пистолет был направлен как раз в середину его лба.

Презрительно осклабившись, парень произнес:

— Я подумал, что он машет руками.

Я нажал на спуск.

Пистолет сработал отлично. Просто отлично. Точно в цель, как это и должно было быть. Звук выстрела сначала оглушил, потом перешел в шипение и наконец раскатился эхом. Птицы взмыли в небо. Стреляная гильза, выскочив, ударилась в ствол дерева и, отскочив от него, чувствительно стукнула меня по бедру. Голова коротышки разлетелась на части, и куски ее влажным шлепком ударили по листьям позади него. Тело вертикально опустилось вниз; тощие ягодицы опустились на пятки, он как-то вяло подпрыгнул и свалился на бок; как будто разом лишившись всех костей, застыл в такой позе, какая обычно бывает у тех, кого настигла внезапная насильственная смерть.

Я дождался, когда звук выстрела замер вдали, и мои уши вновь обрели способность слышать, посмотрел на двух еще живых участников группы и сказал:

— Ваша сомнительная операция только что закончилась. С данного момента. И подразделение «Свободные граждане Теннесси» объявлено распущенным. С данного момента. Все его члены полностью освобождаются от участия в каких-либо операциях. Вам двоим предстоит объявить об этом во всех группах, расположенных по периметру базы. У вас есть тридцать минут на то, чтобы унести из этого леса ваши жалкие задницы. В вашем распоряжении один час на то, чтобы убраться прочь из этого штата. Всем пятидесяти девяти людям. В случае какой-либо задержки я вышлю бригаду рейнджеров, которая разберется с вами. А теперь — выполнять!

Пара уцелевших в растерянности и оцепенении оставалась на месте не более секунды, необходимой им на то, чтобы преодолеть шок и испуг. Затем они пошли и почти сразу же побежали. Они и вправду спешили. Я прислушивался к их топоту, пока он, постепенно затихая, не пропал вдали. Это продолжалось довольно долго, но они убрались прочь, и я был уверен, что назад уже не вернутся. У них случились потери в живой силе, и это начисто отбило им аппетит к подобным делам. Я был уверен, что они создадут этому парню ореол мученика, но наряду с этим был также уверен, что они будут всеми силами стараться избегать ситуаций, которые могут закончится для них тем, что они разделят его славную участь. Кровь и мозги — это реальность, а реальность — это незваный гость в мире, созданном игрой воображения.

Поставив «беретту» на предохранитель, я сунул пистолет в карман брюк, одернул рубашку, заправил ее полы под ремень и пошел обратно тем же путем, каким пришел сюда, выставляя вперед то одно, то другое плечо, лавируя между деревьев и держа винчестер на изготовку перед собой.

Глава 53

Элизабет Деверо ожидала меня на том самом месте, где мы расстались. Она стояла возле своей машины примерно в шести футах от кромки леса. Я вышел из-за деревьев прямо перед ней; от неожиданности она даже чуть подпрыгнула, но буквально сразу пришла в себя. Как я и предполагал, она не собиралась удивляться тому, что я выполнил задуманное, и тем самым обижать меня. А может быть, не хотела показывать, что переживала за меня во время моего отсутствия. А может быть, и по той и по другой причине… Я поцеловал ее в губы и протянул винчестер.

— Ну так что произошло? — спросила она.

— Там было что-то вроде союза граждан из штата Теннесси. Компания каких-то недоделанных самодеятельных гвардейцев из лесной глухомани. Они уже отправляются восвояси.

— Я слышала пистолетный выстрел.

— Один из них не смог пережить внезапного окончания операции и покончил с собой.

— Ему действительно было о чем сожалеть?

— Всего даже и не перечесть.

— А кто притащил их сюда?

— А вот это уже серьезный вопрос, согласна?

Я достал из карманов неиспользованный боезапас винчестера и передал его ей. Она попросила меня уложить патроны в железный ящик, стоявший в багажнике, после чего мы поехали в город. Всю дорогу «беретта» упиралась мне в бедро и в живот. Мы пересекли черную половину Картер-Кроссинга, проехали через железнодорожный переезд и вскоре остановились на парковке перед входом в ведомство шерифа, которое в терминах бейсбола можно было считать «основной базой» Деверо. Ее безопасным пристанищем.

— Пойди выпей чашку кофе. Я скоро вернусь, — сказала она.

— А куда ты собралась?

— Я должна сообщить миссис Линдсей о смерти ее сына.

— Нелегкое дело.

— Что и говорить.

— Хочешь, я поеду с тобой?

— Да нет, — сказала Элизабет. — Это будет выглядеть неестественно.

Проводив взглядом ее машину, я направился в кафе пить кофе. И звонить по телефону. Взяв в руку чашку, набрал номер офиса Стэна Лоури. Он сам снял трубку.

— Так ты все еще там, — вместо приветствия произнес я. — Все еще на работе. Не верю ушам своим.

— Придумай что-нибудь поновее, Ричер, — недовольно пробурчал он.

— Да ты еще будешь вспоминать эти дни, как догорающие угольки счастливого времени.

— Чего ты хочешь?

— От жизни вообще? Это непростой вопрос.

— От меня.

— От тебя я хочу многого, — ответил я. — В особенности, хочу попросить тебя проверить кое-какие имена. Ты можешь найти их в любой базе данных. В основном гражданских, но если у тебя получится, загляни в базу данных, включающую правительственных чиновников. Позвони в полицейское управление округа Колумбия и попытайся уговорить их помочь. Ну и в ФБР, если, конечно, кто-нибудь из этого ведомства еще общается с тобой.

— Говорить открыто и честно или по-тихому?

— Тише тихого.

— Ну и что за имена?

— Дженис Мэй Чапман, — продиктовал я.

— Это та женщина, которую убили, верно?

— Одна из нескольких.

— И?

— Одри Шоу, — продолжал диктовать я.

— А это кто?

— Не знаю. Потому и прошу тебя выяснить о ней что возможно.

— В связи с чем?

— Она наследила в одном деле и связана с другим.

— Одри Шоу, — медленно произнес Стэн, словно записывал эти слова по буквам. Затем спросил: — Что еще?

— Насколько далеко от твоего офиса находится офис Гарбера?

— На другой стороне коридора.

— Он мне нужен. Будь другом, зайди к нему и притащи к своему телефону. Хватай его прямо за загривок дряблой стариковской шеи.

— Ты что, не можешь позвонить ему в офис?

— Я хочу поговорить с ним по твоей линии, а не по его.

В ответ — ни слова, только звяканье пластмассовой трубки о стол; кряхтение, сопровождающее вставание со стула; шипение воздуха, всасываемого подушкой кресла, на которой он сидел. А затем тишина, дорогая тишина, потому что разговор по телефону оплачивал я. Я всунул в монетник еще четвертак и продолжил ждать. Я уже подумал, что Гарбер уперся и отказывается идти. Но тут я услышал, как подняли со стола трубку, и сразу после этого знакомый голос произнес:

— Что, черт возьми, тебе теперь надо?

— Хочу поговорить с тобой, — ответил я.

— Ну так и звони мне. У нас теперь есть коммутатор. И собственная сеть.

— Твою линию прослушивают. Думаю, в этом нечего сомневаться, или ты не веришь? Поэтому линия кого-то другого более безопасна.

Гарбер помолчал секунду.

— Возможно, — произнес он после паузы. — Так что ты хочешь от меня?

— Следы обуви на земле перед ограждением Келхэма были оставлены представителями неофициального формирования. Местная национальная гвардия. Очевидно, это часть какой-то садистской группировки, состоящей из тех, кто считает себя верными патриотами. По всей вероятности, их притащили сюда для того, чтобы защитить армию от несправедливых нападок.

— Так это же Миссисипи, — со вздохом ответил он. — А чего ты ожидал?

— Но в действительности они прибыли из Теннесси, — уточнил я. — И ты не понял сути. Они не просто оказались здесь. Они действовали не по собственному капризу. И не проводили здесь свои отпуска. Их разместили здесь и развели по позициям. Они имели контакт с кем-то, кто точно знал, когда, где, в каком количестве и для чего они могут потребоваться. Кто бы мог владеть такой информацией?

— Кто-то, кто обладал всеми фактами с самого начала.

— И где мы могли бы найти этого человека?

— Где-то наверху.

— Согласен, — ответил я. — Какие мысли насчет того, кто это?

— Абсолютно никаких.

— Ты уверен? Тебе надо дать мне всю необходимую информацию, чтобы я мог делать здесь то, что в данном случае необходимо, — если ты, конечно, имеешь на это полномочия.

— Я уверен. У тебя и так есть вся информация, которую имею я.

— Отлично, тогда отправляйся назад в свой офис. Ровно через пять минут, начиная с этой секунды, я перезвоню тебе. Можешь не обращать внимания на то, что я тебе скажу, потому что в сказанном мною будет мало смысла. Но будь на линии достаточное время для того, чтобы магнитофоны успели раскрутиться и записать все.

— Постой, — вдруг остановил меня Гарбер. — Мне надо тебе кое-что сказать.

— И что же?

— Новости из Корпуса морской пехоты.

— И что это за новости?

— Кое-какое дело, связанное с Элизабет Деверо.

— И что это за дело?

— Я пока не знаю. Они набивают себе цену. Делают из мухи слона, вкручивая мне, насколько трудно им получить доступ к этому делу. Папка, в которую попали касающиеся ее документы, похоже, имеет какой-то особый гриф секретности. Наивысшей категории. Там, среди прочих, находится самое важное в мире дело, а вместе с ним и чушь собачья такой же категории. Но известно, что примерно лет пять назад имел место какой-то серьезный скандал. Суть дела в том, что из-за Деверо нескольких военных полицейских поперли из Корпуса без всяких на то причин. По слухам, причиной явилась личная ревность.

— Пять лет назад, то есть за три года до ее ухода из Корпуса? Она уволилась из Корпуса с хорошей аттестацией и сохранением привилегий?

— Да, именно так.

— Добровольное или принудительное расторжение контракта?

— Добровольное.

— Тогда все это пустое, — махнул рукой я. — Не морочь себе голову.

— Ты думаешь не головой, а другим местом, Ричер.

— Пять минут, — напомнил ему я. — Дуй на свое место.

Официантка долила кофе в мою чашку, и я выпил почти все, пока мысленно отсчитывал триста секунд. Затем снова подошел к телефону и набрал прямой номер Гарбера. Он ответил, и я представился:

— Сэр, это майор Ричер докладывает из Миссисипи. Вы меня слышите?

— Четко и ясно, — ответил Гарбер.

— Мне стало известно имя того, кто командовал «Свободными гражданами Теннесси» в Келхэме. Это командование было частью преступного сговора, в результате которого произошло два убийства и два уголовных преступления. Мне назначена встреча, и мне необходимо быть в Пентагоне послезавтра, а затем я немедленно прибуду на базу, и на тот момент времени введу в курс дела начальника военно-юридического управления армии.

Гарбер был шустрым парнем. Он быстро понял, в чем дело, и как следует сыграл свою роль.

— И кто этот человек? — спросил он.

— Я бы предпочел не называть его имени в течение сорока восьми часов, если вы не возражаете, — ответил я.

— Понимаю, — важно произнес Гарбер.

Закончив разговор, я положил трубку и почти тут же набрал новый номер. Офис полковника Джона Джеймса Фрейзера, расположенный в глубинах Пентагона. Офицера ведомства по связям с Сенатом. Я соединился с сотрудником, ответственным за планирование расписания встреч, и мне назначили прием на послезавтра на двенадцать часов в его офисе. Я не сказал цели своего визита, поскольку сам еще не знал ее. У меня не было реальной причины просить о встрече. Мне просто надо было побывать кое-где в этом гигантском здании. В качестве наживки в капкане.

После этого я сел за столик и стал ждать Деверо. Женщину, которая ест, как она, долго ждать в кафе не придется.

Глава 54

Деверо появилась через полчаса; выглядела она бледной и опустошенной. Сообщать родным о смерти никогда не бывает приятным делом. Особенно если молния бьет второй раз по матери, которая еще не оправилась от первого удара. Но все это — часть работы шерифа. Родители, потерявшие ребенка, никогда не смогут оправиться от полученного удара. А как может быть иначе?

Элизабет села напротив меня, глубоко и тяжело вздохнув.

— Плохо? — спросил я.

Она молча кивнула и произнесла после недолгой паузы:

— Ужасно. Она не будет голосовать за меня, в этом я уверена. Думаю, если бы у меня был дом, она бы его сожгла. А была бы собака, она бы ее отравила.

— Не стоит обвинять ее, — сказал я. — Второй снаряд в ту же воронку.

— Я думаю, что скоро будет и третий снаряд. Эта женщина выйдет в полночь на железнодорожное полотно. Гарантирую, что так и будет. Не позже чем через неделю.

— Такое раньше случалось?

— Нечасто. Но поезда всегда проходили там, один раз в течение ночи. Словно напоминали, что у вас есть выход, если вы в нем нуждаетесь.

Я ничего не сказал. Я хотел вспомнить полуночный поезд в другом, более приятном и счастливом контексте.

— Я хочу спросить тебя кое о чем, но не буду.

— И о чем же?

— Кто притащил в лес этих идиотов?

— И почему ты не хочешь спросить об этом?

— Потому что мне кажется, здесь целая куча разных взаимосвязанных вопросов. На базе происходит какой-то серьезный кризис. Неполный ответ окажется бессмысленным. Ты должен рассказать мне все. Но я не хочу просить тебя об этом.

— Я не смог бы рассказать тебе всего, даже если бы захотел. Поскольку не знаю всего. Если бы я знал все, меня бы здесь уже не было. Дело было бы сделано, я вернулся бы назад и занялся другой работой.

— И тебе не терпится поскорее отчалить отсюда?

— Ты закончила?

— Нет, я просто спрашиваю. Я ведь была там сама, не забывай об этом. Рано или поздно, мы все ждем момента, когда погаснет свет. Мне интересно, почувствовал ли ты это. Или для тебя это еще не пришло.

— Нет, — ответил я, — на самом деле я не хочу возвращаться обратно. Но в основном из-за секса, а не из-за работы.

Деверо улыбнулась.

— Так кто же все-таки притащил в лес этих идиотов?

— Не знаю, — упорствовал я. — Возможно, в этом замешаны несколько человек. Келхэм — это пирог, такой же, как и другие пироги, и вокруг него толпится масса народу, держа пальцы наготове. Огромное количество интересов. Масса разного рода устремлений. Некоторые из них имеют под собой профессиональную основу, некоторые основаны на личном интересе. Возможно, пять или шесть из этих идей и прошли тест на здравомыслие. А это значит, что у пяти или шести различных вертикалей власти на высших уровнях находятся пять или шесть офицеров самого высшего ранга. И от любого из них, к сожалению, можно ожидать, что он способен отколоть подобную штучку. К тому же любой из них может оказаться в состоянии сделать это. Тебе не достигнуть высшего офицерского чина в армии, состоящей из таких крепышей-мужчин, потому что ты услужливый.

— Так кто эти пять или шесть людей?

— У меня нет никаких мыслей на этот счет. Это не мой мир. Они со своей высоты видят во мне лишь мелкую сошку, армейщину. Для них я все равно что рядовой первого класса.

— Но ты собираешься прижать их к ногтю.

— Разумеется, я прижму их к ногтю.

— Когда?

— Надеюсь, послезавтра. Я должен съездить в федеральный округ Колумбия. Возможно, всего лишь на одну ночь.

— Зачем?

— Я засветился на линии, которая прослушивается и разговоры на которой записываются, и сказал, что мне известно имя. Поэтому теперь мне надо пойти послоняться там, погулять для вида и посмотреть, чем это обернется.

— Так ты что, делаешь из себя наживку в капкане?

— Это вроде теории относительности. Есть разница, приду ли я к ним или они ко мне?

— В особенности когда ты даже не знаешь, кто они, не говоря уже о том, кто из них виновен.

Я ничего не ответил.

— Согласна, — сказала Элизабет. — Пора устроить им встряску. Если хочешь узнать, горяча ли печка, иногда нет другого способа узнать это, кроме как потрогать ее.

— Ты, наверное, была отличным копом.

— Я и сейчас отличный коп.

— Ну а когда твой запал иссяк? Я говорю о Корпусе морской пехоты. Когда тебе разонравилась твоя работа?

— Примерно в такой же ситуации, в которой ты сейчас, — ответила Деверо. — В течение многих лет ты отшучиваешься от мелочей, но они наступают на тебя таким плотным строем и с такой быстротой, что вдруг понимаешь, что эти мелочи превратились в лавину. В огромный снежный ком, понимаешь? Серьезные вещи возникают именно из мелочей. Внезапно ты осознаешь, что мелочи — это серьезные вещи и дела.

— А не одно какое-либо особое дело?

— Нет, я все преодолевала успешно. У меня никогда не возникало никаких осложнений.

— Неужели? Все эти шестнадцать лет?

— Время от времени у меня случались мелкие недоразумения. Раз или два я встречалась не с тем человеком. Но ничего серьезного, о чем стоило бы говорить. Я ведь все-таки дослужилась до уоррент-офицера 5-й категории, а это довольно высокий чин — по крайней мере, для некоторых из нас.

— Ты хорошо себя проявила.

— Неплохо для сельской девушки из Картер-Кроссинга.

— Да и вообще неплохо.

— Когда ты едешь? — спросила Элизабет.

— Думаю, завтра утром. У меня уйдет весь день на то, чтобы добраться туда.

— Пеллегрино довезет тебя до Мемфиса.

— Да не нужно, — воспротивился я.

— Соглашайся хотя бы ради меня, — настойчиво попросила она. — Мне очень нравится отправлять Пеллегрино за пределы округа как можно чаще. Хоть бы он врезался в кого-нибудь на своей машине и убил пешехода где-то в другом месте, а не в зоне действия нашей юрисдикции.

— А здесь он не совершал ничего подобного?

— Да у нас здесь и пешеходов-то нет. Это же очень спокойный город. В нем всегда тихо.

— Из-за Келхэма?

— Это умирающее место, Ричер. Нам необходимо, чтобы база открылась, и поскорее.

— Может, я сделаю что-нибудь для этого в округе Колумбия.

— Хотелось бы надеяться, — сказала она.

— Так мы будем ужинать?

— Для этого я сюда и пришла.

Главным блюдом ужина Деверо был куриный пирог. Мы заказали две порции и уже готовились приступить к еде, когда в кафе вошла пожилая пара хозяев отеля. Женщина держала в руках книгу, мужчина нес газету. Обычный для них вечерний привал в кафе. Пожилой супруг, увидев меня, поспешил к нашему столику и сказал, что только что звонил брат моей жены. Что-то очень важное и не терпящее отлагательств, добавил он. Я на секунду озадачился. Должно быть, старик подумал, что у моей жены сверхмногочисленная родня.

— Он назвался вашим зятем Стэнли, — пояснил пожилой мужчина.

— Понятно, — кивнул я. — Спасибо.

Старик, шаркая ногами, пошел к своему столику, а я сказал:

— Майор Стэн Лоури. Один из моих приятелей. Мы с ним вместе работали по одному делу в течение двух недель.

Деверо улыбнулась.

— Я думаю, мое заключение верно. Морпехи — более смышленые комедианты.

Я снова принялся за еду, но она сказала:

— Тебе не кажется, что ты должен позвонить ему, раз это так важно?

— Пожалуй, ты права, — согласился я. — Только не съешь мой пирог.

Я в третий раз за сегодняшний день пошел к телефону. Лоури ответил после первого же звонка.

— Ты сейчас сидишь? — вместо приветствия спросил он.

— Нет, — ответил я. — Стою. Возле платного телефона в кафе.

— Ну тогда схватись за что-нибудь, да покрепче. У меня для тебя целый рассказ о девушке по имени Одри.

Глава 55

Я прислонился к стене рядом с телефоном, но не потому, что не хотел упасть, придя в состояние шока или крайнего удивления, а лишь потому, что рассказы Лоури всегда оказывались слишком длинными. Он считал себя прирожденным рассказчиком. И очень любил уходить в дебри. И в контекст. В самые глубокие дебри, и с головой в контекст. Обычно он прослеживал все мельчайшие детали, вплоть до начального момента, случившегося задолго до того, как в результате каких-то до сих пор не известных процессов во Вселенной появились крутящиеся облака газа и, смешавшись между собой, образовали Землю.

— Одри, да будет тебе известно, — начал он, — это очень древнее имя.

Единственным способом осадить Лоури в его беспорядочных отвлечениях от темы было самому нанести ему первый удар. Следуя этому принципу, я сказал:

— Одри — это англо-саксонское имя. Уменьшительное от Этельприт или Этельдреда. Переводится как «благородная сила». В семнадцатом веке появилась святая Одри. Она покровительствовала страждущим от болезней горла.

— Откуда тебе известна вся эта бодяга? Лично мне пришлось немало порыться.

— Мать одного моего приятеля звали Одри. Вот он мне и рассказал.

— Я хочу сказать, что это имя уже перестало быть обычным.

— Оно стоит под номером сто семьдесят три в списке самых употребительных имен. Пользуется большой популярностью во Франции, Бельгии и Канаде. В основном благодаря Одри Хепбёрн.[41]

— Так ты и это знаешь по причине того, что мамашу твоего приятеля звали Одри?

— Не только мать, но и бабушку. Их обеих звали Одри.

— Так ты получил двойную порцию знаний?

— Мне это казалось двойной порцией чего-то другого.

— Но Одри Хепбёрн ведь не из Европы.

— Да, Канада — это не Европа.

— Там, как я слышал, говорят по-французски.

— Да нет, Одри Хепбёрн из Европы. По происхождению. Отец англичанин, мать голландка, родилась она в Бельгии, но паспорт у нее британский.

— Как бы там ни было, слушай, что я тебе скажу: если ты позволяешь кому-то морочить тебе голову и ищешь женщин по имени Одри, то много хитов тебе не найти.

— Так ты нашел для меня Одри Шоу?

— Думаю, что нашел.

— Больно быстро.

— У меня есть знакомый в банке. Самую лучшую информацию можно получить в корпорациях.

— Все равно слишком быстро.

— Спасибо за похвалу. Я старательный сотрудник. Я хочу стать самым старательным сотрудником в истории.

— Итак, что нам известно об Одри Шоу?

— Она американская гражданка, — ответил Лоури.

— И это все, что нам известно?

— Белая женщина родом из Канзас-Сити, штат Миссури, образование получила на родине. Поступила в Луизианский университет Тулейна. Лига Южного плюща.[42] Там она изучала гуманитарные науки и была весьма доступна в сексуальном плане. Средний балл. Никаких проблем со здоровьем, что, по моему мнению, для доступной девицы из Тулейна значит несколько больше того, что скрывает словесное определение. Университет она закончила вовремя.

— И?..

— После окончания она, используя семейные связи, получила стажировку в округе Колумбия.

— И что это за стажировка?

— В политических структурах. В комитете Сената. Работала на одного парня, выходца из ее родного штата Миссури. Возможно, просто подавала кофе, но по должности она была ассистентом помощника исполнительного директора или кем-то вроде этого.

— И?..

— Несомненно, она была красивой, и мужчины буквально падали к ее ногам. Ну так что, по-твоему, произошло?

— Ее оттрахали, — предположил я.

— У нее завязался роман, — объявил Лоури. — С женатым мужчиной. Все эти работы допоздна, все ее обаяние. Трепет по поводу красивой распечатки документов по торговым сделкам с Боливией. Ты же знаешь, как все это бывает. Лично я не представляю себе, как люди этого круга могут справиться с таким возбуждением.

— И кто же этот герой?

— Сам сенатор, — сказал Лоури. — Крупная шишка. Начиная с этого места записи слегка затуманены — вероятно, потому, что все это дело замаскировали, насколько это возможно. Но если читать между строк, их роман проистекал жарко и страстно. Похоже, и в постели было так же. Поистине великое событие. Говорят, что она действительно была влюблена.

— А как ты раздобыл эту информацию, если записи затуманены?

— В ФБР, — ответил Лоури. — Там еще многие не отказывают мне в разговоре. А тебе-то известно не хуже, чем мне, что дела такого рода они отслеживают внимательно. Не без выгоды для себя. Ты ведь наверняка заметил, что бюджет ФБР никогда не снижается? Они многое знают о политиках, поэтому такого никогда не произойдет.

— И сколько времени продолжался их роман?

— У сенаторов переизбрание каждые шесть лет, поэтому, как правило, первые четыре года они перекатываются с боку на бок на диванах, а два последних подчищают свои делишки. Юная мисс Шоу ухватила два года из первых четырех, а потом ей дали пинка по попке и отправили в свободное плавание.

— И где она сейчас?

— Вот здесь-то все и становится интересным, — интригующим тоном произнес Лоури.

Я отступил от стены и посмотрел на Деверо. С ней, казалось, все было нормально. Вытянув шею над столом, она хозяйничала в моей тарелке. Порция пирога уменьшалась на глазах. Из трубки до меня донесся голос Лоури:

— У меня есть слухи и твердые факты. Слухами поделилось ФБР, а факты почерпнуты из баз данных. С чего начинать?

Я снова прислонился к стене.

— Со слухов, — попросил я. — Они всегда намного интереснее.

— Хорошо, тогда слушай. По слухам, молодая мисс Шоу очень переживала то, что от нее избавились подобным образом. Она чувствовала, что ее использовали и утратили к ней всякий интерес, как обычно поступают с «клинексом». Она ощущала себя проституткой, которую выставили из номера отеля. Превратилась в практикантку, которая может причинить серьезные проблемы. Так, по крайней мере, предполагало ФБР. Они продолжают следить за подобными людьми — правда, уже по другим причинам.

— Так чем, в конце концов, это закончилось?

— Ничего особенного не случилось. Стороны, должно быть, достигли какого-то приемлемого для них соглашения. Все прошло спокойно. Сенатора благополучно переизбрали, а об Одри Шоу никто больше ничего не слышал.

— А где она сейчас?

— За ответом на то, что ты спрашиваешь, необходимо обратиться к бесспорным фактам.

— Ну, и что говорят эти бесспорные факты?

— Они говорят, что Одри Шоу нигде и никогда больше не засветилась. Ни в одной базе данных о ней ничего нет. Никаких записей. Никаких данных о сделках, налогах, покупках; никаких автомобилей, никаких домов или плавсредств, трейлеров или снегоходов; никаких займов или прав на удержание собственности, никаких ордеров на обыск, задержание или помещение под стражу. Все выглядит так, словно три года назад она вообще выпала из жизни.

— Три года назад?

— Даже банк согласен с таким выводом.

— А сколько лет ей тогда было?

— Тогда ей было двадцать четыре. Сейчас ей должно быть двадцать семь.

— А ты навел справки по второму имени, которое я тебе сообщил? Дженис Мэй Чапман?

— Ты не дал мне возможности преподнести тебе сюрприз. Ты попросту испортил мой рассказ.

— Позволь мне кое-что предположить, — сказал я. — Чапман — это другая сторона той же медали. Единственная разница между ними состоит в том, что она на три года старше.

— Все правильно.

— Обе они были одним и тем же человеком, — сказал я. — Шоу поменяла свою идентификацию. Наверняка это было частью достигнутого соглашения. Большой мешок денег и пакет новых документов. Ну, как это бывает по программе защиты свидетелей. Может быть, они как раз и воспользовались программой защиты свидетелей. Парни помогли сенатору выйти из затруднительного положения, а это, в свою очередь, обеспечило им возможность спрятать его долговую расписку в задний карман брюк.

— А сейчас она мертва. Вот и конец рассказа. Что-нибудь еще?

— Конечно, есть и кое-что еще, — ответил я.

Меня интересовал всего один вопрос. Важный вопрос, ответ на который я предвидел, так что едва ли была необходимость его задавать. Я был уверен, что знаю ответ. Я чувствовал, как он входит в мое сознание, шипя в воздухе, как мина, выпущенная из миномета. Как летящий и рассекающий воздух снаряд из орудия, нацеленного мне в голову. Я спросил:

— Кто этот сенатор?

— Мистер Карлтон Райли, — ответил Лоури. — Сенатор от штата Миссури. Собственной персоной. Председатель сенатской комиссии по делам Вооруженных сил.

Глава 56

Я вернулся к столику, когда официантка принесла две порции персикового пирога и две чашки кофе. Деверо без промедления приступила к своей. Съев практически обе порции пирога с цыплятами, она все еще была голодна. Я вкратце сообщил ей о том, что узнал от Лоури. В общем-то, я сообщил ей все, не упомянув только слова «Миссури», «Карлтон» и «Райли».

— А скажи для начала, что заставило тебя сообщать им имя Одри Шоу? — спросила она.

— Да просто метнул монету, — отшутился я. — Фифти-фифти. Либо знакомая Батлера перепутала номера пакетов, либо нет. Просто не хотел сам принимать решение о том, как это произошло.

— И эта информация нам поможет?

Короткие слова, но с большим значением. Поможет и нам. Мне это не помогло. По крайней мере, с Дженис Мэй Чапман. С Розмари Макклатчи и Шоной Линдсей. Прежней уверенности у меня уже не было. То, что сообщил Лоури, проливало какой-то странный новый свет на них. Но вот шерифу новости, сообщенные Лоури, безусловно, помогли. По крайней мере, с Чапман. Это в миллиард раз уменьшало шансы на то, что местное население вместе с Деверо было каким-то образом вовлечено в произошедшее с Чапман. Потому что это в миллиард раз повышало шансы на то, что в него было вовлечено ведомство, в котором служил я.

— Может, это и поможет нам, — сказал я. — Возможно, это немного сократит область поиска. Как ты думаешь, если у какого-либо сенатора возникает проблема, какая из пяти или шести вертикалей власти будет на это реагировать?

— Ведомство по связям с Сенатом, — без колебаний ответила она.

— Как раз туда я и еду. Послезавтра.

— А откуда ты узнал, что именно туда надо ехать?

— А я и не знаю этого.

— А должен бы знать.

— Да это случайный выбор. Просто мне нужна причина, чтобы побывать там, только и всего.

— Постой, — сказала Элизабет. — Это же бессмысленно. С какой стати армии вмешиваться, если у какого-то сенатора появилась проблема с девушкой? Это же чисто гражданское дело. Разве ведомство по связям с Сенатом вмешивается всякий раз, когда политик теряет ключи от своего автомобиля? Здесь должна быть какая-то связь с военными. А в данном случае не прослеживается связи между армией и гражданским лицом, то есть сенатором и его бывшей подругой, также гражданским лицом, независимо от того, где она живет.

Я ничего не ответил. Она смотрела на меня.

— Ты говоришь, что все-таки связь существует?

— Да нет, я ничего не говорю. В буквальном смысле слова. Смотри на мои губы. Они же не двигаются.

— Здесь не может быть связи. Чапман не служила в армии, и наверняка никто из сенаторов тоже не был в армии.

Я ничего не сказал.

— А может, у Чапман в армии брат? Может такое быть? Или двоюродный брат? Кто-нибудь из родственников? Господи, да может, ее отец в армии? Сколько ему может быть сейчас — в районе сорока пяти? В таком возрасте остаются в армии лишь по одной причине: там можно развлекаться, а для того, чтобы развлекаться в таком возрасте, надо быть офицером очень высокого ранга. Это то, что мы сейчас обсуждаем? Чапман что, была генеральской дочерью? Или Шоу, или как там ее по-настоящему звали?

Я ничего не сказал.

— Лоури сказал тебе, — продолжала Деверо, — что она устроилась на ту стажировку благодаря семейным связям, верно? Ну а что еще это может значить? Мы говорим сейчас о том, что существует некий реальный сенатор, который ждет от тебя услуги. Это серьезная ситуация. Ее отец может иметь по крайней мере по две звезды на каждом плече.[43]

Я ничего не сказал.

Элизабет смотрела на меня в упор.

— Сказать, о чем ты думаешь? — спросила она.

Я ничего не сказал.

— Я все понимаю не так, — сказала Деверо. — Это ты думаешь. Я на неверном пути. У Чапман не было родственников на военной службе. Дело в чем-то другом.

Я ничего не сказал.

— Кто знает, может, все совсем наоборот, — произнесла она. — Может быть, у этого самого сенатора кто-то из родственников является военным.

— Ты упускаешь из виду главное, — ответил я. — Если Дженис Мэй Чапман вдруг стала непосредственной и требующей незамедлительного решения причиной, то почему ее убили точно таким же способом, как и двух других, не связанных с нею женщин, за шесть и за девять месяцев до ее убийства?

— Ты хочешь сказать, что это совпадение? И убийства никак не связаны с этим сенатором?

— Вполне возможно, — ответил я.

— Тогда зачем эта всеобщая паника?

— Да потому, что они боятся ответного удара. Первое, что приходит на ум. Они против того, чтобы какое-либо позорное пятно ложилось на любое воинское подразделение.

— На то, в котором служит родственник сенатора?

— Давай не углубляться в эту проблему.

— Но ведь они прежде не боялись ответного удара? За шесть и за девять месяцев до этого?

— А они и не знали об убийствах, которые произошли шесть и девять месяцев назад. Да и зачем им знать? А вот Чапман буквально свалилась на них. У нее было два особых обстоятельства. Ее имя фигурировало в архивных документах, и она была белой.

— Так ты думаешь, что это не совпадение?

— В противном случае это дело рук исключительно умного и ловкого человека, — ответил я. — Они взялись решить внезапно возникшую проблему, использовав тот же самый метод убийства, какой применяли до этого в двух случаях, не связанных с последним. Отличный камуфляж.

— По-твоему, это дело двух убийц?

— Возможно, — подтвердил я. — Может быть, убийства Макклатчи и Линдсей были обычными тривиальными убийствами, а вот Чапман убили точно таким же образом, чтобы она попала с ними в одну компанию. Но убил ее кто-то другой.

Мы доели десерт и допили кофе. Деверо сказала, что ей еще надо поработать, а я попросил ее разрешения снова повидаться с Эммелин Макклатчи.

— А в чем дело? — поинтересовалась она.

— В бойфрендах, — ответил я. — Похоже, обе — и Линдсей, и Чапман — развлекались с солдатом, у которого была голубая машина. Интересно узнать, входила ли Макклатчи в эту компанию.

— Это долгий путь.

— Пойду кратчайшим путем напрямик, — успокоил ее я.

Я уже начал формировать в своей голове общую географию этого места, складывая целое из отдельных элементов. Незачем обходить квадрат по трем его сторонам — сперва по северной стороне в направлении Келхэма, затем по восточной, затем по южной — и таким образом выйти к лачуге Макклатчи. Ведь я и сейчас находился на той же широте, что и их жилище. Я прикинул, что смогу сократить путь, если перейду железнодорожное полотно вблизи официального переезда. Прямой бросок на восток. По одной стороне квадрата.

— Только будь с нею поласковее, — предупредила Деверо. — Она все еще не пришла в себя.

— Уверен, что полностью в себя она никогда уже не придет, — вздохнул я. — Подобные вещи не проходят, тем более так быстро.

— И ни слова о беременности.

— Не буду, — пообещал я.

Я пошел в южную сторону по Мейн-стрит в направлении офиса доктора Мерриэма, однако в соответствии с моим планом мне надо было повернуть на восток, не доходя до дома врача. Я дошел до нужного места, пройдя не более трехсот ярдов. Среди деревьев заметил выезд на грунтовую дорогу. Пройдя по ней около десяти ярдов, увидел ржавый пожарный гидрант, а это был верный признак того, что где-то дальше по этой дороге будут стоять дома. И действительно, до первого дома мне пришлось пройти около ста ярдов. Это было обветшалое скособоченное строение, однако в нем жили люди. Сперва я подумал, что его обитатели — двоюродные братья Макинни, потому что такое жилье вполне соответствовало их облику, а также и потому, что грузовик, выкрашенный кистью в черный цвет, стоял на вытоптанной площадке, прежде бывшей газоном. Но это оказался не тот грузовик. Другой марки и грузоподъемности, но точно так же нуждающийся в уходе и ремонте. Похоже, что в северо-восточной части штата Миссисипи никогда не слышали о существовании окраски напылением.

Я прошел мимо еще двух жилищ, представлявших собой практически точные копии первого. Четвертый дом, стоявший возле дороги, находился в еще более худшем состоянии. Явно необитаемый. Почтовый ящик был скрыт высокой травой. Проезд, ведущий к дому, тоже зарос. Перед входной дверью и окнами уже росли кусты ежевики. Водосточные канавы густо заполнили разросшиеся сорняки, стены покрылись зеленой слизью, из потрескавшегося фундамента вылезали искривленные плети каких-то растений толщиной с мое запястье. Дом одиноко стоял на площади примерно в два акра. Прежде здесь мог быть луг или пастбище, а сейчас я видел перед собой заросшую колючим кустарником поляну с растущими кое-где молодыми деревьями не выше шести футов. Это место, должно быть, пустовало уже долгое время. И не месяцы, а как минимум два года.

Но рядом с домом я увидел свежие следы автомобильных шин.

Сезонные дожди смыли землю со склонов небольших земляных холмиков и, смешав ее с водонепроницаемой глиной, образовали в низине между дорогой и проездом неглубокие, заполненные грязью, лужи. Сезонная жара спекла грязь в порошок, похожий на только что высыпанный из мешка цемент. Четырехколесное транспортное средство дважды проехало по этому месту. Широкие шины с протектором, рассчитанным на езду по нормальной дороге. Покрышки были новыми, шины — хорошо накаченными. Рисунок протектора отпечатался идеально. Следы были недавними; по всей вероятности, их оставили после последнего дождя.

Я отошел на пару шагов, чтобы не оставлять собственных следов рядом со следами протекторов. Перепрыгнув через низину и продравшись сквозь спутанные, доходившие мне до пояса заросли, перебрался на другую сторону проезда. Отсюда я видел примятую шинами сорную траву. Поломанные сплющенные стебли, сочившиеся темно-зеленым соком. Некоторые более сильные растения не поддались шинам и стояли несломанными. Они снова выпрямились, а на некоторых из них виднелись масляные следы, оставшиеся после контакта с нижней частью мотора.

Тот, кто проезжал по проезду, в дом не заходил. Это было ясно видно, поскольку заросли перед входной дверью и окнами не были потревожены. Поэтому я продолжил осмотр: прошел мимо дома, мимо маленького сарая для трактора, по лежащей за ними территории. Прямо передо мной стоял строй деревьев, точно такие же росли и по сторонам. Одинокое, пустынное место. Никто не смотрел за ним, разве что птицы; как раз две из них зависли в воздухе над моей головой. Грифы-индейки. Они описывали надо мной бесконечные медленные круги.

Я пошел дальше и добрался до давно заброшенного сада, обнесенного проржавевшей сеткой, некогда защищавшего его от зайцев. Археолог, возможно, сумел бы определить, что раньше росло здесь. А я не мог. За садом я увидел длинное высокое сооружение из чего-то зеленого и прочного. Возможно, когда-то здесь была живая изгородь, не подрезавшаяся примерно лет десять и произвольно разросшаяся во все стороны. Позади нее стояли два сооружения, расположенные, как мне показалось, специально так, чтобы оставаться невидимыми из дома. Первым сооружением оказался старый деревянный сарай, сгнивший и сильно покосившийся на один угол.

Вторым сооружением были оленьи ко́злы.

Глава 57

Это были большие и громоздкие оленьи ко́злы, сооруженные в соответствии с традиционным стилем: сколоченная из прочных досок несущая платформа опиралась на две рамы А-образного сечения. Высота всей конструкции была не меньше семи футов, так что я свободно проходил под верхней перекладиной. Я предположил, что грузовик-самосвал, подъехав задним ходом к ко́злам, поднимал кузов и сбрасывал мертвое животное на землю между А-образными опорами, после чего к задним ногам привязывались веревки, которые перебрасывались через верхнюю перекладину, а затем посредством мускульной силы животное подтягивалось кверху до тех пор, пока его тело не принимало вертикальное положение вниз головой, то есть оказывалось готовым для работы мясника. Старая опробованная технология, но не единственная из всех, что я повидал. Если мне хотелось отведать стейк, я шел в офицерский клуб. Гораздо меньше работы.

Этим ко́злам могло быть лет пятьдесят, а то и больше. Доски, из которых они были сколочены, стали с возрастом еще прочнее и устойчивее. Видно, их выпилили из твердой местной древесины. С северной стороны на раме, обращенной ко мне, виднелись небольшие проплешины зеленого мха. За долгие годы работы верхняя перекладина истерлась веревками, при помощи которых вздергивали животных. Однако определить, сколько лет прослужило это сооружение, не представлялось возможным. Так же, как и не представлялось возможным определить, когда им пользовались в последний раз.

Тем не менее земля между опорами была потревожена, и причем недавно. Верхний слой земли толщиной в два или три дюйма был удален. Должно быть, раньше там была плотно утоптанная, почерневшая земля, такая же старая, как и сами козлы, а теперь на этом месте виднелась неглубокая выемка площадью примерно в три квадратных фута.

Никаких других заметных улик в этом дворе не было. Да и можно ли вообще считать уликами снятый слой земли и следы шин, оставленных не грузовиком-самосвалом или каким-либо другим транспортным средством? Сарай, стоявший рядом с козлами, был пустой. Я снова внимательно осмотрел дом, когда шел обратно к дороге, чтобы убедиться, что в него не входили. Окна были залеплены какой-то серой дрянью, следы которой, хотя и менее четко, просматривались на сайдинге, на дверях и на дверных ручках. Никто ни до чего не дотрагивался. Никаких следов, никаких отпечатков. Повсюду висели запыленные паучьи сети, неповрежденные. Все вокруг заросло; некоторые растения были большими и сильными, с колючками и шипами, другие — тонкими и слабыми, но все росло где попало: на ступенях крыльца, перед дверьми… Ни одно растение не было выдернуто, или срезано, или каким-то иным способом удалено с места его произрастания.

Остановившись в начале проезда, я раздвинул длинные стебли травы, закрывавшие почтовый ящик. Это был типовой ящик, соответствующий по своим размерам стандартам Почтового союза, изначально выкрашенный в серый цвет, но сейчас практически вся краска облезла; на сгибах, где покрытие металла потрескалось, проступила ржавчина. Ящик был закреплен на столбе, когда-то крепком и устойчивом, но сейчас высох и превратился в шаткий брус, держащийся лишь на вкопанной в землю части. На ящике значилось имя, составленное из букв, напечатанных на липких, выступающих над поверхностью квадратиках. Такой способ нанесения надписей давно вышел из моды. Они были содраны — видимо, последний жест хозяев перед тем, как покинуть дом; от наклеек остались высохшие следы клея, похожие теперь на отпечатки пальцев.

Тогда на ящике было наклеено шесть букв.

Снова перескочив через кювет, я зашагал дальше на восток. Прошел мимо еще двух домов, заселенных, но пребывавших в чуть лучшем состоянии, чем тот, возле которого я только что был. За последним домом дорога сузилась, ее поверхность покрывали сплошные ямы и бугры. Дорога была прямая, и по обеим ее сторонам стеной стояли деревья. Ветви деревьев, нависавшие над ней с обеих сторон, образовывали некое подобие свода, в верхней части которого оставалось открытое пространство не шире одного ярда. Я продолжил свое путешествие, невзирая на то, что ветви хлестали по мне и цеплялись за одежду. Через пятьдесят шагов перешел на другую сторону дороги и прямо перед собой увидел железнодорожные рельсы. Дорогу здесь перегораживал земляной уступ высотой примерно в один ярд. Местность в этой части штата Миссисипи воспринималась человеческим глазом как довольно плоская, но из кабин тяговых локомотивов ситуация с рельефом выглядела иначе: машинисты хотели, чтобы каждая яма была засыпана, а каждый бугор выровнен.

Я забрался на этот земляной уступ и, потоптавшись немного на балластных камнях, лежавших на нем сверху, ступил на шпалу. Справа от меня рельсы тянулись на юг до самого побережья залива. Слева они уходили на север, как раз туда, куда им следовало идти. Вдалеке я мог рассмотреть переезд и водокачку неподалеку от него. По обе стороны от меня рельсы ярко блестели, отполированные стальными колесами. Впереди было поросшее низкорослым кустарником мелколесье, за которым тянулись поля со стоящими среди них домами.

Откуда-то с востока, ближе к его границе с севером, доносился гул вертолета. Я провел взглядом по небу и заметил в воздухе «Блэк Хок» примерно в трех милях от места, где я стоял. Как я понял, вертолет направлялся в Келхэм. Я прислушался к треску ротора и завыванию турбины, а потом увидел, как «Блэк Хок», следуя в выбранном направлении, снизился и приземлился. После этого я спустился на землю по другую сторону уступа и двинулся вперед через лежащую передо мной лесную полосу.

Я перешел поле, переступил через проволоку и очутился на улице, которая, по моим соображениям, шла параллельно той, на которой жила Эммелин Макклатчи. И точно — буквально сразу я увидел знакомый задний фасад дома с призывными пивными кружками, нарисованными на окнах. Тот самый бар. Но меня от этого бара отделяло еще несколько домов, окруженных дворами. Частная собственность. Во дворе, перед которым я стоял, на белых пластиковых стульях сидели двое пожилых людей. Они наблюдали за мной. Взглянув на них, я понял, что они отдыхают от какой-то тяжелой физической работы. Подойдя к забору, я спросил:

— Могу ли я попросить вас об одолжении?

Они не произнесли в ответ ни слова, но приподняли подбородки, показав этим жестом, что готовы выслушать мою просьбу.

— Позвольте мне пройти через ваш двор, — попросил я. — Мне надо попасть на следующую улицу.

Сидевший слева мужчина с клокастой седой бородой, но без усов, спросил:

— Зачем?

— Я хочу повидаться с одним человеком, который живет на той улице.

— И с кем же?

— С Эммелин Макклатчи.

— А вы служите в армии?

— Да, служу, — подтвердил я.

— Нет, Эммелин не захочет видеться с вами. Да и вообще ни с кем из этих мест.

— А из-за чего?

— Из-за того, что произошло с Брюсом совсем недавно.

— Он был вашим другом?

— Разумеется, был.

— Как это понимать? — покачал головой я. — Он говорил мне, что у него нет друзей. Говорил, что вы называли его уродом, гоняли его и отравляли ему жизнь. Так что нечего вам вставать в позу.

— Больно ты ловок работать языком, сынок.

— Не только языком.

— Так, может, ты и нас застрелишь?

— С большим трудом удерживаю себя от этого.

Старик неожиданно расплылся в улыбке.

— Ладно, проходи. Только будь с Эммелин поласковее. То, что произошло с Брюсом Линдсеем, совершенно подкосило ее.

Пересекая двор, где сидели старики, я вновь услышал вдалеке «Блэк Хок». Краткий визит, чтобы принять кого-то на борт, а может быть, доставить или забрать что-то. Я наблюдал, как машина поднялась над вершинами деревьев; уменьшенный расстоянием силуэт со склоненным вниз носом внезапно рванул на север.

Дойдя до конца двора, я перешагнул через проволочное ограждение. Теперь я попал на территорию бара. Она, конечно, тоже являлась частной собственностью, но ведь бары скорее привечали проходящих мимо людей, чем гнали их прочь. Я обошел вокруг дома и, никем не замеченный, вышел на улицу.

И тут я увидел армейский «Хамви», притормаживающий возле дома Макклатчи.

Глава 58

«Хамви» — это очень широкий автомобиль, и сейчас он занимал практически всю дорогу. От левого кювета до правого. Вездеход, окрашенный в стандартные черно-зеленые камуфляжные цвета, выглядел очень чистым. Возможно, был совсем новым.

Я пошел вперед, навстречу «Хамви», а когда остановился перед ним, его мотор заглох. Водительская дверь раскрылась, и из салона вышел мужчина. Он был одет в камуфляж для лесистой местности и обут в чистые ботинки. Еще до начала моей армейской карьеры на полевой форме обозначалось имя военнослужащего, шеврон, указывающий род войск, и знаки его чина; и, как и все прочее в армии, данные о военнослужащем должны были быть различимы с трех или четырех футов, если отсчитывать до точки, в которой его имя и чин становились нечитаемыми. Несомненно, это была инициатива офицеров, которые боялись, что снайперы уничтожат их первыми. В результате я не имел ни малейшего представления о том, кто только что вылез из вездехода. Может, это был рядовой первого класса, а может быть, генерал с двумя звездами. Генералы с тремя звездами и бо́льшим их числом сами не сидят за баранкой. Такое не принято. Не их это дело. Даже в поездках не по служебным делам. Да они вообще много чего не делают сами.

Но в отношении этого человека у меня почему-то было некое ясное предчувствие. Легко пришедшее в голову умозаключение. Ну кому еще могло быть разрешено разъезжать и разгуливать по окрестностям? Да и выглядел он в точности как я. Такого же роста, такого же телосложения, такого же цвета кожи. Я как будто смотрелся в зеркало, вот только мое отражение было лет на пять меня моложе, что особенно бросалось в глаза при взгляде на то, как он двигался. А двигался он быстро и очень энергично. Любой беспристрастный наблюдатель наверняка оценил бы его как молодого человека, в котором энергия переплескивает через край. Глядя на меня, тот же самый наблюдатель сказал бы, что я старый и переутомившийся. Вот такой контраст. Он следил за тем, как я приближаюсь, озадаченный тем, кто я такой, а также и тем, что я, белый человек, делаю в районе, населенном чернокожими. Я предоставил ему возможность поразмышлять об этом еще некоторое время, за которое расстояние между нами сократилось до шести футов. Зрение никогда не подводило меня, и я смог прочитать имя на пришитой к форме ленточке с еще большего расстояния, чем установлено стандартом, в особенности под яркими лучами послеполуденного солнца Миссисипи.

На ленточке было написано: Мунро. Армия США.

На воротнике виднелись маленькие дубовые листья, свидетельствующие о том, что это офицер в чине майора. Пилотка на его голове была из той же камуфляжной ткани, что блуза и брюки. Вокруг глаз виднелись тонкие линии, которые были единственным подтверждением того, что родился он не вчера.

У меня имелось преимущество — я был в обычной рубашке. Без ленточки с именем. Поэтому в течение короткого времени я молча стоял на месте, вдыхая запахи дизельного топлива и резины. Я слышал негромкое тиканье остывающего мотора. Слышал, как бриз шелестит листьями дерева, бросающего тень на участок дома Эммелин Макклатчи.

Затем я протянул руку и сказал:

— Джек Ричер.

Он пожал мою руку и сказал:

— Данкан Мунро.

— Что привело вас сюда? — спросил я.

— Давайте поговорим в машине, — предложил он.

Салон у «Хамви» такой же просторный внутри, каким выглядит снаружи; правда, бо́льшая часть пространства занята гигантским трансмиссионным туннелем.[44] Передние сиденья небольшие и разнесены друг от друга на значительное расстояние. Словно ты и твой собеседник едете по разным дорожным полосам. Я был уверен, что такое разделительное пространство вполне соответствует нашему настроению.

— Ситуация меняется, — начал разговор Мунро.

— Ситуация меняется постоянно. К этому надо привыкнуть.

— Офицер, о котором будет идти речь, отстранен от командования своим подразделением.

— Рид Райли?

— Нам не следует упоминать его имени.

— А кто может нас услышать? Или вы думаете, что в этой машине установлены «жучки»?

— Я просто следую инструкции.

— Так это за ним прилетал «Блэк Хок»?

Мунро утвердительно кивнул.

— Сейчас его переправляют в Форт-Беннинг. Затем переправят еще куда-то и там спрячут.

— Почему?

— Два часа назад там была паника. Телефонная линия буквально дымилась. А причину я не знаю.

— Келхэм лишился сил, охранявших его запретную зону. Это и есть причина.

— Вы опять за свое… Да не было там никогда никакой запретной зоны и никаких сил для ее охраны. Я же говорил вам об этом.

— А я только что с ними встречался. Шайка гражданских йеху.[45]

— Похожих на тех, что действовали в Руби-Ридж?[46]

— Но здесь все было менее профессионально.

— Ну почему люди занимаются такими идиотскими делами, как это?

— Потому что они завидуют нашей — на их взгляд, роскошной — жизни.

— И что с ними произошло?

— Я прогнал их вон.

— И тогда кто-то понял, что надо вывозить Райли… Популярности это вам не добавит.

— А я и не стремлюсь становиться популярным. Я просто хочу выполнять свою работу. Это армия, а не средняя школа.

— Он ведь сын сенатора. Он становится известным. Вы знаете, что Корпус морской пехоты нанимает на работу лоббистов?

— Я слышал об этом, — ответил я.

— Это была наша версия.

Из своего окна я видел дом семейства Макклатчи, с его низкой крышей, залепленным грязью сайдингом, низкими окнами и раскидистым деревом.

— Зачем вы приехали сюда? — спросил я.

— По той же самой причине, по которой вы прогнали прочь йеху, — ответил Мунро. — Я тоже стараюсь выполнить свою работу.

— И каким же образом?

— Я навел справки в отношении двух других упомянутых вами женщин. В документах управляющего делами имеются информационные сообщения. Я сверил информацию и отдельные факты, относящиеся ко всему отрезку времени. Похоже, что капитан Райли был неравнодушен к женскому полу. Со времени перевода сюда у него была целая цепь подружек, длиннее, чем мой детородный орган. Весьма вероятно, что и Дженис Чапман, и Шона Линдсей были в его списке. Я хочу выяснить, не была ли Розмари Макклатчи третьей в его списке.

— Как раз поэтому и я здесь.

— Великие умы мыслят одинаково, — изрек Мунро. — Или же дураков не отличить друг от друга.

— А у вас есть при себе его фото?

Он расстегнул пуговицу правого нагрудного кармана, пришитую чуть ниже ленточки с именем, и, достав тонкий черный блокнот, раскрыл его, вынул лежащее между страницами фото и подал его мне, вытянув руку на всю ширину трансмиссионного туннеля.

Капитан Рид Райли. Впервые я увидел его лицо. Фотография была цветной, возможно, предназначенной для паспорта или другого гражданского документа; на ней он был без головного убора и других предметов, влияющих на внешность. По фотографии ему казалось около тридцати. Он был широким и в то же время подтянутым, нечто среднее между дородным и стройным. Лицо загорелое, чуть улыбающееся, с выставленными напоказ исключительно белыми зубами. У него были каштановые, коротко подстриженные волосы и умные пустые глаза, в углах которых сходились тонкие паутинки морщинок. Он выглядел надежным, дееспособным, твердым… но смотреть на него не хотелось. В общем, он выглядел как любой пехотный капитан, на которых я вдоволь насмотрелся за время службы.

Я протянул фотографию Мунро.

— Хорошо, что у нас есть его идентификация. Но готов держать пари, что все рейнджеры в глазах старой миссис Макклатчи выглядят на одно лицо.

— Вот сейчас мы это и проверим, — сказал Мунро, открывая дверь.

Я вышел через свою дверь и ждал, пока он обходил машину сзади.

— Я расскажу вам еще кое-что, выявившееся в результате проверки. Хотя что-либо из этого вам должно быть известно. Шериф Деверо вовсе не лесбиянка. Она тоже отметилась в постели Райли. Они встречались меньше года назад.

После этого он зашагал впереди меня к двери дома Эммелин Макклатчи.

Эммелин Макклатчи открыла дверь после второго стука Мунро. Она встретила нас приветливо, но сдержанно. Меня женщина запомнила еще с предыдущей встречи и внимательно выслушала Мунро, назвавшего себя, после чего пригласила нас войти в дом, в маленькую комнату, где по обе стороны камина стояли два деревянных стула с жесткими спинками, а пол покрывал сшитый из лоскутков ткани коврик. Потолок нависал почти над самой головой, пространство комнаты казалось сжатым, воздух был пропитан запахами еды. На стене висели три фотографии в рамках. С одной на нас смотрел Мартин Лютер Кинг, со второй — президент Клинтон, а с третьей — Розмари Макклатчи. Ее фотография была похожа на ту, что я видел в документах ведомства шерифа, но здесь девушка выглядела еще более очаровательной. Какой-то друг с камерой, фотопленка, солнечный день, рамка, молоток и гвоздь — вот и все, что осталось от живого существа.

Мы с Эммелин устроились на стульях по обе стороны камина, предоставив Мунро стоять на коврике. Стоя в этой маленькой комнате он выглядел таким же крупным, как я сидя; таким же неловким, таким же неповоротливым, таким же странным пришельцем. Достав из кармана фотографию, майор прижал ее лицевой стороной к груди.

— Миссис Макклатчи, — обратился он к женщине, — нам необходимо расспросить вас о друзьях вашей дочери Розмари.

— У моей дочери Розмари, — ответила Эммелин, — было очень много друзей.

— Нас в особенности интересует один молодой человек с базы, с которым они могли видеться, — уточнил свой вопрос Мунро.

— Видеться?

— Ну да, встречаться, бывать вместе…

— Покажите мне фотографию.

Наклонившись, Мунро протянул ей фото. Эммелин взяла ее и повернула к свету, падающему из окна. Посмотрев некоторое время на фото, она сказала:

— Этого человека вы подозреваете в убийстве той самой белой девушки?

— Мы пока не уверены в этом, — ответил Мунро. — Но мы не можем исключить его из списка подозреваемых.

— А ведь никто не предъявлял мне никаких фотографий, когда убили Розмари. Никто не предъявлял никаких фотографий и миссис Линдсей, когда убили Шону. А почему, скажите?

На этот вопрос ответил Мунро:

— Потому что армия совершила непростительную ошибку. Я могу лишь добавить к сказанному то, что все было бы иначе, если бы я с самого начала подключился к этим делам. Или майор Ричер, сидящий здесь. Я могу лишь принести свои извинения.

Женщина посмотрела на Мунро, и я тоже перевел на него взгляд. Через несколько секунд она снова взглянула на фотографию и сказала:

— Этого человека зовут Рид Райли. Он капитан 75-го рейнджерского полка. Розмари говорила, что он командовал батальоном «Браво»… вроде так это называется.

— Так они встречались?

— Почти четыре месяца. Она уже поговаривала о том, чтобы жить вместе.

— А он?

— Мужчина может говорить что угодно, лишь бы добиться того, чего хочет.

— И когда их отношения закончились?

— За две недели до того, как ее убили.

— А почему их отношения закончились?

— Она мне этого не говорила.

— Ну а вы сами что думаете?

Эммелин Макклатчи ответила:

— Я думаю, потому что она забеременела.

Глава 59

На короткое время в маленькой комнате воцарилось молчание, а затем Эммелин продолжила:

— Любая мать видит это сразу. Она стала выглядеть иначе. Вести себя иначе. Она даже пахнуть стала иначе. Сначала она была счастлива, а затем сделалась жалкой. Я не спрашивала ее ни о чем. Я все надеялась, что она сама подойдет ко мне и все расскажет. Когда будет для этого в настроении. Но так и не дождалась.

Мунро, выдержав недолгую паузу и проявив тем самым уважение к женщине, спросил:

— А после этого вы видели капитана Райли?

Эммелин утвердительно кивнула.

— Он заходил, чтобы выразить свое соболезнование, через неделю после того, как было найдено ее тело.

— Вы думаете, что это он убил ее?

— Ведь это вы полисмен, молодой человек, а не я.

— Я думаю, у всякой матери есть чутье в таких ситуациях.

— Розмари говорила, что его отец какой-то важный человек. Она не знала, где он и кто. Возможно, политик. Работал в той области, где имидж много значит. Я думаю, что чернокожая подружка вполне устраивала капитана Райли, но вот беременная подружка была ему не нужна.

Расспрашивать Эммелин Макклатчи дальше не было смысла. Мы распрощались и пошли назад к «Хамви».

— Все выглядит из рук вон плохо, — покачал головой Мунро.

— А вы говорили с матерью Шоны Линдсей?

— Она не пожелала обменяться со мной ни единым словом. Просто прогнала меня, да еще замахивалась палкой.

— Насколько достоверна информация в отношении шерифа Деверо?

— На сто процентов. Они встречались, он положил этому конец, она не была этим довольна. Затем Райли, по моим прикидкам, переметнулся на Розмари Макклатчи.

— Это его машину разнесло вдребезги на железнодорожных путях?

— Судя по номерному знаку штата Орегон, его. Ведь вы же нашли пластинку с номером. Голубой «Шевроле» 57-го года выпуска. Отнюдь не выставочный автомобиль, а скорее кусок дерьма.

— Райли давал какие-нибудь объяснения?

— Нет, для этого у него есть юрист.

— А у вас есть доказательства, что он был бойфрендом также и Дженис Чапман?

— Бесспорных доказательств нет. Но она была из тех, кого называют дешевками. Ее видели со многими парнями. Не могла же она встречаться со всеми.

— Ее считали дешевкой еще и в Тулейне.

— Так она оттуда?

— По всей вероятности, да.

— Если всех тулейнских студенток собрать вместе, лично меня уже ничто не удивит.

— А вы знаете, что Дженис Чапман — это не настоящее имя?

— Как это понять?

— С рождения ее звали Одри Шоу. Она поменяла имя три года назад.

— Почему?

— По политическим соображениям, — ответил я. — Закончился ее роман с Карлтоном Райли, длившийся два года.

Я оставил майора размышлять над только что полученной информацией и пошел в южном направлении. А он поехал на север. На этот раз я уже не среза́л дорогу, не проходил через чей-либо двор. Я обходил квартал, как достойный гражданин, переступал через проволоку, шел через поля, пока не обнаружил ту самую грунтовую дорогу, заросшую по обеим сторонам деревьями. Меньше чем через двадцать минут я оказался на Мейн-стрит, еще через пять минут был в ведомстве шерифа, а через минуту находился уже в офисе Деверо. Она сидела за письменным столом, похожим на бумажное море.

— Нам надо поговорить, — сказал я.

Глава 60

Во взгляде Деверо, брошенном на меня, я заметил легкую тревогу. Возможно, ее потревожило что-то в моем голосе.

— Поговорить о чем? — спросила она.

Я задал мучивший меня вопрос:

— Встречалась ли ты с кем-нибудь из парней с базы?

— С какой базы? Из Келхэма?

— Да, из Келхэма.

— Это ведь несколько личный вопрос, ты так не считаешь?

— Так встречалась или нет?

— Конечно, нет. Ты, часом, не рехнулся? Да эти парни — моя самая большая проблема. Ты же знаешь, какие отношения между военными и местными правоохранительными органами. Они являют собой самый острый конфликт интересов.

— Ты имела личные отношения с кем-либо из них?

— Нет, по той же самой причине.

— Ты знакома с кем-нибудь из них?

— Чисто шапочно, — ответила Элизабет. — Я бывала на базе и встречалась с некоторыми старшими офицерами, но эти встречи были строго официальными. Как и должно было быть. Они пытаются решать те же проблемы, что и я.

— Понятно, — сказал я.

— А почему ты спрашиваешь об этом?

— Мунро заходил в дом Макклатчи. Розмари Макклатчи и Шона Линдсей, похоже, имели одного бойфренда. А также, возможно, и Дженис Чапман. Мунро слышал, что и ты встречалась с этим парнем.

— Что еще за чушь собачья? Я уже два года не встречалась ни с одним парнем. Что тебе еще сказать?

— Да я просто хотел спросить, — сказал я в свое оправдание и сел. — Ну извини.

— И кто же этот парень?

— Этого я тебе сказать не могу.

— Ты должен сказать мне, кто он. Ты что, не понимаешь? Дела Макклатчи и Линдсей веду я. И для меня это информация первостепенной важности. И кстати, я имею полное право узнать, с кем, без всяких на то оснований, связывают мое имя.

— Рид Райли, — ответил я.

— Никогда о нем не слышала, — пожала она плечами. И вдруг встрепенулась. — Постой, постой. Ты сказал, Райли?

Я ничего не ответил.

— О господи, — простонала Деверо. — Сын Карлтона Райли? Так он в Келхэме? Мне это и в голову не приходило.

Я ничего не сказал.

— О господи, — снова произнесла Элизабет. — Это многое объясняет.

— Это его машина оказалась на рельсах. А Эммелин Макклатчи думает, что Розмари была беременна от него. Она сама это сказала. Я ее не расспрашивал.

— Мне надо с ним поговорить.

— Ничего не получится. Они только что вывезли его на вертолете.

— И куда?

— Где в мире расположен самый удаленный гарнизон американской армии?

— Не знаю.

— Я тоже не знаю. Но ставлю десять против одного, что уже сегодня вечером он окажется там.

— А чего ради он говорил, что встречается со мной?

— Самомнение, — предположил я. — Может, он хотел похвастаться перед приятелями тем, что собрал всю коллекцию? Четыре самые красивые девушки в Картер-Кроссинге. Братья Браннаны, владельцы бара, рассказывали мне, что он был важной птицей и всегда с ним рядом была «конфетка».

— Ну уж я-то не «конфетка».

— Возможно, по натуре ты не «конфетка».

— Его отец наверняка знал, с кем Дженис Чапман завела роман. Они же вместе работали в Сенате.

Я ничего не сказал.

Деверо смотрела на меня в упор.

— О нет, — вдруг сказала она.

— О да, — эхом произнес я.

— С одной и той же женщиной? И отец, и сын? Да это же полная мешанина.

— Мунро не может подтвердить это. Да и мы тоже.

— Мы можем высказать предположение. Дело в том, что если поднять слишком большой шум, теоретически он может вызвать обратную реакцию.

— Возможно, — согласился я и тут же добавил: — А возможно, и нет. Кто знает, как воспримут такое известие эти люди?

— Как бы то ни было, ты не можешь ехать в округ Колумбия. Только не теперь. Это слишком опасно. Это все равно что разгуливать, повесив на спину самую большую в мире мишень. Ведомство по связям с Сенатом сделало слишком большую ставку на Карлтона Райли. Они не позволят тебе разрушить то, что ими создано. Поверь мне, ты для них ничто по сравнению с хорошими отношениями с Комиссией по делам Вооруженных сил.

Едва Деверо закончила, как зазвонил ее телефон, и она, сняв трубку, с минуту молча слушала. Затем, прикрыв микрофон ладонью и повернувшись ко мне, чуть слышно произнесла:

— Звонят из полицейского участка в Оксфорде, спрашивают про убитого журналиста. Я хочу им сказать, что преступник, виновный в его смерти, был застрелен полицией при оказании сопротивления при аресте и что дело закрыто.

— По мне, так все нормально, — согласился я.

Это она и выдала оксфордским полицейским. А затем ей предстояло обзвонить целую кучу штатных ведомств и руководящих работников округа, поэтому я вышел из офиса. У нее было столько дел, что я решил отложить продолжение нашего разговора до девяти часов — иначе говоря, до ужина.

За ужином мы заговорили о доме ее отца. После того как Деверо заказала свой обычный чизбургер, а я — сэндвич с ростбифом, я спросил:

— Каково было расти здесь?

— Довольно странно, — ответила она. — Понимаешь, мне ведь не с чем было сравнивать здешнюю жизнь; пока мне не исполнилось десять лет, мы жили без телевизора и никогда не ходили в кино, но даже тогда я понимала, что где-то есть другая жизнь. Да мы все это понимали. И мы все болели островной лихорадкой.[47]

Потом Элизабет спросила меня о том, где рос я, и мне пришлось, пройдясь по длинному перечню этапов моей жизни, рассказать ей о том, что я смог вспомнить, чувствуя себя пловцом, переплывающим Тихий океан: родился в Западном Берлине, когда мой отец был назначен туда в посольство; дюжина разных баз до поступления в начальную школу; образование получал, скитаясь по всему миру; шрамы и синяки, заработанные в драках на жарких и влажных улицах Манилы; через некоторое время то же самое, но в холодных и влажных кварталах Бельгии вблизи штаб-квартиры НАТО; затем, через месяц, столкновение с настоящими преступниками в Сан-Диего, перешедшее в затяжной конфликт. В конечном счете все кончилось Вест-Пойнтом, а потом наступила беспокойная жизнь, связанная с постоянными переездами, которых требовала моя собственная карьера; переездами и в те же самые места, и в новые, поскольку армия с ее глобальной сетью баз отличалась от Корпуса морской пехоты.

— И как долго тебе приходилось жить на одном месте? — спросила Элизабет.

— Думаю, не больше полугода, — ответил я.

— А каким был твой отец?

— Спокойным, — задумчиво произнес я. — Он был сторонником охраны окружающей среды и любил наблюдать за птицами. А между тем его работа состояла в том, чтобы быстро и эффективно убивать людей, и он постоянно был начеку.

— Он хорошо к тебе относился?

— Да, но на старый лад. А твой отец?

Деверо кивнула.

— На старый лад — это как раз подходящее определение. Он мечтал, что я выйду замуж, и ему придется все время ездить в Тупело или Оксфорд, навещать меня.

— А где был ваш дом?

— К югу по Мейн-стрит, не доходя до поворота, в первом переулке слева. Туда ведет маленькая грунтовая дорога. Четвертый дом справа.

— Он еще стоит на месте?

— Если можно так сказать.

— И он никому не сдан снова?

— Нет, мой отец перед смертью сильно болел, и ему было не до дома. Банк, которому принадлежал дом, тоже не уделил ему внимания. Так что сейчас наше обиталище превратилось в развалину.

— Все заросло, на стенах какая-то слизь, фундамент в трещинах? Большой старый сарай позади дома? К почтовому ящику было приклеено шесть букв?

— Откуда тебе все это известно?

— Я там был, — ответил я. — Проходил мимо по пути к дому Макклатчи.

Она ничего не ответила.

— Кстати, я видел оленьи ко́злы.

Она ничего не ответила.

— И я видел землю в багажнике твоей машины. Когда ты давала мне патроны к дробовику.

Глава 61

Подошедшая к нам официантка собрала пустые тарелки и приняла заказы на пироги. Она отошла, а Деверо все еще продолжала смотреть на меня слегка подавленным и удрученным взглядом. А ведь она немного смутилась, подумал я.

— Я сделала глупость, — вдруг произнесла Элизабет.

— И что это за глупость? — поинтересовался я.

— Я охочусь, — сказала она. — Время от времени. Так, ради развлечения. В основном на оленей. А мясо раздаю старикам и старухам, таким как Эммелин Макклатчи. Ведь им не часто приходится есть досыта. Разве что иногда свинину, если кто-нибудь из соседей забивает свинью и решает угостить. Но такое происходит нечасто. Тем более что соседи не всегда могут позволить себе поделиться мясом.

— Да, — согласился я, — когда мы первый раз приходили к Эммелин, у нее в горшке варилась оленина. Она предложила нам поужинать с нею, но ты отказалась.

Деверо утвердительно кивнула.

— Какой смысл давать, а потом забирать себе? Я добыла этого оленя неделю назад. Как ты понимаешь, я не могла притащить тушу в отель. Поэтому и воспользовалась отцовским домом. С тех пор как вернулась сюда, я постоянно так делаю. Это хорошие ко́злы. Но потом ты поделился со мной своими соображениями об убийстве Дженис Чапман. В тот момент я еще плохо тебя знала. Я думала, что ты, возможно, в постоянном телефонном контакте с руководством. Мне мерещились «блэк хоки», летающие по небу в поисках всех оленьих ко́зел, какие только могут быть в округе. Поэтому я отправила тебя на обследование остатков разбитой машины, и у меня появился час времени, который я использовала на то, чтобы поехать к дому отца и выкопать из-под козел землю, пропитанную кровью.

— Тест и так подтвердил бы, что это кровь животного.

— Я знаю, — согласилась Элизабет. — Но сколько времени это заняло бы? К тому же я даже не знаю, где находится ближайшая лаборатория. Может быть, в Атланте. Это заняло бы две недели, а то и больше. А я не могу позволить себе быть столько времени под подозрением. Действительно не могу. Это моя единственная работа, и я не представляю себе, где искать другую. А избиратели — народ особый. Они всегда помнят любые подозрения, но никогда не помнят, чем эти подозрения заканчиваются.

Я снова вспомнил моего старого приятеля Стэна Лоури и его желание дать рекламное объявление с предложением своих услуг. О дивный новый мир[48] для каждого из нас.

— Понятно, — сказал я. — Но это был не совсем умный поступок.

— Я понимаю. Призна́юсь, я слегка запаниковала.

— А ты знаешь других охотников? И тебе известно о существовании других оленьих ко́зел?

— Некоторых знаю.

— Понимаешь, я все время думаю о том, как были убиты эти женщины. И не вижу другого способа убийства.

— Согласна. Вот поэтому я и запаниковала.

— Поэтому рано или поздно нам придется поднять в воздух эти «блэк хоки».

— Если мы сначала не отыщем Рида Райли и не зададим ему ряд вопросов.

— Рид Райли слинял вчистую, — сказал я. — Сейчас он, наверное, уже зачислен в штат инструкторов на военно-воздушной базе в Туле.[49]

— А где это?

— В Северной Гренландии, — ответил я. — На вершине мира. Эта военно-воздушная база наверняка самое удаленное место. Однажды я там был. Мы летели на С5,[50] у которого возникли проблемы. Нам пришлось сесть. Эта база входит в систему раннего обнаружения. Четыре месяца в году там живут без солнечного света. У них такой радар, который может обнаружить подачу теннисного мяча, сделанную на расстоянии трех тысяч миль.

— У тебя есть номер их телефона?

Я улыбнулся.

— Мы сделаем это иначе. Для начала посмотрим, что произойдет послезавтра.

Элизабет ничего не ответила на это. Мы медленно ели свои пироги. Нам надо было убить время. В этот момент полуночный поезд, наверное, только что прошел первые ярды своего пути от Билокси.

Деверо все еще волновало то, что может подумать о нас старый хозяин отеля, она не хотела вновь повторять разыгранный накануне трюк на верхней площадке лестницы, поэтому я дал ей ключ от своего номера, и мы покинули кафе по отдельности с интервалом в десять минут. Она ушла раньше, предоставив мне возможность оплатить чек и выпить третью чашку кофе. Я прошелся по улице, кивнул сидящему за столом старику и, поднявшись по ступенькам, осторожно постучался в свой номер. Элизабет открыла дверь моментально, и я вошел внутрь. Она уже разулась и сняла поясной ремень с кобурой, но вся одежда еще оставалась на ней. Форменная рубашка, форменные брюки, конский хвост. Всё в полном порядке.

Мы повели себя подобно наркоманам, разогревающим ложку; наши движения были то быстрыми, то медленными, исполненными напряженным ожиданием, желанием сделать как можно лучше все предшествующее, с трудом сдерживая себя в предвкушении ожидаемой награды. Деверо начала с того, что освободила волосы от эластичной ленты и, тряхнув головой, посмотрела на меня с улыбкой из-за плотного черного занавеса. Затем расстегнула три верхних пуговицы на рубашке; под действием веса пластинки с именем, значков и звезд расстегнутая часть рубашки раскрылась, превратившись в глубокое декольте. Я тоже разулся, снял носки, вытянул полы рубашки из-под поясного ремня. Она взялась пальцами одной руки за четвертую пуговицу на рубашке, а пальцами второй руки — за пуговицу на талии своих брюк и сказала:

— Выбор за тобой.

Сделать выбор было очень сложно, но после долгого напряженного раздумья я, как мне казалось, принял твердое и верное решение.

— Брюки, — сказал я.

Она расстегнула пуговицу и через надолго затянувшуюся минуту предстала передо мной босой, с голыми ногами, в наполовину расстегнутой желто-коричневой рубашке. Наступил мой черед, и я сказал:

— Теперь твоя очередь выбирать.

Элизабет предпочла обратный порядок, и я снял с себя рубашку. На этот раз она спросила о происхождении моего шрама от осколка шрапнельного снаряда, и я вкратце описал ей, как это случилось: причиной послужило неблагоприятное стечение обстоятельств, имевшее место в начале моей службы: во время высадки в Бейруте у лагеря морской пехоты была обычная плановая проверка, во время которой проходящий грузовик взорвался у входа в казарму, примерно в ста ярдах от того места, на котором я стоял.

— Я слышала, что там пострадал военный полицейский, — сказала она. — Так это был ты?

— Я точно не знаю; может, там был еще кто-то.

— Ты бросился в развалины и стал помогать людям.

— Это получилось случайно. Я искал кого-нибудь из медиков. Для себя. Я мог видеть то, что ел на ужин накануне вечером.

— Ты получил «Серебряную звезду».

— И заражение крови, — добавил я. — Я предпочел бы обойтись и без того, и без другого.

Я расстегнул пуговицу на поясе, а она расстегнула последнюю пуговицу на рубашке, и на нас не осталось ничего, кроме нижнего белья. В таком положении мы находились недолго. Включив душ и настроив воду погорячее, залезли в ванную, опустили штору и, схватив мыло и шампунь, принялись намыливать и мыть друг друга, водя руками вверх и вниз, то по одному боку, то по другому. Никто из живущих на земле не смог бы поставить под сомнение ни наши стандарты соблюдения гигиены, ни то, как мы использовали их на практике. Мы не вылезали из душа до тех, пока резервуар горячей воды отеля «Туссен» не опорожнился и мы не оказались под холодной струей. Мы вытирались, пустив в ход все имевшиеся в номере полотенца, чтобы не намочить мокрыми телами мою постель, а потом перешли к серьезным делам. После душа Деверо стала теплой, гладкой и пахла мылом, да и я сам наверняка был таким же. Она была гибкой, податливой и в то же время сильной и полной энергии. Мы были очень терпеливыми. По моим прикидкам полуночный поезд ехал сейчас севернее Коламбуса, южнее Абердина, возможно, в тридцати милях от нас, или в сорока минутах хода.

А сорок минут — отличное долгое время. Прошла лишь первая половина этого времени, а мы так мало знали друг о друге. Я знал, как Элизабет двигается, что ей нравится и что ей безумно нравится. То же самое она знала обо мне. Я знал, как бьется в груди ее сердце и как двигается грудь, когда дыхание становится судорожным; знал, что́ она чувствует, когда дышит так, и что́ чувствует, когда дышит иначе. Ей были известны те же факты о моей чувственности; она ощущала, как перехватывает у меня дыхание; знала, от чего моя кожа делается красной и горячей; знала, где мне особенно приятно ее прикосновение; знала, что делает меня практически безумным.

И вот мы начали — долгая медленная подготовка, сопровождаемая отсчетом времени в голове, как будто армия вторжения, готовящаяся к наступлению часа X в день Д; как десантники, смотрящие за приближением берега; как пилоты, наблюдающие в прицел для бомбометания, как увеличивается цель, к которой они подлетают. Долго и медленно, ближе и ближе, долго и медленно, и так целых пять минут. А затем вдруг чаще и резче, чаще и резче, чаще и резче. Стакан на полке в ванной комнате начал звенеть, словно по команде. Он трясся и дрожал. Трубы в стенах приглушенно гудели. Застекленная дверь тряслась; один звук издавало дерево, другой — стекло, третий — замок. Половицы вибрировали, как кожа, натянутая на барабане; стоящий на полу ботинок выделывал па; шерифская звезда выбивала частую дробь по дереву; «беретта», подпрыгивая, колотила по стене, выбивая ритм, отличный от нашего.

Полуночный поезд.

Как раз вовремя.

По местам.

Но на этот раз все было иначе.

И хуже.

Я говорю не про нас, а про поезд. Его звук был не таким, как всегда. Он ехал на медленной скорости. Внезапно она еще более снизилась. Дальний грохот был заглушен лязганьем сцепок, скрипом и скрежетом тормозов. Я мысленно представил себе железные блоки, сжимающие обода колес, длинные струи раскаленных искр в ночном воздухе; вагоны ударяют по впереди идущим, образуя цепочку длиной в милю, тянущуюся за сбавляющим ход локомотивом. Деверо выскользнула из-под меня и села на кровати; ее взгляд был направлен куда-то в пространство, она напряженно прислушивалась. Скрипящий звук тормозов не стихал — громкий, скорбный, ничего не выражающий, невыносимо долгий. Но вдруг он стал затихать — отчасти из-за того, что поезд по инерции проехал переезд, и отчасти потому, что он, наконец, почти остановился.

Сидящая рядом со мной Деверо прошептала:

— Ой, только не это.

Глава 62

Мы начали лихорадочно одеваться и через две минуты уже были на улице. Элизабет остановилась и достала из багажника своей машины два фонаря. Один она зажгла, второй протянула мне. Мы бросились к аллее, по одну сторону которой стоял магазин строительных товаров, а по другую — аптека; прошли мимо кучи песка, напомнившей о печальной судьбе Дженис Чапман; прошли мимо кредитного агентства и бара «Браннанс» — и вышли на голый утоптанный пустырь. Деверо шла впереди. С трудом, прихрамывая. Меня это не удивило. У меня у самого подгибались ноги. Но она все равно шла, упрямо и настойчиво, движимая чувством долга. Я понимал, что ее не могло радовать столь резкое изменение ситуации, но служба была для нее превыше всего.

Элизабет, конечно же, шла к железной дороге. С трудом поднявшись по утрамбованным камням откоса, она, переступив блестевший рельс, остановилась на шпале. Повернулась лицом на юг. Я следовал за нею. Скорее всего, машинист должен был прийти сюда через двадцать минут. По моим прикидкам, вес поезда равнялся примерно восьми тысячам тонн. А о поездах с таким весом я знал очень немного. Иногда военные полицейские, как и другие копы, расследуют дела на транспорте, но в нашем случае транспорт был специализированным, поскольку состоял из цистерн; по инструктивным данным, средняя длина тормозного пути такого поезда составляет около мили даже при экстренном торможении. А человеку для того, чтобы пройти путь в одну милю, требуется двадцать минут. Стало быть, нам придется стоять на этом месте, дожидаясь появления машиниста.

Радости от такого ожидания было мало.

К тому же я сомневался, что здесь можно что-то обнаружить.

Собравшись с силами, мы пошли вперед, почти побежали, пытаясь приспособить шаги к расстоянию между шпалами. Лучи наших фонарей блуждали и прыгали, пронзая облака дыма, оставленные сработавшими на износ тормозами. По моим прикидкам, мы приближались к тому месту, где я уже дважды побывал в этот день; туда, где тропа, идущая через поле к востоку, пересекает железнодорожные пути, а затем нырнув в лес, ведет на запад. Ведь это практически те места, где прошло детство Деверо. Она, должно быть, думала именно об этом самом месте, потому что, как только мы приблизились к нему, замедлила шаги и принялась медленно водить лучом своего фонаря из стороны в сторону.

Я проделывал то же самое, и шанс обнаружить находку выпал мне. Вернее, все, что осталось. Кроме, как мне думалось, красной, висящей в воздухе взвеси, накрывшей все в радиусе ста ярдов: молекула здесь, молекула там.

Это была человеческая ступня, отрезанная чуть выше лодыжки. Срез был чистый и ровный. Никаких разрывов и зазубрин. Срез как будто сделали по заранее проведенной линии. Казалось, по ней нанесли невероятный по силе удар мгновенного действия, вызванный какой-то неведомой ударной волной, порожденной чудовищным по мощности инфразвуковым импульсом, какой бывает при взрыве акустической бомбы. На подобные вещи мне уже довелось наглядеться. Да и Деверо тоже. Так же, как и большинству дорожных копов.

Туфля была на своем месте, на ступне. Черная, начищенная до блеска, простая и скромная, на низком каблуке с ремешком и кнопкой для застегивания. Чулок тоже был там, где и положено — под туфлей. Его торчащая кромка была ровной, словно подрезанной ножницами. Под бежевой полупрозрачностью просматривалась гладкая черная кожа; ровный срез ее окружал то, что было похоже на гипсовый муляж поперечного разреза, выставленный перед студентами-медиками на лекции по анатомии. Кость, сосуды, мышцы.

— В этих туфлях она ходила в церковь, — сказала Деверо. — В душе она была хорошей и доброй женщиной. Я вне себя от того, что произошло.

— Я так и не встретился с ней, — с грустью произнес я. — Ее не было дома. Это было первое, о чем мне объявил ее сын. Мамы нет дома, сказал он.

Сидя на шпале в пяти ярдах к северу от того места, где обнаружили ступню, мы ждали машиниста. Он подошел через пятнадцать минут, но сказать нам ему было практически нечего. Ослепительный луч прожектора, мгновенное, с трудом воспринятое мелькание белой подкладки черного распахнутого пальто — и сразу все кончилось.

— В этом пальто она ходила в церковь, — пояснила Деверо. — Черный габардин на белой подкладке.

После этого машинист резко затормозил, как того требовали правила, установленные железнодорожной полицией для подобных ситуаций, федеральный регламент и законы штата. Исполнение всех требований, изложенных в этих законодательных документах, было в данном случае не чем иным, как пустой тратой времени. И поезд, и сами пути оказались в угрожающей ситуации, а ради чего? Он прошел целую милю и ничего здесь не обнаружил. Такое случалось с ним и прежде.

Они с Деверо обменялись различными справочными номерами, именами и адресами; шериф спросила, в порядке ли он или ему требуется какая-либо помощь. Но машинист, казалось, позабыв о только что случившейся трагедии, снова направился на север: ему надо было пройти целую милю, чтобы снова сесть в свою кабину. Ничуть не потрясенный случившимся, а лишь утомленный этой обычной для него процедурой.

Мы снова вернулись на Мейн-стрит и, пройдя мимо отеля, зашли в ведомство шерифа. Дежурного в эту ночь не было, поэтому Деверо открыла дверь своим ключом и, когда мы вошли, включила свет. Она позвонила Пеллегрино и попросила его снова прийти на работу, пообещав сверхурочные. Потом позвонила врачу и сообщила о том, что у него появилась дополнительная работа. Никого из них она, разумеется, не осчастливила своим звонком, но оба оказались шустрыми. Через несколько минут они почти одновременно прибыли в ведомство шерифа. Возможно, они тоже слышали звук тормозов ночного поезда.

Деверо отправила обоих на железнодорожные пути, чтобы собрать останки тела. А мы ждали их возвращения, почти не разговаривая друг с другом. Они вернулись через полтора часа. Доктор почти сразу уехал к себе, а Пеллегрино по приказанию Деверо повез меня в Мемфис. Мы выехали намного раньше, чем я предполагал, но сейчас меня это вполне устраивало.

Глава 63

Я отправился в поездку прямо из ведомства шерифа, не зайдя в отель и не взяв из своего имущества ничего, кроме наличных денег и «беретты». Дорога оказалась пустынной. Да это и неудивительно. Была глухая полночь, и мы находились вдали от всего. Пеллегрино молчал. Он онемел от усталости или от негодования и чувства обиды, а может, от чего-то другого. Он просто сидел за рулем и вел машину. Пеллегрино ехал по тому же маршруту, которым привез меня сюда: сначала по прямой, как стрела, дороге, идущей через лес с востока на запад, потом по дороге средней величины, по которой меня везли на старом, видавшем виды «Шевроле», а затем по пыльной двухполосной дороге, по которой меня везли на старом седане «Бьюик». Мы пересекли границу со штатом Теннесси в том месте, где я вышел из пикапа парня, занимающегося лесом, а после этого, поехав через сонную южную окраину, въехали в Мемфис, когда до рассвета было еще далеко. Я сошел возле автобусной станции, а Пеллегрино поехал дальше, не сказав на прощание ни слова. Он стал объезжать квартал, и я слышал стук его мотора, эхом отдававшегося между домами, затем он стал ослабевать и наконец совсем растаял вдали.

Мое раннее появление на автобусной станции обеспечивало мне большой выбор автобусов, однако первый из них отправлялся только через час. Поэтому я углубился в квартал, застроенный убогими дешевыми домами, в надежде разыскать там кафе, работающее без перерыва на ночь. Мне повезло: я нашел даже два подобных заведения, остановив свой выбор на том самом кафе, в котором обедал три дня назад. Там все было дешево, и я даже остался жив после местного обеда. Я заказал кофе, которое мне налили из допотопного кофейника, а также яичницу с беконом, которую, похоже, впервые разогрели еще во время президентства Никсона. Через пятьдесят минут я уже сидел на заднем диване автобуса, направлявшегося на северо-восток.

Я наблюдал за восходом солнца, глядя в окно, расположенное справа от меня, а затем заснул и проспал до конца своего шестичасового путешествия. Я вышел из автобуса на том же самом месте, где был три дня назад, на автобусной станции на окраине города, вблизи места расположения нашего подразделения. Нельзя сказать, что этот город имел сходство с Картер-Кроссингом, но в нем имелись налицо все элементы и особенности города, откуда я только недавно выехал: бары, кредитные агентства, магазины автозапчастей, оружейные магазины, магазины по продаже поддержанной стереоаппаратуры, — и каждое из этих коммерческих заведений преуспевало за счет денежного ручейка, вытекающего из потока ассигнований, выделяемых Дядей Сэмом на нужды обороны. Пройдя мимо всех этих заведений, я вышел на открытое место, заглянул в кафе, расположенное в полумиле от городского центра, чтобы пообедать, а потом двинулся дальше. Я пришел в расположение нашего подразделения, а затем проник в свою обитель еще до двух часов дня, что было значительно раньше того времени, которое получалось по моим расчетам, и это дало мне шанс слегка подкорректировать планы.

Первым делом я надолго залез под горячий душ. Запах Деверо проник в мои ноздри вместе с паром. Я насухо вытерся и переоделся в униформу класса А, надев на себя все, что положено. После этого позвонил Стэну Лоури и попросил его подбросить меня на автобусную станцию. Я прикинул, что если буду действовать порасторопней, то смогу добраться до округа Колумбия к ужину, что примерно на двенадцать часов опережало назначенное мне время. Я попросил Лоури не делать секрета из того, куда я направляюсь. Я решил, что чем больше людей будет знать, где я, и чем дольше я пробуду здесь, тем выше будут мои шансы на то, что это неприятное дело все-таки проявится.

В Вашингтоне, округ Колумбия, в семь часов вечера в понедельник все было спокойно. Корпоративный город — а корпорацией является Америка, — где работа практически никогда не останавливается, лишь перемещается в тихие, неизвестные большинству людей места, где и совершается, но после пяти вечера. Салоны, бары, излюбленные рестораны; гостиные городских особняков, местонахождение которых мне неизвестно, но я знал, что соседи наверняка в курсе дела. Поэтому я изобразил графически удаленные цепочки отелей по классу ниже четырех звезд, в которых я обычно останавливался, и направился на ярко освещенные и чистые улицы, где расположены более дорогие отели к югу от Дюпон-серкл.[51] Нет, я не имел намерений платить за что-то. В легенде говорилось, что это особое место на Коннектикут-авеню, известное своими негласными правилами, действующими в помещениях для избранных, где посетители в униформе автоматически оплачиваются за счет Министерства обороны. Благодаря неотмененным установкам к некоей состоявшейся когда-то конференции или по рассеянности какого-либо озлобленного ветерана, отвечавшего за регистрацию распоряжений, — этого не знал никто. Но та же самая легенда гласила, что вы скорее очутитесь на Арлингтонском кладбище, чем получите счет за произведенные вами расходы.

Я прошел медленным шагом, стараясь идти посередине каждого тротуара, по которому мне следовало пройти. Это была бдительность, не задуманная заранее, а получившаяся непроизвольно. Я использовал витринные стекла в качестве зеркал и с невинным видом осматривался вокруг, проходя каждый перекресток. Я шел в толпе, меня постоянно толкали, но толкали нормальные деловые люди, спешащие приступить к выполнению следующего пункта в своем бесконечно длинном распорядке дел. Я устроился в отель без каких-либо происшествий, зарегистрировавшись под моим настоящим именем и званием; легенда и тут не подвела, потому что никто не попросил меня предъявить платежную карту или назвать банковский счет. Все, что мне потребовалось сделать, — подписать какую-то бумагу и сделать это так чисто и легко читаемо, как только возможно. Ведь нет никакого смысла засветиться наживкой в капкане, а потом спрятаться в сосуд размером с бушель. Даже не бушель, поскольку я никогда и не знал, насколько велик этот самый бушель. Я предполагал, что это нечто наподобие маленького бочонка. А в этом случае тебя все равно обнаружат снаружи, поскольку надо будет восполнить выгоревший кислород.

Я поднялся на лифте к себе в номер, повесил шинель класса А на плечики, позвонил вниз и попросил принести ужин в номер. Через тридцать минут я вкушал стейк из филейной части, который также будет записан на счет Пентагона. Еще через полчаса я выставил поднос в коридор и снова пошел погулять ради того, чтобы произвести травление, как сказал я себе, — просто посмотреть, не возникнет ли вдруг на моем пути кто-нибудь, внезапно появившись из расположенной позади меня тени. Но нет, никто на меня не прореагировал, никто за мной не пошел. Я обошел Дюпон-серкл, затем углубился в расположенный позади него квартал; совершая одну крайность, прошел мимо посольства Ирака, совершая другую — мимо посольства Колумбии. Я видел людей, в которых легко распознал бы федеральных агентов разного рода; видел мужчин и женщин в униформе всех четырех родов войск; видел огромное количество частных лиц в солидных костюмах, но никто из них не сделал ни малейшего движения по направлению ко мне. Никто из них не проявил даже малейшего интереса. Я был для них предметом мебели.

Поэтому я снова пошел в гостиницу, лег в постель в своем роскошном номере и стал ждать того, что должно было случиться на следующий день — во вторник, одиннадцатого марта 1997 года.

Глава 64

Я проснулся в восемь часов утра и позволил Министерству обороны оплатить доставленный в номер завтрак. К восьми часам я, вымывшись под душем и одевшись, был уже на улице. По моим прикидкам, как раз в это время могли начаться серьезные дела. Встреча, назначенная в Пентагоне в полдень для такого человека, как я, да еще и расквартированного довольно далеко, предполагала, что я, вероятнее всего, появился в городе еще прошлой ночью, а вашингтонские отели проверялись элементарно. Таким был этот город. Итак, я отчасти полагал, что противодействующие силы встретят меня в вестибюле или у самого входа в подъезд. Однако там меня никто не ждал. Было свежее весеннее утро, солнце уже взошло, воздух прогрелся, и все, что я видел, выглядело доброжелательным и незлобным.

Я для виду прошелся к газетному киоску, хотя в отеле в моем распоряжении были публикации всех типов и направлений. Купил «Пост» и «Таймс», специально задержался у киоска, якобы в поисках мелочи; все происходило медленно и ненамеренно, но и здесь ко мне никто не приблизился и не напал. Взяв газеты, я зашел в кафетерий и сел за стоящий на улице столик, откуда моим глазам открывался весь мир.

Никто на меня не посмотрел.

К десяти часам я, выпив изрядное количество кофе, прочитал все черно-белые публикации этих солидных изданий, но никто из прошедших мимо людей не проявил ко мне ни малейшего интереса. Я начал думать, уж не перехитрил ли я самого себя с выбором отеля. Невзрачный военнослужащий категории O4 обычно останавливается в таких местах, о которых слишком многие здесь попросту и не слышали. Поэтому я начал думать, что противодействующие мне силы сосредоточатся в конечной точке моего маршрута и не будут останавливать меня на пути к ней. Тем более такое решение было бы для них наиболее правильным. Они точно знали, куда и когда я пойду.

А это означало, что они будут поджидать меня либо в Пентагоне, либо возле него, в двенадцать часов или чуть пораньше. Во чреве хищника. А это более опасно. Расстояние меньше трех миль, а как будто уже другая планета, если судить по тому, как они обделывают дела.

Было все еще великолепное утро, и я шел туда, где меня ждали. Любой день может стать или последним в жизни, или последним, проведенным на свободе, поэтому маленькие удовольствия никогда не следует упускать. Идя по 17-й улице на юг, я миновал здание Исполнительного управления президента, стоящее рядом с Белым домом, прошел вниз мимо Эллипса[52] и вышел к Эспланаде.[53] Повернул в сторону от монумента Джорджу Вашингтону и направился к монументу Авраама Линкольна. Обошел монумент великому старику, пройдя налево, и очутился на Арлингтонском памятном мосту, выйдя на который, оказался над водами Потомака. Множество людей проделывало тот же самый путь на машинах. Но никто не проходил его пешком. Утренние бегуны уже отбегали свое, а любители вечерних пробежек еще сидели на работе.

Пройдя до середины моста, я остановился и перегнулся через перила. Перила — это мудрая предосторожность моста. Преследователям спрятаться негде. Им волей-неволей придется идти за мной. Но позади меня не было никого. Никого не было и впереди. Я потратил на это пять минут, положил локти перед собой на перила и стоял в позе человека, душа которого погружена в размышления, но никто так и не появился. После этого я снова двинулся вперед, прошел очередные три сотни ярдов и перешел в штат Вирджиния. Прямо передо мной виднелось Арлингтонское национальное кладбище. Главный вход. Я был возле него через пять минут. И вошел в сплошное море белых камней. В мгновение ока я оказался окружен могилами. Такая дорога всегда считается наилучшей, чтобы добраться до Министерства обороны. Я окольным путем прошел по кладбищу, чтобы отдать дань уважения Джону Фицджеральду Кеннеди, потом почтил память Неизвестного Солдата. Обошел сзади Хендерсон-Холл, который был особо почитаемым местом у морских пехотинцев, вышел с кладбища через южные ворота, и вот он передо мной: Пентагон. Самое большое в мире офисное здание. Площадью в шесть с половиной миллионов квадратных футов. Тридцать тысяч сотрудников, более семнадцати миль коридоров, но только три входа. Естественно, я хотел воспользоваться южным входом. По вполне понятным причинам. Поэтому я покружил вокруг, будучи постоянно начеку и сохраняя дистанцию, и сумел пристроиться к тонкому потоку людей, выходящих из станции метро. Этот поток по мере приближения к дверям становился толще и плотнее. Под конец он превратился в настоящую толпу. Толпу, состоящую именно из таких людей, которые сейчас подходили мне больше всего. Мне были нужны свидетели. Аресты никогда не проходят без проблем, иногда возникающих случайно, иногда с заранее подготовленной целью.

Но я проник внутрь без проблем, если не считать некоторой неуверенности, охватившей меня в вестибюле. Я подумал, что арестной командой окажется новая смена, заступающая на дежурство. Временная людская подмога. Только и всего. Итак, я без всяких проблем проник в помещение 3С315. Третий этаж, кольцо С, ближайший радиальный коридор — номер три, отсек номер пятнадцать. Офис Джона Джеймса Фрейзера. Ведомство по связям с Сенатом. Вместе с ним не было никого. Он был один-одинешенек. Фрейзер велел мне закрыть дверь. Я закрыл. Он велел мне садиться. Я сел.

— Ну так с чем ты ко мне пожаловал? — спросил он.

Я ничего не сказал. Да мне и говорить-то было нечего. Я не ожидал, что дело зайдет настолько далеко.

— Новости, я надеюсь, хорошие? — поинтересовался он.

— Никаких новостей, — ответил я.

— Ты говорил мне, что знаешь имя. Именно об этом было сказано в твоем сообщении.

— Я не знаю имени.

— Тогда о чем вообще речь? Зачем ты просил о встрече со мной?

Я выдержал паузу и ответил:

— Это был наиболее простой способ добиться встречи с вами.

На этом месте вся затея потерпела крах. Говорить больше было не о чем. Фрейзер затеял настоящее шоу, чтобы продемонстрировать свою толерантность. И терпение. Он назвал меня параноиком. Затем немного посмеялся. Над тем, как я избежал ареста. Затем попытался напустить на себя озабоченный вид. Возможно, его волновало состояние моего здоровья. И моя внешность. Волосы на голове и щетина. Он заговорил резким мужественным тоном, каким дядя поучает любимого племянника.

— Ты выглядишь ужасно. Ты знаешь, здесь есть парикмахерская. Тебе обязательно надо там побывать.

— Не могу, — отказался я. — Я ведь должен иметь именно такой вид.

— Из-за этой твоей работы под прикрытием?

— Да.

— Но сейчас-то ты уже не работаешь под прикрытием, ведь так? Как я слышал, местный шериф тут же тебя распознала.

— Я думаю, эту работу стоит продолжать в интересах местного населения. Армия не пользуется у него какой-либо популярностью в данное время.

— И тем не менее я рассчитываю, что тебя отзовут буквально сейчас. Скажу тебе прямо, меня удивляет, что тебя до сих пор не отозвали. Когда ты в последний раз получал приказы?

— А почему меня должны отозвать?

— Да потому что, как оказалось, все дела были раскрыты в Миссисипи.

— Неужели правда?

— Думаю, что да. Та самая стрельба, которая велась из-за пределов Келхэма, может быть квалифицирована как явный случай чрезмерного рвения неофициальных и не уполномоченных никем полувоенных формирований из другого штата. Компетентные люди в Теннесси серьезно займутся этим делом. Мы не можем стоять у них на пути. Наши возможности не беспредельны.

— Они получили приказ делать то, что делали.

— Нет, я так не думаю. Эти группы имели разветвленные и далеко идущие секретные коммуникационные средства. Мы думаем, расследование подтвердит, что это была чисто гражданская инициатива.

— Не согласен.

— Ты знаешь, здесь не место для дебатов. Факты есть факты. Наша страна буквально кишит группами, подобными этой. Они планируют свои дела в тесном кругу единомышленников. У нас в отношении них нет никаких сомнений.

— А что в отношении трех убитых женщин?

— Преступник уже опознан, я в этом не сомневаюсь.

— Когда?

— В новостях сообщали об этом три часа назад, как мне кажется.

— Ну, и кто это?

— Я не располагаю всеми подробностями.

— Один из наших?

— Нет, я уверен, что это кто-то из местных, оттуда, из Миссисипи.

Я ничего не сказал.

— Но, тем не менее, благодарю тебя за визит.

Я ничего не сказал.

— Встреча закончена, майор, — сказал Фрейзер.

— Нет, полковник, — возразил я, — она не закончена.

Глава 65

Пентагон был построен в то время, когда приближалась Вторая мировая война, и именно по этой причине на его строительство было израсходовано минимальное количество стали. В военное время сталь требуется для более неотложных дел. Таким образом, это гигантское здание стало своего рода бетонным монументом силе и могуществу. Для замеса такого количества бетона потребовалось столько песка, что его черпали прямо из реки Потомак, неподалеку от возводимых стен. Почти миллион тонн этой необходимой составляющей. Результатом строительства стала прочная основательная крепость.

И молчание.

По другую сторону закрытой двери офиса Фрейзера трудилось тридцать тысяч людей, но никого из них я не слышал. Я не слышал вообще ничего. Только какое-то шипение, типичное для офисов, расположенных на кольце С.

— Не забывай, ты разговариваешь с офицером старше тебя по званию, — не преминул напомнить Фрейзер.

— Не забывайте, что вы разговариваете с военным полицейским, наделенным полномочиями арестовать любого — от вчерашнего рекрута до генерала с пятью звездами на погонах,[54] — напомнил ему я.

— Ну а что тебе за дело до всего этого?

— «Свободным гражданам Теннесси» было приказано прибыть в Келхэм. Это, как я думаю, совершенно ясно. И я согласен, что, оказавшись там, они действовали с чрезмерным усердием. Но тот, кто отдал им соответствующий приказ, так же виновен, как и они. А фактически даже больше. Ведь ответственность начинает действовать сверху.

— Никто не отдавал никакого приказа.

— Их направили туда одновременно со мной. И с Мунро. Мы все сошлись в одной точке. Все эти действия были результатом одного принятого решения. Потому что Рид Райли находился там. Кто об этом знал?

— Возможно, это было решение местных властей.

— Ну а какой была ваша личная позиция?

— Абсолютно пассивной. Я мог лишь реагировать. Мог лишь предотвратить негативные последствия, доведись им случиться. И больше ничего.

— Вы в этом уверены?

— Ведомство по связям с Сенатом всегда пассивно. Мы только и можем, что гасить пожар.

— Оно никогда не действует по заранее составленным планам? Никогда заблаговременно не окапывает траншеями открытое место в лесу?

— Ну как я мог сделать что-то подобное?

— Вы же видели, что наступает опасная ситуация. Вы должны были составить план. Принять решение, отделяющее ограждение Келхэма от надоедливых граждан, задающих неудобные вопросы. Но ведь вы не попросили рейнджеров самих позаботиться об этом. Ни один из командиров на всем свете не посчитает этот приказ законным. Поэтому вы позвали своих неофициальных дружков из Теннесси; к слову сказать, это же ваш родной штат. Ведь такое оказалось возможным, верно?

— Ну что ты, это же смешно.

— И для того, чтобы соединить воедино всю разработанную вами систему, вы решили прослушивать телефоны военной полиции, чтобы быть в курсе всего и обеспечить себе раннее предупреждение на тот случай, если что-то из запланированного пойдет не по тому пути.

— А это тем более смешно.

— Значит, вы это отрицаете?

— Конечно, отрицаю.

— Вы меня смешите, — вздохнул я. — Давайте рассуждать теоретически. Если кто-то делает разом две эти вещи, что вы об этом подумаете?

— Какие еще две вещи?

— Призывает людей из Теннесси и прослушивает телефоны. Какая мысль должна сразу прийти вам в голову?

— Что имеет место нарушение законов.

— А положим, этот человек делает одно и не делает другое? С точки зрения профессионального солдата?

— Такого он не может себе позволить. Он не может позволить себе использовать в полевых условиях непрофессиональные силовые подразделения, не опасаясь того, что это может быть раскрыто.

— Согласен, — сказал я. — Значит, тот, кто разворачивает этих йеху, также прослушивает и телефоны; а тот, кто прослушивает телефоны, также разворачивает этих йеху. Я понятно объясняю? С точки зрения чистой теории?

— Полагаю, что так.

— Так да или нет, полковник?

— Да.

— Как у вас обстоят дела с кратковременной памятью?

— Достаточно хорошо.

— Что первое вы сказали, когда я вошел к вам сегодня?

— Я попросил тебя закрыть дверь.

— Нет, вы сказали: «Привет». А потом велели мне закрыть дверь.

— А потом попросил тебя сесть.

— А затем?

— Не помню, — признался он.

— Затем у нас была короткая дискуссия о том, каким многолюдным делается это здание в полдень.

— Да, я вспомнил.

— А потом вы спросили, какие у меня новости.

— И никаких новостей у тебя не оказалось.

— И вас это удивило. Потому что я оставил сообщение, в котором извещал о том, что знаю интересующее вас имя.

— Это меня удивило, да, удивило.

— Что это за имя?

— Я не был уверен. Оно могло быть связано с чем-то.

— Если бы дело обстояло так, вы спросили бы «какое-либо имя». А «не то имя, которое вас интересует».

— Возможно, меня развеселило твое заблуждение по поводу того, что кто-то все-таки направил эту самодеятельную гвардию в Миссисипи. И что это обстоятельство оказалось для тебя таким важным.

— Оно и вправду оказалось важным для меня. Потому что оказалось правдой.

— Ну хорошо, я уважаю твою убежденность. И предполагаю, что ты выяснил, кто их направил.

— Я выяснил.

Он ничего не ответил.

— Тут вы допустили оплошность, — сказал я.

Он ничего не ответил.

— Я не оставлял вам сообщения, — пояснил я. — Я назначил встречу. С вашим помощником, составляющим для вас расписание встреч. Только и всего. Я даже не указывал причину встречи. Я просто сказал, что мне нужно увидеть вас сегодня в полдень. Единственный раз я упомянул что-либо, касающееся имен и «Свободных граждан Теннесси», в разговоре по прямой линии с генералом Гарбером. Который, по всей вероятности, вы прослушивали.

Едва слышное шипение в маленьком офисе, казалось, изменило тон. Оно стало тише, но звучало более угрожающе — так воспринимается ухом настоящее монотонное молчание.

— Некоторые вещи слишком велики для тебя, чтобы ты мог их понять правильно, сынок.

— Возможно, — согласился я. — Я не совсем ясно понимаю, что произошло в течение первого триллиона секунд после Большого взрыва. Я не могу выполнить задания по квантовой физике. Но я могу справиться со многими другими делами. Например, я довольно хорошо понимаю Конституцию Соединенных Штатов. Вам когда-либо доводилось слышать о Первой поправке? Она гарантирует свободу печати. А это значит, что любой старый журналист имеет право приближаться к любому старому ограждению, к которому пожелает.

— Да это был парень из задрипанной радикальной газетенки леволиберального толка из университетского города.

— А вы, как я понял, лентяй. Вы убили годы на вылизывание задницы Карлтону Райли, и вам не хотелось начинать все снова с другим сенатором. Потому что такая перемена потребовала бы от вас выполнить заново вашу проклятую работу.

Ни слова в ответ. Я продолжал:

— Вторым человеком, которого убили ваши ребята, был не достигший армейского возраста рекрут. Он шел в Келхэм для того, чтобы попытаться записаться в армию. Его мать убила себя той же ночью. Оба события связаны, как я понимаю. Потому что я видел, что от них осталось. Сперва от одного, а затем и от другой.

Ни слова в ответ. А я продолжал:

— И я понимаю, откуда ваша двойная самонадеянность. Во-первых, вы были уверены в том, что я не смогу разобраться в вашей гениальной конструкции, а потом, когда я все-таки разобрался, вы решили, что сами сможете сделать со мной все, что захотите. Без какой-либо помощи, без группы поддержки, без арестной команды. Только вы и я, здесь и сейчас. Не могу не спросить, как вы оказались таким тупицей?

— И я хочу спросить: ты при оружии?

— На мне же униформа класса А, — ответил я. — А эта форма не предусматривает оружия, которое носят на портупее или поясном ремне. Почитайте уставы, там об этом сказано.

— Ну так кто из нас больший тупица?

— Я не ожидал, что окажусь в подобной ситуации. Я не ожидал, что дело зайдет настолько далеко.

— Послушай моего совета, сынок. Надейся на лучшее, но планируй, предвидя худшее.

— У вас пистолет в письменном столе?

— У меня два пистолета в письменном столе.

— Вы намерены меня застрелить?

— Если потребуется.

— Но ведь это же Пентагон. За вашей дверью сидят тридцать тысяч человек, приписанных к военному ведомству. И все они достаточно натренированы, чтобы, услышав выстрел, броситься туда, откуда стреляли. Вам бы сочинить какую-либо историю.

— Ты напал на меня.

— С чего бы это?

— Да потому, что ты просто одержим тем, что кто-то застрелил какого-то уродливого черномазого парня в каком-то захолустье.

— А ведь я никому не говорил, что он был уродливым. Или чернокожим. Ни в одном телефонном разговоре. Вы, должно быть, получили эту информацию от своих балбесов из Теннесси.

— Как бы там ни было, ты вел себя как одержимый, и я приказал тебе уйти, но ты напал на меня.

Я откинулся на спинку стула, предназначенного для гостей. Вытянул ноги перед собой. Руки свесились вниз. Мне стало легче, я расслабился. Я мог бы сейчас заснуть.

— Мое положение выглядит не очень угрожающим по отношению к вам, согласны? А мой вес примерно двести пятьдесят фунтов. Так что вам придется здорово потрудиться за то время, пока люди из офисов ЗС314 и ЗС316 появятся здесь. На это им потребуется полторы секунды. А потом вам предстоит иметь дело с военной полицией. Вы убили одного из них при сомнительных обстоятельствах, они же разорвут вас на куски.

— Мои соседи ничего не услышат. Никто вообще не услышит ничего.

— Почему? У вас пистолет с глушителем?

— А зачем мне глушитель? Или оружие?

Сказав это, он проделал странную вещь. Встал из-за стола и снял со стены картину. Черно-белую фотографию. Он и сенатор Карлтон Райли. Фотография была подписана, как я понял, самим сенатором. Отступив от стены, Фрейзер положил картину на письменный стол, затем, снова подойдя к стене, схватил двумя пальцами торчащую головку гвоздя и, напрягшись, вытащил гвоздь из гипсовой штукатурки.

— Только и всего? — спросил я. — Вы собираетесь пронзить меня насмерть этой булавкой?

Фрейзер положил гвоздь рядом с фотографией, открыл ящик стола, достал из него молоток и сказал:

— Я как раз занимался тем, что перевешивал фотографию на другое место, когда ты напал на меня. К счастью, я сумел схватить молоток, который все еще сжимаю в руке.

Я не сказал ничего.

— Все произойдет очень тихо, — объяснил полковник. — Один хороший удар — и все кончено. И у меня будет сколько угодно времени на то, чтобы перетащить твое тело куда потребуется.

— Вы ненормальный, — сказал я.

— Нет, я преданный, — возразил он. — Бесконечно преданный будущему нашей армии.

Глава 66

Молотки, как инструменты для работы, оказались весьма постоянны. С годами они практически не изменились. Да и чего им меняться? Гвозди ведь тоже не изменились — они оставались такими же все время. А поэтому все необходимые свойства молотка были определены и внесены в его конструкцию много лет назад. Тяжелая металлическая головка и рукоятка. Все, что вам необходимо, и ничего лишнего. Молоток Фрейзера, предназначенный, по всей вероятности, для обивки мебели и вставки картин в рамы, был с гвоздодером, а весил, возможно, двадцать восемь унций.[55] Большая безобразная штуковина. Явный перегиб в деле вешания картин, хотя такое несоответствие размерам и весу инструмента, применяемого для конкретных нужд, считается обычным в реальном мире.

Однако сейчас он вполне сошел за реальное оружие.

Фрейзер приблизился ко мне, подняв его в правой руке, словно полицейскую дубинку. Сгруппировавшись, я в момент соскочил со стула, уже не думая о том, чтобы вызвать его смущение положением, в котором окажется мое тело после смерти. Стадный инстинкт. Вообще-то меня напугать нелегко, но ведь люди тоже сильно меняются под воздействием обстоятельств. Многое из того, что мы делаем инстинктивно, возвращается к нам, проходя сквозь туман времени. Прямо к нам и туда, откуда мой приятель Стэн Лоури любит начинать свои истории.

Офис Фрейзера был маленьким. Площадь пола не подходила для схватки — это бы походило на драку в телефонной будке. То, как пойдет дело, зависело от ловкости полковника. Ему довелось повоевать во Вьетнаме, принять участие в Войне в заливе, да и в годы, проведенные среди пентагоновской шушеры, он показал себя не из последних. Глупо думать, что все эти люди лишены мозгов. Я полагал, что его среднее место в десятке — третье. А может, даже и второе. Конечно, таким людям нечего опасаться, что им вдруг привалит Нобелевская премия, но то, что они соображали получше среднего медведя, — факт.

Как раз это и помогло мне. Драться с болваном тяжелее. Ты не можешь предположить, что он намерен предпринять. А вот люди ловкие и хваткие предсказуемы.

Фрейзер взмахнул молотком справа налево, не поднимая при этом руку выше талии — стандартное начало гамбита. Я, сгорбившись, подался назад, и удар пришелся мимо. По моим предположениям, следующий удар он должен был нанести слева направо, по-прежнему не поднимая руку выше талии. Так оно и было; я, снова сгорбившись, отступил назад и уклонился от удара. Пробный обмен фигурами, подобный движению пешек на шахматной доске. Фрейзер странно дышал. В его дыхании чувствовалась какая-то дикая свирепость, но причиной этого не была болезнь горла. Святая Одри здесь не помощница. Дикая свирепость и возбуждение. У него было сердце воина, а для воина нет ничего слаще битвы, в которой он сам участвует. Он питается ими. Он живет ради битвы. А Фрейзер сейчас еще и улыбался какой-то погребальной улыбкой, и глаза его, казалось, не видели ничего, кроме молотка и моего тела. В воздухе почувствовался острый запах пота, в этом было нечто примитивное, словно логово ночного зверька.

Я сделал обманное движение, выступив на полшага вперед, на что Фрейзер ответил тем, что отступил на полшага назад; середина комнаты освободилась, а это было важно. Для меня. Он хотел снова притиснуть меня к стене, но мне это было совсем не нужно.

По крайней мере пока.

Он взмахнул молотком в третий раз, взмахнул резко, как косой, сделав вид, что намеревается ударить, однако решающий удар не был пока его целью. Не сейчас. Я смог понять его замысел. По глазам. Я изогнулся назад, и головка молотка просвистела в одном дюйме от моей шинели. Двадцать восемь унций, да еще и на длинной рукоятке. Момент, когда стало ясно, что задуманное не удалось, дал делу иной ход. Его плечи повернулись на девяносто градусов, и талия завертелась, как на шарнире. Фрейзер использовал этот момент для того, чтобы снова приблизиться ко мне. На этот раз его рука вытянулась дальше. Он заставил меня отступить. Мне ничего не оставалось делать, и в конце концов я оказался почти вплотную к стене.

Я смотрел ему в глаза.

Не сейчас.

Он был воином. А я — нет. Я был скандалистом и драчуном. Цель его жизни — одержать победу, достигнутую на основе тактического расчета. Цель моей жизни — помочиться, в случае удачного стечения обстоятельств, на чью-то бесславную могилу. А это не одно и тоже. Абсолютно не одно и то же. Мы смотрели на жизнь через оптические приборы с разной фокусировкой. Полковник замахнулся в четвертый раз: тот же самый угол, та же самая высота руки при замахе. Он походил сейчас на крутого питчера,[56] постоянно бросающего фастболл, дающий возможность привыкнуть к нему и подготовиться к отражению подачи. Пропуск, пропуск, пропуск — а потом неотразимый удар. Но Фрейзер не действовал понизу. Наоборот, он старался нанести удар по верхней части. А ему бы, наоборот, действовать понизу. Но ведь он был третьим в десятке. Ну, может быть, вторым. Но не первым.

Он замахнулся в пятый раз: та же самая высота руки при замахе, тот же самый угол. Замах был такой силы, что прорезь гвоздодера, разрезая воздух, издала противный ноющий звук, который затих, как только молоток застыл в воздухе. Полковник замахнулся в шестой раз: та же самая высота руки, тот же ноющий звук, но на этот раз он вытянул руку дальше. Я стоял почти вплотную к стене. Отступать больше некуда. Седьмой замах: та же самая высота руки, тот же самый угол, тот же ноющий звук.

И тут я снова посмотрел ему в глаза.

Их бегающий взгляд был устремлен вверх; и вот восьмой замах, нацеленный мне в голову, в правую часть моей головы. Прямо в висок. Я увидел, как сверкнула полированная, шириной в один дюйм, поверхность ударника молотка. Двадцать восемь унций. Почти два фунта. Такое орудие могло оставить очень ровное и аккуратное отверстие на кости черепа.

Но не оставило, потому что на том месте, куда опустился ударник молотка, моей головы уже не было.

Резко опустившись вниз, я ушел в сторону на восемь дюймов, четыре из которых мне обеспечили предварительно подогнутые колени, поэтому удар пришелся мимо; эти четыре дюйма стали как бы коэффициентом безопасности. Я слышал звук рассекаемого воздуха над головой и почувствовал, что в этот неудачный полукруговой замах Фрейзер вложил всю силу. Я стал отходить назад, и очень скоро мы перешли в совсем другую систему отсчета. Мы действовали в трехмерном пространстве. Наши движения были направлены туда и сюда, вперед и назад, вверх и вниз. Теперь мы были готовы к действию в четвертом измерении. Во времени. Единственным оставшимся и требующим своего решения был вопрос, как скоро я смогу ударить его и насколько он окажется уворотливым?

Это был важный и даже решающий вопрос. В особенности для него. Замахиваться я научился еще в детстве, мои локти двигались быстро; я не сомневался, что лучше всего будет, если я ударю его по шее. Математически достоверный исход. Но в какую область шеи нанести удар? Ответ: в ту часть, на которую придется удар. На переднюю, на боковую, на заднюю — мне это было безразлично. А ему — нет.

Для начала двадцать восемь унций вынесли его руку из плеча, как это бывает у олимпийских метателей молота, которые в результате броска сильно вытягивают руку, как будто сильно и долго махали ею, а потом еще некоторое время крутятся на месте. Так и Фрейзер находился в весьма сильном и бесконтрольном вращении. А мой локоть сработал в этой ситуации на редкость хорошо. Мускульная память. Она срабатывает автоматически. Если сомневаетесь, выбросьте вперед локоть. Может, это сохранилось у вас с детства. Мой вес передался локтю, нога служила опорой, я готовился нанести удар, и он должен был оказаться очень сильным. Все уже было готово к тому, чтобы нанести резкий удар, направленный вниз. После такого Фрейзер смог бы выжить, только если бы удар пришелся по боковой части шеи, но не по задней. Последний вариант стал бы фатальным. Это без вопросов. В этой части шеи расположены мышечные элементы, обеспечивающие соединение черепа с позвоночным столбом.

Таким образом, все было связано со временем: и скорость, и вращение, и орбита. Предсказать что-либо было невозможно. Слишком много движущихся элементов. Сначала я подумал, что полковник, вероятнее всего, готовится подставить под удар боковую часть шеи. Если учесть угол и поправку на наклон вперед, после такого удара можно выжить. Потом я увидел, что ситуация приближается к положению «пятьдесят на пятьдесят», но эти двадцать восемь унций вдруг развернули его в каком-то совсем новом направлении, и с этого момента у меня не осталось никаких сомнений в том, что он хочет, чтобы удар пришелся именно на заднюю область шеи, только на нее и ни на какую больше. Прочь все сомнения. Этот человек умрет. О чем я не пожалею.

Может быть, если только в практическом смысле.

Глава 67

Фрейзер упал на пол возле стола, но не ударился об него, а просто осел с таким звуком, какой бывает, когда толстяк плюхается на диван. Никакой тревоги. Ведь никто же не бросается вызывать копов, когда какой-либо толстяк усаживается на диван. Тем более что на полу был ковер, что-то наподобие персидского, оставшийся еще от предшественника, уже давно умершего от сердечного приступа. Под ковром была постелена подкладка, лежавшая на прочном пентагоновском бетоне. Таким образом, звукопередача сильно подавлялась. Никто вообще не услышит ничего, так говорил полковник. Так оно и вышло, подумал я. Задница.

Я вынул не разрешенную здесь «беретту» из кармана своей шинели класса А и, наведя пистолет на Фрейзера, подержал так некоторое время. На всякий случай. Надейся на лучшее, планируй худшее. Но полковник не двигался. Да он и не мог двигаться. Может быть, только веки. Его шея потеряла устойчивость в самой верхней части. Казалось, что позвонков в его теле вообще не было. Череп соединялся с телом только лишь посредством кожи.

Я оставил его там, где он лежал, и собрался отойти в центр комнаты, чтобы осмотреть, в каком виде я оставляю поле боя, как вдруг дверь открылась.

И вошла Френсис Нигли.

Она была в камуфляже сухопутных сил, руки в тонких резиновых перчатках. Внимательно осмотрев комнату один раз, а затем и второй, она сказала:

— Надо перенести его туда, где находится картина.

Я стоял, не проявляя желания двигаться.

— Давай, и побыстрее, — велела она.

Заставив себя шевелиться, я перетащил его туда, куда Фрейзер с наибольшей достоверностью мог свалиться, вешая картину. Он мог упасть спиной вниз и удариться о край стола. Расстояние казалось вполне подходящим для такого исхода.

— С чего ему падать? — поинтересовался я.

— Он вколачивал гвоздь, — объяснила Нигли. — Отклонился, когда увидел, что гвоздодерная прорезь слишком приблизилась к его лицу при замахе. Просто спонтанная реакция. Его ноги запутались в ковре, когда он отклонился и отпрянул назад.

— Ну а куда делся гвоздь?

Она взяла его со стола и бросила на пол у основания стены. Тот слабо звякнул, упав в узкий промежуток между кромкой подстилки и стеной.

— А где же молоток?

— Он-то как раз на месте, — ответила она. — Всё, нам надо идти.

— Мне надо стереть из расписания встреч мое назначение.

Вынув из кармана листы регистрационной книги, Френсис их показала мне.

— Все уже сделано, — объявила она. — Ну, пошли же.

Нигли провела меня вниз по двум лестничным пролетам, затем мы прошли по коридору, стараясь идти спокойно и вместе с тем с некоторой сосредоточенной поспешностью. Выйдя из здания через южный вход, мы сразу же направились на парковку, где остановились среди зарезервированных парковочных мест, и Нигли открыла большой «Бьюик»-седан. «Бьюик Парк-авеню». Синяя, очень чистая машина. Возможно, даже новая.

— Залезай, — скомандовала она.

И вот я внутри, на мягкой бежевой коже. Нигли, подав машину назад, повернула руль и поехала к выезду с парковки; почти сразу мы оказались за ограждением и вскоре после этого подъехали к пропускным автоматам перед автотрассой. Проехав последний из них, мы оказались наконец на шестиполосной дороге, ведущей к югу, и наша машина, влившись в поток, стала одной из тысячи.

— В справочном отделе есть отметка о моем приходе, — спохватился я.

— Ты употребил неправильное время, — отмахнулась Нигли. — Запись действительно была. Но ее уже нет.

— Когда ты успела все это провернуть?

— Я поняла, что с тобой все благополучно, как только узнала, что ты остался один на один с этим мужиком. Хотя на твоем месте я бы так много не рассуждала. Тебе следует как можно скорее переходить к физическим действиям. Судьба не обделила тебя талантами, но умение вести беседу не находится во главе списка твоих достоинств.

— Ну а зачем ты вообще здесь?

— Получила сообщение.

— Какое сообщение?

— Рассказ об этой безумной ловушке. Пойти в Пентагон таким образом…

— И от кого было сообщение?

— Оттуда, откуда ты начал свой путь в Миссисипи. От шерифа Деверо собственной персоной. Она просила меня помочь.

— Она звонила тебе?

— Нет, у нас был спиритический сеанс связи.

— Зачем она тебе звонила?

— Да потому, что она волновалась, пойми это, идиот. Так же, как разволновалась и я, как только услышала то, что она сказала.

— Не понимаю, из-за чего там было волноваться.

— Было из-за чего.

— И что она хотела, чтобы ты сделала?

— Она просила меня приглядывать за тобой. Дабы удостовериться, что с тобой все в порядке.

— Что-то не припомню, чтобы говорил ей о времени, на которое была назначена встреча.

— Она знала, на каком автобусе ты едешь. Ее заместитель сказал, в какое время он доставил тебя в Мемфис, а этого оказалось вполне достаточно для того, чтобы понять, куда ты отправишься дальше.

— Ну и как это помогло тебе сегодня утром?

— Это помогло мне не сегодня утром. Это помогло мне вчера вечером. Я повисла у тебя на хвосте, как только ты вышел из автобуса на автовокзале. И не выпускала тебя из виду ни на минуту. Кстати, отель ты выбрал отличный. Если бы они подловили меня на обслуживании номера, тебе пришлось бы сильно раскошелиться, чтобы компенсировать мои затраты.

— Ну а это что за машина? — спросил я.

— Она принадлежит автопарку одного учреждения. Согласно соответствующей процедуре.

— И что это за процедура?

— Когда один из старших офицеров штата умирает, подразделение возвращает его машину в автопарк, где та незамедлительно проходит тестирование на дорогах для того, чтобы выяснить, какие ремонтные работы необходимо произвести до того, как снова передать ее в эксплуатацию. Вот сейчас и происходит дорожное тестирование.

— И сколько времени оно продолжается?

— По-моему, что-то около двух лет.

— А кто был этот усопший офицер?

— Это ведь практически новая машина, верно? Значит смерть настигла его совсем недавно.

— Фрейзер?

— Для автопарка выполнять бумажную работу всегда предпочтительнее утром. Мы все ставили на тебя. Случись что-либо не так, нам всем пришлось бы гореть от стыда.

— Я же мог арестовать его вместо всей этой ерунды.

— В таком случае результат был бы одним и тем же. Умер он или арестован, для автопарка это не представляет никакой разницы.

— А куда мы сейчас едем?

— Тебе надо быть в части. Гарбер хочет тебя увидеть.

— Зачем?

— Не знаю.

— Так нам же еще пилить часа три.

— Поэтому откинься назад и расслабься. Возможно, это будет твой последний отдых в течение некоторого времени.

— Я думал, тебе не нравится Деверо.

— Но это не значит, что я не стану помогать ей, если она встревожится. Думаю, с нею что-то не то, только и всего. Кстати, а сколько времени вы знакомы?

— Четыре дня, — ответил я.

— Бьюсь об заклад, ты мог бы рассказать мне четыре странные вещи о ней.

— Я должен позвонить ей, если она волнуется, — решительно объявил я.

— Я уже пыталась, — ответила Нигли. — С телефона чиновника, планирующего встречи Фрейзера. Как раз в то время, когда ты вешал полковнику на уши всю эту теоретическую лапшу. Хотела сказать ей, что ты почти дома и в безопасности. Но ее телефон не ответил. Я звонила по всем телефонам ведомства шерифа, но никто не снял трубку.

— Может, они все заняты.

— Возможно. Потому что есть кое-что еще, о чем тебе необходимо знать. Я проверила слухи, циркулирующие среди сержантов. Наземная служба Беннинга сообщает, что «Блэк Хок», вылетевший из Келхэма в воскресенье, прибыл пустым. Если, конечно, не считать пилота. Никаких пассажиров в вертолете не было. Рид Райли никуда не перемещался. Он все еще находится в расположении своей части.

Глава 68

Последовав совету Нигли, я расслабился и провел оставшуюся часть пути в таком состоянии. Поездка продолжалась менее трех часов. «Бьюик» шел быстрее автобуса, да и Френсис жала на педаль газа сильнее, чем это дозволялось водителю автобуса. В три тридцать я снова был в своей части, откуда выехал ровно двадцать четыре часа назад.

Я сразу пошел в свое жилище, снял фасонистую форму класса А, почистил зубы и принял душ. Затем переоделся в обычный камуфляж с футболкой и пошел узнавать, какое у Гарбера ко мне дело.

Гарбер хотел показать секретный документ, пришедший из Корпуса морской пехоты. Это и была причина, по которой он требовал меня к себе. Но сперва состоялась короткая беседа в стиле «вопрос-ответ». Прошла она плохо. Я задавал вопросы, он отказывался на них отвечать. И при этом старательно избегал смотреть мне в глаза.

Я спросил:

— Кого они арестовали в Миссисипи?

Он ответил:

— Прочти документ.

— Но я хочу это знать.

— Прочти сначала документ.

— У них действительно хватает материала для открытия дела или это так, чушь собачья?

— Прочти документ.

— В убийстве всех трех женщин повинен один и тот же мужчина?

— Прочти сначала документ.

— И этот мужчина из гражданских?

— Ричер, да прочти же, черт возьми, этот документ!

Гарбер не разрешил вынести документ из офиса, так как он должен был оставаться под его непосредственным наблюдением. Теоретически, он не должен был спускать с него глаз, но в этом случае решил не следовать букве закона. Гарбер вышел из офиса, тихонько запер дверь и оставил меня одного с документом.

Папка толщиной в четверть дюйма; листы ее были вклеены в обложку цвета хаки, но не того оттенка, что принят в армии. И качеством получше. Обложка была гладкой и плотной, время оставило на ней лишь небольшие потертости и неглубокие царапины. На всех четырех сторонах красовались изображения красных шевронов, обозначающих, по всей вероятности, гриф повышенной секретности. На обложке также была наклейка с инвентаризационным номером Корпуса морской пехоты Соединенных Штатов датой пятилетней давности.

Была и еще одна наклейка с напечатанным на ней именем.

ДЕВЕРО, Э.

За именем следовал чин — старший уоррент-офицер 5-й категории; личный номер; дата рождения, весьма близкая к моей. В самом низу обложки была третья наклейка — кусочек, не совсем правильно вырезанный из предварительно напечатанной ленты. По моим понятиям он должен был содержать предупреждение «Не открывать без особого на то разрешения», но когда его отрезали от рулона, ножницы чиркнули не на том месте, и теперь лента оповещала: «Открывать без особого на то разрешения». Бюрократия и вправду богата на неожиданные юморные штучки.

Однако содержание документа было далеко не веселым.

Он начинался ее фотографией. Цветной, снятой, может быть, чуть больше пяти лет назад. Волосы у Деверо тогда были совсем короткими, о чем она мне и говорила. Возможно, за неделю или чуть больше перед съемкой ее подстригли ежиком машинкой номер 2, отчего вокруг головы образовалось что-то вроде мягкого темного венца, похожего на мох. Деверо выглядела очень красивой. Очень маленькой и изящной. Короткие волосы делали ее глаза огромными. Она казалась переполненной жизнью и энергией; чувствовалось, что у нее всё под контролем, всё в ее подчинении. Казалось, она достигла определенного рубежа в своем умственном и физическом развитии. Конец второго десятилетия, начало третьего. Я хорошо помнил это время.

Я положил фотографию слева от себя, повернув ее лицевой стороной вниз, и посмотрел на первую страницу печатного текста. Машинопись. Напечатана на пишущей машинке фирмы «Ай-би-эм». Наверное, еще с круглой печатающей головкой. Такие машинки были обычными в 1992 году. Да и сейчас, в 1997-м, они отнюдь не редкость. Хотя уже появилась и стала широко применяться работа с документами при помощи компьютеров, но как и все прочее, в армии эта практика прокладывала себе путь медленно и осторожно, с сомнениями и подозрительностью.

Я приступил к чтению. И сразу понял, что этот документ был обобщением результатов расследования, проведенного бригадным генералом Корпуса морской пехоты США из офиса начальника военной полиции, которому было поручено наблюдать за работой военно-полицейских подразделений. Этого однозвездного генерала звали Джеймс Дайер. Человек в столь высоком чине расследовал то, что казалось, было не чем иным, как личными неприязненными отношениями. Фактически, личные недружественные отношения между двумя служащими военной полиции Корпуса морской пехоты, находившимся в одном звании. Или, говоря конкретно, ссора между одним служащим военной полиции Корпуса морской пехоты и двумя другими — всего участников конфликта было трое. Одну сторону того дела представляли женщина по имени Элис Бутон и мужчина по имени Пол Эверс; другую сторону представляла Элизабет Деверо.

Как и любое другое заключение — а я их читывал немало, — это я начал читать с напечатанного жирным шрифтом изложения событий, которое, надо сказать, было составлено без предвзятостей, с нейтральной позиции, без подтекста и без переосмыслений, и таким языком, который автор стремился сделать понятным каждому. История оказалась весьма простая. Она с успехом могла быть использована в качестве сюжетной линии для дневного телесериала. Элизабет Деверо и Пол Эверс встречались, а потом их отношения остыли, поскольку Пол Эверс стал встречаться с Элис Бутон; после этого машина Пола оказалась разбитой, а затем и Элис постыдно обвинили, когда на свет выплыли какие-то финансовые нарушения.

Это было изложением событий.

Затем боковой врезкой шел разбор ситуации, возникшей вокруг Элис Бутон. По мнению генерала Дайера, Элис, несомненно, была виновна. Факты ясно подтверждали это. Улики были налицо. Дело казалось ясным. Обвинение было простым и понятным. Защита сделала все возможное. Вердикт вынесли единогласно. Сумма, фигурировавшая в обвинении, была меньше четырехсот долларов. Наличными, взятыми из хранилища вещественных доказательств. Деньги были конфискованы после ареста членов одной преступной сети, занимавшейся незаконной продажей оружия, и должны были фигурировать в качестве вещдока в военном суде. Элис Бутон взяла часть этих денег и истратила их на платье, сумочку и пару туфель в магазине, расположенном вблизи месторасположения части. В магазине ее запомнили. Четыре сотни баксов были целым состоянием для морпеха — тогда, в 1992 году, да еще и потраченные на шмотки. Некоторые крупные купюры все еще находились в кассе магазина, когда военные полицейские пришли туда с проверкой, и серийные номера соответствовали тем, что были записаны в журнале у свидетеля.

Этим и заканчивалось дело.

Боковая врезка — тоже.

Следующие страницы содержали размышления генерала Дайера о сути этого трехстороннего конфликта. Размышления глубокие и всесторонние. Им предшествовала гарантия, основанная на твердых и непреклонных заверениях, что достоверность всех заключений целиком и полностью поддерживается фактами и убедительными данными. Были проведены беседы, сделаны необходимые интервью, собрана необходимая информация, свидетелей проконсультировали, после чего все проверили и перепроверили, а показания, подтвержденные менее чем двумя независимыми источниками, в дело не включались. Была подготовлена полная подборка материалов, касающихся суда. Всё с банковской точностью. Заключительный раздел этой гарантии подчеркивал особую достоверность и надежность всего изложенного текста. Я представил себе пишущую машинку «Ай-би-эм», раскачивающуюся и подпрыгивающую на столе, когда печатающая головка отскакивает назад и со всего маху рвется вперед, оставляя на бумаге выразительные подчеркивания. Этот раздел подтверждал уверенность Дайера в том, что вся описанная информация уже готова для судебных слушаний, причем вне зависимости от того, будет ли решение суда необходимым в силу обстоятельств или просто желаемым коллегами и сослуживцами.

Перевернув страницу, я углубился в анализ. Дайер излагал суть довольно ясным стилем и не позволял себе превратить этот важный, по его мнению, материал в простое повествование. С учетом предыдущих страниц текст вызывал у любого читающего четкое понимание того, что это не стопроцентный факт, подтвержденный судмедэкспертизой, но также и не собрание сплетен, слухов и досужих разговоров. Это была достоверная информация. Все в ней было выяснено настолько, насколько это вообще возможно. По вполне понятным причинам Дайер не употреблял таких оборотов, как я уверен, или я полагаю, или как это может показаться. Он просто рассказывал историю.

И развивалась она следующим образом: Элизабет Деверо испытала серьезное потрясение, когда Пол Эверс бросил ее ради Элис Бутон. Она чувствовала себя отвергнутой, не достойной ни внимания, ни уважения — а значит, безмерно оскорбленной. Она оказалась женщиной, которую все презирали, и ее последующее поведение, казалось, было направлено на то, чтобы подтвердить и доказать «свою» правду всеми доступными способами. Элизабет преследовала вновь образовавшуюся пару, поливая и черня их везде, где только возможно, а также манипулируя при любой возможности служебными нагрузками, чинила разнообразные препятствия, лишая их возможности совместно проводить время.

Потом она спустила с моста машину Пола Эверса.

Машина была самой обыкновенной, но играла существенную роль в его свободной от службы жизни, обеспечивая ему широкие возможности в плане развлечений, поскольку никто не горит желанием безвылазно находиться в части. Деверо сохранила у себя ключ от машины и однажды поздней ночью, выведя ее со стоянки, со всей осторожностью направила к береговому устою моста, откуда машина рухнула с тридцатифутовой высоты в пропускной бетонный шлюз. Удар оказался настолько силен, что автомобиль разбился вдребезги, а проливной дождь, шедший той ночью, довершил дело.

После этого Деверо переключила свое внимание на Элис Бутон.

Начала она с того, что сломала ей руку.

Сравнивая показания, полученные из двух независимых источников информации, генерал Дайер пришел к выводу, что обстоятельства дела не были описаны с достаточной точностью, поскольку свидетелей непосредственного нападения не было, но Бутон обвиняла Деверо в нападении, а Элизабет этого и не отрицала. Данные медицинского обследования были неоспоримы. На левом локтевом суставе Бутон врачи зафиксировали вывих со смещением, а на обеих костях левого предплечья обнаружились переломы, и шесть долгих недель ее рука находилась в гипсе.

А Деверо посвятила эти шесть долгих недель тому, что с демоническим пылом готовила заявление о краже. Хотя сперва стоит указать на то, что слово «готовила» здесь абсолютно неуместно, поскольку с самого начала было ясно, что готовить-то было нечего. Никто ничего не знал об украденном. Деверо произвела опись содержимого хранилища вещдоков и тщательно проверила всю бумажную отчетность. Только после этого она объявила о несоответствии данных и выступила с заявлением. Элизабет повела себя словно одержимая навязчивой неотвратимой идеей, приведшей к единогласным результатам, о которых генерал Дайер писал в своей боковой врезке. Военно-полевой суд и обвинительный вердикт.

Конечно же, в военной полиции Корпуса морской пехоты поднялся ужасный шум, но вердикт, вынесенный Бутон, так или иначе оградил Деверо от формального неприязненно-критического отношения коллег. Будь вердикт иным, поступок Элизабет рассматривался бы как акт мести, но ведь вердикт был обвинительным, и следовательно, то, что сделала Деверо, полностью сочеталось с принятыми в Корпусе морской пехоты понятиями об этике и чести. Однако дело казалось шитым белыми нитками. Генерал Дайер не имел ни малейшего сомнения в том, что в основе этого дела лежит стремление осуществить личный акт мести.

И хотя это казалось необычным для подобного рода отчетов, он попытался объяснить причину.

Генерал снова указал на то, что были проведены беседы, опрошены люди, собрана информация, проконсультированы свидетели. В новых обсуждениях участвовали друзья и враги, знакомые и сослуживцы, врачи и психиатры.

Важным и отмеченным всеми фактором явилось то, что Элис Бутон была несказанно хороша собой. Все сошлись во мнении о том, что она в высшей степени красивая женщина. Говоря о ней, люди постоянно употребляли слова: прекрасная, великолепная, ослепительная, разбивающая сердца, повергающая в прах и неотразимая.

И, конечно же, подобные слова прозвучали в той же степени и в адрес Деверо. Ни у кого не возникло никаких разногласий по этому поводу. И ни одного вопроса. Психиатры сделали свое заключение, что, по их мнению, объясняло сложившуюся ситуацию. Генерал Дайер перевел их клиническую речь на язык, доступный для обычного человека. Он сказал, что Деверо терпеть не может соперничества. Для нее невыносимо оказаться в положении, когда она не является бесспорной и всеми признанной самой красивой женщиной в воинском подразделении. Поэтому она и предприняла соответствующие шаги для того, чтобы утвердить себя в этой роли.

Я еще раз перечитал весь материал от первой страницы до последней. А когда я, дочитав последнюю страницу, закрыл обложку, в комнату снова вошел Гарбер.

Глава 69

Первое, что он объявил мне, было:

— Только что поступило сообщение из Пентагона. Джон Джеймс Фрейзер найден мертвым в своем офисе.

— И как же он умер? — спросил я.

— Какое-то странное происшествие. Похоже, он упал и ударился головой о стол. Вернувшиеся с обеда сотрудники обнаружили его лежащим на полу. Фрейзер что-то делал с картиной, на которой он изображен с Карлтоном Райли.

— Это плохо.

— Почему?

— Просто сейчас для нас совсем некстати терять контакт с ведомством по связям с Сенатом.

— Ты прочел материал?

— Прочел, — ответил я.

— А если так, то ты должен понимать, что нам больше нечего беспокоиться по поводу Сената. Тот, кто займет кресло Фрейзера, потратит уйму времени на то, чтобы вникнуть в работу, прежде чем займется чем-то еще.

— Неужели этой папке могут дать официальный ход?

— А как ты думаешь? Она же служила в морской пехоте, Ричер. Шестнадцать лет. Она знает все о том, как перерезать горло. Она знает, как это делается, и знает, как сделать вид, что она к этому непричастна. Да и с машиной похожая история. Ну какие еще могут быть сомнения? Она угробила машину Пола Эверса, и она же угробила машину Рида Райли. Те же методы. Та же самая причина. Единственное отличие в том, что на этот раз она оказалась одной из четырех красивых женщин. И ведь Мунро говорил, что Райли встречался с ней, а потом бросил ради того, чтобы последовательно заняться погибшей троицей. Так вот сейчас можно сказать, что Деверо трижды сумасшедшая. Сейчас она уже не занимается такими пустяками, как сломанные руки. Сейчас в ее распоряжении собственные оленьи ко́злы, стоящие позади покинутого дома.

— Так неужели на нас официально могут повесить это дело?

— Я описал тебе то, что произошло.

— И что будет дальше?

— Пока все касается только штата Миссисипи. Нас пока это не колышет, и мы не представляем себе, чем все может кончится. Вероятнее всего, ничем. Как я полагаю, она не станет арестовывать саму себя и не даст никаких оснований к тому, чтобы полиция штата сделала это.

— Значит, мы собираемся отойти в сторону?

— Все трое убитых — штатские. Мы не имеем к ним никакого отношения.

— Значит, операция завершена?

— Начиная с сегодняшнего утра.

— А Келхэм снова открыт?

— Начиная с сегодняшнего утра.

— А знаешь, она ведь отрицает, что встречалась с Райли.

— А что, по-твоему, она должна это признавать?

— Что известно о генерале Дайере?

— Он умер два года назад после завершения образцовой и примерной для всех карьеры. Дайер никогда не допускал ошибок. Он поистине был человеком, сделанным из закаленной стали.

— Понятно, — грустно заключил я. — Я начинаю действовать.

— С какой целью?

— С целью завершить свое участие в этой операции.

— Твое участие уже завершено. Начиная с сегодняшнего утра.

— Мне надо забрать оттуда свое имущество.

— Ты оставил там что-то?

— Я же думал, что вернусь обратно.

— И что ты там оставил?

— Свою зубную щетку.

— Тоже мне, имущество…

— А Министерство обороны компенсирует мне затраты?

— На зубную щетку? Конечно, нет.

— Тогда я вправе забрать ее. Они не могут запретить мне всё сразу.

— Ричер, — глядя на меня, произнес Гарбер, — если ты уделишь хоть йоту внимания тому, что там происходит, учти, я ничем не смогу тебе помочь. Сейчас некоторые очень важные люди затаили дыхание. А мы находимся в одном дюйме от новых историй, связанных с тем, как сын сенатора встречался с женщиной, совершившей тройное убийство. К тому же никто из этой парочки не может позволить себе сказать что-либо об этом. У него есть своя причина на то, чтобы молчать, у нее — своя. Так что у нас, вероятно, ничего не получится. Но пока мы ничего не знаем. Ничего. Сейчас все буквально висит на волоске.

Я ничего не сказал.

— А знаешь, Ричер, — продолжал Гарбер, — Деверо годится для таких дел. Она ведь человек с твоими инстинктами? Она же только притворялась, что ведет расследование. Интересно, насколько она продвинулась с этим. А с тобой она играла, словно на скрипке. Поначалу она пыталась от тебя избавиться, а когда ей не удалось выставить тебя из города, поменяла тактику и стала держать при себе. Так что она следила за твоими делами. Или за тем, насколько они успешны. А иначе, с чего бы ей вообще говорить с тобой?

Я ничего не сказал.

— Кстати, автобус уже давно ушел, — после краткой паузы объявил Гарбер. — В Мемфис. Так что тебе придется ждать его до утра. А утром ты увидишь все в совершенно ином свете.

— А Нигли все еще здесь? — спросил я.

— Да, здесь, — ответил Гарбер. — Я только что пригласил ее выпить со мной.

— Скажи ей, что домой она поедет на автобусе. Скажи, что я забираю машину компании.

— Послушай, у тебя есть счет в банке? — неожиданно задал вопрос Гарбер.

— А как бы еще я получал жалованье?

— И где этот банк?

— В Нью-Йорке. Еще с того времени, как я поступил в Вест-Пойнт.

— Переведи счет в какой-либо из банков, расположенных поближе к Пентагону.

— А в чем дело?

— Пособие за принудительное увольнение дойдет к тебе быстрее, если твой банк будет находиться в Вирджинии.

— Ты думаешь, до этого дойдет?

— В Объединении штабистов[57] думают, что война закончена. Они дружно подпевают Йоко Оно.[58] Готовятся значительные сокращения. И по большей части они коснутся армии. Потому что у морской пехоты дело с пиаром обстоит намного лучше, и потому что флот и авиация — это совсем другое дело. Так что люди, сидящие над нами, готовят списки, и готовят они их уже сейчас.

— И я в этих списках?

— Ты в них будешь. И я не смогу ничего сделать для того, чтобы воспрепятствовать этому.

— Ты можешь приказать мне не ехать снова в Миссисипи.

— Могу, но не буду. По крайней мере не тебе. Я верю, что ты все сделаешь правильно.

Глава 70

Выходя из расположения части, я встретил Стэна Лоури. Моего старого друга. Он закрывал свою машину, а я открывал дверцу «Бьюика» ключом, который взял в автопарке.

— Прощай, дружище, — вместо приветствия произнес я.

— По твоему тону можно понять, что это финал? — спросил он.

— Ты можешь никогда меня больше не увидеть.

— А в чем дело? Ты влип во что-то?

— Я? Нет, я в порядке. Но я слышал, что с работой у тебя не ладится. Поэтому, когда вернусь, может оказаться, что тебя уже поперли.

Он молча покачал головой, улыбнулся и пошел дальше.

«Бьюик», на котором я ехал, был старым автомобилем для пожилых леди. Будь у моего дедушки сестра, которая приходилась бы мне двоюродной бабушкой, она бы точно ездила бы на «Бьюике Парк-авеню». Но наверняка медленнее, чем я. Машина казалось мягкой, словно сделанной из зефира, да еще и с двойным вложением масла, однако мотор в ней был мощный. А также правительственные номерные знаки. Поэтому она как нельзя кстати годилась для быстрой езды по автостраде, на которую я выехал сразу, как только представилась возможность. На автостраду I-65, если быть до конца точным, ведущую на юг в сторону восточного края воображаемого коридора, а не к западному его краю с проездом через Мемфис. Я выбрал путь, по которому до этого никогда не ездил, но он был прямее, а значит, короче. Следовательно, до места назначения я доберусь быстрее. По моим прикидкам, за пять часов. От силы, за пять с половиной. Значит, в Картер-Кроссинг я приеду, самое раннее, в половине одиннадцатого.

Все время двигаясь на юг, я на самом закате дня проехал штат Кентукки, а затем в быстро опустившейся вечерней мгле стал пересекать Теннесси. Чтобы следить за указателями миль, нащупал тумблер включения фар и осветил дорогу перед собой. Широкая автострада провела меня через сверкающий яркими неоновыми огнями Нэшвилл, который я проехал быстро, но осторожно, старясь избежать каких-либо непредвиденных остановок, а затем очутился на открытой местности, где снова погрузился в темноту и одиночество. Я вел машину так, словно находился в состоянии гипноза, автоматически, не думая ни о чем, не замечая ничего, но всякий раз удивляясь, когда перед глазами мелькала дорожная табличка с указанием очередной оставшейся позади сотней миль; отправляясь в поездку, я решил, что, проехав такое расстояние, буду слегка перекусывать.

Я пересек границу штата Алабама и остановился во второй раз, поскольку мне необходимо было заправиться горючим и взглянуть на карту. Чтобы скорее пересечь штат, необходимо было двигаться на запад, а для этого мне требовалась карта с подробным описанием местности, чтобы определить свое местоположение. Мне не нужна была крупномасштабная карта, которую нужно покупать загодя. Аккуратно сложенная карта показывала мне каждый фермерский проезд в этом штате. Но, кроме этого, она не показывала ничего. Штат Миссисипи был обозначен просто белым пятном на краю листа бумаги. Сузив необходимый район, из которого можно было попасть в Миссисипи, я насчитал четыре ведущих туда возможных маршрута. Какой-то из них, возможно, и включал в себя дорогу, ведущую от ворот Келхэма в Картер-Кроссинг. А может быть, эта дорога не входила ни в один из выбранных мною маршрутов. По всей вероятности, по обе стороны дороги меня ожидало огромное множество крутых поворотов. Типичный лабиринт. И никакой возможности выяснить дорогу.

Единственным, что могло хоть как-то помочь мне, было то, что Келхэм построили в 1950-х годах, во время больших войн и массовых призывов. Планировщики Министерства обороны постоянно находились настороже. Они старались не допустить, чтобы колонны резервистов из Нью-Джерси или Небраски сбивались с дороги в незнакомых местах. Поэтому они устанавливали простые кодированные знаки, показывающие дорогу к каждой важной национальной военной базе. Усилия чиновников в этом направлении стали более рьяными после введения федеральной системы скоростных автострад. Эта система была формально связана с именем президента Эйзенхауэра, который являлся Командующим объединенными силами в Европе во время Второй мировой войны, и его наиглавнейшей проблемой были отнюдь не немцы. Главная задача заключалась в том, чтобы перебросить людей и материалы из пункта А в пункт Б по разбитым и не обозначенным на картах дорогам. Он был полон решимости избавить своих преемников от подобных проблем, если война, не дай бог, достигнет территории Америки. Таким образом появилась федеральная система скоростных автострад. Не для поездок на отдых. Не для коммерции и торговли. А для войны. Поэтому и знаки, установленные вдоль дорог, были соответствующими. И если местные жители не изрешетили эти знаки дробью, не сбили их со столбов и не украли, то я мог воспользоваться ими, как маяками, указывающими дорогу домой.

Первый из таких знаков я обнаружил, когда подъехал к следующему съезду с автотрассы. Съехав по наклонному пандусу, двинулся на запад по узкой бетонной дороге, по обеим сторонам которой мелькали то тут, то там скромные магазинчики и павильоны автодилеров. Спустя некоторое время коммерческие структурки остались позади, и мне показалось, что я уже ездил раньше по этой извивающейся дороге, проходящей по весьма красивой сельской местности. Вокруг были деревья и поля, иногда встречались озера. Я ехал мимо летних лагерей, коттеджных поселков; мне даже встретился придорожный отель, неизвестно как оказавшийся у обочины. С неба светила яркая луна, делая все вокруг еще более живописным и привлекательным.

Я ехал вперед, но не встретил больше ни одного дорожного указателя Министерства обороны до тех пор, пока не оказался на территории штата Миссисипи, где, кстати говоря, обнаружил еще один такой указатель. Это была прочная и основательно укрепленная стрела с числом 17, начертанным на столбе; стрела показывала направление и извещала, что до конечной точки осталось еще семнадцать миль. Часы в моем сознании показывали без пяти минут десять. Если я поспешу, то окажусь на месте раньше запланированного времени.

Глава 71

Похоже, что инженеры Министерства обороны в одинаковой мере стремились обеспечить удобные подходы к Келхэму как с востока, так и с запада. Дорога, идущая в обоих направлениях, была совершенно одинаковой. Та же самая ширина, те же самые материалы дорожного покрытия, тот же рельеф кривизны — в общем, тот же самый дизайн. Я понял это, проехав по ней примерно десять миль. Затем справа по ходу машины я почувствовал в темноте близость деревьев и ограждения. Юго-восточный угол Келхэма. Правая нижняя часть территории базы, если смотреть по карте.

За окном машины проплывала южная сторона периметра, и я ждал, что вот-вот появятся ворота, в которые я и въеду. Я не видел причины, почему бы не установить ворота как раз посредине этой линии ограждения. Министерство обороны обожает аккуратность. Будь на пути ограждения холм, армейские инженеры срыли бы его. Будь на пути ограждения топь, они осушили бы ее.

Под конец я пришел к выводу, что раньше здесь на трассе была небольшая низменность, потому что примерно после двух миль дорога опиралась на насыпь высотой около шести футов; сделано это было для того, чтобы дорожное покрытие оставалось на прежнем уровне. Затем насыпь вдруг неожиданно расширялась вправо и становилась гигантским бетонным возвышением, имеющим форму лопасти, повисшей над уклоном. Словно гигантская площадка для разворота машин, в которую впадает новая широкая дорога. Ее начальная ширина была не меньше половины футбольного поля, может, чуть больше; затем дорога немного сужалась. Она встречалась со старой дорогой под прямым углом, но ни острых краев, ни крутых поворотов я не заметил. Все повороты были плавными, выполненными в форме мягких и даже элегантных дуг большого радиуса. Их делали с расчетом на гусеничную технику, отнюдь не на «Бьюик», который осторожно двигался сейчас по этой транспортной развязке.

Но если участок в форме лопасти заканчивался въездом на новую дорогу, то эта новая дорога через пятьдесят ярдов заканчивалась тупиком, упираясь в ворота Форт-Келхэма. А сами ворота представляли собой сверхмощное сооружение. В этом можно было не сомневаться. В физическом смысле оно было самым мощным из всего, что мне довелось видеть вне зоны боевых действий. На флангах располагались фортификационные укрепления; стоящее рядом здание, где располагалась охрана, также представляло собой весьма основательное сооружение. В нем находилось девять человек. Интересы округа представлял один человек, заместитель шерифа Гизер Батлер. Он сидел в машине, припаркованной под углом к пересечению наружной дуги — как бы на нейтральной территории — в точке, где муниципальная дорога переходила в армейскую. База была залита огнями, кругом царило оживление — Форт-Келхэм жил своей привычной жизнью. Люди входили внутрь и уходили, не образовывая толпы, но никто не был предоставлен самому себе. Многие сидели в машинах, некоторые оседлали мотоциклы. Возвращающихся было больше, чем уезжающих, поскольку время приближалось к половине одиннадцатого, а завтрашние занятия и работы начинались рано. Однако самые упорные все-таки отваживались ехать в этот час в город. По всей вероятности, это были инструкторы. И офицеры. И тем и другим жизнь обеспечивала некоторые послабления. Я притормозил позади двух медленно идущих машин, и кто-то, выехав из ворот, пристроился позади меня, в результате чего я оказался внутри строя из четырех автомобилей. Мы шли против потока в западном направлении, держа курс на другую сторону дороги. Возможно, это был последний из многочисленных конвоев, образовавшихся в тот вечер.

Чувствуя, что мы двигаемся в сторону юго-западной оконечности территории Келхэма, я попытался определить местонахождение того мертвого пространства, которое использовал два дня назад, но было уже слишком темно, чтобы рассмотреть что-либо. Затем мы выехали на открытое, поросшее низкорослым кустарником ровное место, и тут я увидел Пеллегрино, медленно едущего против потока в полицейском автомобиле и старающегося своим присутствием внести хоть какой-то порядок в движение возвращающихся на базу машин. Потом мы проехали через черную половину города, после чего перебрались через железнодорожные пути, и вскоре Мейн-стрит оказалась совсем рядом, по левую руку от нас, а еще через некоторое время мы припарковались на утоптанной площадке перед барами, магазином автозапчастей, кредитным агентством, ружейным магазином и магазином, торгующим подержанной стереоаппаратурой.

Я вышел из «Бьюика» и остановился на открытом месте между баром «Браннанс» и строем припаркованных автомобилей. Эта открытая площадка использовалась как своего рода главная артерия города. Здесь останавливались парни на пути из одного бара в другой; парни, стоявшие группами, разговаривавшие и смеющиеся; парни, развлекавшиеся разговорами и шутками: они смешивались и разделялись, переходя из одной категории в другую, подчиняясь каким-то сложным законам динамики. Никто просто так не переходил из одного места в другое — все описывали круги перед припаркованными машинами, задерживались для разговоров с приятелями, трепались неизвестно о чем, шлепали друг друга, обменивались впечатлениями, избавлялись от одного собутыльника и находили другого.

Женщин здесь тоже хватало. Как мне показалось, их было даже слишком много. Я не мог понять, откуда они появились в таком количестве. Очевидно, приехали из других мест, расположенных вокруг Картер-Кроссинга. Некоторые ходили парами с солдатами, другие пребывали в больших смешанных группах, некоторые сбились в чисто женские компании. Я насчитал на площадке примерно сотню парней и около восьми десятков женщин. По моим прикидкам, примерно столько же находилось в барах. Мужчины, как я понял, прибыли из батальона «Браво»; в этот период отдыха они были озабочены тем, как наверстать потерянное для развлечений время. Именно такими я и представлял их себе. Хорошие парни, отлично тренированные, днем готовые проявить все сто процентов своих возможностей, ночью — всю свою энергию, всю доброжелательность и хорошее настроение. Все они были одеты в неофициальную, предназначенную для выхода в увольнение форму, состоящую из джинсов, курток и футболок. Иногда я замечал нескольких грустных и озабоченных по сравнению с другими парней; это объяснялось тем, что они, вероятно, прибыли в город после целого дня утомительных тренировок, а также и тем, что многим парням очень уж хотелось быть в центре внимания. Общее же впечатление от них складывалось в то, что это по-настоящему отличное пехотное подразделение, приехавшее сюда для того, чтобы развлечься. Кругом стоял невообразимый гул и шум, но я не уловил никакой неудовлетворенности, ни враждебности. Атмосфера на площадке была доброжелательной и позитивной. Бойцы не ругали город за свое недавнее заточение и были рады вновь вернуться в него.

Но несмотря на все благоприятное внешнее впечатление, казалось, что местные правоохранители затаили дыхание. Я был абсолютно уверен в том, что Элизабет Деверо все еще находится на работе. И я ничуть не сомневался, что именно там я и найду ее. Ей нужно быть в центре, нужен стул, стол, окно; ей нужно что-то делать, пока часы отсчитывают время. Ну а где еще ей быть?

Пройдя сквозь редкую толпу, я остановился в аллее слева от бара «Браннанс». Обошел вокруг кучи песка, на которой нашли Дженис Чапман, и, повернув в узкий проулок, вышел на Мейн-стрит между магазином строительных товаров и аптекой, а затем, повернув направо, зашагал по направлению к кафе.

В тот вечер кафе было, что называется, битком набито. В нем царил настоящий подъем в сравнении с тем, что я видел раньше. Людно, как на Таймс-сквер. Двадцать шесть посетителей! Девятнадцать из них были рейнджерами. Шестнадцать вояк сидели по четверо за четырьмя отдельными столиками; здоровые парни, плотно прижавшиеся плечами друг к другу. Они громко разговаривали с соседями по столу и перекрикивались с товарищами, сидевшими по соседству. Взмыленная официантка постоянно бегала из зала в кухню и обратно; похоже, что в таком напряжении она провела весь день, удовлетворяя потребности этих ребят в еде, отличавшейся от армейской жрачки. Но она вся лучилась счастьем. Ворота в конце концов открылись. Долларовая река потекла снова. Щедрые чаевые посыпались в ее карманы.

Три рейнджера ужинали со своими подружками, сидя за двухместными столиками напротив друг друга; склонившись друг к другу, они соприкасались головами. Все три парня выглядели счастливыми; такими же счастливыми выглядели и их подружки. А что тут необычного? Что может быть лучше романтического ужина в лучшем ресторане города?

Пожилая пара из отеля и сегодня сидела на своих обычных местах за столиком для четверых, почти невидимая из-за сидевших вокруг них групп рейнджеров. У старой дамы в руках была книга; ее супруг держал в руках газету. Они задержались в кафе дольше обычного, и я подумал, что они были в тот момент единственными работниками городских служб, не склонившимися над своими кассовыми аппаратами. Ведь ни одному из этих парней из Келхэма не требовалась койка на ночь, а других услуг отель «Туссен» не предоставлял. Даже чашки кофе. Поэтому хозяевам отеля представлялось более разумным сидеть в знакомом и безопасном месте и дожидаться, пока шум и суматоха в городе утихомирятся, нежели слушать и наблюдать за происходящим из своих выходящих во двор окон.

В глубине зала, справа от прохода, за одним из самых удаленных столиков для двоих сидел майор Данкан Мунро. Одет он был в камуфляж; голова склонилась над тарелкой с едой. Он сидел здесь, несмотря на то что его участие в расследовании событий в Келхэме прекратилось, предположительно, уже несколько часов назад. Он был хорошим военным полицейским. Профессионалом, в полном смысле слова. Я решил, что он снова возвращается в Германию и сейчас ожидает транспорт.

И Элизабет Деверо, разумеется, тоже была здесь. Она сидела одна, за столиком рядом с окном, но не за тем, за которым я видел ее раньше. Она находилась в полной готовности удержать все под контролем; главное — не дать буйному веселью, царившему позади Мейн-стрит, перекинуться на саму Мейн-стрит. Ведь от этого зависело, как за нее проголосуют. Она была в форме, волосы в виде хвоста закинуты за спину. Элизабет выглядела усталой, но по-прежнему очаровательной. Долю секунды я наблюдал за ней. Подняв глаза, она увидела меня, и на ее лице появилась счастливая улыбка, а нога под столом быстрым незаметным движением выдвинула стул, приглашая меня сесть.

После краткой паузы, во время которой моя голова напряженно работала, я подошел к ее столику и сел на предложенный мне стул.

Глава 72

Некоторое время Деверо молчала. Она просто осматривала меня, водя глазами сверху вниз и снизу вверх, возможно, стараясь выяснить, нет ли у меня телесных травм и повреждений, а может быть, просто оценивая, насколько идет мне форма. Я все еще был в камуфляже, который надел на себя во второй половине дня, вернувшись из федерального округа Колумбия. В таком наряде она меня еще не видела.

— Трудный день? — спросил я.

— По-настоящему трудный, и все началось с десяти часов утра, когда открыли ворота и вся эта масса ринулась сюда, подобно потоку.

— Какие-то происшествия?

— Никто из них, отправляясь домой, не пройдет теста на трезвость; помимо этого, все нормально. Я послала Батлера и Пеллегрино патрулировать город. Просто показать гостям, что здесь есть власть. На всякий случай.

— Я их видел, — подтвердил я.

— Ну а как там твои успехи?

— Никаких результатов, — ответил я. — Мне очень не повезло. Я просто боюсь. Одно из самых нелепых происшествий. Человек, на встречу с которым я ехал, умер в результате несчастного случая. Поэтому я ничего и не сделал.

— Понимаю, — кивнула Элизабет. — Я регулярно получала сообщения от Френсис Нигли до того момента, пока здесь не закрутились эти дела. Этим утром с восьми до десяти часов ты пил кофе и читал газету. Но за это время что-то произошло. По моим соображением, в районе девяти. Может быть, пришло сообщение на почту. Но что бы там ни было, наверняка кто-то принял решение, потому что через час здесь все и началось. И все вернулось на прежние рельсы.

Я утвердительно кивнул.

— Согласен. Я думаю, информация будет объявлена сегодня утром. Во всяком случае, мы узнаем что-то определенное, как мне кажется.

— Ну а сам-то ты знаешь, что это было?

— Кстати, — притворно спохватился я, — спасибо, что беспокоилась обо мне. Меня это очень тронуло.

— Нигли волновалась так же, как и я, — сказала она. — Я сказала ей, чем ты занимаешься, и больше ничего. Ее не надо было долго убеждать.

— Под конец все было достаточно спокойно, — ответил я. — Вот вблизи Пентагона я испытывал некоторое напряжение. Это было хуже всего. Я долго бродил вокруг. Подошел к зданию через кладбище. Позади Хендерсон-Холла. Ты же знаешь это место?

— Еще бы, конечно знаю. Я сотни раз бывала там. У них отличный магазин для военнослужащих. Почти как «Сакс» на Пятой авеню.

— Я там разговорился с одним парнем. Мы говорили о тебе и об одном однозвездном генерале по имени Джеймс Дайер. Этот парень сказал, что Дайер тебя знал.

— Дайер? — переспросила она. — Что ты говоришь? Я действительно знала его, но вот сомневаюсь, знал ли он меня. Если это и вправду так, то оно мне льстит. Генерал был действительно крупной фигурой. А что за парень, с которым ты разговаривал?

— Его зовут Пол Эверс.

— Пол? — удивленно спросила она. — Ты шутишь. Мы работали вместе довольно долго. Фактически некоторое время даже встречались. Боюсь, это была одна из моих ошибок. Удивительно, что ты столкнулся с ним. Это еще одно подтверждение того, что мир тесен, верно?

— А почему ты считаешь то, что было между вами, ошибкой? Мне он показался вполне нормальным.

— Ты прав, он и вправду отличный парень. Но мы не подходили друг другу.

— Так ты его отшила?

— Вроде того. Но постаралась сделать так, будто это наше обоюдное решение. Мы оба понимали, что у нас ничего не получится. И все дело сводилось к тому, кто первый скажет об этом. Кстати, наше расставание не произвело на него никакого впечатления.

— И когда это произошло?

Деверо замолчала, подсчитывая в уме.

— Пять лет назад, — ответила она. — А такое чувство, будто все произошло вчера… Ну разве время не летит?

— Он еще говорил что-то о женщине по имени Элис Бутон. Как я понял, это была его новая подруга после разрыва с тобой.

— Не уверена, что вообще была с ней знакома. Я даже не помню такого имени. Ну, а как Пол? Производит впечатление счастливого человека?

— Он что-то говорил о несчастном случае с машиной.

Деверо рассмеялась.

— Девушки и машины, — весело сказала она. — Это все, о чем могут говорить мужчины?

Я перевел разговор на другую тему.

— То, что они снова открыли Келхэм, означает их уверенность в том, что проблемы на вашей стороне ограждения. Ты это понимаешь? Иначе они бы этого не сделали. Теперь это дело штата Миссисипи. И такова будет дальнейшая официальная линия в этом вопросе. Преступник — не один из наших. Он — один из ваших. У тебя есть какие-либо мысли по этому поводу?

— Я думаю, армия должна поделиться с нами данной информацией, — ответила Элизабет. — Если это удовлетворяет их, то и меня — тоже.

— У армии полно собственных дел, — покачал головой я. — Армия не будет делиться ничем.

Деверо ненадолго замолчала.

— Мунро сказал мне, что получил новое назначение, — сказала она. — Думаю, что и ты тоже.

Я молча кивнул.

— Я приехал сюда, чтобы уточнить и довести до конца кое-что. Вот и все мои дела.

— После этого ты тоже уедешь. Заниматься следующим делом… Вот об этом я сейчас и думаю. О Дженис Чапман я буду думать завтра.

— И о Розмари Макклатчи и Шоне Линдсей.

— И о Брюсе Линдсее и его матери. Я сделаю все, что смогу, ради них.

Я ничего не сказал.

— Ты устал? — спросила она.

— Да нет, не очень, — ответил я.

— Мне надо помочь Батлеру и Пеллегрино. Они работают с восхода солнца; к тому же я хочу быть на дороге, когда последние защитники отечества отправятся восвояси. Как правило, это самые буйные и самые пьяные парни.

— Но к полуночи-то ты вернешься?

Элизабет покачала головой.

— По всей вероятности, нет, — с грустью произнесла она. — Придется нам этой ночью обойтись без поезда.

Я ничего не сказал в ответ, поэтому Деверо снова улыбнулась — на этот раз улыбка ее была немного печальной — встала из-за стола и вышла.

Минут через пять после ее ухода официантка все-таки подошла ко мне, и я заказал кофе. И после недолгого раздумья — пирог. Сейчас официантка относилась ко мне не так, как раньше. Чуть более официально. Она работала вблизи базы и знала, что означают черные дубовые листья на моем воротнике. Я спросил ее, как прошел сегодняшний день. Она ответила, что очень хорошо, и поблагодарила за внимание.

— И никаких неприятных происшествий? — поинтересовался я.

— Никаких, — твердо ответила она.

— Даже от того парня, что сидит позади? От другого майора? Я слышал, что он мастер создавать проблемы.

Официантка повернулась и посмотрела на Мунро.

— Я уверена, что он настоящий джентльмен, — категоричным тоном объявила она.

— Будьте так добры, попросите его присоединиться ко мне. И принесите для него пирога тоже.

Подойдя к его столу, официантка передала Мунро мое приглашение, которое вызвало целый ряд тщательных расспросов и уточнений, как будто я был совершенно незаметным и затерявшимся в толпе. Майор с недоумением поднял на меня глаза, а затем, пожав плечами, встал. Все четверки рейнджеров, сидевших за столами, замолкали, когда он проходил мимо. У этих парней Мунро популярностью не пользовался. Это из-за него они целых четыре дня маялись дурью за ограждением базы.

Он сел на стул Деверо, и я сразу спросил его:

— Многое они вам рассказали?

— Абсолютный минимум, — ответил он. — Классифицировано; все, что нужно знать; только для личного прочтения; вот, собственно, и всё.

— Никаких имен?

— Никаких, — сказал он. — Но я полагаю, что шериф Деверо снабдила их достоверной информацией, которая снимает все подозрения с наших парней. Что еще может случиться? Ведь она так никого и не арестовала. Я наблюдал за ней целый день.

— И что она делала все это время?

— Следила за поведением толпы, — ответил Мунро. — Смотрела за тем, не возникнут ли какие-либо трения. Но все хорошо. Никто не испытывает злобы ни против нее, ни против города. Вот со мной они с удовольствием разделались бы.

— Когда вы уезжаете?

— Первым же рейсом, — ответил майор. — Меня подбросят до Бирмингема, штат Алабама, затем автобусом доберусь до Атланты, штат Джорджия, а затем полечу «Дельтой» обратно в Германию.

— А вам известно, что Рид Райли никогда не покидал базы?

— Известно, — подтвердил он.

— Ну и как вам это?

— Это меня слегка озадачивает.

— В каком смысле?

— Выбора времени, — ответил Мунро. — Сначала я думал, что это «утка» — ведь так обычно делают политики, — но потом посмотрел на вещи трезво. Они не захотели бы жечь попусту сотню галлонов горючего ради перевозки «подсадной утки», будь это сын сенатора или кто-то другой. У него был приказ покинуть базу, когда «Блэк Хок» вылетел из Беннинга, но к тому времени, когда он прибыл в Келхэм, этот приказ отменили. А это значит, что, когда «вертушка» была в воздухе, стала известна какая-то важная и решающая информация. И произошло это два дня назад, в воскресенье, сразу после обеда. Но они, получив информацию, не предприняли никаких других шагов вплоть до сегодняшнего утра.

— И с чем это может быть связано?

— Не знаю. Я не вижу никакой причины в подобной задержке. Мне кажется, они оценивали и переваривали новую информацию в течение двух дней. Это разумный ход. Хотя в данной ситуации совершенно бессмысленный. Если новые данные были достаточно вескими для того, чтобы во второй половине дня в воскресенье принять скоропалительное решение о том, чтобы оставить Райли на базе, то неужто они не были настолько вескими, чтобы тут же и открыть ворота базы? Тут что-то не клеится. Все выглядит так, будто они были готовы действовать скрытно в воскресенье, а вот на открытые для публики действия решились только сегодняшним утром. Если дело обстоит так, то что изменилось? Какая разница между воскресеньем и сегодняшним днем?

— Сдаюсь, — сказал я.

В моей реплике сквозило явное лицемерие, потому что на этот вопрос был всего один ответ. Единственным различием материального характера между воскресным днем и утром вторника было то, что в воскресенье во второй половине дня я находился в Картер-Кроссинге, а утром во вторник уже был на расстоянии восьмисот миль от него.

И никто не ожидал, что я вернусь сюда снова.

Но что за этим кроется, я не знал.

Глава 73

Официантка была перегружена заказами, поэтому я оставил Мунро дожидаться наших пирогов и, выйдя из кафе, снова направился в узкий проулок. Остановившись между баром «Браннанс» и кредитным агентством, я увидел, что несколько машин уже уехали, а толпа на открытой площадке значительно поредела, причем настолько, что люди, бывшие здесь раньше, очевидно не смогли бы уместиться в уехавших машинах. Наверное, подумал я, они зашли в заведение, чтобы выпить на дорожку в последние драгоценные минуты свободы перед тем, как отправиться ночевать на базу.

Как я и ожидал, многие еще сидели в баре. Заведение было заполнено до отказа. Толпа, похоже, переместилась туда. Я не был уверен в том, что в штате муниципалитета Картера существует должность начальника пожарной охраны, но если бы такая существовала, то у человека, занимающего ее, наверняка случился бы приступ паники. В зал набилась примерно сотня рейнджеров и полсотни женщин; они стояли спиной к спине, грудью к груди, подняв стаканы почти до самых шей, чтобы не разбить их и не расплескать содержимое. Воздух оглашался ревом и шумом, обычной для таких мест смесью громкого говора и смеха, а на фоне всего этого я слышал постоянные хлопки открываемого и закрываемого кассового ящика. Долларовая река снова потекла широким потоком.

В течение пяти минут я пробирался к стойке, лавируя в толпе то вправо, то влево, рассматривая при этом то людей, мимо которых продирался, то стоящих вдалеке, но Рида Райли среди них я не видел. Братья Браннаны буквально взмокли от такой работы; они манипулировали бутылками с пивом, принимали деньги, отсчитывали сдачу, укладывали влажные доллары в банки для чаевых, возникая, подобно искусным танцорам, то в одном, то в другом месте своего заведения. Один из братьев, увидев меня, поприветствовал в манере перегруженного делами бармена: подбородком, глазами и наклоном головы, а потом, припомнив нашу прежнюю беседу, а также и то, что я являюсь сотрудником военной полиции, быстро наклонил голову, показывая этим, что готов уделить мне несколько секунд. А я не мог припомнить, кто из братьев — Джонатан или Хантер — сейчас стоит возле меня.

— Ты видел парня по имени Рид? — спросил я. — О котором мы говорили с тобой прежде?

— Он был здесь часа два назад, — ответил бармен. — Сейчас перебрался в другой бар, где выпивка самая дешевая.

— И где же это?

— Не могу сказать точно. Но только не здесь.

С этими словами он снова нырнул в толпу, продолжая свой марафон, а я стал прокладывать путь назад к двери.

Через шестнадцать минут я снова появился в кафе; пироги уже были поданы, и, пока я отсутствовал, Мунро успел съесть почти половину своей порции. Я взялся за вилку, а он извинился за то, что не дождался меня.

— Я подумал, вы совсем ушли, — объяснил майор.

— Да нет, я частенько устраиваю променад между блюдами. Так принято в Миссисипи. Всегда полезно следовать привычкам и обычаям местного населения.

Он ничего не ответил на это, но вид у него был довольно смущенный.

— А чем вы занимаетесь в Германии? — спросил я.

— Вы имеете в виду общее направление?

— Нет, конкретные дела. Например, ваше первое дело, за которое вы приметесь, когда вернетесь туда утром послезавтра. Что ждет вас на письменном столе?

— Да почти ничего.

— Ничего срочного?

— А что?

— Здесь были убиты три женщины, — сказал я. — А преступник порхает, как птичка на свободе.

— Это не наша юрисдикция.

— Помните портрет, который висит на стене в гостиной Эммелин Макклатчи? Это Мартин Лютер Кинг? Это ведь его слова: дьяволу нужно только то, чтобы хорошие люди ничего не делали.

— Я военный коп, а не хороший человек.

— А еще он говорил, что в тот день, когда мы видим правду, но перестаем говорить о ней, мы начинаем умирать.

— Ну знаете, такая философия выходит за рамки моего должностного оклада.

— Он также сказал, что несправедливость, допущенная в одном месте, угрожает справедливости повсюду.

— Так чего вы от меня хотите?

— Я хочу, чтобы вы задержались здесь, — ответил я. — Еще на один день.

Доев свой пирог, я снова отправился на поиски Элизабет Деверо.

Когда я выходил из кафе, на часах было одиннадцать часов и тридцать одна минута. Повернув направо, я пошел к ведомству шерифа. Здание оказалось закрыто, и окна в нем были темными. На парковке не стояло ни одной машины. Пройдя еще немного и завернув за угол здания, я вышел на дорогу, ведущую в Келхэм. По ней двигался сплошной поток автомобилей, выезжавших с площадки, расположенной позади Мейн-стрит. Машины шли одна за другой. Некоторые были полны женщин — они поворачивали налево. Бо́льшая часть была заполнена рейнджерами; эти машины, в которых сидели минимум по три, а иногда и по четыре парня, поворачивали направо. Батальон «Браво» возвращался домой. Возможно, полночь считалась для них комендантским часом. Я посмотрел вниз, на парковку площадью примерно в один акр, и увидел, что все стоявшие на ней машины, кроме моего «Бьюика», двигаются. Некоторые, только что заведенные, подавали назад, стараясь выехать с парковки. Другие маневрировали или выстраивались в очередь, ожидая возможности вписаться в колонну.

Я продолжал идти по левой обочине дороги, держась на расстоянии от машин, идущих в Келхэм. В тот день было выпито немереное количество пива, а допустимая норма алкоголя для водителя была в 1997 году довольно значительной. Тем более в армии. Ревели моторы; над дорогой стояло густое облако пыли, сквозь которое пробивался яркий свет фар. За двести ярдов впереди находился железнодорожный переезд, перебравшись через который, машины увеличивали скорость и быстро скрывались в темноте.

Именно там я и увидел Деверо. Прямо передо мной, в автомобиле, стоявшем на обочине дороги за переездом. Я направился к ней, непрерывно обгоняемый машинами ребят из батальона «Браво»; возможно, за те минуты, что я шел до железнодорожного переезда, мимо меня проехали девяносто рейнджеров в тридцати машинах. Но к тому времени, когда я перешел через переезд, интенсивность потока за моей спиной значительно уменьшилась. Последние отставшие от колонны автомобили проходили мимо меня с интервалами в пять, десять и даже двадцать секунд. Водители ехали быстро, стараясь догнать своих более дисциплинированных друзей. Я дождался перерыва, достаточного для безопасного перехода через дорогу, и Деверо, открыв дверь, вышла из машины, чтобы встретить меня. Мы стояли рядом, освещенные светом фар проходивших мимо автомобилей.

— Еще пять минут, — сказала она, — и все они проедут. Но мне придется здесь ждать, пока не вернутся Батлер и Пеллегрино. Я должна оставаться на дежурстве до их возвращения. Впрочем, это будет недолго.

— И когда же они вернутся? — поинтересовался я.

— Поезду требуется целая минута на то, чтобы пройти это место. По времени это совсем немного, но когда работаешь весь вечер, минута становится для тебя часом. Я думаю, они приедут еще до полуночи.

— А сколько времени осталось до полуночи?

Элизабет улыбнулась.

— Боюсь, не так много. Может быть, минут пять. За это время нам не добраться до дома.

— Жаль, — с грустью произнес я.

На ее лице снова появилась улыбка, на этот раз более широкая.

— Садись в машину, Ричер, — сказала она.

Деверо запустила двигатель и подождала несколько секунд, пока мимо не проехала последняя из отставших машин, увозящих домой рейнджеров батальона «Браво». Затем, съехав с обочины и миновав запруженный людьми тротуар, она круто повернула направо, пересекла переезд и двинулась строго вдоль железной дороги в направлении на север. Слегка нажимая на педаль газа, Элизабет внимательно следила за тем, чтобы правое колесо машины катилось по правому рельсу. Левое колесо опустилось ниже правого и прыгало по шпалам. От этого машина сильно накренилась. Деверо вела машину не быстро и не медленно, но решительно и уверенно. Она ехала прямо, держа одну руку на руле, другую — на колене. Проехав водокачку, мы поехали дальше. Левые колеса барабанили по шпалам. Правые мягко и плавно катились по рельсу. Отличный пример управления автомобилем. Через некоторое время она плавно затормозила; один борт оказался выше, другой ниже, и машина наконец остановилась.

На рельсах.

В двадцати ярдах к северу от водокачки.

Как раз на том месте, где машина Рида Райли дожидалась встречи с локомотивом.

Там, где начиналась россыпь битого стекла.

— Ты и прежде делала такое, — сказал я.

— Да, делала, — ответила она.

Глава 74

— Пока это была подготовка. Теперь все решает толчок и его движущая сила, — сказала Деверо.

Она повернула руль до отказа влево и, как только правая передняя шина сошла с правого рельса, изо всей силы надавила на педаль газа. Импульс ускорения перебросил переднее левое колесо через левый рельс. Машина на мгновение выгнулась; Деверо, все еще не снимая ногу с педали газа, слегка давила на нее, и остальные колеса последовали за передним левым: второе, третье, четвертое, каждое со своим особым звуком, издаваемым боковой поверхностью шины при соприкосновении со сталью. Наконец машина, съехав с железнодорожного полотна, остановилась на земле, расположившись близко и почти параллельно рельсам. Крайние камни основы, на которую был уложен рельсовый путь, были примерно в пяти футах от моего окна.

— Мне очень нравится это место, — сказала Элизабет. — Иначе, чем так, как мы ехали, до него не добраться из-за кювета. Но это чревато опасностью. Я приезжаю сюда довольно часто.

— В полночь? — спросил я.

— Всегда в полночь, — ответила она.

Повернув голову, я посмотрел в заднее окно и увидел дорогу. Более чем на сорок ярдов вдаль, но меньше пятидесяти. Поначалу там ничего не происходило. Никакого движения. Затем я увидел свет фар автомобиля, идущего с востока на запад, из Келхэма в город. Машина шла быстро. Большая машина с проблесковыми маячками на крыше и с эмблемой на двери.

— Пеллегрино, — сказала Деверо. Она смотрела в заднее окно, в ту же сторону, что и я. — Он, похоже, отсиживался где-нибудь в сотне ярдов отсюда, а как только последняя из опаздывавших машин проехала мимо, сосчитал до десяти и во всю прыть понесся к дому.

— Батлер стоял возле самых ворот Келхэма, — вспомнил я.

— Да. Батлер — единственный человек, от кого зависит исход этой гонки. И наша судьба в его руках. Как только он проедет мимо нас, я гарантирую, что мы окажемся одни во всем мире. Это маленький город, Ричер, и мне известно, где кто находится.

Часы в моей голове показывали одиннадцать часов сорок девять минут. Обязательность Батлера требовала особо сложных вычислений. Он находился на расстоянии трех миль от нас и должен был без колебания поехать назад на скорости в шестьдесят миль, а это значило, что здесь он окажется через три минуты. Но он не начнет этот трехмильный пробег до тех пор, пока свет фар последней возвращающейся машины не станет виден с его места у ворот Келхэма. А эта последняя запаздывающая машина может ехать очень медленно из-за того, что водитель хлебнул лишнего, а также и из-за того, что они могли увидеть машину Пеллегрино, зловеще маячившую на обочине дороги. По моим предположениям, Батлер должен был появиться здесь через одиннадцать минут, то есть ровно в полночь, о чем я и сказал Деверо.

— Нет, он появится раньше, — произнесла Элизабет. — Последние десять минут прошли совершенно спокойно. Он уже пять минут как отъехал от ворот. Я почти в этом уверена. Он должен появиться вскоре после Пеллегрино.

Мы наблюдали за дорогой.

Все спокойно.

Я открыл свою дверь и вышел из машины. Сделав шаг вправо, ступил на камни основания рельсового пути. Левый рельс, блестящий под лунным светом, был всего лишь в половине ярда. По моим прикидкам поезд находился в этот момент в десяти милях к югу от нас. Как раз сейчас он, возможно, проходил Мариетту.

Деверо тоже вышла из машины, и мы, устремившись навстречу друг другу, встретились за багажником. Одиннадцать часов и пятьдесят одна минута. В нашем распоряжении девять минут. Мы внимательно смотрели на дорогу.

Все спокойно.

Деверо, отступив назад, раскрыла заднюю дверь.

— На всякий случай, — пояснила она. — Нам надо быть наготове.

— Слишком тесно, — поморщился я.

— Тебе что, никогда не доводилось заниматься этим в машине?

— Если бы машины делали достаточно просторными…

Посмотрев на часы, Элизабет сказала:

— Нам не успеть вовремя добраться до «Туссена».

— Тогда давай прямо здесь. На земле.

Она улыбнулась.

Затем улыбка на ее лице стала шире.

— А ты знаешь, мне это нравится, — объявила она. — Как Дженис Чапман.

— Если с ней и вправду было такое, — ответил я, снял с себя камуфляжную куртку и расстелил ее во всю ширь на траве.

Мы снова посмотрели на дорогу.

Все спокойно.

Сняв с пояса ремень с пистолетом в кобуре, Деверо положила его на заднее сиденье. Одиннадцать часов и пятьдесят четыре минуты. В нашем распоряжении шесть минут. Встав на колени и приложив ухо к рельсу, я услышал слабый металлический шепот. Едва-едва уловимый. Поезд… в шести милях от нас к югу.

Мы посмотрели на дорогу.

И увидели на востоке слабую, едва заметную световую нить.

Свет фар.

— Старый добрый Батлер, — вздохнула Деверо.

Свет становился ярче, и вскоре в ночной тишине мы услышали шелест шин и стук мотора. Затем рассеянный свет оформился в два луча, шум мотора стал более явственным, и через секунду машина Батлера, осветив нас сначала левой, а затем правой фарой, не сбавляя скорость, перевалила через переезд. Машина перелетела по воздуху на левую сторону переезда и, скрипя резиной и подняв тучу пыли, приземлилась на дорогу. Еще секунда, и она исчезла из глаз.

В нашем распоряжении оставалось четыре минуты.

Тут уже было не до утонченности и элегантности. Мы сбросили с себя ботинки, стащили брюки и, отбросив все старомодные приемы и ухищрения, дали волю чисто животному инстинкту. Деверо, бросившись на землю, устроилась поудобнее на моей куртке, а я, моментально опустившись на нее, оперся на растянутые ладони и бросил взгляд на мелькающий вдали свет головного прожектора локомотива. Нет, еще не всё. В нашем распоряжении три минуты.

Элизабет обвила поднятыми ногами мои бедра, и мы начали, с первого же мгновения часто и резко; охваченные желанием, доведенные до крайности ожиданием, переполненные безумной энергией. Ее дыхание было прерывистым, она почти задыхалась и судорожно поворачивала голову то вправо, то влево; ее пальцы вцепились в мою футболку, она тащила меня к себе. Мы стали целоваться, отрывая губы лишь для того, чтобы глотнуть воздуха; затем она, выгнув спину и опершись головой о землю, стала двигать ею взад-вперед; при этом ее шея напряглась, а широко раскрытые глаза смотрели на мир, который она видела сейчас перевернутым вверх ногами.

Земля начала трястись.

Как и прежде, вначале чуть заметно: это была та же самая слабая, но постоянная вибрация, ощущаемая в начале землетрясения, эпицентр которого расположен далеко. Ближние к нам камни железнодорожного полотна начали скрежетать и потрескивать. Шпалы дрожали. Сами рельсы словно запели с гудением и причитанием, переходящим в шепот. Шпалы начали пританцовывать и подпрыгивать. Земля под моими ладонями и коленями танцевала в ритме, исполняемом на басовых струнах. Я поднял голову, стараясь перевести дыхание, принялся моргать и щуриться, очищая глаза от пыли, и тут вдалеке увидел яркий свет фары. Стоявшая в двадцати ярдах от нас старая водокачка задрожала, и ее похожий на слоновий хобот сливной шланг закачался из стороны в сторону. Из-под земли под нами, казалось, раздавался грохот. Рельсы скрипели и завывали. Зазвучал свисток локомотива, долгий, громкий и в то же время какой-то жалкий. Начали звонить предостерегающие сигнальные звонки на переезде в сорока ярдах от нас. А поезд несся, не сбавляя хода; он был еще вдалеке, все еще не рядом. Затем оказался как раз над нами, такой же немыслимо громадный, как и раньше, и такой же невообразимо шумный.

Это было похоже на конец света.

Землю под нами резко тряхнуло; нас подкинуло вверх не меньше чем на целый дюйм. Плотная воздушная волна хлестнула по нам. А потом локомотив промелькнул мимо нас, сверкая огнями; в пяти футах от наших лиц крутились его гигантские колеса, а за ними следовала бесконечная цепь вагонов, и все они, залитые лунным светом, громыхали, тряслись, стучали сцепками и буферами. Мы приникли друг к другу на целую минуту, на целых шестьдесят секунд, оглушенные лязгом и скрежетом металла, грохотом; онемевшие от трясенья земли, засыпанные пылью, поднятой воздушным потоком, который несся за поездом. Деверо, лежа подо мной, отбросила голову назад, беззвучно закричала, потом снова завертела головой из стороны в сторону и заколотила кулачками по моей спине.

А поезд был уже далеко.

Повернув голову, я увидел вагоны, катившиеся в сторону от нас со скоростью не меньше шестидесяти миль в час. Ветер стих, и землетрясение почти прекратилось, снова превратившись в едва заметное дрожание, а потом и вовсе стихло; предупредительные звонки на переезде прекратили звенеть, рельсы перестали издавать шипение, и ночная тишина вернулась обратно. Мы, откатившись друг от друга, лежали на траве, судорожно дыша, мокрые от пота, выдохшиеся и обессиленные, оглохшие, переполненные внутренними и внешними эмоциями. Камуфляжная куртка, вывернутая и смятая, лежала под нами. Мои колени и ладони были исколоты и разодраны. Я подумал, что спина Деверо выглядит намного хуже. Повернув голову, я посмотрел на нее — и увидел в ее руках свою «беретту».

Глава 75

В Корпусе морской пехоты «беретта» не пользовалась такой популярностью, как в армии, поэтому Деверо держала в руках мой пистолет с видимой сноровкой, но без энтузиазма. Она сбросила магазин, вынула из ствола патрон, проверила патронник, отвела назад ствол, а затем снова собрала оружие.

— Прости, — сказала она. — Он был в кармане твоей куртки. Я все время думала, что у тебя там. Он впивался мне в ягодицы. Наверняка у меня теперь будет синяк.

— В этом случае просить прощения должен я, — ответил я с галантным поклоном. — Твоя попочка достойна самого лучшего, поскольку она — национальное сокровище. Как минимум, ее следует выставить на региональном аттракционе.

Элизабет ответила мне улыбкой, встала, не совсем твердо держась на ногах, и принялась искать свои брюки. Ее рубашка оказалась совсем не длинной. Я не заметил никакого синяка.

— А зачем ты взял с собой оружие? — спросила она.

— Привычка, — ответил я.

— Ты что, ожидал каких-то неприятных событий?

— Все возможно.

— А я оставила свой в машине.

— Так делает большинство людей, оказывающихся впоследствии мертвыми.

— Но мы-то здесь вдвоем.

— Насколько нам известно.

— Да ты параноик.

— Зато живой, — сказал я. — А ты еще так никого и не арестовала.

— Армия не может предоставить доказательства своей непричастности, — сказала Деверо. — Таким образом, они должны знать, кто преступник. И они должны сообщить мне о нем.

Я ничего не ответил на это. Последовав ее примеру, встал на ноги и поднял с земли брюки. Мы оделись, подпрыгивая с ноги на ногу, а потом, сев рядом на задний бампер машины, зашнуровали свои ботинки. Снова выехать на дорогу не составляло проблем. Деверо, включив задний ход, заехала на пути и поехала между рельсами прямо, словно по парковке с параллельными отсеками, а затем, задним ходом доехав до переезда, резко повернула руль и дала полный вперед. Через пять минут мы были уже в моем номере отеля. В постели. Она сразу уснула. А я — нет. Лежа в темноте, я смотрел в потолок и думал.

В основном мои мысли вертелись вокруг последнего разговора с Леоном Гарбером. Моим начальником. Честным человеком и моим другом, насколько я мог быть в этом уверен. И в то же время человеком не без тайн. «А как ты думаешь? — сказал он тогда. — Она же служила в морской пехоте, Ричер. Шестнадцать лет. Она знает все о том, как перерезать горло. Она знает, как это делается, и знает, как сделать вид, что она к этому непричастна». Потом его тон стал слегка раздраженным. «Человек с твоими инстинктами», — сказал он тогда о ней. Позже я не согласился с этим его утверждением. «Ты можешь приказать мне не ехать снова в Миссисипи», — сказал я тогда. «Могу, — ответил он. — Но не буду. По крайней мере не тебе. Я верю, что ты все сделаешь правильно».

Этот разговор бесконечно повторялся в моей голове.

Правда.

Инстинкты.

Сделать правильно.

В конце концов я все-таки заснул, правда, поздно и не будучи уверенным в том, сообщал ли мне Гарбер что-либо тогда или он спрашивал меня о чем-то.

Моя долговременная уверенность в том, что ничего не может быть лучше второго раза, подверглась суровой проверке, как только мы проснулись — ведь на наш пятый раз сильно повлиял страх и ужас. У нас еще не прошли скованность и болезненные ощущения после экстравагантного занятия любовью на земле, поэтому утром мы приступили к делу со всей возможной нежностью, медленно и без спешки, а теплая и удобная постель очень помогла нам в этом. К тому же ни один из нас не знал, будет ли шестой раз, а это в данный момент добавляло особую остроту и пикантность. Дойдя до конца, мы некоторое время лежали молча, потом она спросила, когда я уезжаю, а я ответил, что еще не знаю.

Мы позавтракали вдвоем в кафе, потом Элизабет пошла на работу, а я — к телефону. Я пытался позвонить Френсис Нигли по ее номеру в округе Колумбия, но она еще не вернулась. Очевидно, все еще добирается до службы на ночном автобусе, подумал я. Поэтому набрал номер Стэна Лоури. Он сразу взял трубку.

— Я хочу, чтобы ты еще кое-что для меня сделал, — сказал я.

— Что-то нынешним утром у тебя плохо с шутками. Ты даже не удивляешься, что я еще на месте?

— У меня нет времени раздумывать о пустяках. Мне нужна Нигли, а не ты. Ты должен связаться с нею, как только сможешь. Она лучше тебя разбирается во всей этой херне.

— И лучше тебя. Так что тебе надо?

— Скорые ответы, — сказал я.

— На какие вопросы?

— Основываясь на данных статистики, где наиболее вероятнее всего расположена база Корпуса морской пехоты США, поблизости от которой расположены бетонные сливные шлюзы?

— В Южной Калифорнии, — ответил Лоури. — Оперируя статистическими данными, это Кемп-Пендлтон,[59] к северу от Сан-Диего.

— Правильно, — подтвердил я. — Так вот, мне надо выйти на след морпеха, служащего в военной полиции и находившегося там пять лет назад. Его зовут Пол Эверс.

— Почему?

— Видишь ли, его родителями являются мистер и миссис Эверс, а им, как я полагаю, очень нравится имя Пол.

— Не, я не об этом. Зачем он тебе понадобился?

— Хочу задать ему один вопрос.

— Ты кое-что позабыл.

— Что именно?

— То, что я служу в армии, а не в Корпусе морской пехоты. У меня нет доступа к их документам.

— Вот поэтому ты и должен позвонить Нигли. Она знает, как это сделать.

— Пол Эверс, — медленно повторил Лоури, как будто записывал имя и фамилию этого человека.

— Так позвони Нигли, — снова напомнил я. — Дело спешное. А я тебе перезвоню.

Закончив разговор с Лоури, я опустил еще несколько монет в телефон и набрал номер Мунро в Келхэме, который он почти сразу по прибытии сообщил Деверо. Ответил какой-то молодой парень, который сказал, что майор спозаранку отбыл на машине в Бирмингем, штат Алабама. Я объяснил, что таков был его первоначальный план, и попросил парня проверить, так ли именно обстоит дело. Тот позвонил офицеру-квартирмейстеру, ответственному за расселение командированных, и сказал, что Мунро отменил свое прежнее решение и сейчас находится в расположении базы. Он дал мне номер телефона, установленного в его комнате, и я, закончив разговор, набрал новый номер.

Ответил мне сам Мунро.

— Спасибо, что не уехали, — поблагодарил его я.

— А чего ради я вообще-то тут торчу? Я сейчас скрываюсь в своей комнате. Как вы понимаете, я не очень желанный гость на базе.

— Вы ведь вступили в армию не ради обретения популярности.

— Ну так что вам нужно?

— Мне необходимо знать о сегодняшних перемещениях Рида Райли.

— Зачем?

— Хочу задать ему вопрос.

— Это будет нелегко. Насколько мне известно, сегодня весь день он будет очень занят. Возможно, вам удастся поймать его во время обеда. Если, конечно, он сможет прийти на обед. Но если все-таки сможет, то это будет очень рано.

— Нет, я хочу, чтобы он приехал ко мне. В город.

— Вы, видимо, не поняли. Сейчас здесь совершенно иное настроение. Тучи, сгустившиеся над батальоном «Браво», рассеялись. Отец Райли прилетает сюда с визитом.

— Сам сенатор? Сегодня?

— Его ждут здесь в час дня. Запланировано как бы неофициальное торжество в честь того, что́ эти парни делают в Косово.

— И сколько времени оно продолжится?

— Ну, вы же знаете, что за люди эти политики. Старикан, возможно, посмотрит какую-нибудь тренировочную бодягу после обеда, но, бьюсь об заклад, он решил оттянуться здесь по полной и ради этого намерен провести здесь с парнями всю ночь.

— Понятно, — сказал я. — Что-нибудь придумаем.

— Что-нибудь другое?

— Как вам сказать… А знаете, раз вам нечего делать, кроме как сидеть весь день в комнате, не поможете ли вы мне в двух делах?

— Что за дела?

Телефон начал подавать сигналы, требуя денег, и я сказал:

— Почему бы вам не позвонить мне за казенный счет?

Продиктовав номер и повесив трубку, я пошел к своему столику расплатиться за завтрак, и в тот момент, когда я вернулся обратно к телефону, он зазвонил.

— Так что за дела? — снова спросил Мунро.

— В основном ваши впечатления. О Келхэме. Как по-вашему, какова причина, что батальон «Альфа» и батальон «Браво» размещены там?

— А где их, по-вашему, следовало бы разместить?

— Где-нибудь в другом месте к востоку от реки Миссисипи.

— Келхэм расположен в уединенном месте, — ответил Мунро. — Это немаловажно, если речь идет о сохранении секретов.

— Именно об этом они и мне говорили. Но я не клюнул. Секреты есть на любой базе. Они могут засекретить любые вещи в любых местах. Косово вообще не представляет интереса; ну кому до него есть дело? Но ведь они выбрали Келхэм еще год назад. По какой причине? Вы заметили в Келхэме что-нибудь такое, из-за чего выбор остановили именно на нем?

— Нет, — резко ответил Мунро. — Правда, нет. Он подходит, без сомнения. Но это не значит, что нет другого подходящего места. Я думаю, одним из факторов, повлиявшим на выбор, было то, что в этот умирающий город направят четыре сотни бумажников с деньгами.

— Точно, — подтвердил я. — Это было политическое решение.

— А что в этом плохого?

— Да, и еще одно, — сказал я. — У вас нет сомнений в том, что Дженис Чапман кончили в той аллее, так?

— Надеюсь, что так, — ответил майор. — Основываясь на том, что я видел прошлым вечером. Шериф Деверо сама наблюдает за особыми зонами, территориально близкими к Мейн-стрит. Она убеждена, что все подобные акции происходят между барами и железнодорожным переездом. Таким образом, и Мейн-стрит, и та самая аллея не должны были находиться под наблюдением. А это значит, что преступник, должно быть, остановился на Мейн-стрит, а потом потащил труп в том направлении.

— Сколько времени на это могло потребоваться?

— Совершенно неважно. Там не было никого, кто мог бы увидеть убийцу. Это могло занять у него и одну минуту, и двадцать.

— Но зачем тащить труп именно туда? Почему не в какое-либо другое место на расстоянии в десять миль?

— Как я полагаю, тело должно было быть найдено.

— Есть множество укромных мест, где тело все равно бы нашли. Так почему именно это место?

— Не знаю, — ответил Мунро. — Может быть, преступника что-то вынудило тащить тело именно туда. Может быть, у него были подельники, ждавшие его поблизости. В кафе или в одном баров. А может, он хотел скрыться поскорее, и ему надо было быстро отделаться от трупа. Возможно, он не мог отсутствовать долгое время так, чтобы никто этого не заметил. Или предпочел скорость безопасности, поэтому и выбрал место поближе.

— Вы сможете уделить мне еще один день? — спросил я. — Сможете остаться еще и на завтра?

— Нет, — решительно отказался Мунро. — Я и так получу по заднице за то, что вернусь на день позже. Я не могу рисковать и задерживаться тут еще дольше.

— Подумаешь, ну получите еще и по другому месту, — сказал я.

Он засмеялся.

— Нет. Извините, но если вы не смогли закончить свои дела сегодня, придется вам завершать их одному.

Глава 76

О предстоящем визите сенатора Карлтона Райли в городе практически не говорили. Все выглядело так, словно ворота Келхэма закрылись вновь. Я сомневаюсь, что приказ, разрешающий выход в город, был формально отменен, но рейнджеры — хорошие солдаты, да и командир базы — в чем я был уверен — получил прозрачный намек о стопроцентном участии личного состава в этом помпезно-показном мероприятии. Выйдя из кафе, я нашел Мейн-стрит в ее прежнем сонном оцепенении. Мой взятый на время «Бьюик» остался единственной машиной, припаркованной к зданию, стоящему позади кафе. Автомобиль выглядел одиноким и покинутым всеми. Я открыл машину и поехал на ней кружным путем к отелю, чтобы забрать свою зубную щетку и получить счет за проживание. Затем снова сел за руль и двинулся дальше, внимательно приглядываясь к городу.

Я остановился напротив пустующей парковки между кафе и ведомством шерифа. Отсюда проехал две сотни ярдов до того места, где Мейн-стрит делает поворот, двигаясь быстро, но в разумных пределах. Повернул налево, на улицу, где прошло детство Деверо, и направился к ее старому дому, четвертому справа. На это у меня ушло ровно сорок пять секунд.

Я повернул и проехал по высохшей грязевой луже, а затем углубился в заросший травой проезд; миновал обветшалый дом, пересек задний двор, проехал мимо одичавшей живой изгороди и остановился у сарая с оленьими ко́злами. Повернул налево, сдал немного назад, открыл багажник и вышел из машины.

На все это мне потребовалась одна минута и пятнадцать секунд.

Слева и справа от меня высились деревья. Уединенное место, даже при ярком свете дня. Я изобразил в форме пантомимы, как держу на руках тело, разрезаю ремешки, стягивающие запястья, разрезаю бечевки, стягивавшие лодыжки, переношу тело к машине и, согнув его, укладываю в багажник. Я проделал эту пантомиму еще четыре раза, освобождая тело от воображаемых подкладок, ремешков, бечевок, ремней и шарфов, стягивавших два запястья и две лодыжки. Отошел назад к ко́злам и поднял воображаемое ведро с кровью, перенес его в машину и поместил в багажник рядом с телом.

Закрыл багажник и снова сел в водительское кресло.

На все мне потребовалось три минуты и десять секунд.

Отъехав немного назад и развернувшись, я снова выдвинулся на проезд в сторону Мейн-стрит. Проехав те же самые двести ярдов, что и раньше, затормозил у бордюра между магазином строительных товаров и аптекой. Как раз у входа в аллею.

На все это мне потребовалось четыре минуты и двадцать пять секунд.

Плюс одна минута на то, чтобы избавиться от крови.

Плюс еще одна минута на то, чтобы оставить Дженис Мэй Чапман в аллее.

Плюс пятнадцать секунд на то, чтобы доехать до того места, откуда я начал этот путь.

На все вместе мне потребовалось шесть минут и сорок секунд.

Ситуация довольно опасная.

Возможно, времени достаточно для того, чтобы эта версия осела в чьей-то голове, да еще и в связи с определенной социальной ситуацией. А может быть, и недостаточно.

Я установил часы в своей голове на четыре минуты и двадцать пять секунд и поехал на север, а затем — на восток к железнодорожному переезду. Подъехал к месту остановки перед переездом как раз на исходе отведенного времени. Новое время — четыре минуты и пятьдесят пять секунд. Плюс одна минута на то, чтобы перетащить Розмари Макклатчи в кювет, тридцать секунд на то, чтобы вернуться в машину, и двадцать секунд на то, чтобы вернуться на то место, откуда я начал путь.

На все это мне потребовалось шесть минут и сорок пять секунд.

Возможно, некоторые этапы могли быть более продолжительными, но на общем итоге это практически не сказалось.

Я не поехал туда, где было обнаружено тело Шоны Линдсей — на куче гравия. В этом не было смысла. Это место относилось к совершенно иной категории. Просто двадцатиминутная экскурсия к тому месту. И то, что было там, не соответствовало правилам выполнения подобных дел в спешке. Иными словами, все было проделано при иных обстоятельствах. Никаких компаний. Никаких социальных мероприятий. Масса времени на то, чтобы тайком пробраться по темной грунтовой дороге между кюветами, поворачивая направо и налево, выполнить задуманное, а затем вернуться назад так же медленно, так же осторожно.

Но в том, что Шона Линдсей оказалась на том месте, где ее обнаружили, был один интересный момент, а именно: машина, которая доставила ее туда. Какая машина могла два раза проехать мимо соседних домов, не привлекая к себе внимания и не вызывая никаких комментариев? Какая машина имела право проезжать здесь в это ночное время?

Некоторое время я посидел в «Бьюике», затем, припарковавшись возле кафе, зашел в него, купил новую стопку четвертаков для телефона и набрал номер Нигли. Она оказалась на месте.

— Ты сегодня опоздала на работу, — сказал я.

— Да, но ненадолго, — ответила она. — Я уже полчаса как сижу за своим столом.

— Прости, что заставил тебя ехать на автобусе.

— Не бери в голову, все в порядке, — отмахнулась она.

Нигли с трудом переносила общественный транспорт. Слишком много шансов на нежелательные контакты с людьми.

— Ты получила сообщение от Стэна Лоури? — спросил я.

— Да, и я уже узнала кое-что для тебя.

— За полчаса?

— Это было не трудно. Понимаешь, Пол Эверс умер год назад.

— Отчего?

— Ничего драматического. Он погиб при катастрофе вертолета в Лежене.[60] Об этом писали газеты. Вертолет «Си Хок» потерял лопасть. Погибли два пилота и три пассажира, одним из которых и был Эверс.

— Да, — грустно протянул я. — Тогда начинает работать план «Б». Меня интересует еще одно имя — Элис Бутон, — я продиктовал его по буквам. — Последние пять лет была на гражданке. Уволена из Корпуса по несоответствию, с лишением прав и привилегий. Так что лучше позвони Стэну. Он лучше тебя разбирается с подобными заморочками.

— Единственное, что есть у Лоури и чего нет у меня, — это друг в банке.

— Точно, — подтвердил я. — Вот поэтому ты ему и позвони. В корпорациях больше нас знают о гражданских.

— А зачем тебе это?

— Проверяю одну историю.

— Да нет, ты, похоже, хватаешься за соломинку. Вот чем ты в действительности занимаешься.

— Ты так думаешь?

— Элизабет Деверо — та еще птичка. На ней пробы ставить негде, Ричер.

— Ты видела ее документы?

— Только копии.

— Но в таком случае, как этот, ты должна бросить жребий.

— В каком смысле?

— А в таком: может быть, она сделала это, а может быть, и нет. Мы пока не знаем истины.

— Мы знаем, Ричер.

— Но не наверняка.

— Как хорошо, что у тебя нет машины, — сказала Нигли.

Закончив разговор, я повесил трубку, но прежде, чем успел отойти на шаг от стены, зазвонил телефон, и я узнал первую хорошую новость за весь день.

Глава 77

Это был Мунро, и звонил он для того, чтобы сообщить мне о том, что он уже выпил чашку кофе. Или, если говорить по делу, он хотел сообщить мне о своем разговоре со стюардом, который принес ему ту самую чашку кофе. Разговор касался намеченного на сегодняшний день торжества. По словам Мунро, стюард предвидел большую суматоху и оживление еще до наступления ужина, но не позже, потому что городские бары будут пустовать весь вечер; в последний свой визит на базу сенатор пригласил всех в город, в бар «Браннанс», поскольку для политика такого ранга это выглядит более достойным; без сомнения, старик и сейчас поступит таким же образом.

— Ну что ж, — сказал я. — Это даже к лучшему. Райли, в конце концов, сам придет ко мне. Вместе с папашей. А во сколько заканчивается ужин?

— По словам стюарда, ужин должен завершиться к восьми часам.

— Ну что ж, — снова сказал я. — Уверен, что отец с сыном уедут с базы вместе. Я хотел бы, чтобы вы не спускали с них глаз, с того момента, как они проедут через ворота. Но чтобы это не бросалось в глаза. Вы сможете это сделать?

— А вы сами смогли бы?

— Возможно.

— Так что заставляет вас думать, что мне это не под силу?

— Я думаю, это все природный скептицизм, — ответил я. — Но что бы там ни было, будьте начеку до восьми часов вечера и звоните по этому телефону сразу, как только у вас появятся для меня новости. Я буду в течение дня время от времени появляться в этом кафе.

— Договорились, — ответил майор. — Ну, пока. Но увидите вы меня или нет — это уже вопрос другого порядка.

Закончив разговор с Мунро, я попросил официантку отвечать по телефону и, если будут спрашивать меня, записывать имя звонившего на дощечке для записи заказов. Теперь оставалось только ждать. Ждать информации — и окончательного разъяснения дела при встрече лицом к лицу с противниками. Отойдя на обочину Мейн-стрит, я остановился, подставив лицо солнцу. На другой стороне улицы мужчина-продавец из магазина рубашек стоял в точно такой же позе. У него был перерыв, и он вышел глотнуть воздуха. Слева от меня два старика сидели на скамейке возле входа в аптеку; четыре руки опирались на две трости, каждая из которых была зажата между двумя коленями. Если не считать нас четверых, город был совершенно пустынным. Ни суеты, ни спешки, ни суматохи, ни движения транспорта.

Все спокойно.

Пока не появилась группа тупиц из Келхэма.

Их было четверо. Как я предположил, это была келхэмская доморощенная версия ведомства по связям с Сенатом, готовящая почву, как передовая группа спецслужб обычно готовит почву перед визитом президента. Они возникли из створа аллеи, из-за спин двух сидящих на скамейке стариков. По моим соображениям, они только что навестили братьев Браннанов, предупредив о том, что намечено в их баре на сегодняшний вечер. Может быть, дело даже дошло до выставления авансового счета. В этом случае я мысленно пожелал братьям Браннанам самой большой удачи. Я знал, что получение оплаты по счету, выставленному любому сенатскому комитету, — это долгая и мучительная процедура.

Все четверо келхэмских посланников были офицерами. Два лейтенанта, капитан и подполковник. Подполковник был упитанным сверх меры и выглядел примерно на пятьдесят. Он принадлежал к той категории офицерского состава, на которых форма выглядит смешно и нелепо. Такие обычно похожи на штатских, пришедших на костюмированный бал-маскарад. Остановившись на обочине, он упер костяшки пальцев в бока и осмотрелся вокруг. Увидел меня. Я тоже был в походной форме. Судя по внешнему виду, я был для них одним из своих. Чуть повернув голову набок, он через плечо обратился к лейтенанту, стоявшему позади него. Расстояние между нами было слишком большим, чтобы я мог услышать его голос, но я смог прочитать по губам то, что он сказал. Он сказал: Передай этому человеку, чтобы он ускоренным маршем уносил отсюда прочь свою задницу. Я подумал, что он захочет узнать, почему я еще не отбыл в расположение базы и не подготовил себя на все сто процентов к участию в предстоящем торжестве.

Зрение у лейтенанта было не столь хорошим, как мое. Он прошел половину расстояния до меня, демонстрируя все приемы языка телодвижений, однако походка его быстро изменилась, когда он приблизился ко мне настолько, что смог увидеть мои знаки различия. Офицер остановился в положенных по уставу четырех футах, отдал честь и сказал:

— Сэр, подполковник желает поговорить с вами.

Обычно я хорошо отношусь к лейтенантам. Я ведь и сам был одним из них, причем не очень давно. Но в тот момент я не был в настроении заниматься чепухой. Поэтому я кивнул и сказал:

— Хорошо, сынок, скажи ему, пусть чешет ко мне.

— Сэр, — ответил «сынок», — я думаю, он предпочел бы, чтобы вы подошли к нему.

— Ты, должно быть, путаешь меня с кем-то. Лично мне насрать на то, что он предпочитает.

Лейтенантик, немного побледнев и дважды моргнув, повернулся кругом и зашагал назад. Во время обратной дороги он, должно быть, постарался перефразировать мой ответ в какую-то более приемлемую форму, поскольку внезапного взрыва не последовало. Вместо этого подполковник после недолгой паузы заковылял в мою сторону. Не дойдя до меня трех футов, он остановился, а я лихо отдал ему честь, стараясь этим продлить и усилить его недоумение.

Козырнув в ответ, он спросил:

— А мы с вами встречались, майор?

— Это зависит от того, сколь часто вы оказывались в затруднительных ситуациях, подполковник. Вас когда-нибудь арестовывали?

— Ах, так вы второй военный полицейский, — догадался он. — Коллега майора Мунро.

— Или он мой коллега, — уточнил я. — Может быть и так, и этак. Мы оба надеемся, что у вас сегодня великий день.

— А почему вы все еще здесь?

— А почему бы мне не быть здесь?

— Как мне сказали, все дела разрешены и все вопросы закрыты.

— Все дела будут разрешены, когда об этом объявлю я. Таков принцип работы полиции.

— Когда вы в последний раз получали приказы?

— Несколько дней назад, — ответил я. — Они, насколько я в курсе, поступали от полковника Джона Джеймса Фрейзера из Пентагона.

— Он умер.

— Я уверен, что его преемник в свое время передаст мне новые приказы.

— На то, чтобы назначить ему преемника, потребуется не одна неделя.

— Тогда я, похоже, завяз здесь надолго.

Молчание.

— Только постарайтесь сегодня вечером держаться подальше отсюда, — после паузы сказал толстый подполковник. — Вам понятно? Сенатор не должен видеть здесь никого из военной полиции. Не нужно никаких напоминаний о недавних подозрениях. Вообще не нужно. Вам понятно?

— Ваша просьба будет задокументирована.

— Это больше, чем просьба.

— После просьбы может быть только приказ. Но вы не входите в мою командную вертикаль.

Подполковник повторил свой ответ, но не смог ничего добавить к этому. Сделав поворот на каблуках, он зашагал назад к своим коллегам. Как раз в этот момент я услышал, как в кафе зазвонил телефон; звонок был едва слышен из-за закрытой двери, но я на шаг опередил спешившую к нему официантку.

Глава 78

Звонила Френсис Нигли со своего телефона из округа Колумбия.

— Бутон, — сказала она, — похоже, не очень распространенное имя.

— Уж не Стэн ли Лоури велел тебе сказать это?

— Нет, Стэн хочет узнать, не состоит ли она в родстве с Джимом Бутоном, бейсболистом. Возможно, она его дальняя родственница, учитывая, насколько редкая эта фамилия. Я могу сделать такое заключение по результатом беспрерывной часовой работы, в результате которой я так и не выявила ни одного человека с фамилией Бутон, не говоря уже об Элис Бутон. Теперь, после того, что я тебе сказала, я не могу сделать ничего другого, как только обратиться к морпехам и попросить их проверить данные трехлетней давности, хотя и в них ее следов явно не окажется. Если ее уволили с лишением прав и привилегий, то, вероятнее всего, она не нашла подходящей работы или дохода, величина которого будет фиксироваться во многих других местах.

— Возможно, она живет в трейлер-парке,[61] — предположил я. — Но только не возле Пендлтона. Южная Калифорния — слишком дорогое место. Она, должно быть, переехала оттуда.

— Я звонила в ФБР. И своему знакомому в Корпус морской пехоты, пытаясь добыть более раннюю информацию. Стэн тоже трясет своего друга, что работает в банке, поискать ее среди гражданских. Правда, у нее может и не быть банковского счета. Да и в трейлер-парке она может не проживать. Но как бы то ни было, я просто хотела сообщить тебе, что машина вертится. Может быть, позже мы и найдем что-то.

— Насколько позже?

— Вечером, я думаю.

— Хорошо бы до восьми часов.

— Сделаю все, что смогу.

Повесив трубку, я решил остаться в кафе и пообедать.

И случилось неминуемое: спустя десять минут в кафе появилась Деверо, также рассчитывая пообедать и, если возможно, разыскать меня. Она вошла в зал и остановилась перед окном, через которое вливался солнечный свет. Ее волосы светились подобно нимбу. Ткань рубашки сильно просвечивала. Я мог видеть изгибы ее талии. Или, по крайней мере, чувствовать. Потому что она была мне знакома. Я видел выпуклости ее груди.

Элизабет, заметив мой пристальный взгляд, тоже впилась в меня глазами, и я осторожно подтолкнул ногой вперед на один дюйм стоявший передо мной стул. Она села, и свет, падавший на нее из окна, пока она стояла, осветил ее и сейчас. Деверо улыбнулась и спросила:

— Ну, как ты провел утро?

— Да никак, — ответил я. — Лучше расскажи, как ты?

— В делах, — кратко ответила она.

— И никаких успехов?

— Насчет чего?

— Трех твоих нераскрытых убийств.

— Вроде бы армия раскрыла эти убийства, — ответила Элизабет. — И я буду рада оказать им хоть какую-то помощь, как только они поделятся со мной информацией.

Я молча пожал плечами.

— Что? — спросила она.

— Ты, кажется, не очень заинтересована в том, чтобы выяснить, кто это сделал.

— А как еще мне проявлять свой интерес?

— Армия утверждает, что это дело рук гражданского человека.

— Это я понимаю.

— И ты знаешь, кто это?

— Что?

— Ты знаешь, кто это сделал?

— По-твоему, я знаю, кто это сделал?

— Я говорю, — пояснил я, — что знаю, как делаются такие дела. Есть несколько людей, которых ты не можешь арестовать. Миссис Линдсей, к примеру, возможно, одна из них. Предположим, она пошла по другому пути, вооружилась и застрелила кого-нибудь. Ты не смогла бы арестовать ее за это.

— Не понимаю, о чем ты.

— Я говорю, что в любом городе есть люди, которых шериф не может арестовать.

Деверо ненадолго замолчала.

— Возможно, — сказала она после паузы. — Старик Клэнси мог бы быть одним из таких людей. Но он ведь не перерезал горла. А я арестую любого другого, кем бы он ни был.

— Понятно, — сказал я.

— Может, ты думаешь, что я плохо справляюсь с работой?

Я ничего не сказал.

— Или ты думаешь, что я утратила прежние навыки, потому что здесь не совершаются преступления?

— Я знаю, что здесь совершаются преступления, — ответил я. — Я знаю, что и ты всегда это знала. Я уверен, что твой отец видел такие преступления, какие я и представить себе не могу.

— Но?..

— А ты не ведешь расследования здесь. И никогда не вела. Держу пари, что в девяноста девяти случаях из ста твой отец точно знал, кто виновник, знал все, до мельчайших подробностей. Мог ли он предпринять что-нибудь против преступника — это уже другой вопрос. И я могу поспорить, что тот один случай из ста, когда он не знал того, кто это сделал, так и остался нераскрытым.

— Ты хочешь сказать, что я никудышный следователь?

— Я хочу сказать, что быть окружным шерифом — не значит заниматься расследованием. Для этого требуется иная квалификация. В этом должны участвовать все муниципальные структуры. Ты хороша на своем месте. Для других дел у тебя есть детектив. Вот только в настоящее время его у тебя нет.

— Какие еще дела мы обсудим перед тем, как сделать заказ?

— Только одно, — сказал я.

— Что именно?

— Скажи мне снова: ты никогда не встречалась с Ридом Райли, так?

— Ричер, да что это в самом деле?

— Это вопрос.

— Нет, я никогда не встречалась с Ридом Райли.

— Ты в этом уверена?

— Ричер, прошу тебя…

— Ну так что?

— Я даже и не знала, что он бывал здесь. Я же тебе говорила.

— Ладно, — сказал я. — Давай заказывать.

Было видно, что Деверо злилась на меня, но была еще и голодна. Голод оказался сильнее злости, поэтому она продолжила сидеть со мной за одним столом. Да и переход за другой стол был бы недостаточным выражением ее чувств. Она должна была выйти из себя, взорваться со всей возможной яростью, но сделать это сейчас ей не давал пустой желудок.

Она, разумеется, заказала пирог с цыплятами. А я заказал горячие сэндвичи с сыром.

— А ведь ты мне не все рассказал, — вдруг объявила Элизабет.

— Ты так думаешь? — удивился я.

— Ведь ты же знаешь, кто это.

Я ничего не сказал.

— Ведь ты же знаешь, разве нет? Ты же знаешь, кто это. Поэтому дело не в том, что я не знаю, кто это сделал. Дело в том, что тебе известно, кто это сделал.

Я ничего не сказал.

— Так кто это?

Я не ответил.

— Ты говоришь, что это кто-то, кого я не могу арестовать? Так кого я не могу арестовать? Это же бессмыслица. Пойми, ведь ясно как день, что главная задача армии — повесить это дело на кого-то, кто, по их мнению, никогда не сможет быть арестован. Это мне понятно. Потому что если нет ареста, то нет ни предъявления обвинения, ни допроса, ни суда, ни вердикта. А следовательно, нет никаких фактов. Поэтому тот, кто сделал это, может попросту уйти отсюда и продолжать беззаботную жизнь. Но вот откуда армии известно, кого я не могу арестовать? И, кстати сказать, я могу арестовать кого угодно. Поэтому мне вся эта история кажется просто безумием.

— Я не знаю, кто это, — сказал я. — Не знаю. По крайней мере, пока.

Глава 79

Обед прошел почти в полном молчании. На десерт нам подали пирог. Персиковый, настоящий. И кофе. Я спросил ее:

— А эта пиар-команда из Келхэма заходила к тебе?

Она утвердительно кивнула.

— Как раз перед тем, как я пошла на обед.

— Так, значит, тебе известно, что произойдет вечером.

— В восемь часов, — подтвердила Элизабет. — Все будут вести себя, как положено.

— Тебя это устраивает?

— Они знают правила. И если они не станут их нарушать, то и я не создам им никаких затруднений.

И тут зазвонил телефон. Деверо, быстро повернувшись, посмотрела в сторону двери таким взглядом, словно впервые слышала звонок телефона, установленного в кафе. В принципе, такое было возможно.

— Это звонят мне, — сказал я и, подойдя к телефону, снял трубку.

Звонил Мунро.

— Хочу сообщить вам транспортные данные, — сказал он, — если они вас интересуют. У Рида Райли, как вам известно, больше нет автомобиля, поэтому он взял на этот вечер обычную машину желто-коричневого цвета в гараже базы. Он поедет на ней, и его единственным пассажиром будет отец. В гараже получен приказ о том, что машина должна быть готова к восьми часам.

— Спасибо, — сказал я. — Это важная новость. А на какое время назначена поездка обратно на базу?

— На сегодняшний вечер установлен комендантский час, начинающийся в одиннадцать часов. Об этом официально не объявляли, все говорится шепотом, но именно так и будет. Как говорится, несколько кружек пива — это вполне нормально, а вот перебор — это уже лишнее. Поэтому люди начнут выбираться из города, начиная с десяти часов тридцати минут. Самолет сенатора должен стоять на взлетной полосе в полночь.

— Важная новость, — снова сказал я. — Спасибо. А сам он уже прибыл?

— Двадцать минут назад на армейском «Лире».

— Торжественные мероприятия уже начались?

— Первое появление состоится примерно через час.

— Вы принесете мне записи своих разговоров?

— Зачем?

— Есть два момента, которые я хочу уточнить. Как только вам покажется, что сенатор собирается задержаться в каком-то месте — ну, скажем, минут на десять, — вы сможете принести мне их в кафе?

Мунро согласился, и я, повесив трубку, пошел к своему столику. Но Деверо уже собралась уходить.

— Прости, — сказала она. — Мне надо возвращаться на работу. Слишком много дел. Ведь на мне висят три нераскрытых убийства.

Обойдя меня, она направилась к двери.

Ожидание. Некоторое время я уделил прогулке. Обойдя вокруг здания ведомства шерифа, вышел на утоптанную грунтовую площадку, расположенную позади Мейн-стрит с верхнего конца улицы. Над железнодорожным полотном, расположенным от меня по левую руку, повисла тишина. Расположенные справа от меня магазины и бары были открыты, но посетителей в них не было. Во всех барах трудились уборщицы, все как одна чернокожие женщины старше сорока; все как одна склонились над швабрами и ведрами; все как одна работали под пристальными взглядами хозяев, уже знающих о том, что один из членов Сената Соединенных Штатов, возможно, пройдет мимо, а возможно, и заглянет в его заведение. В баре «Браннанс» наведению порядка уделялось еще большее внимание, чем во всех остальных подобных заведениях. Мебель сдвигалась со своих мест, холодильники набивались, что называется, под завязку, все ненужное выбрасывалось подальше. Даже окна и те были протерты.

Кредитное бюро, расположенное на другой стороне аллеи, напротив бара «Браннанс», казалось, пребывало в состоянии спячки. Шону Линдсей, работавшую здесь до своей смерти, уже заменили другой молодой женщиной, видимо, такой же сообразительной и быстрой в счете. Она сидела за барьером на высоком стуле; над ее головой светилась нейлоновая эмблема компании «Вестерн Юнион». У меня была куча свободного времени, и я, сам не зная почему, вошел в агентство. Услышав звук открываемой двери, женщина подняла голову и улыбнулась, словно мое появление ее осчастливило. А возможно, я был единственным посетителем агентства в тот день.

Я спросил ее, как работает система, и после подробных расспросов понял, что смогу связаться со своим банком по телефону и заказать перевод денег в любой подобный офис в Америке. Для этого мне требовался пароль для связи с банком и либо удостоверение личности, либо пароль для связи с офисом, в который должны прийти деньги. Напомню, что все это происходило в 1997 году. Многое тогда делалось бессистемно и не по единому стандарту. Я знал, что существует множество различных банков, близких к Пентагону, потому что тридцать тысяч людей, собранных в одном месте, представляют собой огромный рынок финансовых услуг. Я решил, что когда в следующий раз буду в округе Колумбия, то переведу свой счет в один из банков, имеющих связь с Пентагоном, узнаю его телефонный номер и зарегистрирую пароль. Так, на всякий случай.

Я поблагодарил молодую женщину и пошел дальше по дороге, которая привела меня в ружейный магазин. Я купил запас патронов для «беретты»: коробку с двадцатью патронами «парабеллум 9 мм» и запасную обойму, рассчитанную на пятнадцать патронов. Проверил, подходят ли патроны и работает ли пистолет — все было в порядке. Многие из тех, кто не проверяет новые боеприпасы, еще живы, но никоим образом не все. Я заменил патрон, прежде находившийся в стволе, на новый, только что купленный, а затем положил пистолет в один карман, а новую заполненную обойму и четыре запасных патрона — в другой.

Это были нужные покупки. Мне не требовалась ни подержанная стереосистема, ни запасные автомобильные детали. Я просто прошел сквозь аллею Дженис Чапман и снова пошел в кафе. Официантка, встретив меня в дверях, объявила, что никто не спрашивал меня по телефону. Постояв секунду, я снял трубку, сунул четвертак в монетоприемник и набрал коммутатор Министерства финансов. Тот самый номер, который я набирал на желтом телефоне, стоявшем на кухне дома Линдсеев. Ответила мне та же самая женщина. Судя по голосу, в средних годах и элегантная.

— На кого мне вас переключить? — спросила она.

— На офис Джо Ричера, пожалуйста, — попросил я.

Я услышал тот же самый скрежет и щелчки, после которых наступила такая же, как и тогда, минута мертвой тишины. Затем та же, что и тогда, молодая особа — я был уверен, что на ней клетчатая юбка и белый свитер — произнесла:

— Офис мистера Ричера.

— Мистер Ричер на месте? — спросил я.

Мой голос она узнала моментально — возможно, потому, что он похож на голос Джо.

— Нет, — ответила она. — К сожалению, он еще не вернулся. Он все еще в Джорджии. Так я думаю. По крайней мере, я надеюсь, что он там.

— Вы волнуетесь? — спросил я.

— Да, немного.

— Не стоит, — успокоил ее я, — Джо уже большой мальчик. И он справится с любым, кто набросится на него в Джорджии. А меня даже не волнует, появилась у него аллергия на арахис или нет.

Повесив трубку, я прошел в глубину зала и сел за дальний столик для двоих. Я просто сидел, ожидая звонка Мунро и отсчитывая в голове время.

Майор появился более-менее точно в обещанное время, спустя час после нашего предыдущего разговора плюс пять минут на то, чтобы доехать. Он припарковал свою скромную машину у бордюра, вошел в зал и сразу нашел меня в полумраке дальнего конца зала. Расстегнув пуговицу на верхнем кармане, Мунро вынул тонкий черный блокнот, который я видел у него прежде, положил его на стол передо мной и сказал:

— Вот, возьмите. Похоже, больше никому мои записи не нужны. Никто не хлопочет о выделении этому блокноту постоянного места в Национальном архиве.

Я кивнул.

— Один подполковник сказал мне, что не должно быть никаких напоминаний о недавних подозрениях.

Мунро тоже подтвердил мои слова кивком.

— И я имел с ним подобный разговор. Этот тип в бешенстве от встречи с вами. Вы действительно обидели его чем-то?

— Надеюсь, что так оно и было.

— Он хочет подать рапорт Гарберу.

— Вот и хорошо, а то нам постоянно не хватает туалетной бумаги.

— Да еще и кучу копий во все места разослать… Вы станете знаменитым.

Секунду Мунро с сожалением смотрел на меня в упор, а затем направился к своей машине. Я же открыл черный маленький блокнот и приступил к чтению.

Глава 80

Почерк Мунро был хоть и не совсем разборчивый, но аккуратный и старательный. Им было заполнено примерно пятьдесят маленьких страничек. Метод майора заключался в том, что он одновременно записывал две, а то и три беседы, а затем суммировал добытую информацию перед тем, как перейти к следующим двум или трем беседам. Таким образом, и полученные им исходные сведения, и его заключения были расположены рядом: первое облегчало доступ к справочным данным, второе подтверждало изложенное в первом. Такая циркулярная система свидетельствовала о надежности, прилежности, усердии и добросовестности Мунро. Он был хорошим копом. Фотография Рида Райли все еще находилась в блокноте, притиснутая к корешку блокнота между последней исписанной страницей и последующей чистой. Как я понял, Мунро использовал ее вместо закладки.

Центральной темой всех пятидесяти страниц была Дженис Мэй Чапман. Она появилась потому, что почти сразу выяснилось, что она и Райли встречались, но не потому, что Райли говорил что-то о ней. Или, впрочем, о чем-либо другом. С самого начала он отказался отвечать на вопросы, ограничившись лишь сообщением своих фамилии, звания и номера. Для такого дознавателя, каким был Мунро, это не представляло большой проблемы. Он поговорил с каждым из рейнджеров батальона «Браво» и выбрал нужные факты, нащупав перед этим слабые места и не слишком оберегаемые сведения. Он записал отрывки из опрометчивых упоминаний, сложил их вместе и оформил в виде ясного и связного повествования.

Парни, служившие под началом Райли, говорили о нем так, как мне неоднократно доводилось слышать прежде. Он был слишком молод для того, чтобы стать легендой, имел слишком малую известность, чтобы стать звездой, но обладал некоей харизмой, делавшей его заметным. Отчасти это объяснялось должностью его отца, отчасти — его личными качествами. Но Райли не любили. В записанных разговорах чувствовались верность и преданность, но это были своего рода корпоративные верность и преданность, не личные. Все, сказанное о нем, казалось, прошло через фильтр традиционной солдатской ненависти к военной полиции. Никто не смог сказать о нем ничего плохого, но никто не сказал о нем и ничего хорошего. Читая между строк о том, что было и чего не было, я видел, что Райли явно из тех, кто любит показать себя и покрасоваться перед другими; нетерпимый, безразличный ко всему, легкомысленный и невнимательный, уверенный в том, что для него нет ничего невозможного. Невелика доблесть выставить себя таким, да еще в таком спокойном месте, как Косово, но случись ему появиться на свет в предшествующем поколении и оказаться во Вьетнаме, в первый же день он получил бы случайную пулю в спину или в руках у него взорвалась бы неисправная граната. В этом я был уверен. Людям, намного лучшим, чем Райли, была уготована подобная судьба.

До того как завести отношения с Чапман, он, без сомнения, встречался с Шоной Линдсей. Их много раз видели вместе. А до Линдсей у него были отношения с Розмари Макклатчи. Их тоже неоднократно видели вместе в барах, в кафе, видели разъезжающими в его голубом «Шевроле» 57-го года. В записях Мунро чувствовался слабый, но явственный тошнотворный запах тестостерона, поскольку молодые люди один за другим, смущенно пофыркивая, говорили, как их главарь во всех подробностях рассказывал им о своих делах со всеми самыми красивыми женщинами в городе: трах, бам — пардон, мадам.

По словам рейнджеров батальона «Браво», в самом начале этого престижного списка находилась Элизабет Деверо. Ее хорошо знали в Келхэме еще по давнему визиту вежливости в начале их миссии. Тогда, из-за постоянных и напряженных тренировок, пришлось забыть и об отдыхе, и об увольнительных, но их лидер однажды ночью изловчился тайно улизнуть с базы и получить желанный приз. Об этой своей победе он рассказал парням во время первого рейда батальона «Браво» в Косово, когда они, сидя вечером вокруг костра, попивали пиво. И, читая об этом, я словно слышал их восхищенные голоса и насмешки — ведь прочая солдатня 75-го учебного полка рейнджеров считала Деверо лесбиянкой, а вот парням из батальона «Браво» довелось-таки узнать истину благодаря их главарю, их альфа-самцу, и его неотразимым методам воздействия на женщин. Они не любили этого парня и в то же время восхищались им. Его личностью, его харизмой. А также и его гормонами, подумал я.

Больше ничего интересного в блокноте не обнаружилось. Некоторое время я смотрел на фотографию Райли, а затем, закрыв блокнот вместе с фотоснимком, сунул его в верхний карман и вышел на улицу ждать наступления назначенного времени.

Остаток дня тянулся долго и без каких-либо событий и происшествий. Время шло, никто мне не звонил, никто не приходил, в городе стояла тишина. В какой-то момент я услышал донесшийся с востока слабый звук — такие раздаются во время учений — и предположил, что торжество в Келхэме проходит без помех и в соответствии с планом. Время от времени я выпивал чашку кофе, но бо́льшую часть времени сидел в состоянии прострации: пребывая в полусне, но с открытыми глазами, дыша неглубоко, сберегая энергию, как это делают звери, находящиеся в состоянии зимней спячки. Местные заходили в кафе по одному или по двое, а в шесть часов в кафе пришли Джонатан и Хантер Браннаны, чтобы заранее поужинать — подзаправиться перед тем, что им предстояло вечером. Я посчитал это вполне разумным, тем более что еще два или три владельца баров сделали то же самое. Кроме того, некоторые из тех, кого я принял за уборщиц, заглянули в кафе перед тем, как отправиться домой, и в семь часов вечера Мейн-стрит погрузилась в темноту. В семь тридцать пришла ужинать пожилая пара из отеля — она с книгой, а он с газетой.

А потом, примерно через минуту, позвонил Стэн Лоури, и вечернее действо началось.

Глава 81

Лоури начал с извинений за слишком позднее предупреждение, после чего сказал, что он буквально только что говорил со своим другом из военной полиции в Форт-Беннинге в штате Джорджия, где расквартирован 75-й полк рейнджеров. По всей вероятности подполковник из периферийного подразделения в Келхэме позвонил домой и сообщил своим боссам о том, что там все еще находятся два сотрудника криминальной полиции: один на базе, другой в городе, причем последний — это главный источник боли в заднице. Поскольку его боссы были твердо настроены на то, что сенатор Райли должен видеть только хорошее и ничто не должно омрачить его пребывание там, они направили «подразделение нянек», чтобы надеть намордники и заставить молчать этих майоров из криминальной полиции на все то время, пока будет продолжаться визит сенатора. Так, на всякий случай. Лоури сказал, что это «подразделение нянек» уже некоторое время назад отбыло из Беннинга на вертолете «Блэк Хок» и наверняка уже прибыло в Келхэм.

— Военные полицейские? — спросил я. — Они не станут связываться со мной.

— Нет, не военные полицейские, — ответил Лоури. — Обычные рейнджеры. По-настоящему крепкие парни.

— И сколько их?

— Шесть, — сказал Лоури. — Как я полагаю, трое для тебя и трое для Мунро.

— С указанием действовать по правилам ведения боевых действий?

— Не знаю. А кстати, что значит надеть на тебя намордник?

— На это потребуется больше, чем три рейнджера, — ответил я, глядя через окно на улицу и не видя на ней ничего движущегося, ни машин, ни пешеходов. — За меня не волнуйся, Стэн. А вот Мунро меня беспокоит. На этот вечер мне нужно две пары рук. Если он выйдет из игры, мне придется несладко.

— С ним именно так и будет, — сочувственно произнес Лоури. — Да и с тобой, вероятно, тоже. Поверь мне, эти парни приехали не для развлечений.

— Ты можешь позвонить ему от моего имени и предупредить об этом? — спросил я. — Если, конечно, они уже не взяли его. — Диктуя номер телефона майора в комплексе для командированных офицеров, я слышал скрип карандаша Лоури, записывающего его; потом спросил: — Ну а твой приятель из банка выяснил что-либо в отношении Элис Бутон?

— Здесь пока один негатив, — ответил Лоури. — Он весь день жутко занят. Но Нигли все еще занимается этим.

— Позвони ей и попроси на время прекратить ковыряться в заднице и постараться добиться результатов. Скажи ей, что если я буду занят разборкой с солдатами, то пусть оставит официантке сообщение для меня.

— Договорились, и успехов тебе, — пожелал Лоури и повесил трубку.

Я вышел на тротуар и посмотрел сначала в одну сторону улицы, а затем в другую. Ничего. Я предположил, что рейнджеры, возможно, начнут поиски с посещения одного из баров. Вероятнее всего, это будет бар «Браннанс». Если я запланировал устроить неприятность, то именно там и должен быть. Поэтому я сделал круг по аллее, напряженно вглядываясь в густую тьму, накрывшую площадку перед барами.

Так и есть: там стоял «Хамви», большой, зеленый и явно предназначенный для меня. Их план, по моим соображениям, состоял в том, чтобы взять меня за руки и за ноги, донести лицом вниз до машины и, бросив на задний диван, привезти в Келхэм, где поместить в комнату, в которой уже должен сидеть под замком Мунро. Затем, согласно плану, дождаться, когда сенаторский «Лир» в полночь поднимется в воздух, и выпустить нас, принеся искренние извинения за произошедшую путаницу.

Каждый действует по плану до тех пор, пока не получает по зубам.

Осторожно ступая, я зашел за угол бара «Браннанс» и заглянул в окно. Заведение буквально сияло чистотой. Столики и стулья были расставлены ровными рядами вокруг главного места в зале, которое, по моему разумению, должны были занять сенатор и его сын. Рядом были места для приспешников и приближенных, а за ними виднелось обширное пустое пространство, предназначенное для менее значимых персон. Джонатан и Хантер Браннаны, уже стоявшие за стойкой, выглядели после раннего ужина хорошо отдохнувшими и сытыми.

Они беседовали с тремя парнями в камуфляже.

Рейнджеры, но не новобранцы, и все как один внушительного размера. Один из них был сержантом, у двух других я увидел шевроны специалистов. Формы на них казались весьма поношенными, а тщательно вычищенные ботинки были деформированы от длительной носки. Их ничего не выражающие лица были загорелыми и морщинистыми. Профессиональные солдаты, простые и бесхитростные. Это замечалось сразу, поскольку профессиональные солдаты были людьми абсолютно разных профессий, ни одна из которых не существовала отдельно от других и не была простой. Но в конечном счете было совершенно не важно, кем являлись эти два спутника сержанта, поскольку командиром был назначен он. А я никогда не встречал ни одного сержанта, не осознававшего в полной мере того факта, что над ним, согласно воинской иерархии, находятся еще восемнадцать чинов, считая до верховного главнокомандующего, и что все они получают денег больше, чем он, поскольку принимают политические решения.

Иными словами, что бы сержант ни сделал, эти восемнадцать групп людей всегда готовы, всегда желают — и всегда только и ждут случая — подвергнуть его дела критике.

Я отступил назад в тень и направился обратно в кафе.

Все три посетителя еще находились в кафе — пожилая пара из «Туссена» и молодой мужчина, которого я уже видел здесь до этого. Три — это хорошее число, но не большое. Однако если оценивать ситуацию с демографической стороны, то она близка к превосходной. Местные бизнесмены, почтенные граждане в зрелом возрасте, чувствительные к нарушениям спокойствия и порядка. А пожилая пара, по крайней мере, гарантированно должна была задержаться здесь на несколько часов, что особенно хорошо, поскольку мне тоже могло потребоваться приличное количество времени в зависимости от того, выйдут ли старания Нигли успешными или нет.

Войдя в дверь, я остановился у телефона, и официантка, посмотрев на меня, покачала головой, давая этим понять, что мне не звонили. Взяв телефонную книгу, я нашел в ней телефонный номер бара «Браннанс», сунул четвертак в щель монетоприемника и набрал номер. Ответил один из братьев, и я сказал:

— Мне надо поговорить с сержантом.

Сначала из трубки послышался звук, изображающий удивление, затем неуверенность, потом я понял, что трубку протянули через стойку, услышал, как лязгнули по пластмассе ногти, как трубка перешла из одной руки в другую, и наконец из нее прозвучал голос:

— Кто это?

— Это тот, кого вы ищете, — ответил я. — Сейчас я в кафе.

Ни слова в ответ, а я продолжал:

— Чтобы узнать, где это, прикройте ненадолго рукой микрофон и спросите бармена, где находится кафе, потом пошлите своих парней проверить, а мы с вами в это время будем продолжать говорить по телефону… Впрочем, я избавлю вас от хлопот. Кафе находится в двадцати ярдах от бара к востоку и примерно в пятидесяти ярдах к северу. Пошлите одного парня в аллею слева от бара, а другой пусть обойдет здание ведомства шерифа, двигаясь против часовой стрелки. Лично вы можете зайти в кафе через кухонную дверь, она совсем рядом с тем местом, где вы припарковали машину. Таким образом вы перекроете мне все пути к отступлению. Но не волнуйтесь, я никуда не денусь. Я буду ждать вас здесь. Вы найдете меня за столиком в глубине зала.

С этими словами я повесил трубку и пошел к самому удаленному столику на четверых.

Глава 82

Сержант пришел первым. Чем короче расстояние, тем выгоднее позиция. Медленно и осторожно он прошел через кухонную дверь, которая захлопнулась за его спиной. Я, сидя вполоборота на стуле, поднял руку, приветствуя его. Между нами было примерно семь футов. Затем в переднюю дверь вошел один из его подручных. Тот, что шел по аллее, предположил я. Вторая по продолжительности дистанция. А через минуту появился и третий парень, с небольшой отдышкой. Его дистанция была самой протяженной, поэтому он торопился.

Они стояли, забив своими телами проход; двое по правую руку, один по левую.

— Прошу вас, садитесь, — предложил я.

На это сержант ответил:

— У нас приказ доставить вас в Келхэм.

— Вот уж этого не случится, сержант, — ответил я.

Ни слова в ответ.

Часы в моей голове показывали без четверти восемь.

— Вот какое дело, парни, — сказал я. — На то, чтобы забрать меня отсюда против моей воли, потребуется приложить немалые физические усилия, следствием чего будет нарушение порядка. По самым грубым прикидкам, мы разобьем как минимум четыре стола и невесть сколько стульев. Кроме того, посетители могут быть травмированы. И официантка без труда поймет, что мы из батальона «Браво», поскольку сейчас здесь не ожидается никого другого из Келхэма. Поверьте, она зорко следит за всей мебелью, что находится в зале, поскольку от этого зависит ее жалованье. И она знает, что командир батальона «Браво» должен прибыть в бар «Браннанс» с минуты на минуту. Так что с ее стороны будет вполне оправданно направиться прямиком к нему с жалобой. И, делая это, она почти наверняка испортит момент единения сына с отцом, что вызовет всеобщее замешательство у всех, принимающих участие в торжестве, в особенности у вас.

Ни слова в ответ.

— Ну так садитесь, парни, — снова предложил я.

Они сели, но не туда, куда я им предлагал. Они не были дураками. В этом и заключалась проблема комплектуемой по вербовке армии, где при отборе действовали четкие критерии. Я сидел за своим столиком на четверых в проходе напротив двери. Если бы они все сели за мой столик, мне была бы обеспечена свобода движений. Но они этого не сделали. Сержант сел напротив меня, а его подчиненные заняли места через проход, сев по одну сторону столика для двоих и выдвинув стулья под углом друг к другу; оба они были готовы моментально среагировать, если я сделаю какое-то резкое движение.

— Вы должны отведать пирог, — сказал я. — Он очень хорош.

— Никаких пирогов, — отрезал сержант.

— Тогда закажите что-нибудь. Иначе официантка может попросту попросить вас отсюда, потому что вы ничего не заказываете, а только занимаете места. А если вы откажетесь убраться, она знает, кому позвонить.

Ни слова в ответ.

— К тому же здесь присутствуют посетители. Так что не советую вам привлекать к себе внимания.

Ситуация стала патовой.

Без десяти минут восемь.

Телефон возле двери молчал.

Официантка подошла к нам, и сержант, помявшись, заказал три порции пирога и три чашки кофе. В зал вошли еще два посетителя, оба штатские; одной из них была молодая женщина в шикарном платье, ее сопровождал молодой мужчина в джинсах и пальто спортивного покроя. Они сели за столик для двоих, стоящий за три стола от пары, сопровождающей сержанта, как раз напротив пожилых супругов из отеля. Они не производили впечатления людей, готовых броситься к телефону с жалобами своему конгрессмену на небольшую публичную заварушку, однако чем больше живых людей в зале, тем лучше.

— Мы были бы рады просидеть здесь весь вечер, — сказал сержант, — если бы не дело, которое нам поручили.

— Хорошо, что сказали, — ответил я. — Лично я собираюсь сидеть здесь до той минуты, пока зазвонит телефон, а затем я уйду отсюда.

— Мне очень жаль, но я не могу позволить вам общаться с кем-либо. Таков данный мне приказ.

Я ничего не сказал.

— И я не позволю вам уйти, пока вы не согласитесь отправиться с нами в Келхэм.

— А разве мы уже это не обсудили? — спросил я.

Ни слова в ответ.

Телефон не звонил.

Без пяти минут восемь.

В восемь часов мужчина в светлом костюме расплатился и вышел, пожилая леди из отеля перевернула страницу в своей книге. И больше ничего. Телефон не звонил. В пять минут девятого я услышал голоса, раздававшиеся из-за моей спины, звук автомобильного мотора, шуршание шин, и одновременно почувствовал какое-то изменение в вечернем воздухе — возможно, поднялось атмосферное давление; это батальон «Браво» начал прибывать в город; сначала по одной машине, потом по две, а потом и целыми дюжинами. Я решил, что Рид Райли возглавляет это парадное шествие на своей взятой на время машине, в которой рядом с ним сидит отец. Я предположил, что старик в этот момент уже входит в дверь бара «Браннанс», приветствуя сподвижников сына и приглашая их заходить, улыбаясь при этом улыбкой идиота.

Три рейнджера, заблокировавшие меня, съели свои пироги, делая это по очереди: один ел, а двое других, не спуская с меня глаз, сидели наготове. В общем-то, они вели себя правильно. Нисколько не хуже того, что мне доводилось видеть. Официантка собрала пустые тарелки. Она, казалось, догадывалась, что происходит. Всякий раз, проходя мимо, девушка смотрела на меня озабоченным взглядом. У меня не было ни малейшего сомнения, на чьей стороне ее симпатии. Она знала меня, а их она не знала. Я много раз давал ей чаевые, а они не одарили ее ни разу.

Шум снаружи становился громче.

Телефон не звонил.

Несколько минут я уделил размышлению об их «Хамви». Я знал, что представляет собой каждый «Хамви» на свете. В нем установлен мощный дизель «Дженерал моторс» и трехступенчатая автоматическая трансмиссия; кроме того, я знал, что любой «Хамви» весит четыре тонны и что это позволяет ему легко развивать скорость до шестидесяти миль в час. Великолепно. Это скорость отнюдь не гоночного автомобиля, но она раз в пятнадцать превышает скорость ходьбы человека, что, по моему мнению, являлось очень хорошим качеством.

Я ждал.

А затем, сразу после половины девятого, произошли три события. Первое было несчастливым, второе беспрецедентным, а третье, вследствие двух предшествующих, — неудобным и затруднительным.

Во-первых, молодая пара ушла. Девушка в шикарном платье и юноша в пальто спортивного покроя. Они положили деньги на стол, затем встали и, держась за руки, пошли к выходу, довольно легко дав понять, что следующим мероприятием, запланированным ими на этот вечер, было отнюдь не посещение вечернего богослужения.

Во-вторых, ушла пожилая пара. Она закрыла книгу, он сложил газету, и, поднявшись со стульев, оба зашаркали к двери. Очевидно, к себе в отель. Намного раньше, чем прежде. Без всякой видимой причины. Возможно, в их душах теплилась слабая несбыточная надежда на то, что старый Райли отменит свой полет на «Лире» и решит лечь спать пораньше в городе.

Официантка была на кухне, когда в зале осталось всего четыре человека — я и трое моих «нянек».

Сержант улыбнулся и сказал:

— Ну вот, как все просто.

Я ничего не ответил.

— Публики в кафе нет, — объявил он.

Я ничего не ответил.

— Я не думаю, что официантка из тех, кто жалуется. Не похоже на то. Она ведь понимает, что это заведение может запросто попасть в черный список. На месяц. А то и на два. А может, и на столько, что ей придется перейти на пособие по безработице.

Он нагибался над столом, приближаясь ко мне и глядя прямо в глаза. Два его парня тоже перегнулись над проходом, упираясь локтями в колени, держа руки наготове, расставив ноги и не сводя с меня глаз.

И тут произошло третье событие.

Зазвонил телефон.

Глава 83

Эти трое рейнджеров казались мне хорошими парнями. Даже очень хорошими. Висевший у двери телефон был традиционной старой модели: внутри него размещался большой металлический звонок, в первые секунды издававший слабые щелчки, к которым затем прибавлял звон длительностью в несколько секунд, после чего стихал. Такие циклические сигналы могли продолжаться бесконечно, пока на звонок не отвечали, либо если звонивший, отчаявшись дождаться ответа, вешал трубку. Старомодный, успокаивающий звук, знакомый человечеству уже почти сотню лет. Но на этот раз первый звонок еще не прошел и половины гаммы своего звучания, как вся тройка рейнджеров пришла в движение. Парень, сидевший слева от меня, моментально вскочил на ноги, положив ладони мне на плечи, придавил меня к стулу и, нарушив вертикальное положение спины, перевел мое тело в слабую и почти пассивную позицию. Сержант, сидевший напротив, ухватив меня за запястья, прижал к столешнице своими растопыренными ладонями. Третий парень, встав со стула и подготовив к активной работе кулаки, заблокировал проход, готовый при малейшем движении нанести мне удар в любую точку.

Классное представление.

Я не сопротивлялся.

Я просто сидел на месте.

У каждого есть план действий, был он и у меня.

Телефон продолжал звонить.

Еще через три звонка из кухни вышла официантка. Она на мгновение остановилась, оценила беглым взглядом происходящее и, протиснувшись мимо рейнджера, стоявшего в проходе, направилась к телефону. Сняв трубку, она стала слушать, глядя при этом на меня, а потом, так же не сводя с меня глаз, принялась говорить, словно описывая кому-то на том конце провода мое затруднительное положение.

Я решил, что она говорит с Френсис Нигли.

По крайней мере, я на это надеялся.

Официантка еще некоторое время слушала говорившего с ней, а потом прижав трубку плечом к уху, взяла пластинку, на которой записывала заказы, карандаш и начала записывать. Писала она довольно долго. Похоже, ей надиктовывают эссе, подумал я. Заполнив одну страницу, она перешла на вторую. Парень, стоявший за моей спиной, продолжал прижимать меня к стулу. Сержант по-прежнему прижимал к столешнице мои запястья. Третий парень переместился ближе. Официантка шевелила губами и кривила рот, записывая незнакомые слова. Затем, прекратив писать, она один раз сглотнула слюну, дважды моргнула, как будто следующая часть порученного ей дела обещала быть особенно трудной.

Она повесила трубку, оторвала два исписанных ею листка и зажала их в пальцах с таким выражением лица, словно эти листки жгли ей руку. Шагнула к нам. Парень, стоявший за спиной, снял с моих плеч массу своего тела. Сержант отпустил мои запястья. Третий парень снова сел на свой стул.

Официантка, пройдя по проходу, подошла к нашей маленькой группке и, положив один исписанный листок поверх другого, внимательно посмотрела на воротники трех окружавших меня парней, а потом пристально взглянула на сержанта. Главного в этой тройке.

— Сэр, у меня есть для вас сообщение на двух страницах, — объявила она.

Сержант ответил ей кивком, и она принялась читать.

— Во-первых, — начала официантка, — кем бы вы ни были, вы должны немедленно освободить этого человека ради самих себя и ради чести армии, потому что, во-вторых, кем бы вы ни были, и чьим бы приказам ни подчинялись, и что бы вы ни думали в данном случае, он наверняка окажется прав, а вы наверняка окажетесь не правы. Это сообщение направлено от военнослужащего сержантского состава, равного вам по званию, с единственным намерением посодействовать армии, и в равной степени вам.

Молчание.

— Понятно, — сказал сержант.

И больше ничего.

Нигли, подумал я. Хорошая попытка.

Затем официантка, согнувшись над столом, положила на него второй листок текстом вниз и подтолкнула ко мне быстрым неуловимым движением, отработанным до автоматизма за то время, что она передавала миллионы чеков посетителям кафе. Я, держа правую руку наготове, прикрыл листок своей левой ладонью.

Никто не сдвинулся с места.

Официантка, постояв некоторое время возле нас, снова отправилась на кухню.

Двигая подушечкой большого пальца левой руки, я прижал верхнюю кромку листа и начал скручивать его, копируя движение, которое часто можно видеть у игроков в покер. Таким образом я прочитал две первые строчки послания. Девять слов. Первое из них было латинским предлогом. Типичная манера Нигли. Per. В данном контексте означает Согласно с. Следующие восемь слов были данными Управления кадров Корпуса морской пехоты Соединенных Штатов. Это означало, что все, что содержится в остальной части послания, получено непосредственно из надежного источника. Информация, которой можно доверять. Сведения авторитетные и точные. Одним словом, на вес чистое золото.

Этого мне будет вполне достаточно.

Я раскрутил верхнюю часть листка и снова прижал его к столу. Растянув большой и указательный пальцы, сдвинул их и сложил листок так, чтобы пустая сторона оказалась сверху, а исписанная — внутри. Затем большим пальцем правой руки скрутил сложенный листок и незаметно сунул его в верхний правый карман, в котором лежал блокнот Мунро.

Без десяти минут девять вечера.

Посмотрев на сержанта, я сказал:

— Ну что ж, ваша взяла. Поехали в Келхэм.

Глава 84

Идя гуськом, мы прошли через задний выход из кафе, потому что так было ближе всего до их «Хамви». Сержант возглавлял шествие, а я шел между его подчиненными. Один из них слегка подталкивал меня, упираясь растопыренной ладонью одной руки мне в спину, а другую прижимал к моей куртке в области груди. Вечерний воздух — ни теплый, ни холодный — слегка щекотал ноздри. Весь акр утрамбованной площадки был забит припаркованными автомобилями. Примерно в пятидесяти ярдах справа я заметил скопление людей, среди которых были одни мужчины в форме; все вели себя спокойно и не нарушали порядка; все выстроились вокруг переднего фасада бара «Браннанс» в нечто похожее на полумесяц с зазубренными краями или на живой ореол над головой святого, или на толпу, собравшуюся посмотреть драку, победителя в которой ожидал приз. У большинства в руках были бутылки с пивом, видимо, купленным где-то в других местах, и с ними они пришли сюда, желая посмотреть главный аттракцион. Я догадывался, что сенатор обожает знаки внимания, и в то же время предполагал, что его сын делает вид, что они ему безразличны.

Обычно «Хамви» смотрится широким и массивным в окружении обычных транспортных средств. Так было и сейчас. По соседству с ним, однако на почтительном расстоянии, стоял обычный седан, выкрашенный в зеленый цвет. Это, как я догадался, и был тот самый автомобиль, который Рид Райли одолжил, чтобы добраться до города. А стоял он вторым в ряду, рядом с «Хамви», ради того, чтобы этим соседством повысить свой имидж. Инстинктивный прием политика.

Сержант замедлил шаг, и все, шедшие позади него, невольно сбились в кучу, но затем мы снова восстановили строй, слегка поменяли направление и пошли к «Хамви» обычным шагом: не быстро, не медленно. Никто не обратил на нас никакого внимания. Мы были просто четырьмя темными фигурами, а взгляды всех были направлены совсем в другую сторону.

Сержант открыл левую заднюю дверь «Хамви», и его подручные, стоявшие за спиной, не оставили мне другого выбора, как только забраться внутрь. Внутри пахло парусиной и по́том. Сержант ждал, пока его команда рассаживалась в машине: один сел на пассажирское переднее сиденье, второй занял место по другую сторону широкого трансмиссионного туннеля позади меня; оба они, повернувшись, уставили в меня внимательные взгляды. После этого сержант, забравшись на водительское сиденье, нажал на клавишу и включил мотор, который, работая в первые секунды на холостом ходу, разразился типичными для мощного дизеля трескучими звуками. Сержант тем временем устроился поудобнее на своем сиденье и подготовился к отъезду: включил фары, положил руку на рычаг коробки передач и на малой скорости покатил вперед по комковатой неровной площадке, крутя руль то туда, то сюда. Он пересек ухабистую площадку в северном направлении в сторону дороги, ведущей в Келхэм; за окнами проплыли ряды припаркованных машин, здание ведомства шерифа. По привычке сержант посмотрел в свое зеркало, затем повернул голову влево и приготовился к повороту, до которого оставалось ярдов тридцать.

— Парни, а к чему вас готовят? — спросил я.

— К работе с переносными зенитно-ракетными комплексами.

— Но не для работы в полиции?

— Нет.

— Должен вам сказать, — обратился я к ним, — что вы меня не обыскали. А должны были.

Я предстал перед ними с «береттой» в руке. Потянувшись вперед, ухватил сержанта левой рукой за воротник и довольно туго сдавил ему горло. Затем придавил его к спинке сиденья и ткнул дулом пистолета под правое плечо, чуть выше подмышки. «Хамви» выходят с завода прочными, сделанными на совесть, это же касается и металлических рам сидений. Я притянул сержанта к себе и притиснул к неподвижной конструкции рамы. Парень оказался обездвиженным. Он даже не смог бы дышать, если бы я не предоставил ему этой возможности.

— Всем сидеть неподвижно и сохранять спокойствие, — сказал я.

Они выполнили и то и другое, потому что у меня был пистолет, приставленный к их командиру. По парням было видно, что они уже не считали ухо и шею неотъемлемыми частями тела сержанта. Они, конечно, не могли поверить, что я готов застрелить их товарища. Один солдат не может застрелить другого, даже находясь в таком отчаянном положении, в каком, по их мнению, оказался я. Но ранение мягких тканей в области спины справа от лопатки воспринималась ими как вполне возможный, а также ужасный факт. Ведь это поставило бы крест на карьере сержанта. На этом закончилась бы его жизнь в том смысле, в каком он ее воспринимал; впереди ничего, кроме боли, от которой скрючивается тело, проверок на инвалидность и приобретение домашней утвари и кухонных приборов, предназначенных для левшей.

Я на полдюйма ослабил воротник на его шее, но плотнее притиснул к спинке сиденья, и велел:

— Поворачивай налево.

Он повернул на дорогу, идущую в направлении восток-запад.

— Езжай по ней, — приказал я.

Сержант повел автомобиль по дороге, похожей на тоннель из-за нависающих над ней веток деревьев, росших по обочинам, но двинулись мы в сторону, противоположную Келхэму, к Мемфису.

— Быстрее, — приказал я.

Он переключил рычаг коробки передач, и довольно скоро большая машина смогла развить скорость, близкую к шестидесяти милям в час. С этого момента мы перешли в мир, где правят простые законы арифметики. Было девять часов вечера, а дорога, по которой мы ехали, имела протяженность в сорок миль, и вероятность встретить машину, идущую навстречу, казалась очень незначительной. По моим прикидкам, через полчаса мы должны были проехать тридцать миль — и получить все, что нам надо.

— Не сбавляй скорость, — приказал я.

И парень продолжил ехать на той же скорости.

Через тридцать минут мы оказались в каком-то ничем не примечательном месте, в тридцати милях от Картер-Кроссинга и, возможно, всего в десяти милях от главной дороги, ведущей непосредственно в Мемфис.

— Ну всё, — сказал я, — приехали. Здесь мы и остановимся.

По-прежнему держа сержанта за воротник, я слегка ослабил давление и чуть отвел дуло пистолета. Благодаря этому сержант смог убрать ногу с педали газа и без особых усилий затормозить машину. Он выключил трансмиссию, обхватил обеими руками руль и сел с таким видом, будто знал, что произойдет дальше. Повернув голову, я посмотрел на парня, сидевшего рядом, и сказал:

— А ну снимай башмаки.

В этот момент они все поняли, что будет дальше, после чего наступила пауза, какая бывает перед актом неповиновения или бунтом, но я молча переждал ее, дождавшись, пока парень, сидевший рядом, пожал плечами, наклонился и принялся выполнять приказ.

— Теперь снимай носки, — велел я.

Парень, стянув с ног носки, скатал их и засунул в башмаки, как это надлежит делать хорошему солдату.

— А теперь снимай куртку.

Он стянул с себя куртку.

— А теперь брюки.

Наступила еще одна долгая пауза, но парень все-таки приподнял свой зад над сиденьем и стащил брюки с бедер. Я перевел взгляд на парня, сидевшего на переднем пассажирском сиденье, и приказал:

— Теперь ты проделай то же самое.

Он быстро выполнил приказ, после чего я велел ему помочь раздеться сержанту. Я не хотел, чтобы он, снимая брюки, подставил мне под нос свой зад — пусть сделает это, находясь на своем месте, но не вставая с него. Когда все было готово, я, повернувшись к парню, сидевшему рядом со мной, приказал:

— А сейчас выйди из машины и отойди от нее на двадцать шагов.

Услышав это, сержант угрожающе прошипел:

— Не дай бог, Ричер, тебе снова с нами встретиться.

— Ну уж нет, — ответил я. — Я как раз надеюсь на скорую встречу. Уверен, что, трезво обдумав произошедшее, ты захочешь поблагодарить меня за то, что я совершенно не причинил тебе боли. А ведь я должен был проучить тебя. Ты же не профессионал, а никудышный любитель.

Ни слова в ответ.

— А ну отойти от машины, — снова приказал я.

Через минуту вся троица стояла на дороге в свете фар, босиком и без брюк; кроме футболок и широких трусов, на них ничего не было. Они находились сейчас в тридцати милях от того места, где должны были быть, и до которого, даже при самом благоприятном стечении обстоятельств, им, босоногим, предстояло топать по ухабистой грунтовой дороге семь, а то и все восемь часов. И даже если вдруг случится чудо и по дороге мимо них поедет машина, не будет ни малейшего шанса на то, что их подвезут. Никто, находящийся в здравом уме, не остановится в темноте и не посадит в машину трех безумно жестикулирующих босоногих мужчин.

Перебравшись на водительское сиденье, я задним ходом отвел машину ярдов на сто, затем развернулся и поехал в обратном направлении по дороге, по которой мы только что приехали сюда; я не ощущал ничего, кроме шума мотора и запаха башмаков и носков. Часы в моей голове показывали девять часов тридцать пять минут; по моим прикидкам, теперь, при уменьшенной нагрузке, «Хамви» сможет развить скорость до шестидесяти пяти миль в час, и я буду в Картер-Кроссинге в десять часов и три минуты.

Глава 85

На этот раз мощный дизель компании «Дженерал моторс» позволил мне разогнать машину до скорости, превосходящей шестьдесят пять миль в час, и уже без двух минут десять я, спрятав «Хамви» между последними растущими по обочинам дороги деревьями, вышел из него и оставшиеся ярды прошел пешком. Пеший мужчина привлекает к себе намного меньше внимания, чем четырехтонное военное транспортное средство, а соблюдение безопасности — самая лучшая политика.

Но сейчас прятаться было уже не от кого. На Мейн-стрит стало спокойно и тихо. Там и смотреть-то было не на что, кроме как на освещенные окна кафе, мой взятый напрокат «Бьюик» и автомобиль Деверо, «Шевроле Каприс», припаркованный так, что его радиатор почти упирался в багажник моей машины. Элизабет, скорее всего, сейчас вполглаза следила за ситуацией, но не была особо озабочена ею. Присутствия в городе сенатора было достаточно для того, чтобы вечер прошел непривычно спокойно.

Я остановился на келхэмской дороге, внимательно оглядел Мейн-стрит, а потом на всякий случай обошел место, где стоял, описав круг довольно большого радиуса. Прячась позади последнего ряда припаркованных машин, вышел к тому месту, откуда был виден бар «Браннанс». У дверей заведения все еще стояла толпа. По моим прикидкам, около полусотни парней толпились там, образуя тот же самый полукруг, что и раньше. За их головами я мог видеть большое скопление людей и в самом баре; некоторые парни стояли, а некоторые сидели за столами, установленными в средней части зала, хотя рассмотреть эту часть гостей у меня не было возможности. Я подобрался поближе, лавируя между припаркованными машинами и легкими грузовичками, прислушиваясь к шуму и гаму, которые доносились из бара и становились все более громкими по мере моего приближения. Громкими, но не слишком. Сегодня уровень шума был намного ниже и казался более сдержанным и присущим воспитанным людям, если сравнивать его с тем, что бывало в обычные вечера. Сегодня поведение армейской публики явно было более достойным.

Я пересек промежуток между первым и вторым рядами припаркованных машин, проскользнул вперед, протиснувшись между двадцатилетним «Кадиллаком» и видавшим виды «Джимми»,[62] и вдруг совсем рядом услышал мягкий, доброжелательный голос:

— Привет, Ричер.

Повернувшись, я увидел Мунро, выглядывающего из-за дальнего конца «Джимми»; майор ловко воспользовался падавшей на него тенью, но, приглядевшись, я рассмотрел его лицо, спокойное, рассудительное и в то же время решительное.

— Привет, Мунро, — ответил я. — Рад вас видеть. Хотя, признаться, эта встреча для меня неожиданная.

— Для меня тоже, — сказал он.

— Стэн Лоури звонил вам?

Он утвердительно кивнул.

— Но было уже немного поздно.

— Трое парней?

Майор снова утвердительно кивнул.

— Минометчики из 75-го полка.

— А где они сейчас?

— Связанные телефонным проводом, с кляпами во рту — на это пошли их футболки, — заперты в моей комнате.

— Отличная работа, — похвалил его я.

Так оно и было в действительности. Один против троих, не предупрежден, застигнут врасплох, но результат, тем не менее, замечательный. Я был поражен. Да, Мунро явно парень не промах. Это было ясно как день.

— А с кем вам пришлось иметь дело? — спросил он.

— С парнями из ПВО.

— И где же они?

— Топают обратно: я высадил их на половине пути до Мемфиса без ботинок и без брюк.

Он улыбнулся, блеснув в темноте белыми зубами.

— Надеюсь, служба никогда не забросит меня в Беннинг.

— Райли еще в баре? — спросил я.

— Он прибыл первым вместе с папашей. Они устроили шикарный прием своим почитателям и сторонникам. Думаю, на этот момент он уже обошелся им в три сотни баксов.

— Комендантский час все тот же, не перенесен?

Мунро утвердительно кивнул.

— Но наверняка все закончится в спешке. Вы же знаете, как это бывает. Настроение у всех приподнятое, никому не хочется покидать торжество первым.

— Понятно, — сказал я. — Ваша задача будет состоять в том, чтобы Райли уехали отсюда позже всех. Мне необходимо, чтобы их машина выехала отсюда самой последней. Не предпоследней или предпредпоследней. Хотя бы на минуту позже остальных. Делайте что хотите, но обеспечьте это — можете? Я поставил на это.

Будь со мной еще кто-либо, я смог бы развить свой план дальше и, продумав несколько альтернативных способов, осуществить поставленную цель: начиная с того, чтобы проткнуть шину, и кончая тем, чтобы попросить у старика автограф; но к тому моменту, когда я приступлю к реализации своего плана, я должен быть уверен, что Мунро не нуждается в помощи. Он наверняка будет думать о том, что я смогу предпринять, а может быть, ему в голову придет и кое-что другое.

— Все понятно, — ответил он.

— А после этого ваша задача будет заключаться в том, чтобы не спускать глаз с Элизабет Деверо. Мне необходимо, чтобы вы все время держали ее под наблюдением. В кафе или где бы то ни было. И опять-таки старайтесь следить за ней, чего бы это ни стоило.

— Все понятно, — повторил майор. — Как раз сейчас она находится в кафе.

— Задержите ее там, — сказал я. — Сделайте так, чтобы она не выезжала сегодня вечером на дорожное патрулирование. Убедите ее в том, что при сенаторе парни будут вести себя пристойно.

— Это Деверо знает. Она разрешила своим заместителям провести эту ночь дома.

— Хорошая новость, спасибо, — обрадовался я. — Ну, желаю успеха.

Протиснувшись между «Кадиллаком» и «Джимми» и перейдя через открытую полосу между рядами автомобилей, я дошел до дальнего края парковки, повторив в обратном порядке бо́льшую часть пути, которым пришел к бару. Спустя пять минут я уже прошел мимо железнодорожного переезда, укрылся за деревьями, росшими вдоль полосы дороги, ведущей в Келхэм, и снова стал ждать.

Предположение Мунро о всеобщем настрое компании оказалось верным. Было уже половина одиннадцатого, но никто не вышел из бара из-за странного энергичного влияния сенатора на окружавшую его публику. Мне и раньше приходилось видеть нечто подобное. Я был абсолютно уверен в том, что любому из парней батальона «Браво» в высшей степени плевать на своего лидера, но в то же время все они словно попали под воздействие гипноза, вызванного присутствием его отца, который для них был как бы человеком из другого мира, и к тому же — в чем я нисколько не сомневался — в ушах у каждого все еще звучал строгий наказ командира базы. Быть исключительно вежливыми с этим высокопоставленным политиком. Оказывать ему особое уважение. Поэтому никто и не спешил сниматься с якоря. Никто не хотел быть первым. Никто не желал выделяться из общей массы. Поэтому настала половина одиннадцатого, но никакого движения на дороге так и не началось. Вообще никакого.

Затем настало десять часов тридцать пять минут.

А затем десять часов сорок минут.

Но в десять часов сорок пять минут дамбу прорвало, и они повалили из бара ватагами.

До меня долетел звук, подобный приглушенному грохоту залпового обстрела, который ведет соединение бронетехники; я увидел струи дыма из выхлопных труб и скрещенные лучи фар вдалеке, когда множество машин, маневрируя и стараясь занять лучшую позицию, просачивались на дорогу сквозь сумятицу, царившую на парковке. Направленные на меня лучи фар выстроились в нескончаемую цепь, и вскоре идущая первой в этом потоке машина, перевалив через переезд, двинулась на скорости вперед. За ней устремились и все остальные автомобили — их было слишком много, чтобы пересчитать, к тому же расстояние между соседними машинами казалось не больше ярда, словно все они проходили прямой участок гоночной трассы. Двигатели ревели и хрипели, изношенные протекторы шин со скрипом проезжали рельсы; я чувствовал сладковатый острый запах неэтилированного бензина. Я увидел старый «Кадиллак» и видавший виды «Джимми», между которыми недавно продирался. Передо мной мелькали «Шевроле» и «Доджи», «Форды» и «Плимуты», «Джипы» и «Крайслеры», седаны и пикапы, полноприводные машины и машины с кузовом купе, двухместные автомобили. Они шли и шли, не нарушая этого непрерывного потока, направлявшегося к дому. Людей, сидевших в автомобилях, переполняли легкость, избыточная энергия и чувство выполненного долга.

Минут через десять поток автомобилей поредел, расстояние между соседними машинами увеличилось. Опаздывающие старались изо всех сил — последняя дюжина проходила мимо меня не меньше минуты. Но и среди них я не увидел зеленой армейской машины. Замыкающим в этой цепи был старый седан «Понтиак», покрытый шрамами и вмятинами. Как только он проедет мимо нас, я гарантирую, мы окажемся одни во всем мире, сказала однажды Деверо. Старый «Понтиак» на своих слабо надутых шинах перевалил через пути и скрылся во мраке.

Я вышел из-за деревьев и, посмотрев на восток, увидел слабый красный свет задних фар, исчезающих в темноте. Шум машин затихал, ветерок сдул выхлопные газы, очистив от них воздух. Я повернулся в другую сторону и вдалеке вдруг увидел одинокую пару фар, вспыхнувших, как по команде. Я наблюдал, как лучи, пометавшись из стороны в сторону и снизу вверх, стали светить в северном направлении: машина выезжала с парковки. Затем я увидел, как, сдвинувшись в мою сторону, фары подскочили вверх и сразу опустились: колеса преодолевали подъем с грунтовой дороги на щебеночно-асфальтовое покрытие дороги, ведущей в Келхэм.

На часах в моей голове было без одной минуты одиннадцать.

Я пошел в восточном направлении, назад к железнодорожному переезду. Пройдя десять ярдов в сторону города, остановился, вышел из-под крон, растущих вдоль дороги деревьев, и, растопырив ладонь, поднял вверх руку, как это делают дорожные полицейские.

Глава 86

Свет фар сделал автомобиль и его пассажира видимыми с расстояния примерно в сто ярдов. Чувствуя тепло этого света на своем лице и поднятой ладони, я понял, что и Рид Райли тоже видит меня. Я слышал, как он сбавил газ и сбросил скорость. Привычная процедура. Пехотинцы проводят значительную часть времени, разъезжая на разных транспортных средствах, и многие их поездки разрешаются, или направляются, или прерываются парнями в камуфляже, которые взмахами руки либо разрешают им двигаться вперед, либо подают команду двигаться налево или направо, либо приказывают им сделать временную остановку.

Я, держа руку поднятой, стоял на прежнем месте, а бампер остановившийся машины застыл в одном ярде от моего колена. Теперь мои глаза оказались выше лучей фар, и я увидел Райли и его отца, сидящего рядом перед ветровым стеклом. Ни у отца, ни у сына на лице не было ни удивления, ни нетерпения. Она были готовы уделить минуту своего времени рутинной процедуре. Райли выглядел точно как на фотографии, а отец был его копией с поправками на возраст: немного тоньше, уши и нос несколько больше; на вид более властный и презентабельный. Он был одет просто, как одевается любой из виденных мною политиков, отправляясь в поездку. Армейская куртка цвета хаки, надетая поверх стильной рубашки без галстука; на куртке красуется эмблема Сената Соединенных Штатов, как будто эта ветвь законодательной власти являлась боевым подразделением.

Обойдя машину спереди, я подошел к двери Рида Райли, и тот опустил стекло. Его лицо, потянувшееся к открывшемуся проему, вдруг застыло, когда он увидел дубовые листья на моем воротнике.

— Сэр? — обратился ко мне он.

Я ничего не сказал в ответ. Сделав еще шаг, открыл заднюю дверь и, оказавшись в салоне, сел на заднее сиденье позади них. Закрыв за собой дверь, передвинулся на середину дивана, а отец с сыном, повернув головы, посмотрели на меня.

— Сэр? — снова произнес Райли.

— Что здесь происходит? — спросил его отец.

— План изменился, — ответил я.

В салоне пахло пивом, табачным дымом и по́том.

— Я спешу на самолет, — сказал сенатор.

— Вылет назначен на полночь, — ответил я. — До этого никто не будет вас искать.

— Да что, черт возьми, все это значит? Вы вообще знаете, кто я?

— Да, — ответил я. — Знаю.

— И что вам надо?

— Безоговорочное повиновение, — сказал я.

Во второй раз за вечер я извлек из кармана «беретту», проделав это быстро, бесшумно, словно фокус. Минуту назад моя рука была пустой, а сейчас она сжимала кусок тупой, покорной мне стали. Я щелчком снял пистолет с предохранителя — звук был тихий, но в тишине он прозвучал зловеще.

— Молодой человек, — обратился ко мне сенатор, — вы совершаете очень серьезную ошибку. С этой минуты ваша военная карьера закончена. Ждут ли вас другие, более серьезные неприятности, всецело зависит от вас.

— Да успокойтесь вы, — ответил я.

Наклонившись вперед, я сжал рукой воротник Рида Райли, так же, как до этого сжимал воротник сержанта из Беннинга. Но на этот раз я приставил дуло пистолета к углублению за его правым ухом. Мягкие ткани, никаких костей. Как раз по размеру дула.

— Давай вперед, — скомандовал я. — Очень медленно. Поверни влево на переезде. Заезжай на рельсы.

— Что? — спросил Райли.

— Ты же слышал, что я сказал.

— Но скоро пойдет поезд.

— В полночь, — уточнил я. — Так что пошевеливайся, солдат.

Это была трудная задача. Он инстинктивно попытался склониться ниже к рулю, чтобы лучше видеть пространство перед собой. Но я не позволил ему этого. Я с силой притянул его назад и прижал к спинке сиденья. Однако даже в таком положении Райли все сделал так, как надо. Проехав вперед, он усилием рук вывернул колеса, поставив их по диагонали и подготовившись въехать на рельсовый путь. Он двинул машину на подъем и, когда передняя правая шина попала в канавку на тротуаре, осторожно подал ее строго вперед, и она съехала с асфальтово-щебеночного покрытия дороги. Правые шины оставались на рельсе. Левые оказались на шпалах. Почти ювелирная работа. Не хуже, чем у Деверо.

— Ты ведь проделывал это и раньше, — сказал я.

Он ничего не ответил.

Мы перемещались вперед медленнее, чем если бы шли пешком, испытывая при этом сильную тряску. Правая сторона машины, приподнятая кверху, катилась ровно по рельсу, левая сторона подпрыгивала и опускалась на шпалах, как лодка на волнах. Мы поравнялись со старой водокачкой, затем проехали еще ярдов десять, после чего я скомандовал:

— Стоп.

— Здесь?

— Это хорошее место, — сказал я.

Он плавно нажал на тормоз, машина остановилась на путях и замерла в том же наклонном положении. Я продолжал держать Райли за воротник и прижимать пистолет к его затылку. Прямо передо мной за ветровым стеклом рельсы тянулись на север и в какой-то точке вдали сливались воедино, и глаз видел лишь тонкую серебряную полоску, освещенную лунным светом.

— Капитан, — сказал я, — снимите левую руку с руля и откройте окна.

— Зачем?

— Скажу вам, ребята, уж очень от вас воняет. А станет вонять еще больше, можете мне поверить.

Райли на ощупь пошарил пальцами, и первым опустилось окно рядом с сиденьем его отца, потом рядом со мной, а затем окно в двери напротив меня.

В салон хлынул свежий воздух; снаружи дул легкий бриз.

— Сенатор, — приказал я, — нагнитесь и выключите свет.

Ему потребовалась секунда для того, чтобы нащупать пальцами выключатель, и в салоне стало темно.

— Теперь выключите двигатель, — приказал я, — а ключ передайте мне.

— Но мы же остановились на железнодорожных путях, — возразил он.

— Я это знаю.

— А вы знаете, кто я?

— Вы уже спрашивали меня об этом. И я вам ответил. А теперь делайте то, что я сказал. Или мне сначала сделать взнос в пользу избирательной кампании? Но в таком случае, пожалуйста, учтите, что мой взнос не ограничится тем, что я прострелю колено вашему сыну.

Старик издал еле слышный горловой звук, какой я уже слышал раз или два прежде, когда шутка оказывалась вовсе не шуткой, когда скверная ситуация становилась угрожающей, когда ночные кошмары после пробуждения становились явью. Склонившись набок, он повернул ключ, вынул его из замка зажигания и протянул мне.

— Бросьте на заднее сиденье, — велел я.

Так он и сделал; ключ упал около меня и скатился вниз с диванной подушки из-за сильного наклона машины.

— А теперь, — приказал я, — оба положите руки на головы.

Сенатор первым выполнил мой приказ, а для того, чтобы поторопить его сына, мне пришлось снова приложить «беретту» к прежнему месту на голове. Я отпустил его воротник и, снова сев на диван, спросил:

— Какова начальная скорость пули, выпущенной из пистолета «беретта М9»?

— Понятия не имею, — ответил сенатор.

— А вот вашему мальчику это должно быть известно. Мы потратили уйму времени и кучу денег на его обучение.

— Не помню, — пробурчал Райли.

— Почти тысяча триста футов в секунду, — сказал я. — А ваш спинной мозг примерно в трех футах от меня. Таким образом примерно через две сотых секунды после того, как кто-либо из вас сделает хотя бы легкое движение одним из своих мускулов, вы превращаетесь либо в мертвецов, либо в инвалидов. Вам понятно?

Ни слова в ответ.

— Я жду ответа, — напомнил я.

— Нам ясно, — буркнул Райли.

— Так что вам надо? — не унимался его отец.

— Подтверждения, — ответил я. — Я хочу получить подтверждение того, что поступаю правильно.

Глава 87

Подняв с пола ключ зажигания, я положил его в карман. Вытянув левую ногу и положив ступню на диван, устроился на нем поудобнее и спросил:

— Капитан, вы врали своим подчиненным о том, что встречаетесь с шерифом Деверо, или нет?

Старший Райли снова вспылил:

— А какие основания у вас есть на то, чтобы допрашивать нас?

— Сорок пять минут, — ответил я. — По истечении которых здесь появится поезд.

— Вы, похоже, сумасшедший?

— Немного несдержанный, только и всего.

— Сынок, не говори ни слова этому человеку, — сказал сенатор.

— Капитан, отвечайте на мой вопрос, — напомнил я.

— Да, я врал относительно отношений с Деверо, — ответил Райли.

— Зачем?

— Стратегия командира, — сказал он. — Моим ребятам нравится видеть меня таким.

— Сенатор, — обратился я к отцу, — почему батальоны «Альфа» и «Браво» перебазировали из Беннинга в Келхэм?

Минуту старик пыхтел и кряхтел, стараясь заставить себя оставаться на привычных позициях, но в конце концов сказал:

— С политической точки зрения это удобнее. Миссисипи всегда протягивает руку. Или запускает ее в чей-то карман.

— А не из-за Одри Шоу? Не потому, что вы решили, будто ваш мальчик заслуживает небольшого подарка по случаю назначения на новую командную должность?

— Да это же смешно.

— Но ведь именно это и произошло.

— Чистое совпадение.

— Не морочьте мне голову.

— Ну хорошо, это был еще один небольшой подарок. Мне это даже показалось забавным. Только и всего. Решения такого рода отличаются новизной и необычностью.

— Капитан, расскажи мне о Розмари Макклатчи, — попросил я.

— Мы встречались, а потом расстались, — ответил Райли.

— Она была беременна?

— Если и была, то никогда ничего не говорила мне об этом.

— Она хотела выйти замуж?

— Майор, будто вы не знаете: любая из них только и думает, как бы выйти замуж за кого-нибудь из нас.

— Какой она была?

— Неуравновешенной, — ответил он. — Она постоянно меня доставала.

— Ну а как ты себя чувствовал, когда ее убили?

— Плохо, — сказал он. — Это было очень плохое происшествие.

— А теперь расскажи мне о Шоне Линдсей.

Тут сенатор решил, что они уже достаточно хлебнули дерьма, поднесенного мною. Он повернулся с намерением прочитать мне нотацию, но вспомнил, что ему лучше не двигаться, и отпрянул назад, как глупая старая кобыла, коснувшаяся электрического ограждения выпаса. Тяжело дыша, он стал смотреть вперед. Сын его не сдвинулся с места. Итак, они получили от меня еще по небольшой порции дерьма. В форме вещи диаметром девять миллиметров. Или тридцать пять сотых дюйма в реальном исчислении. Немного меньше, чем .38, но значительно больше, чем .23. Вот сколько дерьма я им преподнес.

Старик сделал еще один глубокий вдох и сказал:

— Я уверен, что все эти проблемы решаемы. Эта девушка Линдсей, да и другая девушка…

— Капитан, расскажи мне о мертвых женщинах в Косово, — попросил я.

Вместо него ответил отец:

— Никаких мертвых женщин в Косово нет.

— Серьезно? — удивился я. — Они что, вечно живые?

— Очевидно, они не вечно живые.

— Они все умерли во сне?

— Они все были женщинами из Косово, и это произошло в Косово. Это местное происшествие. И то, что случилось здесь, — тоже местное происшествие. Уже установлен преступник, один из местных жителей. Армия вне подозрений. Вот по этому поводу мы и праздновали сегодня вечером. Вы тоже должны были быть там. Успехи делают нас счастливыми. Жаль, что не все это понимают.

— Капитан, сколько тебе лет? — спросил я.

— Двадцать восемь, — ответил Ригли.

— Сенатор, — обратился я к его отцу, — как бы вы себя чувствовали, если бы ваш сын и в тридцать три года все еще оставался в чине капитана?

— Я был бы очень несчастлив, — ответил старик.

— Почему?

— Это признак неудачника. Никто не сидит в том же чине пять лет. Для этого надо быть полным идиотом.

— В этом-то и заключалась их первая ошибка, — задумчиво произнес я.

— Что?

— Вы же слышали, что я сказал.

— О чем вы говорите? И кто это они?

— У вас есть дедушка?

— Был когда-то.

— Вот и у меня. И он был не только моим дедушкой. Потому что у него имелась еще пропасть других внуков. Всего нас было, по-моему, десять. От четырех разных семей. Меня всегда очень удивляло, как такое может быть, даже когда я это понял.

— Да что ты, черт возьми, плетешь?

— То же самое происходит и с ведомством по связям с Сенатом. Вот мы, вот все эти шишки в Вашингтоне, и вот вы. В качестве дедушки. Да, вы к тому же еще и дедушка Корпуса морской пехоты. И все они имеют свои ведомства по связям с Сенатом. И у них эти ведомства намного лучше нашего. Они, вероятнее всего, готовы делать то, что от них требуется. Поэтому вы и обратились к ним за помощью. Но они сделали много ошибок.

— Я читал их отчет. В нем нет ошибок.

— Пять лет и в том же самом звании? Деверо не из тех, кто просиживает пять лет в том же звании. Вы же сами сказали, что только идиот на такое способен. А уж Деверо ни в коем случае не является идиоткой. Я полагаю, что она была старшим уоррент-офицером третьего класса пять лет назад. Полагаю, за это время ее дважды повысили в чине. Но ваши парни из Корпуса морской пехоты действовали по своему усмотрению и вписали «старший уоррент-офицер пятого класса» в отчет, который должен был быть составлен пять лет назад. Они использовали старую фотографию, однако не обратили внимания на ее чин. Вот в этом-то и была ошибка. Но ведь они слишком спешили.

— Да о какой спешке ты говоришь?

— Дженис Чапман была белой. То есть вы наконец получили жертву, к которой обыватели отнеслись со всей серьезностью. К тому же между вами имелась связь. Нельзя было терять ни минуты времени.

— Да что ты мелешь?

— Вот все это вместе и послужило причиной такой спешки. Вы трудились как одержимый и обманным путем вынудили нас дать вам еще времени. И в конце концов вы получили то, что вам было нужно, в воскресенье после обеда. Отчет был закончен. Известие об этом дошло до вас, когда вертолет уже поднялся в воздух. Поэтому обратно он вернулся пустым. И после этого, уже только во вторник, вы решились открыть его для внимательного ознакомления. Раньше у меня имелось для этого совсем иное объяснение. Я считал, причина в том, что я был там в воскресенье, а не во вторник. Но причина оказалась не в этом. Вам потребовалось два дня, чтобы придать отчету вид старого лежалого документа. Вы должны были поцарапать обложку и хорошо его помять.

— По-твоему, выходит, что этот отчет сфальсифицирован?

— Я понимаю, что вы сейчас в шоке. Возможно, вы все это знаете уже девять месяцев, или шесть, а может быть, всего неделю, но сейчас вы знаете всё.

— Знаем что? — спросил Рид Райли.

Я повернул голову. Он смотрел вперед, но знал, что обращаюсь я именно к нему. Я сказал:

— Возможно, Розмари Макклатчи и была неуравновешенной, потому что красота являлась для нее единственным достоянием, поэтому она, возможно, была ревнивой, и, может быть, именно она надоумила тебя вывести на сцену мстительную женщину. К тому же она была беременна, а ты уже распустил слухи о местном шерифе, потому что так поступает амбициозный командир батальона. Кстати, для тебя это было самым простым — ведь при твоих связях с местными ты знал о ее пустующем доме. И ты, отпетый мерзавец, завел туда несчастную беременную Розмари Макклатчи и там безжалостно убил ее.

Ни слова в ответ.

— И это тебе понравилось, — продолжал я.

Ни слова в ответ.

— Поэтому ты снова повторил этот подвиг. И на этот раз ты обделал дело еще лучше. Ты уже не сбрасывал тело в придорожный кювет возле железной дороги. Ты был готов совершить нечто более авантюрное и рискованное. Может быть, что-то более соответствующее твоему характеру и положению. Может быть, Шона Линдсей тоже питала иллюзии в отношении замужества, может быть, даже говорила о жизни в небольшом домике вдвоем, поэтому ты и бросил ее труп на строительной площадке. Ты мог проехать мимо нее столько раз, сколько хотел. Ты мог оказаться там в любое время. Крупный кобель, разъезжающий в поисках случки в своей старой голубой машине, ставшей частью городского пейзажа.

— Я прекратил общение с Шоной за несколько недель до ее смерти. Что вы на это скажете? — спросил Райли.

— Да стоило тебе позвать этих девушек снова, и они бежали к тебе бегом, разве не так?

Ни слова в ответ.

— И тело Дженис Чапман ты бросил позади бара по той же причине. Она была доступной женщиной. Может быть, ты поставил перед собой в тот вечер какие-то дополнительные задачи. На третий раз все должно пройти удачно. Разнообразие — это пикантность жизни. Может быть, ты сказал парням, что ушиб голову, и выскользнул ненадолго из бара; а может, ты сделал это, когда выходил, чтобы отлить. По моим подсчетам, на это потребовалось шесть минут и сорок секунд. Но ведь это не похоже на правду. Это дело не для Деверо. Вот с этого места и начала действовать альтернативная теория. Кто-нибудь задумывался о том, как она сложена? Ей не под силу поднять взрослую женщину с оленьих ко́зел. Ей не под силу донести труп до машины.

— Отчет достоверный, — подал голос сенатор Райли.

— Работа над ним началась, — ответил я, — когда запахло жареным. Кто-то сочинил небольшую пикантную историю. Ревнивая женщина, сломанная рука, пропажа четырех сотен долларов… Все вполне реально. Заключение должен был сделать читатель. Но затем кому-то пришла в голову мысль кое-что проверить. Неясные намеки никому не нужны. Нужен яркий красный свет. Поэтому вы перепечатали все произведение, вставив в него эпизод с машиной. А потом взяли в руки телефон и велели сыну оставить свою машину на железнодорожных путях.

— Да это же бред!

— Никакой другой причины для того, чтобы так поступить с машиной, не было. Машина оказалась лишней. Она могла быть использована лишь для одной цели: послужить непробиваемой уликой против Деверо, как только кто-нибудь заглянет в этот отчет.

— Этот отчет абсолютно достоверный.

— Они сделали хороший ход с умершими людьми. Возможно, сыграло роль имя Джеймса Дайера. На это мы могли клюнуть. Он был офицером высокого ранга. Но Пол Эверс… Очень удобная личность. Вы, похоже, боялись людей, которые способны задавать вопросы. Но мертвые-то не смогут ответить. И это привело нас к Элис Бутон. Неужто и она умерла? Или все еще жива? А если так, то что она ответит нам, когда мы спросим ее про сломанную руку?

— Ричер, отчет абсолютно достоверный.

— Сенатор, вы умеете читать? Если да, то прочтите мне это.

Я достал из кармана сложенный листок из кафе и бросил к нему на колени.

— Мне же запрещено шевелиться, — сказал он.

— Этот листок вы можете взять, — разрешил я.

Сенатор поднял листок с колен. Рука его, державшая бумагу, дрожала. Он посмотрел на оборотную сторону, потом на лицевую. Затем перевернул листок низом вверх, сделал вдох и спросил:

— Ты его читал? Ты знаешь, что там написано?

— Нет, я не смотрел в этот листок, — ответил я. — Мне и не надо знать, что в нем написано. В любом случае у меня достаточно данных для того, чтобы прижать вас к ногтю.

Он заколебался.

— Но не пытайтесь мошенничать, — предупредил я. — Я прочитаю листок после вас. Ради проверки.

Сенатор снова вдохнул и начал читать вслух:

— Согласно данным Отдела учета кадров Корпуса морской пехоты Соединенных Штатов…

Он остановился.

— Мне необходимо знать, имеет ли этот документ гриф секретности.

— Это что, имеет значение?

— У тебя нет допуска к секретным материалам. Так же, как и у моего сына.

— Это не секретный документ, — успокоил я его. — Читайте дальше.

Он начал сначала:

— Согласно данным Отдела учета кадров Корпуса морской пехоты Соединенных Штатов, в составе Корпуса морской пехоты гражданка по имени Элис Бутон не значится.

Я улыбнулся.

— Они придумали ее, — сказал я. — Она не существовала. Какая небрежная работа… Я даже засомневался, а вдруг я ошибаюсь? Может быть, вы разделили свой коварный план на две отдельные стадии? Может быть, на первой стадии была история с машиной? Может быть, Элис Бутон вы вписали в отчет в последнюю минуту, поскольку у вас уже не оставалось времени на то, чтобы добыть данные реального человека?

— Армию необходимо защищать, — сказал старик. — И ты должен понимать это.

— То, что армия потеряла, то приобрел Корпус морской пехоты. А ведь вы и для них являетесь дедушкой. Так что в профессиональном отношении грош вам цена. А защищали вы своего сына.

— Это мог быть любой солдат его батальона. Мы ко всем относимся одинаково.

— Да чушь все это, — отмахнулся я. — Фантастическое проявление коррупции. Что-то совершенно необычное. Беспрецедентное. Ведь в этом деле замешаны вы двое, больше никто.

Ни слова в ответ.

— А кстати, — добавил я, — ведь это именно я защищал армию.

У меня не было никакого желания стрелять в них. К тому же у патологоанатома практически ничего и не будет для исследования, но осторожный человек постарается не подвергать себя ненужному риску. Поэтому я бросил пистолет на диван возле себя и, вытянув вперед правую руку с растопыренной ладонью, плашмя приложил ее к затылку сенатора и, нагнув ему голову, ударил ее об ограждение приборной панели. Ударил довольно сильно. Человеческая рука может бросить бейсбольный мяч, придав ему скорость сто миль в час, а если вместо мяча фигурирует человеческая голова, то скорость может достичь тридцати миль в час. А ремень безопасности, как утверждают, не спасает при толчке, возникшем на скорости в тридцать миль в час, что может оказаться смертельно. Я не хочу сказать, что намеревался убить сенатора. Просто хотел вывести его из игры примерно минуты на полторы.

Приподняв вверх свою правую руку, я взял Рида Райли за подбородок. Его руки вцепились в мое запястье, но я оторвал их своей левой рукой, а потом, распялив пальцы, нажал ладонью на макушку его головы. Потянул и оттолкнул; вверх, затем вниз, зажав и сдавливая голову, как в тисках, обеими руками. Затем моя правая рука поднялась вверх по его точеному подбородку — ребро левой ладони в это время поддерживало голову, а ладонь правой руки закрыла рот. Его кожа была похожа на тонкую наждачную бумагу. Он побрился рано утром, а сейчас время шло к полуночи. Я поднял ладонь своей левой руки выше уровня его бровей, довел ее ребро почти до линии волос, сжал между большим и указательным пальцами его нос и потянул вниз.

Вот и вся история о том, как устроен человек.

Ему казалось, что он задыхается. Сперва он пытался укусить мою ладонь, но не мог открыть рот. Я давил очень мощно. Челюстные мышцы очень сильные, но только когда смыкаются. Открытый рот никогда не являлся эволюционным приоритетом. Я дождался, когда Райли затихнет. Он рвался из моих рук. А я ждал, когда он затихнет. Он цеплялся за свое сиденье, колотил каблуками по полу. А я ждал, пока он затихнет. Он выгнул спину. Я ждал, когда он затихнет. Он вытянул голову в мою сторону.

И я, сменив хватку, сильно повернул его голову и сломал ему шею.

Этому приему я научился у Леона Гарбера. Он, возможно, и сам где-то увидел его в действии. Может быть, и сам где-то применял его. Он способен на такое. То, что жертва предварительно начинала задыхаться, облегчало его применение. При этом шея всегда вытягивается. Это своего рода нежелательный инстинкт. Жертвы всегда сами располагают свои шеи по линии. Гарбер сказал, что такой прием никогда не дает осечки, и я могу это подтвердить.

Все это повторилось вновь спустя одну минуту — с сенатором. Он был слабее, но его лицо было скользким от крови, текшей из носа, который я сломал, ударив его об ограждение приборной панели, поэтому и приложенное усилие было почти таким же.

Глава 88

Я вышел из машины ровно в одиннадцать часов двадцать восемь минут. Поезд находился в тридцати двух милях к югу от нас. Может быть, как раз в это время он проходил над 78-й автострадой к востоку от Тупело. Я закрыл дверь, возле которой сидел, но окна оставил открытыми. Ключ зажигания бросил на колени Рида Райли. И отошел прочь.

Сразу же по обеим сторонам от меня возникли чьи-то фигуры.

Добрые дела всегда кто-то водит с собой. У меня был пистолет «беретта», и я мог избавиться от одного, но не от обоих сразу. К тому же между двумя выстрелами нужно было успеть развернуться.

Я ждал.

И вдруг фигура справа от меня заговорила. Она произнесла:

— Ричер?

— Деверо? — ответил я.

Фигура слева от меня произнесла:

— И Мунро.

— Какой дьявол занес сюда вас обоих? — спросил я.

Они притиснулись ко мне, и я с трудом оттащил их прочь от машины.

— Зачем вы здесь? — снова спросил я.

— Неужто ты думал, что я позволю ему взять меня в кафе? — спросила Деверо.

— Жаль, что он этого не сделал, — ответил я. — Мне бы не хотелось, чтобы вы слышали что-либо об этом.

— Так ты же заставил Райли открыть окна. Ты хотел, чтобы мы слышали ваш разговор.

— Да нет, я просто хотел свежего воздуха. Мне и невдомек было, что вы рядом.

— А что плохого в том, что мы всё слышали?

— Я не хотел, чтобы ты слышала то, что они говорили о тебе. И хотел, чтобы Мунро вернулся в Германию с чистой совестью.

— Что касается моей совести, она всегда чистая, — ответил Мунро.

— Но ведь всегда легче притворяться, что ты ничего не знаешь, когда это действительно так.

— У меня никогда не возникало проблем с необходимостью притворяться, что я ничего не знаю. Некоторые люди думают, что я и вправду вообще ничего не знаю.

— А лично я рада, что услышала все, что они говорили обо мне.

Одиннадцать часов тридцать одна минута. Поезд находился в двадцати девяти милях от нас. Мы шли между рельс по шпалам; за нашими спинами оставалась зеленая армейская машина с сидящими в ней пассажирами. Пройдя мимо старой водокачки, мы пошли дальше к переезду, а потом повернули на запад. В сорока ярдах впереди у обочины стоял автомобиль Деверо. Мунро не стал садиться в машину, решив дойти пешком до бара «Браннанс», где он оставил машину, на которой приехал из Келхэма в город. Он объяснил, что ему надо как можно скорее снова попасть в Келхэм, чтобы замести следы операции по пленению минометчиков и поскорее завалиться спать, так как завтра утром его ожидал ранний подъем. Мы обменялись рукопожатием, я искренне поблагодарил его за помощь, после чего он, попрощавшись с нами и пройдя десять шагов, растаял во мраке.

Мы с Деверо доехали до Мейн-стрит и припарковались возле отеля. Одиннадцать часов тридцать шесть минут. Поезд был в двадцати четырех милях.

— А я уже выписался из номера, — с грустью сказал я.

— Но я-то еще не выписалась, — улыбаясь, напомнила она.

— Мне надо сначала позвонить.

Мы воспользовались телефоном, стоявшим на стойке администратора. Я положил долларовую банкноту на стол и набрал номер офиса Гарбера. Возможно, подслушивающее устройство уже было подключено, а возможно, и нет. Но мне было на это наплевать. Мне ответил лейтенант, представившийся старшим дежурным, добавив, что он к тому же является еще и единственным дежурным. Ночная смена. Я спросил, есть ли у него наготове карандаш и бумага. Он ответил утвердительно. Я велел ему приготовиться записать то, что продиктую ему, а записав текст, сделать на нем пометку «Срочно» и положить в центре письменного стола Гарбера так, чтобы утром это оказалось первым, что привлечет его внимание.

— Готов? — спросил я лейтенанта.

Он ответил, что готов.

Я начал диктовать:

— Прошлой ночью в сонном городке Картер-Кроссинг в штате Миссисипи случилось трагическое происшествие. Автомобиль, в котором находился член Сената Соединенных Штатов Карлтон Райли, столкнулся с проходившим поездом. Автомобиль вел сын сенатора, капитан Армии Соединенных Штатов Рид Райли, который служил на расположенной рядом с городом базе Форт-Келхэм, штат Миссисипи. Райли, сенатор от штата Миссури, являлся председателем Сенатской комиссии по делам вооруженных сил, а капитан Райли, считавшийся восходящей звездой в армии, командовал стрелковым соединением, которое регулярно использовалось для выполнения особо щепетильных заданий. Оба мужчины мгновенно скончались на месте происшествия. Шериф графства Картер Элизабет Деверо подтверждает, что местные водители регулярно пытаются проскочить переезд перед поездом с намерением избежать длительного и неудобного простоя. Кроме того, полагают, что капитан Райли, недавно переведенный на это место службы, будучи рисковым по натуре человеком, попросту не рассчитал время при приближении к переезду.

Я сделал паузу.

— Записал, — прозвучал из трубки голос лейтенанта.

— Пункт второй, — объявил я. — Сенатор и его сын возвращались в Келхэм после участия в торжестве, устроенном по случаю успешного расследования серии убийств. Расследование было произведено шерифом расположенного вблизи базы города, Элизабет Деверо. Активная деятельность убийцы продолжалась в течение девяти месяцев, и его жертвами стали пять человек: трое местных женщин, местный подросток и журналист из расположенного поблизости города Оксфорд, штат Миссисипи. Убийца мужского пола, на совести которого все перечисленные выше пять жертв, являвшийся, по словам его соседей из штата Теннесси, членом местной дружины самообороны, расистом и сторонником превосходства белой расы, был на прошлой неделе застрелен местным полицейским при оказании сопротивления при аресте в лесистой местности вблизи форта Келхэм.

— Записал, — снова прозвучал из трубки голос лейтенанта.

— Начинай печатать, — сказал я и повесил трубку.

Одиннадцать часов и сорок две минуты. Поезд находится в восемнадцати милях.

Номер семнадцать был в точности таким же, как и номер двадцать один. Деверо не делала никаких попыток придать ему вид, способный показать, что она здесь живет. Все ее имущество состояло из двух потрепанных открытых чемоданов, в которых лежала одежда, запасной формы, висевшей за задернутой занавеской, да книги, лежавшей на прикроватном столике. Вот и всё.

Мы сидели рядом на кровати, чувствуя легкую дрожь, и она сказала:

— Ты сделал все, что мог. Справедливость одержала победу на всех фронтах, да и армия при этом не пострадала. Ты хороший солдат.

— Я уверен, они наверняка найдут, к чему прицепиться, — со вздохом ответил я.

— А меня разочаровало то, как повел себя Корпус морской пехоты. Они не должны были вступать в сговор. Ведь они нанесли мне удар в спину.

— Да не бери в голову, — успокоил ее я. — Парни пытались сделать все как лучше. Они ведь тоже находились под постоянным давлением. Притворялись, что ведут честную игру, а на самом деле заминировали свои сообщения. Двое мертвых и выдуманная личность… А эта проделка с твоим званием? Такие ошибки обычно бывают преднамеренными. Они замаскировали их так, что отчет пропустили. Правда, ненадолго. То же самое и с Гарбером. Он же рвал и метал в твой адрес, но в действительности именно он и был главным действующим лицом. Он вел себя импульсивно, гадая, какой реакции следует ожидать. Но ведь это именно он заставил меня задуматься.

— Но ты-то поверил отчету, когда в первый раз увидел его?

— По-честному?

— Конечно, другого я и не жду.

— Я не сразу понял, что это поклеп. На это мне потребовалось несколько часов.

— Что-то тогда ты больно медленно соображал.

— Очень медленно, — согласился я.

— Ты задал мне кучу странных вопросов.

— Я знаю, — сказал я. — Прости.

Молчание. А поезд был уже в пятнадцати милях от нас.

— Не переживай, — успокоила она меня. — На твоем месте я и сама поверила бы этому.

Это было истинным проявлением ее доброты. Элизабет склонилась и поцеловала меня.

Я смыл со своих рук последние высохшие следы крови Карлтона Райли, после чего мы в шестой раз занялись любовью, и это было замечательно. Комната начала трястись как раз в самый нужный момент; зазвякало стекло на полочке в ванной, затряслось стекло в двери, мелкой дрожью пошел пол в номере, затрещала дверь, запрыгали и задвигались наши туфли, брошенные на пол, тряслась и перемещалась по полу мелкими рывками кровать, на которой мы лежали. И в самом конце — в этом я был уверен — был звук, похожий на удар по металлической тарелке, короткий, отдаленный и едва слышный, словно резкий щелчок при внезапном столкновении металлических частиц, при котором молекулы рассыпаются на атомы… и полуночный поезд растаял вдали.

Потом мы вместе мылись под душем, а потом я оделся и подготовился к дороге домой — и к тому, чтобы держать ответ за совершенное. Деверо, изобразив на лице улыбку, просила заглядывать, если мне удастся когда-нибудь побывать в этих местах, и я, изобразив на лице улыбку, ответил, что не упущу случая повидаться с нею. Я вышел из отеля, дошел до притихшего ночного кафе и, сев во взятый напрокат «Бьюик», поехал на восток мимо впечатляющего ограждения форта Келхэм, затем повернул в сторону Алабамы, а потом поехал на север. Дорога почти на всем протяжении была пустынной, никакого движения в эти ночные часы, и еще до рассвета я оказался на месте.

Я прилег на постель и проспал четыре часа, а когда проснулся, выяснил, что мое поспешно продиктованное ночному дежурному Гарбера сообщение было воспринято в армии практически как официальная версия случившегося. В нужных местах были расставлены соответствующие умиротворяющие и благоговейные акценты. Уже шел разговор о посмертном награждении Рида Райли медалью «За выдающиеся заслуги», в знак признания его свершений в неназванном иностранном государстве, а по его отцу на будущей неделе должна была быть устроена мемориальная служба в большой церкви округа Колумбия, в соответствии с общепризнанными нормами.

Я же не удостоился ни медали, ни восхваления во время церковной службы. Мне полагалась тридцатиминутная беседа с Леоном Гарбером. Он прямо и без обиняков сообщил, что новости не радостные. Тот самый толстый офицер из ведомства, отвечающего за пиар в Келхэме, успел поднасрать. Его звонок в Беннинг получил большой резонанс, в особенности среди верхов, причем произошло это в совсем неподходящее время. За звонком последовал письменный рапорт, и в результате двух этих сигналов я угодил в список лиц, назначенных к увольнению из армии по причине расторжения контракта. Гарбер сказал, что при теперешних обстоятельствах изъятие меня из списка будет делом одной минуты. В этом можно не сомневаться. Я могу получить плату за свое молчание. А он с радостью будет выступать брокером в этой сделке.

Но вдруг Гарбер стих.

— В чем дело? — спросил я.

Он ответил:

— Но твоя жизнь станет такой, что тебе не захочется жить. Ты никогда не дождешься повышения. Проживи ты хоть сто лет, ты все равно останешься майором. Тебя назначат сторожем гаража в Нью-Джерси. Из списка лиц, назначенных на расторжение контракта, тебя могут вычеркнуть, но тебя никогда не вычеркнут из списка лиц, попавших в немилость. Вот так работает армия. И ты это знаешь.

— Так я же прикрывал зад армии.

— И армия будет напоминать тебе об этом всякий раз, когда ты попадешься ей на глаза.

— Но у меня же «Пурпурное сердце» и «Серебряная звезда».

— Ну, а что ты совершил для меня в последнее время?

Один из клерков Гарбера протянул мне лист бумаги с описанием процедуры. Я мог лично оформить свое дело в Пентагоне, а мог послать заполненную форму по почте. Поэтому я снова сел в «Бьюик» и поехал в федеральный округ Колумбия. Тем более что я должен был вернуть машину Нигли. Я приехал на место, когда до закрытия банков оставалось еще полчаса, и, выбрав первый попавшийся банк, перевел в него свой счет. В качестве подарка за это мне предложили тостер или СБ-плеер. Я не взял ни то, ни другое, но попросил дать мне их телефонный номер и зарегистрировал пароль.

Затем я направился к Пентагону. Выбрал главный вход, но, пройдя половину пути до входной двери, остановился. Толпа двигалась вперед, не обращая на меня внимания и просто обходя. Мне не хотелось идти внутрь. Я попросил ручку у одного ожидавшего чего-то прохожего, подписал свою форму и бросил ее в почтовый ящик. Потом, пройдя через кладбище и главные ворота, остановился. С одной стороны виднелось множество дорог, с другой — река.

Мне тридцать шесть лет; я гражданин страны, которую практически и не видел, а в ней оставались места, куда можно было идти, и дела, которые надо было делать. В ней были города и сельские местности. Горы и равнины. Реки. Музеи, и музыка, и мотели, и клубы, и кафе, и бары, и автобусы. Поля, где происходили сражения. Дома, где рожали детей. Легенды и дороги. Здесь я мог найти компанию, если была охота, и здесь я мог побыть в одиночестве, если мне надоедала компания.

Я выбрал наугад одну из дорог, вышел на нее, встал, поставив одну ногу на бордюр, а другую — на разделительную линию, и поднял вверх большой палец, прося проезжающих мимо водителей подвезти меня.

Примечания

1

Охранная служба Министерства обороны (англ. Defense Protective Service), или Полиция Пентагона — ведомство, обладающее, совместно с другими органами правопорядка (федеральными, штатными и местными), исключительными юридическими полномочиями во всех помещениях Пентагона и на землях, прилегающих к зданию, площадью примерно в 275 акров (1,11 кв. км). Далее в тексте ОСМО.

2

Уоррент-офицер — промежуточная категория воинских званий (прапорщик, мичман) между сержантским и офицерским составом Вооруженных сил США.

3

Медаль «Серебряная звезда» — значимая американская воинская награда. Ею награждаются военнослужащие всех родов войск за отвагу, проявленную в ходе боевых действий.

4

«Любительский час» (Amateur Hour) — американская радио- и телепрограмма, а также одноименная песня группы «Sparks».

5

Поступки не делают человека виновным, если в его намерениях нет вины (лат.).

6

Рейнджерские курсы — учебное подразделение Армии США для прохождения интенсивного 61-дневного боевого курса руководства небольшими тактическими единицами.

7

Речь идет о 75-м полке рейнджеров (75th Ranger Regiment), элитной части легкой пехоты в составе Армии США. Подчиняется Командованию специальных операций Армии США. Штаб-квартира расположена в Форт-Беннинге, штат Джорджия.

8

«Гудвилл» — система благотворительных магазинов, продающих по бросовым ценам приносимые гражданами и уже побывавшие в употреблении вещи.

9

«Бобы и пули» — название серии плакатов времени Второй мировой войны, призывающих к снабжению армии и населения всем необходимым.

10

Автобус компании «Greyhound of America», национальной автобусной компании, обслуживающей пассажирские междугородные, в том числе и трансконтинентальные маршруты. На эмблеме компании изображена бегущая борзая.

11

В г. Вест-Пойнт, шт. Нью-Йорк, расположена Военная академия США.

12

Главная лига — основное объединение профессиональных бейсбольных лиг в США. Основная база (она же «дом»), представляет собой пятиугольную резиновую плитку белого цвета площадью 900 кв. см.

13

Баланс вероятностей — один из критериев доказанности в англо-саксонском праве. Трактуется как вероятность, составляющая более 50 %, либо просто как «скорее вероятно, чем нет».

14

Пэррис-Айленд — центр приема новобранцев морской пехоты и основной учебный центр подготовки морских пехотинцев. Находится в штате Южная Каролина. Название центра созвучно с названием Париж (англ. Paris).

15

Союз (Union) — термин времен Гражданской войны в США, когда Конфедерации южных штатов противостоял Союз северных штатов, в который входил и штат Миссисипи. Ныне это название употребляется реже, хотя сохранилось в современном языке в названии доклада президента «О положении в стране» (State of the Union message).

16

Оленьи ко́злы — устройство для забоя оленей. Представляет собой складной стол на четырех ножках, столешница которого состоит из двух частей, расположенных в рабочем положении под углом друг к другу. В образовавшееся продольное углубление кладется и привязывается олень, голова которого свешивается за край ко́зел. В таком положении животному перерезают горло, собирая кровь в подставленную под струю крови емкость.

17

Мейн-стрит (англ. Main Street) — Главная улица.

18

Первый сержант — воинское звание сержантского состава Вооружённых сил США, эквивалентное званию старшины и Российской армии.

19

Прозвище «пустоголовый» (англ. jarhead) американские морские пехотинцы используют, говоря друг о друге. Гражданские и военнослужащие других родов войск вкладывают в это прозвище некоторую долю презрения и насмешки.

20

В федеральном округе Колумбия находится столица США — город Вашингтон.

21

Ранее существовавшие условия — согласно американскому страховому законодательству этот термин обозначает случаи, расходы на которые не компенсируются медицинской страховкой.

22

«Всегда верен!» (Semper Fidelis) — девиз Корпуса морской пехоты США. Официально принят в 1883 г. Современные морпехи часто говорят сокращенно Semper Fi.

23

«Шевроле Корвет» — двухдверная двухместная спортивная модель автомобиля, выпущенная в середине 1950-х гг., с мощным двигателем типа V-8.

24

Инженерские сапоги — один из видов кожаных сапог, который чаще всего можно видеть на мотоциклистах; они изготавливаются из толстой прочной кожи, имеют округлый или квадратный носок и диапазон высот голенища от короткого (10 дюймов) до сверхвысокого (38 дюймов). Наиболее типичная высота голенища от 10 до 18 дюймов.

25

«Двадцать вопросов» (20Q) — компьютерная игра, которая началась как эксперимент в области создания искусственного интеллекта. Реализована в виде приложения для карманного устройства. 20Q просит пользователя загадать какой-нибудь объект, а затем угадывает его, задавая 20 вопросов, на которые можно отвечать «да» или «нет», нажимая на соответствующие клавиши.

26

«Прицеп» — алкогольный напиток, которым запивают другой алкогольный напиток.

27

Тест Роршаха («Пятна Роршаха») — психодиагностический тест для исследования личности, созданный в 1921 г. швейцарским психиатром и психологом Г. Роршахом. Один из тестов, применяемых для исследования личности и ее нарушений. Испытуемому предлагается дать интерпретацию десяти симметричных относительно вертикальной оси чернильных клякс. Каждая такая фигура служит стимулом для свободных ассоциаций.

28

Нагрудный значок (англ, merit badge) — наградной знак, которым награждаются за активную работу американские бойскауты.

29

«Час удачи» — время в работе американских баров (с 4 до 6 дня, реже с 5 до 7), когда дневной наплыв посетителей уже закончился, а вечерний еще не начался. Чтобы привлечь клиентов, им предлагают пиво с большой скидкой, двойные порции алкогольных напитков по цене одной, а также незатейливую бесплатную закуску: различные овощные салаты, сосиски, сэндвичи, мини-пиццу и др.

30

Дангери — грубая хлопчатобумажная ткань.

31

Чар-лидерская экипировка — костюм, в который наряжаются чар-лидеры (участницы танцевальной группы поддержки спортивной команды).

32

Софтбол — широко распространенная в США спортивная игра, похожая на бейсбол.

33

Гизер Батлер — английский рок-музыкант, участник легендарной группы «Блэк Саббат».

34

Одинокий рейнджер (англ. Lone Ranger) — персонаж популярного сериала в жанре вестерна; благородный, неустрашимый и находчивый герой в маске, борец за справедливость в Техасе.

35

Левенуорт — город на северо-востоке штата Канзас, в котором расположена федеральная тюрьма для заключенных мужского пола.

36

Блайнд Блейк (предположительно настоящее имя Артур Блейк, 1893–1933) — легендарный певец и гитарист в стиле блюз.

37

«Конфетка» — на современном американском сленге: красивая девушка рядом с известным актером, политиком, бизнесменом на светском мероприятии.

38

Пейсли — разноцветный орнамент на ткани, т. н. «огуречный»; по названию шотландского города.

39

То есть прошло незаметным, не привлекло внимания.

40

Трехочковый — в баскетболе мяч, заброшенный в корзину из-за трехочковой линии и приносящий, таким образом, три очка.

41

Одри Хепбёрн (1929–1993) — знаменитая британская и американская актриса, фотомодель и гуманитарный деятель.

42

Лига Южного плюща (Southern Ivy League) — ассоциация частных американских университетов, расположенных в штатах на юге США. Названа так по аналогии с Лигой плюща, объединяющей старейшие учебные заведения северной части страны.

43

То есть находиться в звании генерал-майора ВС или вице-адмирала ВМС США.

44

Туннель (в полу кузова) над коробкой передач и карданным валом.

45

Йеху — тупые и жестокие человекоподобные дикари из «Путешествий Гулливера» Дж. Свифта.

46

Руби-Ридж — местность, расположенная в Северном Айдахо. В 1992 г. здесь произошел инцидент с применением огнестрельного оружия, в который были вовлечены с одной стороны семья Уиверов (гражданские лица) и сотрудники правоохранительных органов США, а также ФБР — с другой. Инцидент вызвал ряд общественных протестов и привел к активизации т. н. «движения ополчения США».

47

Островная лихорадка — эвфемизм, определяющий состояние перманентной депрессии, вызванной ощущением того, что человек словно заперт в пределах небольшого острова, с которого он никогда никуда не вырвется.

48

«О дивный новый мир» (англ. Brave New World) — антиутопический сатирический роман Олдоса Хаксли; в заглавие вынесена строчка из трагикомедии Шекспира «Буря».

49

Туле — военная база США близ одноименного поселка на северо-западе Гренландии.

50

Имеется в виду «Локхид С-5 Гэлэкси» — американский стратегический военно-транспортный самолет повышенной грузоподъемности.

51

Дюпон-серкл — престижный район в нескольких кварталах от Белого дома в г. Вашингтон.

52

Эллипс — национальный парк, расположенный южнее Белого дома.

53

Эспланада — отрезок музейно-парковой зоны в центре Вашингтона между Капитолием и Мемориалом Линкольна.

54

Речь идет о воинском звании генерала Армии США, которое присваивается Конгрессом США лишь в военное время за особые боевые заслуги. К слову сказать, в описываемое автором время в стране не было ни одного офицера с таким званием.

55

Унция — единица веса, равная 28,3 г.

56

Питчер — подающий в бейсболе; ключевой игрок защитного состава команды. Фастболл — вид броска (подачи мяча) в бейсболе.

57

Имеется в виду Объединенный комитет начальников штабов — консультативный орган президента, Совета национальной безопасности и министра обороны по военным вопросам.

58

Йоко Оно-Леннон — американская художница, певица, вдова Джона Леннона; известный борец за мир.

59

Кемп-Пендлтон — база морской пехоты в штате Калифорния; расположена в 48 км к северу от г. Сан-Диего. До 1956 г. была крупнейшей в мире, после чего уступила первенство центру подготовки морских пехотинцев Твентинайн-Палмс в том же штате Калифорния.

60

Имеется в виду база морской пехоты Кемп-Лежен в Джексонвилле, штат Северная Каролина.

61

Трейлер-парк — стоянка, оборудованная инженерными коммуникациями (водопровод, канализация и электросеть), с передвижными домами, установленными на постоянном месте, для сдачи внаем малоимущим.

62

«Джимми» — автомобиль производства компании «Дженерал моторс».

Content

Ли Чайлд
Джек Ричер, или Дело

Глава 01

Глава 02

Глава 03

Глава 04

Глава 05

Глава 06

Глава 07

Глава 08

Глава 09

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Примечания