К. У. Гортнер

Тайна Тюдоров

© А. Сагалова, перевод, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015 Издательство АЗБУКА®

© Серийное оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2013 Издательство АЗБУКА®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Линде, моему лучшему другу

1602

У каждого есть тайна.

Устрица укутывает песчинку слоями перламутра – так и мы прячем свои тайны глубоко внутри в надежде забыть о них и исцелиться. Иные всю жизнь посвящают сокрытию секретов от любопытных глаз, лелеют их, словно жемчужины. Но в один прекрасный день тайна предательски покидает своего хранителя – его выдает внезапная вспышка страха, неожиданный прилив боли, ярости, ненависти или жгучего стыда.

Я знаю о тайнах все. Какие-то из них подобны оружию, другие – оковам, а третьи – любовным ласкам. Чистая правда слишком неправдоподобна. Тайны – золото этого мира, ими оплачиваются великолепие и ложь. Тайны нужны нам, ибо они – броня для наших щитов, парча для наших платьев и убежище для наших страхов. Они обольщают и утешают и служат защитой от мысли, что когда-нибудь, в самом конце, мы тоже умрем.

– Запиши все, – говорит она мне. – Все, до последнего слова.

В зимнюю пору наших жизней мы частенько сидим вот так вдвоем – в старомодных нарядах, мучась бессонницей; по столу разбросаны забытые карты или шахматы… Ее лицо изборождено морщинами, во взгляде поселились настороженность и тревога. Но ее глаза – все те же глаза львицы. В такие минуты она видит нечто скрытое от всех, собственную тайну, которую – в этом я никогда не сомневался – унесет в могилу.

– Запиши все, – говорит она. – Меня не станет, а ты будешь помнить.

Будто я способен забыть…

Уаитхолл, 1553

Глава 1

Как и все самое важное в жизни, эта история началась с путешествия – поездки в Лондон, или, точнее, с моей первой вылазки в этот самый чарующий и самый омерзительный из всех городов мира.

Мы отправились в путь верхом еще до рассвета. Прежде я никогда не оказывался за пределами Вустершира, тем неожиданнее было прибытие мастера Шелтона с приказом забрать меня. Я едва успел упаковать немногочисленные пожитки и второпях попрощаться со слугами. Милая Аннабель плакала – надо же, это сердце способно скорбеть! И вот я в седле, все дальше и дальше от замка Дадли, где провел всю жизнь и вернусь ли теперь – неизвестно.

Возбуждение и тревога сперва не давали мне уснуть, но уже вскоре я клевал носом, убаюканный однообразием окрестного пейзажа и размеренной иноходью Шафрана. Мой сон прервал мастер Шелтон:

– Брендан, просыпайся, парень! Почти приехали!

Я выпрямился в седле. Моргая, чтобы стряхнуть дремоту, потянулся к шляпе, но вместо нее нащупал копну взлохмаченных волос. По приезде мастер Шелтон неодобрительно посмотрел на мою прическу и пробурчал, что англичанину не пристало ходить нестриженым, подобно какому-нибудь французу. Потеря шляпы его едва ли порадует.

– О нет, – вздохнул я, виновато покосившись на него.

Он сохранял бесстрастный вид. Сморщенный шрам пересекал его левую щеку, и от этого черты лица казались еще грубее. Впрочем, шрам не менял общей картины – красавцем Арчи Шелтон никогда не был. При этом держался он с достоинством и восседал на своем боевом скакуне с сознанием собственной значимости. Изображение косматого медведя с дубиной в лапах на его плаще недвусмысленно говорило о высокой должности на службе у Дадли. Любого другого подобный ледяной взгляд поверг бы в трепет, но я-то привык к его манерам за восемь лет, пока он приглядывал за мной в доме Дадли.

– Свалилась с лигу назад, – невозмутимо произнес он, протягивая мне шляпу. – С самой шотландской войны я не слыхивал, чтобы кто-нибудь так храпел в седле! Можно подумать, ты бывал в Лондоне не меньше сотни раз.

Его упрек прозвучал грубовато и весело. Это подтверждало мои подозрения: втайне он доволен резкой переменой в моей судьбе, хотя и не говорит об этом – не в его правилах обсуждать распоряжения герцога или герцогини.

– При дворе нельзя вот так разбрасывать вещи, – назидательно произнес Шелтон.

Нахлобучив вновь обретенную красную шляпу, я наблюдал за причудливой игрой света и тени на дороге, бегущей к вершине холма.

– Оруженосец должен всегда следить за своим внешним видом, – продолжал мастер Шелтон. – Милорд и миледи требовательны к слугам. Полагаю, ты помнишь, как следует вести себя с теми, кто занимает более высокое положение.

– Конечно. – Я расправил плечи и продекламировал самым угодливым тоном, на какой был способен: – По возможности хранить молчание и не поднимать глаз, когда с тобой говорят. Если не знаешь, как обратиться к кому-то, «милорд» или «миледи» подойдут лучше всего. – Я выдержал многозначительную паузу. – Видите? Я все помню.

– Смотри же, – фыркнул мастер Шелтон. – Ты будешь оруженосцем сына его светлости лорда Роберта, не упусти этой возможности. Кто знает, вдруг отличишься на службе? Тогда сможешь подняться до камергера или даже мажордома. Дадли известны своей щедростью к преданным слугам.

Конечно, следовало и раньше догадаться. Поселившись с семьей при дворе, леди Дадли завела обычай дважды в год посылать мастера Шелтона в замок. Там оставалась горстка слуг, в числе которых был и я. Он приезжал якобы присматривать, как у нас идут дела. Однако до его визитов я как каторжный трудился на конюшне, а он определил меня на работу по дому, да еще приплачивал – пусть поначалу и немного. Мастер Шелтон даже позаботился о моем образовании: нанял монаха из тех, что бродили толпами по окрестностям, прося милостыню после того, как старый король Генрих разогнал монастыри. В замке Дадли мажордом ее светлости имел репутацию человека бесчувственного, холодного и склонного к одиночеству, а потому неженатого и бездетного, но ко мне он был несказанно и неожиданно добр.

Теперь-то я знал почему. Он хотел, чтобы я стал его преемником, когда, сломленный старостью или недугами, он не сможет больше нести свою службу. Признаться, это было не совсем то, о чем я мечтал, выполняя скучные и утомительные обязанности по дому. В моем положении лучшего будущего нельзя было и представить. И все же мне куда желаннее работа на конюшне, чем должность лакея, обласканного господами и всецело зависящего от их капризов. Лошади были мне хотя бы понятны, в то время как герцог и его супруга оставались созданиями из другого мира.

Но я не хотел показаться неблагодарным. Я склонил голову и пробормотал:

– Большая честь, если однажды меня сочтут достойным подобного.

В ответ на лице мастера Шелтона появилась кривоватая улыбка – явление нечастое, а потому почти пугающее.

– Большая честь, говоришь? Вот и я думаю. Ну что ж, посмотрим!

Я улыбнулся. Служба у лорда Роберта, похоже, не оставит мне времени и сил для размышлений о должности мажордома. Я не видел третьего сына герцога уже много лет, но, будучи сверстниками, мы росли вместе.

Говоря по правде, Роберт Дадли был моим кошмаром. Даже ребенком он выделялся из выводка Дадли; у него ладилось все, за что бы он ни брался, будь то стрельба из лука, музыка или танцы. Кроме того, он был красавчиком и обладал чрезвычайно завышенным самомнением. Роберт с большим успехом верховодил братьями в подвижных играх типа «Бей найденыша!». Как ни пытался я укрыться от них, как отчаянно ни отбивался, Роберт всегда настигал меня. Он и его братцы-громилы загоняли меня в покрытый слоем отбросов ров или в колодец во дворе замка. Там я мог висеть, пока мои вопли, постепенно переходившие в рыдания, не достигали слуха моей горячо любимой мистрис Элис. Она тут же бросалась мне на выручку. Так я и провел большую часть детства – то карабкаясь на деревья, то в испуге прячась на чердаке. Потом Роберта отправили ко двору, где он стал пажом принца Эдуарда. Остальные братья со временем получили похожие назначения, и лишь тогда я обрел долгожданную свободу от их тирании.

В моей голове с трудом укладывалась мысль, что я еду служить Роберту по приказу его матери. Но уж конечно, знатные семейства не благоволят несчастным вроде меня из чистого милосердия. Я всегда знал, что наступит день, когда меня призовут и я должен буду выплатить свой долг.

Видимо, все эти мысли читались на моем лице, поскольку мастер Шелтон прокашлялся и заметил с некоторой неловкостью:

– Нет причин для беспокойства. Ты и лорд Роберт теперь взрослые мужчины, твое дело – следить за своими манерами и выполнять его повеления. Все устроится, вот увидишь.

Он даже похлопал меня по плечу – еще одно редкое проявление чувств.

– Мистрис Элис гордилась бы тобой. Она всегда считала, что ты кое-чего стоишь.

При упоминании ее имени у меня что-то сжалось в груди. Перед глазами встала картина: на огне булькает котел с травами, я сижу, весь перемазанный только что сваренным джемом, и завороженно слушаю ее. А она, многозначительно подняв палец, произносит: «Ты должен быть готов к великим свершениям, Брендан Прескотт, ибо не ведаем мы, когда нам суждено возвыситься».

Я отвел глаза, притворившись, что подтягиваю поводья. Теперь мы ехали в молчании, и тишину нарушало только цоканье копыт по булыжнику и засохшей грязи.

– Надеюсь, ливрея придется впору, – снова заговорил мастер Шелтон. – Нарастить бы тебе немного мяса на костях, а осанка и так неплоха. Тренировался с квотерстаффом, как я велел?

– Каждый день, – соврал я, заставив себя посмотреть ему в глаза.

Мастеру Шелтону было невдомек, какие навыки я тренировал в течение последних нескольких лет. Мистрис Элис – это она впервые показала мне буквы. Таких, как она, можно встретить нечасто – образованная, из разорившейся купеческой семьи. Пока мистрис Элис служила в доме Дадли, чтобы, как она говорила, «держать мою душу в теле», она внушила мне одну важную вещь: ограничиваем наш разум только мы сами. И после ее смерти я поклялся себе продолжить учиться в память о ней. Тот самый пропахший кислятиной монах, которого нанял мастер Шелтон, не смог устоять перед моей пылкой лестью и рвением – бедняга не успел и опомниться, как уже вел меня через хитросплетения философии Плутарха. Я частенько таскал книги из библиотеки Дадли и читал их тайком по ночам. У этого семейства были сотни томов на книжных полках – доказательство их богатства. Сыновьям Дадли книги были ни к чему: они больше гордились своими охотничьими подвигами, чем умением водить пером по бумаге. Но для меня чтение стало страстью. На этих покрытых плесенью страницах я открывал бесконечные миры, в которых мог быть кем угодно.

Я сдержал улыбку. Мастер Шелтон тоже был обучен грамоте, иначе не смог бы вести счета. Однако он любил напоминать, что никогда не стремился к большему, чем предписано его положением, и не потерпит подобных глупостей от других. По его мнению, даже самому усердному слуге не пристало вести беседы о гуманистической философии Эразма или эссе Томаса Мора, а умение бойко болтать на французском или латыни ему и вовсе ни к чему. Знай он, сколь многому научил меня нанятый им же наставник, едва ли остался бы доволен.

Мы снова замолчали; дорога, петлявшая среди безлесной долины, вела нас на гребень холма. Я с любопытством осматривался – пустынный пейзаж был в диковинку мне, уроженцу Вустершира. Мы отъехали не так далеко, но уже казалось, что я попал в какую-то чужую страну.

Небо было будто заляпано дымом. Вдали я увидел два холма и огромные стены, что опоясывали беспорядочное нагромождение многоэтажных домов, шпилей, прибрежных усадеб и бесконечных обнесенных решетками улиц – посреди всего этого текла Темза.

– Ну, вот и он, – сказал мастер Шелтон. – Лондон. Помяни мое слово: скоро заскучаешь по радостям сельской жизни. Если, конечно, раньше тебя не прикончат бандиты или эпидемия.

Я же изумленно разглядывал город. Лондон казался мне таким глубоким, многообещающим и зловещим, да еще коршуны кружили над головой, словно падаль витала в воздухе. Однако по мере того, как мы приближались, моему взору открывалась совсем иная картина: возле самой городской стены я увидел выгоны со скотом, грядки с зеленью, фруктовые сады и вполне зажиточные деревушки. Лондон, похоже, не совсем лишен радостей сельской жизни.

Мы достигли одних из семи городских ворот и оказались посреди оживленной сутолоки. Разодетые купцы сидели на запряженной волами повозке, медник громко предлагал ножи и доспехи, что полязгивали на его плечах. Нищие, подмастерья, напыщенные члены гильдий, мясники, кожевники и паломники, перебивая друг друга, препирались со стражниками, которые задерживали и расспрашивали каждого. Мы встали в очередь, и я задрал голову, чтобы лучше разглядеть массивные башни и зубчатые стены, покрытые слоем глубоко въевшейся грязи.

И тут я оцепенел. Там, наверху, на шестах, пялясь мертвыми глазницами, торчали вымазанные дегтем головы, и вороны склевывали с них омерзительные остатки плоти.

– Паписты, – шепнул мне в ухо мастер Шелтон. – Его светлость приказал выставить их головы в назидание.

Паписты – это католики. Те, кто верил, будто глава Церкви не наш король, а папа в Риме. Мистрис Элис была католичкой. Она воспитала меня в протестантской вере, как и полагалось по закону, но сама каждую ночь молилась с четками. Я вдруг понял, как далеко от дома оказался. Там, дома, никому не было дела до чужих молитв. Никому не приходило в голову задумываться над всем этим и уж тем более взывать к органам правосудия. Здесь же из-за религии легко было лишиться головы.

Неряшливо одетый стражник преградил нам путь, вытирая жирные руки об одежду.

– Велено не пропускать! – гаркнул он. – Ворота закрыты по приказу его светлости!

Тут он заметил знак на одежде мастера Шелтона:

– Ты, что ли, из людей Нортумберленда?

– Главный мажордом его супруги. – Мастер Шелтон извлек бумагу из седельной сумки. – Вот надежный пропуск для меня и юноши. Нам предписано проследовать ко двору.

– Неужто правда? – ухмыльнулся стражник. – Послушать, так тут каждому убогому предписано куда-нибудь проследовать. Разодетое отребье! Еще болтают о смертельной болезни его величества и будто где-то в городе разъезжает верхом принцесса Елизавета.

Он звучно харкнул в грязь:

– Идиоты. Скажи им, что луна сделана из шелка, и тому поверят.

Смотреть бумаги он не стал.

– Я бы на вашем месте держался подальше от толпы, – добавил он, пропуская нас.

Мы проследовали через ворота под возмущенные крики тех, к кому стража оказалась менее снисходительна. Мастер Шелтон затолкал бумаги в сумку. Его плащ на мгновение распахнулся, и я увидел, как блеснул палаш за его спиной. Я незаметно потянулся к ножнам на поясе – в них я носил нож, подаренный мастером Шелтоном на четырнадцатый день рождения.

Наконец я отважился задать мучивший меня вопрос:

– А что, его величество король Эдуард… умирает?

– Конечно нет, – отрезал мастер Шелтон. – Он только лишь болен, а люди винят в этом герцога, как и во всем, что неладно в Англии. За абсолютную власть приходится платить, мой мальчик. – Он насупился. – А теперь смотри в оба. Тут легко напороться на какого-нибудь прощелыгу, который перережет горло за дорогой плащ на твоих плечах.

Поверить в это было нетрудно. Лондон оказался совсем не таким, каким я рисовал его в воображении. Я представлял себе широкие прямые улицы с лавками, а вместо этого мы попали в настоящий лабиринт из заваленных отбросами переулков и извилистых проходов, начало и конец которых терялись в кромешной тьме. Над головой нависали ряды обветшалых домов, они клонились друг к другу как падающие деревья, а их полуразвалившиеся галереи, смыкаясь, застили солнечный свет. Было неестественно тихо – так, словно все куда-то исчезли, и это безмолвие пугало еще больше после оглушительного гвалта у городских ворот.

Внезапно мастер Шелтон остановил меня:

– Слышишь?

Я замер, чувствуя, как натягивается каждый нерв. И услышал приглушенный звук, который, казалось, шел отовсюду.

– Лучше подождем и пропустим их, – сказал мастер Шелтон, и я изо всех сил вцепился в уздечку.

Едва я успел посторониться, как на улицу хлынула толпа. Ее появление было столь неожиданным, что Шафран от испуга встал на дыбы. Опасаясь, как бы он не затоптал кого-нибудь, я спешился и взял его под уздцы.

Толпа вокруг нас становилась все гуще. Оглушительно орущие, пестро одетые, пахнущие потом и нечистотами люди плотно обступили меня, и я почувствовал себя в ловушке. Я уже потянулся за кинжалом, но внезапно понял, что им нет до меня никакого дела. Мастер Шелтон, все еще восседая на своем гнедом, выкрикивал что-то повелительным тоном. Я вытянул шею, чтобы услышать его среди шума толпы.

– Залезай на лошадь! – прокричал он, и тут меня едва не сбила с ног очередная людская волна.

Я лишь успел вскочить в седло, и толпа вынесла нас в узкий проход, ведущий к берегу реки. Перед моим взором предстала Темза – ее воды, затянутые ряской, напоминали текучую пеструю ткань. Ниже по течению в тумане виднелось огромное каменное здание, бросавшееся в глаза на фоне остального пейзажа. Тауэр.

Я стоял неподвижно, не в силах отвести глаз от печально известной королевской крепости. Мастер Шелтон нагнал меня и произнес:

– Говорил же я тебе: смотри в оба. Поехали. Не время теперь глазеть на красоты. Эта лондонская чернь может рассвирепеть похлеще медведя в яме.

Я с трудом оторвался от Тауэра и осмотрел коня. Бока Шафрана все еще были в пене, а ноздри раздувались, но выглядел он невредимым. Толпа, теперь отделенная от нас вереницей доходных домов и таверн, проследовала в направлении широкой улицы. Мы же тронулись следом, я запоздало схватился за макушку. Каким-то чудом шляпа осталась на месте.

В один момент людской поток остановился, и я смог лучше разглядеть это скопище оборванцев. Я с удивлением смотрел на шнырявших в толпе босоногих уличных мальчишек. У их ног рыскали псы. Воришки – а ведь им не больше десяти. И я мог быть среди них, если бы не благосклонность Дадли.

Мастер Шелтон хмурился:

– Они перекрыли нам путь. Сходи-ка вперед, посмотри, на что они там таращатся. Думается мне, пробиваться не стоит. Лучше подождать, пока не схлынет.

Я снова спешился, вручил ему поводья и вклинился в толпу, в кои веки радуясь хрупкости своего телосложения. Слышались проклятия, меня немилосердно пихали и толкали локтями, однако мне удалось пробиться в передние ряды. Встав на цыпочки и изо всех сил вытянув шею, я увидел широкую улицу, по которой ехала ничем не примечательная процессия всадников. Я уже развернулся, чтобы уйти, когда откуда-то сзади, растолкав всех, вынырнула дородная женщина с увядшим букетиком в руках.

– Благослови тебя Бог, милая Бесс! – истошно кричала она. – Благослови Бог вашу светлость!

Цветы полетели в воздух. Внезапно все смолкли. Один из всадников направился в центр процессии, словно желая заслонить что-то – или кого-то – от назойливых взглядов.

И тогда я увидел серого в яблоках жеребца, которого сначала не заметил среди более крупных коней. На лошадей глаз у меня наметан, а потому я сразу определил: эта изогнутая шея, упругие мускулы, изящные копыта принадлежат скакуну испанской породы, каких редко встретишь в Англии. Один такой конь стоит дороже, чем вся герцогская конюшня.

Затем я посмотрел на всадника. Точнее, на всадницу: я понял, что это была женщина, хотя лицо ее скрывал капюшон, а руки – кожаные перчатки. Вопреки обычаю она ехала по-мужски – на вид просто девушка неопределенного достатка (если не считать коня), едущая куда-то по своим делам. Но она знала, что мы смотрим на нее, слышала крик той женщины и повернула голову. Затем, к моему изумлению, она откинула капюшон, под которым оказалось длинное тонкое лицо в ореоле медных волос. А потом она улыбнулась.

Глава 2

Толпа расступилась. В памяти всплыли слова стражника: «…болтают, будто где-то в городе разъезжает верхом принцесса Елизавета». Я провожал взглядом быстро удалявшуюся кавалькаду, и мое сердце отчаянно билось.

Люди расходились. Букет незаметно подобрал маленький оборванец. Женщина, что бросила цветы, стояла как громом пораженная: руки прижаты к груди, на глазах слезы. Я подошел и легонько тронул ее за плечо.

– Ты видел ее? – прошептала она, вперив в меня взгляд, но словно не замечая. – Ты видел нашу Бесс? Она пришла к нам, слава тебе господи! Лишь ей по силам избавить нас от этого дьявола, Нортумберленда.

Я онемел от изумления. Какая удача, что ливрея осталась в седельной сумке. Так вот, значит, как относятся в Лондоне к Джону Дадли, герцогу Нортумберленду! После низложения прежнего протектора, дяди короля Эдуарда Сеймура, герцог стал главным министром. Многие в стране проклинали Сеймуров за их алчность и честолюбие. Выходит, герцог навлек на себя такую же ненависть?

Я отвернулся от женщины. В этот момент сзади подъехал мастер Шелтон.

– Ты, глупая баба! – разгневанно прогремел он. – Смотри, чтобы люди моего господина не услышали тебя! Тебе отрежут поганый язык, провалиться мне на месте!

Женщина недоуменно посмотрела на него, но, заметив знак на его плаще, в испуге попятилась.

– Слуга герцога! – пробормотала она и заковыляла прочь.

Немногие задержавшиеся зеваки почли за благо скрыться в лабиринте переулков или в ближайшей таверне.

С другого конца улицы на нас недобро смотрели несколько вооруженных кинжалами людей в грубой одежде. У меня противно засосало под ложечкой.

– Давай-ка в седло, – приказал мастер Шелтон, не сводя глаз с головорезов.

Повторять не пришлось. Я мгновенно оказался на коне. Мастер Шелтон быстро изучил пути отступления. Тем временем подозрительные незнакомцы перегородили улицу, по которой умчалась недавняя процессия всадников. У меня комок застрял в горле. Выбор был невелик: либо вернуться на берег реки и в переулки, либо нырнуть в непроходимую улицу из обветшалых фахверковых домов. Мастер Шелтон, похоже, колебался. Он заставлял коня крутиться на месте и что-то прикидывал в уме.

Затем на изуродованном лице появилась свирепая ухмылка; мастер Шелтон пришпорил коня и ринулся прямо на незнакомцев. Я последовал его примеру, стараясь не отставать. Разбойников словно ветром сдуло; отскочив с дороги, они вжались в стены. Когда мы во весь опор грохотали мимо, послышался сдавленный крик. Ничком на дороге лежал человек, из раскроенной головы текла кровь.

Мы очутились среди полуразвалившихся строений. Огни не горели. Удушающее зловоние экскрементов и протухшей пищи окутало меня, как покрывало. Над нашими головами смыкались балконы, увешанные мокрым бельем и кусками мяса, – неба не было видно. Под копытами коней хлюпало: мы пересекали переполненные отбросами рвы. Этот путь был бесконечной пыткой: я задержал дыхание и сжал зубы, к горлу подступила желчь. Наконец, тяжело дыша, мы выбрались на открытое место.

Я придержал Шафрана. Перед моим взором все расплывалось. Зажмурившись, я набрал в легкие побольше воздуха, чтобы отдышаться и справиться с головокружением. Было тихо, пахло травой и яблоками. Я открыл глаза. Мы словно перенеслись в другой мир.

Вокруг нас темнели дубы и качались буки. Насколько хватало глаз, вдаль простирался луг. Удивительно: посреди города скрывается такой чудесный оазис. Я обернулся к мастеру Шелтону: он смотрел вперед, и лицо его в этот момент напоминало обветренный камень. Мгновение назад он мчался, будто одержимый дьяволом, прямо по телу беспомощно лежащего человека. Прежде я никогда не видел его таким. Мастер Шелтон словно сбросил маску привилегированного мажордома, и под ней обнаружился оскал наемника.

Я собрался с мыслями, а затем отважился задать вопрос:

– Та женщина… она назвала ее Бесс. Это что… сестра короля, принцесса Елизавета?

Мастер Шелтон отвечал суровым тоном:

– Даже если так, забудь об этом. От нее одни неприятности. Так и тянутся за ней шлейфом, куда бы она ни направлялась, в точности как за этой блудницей, ее матушкой.

Я не осмелился расспрашивать дальше. Конечно, я знал про Анну Болейн – да кто же не знал? Как и многие в нашей стране, я вырос, внимая мрачноватым рассказам о короле Генрихе VIII и шести его женах, которые произвели для него на свет сына, нашего нынешнего короля Эдуарда VI, и двух дочерей, Марию и Елизавету. Чтобы жениться на Анне Болейн, король Генрих отверг первую супругу, испанскую принцессу Екатерину Арагонскую, мать леди Марии. Потом он провозгласил самого себя главой церкви. Говорили, что Анна Болейн смеялась во время коронации, однако смеяться ей пришлось недолго. Народ проклинал ее, считая ведьмой-еретичкой, что взбаламутила короля и королевство. Не прошло и трех лет с рождения принцессы Елизаветы, как Анну обвинили в государственной измене и кровосмешении. Она была обезглавлена, а вместе с ней ее брат и еще четверо сообщников. Мать короля Эдуарда, Джейн Сеймур, обручилась с королем на следующий день после казни Анны.

Многие свидетели взлета и падения Анны Болейн презирали ее даже после трагического конца. Екатерина Арагонская оставалась всеобщей любимицей: жизнь ее была сломана, но образ смиренной страдалицы запомнился. И все-таки меня задела ярость, прозвучавшая в голосе мастера Шелтона. Он говорил о Елизавете так, словно она повинна в прегрешениях матери.

Мастер Шелтон прервал мои размышления. Он указал на остроконечный силуэт, словно выгравированный на вечернем небе.

– Вот он, Уайтхолл, – произнес он. – Поехали, уже поздно. На сегодня нам, пожалуй, хватит приключений.

Мы пересекли просторный открытый парк и оказались среди огороженных усадеб и потемневших церквей, насчитывавших не один век. На склоне высилась громада каменного собора, и я восхитился его строгим великолепием. Меня охватил благоговейный трепет.

Конечно, мне приходилось бывать в замках. Взять хотя бы поместье Дадли, где я вырос, – оно считалось одним из самых роскошных в королевстве. Но Уайтхолл был не похож на то, что мне доводилось видеть прежде. Удобно расположенная в излучине реки королевская резиденция предстала перед моим восторженным взором – пестрое скопление причудливых башен различной формы и галерей, опоясавших стены, словно огромные змеи. Насколько я мог видеть, замок рассекали на части два больших прохода.

Мы въехали в арку Северных ворот и легким галопом проскакали во внутренний двор. Там суетились лакеи, чиновники и придворные; в каждом уголке двора кипела бурная деятельность. Взяв лошадей под уздцы, мы двинулись пешком к конюшням. Навстречу нам направился аккуратно подстриженный человек в малиновом дублете[1].

Мастер Шелтон остановился и отвесил церемонный поклон. В ответ незнакомец слегка склонил голову. Взгляд бледно-синих глаз оценивающе скользил по нас. Рыжеватая борода придавала лицу живости; в его чертах читались острый ум и неистощимая энергия.

Почтительно опустив глаза, я заметил засохшие чернила под ногтями у незнакомца. Он холодно произнес: – Мастер Шелтон, ее светлость предупредила меня о вашем возможном прибытии. Надеюсь, путешествие было не слишком утомительным?

– Нет, милорд, – негромко ответил мастер Шелтон.

Взгляд нашего собеседника переместился на меня.

– А это?..

– Брендан, – выпалил я прежде, чем успел сообразить, что говорю. – Брендан Прескотт, к услугам вашей светлости.

Повинуясь порыву, я старательно поклонился. В глазах этого человека мое рвение наверняка выглядело глупо. Словно в подтверждение моих мыслей, он от души рассмеялся:

– Ты, должно быть, новый оруженосец лорда Роберта. – Он улыбнулся еще шире. – Возможно, твой господин и станет требовать от тебя столь возвышенного обращения даже наедине, но я удовольствовался бы простым «мастер секретарь Сесил» или «милорд», если, конечно, ты не возражаешь.

Я густо покраснел.

– Да, конечно. Простите меня, милорд.

– Парень совсем вымотался, – пробурчал мастер Шелтон. – Если бы вы соблаговолили сообщить ее светлости о нашем прибытии, мы больше не беспокоили бы вас.

Мастер секретарь Сесил поджал губы:

– Боюсь, ее светлости здесь нет. Вместе с дочерьми она уехала на Стрэнд, в Дарем-хаус. Нужно освободить комнаты для знати и их свит. Вы же видите, у его светлости сегодня полон дом.

Мастер Шелтон оцепенел. Я переводил взгляд с мастера Шелтона на секретаря Сесила. На лице последнего читалось скрытое торжество. В эту секунду я понял, что мастера Шелтона застигли врасплох и, более того, поставили на место. Сесил вел себя по-дружески, и все же ровней эти двое не были.

– Леди Дадли просила передать вам, что ей потребуются ваши услуги, а потому вам надлежит незамедлительно отправиться в Дарем-хаус, – продолжил Сесил. – Если хотите, я дам вам сопровождение.

За его спиной носились с факелами пажи, зажигая свечи в развешанных на стенах железных канделябрах. На Уайтхолл спускались сумерки, и, подобно всему вокруг, мрачнело лицо мастера Шелтона.

– Дорогу знаю, – буркнул он и обернулся ко мне. – Поехали, парень. Дарем недалеко.

Сесил, однако, сжал мою руку – несильно, но властно:

– Полагаю, новому оруженосцу лучше остаться здесь, с лордом Робертом, – таково указание ее светлости. – Он снова улыбнулся мне. – Я покажу, где тебе предстоит жить.

Не рассчитывая так скоро оказаться без опеки, в этот решающий момент я почувствовал себя потерянным ребенком. Хорошо бы мастер Шелтон возразил Сесилу. Я все-таки должен лично доложить леди Дадли о прибытии. Но он сказал:

– Ступай, мальчик. У тебя теперь свои обязанности. Я непременно зайду позже.

Не взглянув на Сесила, он вскочил в седло и направил гнедого назад к воротам. Я же, взяв Шафрана под уздцы, поплелся за Сесилом. Проходя под аркой, я обернулся. Мастера Шелтона след простыл.

У меня почти не было времени как следует разглядеть громадные, перекрытые балками конюшни, в которых содержалось полным-полно боевых скакунов и гончих. Шафран остался на попечении юного темноволосого конюха – мальчишка тут же протянул руку за монетой. Взвалив седельную сумку на плечо, я поспешил за Сесилом. Мы миновали еще один внутренний двор, прошли в боковую дверь и поднялись по лестнице, ведущей в смежные помещения, украшенные гобеленами.

Толстые ковры приглушали наши шаги. В воздухе витал сильный смешанный запах мускуса, пота и заплесневелой ткани. С оплывших свечей в железных канделябрах капал воск. Откуда-то слышался звук невидимой лютни, мимо нас важно проплывали придворные, драгоценности на их одеждах из дамаста и бархата переливались, попадая в луч света, и становились похожи на крылья радужных бабочек.

Никто не обращал на меня внимания, однако я чувствовал себя так, словно каждый встречный спрашивал мое имя. Как же я потом отыщу дорогу в этом лабиринте?

– Поначалу кажется, что здесь все слишком запутано, – заметил Сесил, угадав мои мысли. – Но со временем ты привыкнешь. Как и все мы.

В ответ я выдавил слабый смешок. Во дворе он выглядел таким всевластным, а здесь, в длинной галерее, будто уменьшился на фоне окружающего нас величия и стал похож на зажиточного купца вроде тех, что приезжали в замок Дадли. Такие люди с острым чутьем, заняв удобное положение в жизни, могли легко переносить злоключения.

– У тебя решительный вид, – с улыбкой продолжал Сесил. – Это забавно, но ненадолго. Чувство новизны быстро выветривается. Опомниться не успеешь, как тоже начнешь жаловаться, что здесь невыносимо тесно, и будешь готов все на свете отдать за глоток свежего воздуха.

Стайка смеющихся женщин с восхитительными прическами скользнула мимо нас, ароматические шарики громко постукивали на их туго стянутых корсетах. Я так и застыл на месте. Даже невиданные прежде вещицы восхитили меня, а уж когда одна из дам послала мне обольстительный взгляд, я не смог не ответить тем же: плененный ее утонченной бледностью, я совсем позабыл, где нахожусь. Она коварно улыбнулась и отвернулась, словно меня и не было, а я все смотрел ей вслед. Сесил тем временем, давясь от смеха, обогнув угол, вывел меня в очередную галерею, на этот раз безлюдную.

Собравшись с духом, я спросил:

– А вы давно здесь живете?

Задав вопрос, я забеспокоился, не сочтет ли он меня слишком напористым. Но в конце концов, не ожидает же он, что я всему научусь сам, ни о чем не спрашивая. Он ведь тоже слуга. Пусть по должности он стоит выше мастера Шелтона, но леди Дадли точно так же отдает приказы и ему.

На его лице вновь появилась странная улыбка.

– Я не живу здесь. У меня собственный дом неподалеку. В покоях при дворе живут те, кто может себе это позволить. Если тебя интересует моя служба: я государственный секретарь его светлости герцога и Совета. Так что в некотором роде мы с тобой едим с одной ладони.

– О, я понимаю, – ответил я как можно более беззаботно. – Я не хотел обидеть вас, милорд.

– Как я уже сказал, «мастер Сесил» будет достаточно. Здесь и так слишком много церемоний. – В его глазах вспыхнул шаловливый огонек. – А тебе не следует быть чересчур почтительным. Придворным не так часто выпадает радость слышать речь, не обезображенную притворством.

Взобравшись на лестничный пролет, мы оказались в коридоре более узком, чем недавние галереи; здесь не было гобеленов и ковров – просто стены, покрытые штукатуркой, и дощатый пол. Сесил остановился возле одной из дверей. Все они казались одинаковыми.

– Вот покои герцогских сыновей. Я не знаю, кто сейчас внутри, если вообще там кто-то есть. У каждого из них свои обязанности. Но так или иначе, здесь я тебя оставлю. – Он вздохнул. – У секретаря дела никогда не переводятся.

– Благодарю вас, мастер Сесил.

Мой поклон в этот раз вышел менее эффектным из-за седельной сумки, но я был искренне признателен за доброту. Все-таки ему пришлось отложить какие-то занятия, чтобы проводить меня и сгладить мое чувство одиночества.

– Пожалуйста. – Он чуть задержался, задумчиво разглядывая меня. – Прескотт… У твоей фамилии латинский корень. Давно твоя семья ее носит?

Вопрос застал меня врасплох. На мгновение я поддался панике, не зная, что отвечать и стоит ли отвечать вообще. Будет ли правильно солгать не моргнув глазом или понадеяться на едва обретенную, но все же возможную дружбу?

Я выбрал второе. Сесил вызывал доверие, но к правдивому ответу меня в большей степени побуждало не это. Наверняка ему уже все известно. Он знал, что я прибыл служить лорду Роберту. Разумеется, леди Дадли, а возможно, и сам герцог могли рассказывать обо мне что угодно. Едва ли они проявляли осмотрительность в отношении меня. Если сейчас дать заведомо лживый ответ их доверенному лицу, это может разом лишить меня всех возможностей продвинуться при дворе.

Сесил продолжал бесстрастно разглядывать меня.

– Прескотт, – отважно начал я, – это не настоящая моя фамилия.

– Вот как? – удивился он.

Меня снова охватили сомнения – еще не поздно. Я еще могу сочинить какое-нибудь убедительное объяснение. Не знаю почему, но я этого не сделал, вдруг почувствовав непреодолимую потребность сказать правду Никогда прежде я ни с кем не делился тайной своего происхождения по доброй воле. Однажды поняв, что мои признания делают меня объектом злобных насмешек и жестоких подозрений, я решил, что буду рассказывать правду только в случае крайней необходимости. О некоторых вещах не стоит говорить вслух, если не спрашивают. От этого лишь рождаются разные домыслы.

Пока все это проносилось в моей голове, Сесил глядел на меня со спокойной задумчивостью, и мне казалось тогда, что он воспримет мои слова как нужно или даже сможет посочувствовать мне. С таким пониманием смотрела на меня только мистрис Элис – и даже самое трудное признание давалось легко. Я привык доверять такому взгляду.

Я набрал в легкие побольше воздуха:

– Я найденыш. Мистрис Элис, женщина, вырастившая меня, дала мне это имя. В совсем старые времена Прескотты жили в доме священника. Там-то меня и нашли – в бывшем доме священника, рядом с замком Дадли.

– А твое имя? – спросил он. – Тоже заслуга мистрис Элис?

– Да. Она была из Ирландии. И очень чтила святого Брендана.

Последовала тягостная пауза. Ирландцев презирали, считая их бунтовщиками, но до сей поры мое имя не пробуждало ничьего любопытства. Я испугался, не сболтнул ли лишнего. Разумеется, деятельный человек даже рождение вне брака мог обернуть в свою пользу. С другой стороны, подобный изъян в происхождении отнимал больше возможностей, чем предоставлял. Фактически это был приговор к пожизненной службе в полной безвестности в лучшем случае и к нищете – в худшем.

Наконец Сесил произнес:

– Ты сказал «найденыш». Полагаю, это означает, что твои родители отказались от тебя?

– Да. Мне было самое большее неделя от роду.

Я изо всех сил старался сохранять бесстрастность, но голос отказывался повиноваться мне, то и дело срываясь и выдавая мою беспомощность.

– Мистрис Элис пришлось нанять для меня кормилицу из города. Судьбе было угодно, чтобы эта женщина потеряла своего ребенка, – иначе я мог бы и не выжить!

Он кивнул. Прежде чем вновь повисло неловкое молчание, я поспешно заговорил, не слишком задумываясь над тем, что несу:

– Мистрис Элис нередко говаривала: мол, повезло монахам, что меня не подбросили на порог монастыря. Я бы опустошил все их кладовые, и как бы они тогда выстояли в той передряге, что устроил им старикан Генрих?

Я засмеялся прежде, чем успел понять свою оплошность. Разговор зашел о религии – а ведь о ней крайне небезопасно болтать при дворе. Я не стал уточнять, что мистрис Элис полагала, будто больше моего аппетита только мой рот.

Сесил молчал. Я уже подумал было, что влип не на шутку из-за собственной неосмотрительности, когда он еле слышно пробурчал:

– Какая ужасная история.

Это проявление сочувствия никак не отразилось в его глазах: он по-прежнему вдумчиво изучал меня, словно желая запечатлеть мои черты в памяти.

– Мистрис Элис не знала, кто твои родители? Это могла быть незамужняя девица из местных – попала в историю с кем-то из владельцев усадьбы, а сказать побоялась. Боюсь, чаще всего так и бывает.

– Мистрис Элис умерла, – произнес я невыразительно.

Только что я по доброй воле сделал важное признание, но в моей жизни были горести, о которых я предпочел бы умолчать даже сейчас.

– На нее напали грабители по дороге в Стратфорд. Если она и знала что-то о моих родителях, то унесла это с собой в могилу.

Сесил потупил взор:

– Мне жаль, что так получилось. Любой человек, вне зависимости от происхождения, заслуживает знать, кто он и откуда. – Неожиданно он наклонился ко мне. – Но ты не впадай в отчаяние. Даже найденыши могут подняться высоко в нынешней Англии. Фортуна улыбается и тем, кому поначалу не везет. – С этими словами он отступил. – Что ж, приятно было познакомиться, оруженосец Прескотт. Если тебе что-то понадобится, не стесняйся обращаться ко мне – найти меня легко.

Он одарил меня еще одной загадочной улыбкой, развернулся на каблуках и зашагал прочь.

Глава 3

Я подождал, пока мастер Сесил не скрылся из виду, вдохнул поглубже и постучал в дверь. Никто не отозвался. Постучав еще раз и не дождавшись ответа, я надавил на ручку. Дверь поддалась.

Оказавшись внутри, я увидел, что «покои», как именовал их Сесил, состояли из небольшой комнаты, где главным предметом мебели являлась кровать с покосившимся балдахином. Исцарапанные деревянные панели закрывали нижнюю часть стен; в единственное окошко было вставлено зеленое стекло. Пол усеивали беспорядочно набросанные камыши; тут и там валялись испачканная одежда, кухонная утварь и столовые приборы. Стоял тошнотворный запах протухшей пищи и грязного белья.

Я сбросил седельную сумку на порог. Воистину некоторые вещи не меняются никогда. И в дворцовых покоях отпрыски Дадли умудряются жить как свиньи в хлеву.

С кровати раздавался храп. Я двинулся на звук, поминутно наступая на громко хрустевшие кости, незаметные в камышах. Аккуратно обойдя лужу рвоты, я потянул за полог. Перекладины угрожающе заскрипели. На всякий случай я отступил назад, внутренне готовясь к тому, что весь выводок Дадли с воем выпрыгнет на меня, потрясая кулаками, как бывало в детстве. В действительности же я увидел на кровати единственного человека со спутанными волосами цвета грязной пшеницы, одетого лишь в мятые чулки и рубашку. От него исходил запах дешевого пива. Гилфорд Дадли, семнадцати лет, младшенький в этой компании, в данный момент безнадежно пьяный. Я слегка ущипнул свисавшую с кровати руку, но его глотка исторгла лишь очередную руладу громкого храпа. Тогда я отважился потрясти его за плечо. Гилфорд взмахнул руками и поднял лицо с отпечатками мятой простыни.

– Чума на тебя! – пробубнил он.

– И вам доброго вечера, милорд Гилфорд, – ответил я, предусмотрительно сделав шаг назад.

Хотя он был младшим из пяти братьев и его я побеждал в схватках чаще, чем остальных, вряд ли следовало затевать побоище в первый же час моего пребывания при дворе. Он уставился на меня, пытаясь пробудить свое пропитое сознание и понять, кто перед ним. Когда это ему удалось, он насмешливо фыркнул:

– Ага, сиротка-ублюдок пожаловал. А какого черта ты здесь?..

Тут он закашлялся и нагнулся, чтобы сплюнуть на пол. Постанывая, он снова раскинулся на кровати:

– Ненавижу ее. Я ей еще покажу. Клянусь, она еще попляшет, эта добродетельная сучка!

– Она что, подсыпала вам чего-нибудь в эль? – невинно поинтересовался я.

Он сверкнул на меня глазами, пытаясь выбраться из кровати. Ростом он не уступал остальным Дадли, и, если бы эль не поубавил сил, он справился бы со мной, как с сопливым щенком. Неосознанно я нащупал рукоять кинжала. Разумеется, я не собирался обнажать оружие: простолюдин может быть приговорен к смерти, даже если угрожает дворянину лишь на словах. Но все-таки потертый эфес в ладони давал ощущение уверенности.

– Да, она подсыпала кое-что в мой эль. – Гилфорд слегка качнулся. – Думает, если она родня королю, так может чваниться передо мной. Я ей покажу, кто здесь главный. Вот только поженимся – задеру ее до крови, эту паршивую…

Неожиданно в комнате раздался другой голос, резкий, словно удар кнута:

– Заткни свое грязное хлебало, Гилфорд!

Гилфорд побледнел. Я обернулся. В дверях стоял не кто иной, как мой новый хозяин Роберт Дадли.

Я, конечно, не слишком радовался нашей предстоящей встрече, но, положа руку на сердце, в очередной раз невольно восхитился лордом Робертом. Признаться, я всегда ему втайне завидовал. У меня ничем не примечательное лицо: на такое взглянешь и тут же забудешь, словно вчерашний дождь. Роберт же представлял собой наилучший образец породы – ладная фигура, широкая грудь, мускулистые, как у отца, ноги, материнский точеный профиль, густые темные волосы, длинные ресницы и томные глаза, которые, думается, покорили немало девических сердец. У него было все, чего не было у меня, – годы службы при короле Эдуарде, высокие должности, возможность участвовать в краткой, но славной кампании против шотландцев. И разумеется, ему была предначертана женитьба и благосклонность (в этой или обратной последовательности) девицы с большими средствами.

Да, у лорда Роберта было все, что мог бы пожелать скромный человек вроде меня, – в то же время он обладал всем, чего скромному человеку вроде меня надлежало бояться.

Он захлопнул дверь, пнув ее сапогом:

– Только посмотри на себя, надрался, как поп. Ты отвратителен. У тебя в венах моча вместо крови.

– Я только… – Гилфорд побелел как полотно. – Я только говорил…

– Молчи. – Роберт беседовал с ним, словно не замечая меня.

Теперь же он обернулся, и глаза его угрожающе сузились.

– Смотрю, здесь у нас щенок с конюшни собственной персоной.

Я поклонился. Теперь, после десятилетнего перерыва, хорошо бы дать ему понять, что мои услуги не будут заключаться в предоставлении тела для битья.

– Да, милорд, – ответил я самым любезным тоном. – Я удостоен чести стать вашим оруженосцем.

– Правда?

Он одарил меня ослепительной улыбкой:

– Ну что ж, быть по сему. Правда, это не моя затея. Мать полагает, тебе пора начать отрабатывать свой хлеб. Будь моя воля, выбросил бы тебя клянчить милостыню на улице, где тебе самое место. Но раз уж так сложилось, – он обвел рукой комнату, – для начала приберись-ка тут. А затем помоги мне одеться для пира.

Он на мгновение задумался.

– Хотя нет, просто приберись. Ухаживать за господами – не то же самое, что ухаживать за лошадьми. Вряд ли ты освоил эту науку, разгребая навоз в Вустершире.

Он издал тонкий смешок, в высшей степени довольный собственной шуткой.

– Оставь, я могу одеться сам, всегда справлялся. Лучше помоги Гилфорду. Отец ожидает нас в тронном зале в течение часа.

– Милорд. – Я поклонился, сохраняя невозмутимый вид.

– Каков джентльмен, смотрите-ка! – загоготал Роберт. – Держу пари, с такими-то изящными манерами ты легко найдешь девчонку-другую, что не побрезгует твоим низким происхождением.

Обернувшись к брату, он упер в него палец с серебряным кольцом:

– А ты придерживай язык насчет ее. Она тебе кто угодно, но пока не жена. Взнуздай ее, оседлай и выведи на лужок, как я поступил с моей. И ради всего святого, убери как-нибудь эту вонь изо рта. Тебя я тоже жду в тронном зале, Прескотт, – обратился ко мне Роберт, выдавив подобие улыбки. – Приведи его к южному входу. Хорошо бы он не заблевал все шелка на высоких гостях.

Грубовато усмехнувшись, он развернулся и вышел. Гилфорд показал ему вслед язык и, к моему ужасу, исторг на пол очередную порцию рвоты.

Мне пришлось собрать волю в кулак, чтобы успеть в срок выполнить первое поручение. Большую часть валяющейся на полу одежды следовало хорошенько вымочить в уксусе – иначе не удалить налипшую на нее грязь и остатки пищи. Прачечной в моем распоряжении не было, поэтому я просто спрятал дурнопахнувшую кучу и отправился на поиски воды. В конце коридора обнаружился сосуд.

Я вернулся и приказал Гилфорду раздеваться. По его дряблой коже стекала коричневатая вода. Свежие укусы на бедрах и плечах красноречиво свидетельствовали о том, что он делил постель с клещами и блохами. Гилфорд стоял насупленный, голый, дрожащий и по-настоящему чистый, наверное впервые с тех пор, как попал ко двору. Не без труда откопав в куче одежды не слишком грязные сорочку, чулки, дублет и рукава из дамаста, я протянул все это ему:

– Не нуждается ли милорд в помощи?

Он вырвал у меня одежду. Предоставив его борьбе с вещами, я занялся собственной сумкой и извлек оттуда запасную пару чулок, новый серый дублет из шерсти и пару выходных туфель. Держа все это в руках, я невольно вспомнил, как мистрис Элис натирала жиром обувь. «Чтобы сияла, точно звезды», – говорила она, подмигивая. Каждый год она отправлялась на ярмарку в Стратфорд и однажды привезла мне оттуда туфли. Они были на два размера больше, на вырост, однако я гордо шлепал в них по лужам, пока в один мрачный день, по прошествии нескольких месяцев после ее гибели, не обнаружил, что туфли стали мне впору. До самого отъезда из дома Дадли я добросовестно натирал их жиром – как делала бы она. И я черпал жир из той же самой посудины, той же самой деревянной ложкой…

К горлу подступил комок. Оставаясь в замке, я мог воображать, будто она все время где-то рядом и помогает мне. Утренние часы в кухне, всегда бывшей ее владением, поля, по которым я скакал на Шафране, библиотека в башне, где я читал забытые хозяевами книги, – все это напоминало о ней, и чудилось, что вот-вот она выйдет из-за угла и позовет обедать. Но здесь мистрис Элис казалась такой далекой, словно я отправился не в Лондон, а в Новый Свет.

И все же впервые в жизни у меня была должность и возможность обеспечить себе лучшее будущее – не годится при этом хныкать, как дитя на крещении. Припомнив это ее любимое присловье, я взбодрился. Она всегда уверяла меня, что я смогу совершить все задуманное. Из уважения к ее памяти я обязан не просто выжить, а достичь чего-то большего. Преуспеть в этой жизни. В конце концов, кому известно, что таит мое будущее? Быть может, сейчас об этом смешно и думать, но кто знает, так ли уж невозможно мое освобождение от службы в один прекрасный день? Как заметил Сесил, даже найденыши могут подняться высоко в нынешней Англии.

Я скинул грязную одежду, встал так, чтобы меня не было видно, помылся остатками воды и быстро оделся. Повернувшись к Гилфорду, я увидел, что он сидит, запутавшись в дублете, в перекошенной рубашке и спущенных на коленях чулках. Спрашивать, нужна ли моя помощь, было явно излишне.

Глава 4

Гилфорд жил при дворе уже более трех лет и, скорее всего, занимался чем-то помимо пьянства. Однако заблудиться мы ухитрились в несколько секунд. Я так и представил, как спустя столетия в какой-нибудь галерее Уайтхолла отыщут наши два скелета. Причем мои пальцы будут сомкнуты на горле Гилфорда. Во избежание подобного исхода я решил взять поиски пути на себя. За золотую монету, изъятую у недовольного Гилфорда, паж привел нас к южному входу в тронный зал, где уже дожидались пышно разодетые братья Дадли. Не было только старшего, Джека.

– Наконец-то! – громко сказал Амброз Дадли, второй по старшинству. – Мы-то уж было подумали, что Брендану пришлось привязать тебя к кровати, чтобы одеть.

– Вот уж ни черта подобного, – скривился Гилфорд.

Братья засмеялись. Лишь в глазах Роберта не было веселья, он неустанно осматривал зал, словно ожидая кого-то. Генри Дадли, самый низкорослый и внешне наименее привлекательный из братьев, а потому обладавший наиболее скверным характером, хлопнул меня по плечу, будто мы были закадычными друзьями. Я с удовольствием отметил про себя, что стал на голову выше его.

– Как поживаешь, сиротка? – оскалился он. – Смотрю, ты ни на дюйм не подрос.

– Может, и подрос, да только не там, где видно, – ответил я с натянутой улыбкой.

Все не так плохо. Я ведь мог стать слугой Генри Дадли. В детстве он развлекался тем, что топил котят и наслаждался их жалобным мяуканьем.

– Как же! – фыркнул Генри. – Ведь даже пес знает, кто его мать, а ты?

Он смотрел вызывающе, готовясь затеять потасовку Генри всегда норовил поддеть меня побольнее, но в его нападках не было ничего непривычного – лишь то, о чем сам я размышлял одинокими ночами. Я решил не поддаваться на провокацию.

– И я бы узнал, будь у меня возможность.

– Уж без сомнения, – ухмыльнулся Гилфорд. – Я тоже ответил бы так на твоем месте. Но, слава богу, я не ты.

Братья пронзительно расхохотались.

– Клянусь Богом, ведете себя как сборище девиц, – неодобрительно глянул на них Роберт. – Кто он такой, чтобы стоил ваших забот? Лучше бы смотрели внимательнее вокруг. Взгляните только на Совет, сгрудились на помосте, словно стая ворон.

Я проследил за его рукой и увидел нескольких мрачного вида людей, стоявших близко друг к другу Их черные мантии сливались и напоминали разлитые чернила. Помост, на котором они толпились, был покрыт золотой тканью, а на нем возвышался обитый бархатом и увенчанный балдахином с вышитой розой Тюдоров трон. Я внезапно с волнением осознал, что сегодня вечером, быть может, увижу самого короля, и завертел головой.

Зал весь светился. Расписанный потолок состязался в красоте с мощенным черными и белыми плитами полом, по которому знатные гости двигались, как по огромной шахматной доске. На галерее наигрывали менестрели. Младшие придворные чины просачивались в зал: многие из них направлялись к стоявшим на подпорках столам, которые ломились от простых и изысканных кушаний. Другие же собирались группами, шептались, прихорашивались, глазели по сторонам. Если бы у интриг имелся запах, Уайтхолл пропитался бы им насквозь.

Откуда-то сзади послышались шаги. Повернувшись, я заметил приближавшегося высокого сухопарого человека, одетого в атлас стального цвета, – Джон Дадли, герцог Нортумберленд, собственной персоной. Не успев опомниться, я уже отвешивал самый низкий поклон, на какой был способен.

– О, вижу все в сборе. Прекрасно, – негромко сказал он. – Амброз, Генри, окажите внимание Совету, – похоже, они испытывают непреодолимую потребность в выпивке. Роберт, я только что получил известие: кто-то из должностных лиц должен отправиться по срочному делу в Тауэр. Поезжай туда и разберись.

Даже склонившись почти до пола, я расслышал нотки недоверия в голосе Роберта:

– Тауэр? Но я был там не далее как сегодня днем, и все казалось в порядке. Возможно, это недоразумение. Умоляю вас, милорд, позвольте мне съездить туда позже.

– Боюсь, придется ехать сейчас, – ответил герцог. – Как я уже сказал, дело не терпит отлагательств. Сегодня вечером мы установили комендантский час раньше обычного. У черни не должно возникнуть поводов для волнений.

Я почти чувствовал ярость, исходившую от Роберта. Холодно поклонившись, он произнес краткое «милорд» и удалился.

Герцог обернулся к младшему сыну:

– Гилфорд, найди себе место у камина и оставайся там. Когда прибудут их светлости герцоги Саффолк, окажи им подобающие услуги. И могу я просить тебя проявлять несколько большую умеренность в употреблении вина?

Гилфорд потупился. Печально вздохнув, герцог перевел взгляд своих черных глаз на меня:

– Оруженосец Прескотт, встань. Я довольно давно не видел тебя. Как прошла поездка?

Мне пришлось изогнуть шею, чтобы посмотреть герцогу в лицо. Большую часть моей жизни он находился при дворе, слишком занятый на королевской службе, поэтому до сих пор я сталкивался с ним лишь несколько раз – и был поражен его величием. Его природную стройность помогала сохранять многолетняя военная дисциплина; парчовая накидка до колен и скроенный по фигуре дублет подчеркивали высокий рост. Толстая золотая цепь, свисавшая с плеч, свидетельствовала о богатстве и успехе. Все в нем говорило о почти безграничном могуществе. Мало кому приходило в голову задуматься над тем, что его глубоко посаженные глаза таят следы бессонницы, а тщательно ухоженная бородка скрывает скорбные морщины.

Вспомнив слова мастера Шелтона о цене большой власти, я осторожно произнес:

– Поездка прошла благополучно, милорд. Благодарю вас за дарованную мне возможность нести свою службу.

Нортумберленд тем временем рассеянно оглядывал зал и, казалось, слушал меня вполуха.

– Право, не меня тебе следует благодарить за оказанную честь, – ответил он. – Не я вызвал тебя ко двору. Миледи, моя супруга, сочла это полезным, хотя я не уверен, заслуживает ли Роберт роскоши иметь личного слугу.

Он вздохнул и вновь повернулся ко мне:

– Напомни, сколько тебе лет?

– Полагаю, двадцать, милорд. Точнее, двадцать лет я прожил в вашем доме.

– Действительно. – Его губы тронула едва заметная холодная улыбка. – Возможно, именно поэтому моя супруга так настаивала на твоем приезде. Теперь ты взрослый мужчина, и тебе пора проявить себя на службе нашему дому.

Он кивнул вслед Роберту и добавил:

– Ступай же. Оставайся с моим сыном и выполняй его указания. Настали опасные времена. Мы не забываем в своей щедрости тех, кто верен нам.

Я снова низко поклонился и, уходя, услышал, как герцог пробормотал:

– Но также мы не забываем и предательства.

Говоря это, он уже не смотрел на меня. Развернувшись, герцог вошел в зал, и с его появлением воцарилась тишина.

В полном смятении я последовал за Робертом. Мастер Шелтон тоже говорил, что Дадли вознаграждают за преданную службу. Тогда я был уверен, что мне уготовано место его преемника. Теперь же я не мог избавиться от мысли, что оказался в каком-то змеином логове, где каждое неверное движение приведет меня к гибели. Чем дольше я об этом размышлял, тем сильнее занимал меня вопрос об истинных причинах моего пребывания при дворе. В отличие от герцога леди Дадли была частью моего детства, хотя я по мере возможностей старался не появляться пред ее надменным взором. В тех редких случаях, когда герцогиня вообще замечала найденыша, она неизменно выказывала презрение и никогда не мешала сыновьям мучить меня. Я всегда подозревал, что леди Дадли не слишком охотно позволяет мистрис Элис меня воспитывать, – только затем, чтобы люди не болтали, будто герцогиня позволила брошенному ребенку погибнуть в своих владениях. Почему же тогда она приказала мне прибыть ко двору и служить ее сыну в столь испытующие для семьи Дадли времена?

Я был так погружен в свои мысли, что на время забыл о происходящем. Мои раздумья бесцеремонно прервала неизвестно откуда взявшаяся посреди коридора рука, схватившая меня за горло и втащившая в какую-то зловонную комнатенку. Дыра, заляпанная испражнениями, и тошнотворный запах весьма недвусмысленно говорили о предназначении этого помещения. Прижавшись к стене, я лихорадочно зашарил под одеждой, пытаясь нащупать припрятанный кинжал и при этом не испачкаться.

– Отрублю тебе руку прежде, чем успеешь обнажить свой жалкий обломок.

Я поднял глаза навстречу шагнувшей ко мне тени. В тесной комнате лорд Роберт казался настоящим великаном.

– Ну же? – угрожающе произнес он. – Что сказал тебе мой отец?

– Он сказал следовать за вами и исполнять ваши повеления, – ответил я, стараясь сохранить спокойный тон.

Он приблизился еще на шаг:

– И?..

– И это все.

Роберт придвинулся так близко, что я чуть не задохнулся от аромата мускуса, исходившего от его одежды.

– Лучше скажи мне правду. А не скажешь – моли Бога, чтобы я сам ее не узнал. – Он испытующе смотрел на меня. – Он упоминал Елизавету?

– Нет, – быстро произнес я, лишь мгновение спустя поняв, о ком идет речь.

– Не знаю, с чего бы матери вздумалось возиться с тобой? – фыркнул Роберт. – На что вообще годен такой деревенский дурень? Разве только чистить мне сапоги.

Он отступил. Раздался стук кремня о кресало, и лицо лорда Роберта озарилось вспышкой. Он поставил зажженную свечу на пол:

– Вот что я тебе скажу, пока ты не научился лгать. – Он смотрел на меня поверх пляшущего пламени. – Так отец ничего не говорил о ней?

Я вспомнил все услышанное при въезде в Лондон, но, повинуясь внутреннему голосу, решил изобразить полное неведение.

– Если бы он что-то такое сказал, я не скрыл бы от вас, – опустив глаза, пробормотал я.

Он грубо расхохотался:

– Нет, ну каков скромник! А я и забыл, как ловко ты умел исчезать на заднем дворе и сидеть там тише воды ниже травы. Понимаю, почему матушка так настаивала на твоем приезде. Ты ведь и вправду тот, кого нет.

Его смех оборвался внезапно, как и начался.

– Да, – выдохнул Роберт, словно обращаясь к самому себе. – Оруженосец, которого нет. Великолепно.

Я стоял не двигаясь. Мне не нравилось выражение его лица – оно ясно говорило о зреющем в его голове злом умысле. Он развернулся на каблуках:

– Скажи-ка, а если бы я предложил тебе сегодня вечером выполнить для меня одно поручение? Наградой будет целое состояние.

Зловонный воздух, словно петлей, сдавливал мое горло.

– Так что же? – Роберт улыбался, слегка обнажая ряд безупречных зубов. – Неужели нечего сказать? Это тебе-то, такому проныре? Я предлагаю дело, которое изменит всю твою жизнь, даст тебе возможность покинуть службу и стать свободным человеком. Ты ведь об этом только и мечтаешь. Ты ведь не хочешь всю жизнь оставаться никем? Ты же у нас умненький найденыш. А что, ты наверняка и грамоте обучен – времени не терял с тем монахом, что нанял для тебя Шелтон. Держу пари, старый развратник, пока растлевал тебя, мог заодно и латынь втолковать. Ну, так я прав? Ты можешь читать и писать?

Я поднял на него взгляд и кивнул.

Его улыбка стала злорадной.

– Конечно, так я и думал. Я всегда знал, что ты не такой дурачок, каким хотел казаться. – Он заговорщицки понизил голос. – И мне известно, что наша гордячка Бесс будет сегодня здесь, хотя милорд, мой отец, и прикидывается, будто ничего не знает.

Я с трудом справился с нахлынувшим волнением. Значит, это правда. Елизавета Тюдор здесь, в Лондоне. И я был свидетелем ее въезда в столицу.

Роберт помрачнел. Затем заговорил, и в его голосе зазвучала неприкрытая ярость, словно я исчез и ему не было нужды подбирать слова:

– Отец обещал мне, что, когда настанет час, я не буду забыт. Он говорил, нет никого достойнее меня. Но теперь он как будто решил все почести отвалить Гилфорду, а меня заставить делать грязную работу. Господи боже, ведь я выполнял все его приказы; я даже женился на этой вялой овце Эми Робсарт. Ведь это он счел, что так будет лучше. Чего еще он от меня хочет? Когда же настанет мой черед получить заслуженное?

Прежде мне не приходилось слышать, чтобы отпрыски Дадли выражали недовольство своим отцом. Так заведено у знати: отцы отправляют сыновей служить на высоких должностях и помогать семье. У братьев нет иной судьбы, кроме как следовать указаниям герцога, но в награду за послушание они разделят впоследствии его состояние. Насколько я знал, жаловаться Роберту было не на что. Он ни дня своей жизни не голодал и ни разу не испытывал нужды – и, скорее всего, никогда не испытает. Едва ли он заслуживал моего сочувствия, однако в этот момент я ясно увидел, насколько он беспомощен. Подобно всем сыновьям, пытающимся разорвать путы, наложенные их отцами.

– Довольно! – Он ударил кулаком по ладони. – Настало время показать себя. А ты – ты, червь, мне поможешь.

Он рывком приблизился ко мне:

– Или хочешь отправиться назад на конюшню и прозябать там остаток жалких дней?

Я молчал. Конечно, я предпочитал конюшню, где жизнь моя была бы предсказуема, но вместо того, чтобы сказать об этом вслух, я посмотрел ему в глаза и произнес:

– Быть может, милорд соблаговолит поведать мне суть поручения?

Мой вопрос привел его в чувство. Он оглянулся через плечо и снова обернулся ко мне, беспокойно кусая нижнюю губу в приступе сомнения, затем угрожающе прошипел:

– Если подведешь меня или станешь замышлять недоброе, клянусь, во всей Англии не сыщется места, где ты мог бы укрыться от моего гнева. Ты понял? Я найду тебя, Прескотт, и прикончу голыми руками, не сомневайся.

Я не ответил. Таких угроз вполне можно было ожидать. Ему необходимо было запугать меня, удостовериться, что я боюсь его и потому не предам. Становилось все любопытнее: чего же он так отчаянно добивается?

– Очень хорошо, – сказал он. – Для начала ты должен иметь в виду: она способна выкинуть что-нибудь, когда меньше всего этого ожидаешь. Я знал ее еще девчонкой. И скажу тебе, ничто не доставляло ей большего удовольствия, чем преподносить сюрпризы. Замешательство окружающих приводит ее в восторг.

Теперь он подбирал слова с осторожностью, и я чувствовал, что у произносимых им фраз имеется двойное дно. Похоже, дело не в простой браваде сына перед властным отцом.

– Взять хоть ее сегодняшнее прибытие в Лондон, – продолжал Роберт. – Прокралась в город незаметно, никого не предупредив. Лишь по приезде в свою усадьбу отправила во дворец посланника, испрашивая дозволения навестить брата, как сделала ее сестра, леди Мария, несколько месяцев назад.

Он отрывисто рассмеялся:

– Она у входа в западню. Не приведи господь, Елизавета сдастся на нашу милость или ее обскачет папистская сестрица. Но нет, ей все сойдет с рук, если я хоть что-то понимаю. Она прекрасно знает, что ей не посмеют отказать в приеме. Как она и рассчитывала, слухи о ее прибытии заполонили Лондон. Она дает нам понять, что ни один Дадли не может тягаться с ней в могуществе.

По его словам выходило, что визит Елизаветы в столицу – тщательно продуманный ход, она появилась в Лондоне, привлеченная известиями о болезни и надвигающейся кончине своего брата. Я снова почувствовал непреодолимое желание не связываться с этим поручением. Зачем искать неприятностей на свою голову? Как бы ни заманчиво звучали посулы Роберта, в этот самый момент обещанная им свобода казалась мне весьма сомнительной.

Я попытался справиться с дыханием:

– Но выслушает ли она меня? Прежде ей не доводилось меня видеть.

– Выслушает, поскольку ты явишься от меня, а я ее друг, никогда не дававший повода сомневаться. Я не мой отец. И я не обману ее доверия.

Он пошарил в перчатке, извлек оттуда перстень и бросил его мне:

– Передай ей это. Она поймет. Но сделай все незаметно, я не хочу, чтобы эта сплетница, ее няня мистрис Эшли, знала о моих делах. Скажи, что меня задержали, но я вскоре пришлю ей весточку нашим обычным способом, и мы сможем увидеться наедине. Скажи, что я намерен получить обещанное.

Он грозно придвинулся ко мне:

– И не выпускай ее из виду, даже если она отошлет тебя прочь. Мне понадобится полный отчет о ее действиях с той минуты, когда она вступит во дворец, до той минуты, когда его покинет.

Роберт отцепил от пояса кошелек и швырнул его на пол рядом с оплывшей свечой:

– Если преуспеешь, получишь больше. Как знать? Ты можешь стать богатым человеком, Прескотт. Под лежачий камень вода не течет – все в твоих руках. Когда справишься с заданием, развлекайся как хочешь. Елизавета всегда ложится рано. Найди себе какую-нибудь бабенку. Напейся. Ешь, пока не лопнешь. Но никому ни слова. Ровно в девять утра явишься ко мне.

Он отпер дверь. Как только его шаги смолкли, я подхватил кошелек и выскочил из уборной. Уже в коридоре, судорожно глотая воздух, дрожащими пальцами я развязал тесемки. Там было гораздо больше, чем я мог вообразить. Еще несколько таких кошельков, и я смогу, если понадобится, оплатить дорогу в Новый Свет.

И всего-то нужно было доставить по назначению перстень лорда Роберта.

Глава 5

По нескольким коридорам я вышел наружу. Отблеск факелов, закрепленных на стенах, падал на зарешеченные окна дворцовых башен, и они становились похожи на тускло светящиеся глаза. В небе плыла почти полная луна, обволакивая сад бледным сиянием. Заросли ивы и островки ароматных трав скрывала тисовая изгородь высотой по пояс: она вела вдоль тропинки к поросшим лишайником ступеням уединенного причала. Стоявший там железный светильник бросал огненные блики на поверхность воды. Вокруг никого не было.

До меня доносился плеск воды. Можно было бы наслаждаться неожиданной тишиной и благоуханием ночи, если бы меня не мучил вопрос: что же делать дальше? Я не знал времени прибытия принцессы и, конечно, не мог запросто предстать перед ней и попросить меня выслушать. Ни один стражник, если он не зря ест свой хлеб, не станет связываться с сомнительным незнакомцем, даже со знаком на рукаве. Знак легко украсть, а перстень показывать мне не разрешалось. Иных же доказательств собственной благонадежности у меня не было.

Оставалось лишь положиться на случай. Я отступил в тень и прислушался к плеску воды. Через некоторое время звук стал более отчетливым и ритмичным. Показалась крытая балдахином барка. Стражники построились. Откуда-то из сада внезапно появилась опрятная фигура: мое сердце замерло, когда я узнал мастера Сесила. За его спиной возник еще один человек, одетый в черное. Я ощущал покалывание в затылке. Сколько еще народу рыскает там в тени?

Барку охраняли. Низко пригнувшись, чтобы остаться незамеченным за изгородью, я медленно двигался в сторону причала, и каждый осторожный шаг громом отдавал в ушах. Так я почти достиг кромки воды. Три фигуры в плащах спустились с барки и поднялись по ступеням на причал. Елизавета шла впереди, ведя на цепочке серебристую гончую. Узкая рука откинула капюшон, и я увидел огненные локоны в обрамлении серебряного филигранного убора и худое лицо.

Сесил и незнакомец в черном поклонились. Я подкрался поближе, надежно укрытый тенью изгороди. Теперь я был на расстоянии броска камня от всей компании и мог хорошо слышать их голоса, звучавшие еще отчетливее в ночной тишине. Первым заговорил Сесил, с тревогой и настойчивостью в голосе:

– Ваше высочество, я вынужден умолять вас изменить свое решение. Двор небезопасен в нынешней ситуации.

– И я говорила в точности то же самое, – вмешался нагловатый голос, принадлежавший дородной даме, которая сопровождала принцессу.

Должно быть, это та самая женщина, которую упоминал Роберт, – мистрис Эшли. За ее спиной стояла еще одна, чуть более высокая, фигура, закутанная в плащ из рыжеватого бархата, – пока она хранила молчание.

– Я говорила ее высочеству не далее как час назад, – продолжала дама. – Но разве ей есть дело до моих тревог? Конечно нет. В конце концов, кто я такая – всего лишь вырастившая ее женщина!

Голос принцессы выдал раздражение.

– Эш Кэт, прекрати говорить обо мне так, будто меня здесь нет.

Она пристально посмотрела на свою няню, и, к моему изумлению, та ответила ей таким же взглядом. Елизавета обернулась к Сесилу:

– Я уже сказала мистрис Эшли, что вы оба слишком тревожитесь. Этот двор никогда не был для меня совершенно безопасен, тем не менее – взгляните – я все еще жива и могу бродить по этим залам.

– Разумеется, – ответил Сесил. – Никто не сомневается в вашей способности к выживанию, миледи. Но лучше бы вы посоветовались со мной, прежде чем покинуть Хэтфилд. Прибыв в Лондон так, как сегодня, вы рискуете вызвать недовольство его светлости герцога.

Ее ответ прозвучал довольно резко:

– Не понимаю, в чем дело. Чем я отличаюсь от своей сестры Марии, которой было дозволено навестить нашего брата? Ее он принял со всей любезностью. – Она дернула плащ. – А теперь, если вы закончили, я отправляюсь в тронный зал. Эдуард будет ждать меня.

Я пробирался за изгородью вслед за ними, опасаясь, что стоит наступить на какую-нибудь ветку – и хруст тут же выдаст меня с головой. К счастью, благодаря мягким кожаным подошвам я двигался по траве почти бесшумно. Только что я подслушал разговор, явно не предназначенный для моих ушей, выполняя поручение, которое с каждой минутой все больше напоминало какую-то хитрую уловку. Роберт мог уверять, что никогда не обманет доверие принцессы, однако Сесил полагал, что герцог на это вполне способен. А что, если послание моего господина и перстень таят в себе еще больше неприятностей, чем я могу представить?

– Ваше высочество, прошу вас.

Сесил семенил за ней, с трудом поспевая: при всей хрупкости телосложения, принцесса шла размашистым, мужским шагом.

– Я умоляю вас: если бы вы только могли понять, какому риску подвергаете себя! Вы не отвергли бы предложение герцога разместиться в дворцовых покоях!

Значит, Роберт был прав: герцог знал о ее прибытии. И он предлагал ей остановиться в Уайтхолле. Зачем же он обманывал собственного сына?

Она остановилась:

– Я не обязана давать подробные объяснения, но я «отвергла», как вы сказали, предложение герцога, потому что во дворце сейчас слишком много гостей. Мое состояние здоровья таково, что я не могу позволить себе риск подцепить какую-нибудь болезнь.

Она властно подняла руку:

– Довольно. Вы меня не разубедите. Я ждала слишком долго и намерена повидаться с братом сегодня. Никто, даже его светлость герцог Нортумберлендский, не сможет мне помешать.

Сесил неохотно склонил голову, показывая, что понял всю бесполезность своих доводов:

– Но позвольте хотя бы мастеру Уолсингему сопровождать вас. Он хорошо тренирован и сумеет обеспечить вашу безопасность в случае…

– Нет, и еще раз нет. Мне не нужен ни мастер Уолсингем, ни другой защитник. Крест Господень, да разве я не сестра короля? Что может угрожать мне при его дворе?

Не дожидаясь ответа, Елизавета решительно направилась ко входу. За ней неотступно следовал пес. Внезапно он остановился, глухо заворчал и злобно уставился в сторону изгороди. Я замер: гончая меня учуяла. Елизавета дернула за цепочку. Собака не двинулась с места, ворчание перерастало в угрожающий рык. Я услышал, как принцесса спросила: «В чем дело?» – и понял, что другого выхода нет.

Я выпрямился и направился к проему в изгороди; гончая залилась леденящим кровь лаем. Я преклонил колени и снял шляпу. На мое лицо в лунном свете падали тени. Принцесса остановилась, а собака снова зарычала. Сесил щелкнул пальцами. Стражники тут же оказались рядом. В мгновение ока они вплотную обступили меня, обнажив оружие. Шевельни я хоть мускулом – и напоролся бы на один из окруживших меня клинков.

Пес натягивал цепочку, сморщив нос и обнажив клыки. Елизавета погладила его по лоснящейся шерсти на голове:

– Тише, Уриан.

Я услышал, как она добавила: «Сидеть». Пес уселся, не сводя с меня странных зеленоватых глаз.

– Полагаю, мне знаком этот юноша, ваше высочество, – заметил Сесил. – Уверяю, он не причинит вам вреда.

Она подняла тонкую красновато-рыжую бровь:

– Да уж наверное, если ему взбрело в голову прятаться в тисовой изгороди. И кто же он?

– Оруженосец Роберта Дадли.

Я поднял глаза и успел увидеть, что Сесил быстро взглянул в мою сторону. Я так и не понял, забавляло его все происходящее или сердило. Принцесса двинулась дальше, стражники отступили, а я так и стоял, преклонив колени.

В жизни каждого бывают поворотные моменты, которые придают смысл всему существованию, если хватает мудрости распознать их. С течением времени их становится больше, словно нанизанных на нить жемчужин, – они и составляют суть нашей жизни, а воспоминания о них дарят нам утешение в час, когда конец близок.

Одним из таких моментов стала для меня встреча с Елизаветой Тюдор. Первое, что я отметил про себя: она вовсе не красавица. Слишком узкий для такого лица подбородок, длинный тонкий нос подчеркивал круглые щеки и изогнутые брови, неестественно широкий рот и тонкие губы, словно отмеченные привкусом тайн. Слишком бледная и тонкая, она напоминала волшебное существо неопределенного пола.

Затем я посмотрел ей в глаза. У Елизаветы был непроницаемый взгляд; расширенные зрачки на фоне золотистых радужных оболочек, словно два солнца во время затмения. Мне доводилось видеть подобные глаза много лет назад, когда в замок Дадли приезжал бродячий зверинец. Тогда я тоже был поражен исходившей от них скрытой мощью. Это были глаза льва.

– Оруженосец лорда Роберта? – обратилась она к Сесилу. – Как же это? Я никогда не видела его прежде.

– Я совсем недавно при дворе, ваше высочество, – поспешно отозвался я. – Ваша собака – она иностранная?

Она строго посмотрела на меня: никто не давал мне дозволения вступать в беседу.

– Собака из Италии. А ты разбираешься в породах?

– Я многому научился, пока трудился на конюшне у Дадли.

– Действительно? Она наклонила голову. – Протяни-ка руку.

Поколебавшись мгновение, я с опаской вытянул рукав. Она ослабила цепочку. Гончая рванулась ко мне. Я с трудом удержался, чтобы не отскочить, почувствовав дыхание пса на своей коже. Собака принюхалась, лизнула мне руку и, к моему облегчению, отошла.

– Ты умеешь обращаться с животными, – заметила Елизавета. – Уриан редко ладит с незнакомцами.

Она сделала знак, чтобы я поднялся с колен:

– Как твое имя?

– Брендан Прескотт, ваше высочество.

– Ты дерзкий юноша, Брендан Прескотт. Поясни, зачем ты здесь.

Я вдруг почувствовал, что дрожу как осиновый лист, и поспешно продекламировал:

– Мой господин просил передать вам, что сожалеет по поводу вынужденного отсутствия. Он не может сейчас сам встретить ваше высочество. Его отозвали по срочному делу.

Больше я сказать не осмелился. Я обещал передать кольцо наедине. К тому же вряд ли стоило при всех заводить речь о ее отношениях с Робертом Дадли. Я молчал, а она не сводила с меня глаз. В этом взгляде была такая сила, что мне невольно припомнились истории о ее отце, покойном короле: будто он мог видеть сквозь человеческую кожу и по току крови определять, правду ли говорит собеседник.

Она откашлялась и хрипло усмехнулась:

– Ты сказал, срочное дело? Без сомнения, это правда. Ведь у лорда Роберта есть отец, которому должно повиноваться.

Я едва сдержал понимающую улыбку:

– Именно так, ваше высочество.

– О да, и кому, как не мне, знать все о требовательных отцах.

Смех замер на ее губах, она вручила цепочку с Урнаном Сесилу и махнула мне рукой:

– Пойдем со мной, оруженосец. Ты позабавил меня сегодня, а это ценно. – Она бросила насмешливый взгляд на своих спутников. – В последнее время нечасто выпадают подобные радости.

Волна восторга прокатилась по моему телу от затылка до пальцев ног. Мастер Шелтон предупреждал меня, что неприятности идут за ней по пятам. Но сейчас я готов был об этом забыть.

Следуя за ней и стараясь не забегать вперед, я вошел во дворец. При первой же возможности мистрис Эшли, оттолкнув меня плечом, пробралась поближе к принцессе и что-то невнятно прошептала. Я услышал, как Елизавета произнесла:

– Нет. Я сказала, он пойдет рядом со мной, и он пойдет. Один.

– Я запрещаю. Будут слухи, – резко возразила мистрис Эшли.

– Не думаю, что небольшая прогулка породит слухи, Эш Кэт, – сухо ответила Елизавета. – А ты не доросла, чтобы запрещать мне.

Няня бросила на нее сердитый взгляд, но тут вмешался Сесил:

– Мистрис Эшли, от этого юноши не будет вреда.

– А это мы еще посмотрим, – заявила мистрис Эшли. – Он ведь, кажется, служит Дадли?

Сверкнув на меня глазами, она удалилась. Я благодарно поклонился Сесилу. Должно быть, он понимал, что меня послал Роберт, и пытался облегчить мне выполнение первого поручения. При этом секретарь избегал встречаться со мной взглядом, намеренно замедлял шаг и оказывался позади нас, вводя меня в немалое замешательство. Столь же непонятно было поведение человека в черном по имени Уолсингем. Он двигался с бесшумной кошачьей грацией, сохраняя на длинном лице образцовую невозмутимость.

Меня окружали бдительные защитники принцессы, я почти чувствовал, как они сверлят взглядами мою спину. Вторая спутница Елизаветы оставалась единственной, чьего лица я пока не рассмотрел, хотя, полагаю, и у нее были причины не желать моего присутствия: эта мысль пришла мне в голову, когда я мельком увидел ее темные дерзкие глаза, блеснувшие на меня из-под капюшона.

Елизавета прервала ход моих размышлений:

– Я сказала, иди со мной, оруженосец, а не наступай мне на пятки.

Я поспешил нагнать ее. Она быстро и негромко заговорила:

– У нас мало времени до того, как мы войдем в зал. Я должна знать истинную причину отсутствия Робина.

– Робина, ваше высочество? – переспросил я, опешив.

– Быть может, ты служишь другому лорду Роберту? – Она коротко усмехнулась. – Срочное дело, подумать только. Я-то полагала, только тюрьма могла помешать ему быть в Уайтхолле этой ночью.

Она посерьезнела.

– Так где же он? Ему прекрасно известно, как я рисковала, прибыв сюда.

– Я… – Мой язык прилип к гортани и отказывался повиноваться. – Я… Я не могу сказать, ваше высочество.

– То есть ты не знаешь. – Она свернула в галерею.

Я ускорил шаг.

– Он не сказал мне. Но он просил передать вам это.

Я торопливо полез в карман, спеша унять ее гнев и совершенно забыв об указании Роберта отдать перстень без свидетелей. Она быстро протянула руку и схватила меня за запястье:

– Да чтоб тебя, ты и впрямь совсем новичок при дворе. Не здесь! Что это? Опиши.

– Перстень, ваше высочество, серебряный, с ониксом. Мой господин снял его с пальца.

Она замедлила шаг и почти остановилась. Даже в тускло освещенном коридоре было видно, как кровь хлынула к ее щекам. Королевской маски на секунду не стало, и под ней обнаружилась румяная от удовольствия девушка. Взволнованный такой разительной переменой, я решительно продолжил исполнять порученное:

– Лорд Роберт сказал, ваше высочество поймет и вскоре он сможет устроить вам встречу наедине и получит обещанное.

Эти слова встретили гробовое молчание. К моему ужасу, она вся словно заледенела. Остановившись, она смерила меня таким взглядом, словно ростом я был на голову ниже ее:

– Можешь сказать своему господину, что я все прекрасно поняла. Как обычно, он возомнил о себе невесть что и позабыл, кто я такая.

Я застыл. Впереди звучали музыка и голоса, мы приближались к залу.

– Миледи, – наконец выдавил я, – боюсь, милорд настаивал на том, чтобы вы приняли знак его верности.

– Он настаивал! – пронзительно взвизгнула она.

Остановившись, принцесса понизила голос до звенящего шепота:

– Я никогда не дам себя уговорить – будь то твой господин или любой другой мужчина. Скажи Роберту, что он заходит слишком далеко. Слишком далеко, Богом клянусь.

Елизавета демонстративно отвернулась, и тут же, бесцеремонно оттолкнув меня, возле принцессы очутилась мистрис Эшли, готовая принять ее плащ.

Было очевидно, что разговор окончен. Я отступил, и мимо прошествовала спутница Елизаветы, откинувшая наконец свой капюшон. Она была юна и миловидна, с живыми чертами лица и лукавым блеском в глазах. Девушка быстро улыбнулась мне, и я недовольно отвел взгляд: мне вдруг показалось, что сцена моего унижения доставила ей удовольствие.

Оглядевшись, я обнаружил, что Уолсингем куда-то исчез. Сесил с поклоном произнес:

– Ваше высочество, мастер Уолсингем просил извинить его: неотложное дело. С вашего позволения, я отведу Уриана на псарню.

Он поцеловал ее протянутую руку и повернулся, чтобы уйти, но Елизавета удержала его.

– Сесил, – сказала она, – я должна сделать это ради Эдуарда. Пусть не думают, будто я собираюсь трястись от страха в своем доме и ждать их приглашений.

В ответ он грустно улыбнулся:

– Я знаю. Я лишь смею надеяться, что вы не навредите себе.

С этими словами он удалился, ведя с собой собаку.

На пороге зала обе спутницы принцессы заняли места по бокам от нее. Гордо выпрямившись и царственно подняв подбородок, она спускалась по ступеням – в этот момент она показалась мне необычно маленькой и уязвимой. Елизавета вступила в зал, и музыка на галерее захлебнулась, струны издали протяжный нестройный звук и смолкли. Повисло молчание, такое глубокое, что я мог хорошо слышать ее шаги по расписанному полу. Медленно продвигаясь в тени, я сумел прошмыгнуть в двери и смешаться с толпой. Теперь я мог видеть, как через строй кланяющихся придворных навстречу принцессе шагает герцог.

– Милорд Нортумберленд, какая честь, – произнесла Елизавета.

Герцог поклонился и приник бородкой к руке принцессы, не отводя глаз от ее лица:

– Это прежде всего честь для меня, ваше высочество. Я счастлив приветствовать вас во дворце.

– Неужели? – Она одарила его чарующей широкой улыбкой. – А я, признаться, думала, вы бесконечно станете отказывать мне в удовольствии быть принятой при дворе. Как давно моя сестра Мария была здесь с визитом? Четыре месяца назад? Пять? И за все это время я не получила от вас ни одного приглашения.

– Ах, вы же понимаете, я выжидал подходящего момента. – Герцог выпрямился и теперь на голову возвышался над принцессой. – Вам известно, что его величество был болен.

– Разумеется, известно. Однако теперь Эдуард на пути к полному выздоровлению, не правда ли?

– Это так, и он спрашивал о вас несколько раз. Вы, конечно же, получали его письма?

– Да, письма… Я получала… Ваши слова – большое облегчение.

Я заметил, что она смягчилась и даже кокетливо вскинула подбородок, позволив герцогу взять ее под руку и сопроводить в зал. Среди ослепительного сияния огней и блеска зеркал, среди цветного атласа и вычурных драгоценностей, в толпе отвешивающих поклоны разодетых придворных она казалась алебастровой статуей. Озноб пробежал по моей спине. Я словно увидел все происходящее другими глазами: моему мысленному взору предстало прибежище вероломства и лжи, населенное откормленными хищниками, которые окружили принцессу, словно добычу.

Все-таки не стоит чересчур увлекаться старомодными идеями рыцарства, почерпнутыми в детстве из сказок. При всей внешней хрупкости, Елизавета Тюдор не была беспомощной козочкой. Она дышала воздухом, отравленным интригами, с момента своего рождения. Если кто и владел в совершенстве искусством выживания при дворе, то только она. Вместо того чтобы переживать за нее, мне следовало позаботиться о себе. Я все еще не передал перстень, а Роберт ясно дал понять, что он сделает со мной в случае неудачи. Я присмотрелся к другим слугам: словно облаченные в ливреи тени, они следовали за господами, держа наготове кубки и салфетки. Если найти способ стать незаметным, можно еще раз приблизиться к ней.

Я поискал глазами в толпе. Елизавета то пропадала из виду, то появлялась вновь, то касалась чьего-то плеча, то улыбалась кому-то. Достигнув огромного камина у помоста, она остановилась. Там на креслах с роскошной обивкой восседали самые важные особы. Все они поднялись с мест, чтобы выразить почтение принцессе. Должно быть, нелегко принимать эти знаки преклонения: положение и происхождение обрекают ее на одиночество даже среди этих людей. И тут я увидел для себя счастливую возможность.

Неподалеку от всей этой благородной компании, возле буфета, суетился не кто иной, как мастер Шелтон.

Глава 6

Придворные все прибывали. Я влился в толпу и, избегая столкновения с разносившими блюда слугами, попытался проложить путь через группу дам в объемистых платьях. Кто-то резко дернул меня за рукав.

– Что ты здесь делаешь? – прошипел мастер Шелтон.

Пока он тащил меня к буфету, я чувствовал исходивший от него запах вина. На лице мажордома было свирепое выражение, обычно означавшее, что счета Дадли не в полном порядке или кто-то из егерей ворует скот.

– Так что же? – спросил он. – Ты будешь отвечать? Где твой господин лорд Роберт?

Чем меньше я скажу, тем будет лучше.

– Его светлость герцог отправил его в Тауэр со срочным поручением. Он приказал мне дождаться здесь.

Говоря с ним, я не спускал глаз с образовавшегося в толпе просвета, через который мог видеть принцессу. Она так и стояла среди самых влиятельных гостей.

– Тогда и тебе следовало поехать с ним, – назидательно сказал Шелтон. – Не годится оруженосцу быть вдали от своего господина.

Елизавета меж тем беседовала с тщедушной девушкой, сидевшей в одном из кресел. На ней был простой наряд, почти как у Елизаветы, да и внешне они походили друг на друга – та же бледная кожа, волосы медного оттенка, только у той девушки еще были веснушки. Рядом с ней развалился раскрасневшийся от вина Гилфорд Дадли.

– Прекрати пялиться! – одернул меня мастер Шелтон.

При этом сам он не сводил неподвижных глаз с Елизаветы, улыбавшейся какой-то реплике собеседницы. Казалось, ему с трудом удается сосредоточить взгляд. Его дрожащая рука тем временем тянулась к бокалу: нащупав, он опустошил его залпом. Вообще-то, мастер Шелтон никогда не позволял себе пить при исполнении обязанностей мажордома. Впрочем, возможно, у него и не было сегодня никаких обязанностей, – в конце концов, леди Дадли могла позволить ему просто отдохнуть. Хотя почему-то я в этом сомневался. Сколько я себя помнил, мастер Шелтон всегда исполнял какой-то приказ.

– А кто это? – поинтересовался я.

Попробую отвлечь его беседой, а тем временем придумаю, как лучше передать спрятанный в кармане перстень.

Он нахмурился:

– Лорд Гилфорд, конечно, кто же еще. Или ты ослеп?

– Я имею в виду даму рядом с лордом Гилфордом.

Он замолчал на секунду, а затем пробормотал:

– Леди Джейн Грей. – Мне показалось, в его голосе прозвучала боль. – Старшая дочь ее светлости герцогини Саффолк.

– Саффолк? – переспросил я.

– Да, – ответил он слегка раздраженно. – Мать Джейн Грей – дочь французской королевы Марии, младшей сестры прежнего короля Генриха Восьмого. Джейн обручена с лордом Гилфордом.

Он отпил еще вина из бокала.

– И все это, кстати, не твоего ума дело.

Тоненький девичий стебелек и был той самой сучкой, которая, по утверждению Гилфорда, подсунула ему прокисший эль? Это казалось невероятно забавным, и я собрался было продолжить расспросы, но тут мое внимание привлекла еще одна особа.

По залу уверенным шагом двигалась юная спутница Елизаветы. На ней было бархатное платье рыжевато-коричневого цвета, в тон каштановым волосам, небрежно забранным полукруглым головным убором. Девушка заметно выделялась в толпе; среди всех этих размалеванных созданий она оставалась живым существом с румянцем на щеках и природной грацией движений. На первый взгляд казалось, что она озирается в поисках своего кавалера, – у такой красавицы их должно быть немало. Однако девушка явно избегала глазеющих на нее ухажеров. Неторопливо, словно прогуливаясь, она направилась мимо огромного белого камина к местам для знати.

«Наверное, возвращается к принцессе», – подумал я, однако в следующую секунду Елизавета обернулась к ней так резко, словно не узнала собственную камеристку.

Я наблюдал эту сцену, широко раскрыв глаза от удивления. Нравы и обычаи двора пока были мне в диковинку, но распознать театральную игру было нетрудно. Похоже, девушка в коричневом платье подслушивала разговоры влиятельной знати с ведома своей госпожи. Как будто почувствовав, что на нее внимательно смотрят, камеристка остановилась и подняла голову. Наши взгляды встретились. В ее глазах читалось пренебрежение, высокомерие и – со всей очевидностью – вызов.

Я улыбнулся. Привлекательная девица могла оказаться полезной и помочь мне выполнить наконец порученное. Она видела, что я говорил с Елизаветой, возможно, даже догадалась о личном послании, которое при других обстоятельствах было бы с готовностью принято. Разве служанка, пользующаяся таким доверием своей госпожи, не почтет за благо исполнить ее тайное желание?

Внезапно я почувствовал сильнейшее побуждение к действию и желание покончить с этим заданием. Я очень хотел сделать то, что от меня требовалось, и отправиться спать. Неизвестно, смогу ли я отыскать путь в покои Дадли, но, по крайней мере, я уйду с чувством выполненного долга. Только хорошенько выспавшись и придя в себя, я вновь обрету способность размышлять о той роли, которая уготована мне в планах Роберта Дадли.

Девушка в коричневом платье приближалась. Вот она оказалась в окружении стайки дам. Когда они наконец неспешно удалились, она обернулась и улыбнулась мне. Только полный дурак мог не понять столь явного приглашения.

Мастер Шелтон довольно фыркнул:

– Смотри, какая милашка! Почему бы тебе не сговориться с ней? – Он хлопнул меня по спине. – Иди же. Если лорд Роберт вернется и будет спрашивать, я скажу, что отослал тебя. Оруженосцу без его господина здесь делать нечего.

Я почувствовал себя слегка сбитым с толку. Похоже, мастер Шелтон хочет от меня избавиться, впрочем сейчас это мне на руку. Выдавив улыбку, я расправил плечи и неторопливо зашагал прочь. Посмотрев через плечо, я увидел, что он снова обратился к стоявшему перед ним графину с вином.

Я следовал за девушкой на некотором расстоянии, попутно восхищаясь грациозной уверенностью и блеском волос, реявших, подобно знамени, за ее спиной. Я полагал, что знаю толк в женщинах, и юная камеристка казалась мне куда более привлекательной, чем разряженные и напудренные придворные дамы. Увлекшись преследованием, я не слишком задумывался о том, входило ли знакомство со мной в ее планы.

Неожиданно девушка ловко вывернулась и словно испарилась. Я повертел головой, отыскивая ее взглядом, и остановился. Как это могло случиться? Никогда не видел, чтобы кто-то исчезал вот так. Не иначе, у нее выросли крылья. Только теперь, осмотревшись, я понял, где нахожусь, и запоздало выругался. Камеристка завела меня в другой конец зала. Теперь я совсем близко к королевскому трону, самым важным гостям и принцессе. При виде этих людей мне захотелось провалиться сквозь землю, настолько неприступными выглядели они вблизи. Привилегии, внешний блеск и недостижимое превосходство – все это читалось на лицах собравшихся здесь влиятельных представителей знати. Елизавета оставила Джейн Грей и, погрузившись в свои мысли, краем уха слушала даму сидевшую в кресле напротив. Массивная рука, унизанная кольцами, сжимала набалдашник трости – больше я ничего не смог разглядеть в ее собеседнице.

Я потихоньку отступил назад, стараясь быть осторожным, как кошка, и моля Бога, чтобы взгляд принцессы случайно не упал на меня. Стоит ей опознать оруженосца Прескотта в толпе, и мое весьма сомнительное будущее при дворе будет окончательно разрушено. Я был занят ускользанием от бдительного ока Елизаветы и не сразу заметил еще одну опасность. Поняв свою оплошность, я весь похолодел – ко мне стремительно приближалась леди Дадли, герцогиня Нортумберленд, мать лорда Роберта.

На меня словно вылили ушат ледяной воды. Хуже просто не могло быть. Почему из всех гостей я столкнулся именно с ней? В ее мире лакеи должны знать свое место. И уж точно не должны шнырять, как я, по тронному залу.

Она была словно из мрамора, строгую красоту подчеркивало изысканное бархатное платье гранатового оттенка. Я мысленно перенесся в тот далекий день, когда леди Дадли обнаружила, что я стащил книгу из библиотеки замка. Мне было тогда тринадцать, и я был убит горем из-за гибели мистрис Элис. Она очень любила этот сборник французских псалмов в переплете из телячьей кожи. На титульном листе было выведено посвящение: «A mon amie de votre amie, Marie»[2].

Леди Дадли выхватила книгу у меня из рук и приказала убираться в конюшни. Час спустя туда явился мастер Шелтон с кнутом. Он поступил на службу к Дадли менее года назад и почти не знал меня, а потому наносил удары без усердия, причиняя мне скорее унижение, чем боль. С тех пор, пока леди Дадли не удалилась ко двору, я боялся и близко подойти к библиотеке. Даже после ее отъезда прошла не одна неделя, прежде чем тяга к чтению взяла верх. Отныне я ходил в библиотеку только по ночам и всегда аккуратно ставил книги точно туда, откуда они были взяты, словно леди Дадли неустанно следила за мной из Лондона.

Тот сборник псалмов был единственной не принадлежавшей мне вещью, которую я захватил с собой, покидая замок. Он лежал в седельной сумке, тщательно обернутый холстиной. Невозможно было просто оставить его у Дадли.

Язвительный смех, раздавшийся с того места, где сидела собеседница Елизаветы, привел меня в чувство. Леди Дадли еще не успела заметить меня. Обливаясь холодным потом, я медленно пробирался в сторону знати. Все мое внимание было сосредоточено на леди Дадли: неудивительно, что в конце концов я налетел на кресло Джейн Грей.

Она в недоумении обернулась. В серо-голубых глазах было смирение. Затем леди Джейн пожала тонкими плечами и дрожащим голосом спросила:

– Кто вы?

Теперь-то мне и в самом деле настал конец. Сидевший рядом с ней Гилфорд завопил:

– Что, снова ты? – Он вскочил и обвинительно ткнул в меня пальцем. – Прескотт, ты путаешься под ногами у знатных особ!

Я сделал все не так и теперь был в тупике. Мне не стоило подходить столь близко. Мне не стоило преследовать ту девушку. И если подумать, мне вообще не стоило покидать Вустершир.

– Прескотт? – Джейн Грей растерянно посмотрела на Гилфорда. – Так вы его знаете?

– Да, и ему надлежит прислуживать моему брату Роберту – оскалился Гилфорд. – Прескотт, тебе неплохо бы объясниться.

Я открыл рот, но не смог выдавить ни слова. Джейн Грей пристально смотрела на меня. Неловко дернувшись, я стащил с головы шляпу и поклонился:

– Миледи, умоляю простить, если я побеспокоил вас.

Глядя на нее сквозь упавшие на глаза волосы, я увидел, как на щеках Джейн проступили пятна слабого румянца.

– Ваше лицо мне как будто знакомо, – с запинкой произнесла она, словно сомневаясь. – Я не могла видеть вас прежде?

– Полагаю, нет, миледи, – тихо ответил я. – Я бы не смог забыть подобного.

– Ну, про свои хваленые манеры ты уж точно не забыл, – оборвал меня Гилфорд. – Сию же минуту ступай принеси нам что-нибудь выпить, пока я не приказал высечь тебя.

Как я и опасался, его громкий голос привлек внимание окружающих. Елизавета поднялась с кресла и направилась к камину. Впрочем, ее уход был не так страшен, как неотвратимое теперь появление леди Дадли. Мне, точно клещами, сдавило грудь. Правдоподобного объяснения моего пребывания среди знати не было; скажи я, что разыскиваю Роберта, это звучало бы слишком неубедительно даже в моих устах. Я отвешивал леди Дадли низкий поклон и размышлял над бесславным концом всех моих начинаний.

– Что-нибудь произошло, дорогая моя? – спросила леди Дадли, обращаясь к Джейн.

Взгляд ее холодных зелено-голубых глаз скользил по мне, но она словно не видела мою склоненную фигуру.

– Надеюсь, этот слуга из нашего дома ничем не побеспокоил вас? Он, очевидно, не вполне понимает, где его место.

– Да, – радостно поддержал ее Гилфорд. – Матушка, пусть он больше не тревожит нас.

Я украдкой посмотрел на Джейн, которая, кусая губу, переводила взгляд с Гилфорда на свою будущую свекровь. Мне показалось, что больше всего на свете ей хочется сейчас исчезнуть.

– Он… он…

– И что же он? – подхватила леди Дадли. – Говорите, дорогая.

Джейн поморщилась. Метнув извиняющийся взгляд в мою сторону, она пробормотала:

– Мне показалось, я где-то встречала его. Я ошиблась. Простите.

– Тут не за что просить прощения. Ваши глаза, должно быть, совсем утомлены этим бесконечным чтением. Вам непременно нужно давать себе отдых. Иначе это плохо кончится. А теперь прошу извинить меня.

Я чуть не вскрикнул от неожиданности: пальцы леди Дадли, как клещи, сомкнулись на моем рукаве. Она оттащила меня в сторону и, не утруждая себя вводными фразами, спросила:

– Где, скажи на милость, сейчас Роберт?

У меня пересохло в горле.

– Я думал, лорд Роберт…

Бесполезно. Я едва мог говорить с ней, не то что лгать, глядя в глаза, и так было всегда. Я часто задумывался, почему герцогиня приняла участие в найденыше, ведь было очевидно, что она терпеть меня не может. Потупив взор, я приготовился принять постыдный конец моей быстротечной службы при дворе. Такие нарушения этикета не прощаются. Если повезет, я до конца дней своих буду скрести ее псарню.

Но прежде чем она снова заговорила, раздался пронзительный визгливый голос:

– Что за шум у вас здесь?

Об пол дважды ударила трость, набалдашник которой сжимала толстая рука с кольцами.

– Говорите немедленно!

Я отскочил. Леди Дадли застыла, затем ее губы искривились в знакомой улыбке. Она обернулась ко мне:

– Ну что ж, пойдем. Похоже, ее светлость герцогиня Саффолк желает видеть тебя.

Глава 7

Я шел за ней, и комок стоял у меня в горле. Когда мы приблизились, расположившаяся у камина Елизавета посмотрела на меня, но в ее взгляде не было и тени узнавания.

– Встань на колени! – прошипела мне в ухо леди Дадли. – Герцогиня Саффолк – дама королевской крови, дочь младшей сестры нашего короля Генриха Восьмого. Ты обязан выказать ей должное почтение.

Я повиновался. На массивных коленях свернулся спаниель в красном кожаном ошейнике с драгоценными камнями. Пес негромко поскуливал. Медленно подняв взгляд, я увидел богато украшенный корсет и юбки размером с паруса. На груде подушек уютно устроилось чудовище.

– Ее светлость Фрэнсис Брэндон, герцогиня Саффолк, – пропела леди Дадли. – Ваша светлость, позвольте представить вам оруженосца Прескотта. Он только что прибыл ко двору, чтобы служить моему сыну.

– Оруженосец? – В голосе герцогини звучала учтивость, ненадежная, как осенний лед. – Что ж, не доводилось мне видеть простолюдинов, умеющих так кланяться. Встань, мальчик. Дай взглянуть на тебя.

Я выпрямился. Стальные глаза герцогини буравили меня насквозь. Вероятно, некогда она была хороша собой, но праздность и чревоугодие сделали свое дело. Следы былой красоты еще угадывались в потускневших рыжеватых волосах, закрученных в немыслимую прическу, в четком орлином профиле и в нежной прозрачной коже, упругой и белой, без признаков морщин и изъянов.

Но больше всего завораживали ее глаза: жестокие, оценивающие, пугающе проницательные, выделяющиеся на бесстрастном лице – они выдавали в ней тирана, самого деспотичного, какой только может появиться среди облеченных властью.

Не в силах дольше выносить этот взгляд, я сконфуженно уставился на подол ее платья и заметил, что левая нога, втиснутая в нелепо изысканную домашнюю туфлю, неестественно подвернута внутрь. Герцогиня была калекой.

– В юности я знала толк в верховой езде, – сдавленно усмехнулась она. – А ты? Понимаешь в этом что-нибудь?

– Да, ваша светлость, – нерешительно ответил я. – Я рос среди лошадей.

– Он воспитывался в нашей усадьбе, – вмешалась леди Дадли, и в голосе ее как будто прозвучал вызов. – Попал к нам случайно двадцать лет назад. Его нашла наша экономка…

Герцогиня прервала ее, нетерпеливо махнув унизанной кольцами рукой:

– Что? У него нет семьи?

Я на всякий случай покосился на леди Дадли, хотя и понимал, что искать у нее поддержки бесполезно. Она слегка приоткрыла рот, обнажив зубы в усмешке. Я похолодел от внезапной мысли: а вдруг она просто хочет избавиться от меня? Такое нередко случается. Господа передают или обменивают своих слуг: так можно отблагодарить за оказанную услугу оплатить долг или избавиться от того, кто надоел. Может быть, для этого она и вызвала меня ко двору и все мои ожидания – не более чем глупые фантазии?

– Нет, ваша светлость. – Я попытался скрыть дрожь в голосе, но не смог. – Я сирота.

– Досадно.

По голосу герцогини было ясно, что дальнейшие пояснения не требуются.

– Мадам, ваша доброта да будет вознаграждена, – быстро произнесла она, обращаясь к леди Дадли. – Надеюсь, мальчик будет достоин ее.

Она слегка подтолкнула меня:

– Можешь идти.

Меня накрыла волна облегчения. Я поклонился и отступил, помня о том, что нельзя поворачиваться спиной к особе королевский крови, и одновременно избегая столкновения с еще чьим-нибудь креслом. Пятясь, я услышал, как леди Дадли прошептала, обращаясь к герцогине:

– il porte la marque de la rose.

Ей и в голову не могло прийти, что я понял эту фразу. Учебники, некогда презрительно заброшенные Робертом, помогли мне выучить французский. Герцогиня словно окаменела от слов леди Дадли и снова вперила в меня свирепый взгляд. Выражение ее прищуренных глаз заставило мою кровь заледенеть в жилах.

«Он носит знак розы».

Я почувствовал дурноту. Леди Дадли, отступив от кресла, сделала короткий реверанс. Герцогиня, похоже, утратила способность двигаться. Внезапно за ее спиной промелькнуло рыжевато-коричневое бархатное платье. Я моргнул и снова посмотрел в ту сторону. Видение исчезло.

На мое плечо легла чья-то тяжелая рука. Повернувшись, я увидел искаженное яростью лицо мастера Шелтона. Он оттащил меня к буфету:

– Я-то думал, ты развлекаешься с той красоткой. А ты вместо этого снова ищешь неприятностей на свою голову! Вот она, твоя благодарность? Это мне в награду за все, что я для тебя сделал!

Я словно попал под холодный ливень. В моем сознании царило полное смятение, но я предусмотрительно не давал ему выхода, даже когда мастер Шелтон ткнул меня пальцем в грудь и сказал:

– Не смей двигаться с места. Мне нужно кое-что сделать. Когда я вернусь, ты должен быть здесь.

С этими словами он зашагал прочь. Я перевел дыхание. Во рту пересохло. С болезненным беспокойством я просунул руку под пояс штанов. Оно там, ниже, возле бедра, где пристегивается гульфик. Я едва поборол желание раздеться прямо посреди зала и убедиться, что это не сон.

Роза – так и называла это родимое пятно мистрис Элис. Знак благословения, говорила она. Но как о нем могла узнать леди Дадли? Откуда ей было известно то, что принадлежало лишь одинокому мальчику и смешливой румяной женщине, его единственному другу в этом враждебном мире? И почему она воспользовалась этим знанием как оружием против герцогини?

Я был вне себя от гнева. Мистрис Элис умерла. Я неустанно оплакивал ее кончину, но сейчас почти ненавидел ее за то, что она предала наши воспоминания, обманула мое доверие. Разумеется, леди Дадли вполне могла видеть родинку, когда я был младенцем; однако в тот момент мне казалось, что она вероломно похитила тайну, принадлежавшую только мне и мистрис Элис.

Я закрыл глаза и приложил руку к бьющемуся сердцу. Пальцы наткнулись на перстень во внутреннем кармане: внезапно я понял, что нахожусь в смертельной опасности, что меня словно водоворотом втянуло в события, участие в которых сулит страшный конец. Я не знал их сути, но чувствовал, что играю некую роль и здесь каким-то образом замешана принцесса. Дадли хотят погубить нас обоих. Если бы мне удалось найти способ предупредить ее!

С галереи дружно грянули горны, и на помост поднялся герцог Нортумберленд. В зале воцарилась тишина. Я не спускал глаз с Елизаветы, неподвижно стоявшей у камина. Герцогиня Саффолк поднялась с кресла; наши глаза встретились, и меня накрыл приступ страха. Я оглянулся по сторонам, ища убежища в толпе.

Тем временем герцог начал свою речь:

– Его величество изволил выразить благодарность всем тем, кто проявил беспокойство о его здоровье. Согласно его указанию, я должен объявить следующее…

Он обвел напряженным взглядом стоявших вокруг придворных:

– Его величество – великодушный правитель, однако он глубоко огорчен слухами, достигшими его ушей. Вопреки дерзким клеветническим наветам он близок к полному исцелению. Действительно, по настоянию пользующих его докторов он удалился в свой дворец в Гринвиче, дабы ускорить выздоровление. В доказательство значительного улучшения своего здоровья его величество дал высочайшее соизволение на брак моего младшего сына Гилфорда Дадли с его возлюбленной кузиной леди Джейн Грей. Заключение означенного союза будет отмечено торжествами завтра вечером в Гринвиче, где его величество намерен лично благословить молодоженов. По указанию его величества я поднимаю чашу за это радостное событие.

Паж поспешно протянул герцогу кубок, и тот взметнул его вверх:

– Боже, храни короля Эдуарда Шестого!

Словно по сигналу, в зал вошли слуги с подносами. Придворные мгновенно расхватали кубки и, подняв их, хором возгласили:

– Здоровье его величества!

Нортумберленд сделал большой глоток вина, спустился с помоста и зашагал через зал. За ним по пятам, словно вихрь черных листьев, устремились члены Совета. Я увидел, как леди Дадли проследовала за супругом, а за ней, держась на некотором расстоянии, и герцогиня Саффолк. Джейн Грей шла за матерью, крошечная рука терялась в руке Гилфорда, который вышагивал рядом с напыщенным видом – избранник своего отца, облеченный миссией соединить кровь рода Дадли с королевской кровью.

Стоило им покинуть зал, как придворные оживленно зашушукались, словно торговки рыбой на рыночной площади. Я с беспокойством осознал, что речь герцога, возможно, содержала в себе нечто весьма неприятное для Елизаветы. Бросив в сторону камина понимающий взгляд, я увидел, как по лицу принцессы растекается мертвенная бледность. Кубок выпал у нее из рук, и вино расплескалось по полу, запятнав подол ее платья. Не произнеся ни слова, она резко повернулась и устремилась к ближайшей боковой двери.

Прошло несколько секунд, показавшихся мне годами; я выжидал, не отправится ли кто-нибудь вслед за принцессой. Придворные расходились. Похоже, исчезновение Елизаветы осталось незамеченным. По пути к двери я заметил, как камеристка Елизаветы осторожно подкрадывается к какому-то человеку строгого вида, которого я поначалу не распознал. Спустя минуту я понял, кто это был, и мое сердце екнуло: Уолсингем, приятель Сесила. Он обменялся с девушкой несколькими фразами, и они разошлись в разные стороны. Как будто никто из них не собирался сопровождать Елизавету.

Я скользнул к двери, однако путь преградил внезапно возникший передо мной мастер Шелтон:

– Я, кажется, приказал оставаться на месте. Или тебе недостаточно неприятностей для одного вечера?

Мастер Шелтон никогда не давал мне повода не доверять ему, но, с другой стороны, о каждом своем шаге он держал ответ перед леди Дадли. Глядя в его налитые кровью глаза, я видел лишь напоминание о собственном вечном бессилии.

– Вам как будто известно многое о тех самых «неприятностях», – не удержался я. – Может быть, расскажете и мне что-нибудь?

Его голос зазвучал угрожающе:

– Не собираюсь ничего рассказывать тебе, неблагодарному щенку. Но имей в виду: если тебе дорога собственная шкура, держись подальше от Елизаветы. Она вся отрава, такая же, как и ее мать. Ничего хорошего не несла с собой эта ведьма Болейн, не принесет и ее дочь.

Он швырял в меня эти слова, как комья грязи. Это было предостережение, которому следовало внять, но тогда больше всего на свете мне хотелось оказаться подальше от него и всех Дадли. Не важно, какой ценой.

– Пусть так, но я должен выполнить распоряжение своего господина.

– Если пойдешь к ней, я за тебя больше не в ответе, – произнес он. – Я не смогу защитить тебя от последствий. Ты понимаешь это? Иди, но теперь ты сам себе хозяин.

– Отлично. – Я слегка поклонился и, обойдя его, направился к двери.

Я так и не оглянулся, но чувствовал, как он смотрит мне в спину. У меня было необъяснимое ощущение, что он понимает, в чем состоят мои намерения, и что все его угрозы – лишь попытка спасти меня, и что в далеком прошлом он защищал меня от меня самого. Как и сейчас.

Затем я перестал думать об этом и поспешил в переход, где предполагал настичь Елизавету.

Глава 8

Она стремительно исчезла в лабиринте залов и галерей. Я бросился в один коридор, остановился, затем свернул в другой; мои шаги отдавались гулким эхом. Я мчался, повинуясь какому-то неведомому чутью, уворачиваясь от брызг воска, летевших на меня из канделябров на стенах, и отважно кидаясь в самые темные закоулки в отчаянной надежде, что и она выберет не самый прямой путь.

Я едва сдержал громкий вздох облегчения, когда наконец увидел ее: принцесса стояла, подобрав подол, в арке, что вела во внутренний двор. Она сняла свой филигранный головной убор, и завитки рыжих волос свободно рассыпались по напряженным плечам. Заслышав шаги, но еще не видя меня, она резко повернулась:

– Эш Кэт, немедленно передай Сесилу. Мы должны… – Она осеклась и уставилась на меня. – Клянусь Богом, ты действительно дерзкий.

Она снова огляделась. В ее голосе слышалась паника:

– Где мои дамы? Где мистрис Эшли и мистрис Стаффорд?

Я низко поклонился.

– Я не видел мистрис Эшли, – отвечал я тоном, каким привык разговаривать с капризными жеребятами. – Если же мистрис Стаффорд – это вторая ваша спутница, то она не последовала сюда. На самом деле я видел, как она шла в противоположном направлении.

– Должно быть, пошла готовить барку.

Елизавета замолчала и устремила на меня взгляд немигающих глаз, как будто пытаясь проникнуть под кожу и прочесть мою истинную цель. Порывисто тронувшись с места, принцесса шагнула во двор, где лежали густые тени.

– А теперь зачем ты преследуешь меня?

Я запустил руку в карман:

– Боюсь, я еще не выполнил поручение моего господина.

Ее лицо посуровело.

– Стало быть, это поручение останется невыполненным. На сегодня я претерпела достаточно унижений от Дадли.

Здесь, на воздухе, ее возмущенный голос звучал выше, чем обычно. Елизавета казалась почти прозрачной, словно привидение. Она приехала ко двору повидать брата, а ей с презрением при всех сообщают, что король – не иначе как по указке герцога – отбыл в Гринвич. А тут еще я крадусь за ней по пятам, надоедаю, лишь бы любой ценой завоевать ее расположение. Я содрогнулся от отвращения к самому себе. Зачем я делаю это? Да провались этот Роберт со своим кольцом! Я сочиню какую-нибудь небылицу, почему у меня ничего не вышло. Если же меня побьют или прогонят, что ж, так тому и быть. Я ведь способный и грамотный. Совсем чуть-чуть везения, и я не пропаду.

– Простите меня. – Я поклонился. – Я не хотел причинять беспокойство вашему высочеству.

– Меня больше заботит то беспокойство, которое причинил мне герцог. – Она сосредоточила на мне всю силу своего взгляда. – Ты их слуга. Тебе известно, что они замышляют?

Я на секунду замер. В памяти всплыли слова мастера Шелтона: «Она вся отрава, вся до мозга костей».

В тот момент я осознал, что не сверну с пути, не стану уклоняться от ответа или спасаться бегством, даже если это будет стоить мне всего на свете. Оруженосец Прескотт достиг неминуемого перекрестка, на котором рано или поздно оказывается каждый мужчина, – настал решающий момент, счастливо распознав который мы делаем выбор, определяющий всю нашу жизнь. Елизавета стала ускорителем, который был мне необходим, – злонравная или благодатная, она держала в руках ключи к моей новой жизни.

– Нет, неизвестно, – ответил я. – Я рассказал бы вам, если бы знал. Но у меня есть глаза и уши, я видел, что произошло сегодня, и боюсь, что, каковы бы ни были планы герцога, они не к добру для вашего высочества.

Она наклонила голову:

– А ты хорошо говоришь. Но позволь предупредить тебя: в свое время я знавала многих, кто говорил еще лучше. Смотри внимательней, куда идешь, оруженосец.

– Я говорю лишь о том, что видел, – настойчиво продолжил я. – Еще в детстве меня научили видеть чуть дальше происходящего.

Еле заметная улыбка заиграла на ее губах.

– Похоже, у нас немало общего.

Она умолкла, и я ощутил невидимую преграду между принцессой и простолюдином.

– Итак, я готова внимать тебе. Скажи, что заставило тебя подумать, будто я в опасности?

От меня не ускользнула угроза, таившаяся в ее голосе. Я вступал на зыбкую почву, прекрасно понимая, что я вовсе не рыцарь из детской сказки. Это королевский двор – здесь любой отпечаток подошвы в пыли мог превратиться в орудие и улику. Для нее эта трясина была родным домом, она вдыхала напоенный интригами воздух с того момента, как узнала правду о смерти своей матери. Признавала она это или нет, мы с ней оба были пешками в игре, затеянной Дадли. Именно по этой причине я не отступил. В действительности же никакого пути для отступления не существовало.

– Отсутствие в Уайтхолле его величества застало вас врасплох. Вы ждали, что он выйдет в зал, дабы приветствовать вас: именно так он и поступил бы, если бы на самом деле выздоравливал. Теперь же вы напуганы, поскольку не знаете, что с ним произошло и что предпринял герцог.

Елизавета застыла в молчании, словно изваяние. Затем она произнесла:

– А ты и вправду проницателен. Далеко пойдешь с такими глазами. Но если даже ты способен увидеть все это, помилуй боже, что же предстало взору тех, кому ведомо большее? Весь этот спектакль ясно показал: королевством отныне правит Джон Дадли.

Мне почудилось, будто герцог вместе со всем своим Советом в черных мантиях уже подкрадывается к нам, сжимая в руках ордер на арест; я едва удержался, чтобы не оглянуться.

– Робин знает о твоих догадках? – спросила она.

Я проглотил комок в горле. С одной стороны, так и подмывало рассказать ей о подозрениях насчет Роберта и таинственном разговоре леди Дадли и герцогини Саффолк. С другой стороны, это всего лишь догадки. В итоге неведомая сила заставила меня промолчать. Что бы ни замышляли Дадли на мой счет, это ее не касалось – по крайней мере, пока.

– Ваше высочество, – наконец вымолвил я, – я не знаю, заслуживает ли доверия Роберт Дадли. Но если вы прикажете, я смогу это выяснить.

Она вдруг непринужденно рассмеялась, и так же внезапно ее смех смолк.

– Охотно верю, ты сделаешь то, о чем говоришь. К худу или к добру, их испорченность пока не коснулась тебя. – Она улыбнулась с неожиданной грустью. – Так что же ты хотел от меня, мой доблестный оруженосец? Я вижу по тебе: ты страстно чего-то желаешь. А я, поверь, понимаю толк в страстных желаниях.

Я вдруг осознал, что ответ на этот вопрос был мне известен всегда. Просто я не ведал, представится ли случай произнести его вслух:

– Я хотел бы помогать вашему высочеству, к чему бы это ни привело.

Сцепив руки, она смотрела вниз, на запятнанный вином подол платья.

– Не ожидала обрести друга нынче ночью. – Она подняла взгляд. – Я высоко ценю твое предложение, но принять его не могу. Это создаст тебе много трудностей при твоем положении, которое и так кажется мне не слишком устойчивым. Но от сопровождения до причала я бы не отказалась. Мои дамы, должно быть, заждались.

Я низко поклонился, внезапно почувствовав себя опустошенным. Она протянула руку и коснулась моего рукава.

– Только сопровождение, – мягко добавила она, – для моей безопасности. Я пойду впереди.

Не произнеся больше ни слова, она проследовала через внутренний двор в лабиринт пустынных, увешанных шпалерами галерей, мимо оконных переплетов, скрытых бархатными портьерами, мимо бойниц, сквозь которые виднелись залитые лунным светом дворики и сады. Я шел за ней и размышлял: что она должна чувствовать в этом дворце, построенном ее отцом для ее матери как памятник той страсти, что поглотила Англию и иссякла на эшафоте. Однако лицо Елизаветы оставалось невозмутимым, как будто она не чувствовала ничего.

Мы вышли туда, откуда начинался наш путь, – в туманный сад у причала. Там стояли на страже обе обеспокоенные дамы. Мистрис Эшли бросилась навстречу Елизавете, сжимая в руках ее плащ, но принцесса остановила ее повелительным жестом. Другая ее спутница, мистрис Стаффорд, осталась на месте, закрыв лицо капюшоном из рыжеватого бархата.

Меня не покидала тревога за Елизавету. Она обернулась ко мне:

– Настало время позаботиться о безопасности тому, у кого достанет на это мудрости. Дадли вызвали бурю, которая сметет наше королевство. И если есть на свете хоть малая доля справедливости, они за это заплатят. Отныне я не хочу быть связана с ними, ибо люди лишались жизни за куда меньшие прегрешения. – Она отступила. – Прощай же, оруженосец. Не думаю, что мы встретимся вновь.

Она шагнула к лестнице. Ее плечи укрывал плащ, верные спутницы шли по бокам. Спустя несколько мгновений я услышал плеск весла о воду, и суденышко, подгоняемое приливной волной, устремилось вдаль от Уайтхолла, унося Елизавету от двора с его интригами. И от меня.

По мере того как она удалялась, я чувствовал, что становлюсь все спокойнее. Да, она отвергла мою помощь, но лишь потому, что моя судьба была ей небезразлична. Мне было грустно, и все же я радовался, что у принцессы еще есть спасительная возможность покинуть Лондон. Как верно подметил мастер Сесил несколько часов назад в этом самом саду, этот двор небезопасен. По крайней мере, для нее.

Для нас обоих.

Я снова нащупал в кармане перстень. Первое и, возможно, последнее поручение лорда Роберта провалено, и теперь мне следовало позаботиться о собственной безопасности.

Я зашагал обратно во дворец. После мучительных многочасовых блужданий я наконец добрел до конюшен. Псы лениво гавкали, глядя на меня через полуопущенные веки, лошади дремали в своих расписных стойлах. На всякий случай я проведал Шафрана и удостоверился, что о нем позаботились как следует и дали вдоволь овса. После этого я сбросил туфли и дублет, отыскал в углу грубое одеяло и, завернувшись в него, зарылся в кучу соломы. Мне было тепло и уютно, и пахло домом.

Глава 9

Проснувшись, я не сразу понял, где очутился: мне показалось, что я в замке Дадли снова заснул на конюшне с книгой, которую стащил из библиотеки. Я сонно пошарил под боком в поисках книги и, не обнаружив ее, внезапно вспомнил все события минувшей ночи.

Мне стало весело. Что ни говори, не самое благоприятное начало службы при дворе. Приподнявшись на локтях, я потянулся за туфлями и обмер. Притаившись за кучей сена, юный конюх уже по запястье засунул руку в мой дублет.

– Если тебе нужно это, – улыбаясь, я потряс кошельком, – то имей в виду, я всегда сплю с ним.

Мальчишка так и подпрыгнул от неожиданности. Взлохмаченные темные локоны, большие возмущенные глаза – ни дать ни взять испуганный серафим. Я узнал его: тот самый тянувший руку за монетой конюх, которому я вчера поручил заботу о Шафране. Он носил форменную одежду из льна и кожи, но и под ней было видно, что парень худ как палка и, вероятно, не понаслышке знаком с голодом. Самый что ни на есть скромный слуга на конюшне, возможно к тому же сирота. Лондон кишит такими, и где же еще юнцу без роду без племени искать работу, как не в лабиринтах королевского дворца?

Я натянул туфли.

– Так ты собираешься отвечать, почему чуть не обокрал меня? Или позвать главного конюшего?

– Я не крал! Я только хотел…

Его притворное возмущение быстро угасло. По лицу было видно: мальчишка не позаботился заранее о благовидном предлоге на случай поимки. Я едва сдержал улыбку.

– Так что, говоришь, ты хотел?

Он выпятил подбородок:

– Ты мне задолжал. Ты же заплатил за свою лошадь. Но если хочешь, чтобы ее накормили и почистили сегодня утром, плати снова. С виду ты не из благородных. Только им разрешается держать здесь своих животных и не платить.

– Вот как?

Я открыл кошелек. Теперь-то я могу смело швыряться золотом, хотя, вполне возможно, это последний полный кошелек в моей жизни.

Мальчишка поймал монету. Его глаза в зеленую крапинку сузились.

– Это настоящий золотой энджел?[3]

– Полагаю, да. – Я поднял свой помятый дублет. – Этой ночью я хорошо потрудился и честно его заработал.

Просовывая руки в рукава, я заметил, что мальчик кусает монету. Кивнув с видом бывалого ростовщика, он опустил ее в карман. Этого золотого наверняка хватит на целый месяц содержания Шафрана, но я не жалел о своем расточительстве. Мне-то известно, что значит трудиться, не получая платы. Кроме того, у меня созрел план. Я ведь совсем недавно был таким же сорванцом, шустрым, словно уличная дворняжка, умеющая ловко уворачиваться от пинков. Мальчишки, как он и я, видят и слышат гораздо больше, чем можно подумать.

– Впрочем, это никого не касается, – подытожил я. – И кстати, меня зовут Брендан. Брендан Прескотт. А ты?..

– Перегрин.

Он уселся на стоявший неподалеку бочонок и извлек из джеркина[4] два диких яблочка. Одно бросил мне.

– Как охотничья птица[5].

– Интересное имя. А еще какое-нибудь у тебя есть?

Откусив от яблока, я скривился. Есть хотелось ужасно, ведь у меня крошки во рту не было со вчерашнего утра. Но яблоко попалось очень уж кислое.

– Нет, – ощетинился он. – К чему мне фамилия?

– Действительно, ни к чему, – согласился я. – По крайней мере, легко запомнить. А сколько тебе лет, Перегрин?

– Двенадцать. А тебе?

– Мне двадцать, – ответил я, мысленно добавив: «Или я так думаю».

– Надо же! – Он швырнул огрызок яблока в стойло Шафрану, и тот довольно зачавкал. – Ты выглядишь моложе, – пояснил он, вторя моим мыслям. – Мне показалось, ты почти как Эдуард. Ему пятнадцать.

– Эдуард? – переспросил я. – Ты имеешь в виду Эдуарда его величество короля?

Перегрин нахмурился:

– Странный ты. Нездешний, что ли?

Я ухмыльнулся. Все-таки сироту видно сразу. Тот, кто прожил жизнь, полагаясь только на себя, как правило, соображает очень быстро и, когда надо, отвечает вопросом на вопрос. Вот уж не думал, что встречу родственную душу в Уайтхолле. И разумеется, его уловка лишь подтверждает мою правоту. Он знаком с королем.

– Да, нездешний. Я из Вустершира.

– Никогда не бывал там. Я вообще нигде не бывал дальше Темпл-бара[6].

Я кивнул, стряхивая с носа соломинки:

– А ты хорошо знаешь его величество?

Он пожал плечами:

– Если можно хорошо знать короля, то да. Он сюда много раз приходил. Он любит животных и ненавидит сидеть взаперти. Его светлость герцог всегда заставляет… – Он оборвал сам себя и насупился. – Нечестно так допытываться.

– Да я просто спросил, – улыбнулся я. – И подумай: кому я расскажу? Я ведь не такая уж важная персона. Мне очень любопытно, как это подручный конюха встречается с королем?

– Я не просто подручный конюха. Я много чего могу.

Он поджал губы и смерил меня оценивающим взглядом, прикидывая, стою ли я его откровений. Было видно, однако, что ему очень хочется поделиться с кем-то: как и я, он явно рос в одиночестве.

– Ты сказал, королю не по нраву сидеть взаперти, – напомнил я.

– Да, Эдуарду, ну, в смысле королю, ему всегда надо что-то там учить или писать или встречать каких-то людей, до которых ему нет дела, – вот он и сбега́л время от времени сюда ко мне. Или, скорее, к собакам и лошадям. Я ведь присматриваю за ними. А он любит своих животных.

– Ну да, – рассеянно ответил я и подумал о Елизавете.

О страхе, который отразился на ее лице во время речи герцога. Мне хотелось прямо-таки забросать мальчишку вопросами, но приходилось сдерживаться. Возможно, он видел короля совсем недавно. Беседовал с ним. Что же еще ему известно?

– А он часто бывал здесь, на конюшнях? – осведомился я.

Даже если он немного преувеличит свою значимость для короля, это будет заметно. Перегрин ничуть не смутился и пожал плечами с безразличием простолюдина, привыкшего не интересоваться делами знати.

– Раньше, бывало, приходил чаще, а теперь его давно уже не видно. Наверное, герцог запретил. Эдуард как-то рассказывал, что герцог не позволяет ему водиться со слугами. А может, он совсем заболел. В прошлый раз здесь он кашлял кровью, мне пришлось бегать за водой. Хорошо хоть у него теперь есть эта старая сиделка, присматривает за ним.

– Сиделка? – Без всякой на то причины я ощутил покалывание в затылке.

– Да, она приходила как-то с подписанной бумагой от его светлости забрать спаниеля Эдуарда. Старая женщина, она еще хромала. Но пахло от нее приятно, какой-то целебной травой.

Под моими ногами была твердая почва, но в эту секунду стены конюшни поплыли перед глазами, словно я стоял на палубе галеона в шторм.

– Травой? – переспросил я и невольно добавил: – А какой?

– Да мне-то откуда знать? Я ж не к вертелу на кухне приставлен. Может, она знахарка или еще кто. Я так думаю, если ты король и болеешь, то вместе со всеми этими докторами и пиявками при тебе будет и кто-то понимающий в травах.

Нужно справиться с дыханием. Не следует сразу хватать мальчика за ворот. С момента прибытия в Уайтхолл я узнал слишком много нового, и все это понемногу сводило меня с ума. В конце концов, сотни женщин сведущи в травах, и к тому же она старая и хромая. Меня уже преследовали несуществующие тайны. Немного же от меня толку в таком состоянии.

– А эта женщина не говорила, кто она? – выдавил я, досадуя на собственную глупость.

– Нет. Просто взяла собаку и ушла.

Будучи не в силах остановиться, я продолжал допытываться:

– И ты ее даже не спросил?

Перегрин удивленно посмотрел на меня:

– Зачем? Она знала, какую собаку ей нужно взять. С чего ей еще приходить? Если ты не понял, я делаю, что мне велено. Задавать слишком много вопросов – значит нарываться на неприятности. Мне разве это надо?

– Конечно нет. – Я с трудом улыбнулся.

Пожалуй, стоит приручить сорванца – это определенно не повредит. Перегрин соскочил с бочонка:

– Ладно, мне пора работать. В любой момент может вернуться главный конюший, и он с меня шкуру спустит, если животины не будут покормлены и оседланы. Сегодня все едут в Гринвич. Нужно еще подготовить клетку для гончей ее высочества. Она, как Эдуард, любит животных. Такая прелестная дама и внимательная, не то что некоторые из ее окружения. Обычно платит мне деньгами.

Я уставился на него в крайнем изумлении:

– Ее высочество принцесса Елизавета? Она что… она была здесь?

– На конюшнях? – рассмеялся Перегрин. – Да ты, верно, сильно перебрал ночью? Нет, Брендан Прескотт из Вустершира, ее приятель секретарь Сесил заплатил мне вчера вечером, чтобы я присмотрел за Урианом. Надеюсь, ты найдешь дорогу туда, куда тебе нужно.

Слушая его, я ползал по соломе в поисках шляпы.

– Подожди-ка. – Я нащупал в кошельке самую крупную монету и бросил ее Перегрину. – Боюсь, я действительно немного увлекся ночью. Мне повезло, что я оказался здесь. Боюсь, я не смогу найти дорогу, а мне нужно поскорее оказаться в покоях моего господина. Проводишь?

Он ухмыльнулся во весь рот, стиснув пальцами монету:

– Но только до сада. У меня много работы.

Солнечные лучи едва пробивались сквозь пелену облаков. Холодный порывистый ветер жалил лицо, налетал на клумбы и разносил по воздуху пригоршни лепестков. Доведя меня до окаймленной деревьями тропинки, он спросил:

– А это знак герцога у тебя на рукаве?

– Да, я служу его сыну лорду Роберту.

– Повезло.

За деревьями уже виднелась громада дворца с его кровлями, воротами и башнями, пронзающими небо.

– Теперь тебе туда и налево. Как дойдешь до первого внутреннего двора, попроси кого-нибудь указать тебе дорогу. Я ведь никогда не бывал внутри.

– Благодарю вас, мастер Перегрин, – поклонился я. – Надеюсь, это не последняя наша встреча.

Он весь засветился. Сейчас Перегрин выглядел как обычный мальчик своих лет – и опять он живо напомнил мне себя самого, не по годам смышленого, ищущего понимания во враждебном мире.

– Если лорду Роберту понадобится еще один паж, – сказал он, – или кто-нибудь для работы по дому, ты вспомни обо мне. Я ведь умею не только кормить лошадей, если что.

– Буду иметь в виду, – заверил я его и зашагал вниз по тропинке, а ветер все кружил листья у моих ног.

Я обернулся. Перегрин исчез, однако вместо него появился кое-кто другой. Краем глаза я заметил две фигуры, крадущиеся за деревьями по обе стороны от меня. В руках они сжимали кинжалы. Я резко развернулся, намереваясь кинуться обратно, но не успел. Преследователи набросились на меня. С воплем я беспорядочно замолотил по воздуху руками и даже умудрился попасть кому-то в пах. Мощный удар в челюсть свалил меня с ног. В глазах потемнело, и я услышал, как холодный голос произнес:

– Достаточно. Крови не нужно.

Нападавшие отступили, один из них держался за пах, бормоча ругательства. Несмотря на сильную боль в челюсти, я сумел выдавить смешок.

– Боюсь, без крови не обошлось, – обратился я к обладателю голоса, – кажется, мне выбили зуб.

– Ничего, заживет. – Он швырнул мне шляпу. – Вставай. Потихоньку.

Он шагнул ко мне. Теперь я разглядел плащ, болтающийся на тощих плечах, и тут же опознал его владельца: собственной персоной мастер Уолсингем. При свете дня он казался еще суровее, чем при луне. Судя по тембру голоса и отсутствию морщин на землистом лице, он был едва ли старше меня, однако производил впечатление умудренного опытом человека, не совершающего необдуманных поступков. Теперь-то мне было понятно, что имел в виду Сесил, называя его «хорошо подготовленным» для сопровождения ее высочества. Телохранителем Уолсингем действительно был первоклассным.

– Можно было сначала поговорить со мной, – заметил я.

– Ты мог сбежать или оказать сопротивление, – возразил он и предупредил: – Мои люди способны выбить зуб и вообще на все способны.

Его головорезы вцепились в меня с обеих сторон так, что я не мог вытащить собственный кинжал. Один из них грубо схватил меня, но, когда я попытался вырваться, другой быстро набросил мне на голову мешок и связал руки. После этого они стащили меня с тропинки и повлекли в направлении, как мне казалось, противоположном от дворца.

Не сбавляя шага, они вели меня через охотничий парк, по извилистым улицам, где слышался грохот колес вперемешку со стуком каблуков о булыжник, криками уличных торговцев и завываниями нищих. Я чувствовал запах гнили, исходивший от Темзы. Затем меня принялись впихивать в какую-то дверь; я сопротивлялся и заработал удар в ухо. После этого был коридор и снова дверь, и наконец я остановился, пошатываясь, в неожиданно тихом месте, где пахло апельсинами. Мне доводилось пробовать апельсин когда-то очень давно. Никогда этого не забуду. Апельсины привозили к нам из Испании, и их могли позволить себе только люди с изысканным вкусом и большим кошельком.

Мне развязали руки. Дверь за спиной захлопнулась. Я стащил с головы мешок. За окном простирался разбитый на берегу реки сад: ивы склоняли ветви к кованым скамейкам и самшитовой изгороди. Возле окна стоял письменный стол; сидевший за ним человек поднялся мне навстречу, и я сразу узнал его.

– Так это вы, – только и смог выдохнуть я.

Глава 10

– Боюсь, это действительно я, – сказал секретарь Сесил. – Прошу простить за не слишком вежливое обращение. Уолсингем полагал, лучше не давать тебе возможности отвергнуть мое приглашение.

Уолсингем точно стоит за дверью, готовый пресечь любую мою попытку к бегству. Я благоразумно промолчал в ответ, а Сесил тем временем направился к столику, где стояло большое блюдо с разнообразной едой, корзинка с апельсинами и графин. Я ничуть не сомневался, что его приглашение как-то связано с событиями минувшей ночи. Любопытство в тот момент было сильнее охватившего меня беспокойства – но лишь ненамного.

– Ну как, не желаешь ли нарушить свой пост? – спросил Сесил.

Я вытер кровь в углу рта:

– Аппетит пропал.

Сесил улыбнулся:

– Ты и не заметишь, как все заживет, – у молодых людей вроде тебя еще мягкие кости. В твоем возрасте я мог есть при любых обстоятельствах. Впрочем, судя по твоему тону, ты обижен на меня. Но позволь, я же извинился.

– За что? За то, что меня приволокли сюда силой? – не выдержал я.

Стиснув зубы, я с трудом подавлял гнев. Не следовало давать себе волю в присутствии Сесила. Ему что-то нужно, раз уж он потрудился выследить меня на конюшне и похитить. Он тоже служит герцогу – и это еще больше все запутывает. В конце концов, у человека должен быть один господин. Так кому же служит Сесил?

Он продолжал возиться у столика.

– Я не враг ее высочеству, если тебя беспокоит этот вопрос. С сожалением говорю, что я, похоже, ее единственный друг, по крайней мере среди влиятельных особ. Садись, пожалуйста.

Я подчинился. Вручив мне тарелку и бокал, он уселся за письменный стол, словно я был у него на приеме. Мастер секретарь излучал уверенное обаяние. Я намеренно не прикасался к пище.

– Полагаю, ее высочество в опасности, – неожиданно произнес он. – И я уверен, что тебе это известно.

Я слушал его, сохраняя невозмутимое выражение лица, но меня охватили дурные предчувствия. Нельзя поддаваться его увещеваниям и уловкам. Все мои соображения относительно трудности положения принцессы должны остаться при мне.

Сесил откинулся на высокую спинку обитого тканью стула:

– Твоя скрытность пробуждает любопытство. Ты ведь подслушивал в саду прошлой ночью? – Он поднял руку в предостерегающем жесте. – Не отрицай. Подслушивание – освященный временем придворный обряд. Мы все занимаемся этим так или иначе. Правда, порой услышанное может быть неверно истолковано – особенно когда от нас ускользают детали.

Капля пота скатилась между моими лопатками. Какой же я недогадливый. Что вообще меня дернуло подкрадываться так близко? Конечно же, Сесил знал о моем присутствии. Удивительно, как на поднятый шум не сбежалась вся дворцовая стража. Неужели меня угораздило подслушать нечто действительно опасное?

Сесил не сводил с меня взгляда. Нужно было сказать хоть что-то.

– Я… я был там по приказу моего господина… – еле слышно просипел я, проглотив комок в горле.

Меня ведь могли убить. Сесил очень серьезно подходит к вопросам охраны ее высочества. Он приказал бы прикончить безвестного слугу и никто даже не узнал бы об этом. Оруженосцев, не выполняющих волю своих господ, просто пускают в расход.

– О, я не сомневаюсь. У лорда Роберта всегда есть продуманный план действий. Правда, он не слишком придирчиво подбирает исполнителей. – Сесил вздохнул. – Оруженосец в свой первый день при дворе, всем на свете обязанный Дадли. Что ты еще мог сделать? И должен заметить: ты превзошел себя. Завоевать расположение ее высочества, не пробудив в ней подозрений, – это настоящее искусство. Надеюсь, лорд Роберт хорошо заплатил тебе. Ты это заслужил.

Сесил, возможно, хочет знать содержание моего послания. Если так, то меня спасет только притворное неведение. Я буду делать вид, что ни о чем не подозреваю, пока он не обнаружит своих истинных намерений, а в один прекрасный момент он вынужден будет раскрыть карты.

– Боюсь, не понимаю, о чем вы, – ответил я.

– Не понимаешь. Конечно, не понимаешь.

Слева на столе высилась стопка бухгалтерских книг, справа стояла отделанная драгоценными камнями чернильница. Сесил продолжал:

– Моя должность предполагает, что мне известно очень многое, почти все. А остальное я узнаю от своих осведомителей. Ты даже не представляешь, на что люди в нынешние времена готовы за еду. Тебя не смущает моя прямота?

Он смотрел мне в глаза.

«Притворяйся, – приказал я себе. – Разыгрывай дурачка сколько сможешь».

– Я не совсем понимаю, какое отношение все это имеет ко мне.

– Думается мне, смышленый юноша вроде тебя должен понимать такие вещи, – хмыкнул он. – Не каждому удается привлечь внимание Елизаветы Тюдор. В действительности мне нужен кто-то, обладающий твоими несравненными талантами.

Я молчал, пытаясь осознать услышанное. Дела, казалось бы, идут хуже некуда – и вот неожиданность: мне предлагают заманчивую должность. Пожалуй, хватит играть озадаченного деревенского дурня.

– Что вы имеете в виду?

– Если коротко, я хочу нанять тебя. Место будет доходным, уверяю. Мне требуется кто-то со свежим взглядом, находчивый и внешне не очень запоминающийся, по крайней мере для не слишком проницательного взора. Но в то же время способный входить в доверие даже к таким бдительным людям, как принцесса. Ты же предложил ей свою помощь вчера ночью? Она сама рассказала мне. Согласившись работать на меня, ты получишь множество возможностей служить ей.

Скрывать заинтересованность становилось труднее с каждым мигом, но внутренний голос настойчиво предостерегал меня от поспешного решения. Что бы я ни предпринял в дальнейшем, нужно действовать со всей осторожностью. Это может оказаться ловушкой. Это, пожалуй, и есть ловушка, что же еще? Может быть, я и талантлив, как он утверждает, но я не шпион.

– Почему я? Я никогда не имел опыта… осведомителя.

– Конечно нет. Но ты сможешь научиться тому, чего не умеешь. А вот такому, как у тебя, чутью научить невозможно, я-то знаю. Я сам такой. Поверь мне, это куда более ценное качество, чем кажется на первый взгляд.

– Но если рассуждать с практической точки зрения, я все-таки служу Роберту Дадли, – заметил я. – И он, между прочим, доверил мне передачу личного послания принцессе.

– Разумеется. И мне требуется узнать, что лорду Роберту понадобилось от ее высочества. Жизнь принцессы может зависеть от этого.

– Жизнь?

– Да. У меня есть основания предполагать, что герцог плетет против нее заговор и что лорд Роберт, твой господин, является частью его планов. Уже не впервые они разыгрывают картину семейных противоречий, а сами продолжают работать бок о бок ради общей цели.

Это точно ловушка. Дело вовсе не в моих выдающихся способностях: я нужен Сесилу как слуга лорда Роберта. Елизавета не раскрыла ему суть послания. Поэтому Сесил и приказал притащить меня сюда с мешком на голове. Он хочет дознаться, в чем состояло поручение, и стоит мне рассказать – я умолкну навеки. Я едва сдерживался, чтобы не начать громко кричать и драться, – лучше уж погибнуть так, чем ждать кончины, уготованной мне Сесилом.

– Жаль вас разочаровывать, но милорд секретарь, конечно, знает, что слуге, предавшему хозяина, обычно отрезают уши и вырывают язык. – Тут я через силу усмехнулся. – А я как-то к своим попривык.

– Ты уже предал его. Просто ты об этом не знаешь.

Сесил произнес это походя, ни к кому не обращаясь.

Лицо его не изменилось, но в голосе проступила спокойная угроза:

– Вне зависимости от того, какое решение ты примешь, твои дни в качестве слуги дома Дадли сочтены. Неужели ты думаешь, что они не избавятся от тебя, получив желаемое? Лорд Роберт использует тебя как мальчика на побегушках, но, имей в виду, его родители не оставляют в живых свидетелей.

«Он носит знак розы».

Мне тут же вспомнилась герцогиня Саффолк и ее стальные глаза, буравившие меня насквозь.

– Вы полагаете, они убьют меня? – спросил я.

– Думаю, да, хотя прямых доказательств нет.

– Но если я оставлю службу у Дадли, могу ли я быть уверен в собственной безопасности?

– Боюсь, что нет, – ответил он, подперев подбородок сплетенными пальцами. – Так тебе интересно мое предложение?

Я, не моргнув, выдержал его взгляд.

– Я весь внимание.

Он слегка наклонил голову:

– Начать стоит с того, что нынешнее положение герцога и его семьи весьма непрочно. Появление ее высочества при дворе застало их врасплох. Да и всех нас, сказать по правде. Как бы то ни было, она твердо намерена повидаться с братом, и нужно исходить именно из этого. Принцесса предусмотрительно позволила слухам о своем прибытии просочиться в Лондон, и это обеспечило ей прикрытие хотя бы на малый срок. Но она всерьез заблуждается, полагая, что герцог не способен сильно навредить ей. Елизавета уверена, что Нортумберленд намеренно препятствует ее встрече с королем, и очень рассержена. Теперь она настаивает на поездке в Гринвич и хочет сама убедиться в выздоровлении его величества.

Сесил печально улыбнулся. По расстроенному лицу было видно, что он уже давно не удивляется выходкам Елизаветы Тюдор.

– Ее почти невозможно переубедить, если она приняла решение, и Нортумберленду это известно. Отсутствие Эдуарда вчера вечером пробудило в ней худшие подозрения и раздосадовало ее, что, безусловно, входило в планы герцога. Ее высочество – любящая сестра. Может быть, даже слишком любящая. Она не остановится, пока не вызнает всю правду. Вот этого-то я и боюсь: то, на что мы втайне надеемся, редко оказывается правдой. Я нетерпеливо ерзал на краешке стула.

– Так вы имеете в виду, что герцог… – Тут я запнулся не в силах выговорить то, о чем подумал.

Я вновь представил себе герцога с его непроницаемым взглядом и услышал, как он бормочет: «Но также мы не забываем и предательства». В нынешних обстоятельствах эти слова приобретали более зловещий смысл.

– Если бы я знал, – отозвался Сесил. – Когда Эдуард заболел повторно, герцог полностью его изолировал, запретив свидания с кем бы то ни было. Никто не может сказать, что произошло. Почему Нортумберленд так печется, чтобы все поверили в выздоровление короля, а сам отправляет лорда Роберта проверить, достаточно ли оружия в Тауэре и охраны на городских воротах? Даже если бы ее высочество пожелала вернуться в Хэтфилд, ей преградили бы путь. Но она не пожелает. Она уверена, что герцог удерживает Эдуарда против его воли. Если это так, боюсь, мы не многое сможем сделать для короля. Я же беспокоюсь о том, чтобы она не оказалась в той же ловушке.

Впервые после смерти мистрис Элис кто-то разговаривал со мной вот так, на равных. Доверительный тон Сесила понемногу разрушал мою оборону, но быстро сдаваться я не собирался. Двуличие при дворе – что-то вроде заразной болезни, и мастер секретарь вряд ли оказался к ней невосприимчив.

– А ей вы высказывали свои опасения? – осведомился я, тут же вспомнив, с какой резкостью она отвечала вчера на уговоры Сесила.

Пожалуй, Елизавета не из тех, кого остановили бы подобные предостережения. Он вздохнул:

– Высказывал многократно, но, увы, без всякой пользы. Она должна увидеть Эдуарда, даже если это будет последним делом в жизни, – вот ее слова. Поэтому я и обращаюсь к тебе. Мне нужны неопровержимые доказательства того, что Дадли действуют против нее.

Я сидел, стиснув колени. Больше не желаю ничего слышать. Не хочу, чтобы меня силой влекли через тот рубеж, который я по доброй воле перешел минувшей ночью, предложив Елизавете свои услуги. Опасности, о которых рассуждает Сесил, – разве они мне по силам? Согласившись, я подпишу себе смертный приговор.

Я уже открыл рот, чтобы произнести убедительные слова отказа, но не смог. Какая-то – очевидно, не лучшая – часть моей природы воспротивилась этому. Во мне что-то неудержимо менялось. Брендан Прескотт больше не хотел оставаться безвестным оруженосцем, чей жребий – быть бледной тенью своего господина. В этот момент я испытал настоятельную потребность участвовать в событиях, превосходящих мое разумение. Это было нечто неизъяснимое, ошеломляющее, даже пугающее, но совершенно непреодолимое.

– Ее высочество является для меня всем, – добавил Сесил. – Но важнее, что она является всем для Англии. Она наша последняя надежда. Эдуард взошел на престол слишком юным и с самого начала был порабощен так называемыми протекторами. Теперь он, возможно, при смерти. Если ее высочество окажется во власти герцога, это конец начинаний для тех, кто предан Англии. Наши мечты о великом народе, неуязвимом перед бесчинствами французов и испанцев, – все это пойдет прахом. Герцогу известно, насколько велика ее роль. Если ему суждено выжить, Нортумберленд будет стремиться подчинить Елизавету себе. Но что он может предложить ее высочеству, чтобы она согласилась участвовать в его планах?

Он замолчал, вперив в меня взгляд бледно-голубых глаз.

Моя рука невольно потянулась к карману. Перстень. Роберт дал мне перстень. Он сказал, что намерен получить обещанное.

– Но это… это невозможно, – прошептал я. – У лорда Роберта уже есть супруга.

Сесил улыбнулся:

– Мой милый мальчик, достаточно обратиться к примеру Генриха Восьмого, чтобы понять, насколько легко избавиться от ненужной жены. Брак Роберта с Эми Робсарт был ошибкой, о которой сожалеют и он сам, и его отец. Всего лишь дочь сельского дворянчика – у герцога найдутся партии получше для его сыновей. Если он смог убедить Совет одобрить союз Гилфорда и Джейн Грей, почему не сделать то же самое для Роберта и принцессы? Это будет последний штрих, лучший бриллиант в семейной короне Дадли и самое надежное средство гарантировать власть герцога. Ибо, имей в виду, страной правит герцог. Так было с тех пор, как обезглавили лорда-протектора и Нортумберленд полностью подчинил себе юного Эдуарда.

Перстень в моем кармане словно стал вдвое тяжелее. Все сказанное Сесилом на первый взгляд напоминало бред, но прекрасно соотносилось с тем, что я знал о Дадли. Как сказал тогда Роберт? «Передай ей это. Она поймет». Поняла ли она? Значит, именно поэтому отказалась принять кольцо? А может быть где-то в глубине души, не решаясь признаться самой себе, она боялась? Я видел выражение ее лица, Елизавета сама говорила, что понимает толк в страстных желаниях. Кто измерил глубину ее страсти? Возможно, она вожделела Роберта не меньше, чем он ее.

Я перевел дыхание. Все происходит слишком быстро. Нужно сосредоточиться на фактах.

– Но ее высочество и король… у них ведь есть старшая сестра, леди Мария. Она наследница престола. Даже если ее высочество станет супругой лорда Роберта, ей все равно не быть королевой, пока…

Я умолк. Было слышно, как муха жужжит над недоеденным фруктом. Я боялся даже представить дальнейший ход собственных рассуждений.

– Ну, видишь теперь? – мягко произнес Сесил. – Ты ловишь все буквально на лету. Да, леди Мария – следующая в очереди на престол. Но она открыто признает себя католичкой и пресекает все попытки обратить ее. Англия больше не стерпит вмешательства Рима в наши дела. Ее высочество, напротив, была рождена и воспитана в протестантской вере. К тому же она семнадцатью годами моложе Марии и, вероятно, способна произвести на свет наследника мужского пола. Народ хочет видеть на троне ее, а не папистку. Это, мой мальчик, и есть то, что герцог готов предложить Елизавете: саму Англию. Искушение, противостоять которому почти невозможно.

Я дотянулся до кубка и отпил большой глоток. Религия, вечное яблоко раздора. Люди гибнут из-за нее. Я не забыл те головы, выставленные на лондонских воротах по приказу герцога. Но сотворить то же самое с принцессой? Ведь именно на это и намекает Сесил. Во имя воцарения Елизаветы Мария должна умереть. Откуда мне было знать, что творится в душе человека, которого я и видел-то меньше десятка раз и чьи ценности вряд ли совпадали с моими? Неужели герцог смог бы? Думаю, он не робкого десятка, когда речь идет о жизни и смерти. Но в этой логике было какое-то слабое место, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, в чем дело.

– Ее высочество никогда не стала бы безмолвно потакать убийце своей сестры.

– Нет, – отозвался Сесил, к моему великому облегчению. – Они с Марией никогда не были особенно близки, но ты прав. Она не станет пачкать руки государственной изменой, по крайней мере по доброй воле. И это, я надеюсь, роковой изъян герцогских планов. Он недооценивает ее – всегда недооценивал. Она взойдет на трон, но лишь тогда, когда пробьет ее час.

Значит, государственная измена. Ее-то и замышляет герцог – заговор против короля и его сестер. Я снова услышал шепот Елизаветы: «Отныне я не хочу быть связана с ними, ибо люди лишались жизни за куда меньшие прегрешения».

Елизавета предупредила меня. Она решилась не покидать Лондон именно потому, что предугадала намерения герцога. Принцесса не хотела рисковать чужими жизнями. Она прибыла ко двору, хорошо понимая, какие опасности ее подстерегают.

Я вытащил перстень:

– Роберт приказал мне передать это. Она отказалась принять его. Роберт еще не знает.

Сесил облегченно вздохнул:

– Слава богу. – Он невесело улыбнулся. – Твой господин, кажется, перестарался. Его отец вряд ли одобрил бы столь вульгарный жест. Возможно, отчасти в этом и кроется причина настойчивости ее высочества. Теперь она попытается использовать неудавшуюся уловку Роберта, чтобы все-таки добраться до короля. – Он поднял взгляд на меня. – Жаль, у тебя не слишком много времени на осмысление всего этого, но, как ты понимаешь, время – единственная недоступная нам роскошь. В нашем распоряжении, возможно, всего несколько дней, чтобы спасти принцессу.

Я смотрел в окно. В сад вышла женщина, держа за руку с трудом ковылявшего ребенка. Она улыбалась мальчику. Тот тянул ручонку в сторону реки, завидев то ли проплывавшую лодку, то ли стаю лебедей. Склонившись к малышу, женщина поцеловала его в щеку и заботливо убрала непослушный локон под шапку.

Я почувствовал, как бесконечное одиночество заполняет меня. В этот момент я вспомнил о мистрис Элис и, с меньшей приязнью, о мастере Шелтоне. Мажордом никогда не простит мне содеянного сегодня – в его глазах это предательство в отношении семьи, давшей мне возможность выжить. Но Элис поняла бы. Из всех преподанных ею жизненных уроков один я усвоил наиболее твердо, хотя никогда не говорил об этом вслух. Найденыш и, возможно, бастард, безымянный слуга, я всю свою сознательную жизнь посвятил выживанию. Ни на что большее я и не рассчитывал – разве что когда читал книги, но и знания необходимы были мне, чтобы выживать. Но в глубине души я страстно желал быть хозяином собственной судьбы и стать не тем, кем мне позволено быть, а тем, кем хочу я сам.

Я перевел взгляд на Сесила:

– Так что же вы хотите от меня?

– Возможно, правильнее будет спросить: чего же хочешь ты сам? – улыбнулся он. – Полагаю, по меньшей мере, ты ожидаешь оплаты своих услуг.

Я знал, чего я хочу. Но я по-прежнему не знал, могу ли я доверять Сесилу. Вопрос, требующий ответа, так и сжигал меня изнутри, но я не был уверен, следует ли задавать его вслух. Как он там сказал? «То, на что мы втайне надеемся, редко оказывается правдой». Действительно ли это так?

– Необязательно решать прямо сейчас, – сказал Сесил. – В любом случае я обещаю на всю оставшуюся жизнь освободить тебя от тяжелой работы и предоставить постоянную должность у себя на службе.

Он потянулся за бухгалтерской книгой. Повисла секундная пауза, а затем он проницательно заметил:

– По опыту я знаю: обычно люди жаждут чего-то большего, чем материальные блага. А ты? Жаждешь?

Он посмотрел мне в глаза. Интересно, видит ли он мое замешательство? Я снова вспомнил реплики, которыми обменялись леди Дадли и герцогиня Саффолк. В их словах скрывалась правда обо мне, запутанная и непонятная. Но я не решался заговорить об этом с Сесилом. Пока я не могу полностью довериться этому человеку – как бы то ни было, я пока едва знаком с ним.

Наконец он заговорил приглушенным голосом:

– Я считаю своим долгом узнавать тех, кто встречается на моем пути. У тебя есть тайна. Ты скрываешь ее, но я-то вижу, что она есть. И если это вижу я – увидят и другие. Береги себя, иначе однажды кто-нибудь использует эту тайну против тебя, когда ты меньше всего будешь этого ждать.

Он замолчал.

– Я хотел бы уточнить: моя роль в этом деле не подлежит разглашению, – добавил он. – Безопасность принцессы – прежде всего. И разумеется, ты должен повиноваться моим приказам, не расспрашивая и не прекословя. Понимаешь? Если попытаешься что-то изменить, это сразу же поставит под угрозу и тебя самого, и весь наш план. И запомни: ты не единственный, кто трудится во имя ее спасения. Тебе придется научиться доверять даже тем, кого ты не любишь или не знаешь.

Я глубоко вздохнул:

– Понимаю.

– Прекрасно. Теперь же ступай назад к лорду Роберту. Подмечай все, что он говорит и делает. Когда придет время, тебе сообщат, каким образом передать информацию и каковы изменения в нашем плане.

Сесил извлек папку из стопки бухгалтерских книг. Раскрыв ее передо мной, он произнес:

– Это точная схема Гринвича. Постарайся запомнить. Пока трудно сказать с уверенностью, но, скорее всего, во время свадебной церемонии Гилфорда и леди Джейн герцог предпримет какие-то действия. Мы должны будем увезти принцессу до того, как это произойдет.

Я кивнул и склонился над картой, а Сесил тем временем подробно объяснял мою задачу.

Глава 11

Ошеломленный и слегка сбитый с толку, я покинул усадьбу на берегу Темзы. Городской шум и суета живо напоминали о том, что я опоздал к назначенному Робертом часу. Я ускорил шаг. Сесил говорил, дворец совсем недалеко. Он даже предлагал мне провожатых, но я вежливо отказался. Чем реже я буду видеть Уолсингема и его головорезов, тем лучше.

Солнечные блики скользили по воде. Воздух был гнетуще влажным. Свежесть утра рассеивалась, день обещал быть душным. По улицам уже вовсю сновали деловитые купцы и шустрые торговцы.

На меня как будто никто не обращал внимания, однако я надвинул шляпу на глаза. Знак на моем рукаве ясно говорил о службе у Дадли, и я боролся с искушением сорвать его. Нужно научиться подавлять отвращение к герцогу и его семье, ведь мне предстоит и далее убеждать Роберта в своей преданности.

Итак, я шпион. Я осведомитель мастера Сесила и спаситель принцессы Елизаветы. Такого поприща для себя я не воображал даже в самых дерзких мечтаниях. Только вчера я приехал в Лондон – неоперившийся юнец, чьей единственной заботой было не оплошать на новой службе. И лишь днем позже я иду к моему господину вынашивая в сердце измену. Собственное двуличие не укладывалось у меня в голове, пока я не вспомнил о молодой напуганной женщине в запятнанном вином платье, которая так одиноко стояла в коридоре. «Так что же ты хотел от меня, мой доблестный оруженосец?»

Я уже пересек несколько людных шумных кварталов, когда понял, что за мной наблюдают. Пару раз краем глаза я заметил крадущуюся тень и едва сдержался, чтобы не развернуться лицом к преследователю. Вместо этого я сжал рукоять кинжала. Напряженно улыбаясь, я проследовал через охотничий парк, избегая густого подлеска и деревьев, и свернул на Кинг-стрит, ведущую через ворота прямиком к Уайтхоллу. Остановившись якобы с целью поправить шляпу, я выждал, пока тень не приблизится, и нарочито громко произнес:

– Одному дурню не терпится получить ножом в брюхо.

Последовало изумленное молчание. Я посмотрел на своего преследователя через плечо и спросил:

– Почему, скажи на милость, ты прячешься?

– Потому что… потому что тебе нужна моя защита, – ответил густо покрасневший Перегрин.

– Вот оно что. Значит, ты видел, как на меня напали. Мог бы позвать на помощь. Или привести кого-нибудь. Разве я недостаточно заплатил?

– Я так и хотел поступить, – торопливо произнес он. – Но решил, что лучше пойду следом, а то вдруг они тебя стукнут по голове и бросят в реку. Я-то смог бы вытащить тебя, я частенько вылавливаю мертвецов из воды. Ну, знаешь, у них в карманах, бывает, заваляется кое-что. И повезло тебе, что я пошел за вами, а то ведь я был не один.

– Неужели? – Я быстро оглянулся по сторонам. – Еще один ловец мертвецов?

– Да нет же. – Он бочком подкрался поближе и взволнованно зашептал: – Еще кто-то следил за тобой. Я видел, как он вышел из-за деревьев в парке, когда тебя увели. И он все разнюхивал что-то возле усадьбы, пока ты был там, заглядывал в окна и… Ой!

Перегрин вскрикнул, когда я сгреб его за джеркин и втащил в боковую аллею. Он отчаянно вырывался, но я зажал ему рот рукой и внушительно произнес:

– Полегче, красавчик. Кто бы это ни был, он может наблюдать за нами в этот самый миг. Хочешь, чтобы мы с тобой оба оказались в реке?

Он вытаращил глаза. Отняв руку и искоса посматривая на вход в аллею, я спросил:

– Так кто это был? Знаешь?

Он кивнул и выудил из одежды карманный кинжал. Я усмехнулся: у меня был точно такой же в детстве. Годится разве только яблоки резать или на белок охотиться.

– А он тебя знает?

– Нет. Уж точно не знает по имени. Он приходил на конюшню несколько дней назад, но я ему не прислуживал. У него там две лошади в стойлах. Сегодня на нем был плащ с капюшоном, но я узнал его. Уходя с конюшни, он пнул тамошнюю дворняжку. Пес просто вилял хвостом, хотел приласкаться, а этот его пнул. – Перегрин скривился. – Ненавижу тех, кто бьет собак.

– Я тоже. – Стянув шляпу, я утер струившийся по лбу пот.

Наш таинственный незнакомец, похоже, не спешил обнаруживать себя, хотя эта извилистая аллея, упиравшаяся в кучу отбросов, была отличным местом для засады. То ли он не хотел показываться прежде времени, то ли не был готов к противостоянию – и то и другое, впрочем, выглядело малоутешительно.

Я раскрыл кошелек и, зачерпнув несколько монет, вложил их в руку Перегрина:

– Слушай внимательно. Сейчас я не могу действовать в открытую. Ты все утро ходишь за мной хвостом, значит работа на конюшне не такая уж срочная. Сможешь незаметно выяснить, куда направился этот человек?

– Да я крутился возле него все утро. Я выясню все, что тебе нужно, уж поверь. Я ловкий, как змея.

– О, не сомневаюсь. Тогда мы сделаем вот что…

Я быстро объяснил ему план, а затем, ободряюще хлопнув его по плечу, вытащил назад на улицу и с силой оттолкнул:

– Проваливай, и чтобы духу твоего здесь не было! В следующий раз скормлю тебя свиньям, гнусный жулик!

Перегрин умчался. Несколько прохожих повернули голову, ища глазами вора. С притворным гневом я обшарил карманы, а затем, нахлобучив шляпу и сурово нахмурившись, зашагал прочь с видом человека, у которого только что едва не похитили с трудом заработанный капитал.

Добравшись наконец до Уайтхолла, я почувствовал облегчение. На главном дворе толпились слуги и камергеры, и я негромко попросил одного из них указать мне дорогу к покоям Дадли.

При всем огромном желании помогать принцессе и при всех хваленых способностях, я боялся выдать себя с головой, оказавшись лицом к лицу с лордом Робертом. Ненавидеть его за свое унизительное положение – это одно, но ставить ему палки в колеса с непроницаемым видом – совсем другое. И наличие незримого соглядатая лишь добавляло остроты моим ощущениям. Известно ли незнакомцу о беседе с Сесилом? Тогда он должен поверить, что встреча с секретарем не была добровольной. Под угрозой были не только безопасность Елизаветы и ее сестры леди Марии, но и моя собственная жизнь, от которой, как известно, зависело выполнение задания. Сейчас нужно во что бы то ни стало убедить Роберта, что его желание непременно исполнится, все дело в обычных женских капризах. А там уж я разберусь, как действовать, – не следует загадывать слишком далеко, как учит мой сегодняшний опыт.

На пороге покоев Роберта я вдохнул и приготовился бурно каяться. Комната, однако, была пуста. Посреди нее стояли кровать с сорванным пологом и поцарапанный стол, на котором валялась моя седельная сумка и плащ.

– Наконец, – произнес голос где-то за моей спиной.

Я резко развернулся. Развязной походкой Роберт вошел в комнату. Он был ослепителен в костюме из алой парчи и коротких штанах, обнажающих его мускулистые ноги и подчеркивающих величину разукрашенного гульфика. Я низко поклонился:

– Милорд, простите мне мое опоздание. Я заблудился и…

– Ладно-ладно. – Он примирительно махнул рукой в перчатке, и по всей комнате распространился резкий аромат мускуса. – Первая ночь при дворце, навалом еды и вина, шлюшка-другая – кто устоит перед всем этим?

Он бесстыдно ухмылялся, показывая крепкие зубы. Улыбочка не из приятных, но определенно имеющая успех у дам, – в этом я неохотно признался сам себе. Впрочем, лицо Роберта говорило о хорошем расположении духа. Большое облегчение, значит можно не слишком раболепствовать. Он поднял бровь:

– Но ты пропустил сборы, не говоря уже о хороших новостях.

– Милорд?

Ну конечно же. Вот почему он такой довольный. У него новости.

Его темные глаза заискрились.

– Так вот. Отец передал мне, что ее высочество соблаговолила присутствовать на бракосочетании Гилфорда. Похоже, она уступила мне. И все благодаря тебе.

Грубо захохотав, он обвил рукой мои плечи:

– Кто бы мог подумать, что ты у нас такой сладкоречивый? Пожалуй, надо отправить тебя за границу послом.

– И правда, милорд, – выдавил я улыбку. – Вы могли бы поучиться, как следует добиваться благосклонности дамы.

– Вот еще! – Он стукнул меня по спине. – Ты тот еще простофиля, скажу я тебе. Тебе еще долго дарить благосклонность будут разве что трактирные девки. А вот мне вскоре предстоит принять ее от принцессы.

Он ведь и в самом деле был убежден, что Елизавета намеревается отправиться в Гринвич из-за него. Будет о чем порассказать Сесилу. Роберт сам подтвердил свои намерения. Я не мог заставить себя взглянуть на это привлекательное лицо, за которым таилась душа злодея.

– Милорд полагает, что она… – Я красноречиво умолк.

– Покорится мне? – Он поигрывал перчаткой. – Да разве может быть иначе? Она принцесса, без сомнения, но она дочка Нэн Болейн. А Нэн не упускала случая пообщаться с джентльменами. Просто она хочет, чтобы я подождал, – в точности так поступала ее мать. Это у них семейное. Я должен поваляться у нее в ногах, и тогда она сочтет меня достойным – Нэн так и делала с Генрихом. Пустяки. Зато у меня будет больше времени, чтобы заманить птичку в силки.

В эту минуту я его ненавидел. Хотелось стереть выражение наглого превосходства с его физиономии. Вытащив из кармана перстень, я протянул его Роберту:

– Полагаю, все так, милорд, но она не изволила принять это.

Его самодовольное лицо застыло. Он уставился на кольцо в моей ладони.

– Она объяснила, почему? – спросил он наконец бесцветным голосом.

– Сказала, вы слишком возомнили о себе и слишком низко ставите ее, – ответил я, запоздало сообразив, что говорить этого не следовало.

Моя задача – поддерживать его иллюзии, а не разрушать их. Но соблазн поддеть его был непреодолим: лорд Роберт заслуживает, чтобы его временами ставили на место. Он сжал челюсти. Мне показалось, что сейчас Роберт ударит меня по протянутой руке, но вместо этого он издал короткий смешок:

– Ну-ну Значит, не изволила принять мой подарок. Кто бы сомневался. Принцесса-девственница – всегда кичится своей непорочностью. Ее любимая роль. Так дадим же ей немного порезвиться!

Ледяное веселье в его голосе заставило меня содрогнуться. Затем он сделал великодушный жест, как обычно само очарование и непринужденность:

– Кольцо оставь себе. На ее палец я надену получше.

Он дружески хлопнул меня по плечу и неторопливо двинулся к двери:

– Собирайся. Мы едем в Гринвич, но не на лодке. Оставим реку женщинам и немощным. Мы же помчимся на наших скакунах по доброй английской земле как товарищи и друзья.

Друзья. Он думает, теперь мы друзья, сообщники в его гнусной игре. Обернувшись к столу, я поклонился и негромко произнес:

– Милорд.

– Ах да, я забыл, – фыркнул он. – Я выйду, чтобы ты мог переодеться. Не копайся слишком долго.

Роберт помолчал, а затем добавил:

– Хотя, если вспомнить, ты всегда возился со своим тряпьем, точно девица.

Он задумался. Мое сердце едва не выпрыгнуло, когда он произнес:

– А вообще-то, не воображай, будто у тебя там есть что-то, чего я не видел.

Он вышел и закрыл за собой дверь. Я подождал на случай, если ему вздумается вернуться, и торопливо скинул свой уже помятый новый дублет и выходные туфли, оставшись в рубашке и узких штанах. Мне необходимо было взглянуть. Засунув руку под пояс, я дотянулся до паха. Темно-бордовое пятно, края которого напоминали увядшие лепестки, расползалось по левому бедру.

Оно было у меня с рождения. Это не такое уж редкое явление, однако родимые пятна вроде этого люди невежественные и суеверные часто именовали «укусом дьявола» или «следом Люцифера». С детских лет я привык скрывать пятно от любопытных глаз, в первую очередь от братьев Дадли: узнай они о моей особенности, мне доставалось бы еще сильней. Никто из них не видел меня обнаженным.

Мистрис Элис говорила, что это ангел поцеловал меня еще в материнской утробе. Милая фантазия, в такую охотно веришь. Я повзрослел, и тогда горничная из замка, коснувшись моей розы, подарила мне наслаждение и избавила от чувства стыда. Оказалось, только я сам придаю этому пятну какое-то значение. La marque de la rose.

Я вздрогнул, подтянул штаны, надел кожаный джеркин и, свернув оба дублета, затолкал их в седельную сумку. Сесил ничего не знает, но я расскажу ему. Я выполню свое задание и в награду попрошу его открыть правду о моем рождении. Стать новым другом лорда Роберта – для начала очень неплохо. Другу доверяют, на него полагаются, ему открывают тайны, к другу обращаются в трудные минуты. И куда бы ни отправился Роберт, его новый друг последует за ним, словно тень. При этом я не сомневался, что моя собственная тень, выслеживающая меня, сейчас бродит где-то неподалеку.

Гринвич

Глава 12

Перед нашим взором вставал Гринвич – скопление башенок и остроконечных серо-голубых сланцевых крыш, обращенных к юго-восточной части Темзы. Мы с Робертом остановились, чтобы дать передышку лошадям, и залюбовались открывшимся с уклона видом. Уединенный дворец, уютно расположившийся среди деревьев, показался мне более изысканным, чем неуклюже втиснутый в самое средоточие городской суеты Уайтхолл. Трудно представить, что в таком месте могла таиться угроза. Однако, по мнению Сесила, именно здесь герцог держал взаперти короля и здесь он собирался предпринять нечто против Елизаветы.

– Она родилась в Гринвиче, – прервал мои размышления Роберт. – Седьмого сентября тысяча пятьсот тридцать третьего года. Это была неожиданность. Король Генрих несколько месяцев был сам не свой – носился как сумасшедший, проламывал людям голову, а некоторым и рубил. И твердил каждому, кто подворачивался под руку: мол, супруга вот-вот принесет ему сына. Но Анна Болейн произвела на свет хныкающее создание, увидев которое король произнес: «Бесполезная дочь».

Я поднял взгляд на него:

– Приятно родиться в таком красивом месте, милорд. Должно быть, ее высочество привязана к Гринвичу.

– О да. В младенчестве у нее даже были здесь собственные покои. Королева настояла. Анна хотела, чтобы дитя находилось поближе к ней, вне зависимости от того, что думает по этому поводу Генрих. – Роберт выпрямился в седле. – Интересно, она уже во дворце? Хотя с нее станется заставить всех ждать.

Я от души надеялся, что так и будет. Чем дольше она задерживается, тем больше у меня времени изучить ситуацию. По словам Сесила, Эдуарда, скорее всего, разместили во дворце, возможно в так называемых тайных покоях – нескольких охраняемых комнатах, соединенных с длинной галереей, где монарх мог уединиться. Мне предстояло выведать как можно более точно, где находится король. Это поможет Сесилу выяснить, что же замышляет герцог. Кроме того, мне предстояло отыскать Перегрина и разузнать у него, кто же и с какой целью шпионил за мной.

– Вперед! – воскликнул Роберт. – Кто прискачет вторым, будет кормить лошадей.

Весело рассмеявшись, он пришпорил гнедого коня. Я легонько подтолкнул Шафрана, и он охотно подчинился мне, радуясь возможности показать свою прыть. Мой саврасый жеребец проскакал многие мили по окрестностям замка Дадли, и праздное стояние в конюшне пришлось ему не по нраву. Ветер хлестал мне в лицо, конь мчался вперед, и я позволил себе целиком отдаться радости этих минут, вспоминая о том, как мальчишкой скакал по полям без седла. И никакие государственные дела тогда не тяготили меня.

Прямо надо мной возвышался обложенный красным кирпичом дворец с гипсовыми горгульями. Из восьмигранных труб шел дым, пахнувший жарким. Клумбы в саду источали аромат трав и душицы. Повелительно помахивая рукой, Роберт прокладывал нам дорогу через толпу придворных, собравшихся у главных ворот. Миновав стражу, мы проехали во внутренний двор. Все строения там были раскрашены в тюдоровские цвета – зеленый и белый. Конюхи брали взмыленных лошадей под уздцы и отводили их в стойла, а знатные всадники в кожаных плащах, спешившись, важно шествовали к входу во дворец, стягивая перчатки.

Роберт соскочил с седла.

– Я выиграл. Так что ты ведешь лошадей на конюшню, – заявил он, отвязывая сумки. – Для меня приготовлена комната, встретимся там. Мне нужно показаться отцу.

С этими словами он зашагал прочь. Лошади шумно дышали мне в ухо. Значит, он так и не понял, что я нарочно придерживал Шафрана.

Я повел лошадей в конюшню. Многочисленные конюхи суетились вокруг разномастных меринов и иноходцев, расседлывая их, чистя и подсыпая овса и сена в стойла. Появления еще одного слуги никто не заметил. Я узнал ухоженного герцогского бербера, стоявшего в отдалении от остальных лошадей, рядом с воротами, через которые виднелся обширный охотничий парк. Как и его сын, герцог Нортумберленд не слишком жаловал путешествия по воде. Тут я мог понять их обоих: с самого детства вид течения внушал мне страх, который я так и не научился преодолевать.

Я позвал бербера, поцокав языком, тот навострил уши. Я устроил жеребца Роберта и своего Шафрана рядом с ним, приговаривая:

– Радуйся пока. Неизвестно еще, где придется отдыхать в следующий раз.

Шафран благодарно ткнулся в меня носом.

Откуда ни возьмись появился конюх в ливрее и спросил:

– А корм им потребуется?

Я кивнул и полез в карман за монетой:

– Да, покорми их, пожалуйста, и… – Тут я умолк и в изумлении уставился на собеседника. – Ради всего святого, где ты раздобыл эту зеленую куртку? Или правильнее сказать «стащил»?

– Я ее одолжил, – довольно ухмыльнулся Перегрин. – Этих ребят со здешних конюшен подкупить ничего не стоит. Да они догола разденутся, чуть монета блеснет.

– Правда? – Я отвернулся к лошадям и понизил голос: – Ты нашел его?

Поняв намек, Перегрин сделал вид, что усердно разгребает сено на полу.

– Да. Он здесь.

Я помолчал секунду и спросил:

– Во дворце?

– Ага. Я убежал от тебя и пошел за ним в таверну. Там была привязана его лошадь. Он даже пить ничего не стал, сразу поскакал. Впереди него оказалась повозка со слугами из Уайтхолла, я успел на нее запрыгнуть. Он ехал рядом, но держался поодаль, будто брезговал. А у нас эля было навалом и песен тоже. А как прибыл сюда, так сразу направился в покои королевы. Стража даже не спросила его бумаги на въезде. Должно быть, он особа известная.

– Покои королевы? – переспросил я, нахмурившись. – Но ведь его величество не женат.

Перегрин потряс головой: в его глазах я, очевидно, был безнадежен.

– Просто так называется. Там раньше часто размещались жены старика Генриха. А угадай, кто там сейчас? Джейн Грей и ее мать герцогиня Саффолк. Думаю, этот твой приятель работает на них.

Я с трудом подавил вспышку тревоги. Так, значит, герцогиня отправила одного из своих людей следить за мной? Тогда, возможно, в эту самую минуту она выслушивает рассказ о моем вынужденном визите в дом Сесила.

– Как он выглядит? Он толстый или худой? Высокий или низкий?

– Повыше тебя, – ответил Перегрин, – но ненамного. У него такое узкое лицо, похож на хорька.

– Хорек. – Я криво улыбнулся. – Я запомню это. Ты отлично поработал, Перегрин. Прости, сейчас я не могу возместить тебе затраты на покупку куртки, но, может быть, в следующий раз?

Я взъерошил ему волосы и повернулся было, чтобы уйти, но услышал его смешок.

– Не нужны мне твои деньги. Несколько лишних монет я где угодно заработаю. Многие лорды и леди готовы платить за разные сведения. Я хочу работать на тебя. Надоело чистить конюшни. А из тебя вышел бы хороший господин.

Это заявление меня ошарашило, хотя, положа руку на сердце, удивляться было нечему. Мальчишка прилип ко мне, словно пиявка, с момента нашей встречи. В глазах Перегрина я, вероятно, был фигурой, достойной его преданности: личный оруженосец сына самого герцога, разбрасывается монетами направо и налево. Да к тому же обязанный ему спасением от опасного преследователя. Правда, тут же мне пришло в голову кое-что другое. Я улыбнулся:

– Извини, но, боюсь, я не могу себе этого позволить.

– Почему? Я много и не потребую, а у тебя, должно быть, жалованье не из скудных. Секретарь Сесил всегда хорошо платит своим людям и… эй, перестань!

Он увернулся от руки, потянувшейся к его уху. Я оглядел конюшни. Конюхи были слишком поглощены своей работой, к тому же нас почти целиком скрывали стойла. И тем не менее кто угодно мог нас подслушивать. Я подтащил Перегрина поближе.

– Я никогда не говорил тебе, кто мне платит! – прошипел я ему в ухо.

Он отшатнулся.

– Не говорил? Я… я, значит, сам подумал… – Он отчаянно кусал нижнюю губу.

Я почти видел, как его проворный ум пытается соорудить из воздуха какую-нибудь ложь.

– Тебя увели в его дом, – начал он, но тут же понял, что это звучит неубедительно.

Я продолжал невозмутимо рассматривать его. Он отвел глаза и уставился на дверцы стойла. За секунду до того, как он отвернулся, я заметил проблеск паники в его взгляде. Резким движением я ухватил его за ворот. С виду кожа да кости, он оказался сильнее, чем можно было подумать, однако я крепко держал его, и он болтался в моей руке, словно блудный щенок, возя ногами по полу.

– Полагаю, – сказал я, – пришло время сознаться, на кого ты работаешь.

– Ни на кого!

Я стиснул его покрепче и решительным жестом потянулся за кинжалом. Он заверещал тонким голосом:

– Я не могу сказать! Он угрожал убить меня, если я скажу.

Уже лучше. Я ослабил хватку и, выждав секунду, выпустил ворот. Надо отдать ему должное – Перегрин не попытался удрать.

– Я разочарован. Я-то думал, ты мне друг.

– Я друг тебе! – негодующе воскликнул он. – Кто тебе помог, забыл? Я предупредил, что за тобой слежка, и я шел за этим человеком Саффолков. И никто мне за это не платил.

– Да что ты? Возможно, память меня подводит, но, помнится, я платил тебе. Четыре раза, смею добавить.

– Все равно, я же рисковал жизнью. – Он гордо выпятил грудь. – И ради чего? Наверно, я не прав. Ты не такой хороший господин, как мне подумалось.

Я холодно улыбнулся:

– Уолсингем. Это был он? Он велел тебе отвести меня на ту самую тропинку, где они настигли меня. Ты не случайно оказался на месте нападения. Ты заведомо знал об этом. И это он приказал тебе притвориться, будто ты пытаешься украсть мой кошелек, чтобы я поймал тебя. Или сам додумался? Грамотный подход – обезоруживает и позволяет завоевать доверие и симпатию.

Опустив глаза, Перегрин шаркал ногами по соломе. Он выглядел бесконечно несчастным, но этому выражению его физиономии я не верил ни секунды.

– А потом ты последовал за мной, – продолжал я, – и, по твоему утверждению, наткнулся на этого человека Саффолков, выслеживающего меня. Но существует ли он? Или Уолсингем просто хочет совсем меня одурачить?

Это задело его. Он вскинул сердитое лицо:

– Конечно существует! И зачем Уолсингему дурачить тебя? Вы оба работаете на Сесила.

– Возможно. Но тогда одурачить меня хотел ты?

– Вовсе нет!

Его громкий возглас привлек внимание: кони беспокойно затоптались, а конюхи подняли голову. Перегрин сконфуженно понизил голос.

– Я не обманывал тебя, – настойчиво повторил он. – Я не лакей Уолсингема. Да, он приходил и приказал мне отвести тебя на ту тропинку. Он знал, что ты спишь в куче сена. Не спрашивай откуда. Я не работаю на него, и он мне не платит. На моем месте мог быть кто угодно. Я сообразил, что ты попал в беду, когда эти люди схватили тебя, вот и решил пойти за вами на всякий случай.

– На какой случай? Хотел выловить мое тело из Темзы и поживиться кошельком?

Он смотрел мне в глаза:

– На случай, если тебе понадобится помощь. Ты… ты мне пришелся по нраву.

В этом признании чувствовалась искренность. Что греха таить, на его месте любой поступил бы так же. Я-то понимаю, каково это: бояться за собственную жизнь. К тому же Уолсингем не из тех, кто стерпел бы отказ. В особенности от какого-то малявки – да его прибить не труднее, чем заговорить с ним.

– Хорошо, допустим, я тебе поверил, – наконец произнес я. – Но все-таки нанять тебя не могу. У меня нет неисчерпаемой сокровищницы. К тому же любой предложит тебе монету-другую – и что тогда?

– Я буду работать даром, мне хочется показать себя. Я ничего не боюсь. Пойду, куда прикажешь, и разузнаю все, что ты велишь. Ты только скажи.

– Прости, но все равно мой ответ «нет», – смягчился я. – Это задание, которое я выполняю… оно может быть очень опасным. Я не хочу рисковать твоей жизнью.

– Я все время рискую жизнью. И могу о себе позаботиться.

– Не сомневаюсь. Но я не позволю тебе.

– Но почему же? Тебе же точно нужен помощник. Ты же не надеешься спасти принцессу без…

Поперхнувшись собственными словами, Перегрин попятился и налетел на круп Шафрана. Ему повезло, что мой конь был созданием спокойного нрава, не склонным лягаться без явного повода.

– Что ты об этом знаешь? – набросился я на него. – И не вздумай сочинять, а то пожалеешь о нашей встрече!

– Я подслушал об этом. У дома Сесила. Окно… оно было открыто.

– И ты все это время стоял там и слушал?

– Да. Тот человек едва не увидел меня. Он крался как раз вдоль той изгороди, где я прятался. Я мог бы схватить его за плащ.

Я помертвел.

– И он? Он тоже все слышал?

– Не знаю. Думаю, что нет, наверное, не все. Он там был не так уж долго. Его спугнули жена и сын Сесила, когда вышли в сад.

– Жена и сын Сесила? – Я закатил глаза. – Так ты знаешь, как они выглядят? Нет, ну до чего же пронырливая змейка!

Он нервно захихикал:

– Ага. Да, это точно про меня. Видишь? Пронырливая змейка тебе пригодится.

– Постой, не так быстро. Что еще тебе известно? Лучше скажи сейчас – сюрпризов я не люблю.

– Ничего. Клянусь душой моей матушки, да покоится она в мире, кто бы она ни была.

Кто бы она ни была…

Я помолчал. Следовало отправить его в Уайтхолл, к привычной жизни в безвестности и покорности. Там он будет в безопасности, а здесь того и гляди попадет в беду. Но я знал, что не сделаю этого. Я видел в нем такого же мальчугана, каким был сам несколько лет назад. Он заслуживает этой возможности. Хорошо бы ни один из нас не пожалел бы об этом решении.

– Надеюсь, ты будешь честно отрабатывать свое содержание, – сказал я. – И подчиняться мне во всем, без возражений и вопросов.

Он отвесил неуклюжий поклон:

– Ни слова больше, господин. Я исполню любое ваше повеление.

Я не смог сдержать улыбки:

– И не называй меня так. Достаточно просто по имени.

В ответ Перегрин одарил меня такой восторженной улыбкой, что на сердце потеплело. Немного странный способ обзаводиться друзьями, но, как бы то ни было, друга я приобрел.

Глава 13

Как выяснилось, мой новый друг был весьма недурно осведомлен об особенностях устройства Гринвича. Перегрин бывал здесь неоднократно: трудился на кухне, пригонял баржи с животными из Лондона, отводил зверей к их владельцам. Поэтому он с легкостью отвечал на мои расспросы относительно дворца. Ему был известен даже тот факт, что, подобно большинству обиталищ Тюдоров, Гринвич стоял на руинах некоего старинного сооружения. Я поинтересовался тайными покоями и возможностью проникнуть в них.

– Там стоит личная стража, – объяснял Перегрин, пока мы пересекали внутренний двор. – Они должны охранять галерею, ведущую в королевские покои, и не пускать туда никого. Их, конечно, можно подкупить, но это рискованно. Человек из личной стражи может лишиться своей должности, а то и головы, если король совсем разозлится.

– А ты знаешь кого-нибудь из личной стражи Эдуарда?

– Это ты знаешь. Твой господин лорд Роберт один из них.

– Я имею в виду такого, кому можно доверять.

Он задумался:

– Есть такой Барнаби Фитцпатрик. Друг детства Эдуарда. Иногда он приходил с королем на конюшню. Но ни разу не произнес ни слова. Просто стоял и глазел. Правда, я не знаю, здесь ли он. От многих приближенных Эдуарда избавились, когда он заболел. Будто бы они подвергали его величество риску заразиться, хотя он выглядел вполне здоровым, пока не появился герцог.

– Перегрин, ты воистину кладезь полезных сведений. – Я шутливо приподнял шляпу. – Если когда-нибудь решишь предать меня, я пропал.

Он укоризненно взглянул мне в глаза:

– Хочешь, чтобы я поискал Барнаби? Может, он и знает, как попасть в тайные покои, если тебе туда надо.

Я оглянулся по сторонам, мельком подумав, что это уже вошло у меня в привычку.

– Говори потише. Да, это может оказаться полезным. Отыщи его, но пока ничего ему не рассказывай. Я не знаю, где буду, но…

– Я найду тебя. Уже ведь находил. Гринвич не такой большой.

– Ну, тогда удачи, – кивнул я. – Что бы ты ни делал, пожалуйста, постарайся избежать неприятностей.

В своей обычной одежде, сбросив куртку здешнего конюха, Перегрин умчался через двор вверх по ступеням лестницы. Шепотом помолившись за него, я направился в противоположную сторону, в то крыло, где размещалась знать. Я решил припрятать свою сумку в соломе возле Шафрана: если кто и посягнет на нее, получит хороший удар копытом. Мой конь был животным смирным, но копаться в своем стойле чужому точно не позволил бы. С собой я прихватил только кинжал, засунув его в сапог; теперь я мог передвигаться быстро и без помех.

Внутри стояла тишина. Я шел по коридору мимо бесконечного ряда совершенно неотличимых друг от друга дверей – некоторые были закрыты, некоторые распахнуты.

«Надо было спросить Роберта, которая комната его», – подумал я, попеременно заглядывая внутрь и дергая щеколды.

Все комнаты выглядели одинаково: портьера из кожи или поблекшей ткани отгораживала небольшую гостиную от крошечной спальни, кое-где были самые простые уборные. Беленые стены, как в Уайтхолле, и полы без всяких украшений. Вся обстановка – будь то табурет, скамья, стол, покосившаяся кровать или соломенный тюфяк на шатких опорах – отличалась строгой практичностью. Никаких подобающих королевскому дворцу излишеств, зато, похоже, здесь не водилось блох, грызунов и зловонных отходов.

После нескольких неудачных попыток я обнаружил в одной из дальних комнат наш кожаный сундук из Уайтхолла и брошенные на него седельные сумки. Заляпанный грязью дорожный плащ небрежно висел на стуле, словно его кинули в спешке.

Вероятно, Роберт отправился сообщить о приезде отцу. Я решил воспользоваться его отсутствием и поискать в сумках ключи. Внезапно послышались шаги. Я метнулся за портьеру. Затаив дыхание и скорчившись, я припал глазом к дырке, проеденной молью в потертой ткани.

В дверном проеме возникла фигура в плаще с капюшоном и сапогах. Помертвев от ужаса, я думал о таинственном преследователе, – похоже, он настиг свою жертву. Однако, посмотрев в дырку, я с невероятным облегчением убедился, что вошедший был ниже меня ростом и более хрупкого сложения. Если Перегрин прав, это не может быть мой таинственный незнакомец.

Пришелец огляделся по сторонам, извлек из одежды сложенный пергамент и положил его на стол, сдвинув оловянные подсвечники так, чтобы письмо сразу бросалось в глаза. После этого фигура стремительно удалилась.

Я сосчитал до десяти и выскользнул из-за портьеры. Взяв письмо в руки, я почувствовал, каким тонким и, несомненно, дорогим был пергамент. Мое внимание, однако, больше привлекла печать: эту «Е» в окружении виноградных лоз ни с чем не спутаешь. Я с трудом удержался, чтобы не вскрыть письмо сразу. Там может быть нечто чрезвычайно важное для меня, способное повлиять на весь ход моей миссии. Но нельзя же просто взять и взломать печать на письме принцессы, адресованном Роберту. Нельзя, но все же… Я аккуратно провел ногтем по краю печати. Воск еще не застыл и легко поддался. С неистово колотящимся сердцем я развернул пергамент. Три строчки, изящно выведенные аристократической рукой, заканчивались той самой «Е»:

Милорд, нам необходимо обсудить дело чрезвычайной срочности. Если это не причинит Вам хлопот, благоволите ответить обычным способом, и мы встретимся сегодня ночью после двенадцатого удара в павильоне. Е.

Я перевел дыхание. В тот же миг в коридоре послышались отрывистые шаги, и я едва успел снова нырнуть в свое убежище. Роберт, по-прежнему в дорожной одежде, ворвался в комнату; его черты были искажены яростью.

– Почему именно я всегда делаю для него грязную работу?

Рывком сбросив перчатки, он швырнул их по углам. Следом, сохраняя обычную невозмутимость, вошла его мать. У меня пересохло в горле, в руках я сжимал вскрытое письмо. Леди Дадли захлопнула дверь:

– Роберт, прекрати. Ты уже не мальчик. Я не потерплю истерик. Твой отец желает повиновения, я же требую его.

– Да ты его получаешь! И всегда получала. Я даже женился на этой тупой девке Робсарт, когда вы с отцом решили, что так будет лучше. Что бы вы ни просили – я делал все.

– Ты примерный сын, и все это знают.

Он холодно рассмеялся:

– Осмелюсь возразить. Мне казалось, примерных сыновей не посылают выполнять столь глупые поручения.

– Это вовсе не глупое поручение, – заговорила она вкрадчиво.

В ее устах такие интонации звучали неестественно и даже жутковато.

– Напротив, то, о чем мы просим, требует всех твоих недюжинных способностей.

– Каких способностей? По внезапному предписанию поехать и арестовать несчастную старую деву? Это сделает любой олух с половиной моего конвоя. Она что, собирается драться? Держу пари, при ней не больше дюжины прихвостней, а то и вовсе никого.

– В самом деле. – Голос леди Дадли приобрел обычный оттенок холодной суровости. – И тем не менее эта старая дева может разрушить все наши планы. – Она сверлила его взглядом. – Мария потребовала полного отчета о состоянии короля. Она угрожает, что, не получив его, возьмет дело под свой контроль. Это означает, у нее при дворе есть осведомитель.

– Разумеется. Она не глупа. И повсюду достаточно папистов, готовых поддержать ее.

– Вот именно, – ответила леди Дадли. – Она того и гляди ускользнет из страны под крылышко своего кузена-императора[7]. Марию необходимо схватить и заставить молчать. Ты единственный, кто способен это сделать. Из твоих братьев больше никто не годится. Ты участвовал в битвах, ты знаешь, как заставить людей повиноваться приказам. Солдаты беспрекословно подчинятся тебе, когда дело дойдет до ареста.

Я стиснул зубы. Речь шла о принцессе Марии, старшей сестре короля. Я помнил слова Сесила о ее непреклонном католицизме и той угрозе, которую она создавала власти герцога. Запихнув послание под одежду, я еще теснее приник к портьере. Вот уже во второй раз я участвовал в освященном временем обряде подслушивания, который упоминал в нашей беседе Сесил. Но сейчас, если меня поймают, уже точно можно прощаться с жизнью.

– Я все это понимаю, – отозвался Роберт, проведя растопыренными пальцами по спутанным волосам.

В этот момент он напоминал растерянного подростка, чьи полудетские желания столкнулись с железной волей его родителей.

– Я знаю, чем мы рискуем. Но мы с отцом пришли к выводу, что сейчас Мария не представляет непосредственной угрозы. У нее нет армии, нет поддержки среди знати, нет денег. Она, может, и подозревает что-то относительно короля, но не в состоянии ничего предпринять. Елизавета же здесь, в Гринвиче. Это она настоящая наследница. Я уверен, Елизавета поймет, какие преимущества сулит ей наше предложение. Сначала мы заручимся ее согласием, а потом приструним назойливую папистку.

Я не шевелился и почти перестал дышать в ожидании ответа леди Дадли.

– Сын мой, – произнесла она с легкой дрожью в голосе, – твой отец не был со мной откровенен в эти последние дни. Однако я знаю, какой натиск ему приходится выдерживать. Он управляет этим королевством с тех пор, как лорд-протектор Сеймур взошел на эшафот, но это не приносит твоему отцу уважения и любви. Раньше герцога называли правой рукой протектора, теперь же зовут рукой, лишившей его головы. Твое предложение разумно, однако не забывай: мы должны сражаться и с Саффолками, и с Советом. Пока они лишь задают вопросы. Но вскоре потребуют ответов.

– Если у нас будет Елизавета, мы сможем ответить им. Я пытался убедить в этом отца, но он не стал слушать. Елизавета – ключ ко всему. Она принесет нам все, о чем мы мечтаем.

– Ты нетерпелив, – укоризненно заметила леди Дадли. – Ты не можешь надеяться на расторжение брака с Эми Робсарт без одобрения Совета. И пока ты ее супруг, для Елизаветы Тюдор ты будешь лишь другом.

Роберт побледнел.

– Отец обещал, – яростно зашептал он. – Он обещал, что ни Саффолки, ни Совет не встанут на нашем пути. Он сказал, когда дело дойдет до развода, он выбьет у них согласие, хоть бы пришлось приставить им меч к горлу.

– Обстоятельства меняются, – вздохнула Леди Дадли. – Пока твой отец не имеет возможности добиваться уступок в этом вопросе. Слишком многое поставлено на кон. Елизавете не следовало появляться в Лондоне. Приехав сюда, она выбила почву у нас из-под ног. Если она решит во что бы то ни стало ходатайствовать перед Советом о встрече с братом или, боже упаси, прилюдно требовать этого от нас…

Она умолкла, и непроизнесенные слова о чудовищных последствиях этих пагубных действий словно повисли в воздухе между ними.

Затем Леди Дадли сказала:

– Твоему отцу нужно время, Роберт. Если он решил, что сейчас лучше не приближаться к ней, ты должен верить ему. Он никогда не совершает бесцельных поступков.

Говоря это, она подняла глаза и повернулась в сторону моей портьеры. От ее взгляда, исполненного злобы, мне стало страшно: точно так же она смотрела, когда знакомила со мной герцогиню Саффолк. И в этот самый момент, видя ее лицо из-за портьеры, я твердо знал, что она лжет. Обманывает собственного сына.

– Он не забыл о тебе, – сказала она мягче. – Отец просто считает более разумным сначала заняться Марией. В конце концов, кто знает, что у нее на уме? Ты говоришь, у Марии нет денег и поддержки, но, надо полагать, кто-то при дворе снабжает ее информацией, а деньги она легко найдет у испанского посла. Ситуация слишком ненадежная. От Марии нужно избавиться прежде, чем она нанесет нам непоправимый вред.

У меня екнуло в желудке. Почему она вот так мешает правду с ложью? Зачем ей отправлять Роберта подальше отсюда и от Елизаветы? Самый способный из детей Дадли, к тому же имеющий личную связь с принцессой, уедет, когда семья пребывает в смертельной опасности, – какой ей от этого прок?

Роберт внимательно рассматривал мать, будто видя ее впервые. Было ясно, что он тоже чувствовал подвох, но не понимал, как его растолковать. Его сомнения были почти зримы, словно клинок повис в воздухе между ними. Наконец он издал сдавленный смешок:

– Мария может причинить вред разве что себе самой, выставив себя полной дурой. Ей давным-давно следовало выйти замуж – и лучше за лютеранина, который вбил бы немного здравого смысла в ее упрямую католическую башку.

– Как бы то ни было, – отозвалась леди Дадли, – ты должен признать, что она создает трудности. Что, в сущности, мешает ей проехаться по деревням и пробудить к себе симпатию? Сброд обожает неудачников. Мне бы лучше спалось, знай я, что она в Тауэре. Всего-то день-другой в седле и несколько неприятных часов – и дело сделано. Тогда ты сможешь вернуться к Елизавете. Она никуда не исчезнет за это время.

На лице Роберта, слушавшего доводы матери, отражалась внутренняя борьба. Я не удивился, когда он в конце концов кивнул:

– Исчезнет, как же. Да она упряма, как мул, ничем не лучше сестрицы. Елизавета не двинется с места, покуда не получит ответы на все свои вопросы. Что ж, если арест Марии способен пробудить хоть толику разума у этих остолопов в Совете, да будет так. Я доставлю ее в Лондон в цепях.

Леди Дадли склонила голову:

– Я счастлива слышать это. Пойду расскажу твоему отцу. Он совещается с лордом Арунделом. Они, разумеется, хотят отправить с тобой благонадежного человека. Когда приготовления закончатся, тебя известят. Почему бы тебе не вздремнуть немного? Ты выглядишь усталым.

Она погладила его по щеке, но этот жест не был проявлением материнской нежности.

– Ты ведь наше самое талантливое дитя, – промурлыкала она. – Терпение. Твой час придет.

Леди Дадли развернулась и удалилась, шурша юбками. Как только дверь закрылась за ней, Роберт схватил один из подсвечников и с силой швырнул о стену. Посыпалась штукатурка. В воцарившейся тишине он сидел, тяжело дыша, словно загнанный зверь. Поборов неприятные ощущения в желудке, я взлохматил волосы, распустил шнурки джеркина и, сонно моргая, высунулся из-за портьеры. Роберт так и взвился:

– Ты? Ты что, был здесь? И все слышал?

– С учетом сложившейся ситуации, – заметил я, – я предпочел не высовываться.

Он сощурился:

– Черт тебя задери, подслушивал, гаденыш этакий!

Я потупился:

– Простите, но я очень устал. Вся эта выпивка прошлой ночью, а потом скачка… Я заснул прямо на постели милорда. Прошу вас простить меня. Больше этого не случится.

Роберт пристально смотрел на меня. Затем, подойдя ближе, влепил мне оплеуху. Я отшатнулся, но устоял. Он не сводил с меня взгляда, а затем сухо произнес:

– Говоришь, заснул? Поучился бы, как следует пить. Или пил бы поменьше.

Он снова умолк. Я с трудом перевел дыхание, лицо так и горело. Уловка как будто удалась, – может, мои слова звучали и не слишком убедительно, зато Роберт избежал неловкого положения. Вряд ли он допускал, что деревенский олух способен понять смысл подслушанного разговора. Мой заносчивый господин придерживался невысокого мнения об умственных способностях собственного оруженосца. В глазах Роберта я был лишь верным псом, не расположенным кусать руку кормящего. Мне же оставалось благоразумно подыгрывать ему. Подозревай Роберт иное, вполне мог бы прикончить неверного слугу.

К счастью, моя скромная особа больше не интересовала Роберта – пнув подсвечник, он направился к столу.

– Чертов папаша с его затеями. Только у меня все стало налаживаться! Я начинаю склоняться к мысли, что он нарочно ставит мне палки в колеса. Сначала отправляет меня в Тауэр по какому-то пустяковому делу а сам меж тем приглашает ее во дворец. Теперь снова находит отговорку лишь бы не выполнять своего обещания.

Я издал звук, призванный означать сочувствие, мысленно пытаясь создать целостную картину из всего услышанного. Во-первых, миф о единстве семьи Дадли, похоже, рушится на глазах. Леди Дадли хоть и говорит, что супруг не откровенен с ней в последнее время, по-прежнему остается главной опорой герцога, броней под его шелками. Какие бы замыслы ни вынашивал Нортумберленд в отношении Елизаветы, Роберт в них явно отсутствует, хоть и твердит о данном отцом обещании. Что это за обещание – догадаться нетрудно.

Во-вторых, леди Дадли упомянула Саффолков, их будущих родственников. Возможно, они, как члены королевской семьи, возражали против союза с Гилфордом. Джейн Грей внучатая племянница Генриха VIII, в ее жилах течет кровь Тюдоров, унаследованная от матери, племянницы прежнего короля. Тогда понятно, почему герцог отправляет Роберта арестовать Марию: упрятав в Тауэр наследницу престола, он снимет возражения Саффолков против женитьбы его сына на леди Джейн. Или его махинации имеют еще более зловещую подоплеку?

Хорошо бы копнуть поглубже там, где дело касается Саффолков. Их роль явно весьма значительна. В частности, нужно разузнать, в чем состоят намерения герцогини. Безопасность Елизаветы, да и моя тоже, зависит от этого напрямую. Но раз, по моей собственной версии, я ничего существенного не подслушал, вопросы пока задавать не стоит.

Наконец я рискнул прервать молчание:

– То, что предлагает милорд, заслуживает одобрения.

Слабая поддержка, но Роберт, как и все люди, одержимые мщением, ухватился за нее:

– Да, так сказал бы любой. Но мой отец, очевидно, думает иначе. А мать… Господи боже, я ведь знаю, что Гилфорд – ее единственная забота. Мы все сдохнем в одночасье, а она и глазом не моргнет – лишь бы любимый сынок был рядом.

Помолчав, я заметил:

– И все же мне приходилось слышать, будто матери обычно любят всех своих детей одинаково.

– А твоя? – огрызнулся он. – Твоя мать сильно тебя любила, когда бросала помирать в доме священника?

Вопрос был риторическим и ответа не предполагал. Я промолчал, а он продолжал негодовать:

– Я для нее пустое место. Гилфорд всегда был любимчиком. Послушен ей во всем. Это она устроила свадьбу с Джейн Грей. Отец говорил, она даже осмелилась выступить против матери Джейн, когда герцогиня отказалась дать согласие на этот брак, – дескать, у них в жилах королевская кровь, а мы выскочки и никто, кроме короля, нас не ценит. Но ведь как-то ей удалось убедить герцогиню. Не сомневаюсь, матушка могла и нож ей к горлу приставить.

Эти слова заставили меня напрячься. Нож у горла герцогини… Внезапно я почувствовал себя запутавшимся в паутине, выбраться из которой не было никакой возможности.

Роберт расстегнул дублет и швырнул его на скамью.

– Ладно, провались она. И все они пускай провалятся, вот так. У меня есть собственный план. Я не отступлю, и мать мне не указ. Пусть сама катится за Марией, если воображает, будто эта папистка представляет угрозу. Я не лакей и не стану бегать по каждому ее поручению. – Он обшарил глазами комнату. – Есть что-нибудь выпить в этой Богом забытой дыре?

– Я принесу вина, милорд, – поспешно сказал я, направляясь к двери.

Я понятия не имел, где тут можно раздобыть вино, но очень хотел в одиночестве собраться с мыслями.

– Нет, не надо вина, – остановил меня Роберт. – Помоги раздеться. Нужно сохранить ясность ума. Я найду способ встретиться с Елизаветой, пусть отец говорит, что хочет. Я увижусь с ней и добьюсь ее согласия, и тогда ему нечего будет возразить. Он ничего не сможет сделать.

Я помог Роберту стянуть штаны, рубашку и сапоги. Отыскав в его седельной сумке чистую тряпку, я стер пот с его спины.

– Они все и не подозревают, – разглагольствовал Роберт. – В особенности Гилфорд и мать. Очень хочется взглянуть на их физиономии, когда я поделюсь с ними новостями.

Он гоготнул и вытянул ноги, чтобы я мог стянуть с него чулки.

– Ну что? Что скажешь?

Я аккуратно сложил его белье на сундуке и сказал:

– Я довольствуюсь тем, что служу милорду в соответствии с его ожиданиями.

Он рассмеялся:

– Дерзость и мужество, Прескотт, – вот что помогает выжить в выгребной яме, именуемой жизнью. Впрочем, тебе не понять.

Направляясь к постели, он напутствовал меня:

– Сейчас займись чем хочешь, но будь здесь вовремя. Я должен успеть одеться к вечернему празднику. И не вздумай снова заблудиться. Мне необходимо выглядеть наилучшим образом.

– Милорд.

Тут, повинуясь внезапному порыву, я сунул руку за пазуху. Будь что будет. Посланец Елизаветы может вернуться за разъяснениями, не дождавшись ответа Роберта.

– Оно было на столе, когда я вошел. – Я протянул ему письмо. – Простите. Я позабыл, что спрятал его.

Роберт вырвал пергамент из моих пальцев:

– Вот умник! Слава богу, мать не видела. Ты вовремя задремал на моей постели.

Он вскрыл письмо, и по его лицу разлилось выражение триумфа.

– Что я тебе говорил? Она не может устоять передо мной! Пишет, что хочет встретиться сегодня вечером в старом павильоне, ни много ни мало. Мрачноватое чувство юмора у нашей Бесс. Говорят, ее мать провела последнюю ночь на свободе в этом павильоне, тщетно ожидая Генриха.

– Так это хорошие новости? – невинно поинтересовался я, ощущая гнусный привкус на губах.

– Хорошие? Да это, черт возьми, лучшие новости за всю мою жизнь! Ну, не стой же как болван. Неси скорее бумагу и чернила из моей сумки. Нужно отправить ответ, пока она не передумала.

Он небрежно нацарапал несколько строк, посыпал письмо песком и запечатал кольцом.

– Передай это ей. Она прибыла уже давно и затребовала покои с видом на сад. Иди по коридору во внутренний двор, пересечешь его и поднимешься по лестнице в галерею. Ее саму ты не увидишь: она любительница вздремнуть после обеда. Но там будут женщины из обслуги, и среди них эта аппетитная штучка, Кейт Стаффорд. Она пользуется доверием принцессы. – Он грубо расхохотался. – Главное, не отдавай письмо в лапы этой драконихе Эшли. Она ненавидит меня, словно я сам Люцифер.

Я спрятал письмо под джеркин:

– Сделаю все возможное, милорд.

Он ответил жесткой улыбкой:

– Да уж постарайся. Ведь если все пойдет по плану ты вскоре станешь оруженосцем короля Англии.

Глава 14

Я вышел из комнаты и опрометью бросился по коридору. Завернув за угол, я остановился, внимательно изучил печать на письме Роберта и чертыхнулся. Воск был еще теплым. Если вскрыть письмо сейчас, печать будет испорчена. Нужно немного подождать, пока воск не затвердеет, – с этой мыслью я вышел во внутренний двор.

Нужно действовать осмотрительно. Все, что я предпринимаю, может обернуться против меня. С другой стороны, не мог же я просто передать письмо Роберта и ждать сложа руки. Охота началась. Если я все понял правильно, Елизавета должна оказаться в Тауэре прежде Марии. Теперь Роберт убедился, что она не станет участвовать в заговоре против собственных брата и сестры. Я чувствовал настоятельную потребность повидаться с Сесилом, но не представлял, где искать его, а он не оставил мне инструкций на этот счет. Все-таки в шпионских делах я еще новичок. Видимо, мне нужно самому предупредить Елизавету, когда я буду вручать ей письмо. А это значит, мне нужно найти способ повидаться с ней лично. Я прошел через внутренний двор и, следуя указаниям Роберта, вошел в коридор, который вел на лестницу. Мое внимание отвлекло внезапное движение. На мгновение я замер, а затем осторожно потянулся к голенищу сапога и извлек из ножен кинжал. Фигура скользнула за ближайшую открытую настежь дверь. Я медленно двинулся за ней, сжимая в руке кинжал.

Я изо всех сил старался сдерживать дыхание, но казалось, воздух проходит через ноздри с оглушительным свистом. Кто бы ни поджидал меня за дверью – в руках у него могло быть оружие куда более грозное, чем то, что обнажил я. И конечно же, он раскроит мне череп, стоит только переступить порог комнаты. Впрочем, вероятно, моя жизнь его не интересовала. Пока он крался за мной по улицам Лондона, у него было немало возможностей настичь меня, но он пришел вслед за мной в Гринвич. И теперь затаился там, за дверью.

Я остановился. По лицу стекал холодный пот. Стоя на пороге комнаты и ощущая, как капля катится вдоль виска, я понимал, что не в силах сделать последний шаг, отделяющий меня от моего преследователя. Я не мог заставить себя распахнуть дверь и обнаружить свое присутствие.

«Трус. Давай же. Покончи с этим ублюдком».

Каждый мой нерв звенел от напряжения. Я осторожно коснулся двери и наконец решился. Взметнув вверх клинок, я отважно надавил на дверь и влетел в комнату. Воинственный вопль замер на моих губах. Передо мной стоял тощий человек, одетый в черное.

– Боже мой, вы! – возмущенно выдохнул я. – Да ведь я мог убить вас!

На меня напряженно смотрел Уолсингем.

– Сомневаюсь. Закрой дверь. Я предпочел бы, чтобы нас не видели.

Я захлопнул дверь пинком. Уж его-то я ожидал встретить меньше всего. Легкий изгиб его губ, очевидно, означал улыбку.

– Я здесь, чтобы выслушать твой отчет.

– Отчет? Какой отчет?

– Отчет для того, кому служим мы оба. Если, конечно, ты не решил вернуть свою сомнительную преданность этой кучке заговорщиков, что выкормила тебя.

Я взглянул на него столь же недружелюбно:

– Не собираюсь ничего вам рассказывать.

– Неужели? Уверен, что собираешься. Кстати, наш общий наниматель поручил мне присматривать за тобой. Отныне инструкции ты будешь получать от меня. – Он сделал многозначительную паузу. – И отчет, следовательно, будешь давать мне.

В пустой комнате он казался выше и еще изможденнее; свет словно проникал под его кожу, очерчивая линии мертвенно-бледного лица. Черные, глубоко посаженные глаза напоминали потухшие угли – глаза человека, видевшего и творившего такое, чего я не мог даже вообразить.

Я неохотно вложил кинжал в ножны. Доверять Уолсингему невозможно. У него вид человека, лишенного чести, насквозь порочного. Наверняка он способен на любые крайности ради достижения своих целей – такой совершит что угодно, даже глазом не моргнув. Но как бы то ни было, он держит ответ перед Сесилом, а я в своих нынешних обстоятельствах вынужден повиноваться ему. До поры.

Сжимая в руке письмо Роберта, я ответил:

– Я только что приехал. Мне нечего доложить.

– Лжешь. – Он сверлил меня взглядом. – Ужимки зеленых юнцов меня не забавляют. И я против того, чтобы нанимать их. Но раз уж тот, кому мы служим, склонен так доверять тебе, я повторю вопрос. О чем ты можешь мне доложить?

Я помедлил еще немного, чтобы позлить его. Затем с видимой неохотой протянул измятое послание:

– Вот.

Уолсингем взял письмо. У него были совершенно женские руки, мягкие и белые и, несомненно, ледяные. Он осторожно просунул ноготь под печать и с видом знатока раскрыл письмо. Прочитав, он сложил его и снова запечатал влажный воск.

– Идеальное место для рандеву, – заявил он, подавая мне письмо. – Уединенное, безлюдное и в то же время близко к боковой калитке. Ее высочество играет весьма искусно.

В его голосе звучало холодное восхищение, и это задело меня.

– То есть все так и должно быть? Я-то думал, что… Тут я осекся. Кому интересно мое мнение? Мне велели завоевать доверие Роберта, слушать и доносить и, в случае необходимости, содействовать побегу принцессы. Внезапно я осознал: никто не нанимал меня, чтобы я думал. Я почувствовал себя в точности тем, кем только что назвал меня Уолсингем: зеленый юнец, подвешенный за нити, которые дергает кто-то незримый.

Уолсингем продолжал мерить меня взглядом:

– Ты действительно полагаешь, что в нашем распоряжении есть несколько дней, чтобы как следует отладить план? Сразу видно, какой ты еще новичок. В делах, подобных этому, успех зависит от предприимчивости – и это очевидно любому опытному осведомителю.

– Но, помилуйте, – возразил я, безуспешно пытаясь справиться с гневной дрожью в голосе, – я ведь не просил втягивать меня во все это. Вы меня заставили, разве забыли? Ни вы, ни Сесил попросту не оставили мне выбора. Откажись я помогать вам, и мое тело уже гнило бы на дне реки.

– У нас всегда есть выбор. Просто ты выбираешь то, что в данный момент дает тебе больше преимуществ, – так поступают все. Еще есть возражения?

Его доводы снова обезоружили меня. Какая досада, что мне придется передавать свою информацию именно ему. Однако мое молчание не поможет Елизавете.

– Я подслушал разговор леди Дадли и лорда Роберта, – произнес я будничным тоном. – Его светлость отправляет лорда Роберта схватить леди Марию. Кроме того, он не позволяет Роберту увидеться с ее высочеством и сделать некое «предложение», как это называет мой господин. Сесил должен знать: герцог, вероятно, вынашивает в отношении принцессы другие планы, а вовсе не те, что он предполагает.

Я умолк. Лицо Уолсингема оставалось бесстрастным.

– Напрашивается вывод: герцог не хочет, чтобы сын догадался о его намерениях, – добавил я. – Иначе зачем ему отсылать Роберта?

Уолсингем молчал.

– Вы слышите меня? Каковы бы ни были планы герцога, они опасны для принцессы. Вы сами сказали, что успех зависит от предприимчивости. Давайте же воспользуемся этой возможностью. Ее высочество нужно увезти как можно дальше отсюда и от Дадли.

По виду Уолсингема не было заметно, что его это мало-мальски интересует. Но от меня не ускользнуло, как блеснули под капюшоном черные глаза, а губы едва заметно сжались. Моя информация была важна – и Уолсингем не хотел, чтобы я догадался об этом.

– Я доложу о твоем беспокойстве, – произнес он наконец. – Но меж тем послание должно быть доставлено адресату, иначе твой господин заподозрит неладное. После этого возвращайся к Роберту. Если твои услуги понадобятся, тебя известят.

Я в недоумении смотрел на него:

– А ее высочество? Вы собираетесь предупредить ее?

– Это тебя не касается. От тебя требуется исполнять приказы.

Я не верил своим ушам. Он уже повернулся, чтобы уйти, и я бросил ему в спину:

– Если вы ее не предупредите, это сделаю я.

Уолсингем обернулся:

– Ты что, угрожаешь? Если да, то позволь напомнить тебе одну простую вещь: оруженосцы, доносящие на своих хозяев, не так уж незаменимы.

Я несколько секунд не отрываясь смотрел ему в глаза и лишь затем затолкал письмо обратно под джеркин. Затем у моих ног раздался шлепок.

– Это тебе за службу, – сказал он. – Рекомендую расходовать деньги осмотрительно. Слуги, выставляющие напоказ неправедно нажитое, очень часто оказываются на дне реки рядом с неверными оруженосцами.

С этими словами он вышел. Мне не хотелось даже касаться лежавшего на полу кошелька, однако я заставил себя поднять его и положить в карман, даже не заглянув внутрь.

Я высунулся за дверь. Уолсингема не было видно. Я вышел в коридор и зашагал к лестнице.

Если до этого у меня и были какие-то сомнения, то теперь я твердо решил, что делать. Нужно предупредить принцессу. Доверять Роберту не следует. Видимо, при дворе вообще нет благонадежных людей. Кошелек в моем кармане был не так уж тяжел, но его содержимого определенно хватало на то, чтобы оплатить мое молчание. Уолсингем работал на Сесила, а я мог лишь гадать, какова конечная цель секретаря. Вероятно, цель эта куда сложнее, чем мне позволили увидеть. Сесил, впрочем, едва ли станет намеренно причинять вред принцессе, но вот Уолсингем – тот, похоже, играет по собственным правилам. И я должен обойти его. Возможно, принцесса не захочет меня видеть, но тогда я откажусь двигаться с места, и ей придется принять меня. У нее не будет выбора. Исполненный решимости, я карабкался по лестнице.

Я очутился в галерее, в конце которой виднелись две роскошные двери с изображениями херувимов на косяках. Проделанные в правой стене окошки выходили в сад. Створки были приоткрыты, чтобы в коридор мог проникнуть послеполуденный ветерок. Путь к дверям мне преграждали трое мужчин в бархатной одежде. Я видел их впервые. Впрочем, разглядеть незнакомцев я не успел: стоило мне сделать шаг им навстречу, откуда-то из-за моей спины раздался голос:

– Крест Господень, да что же ты тут делаешь в этот раз?

Я резко повернулся вокруг своей оси и увидел, что по лестнице быстро поднимается знакомая женская фигура. Она сердито грозила мне пальцем. Это была камеристка Елизаветы, та самая, которую я видел в Уайтхолле, – Кейт Стаффорд.

– Разве не говорила я тебе, что кухни не в этом крыле, дубина ты этакая? – воскликнула она.

В ее живых желтоватых глазах светился холодный рассудок, и это совсем не вязалось с нарочито беззаботным тоном. От нее исходил пьянящий аромат сочных яблок и левкоев. Я не знал, смеяться мне или попытаться спастись бегством, однако, встретившись с ней взглядом, понял, что должен подыграть.

– М-миледи, простите меня! – забормотал я. – Я снова заблудился.

– Заблудился? Лошади тоже могут заблудиться, но лишь мулы имеют привычку возвращаться снова и снова в одно и то же пустое стойло. Не так ли, мастер Стоукс? – прошуршав своими коричневыми юбками, она обернулась к новому собеседнику.

– Совершенно так, – отозвался тот.

Подошедший к нам мастер Стоукс был стройным мужчиной среднего роста, с лицом слишком хитрым, чтобы казаться красивым. Его светло-каштановые волосы, зачесанные назад, выделяли изящество хорошо очерченных скул. Пальцы были унизаны кольцами с драгоценными камнями, а в ухе поблескивала рубиновая подвеска.

Я с любопытством уставился на нее – прежде мне не доводилось встречать мужчин с серьгами в ушах. Лишь потом я узнал, что такова была европейская мода, не слишком прижившаяся в Англии.

– И кстати, о мулах – не побеспокоил ли вас этот слуга? – лениво поинтересовался он. – Быть может, следует проучить его, чтобы впредь не смел докучать нашим милым дамам, мистрис Стаффорд?

Говоря это, Стоукс не сводил наглого взгляда с ее декольте. Она хлопнула в ладоши и звонко рассмеялась:

– Побеспокоил меня? Да нет же. Он просто новый слуга, еще не освоился при дворе. И не понимает, что кухни не могут располагаться прямо под периной ее высочества.

В ответ он издал тонкий, почти женский смешок:

– Ну, разве что это исцелило бы ее от головных болей… А что касается нашего мула… – Тут он посмотрел на меня поверх ее головы. – Вероятно, мне следует проводить его.

Мистрис Стаффорд обернулась к нему. Она стояла ко мне спиной, но я вполне мог вообразить, насколько кокетлив был ее взгляд, адресованный Стоуксу.

– Не стоит вам возиться со слугами. Я отведу юношу к лестнице. Это недолго.

– Раз вы настаиваете… – ответил он, игриво дотронувшись до ее шеи.

Почему-то зрелище этого пальца, касавшегося ее незащищенной кожи, вселило в меня ужас.

Он развернулся на каблуках изящных сапог и вернулся к товарищам, которые стояли поодаль и ухмылялись, наблюдая эту сцену. Взяв под руку, Кейт Стаффорд повела меня назад к проходу. Как только мы оказались вне поля зрения, она втащила меня в нишу у окна. Ее кокетства как не бывало.

– Ты соображаешь, что делаешь?

Она больше не притворялась, и я решил, что буду следовать ее примеру:

– Я направлялся к ее высочеству. Мне нужно сообщить важные новости, которые она должна узнать немедленно.

Она протянула руку:

– Кто бы ты ни был, давай сюда письмо.

– Я знаю, кто я, – ответил я, помедлив. – И я не говорил, что у меня есть письмо.

Она придвинулась ближе, яблочно-цветочный аромат дразнил меня.

– Положим, ты ясно об этом сказал, с учетом имеющихся обстоятельств. Ты оруженосец лорда Роберта.

– А, так вы меня помните. – Я наклонился к ней, так что наши носы почти соприкоснулись. – И вы, без сомнения, ожидаете ответа на то послание, которое недавно доставили сами.

Она отпрянула:

– Не уверена, что понимаю тебя.

– Правда? Так это не вы приходили в комнату моего господина не так давно? Или при дворе многие дамы носят сапоги под платьем?

Она замерла. Я улыбнулся, заметив, как она украдкой прячет под подолом предательски выглядывающий носок сапога.

– Я прятался за портьерой, – пояснил я. – А теперь мне нужно вручить письмо моего господина.

Я попытался вырваться, но не тут-то было: она ухватила меня за руку с силой, которую трудно заподозрить в столь хрупком создании.

– С ума сошел! – зашипела она. – Нельзя, чтобы тебя видели рядом с ней. Ты его слуга. Их встреча должна оставаться тайной.

Она окинула взглядом галерею и снова повернулась ко мне:

– Отдай мне письмо. Я позабочусь, чтобы она прочла его, не волнуйся.

Я притворно колебался. Затем извлек послание из джеркина, но, как только она потянулась к нему, отвел руку за спину, и тонкие пальцы схватили воздух.

– Должен сказать, получилось очень удачно, что вы появились в комнате именно в тот момент, когда вошел я.

Она вздернула подбородок:

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, начать хотя бы с того, что я видел вас в Уайтхолле.

– Да, и…

– И было похоже, что вы не очень-то спешили присоединиться к вашей госпоже и поддержать ее, когда она покинула зал в смятении. На самом деле, я видел, как вы беседовали с мастером Уолсингемом. Поэтому, прежде чем я доверю вам послание моего господина, я хотел бы получить ответы на некоторые вопросы.

Она вскинула голову:

– У меня нет на это времени. Можешь не отдавать письмо. Я и так знаю, что ответил твой господин.

Она попыталась уйти, но я преградил ей путь:

– Боюсь, я вынужден настаивать.

– Я закричу, – возразила она. – Я дама ее высочества. Эти джентльмены будут здесь через несколько секунд, и тебе не поздоровится.

– Не закричите. Иначе ваш поклонник увидит, как мило вы тут со мной беседуете вместо того, чтобы сопроводить на кухню.

Я набрал в легкие побольше воздуха и выпрямился.

– Так вот, кто сказал вам, что я иду сюда? Уолсингем? Вы его любовница? Такая новость вряд ли порадует ее высочество. Подумать только, камеристка, которой принцесса доверяла личную переписку, оказывается, шпионит за ней и получает за это плату.

Мистрис Стаффорд расхохоталась и, спохватившись, хлопнула себя ладонью по губам.

– Ты и впрямь совсем новичок в этих делах, – сказала она, понизив голос. – Мне следует отправить тебя подобру-поздорову без всяких объяснений. Но раз уж на то пошло: нет, я не любовница Уолсингема. Просто знаю его, поскольку ее высочество знакома с мастером Сесилом. Или правильнее сказать: я знаю о нем. Он осведомитель очень высокого уровня и, как говорят, обучался в Италии искусству наемного убийцы.

– Вот откуда его галантность.

– Точно, – едко хихикнула она. – Так получилось, что мы столкнулись, когда ее высочество выходила из зала. Уверяю тебя, мы просто обменялись подобающими случаю любезностями.

– И полагаю, вы не подслушиваете ее беседы? – сухо осведомился я.

– Я как раз тем и занимаюсь, что подслушиваю. Ее высочество зовет меня своими ушами. Я даю ей возможность не сплетничать самой – ведь особе ее положения это не пристало. И кстати, я пыталась подслушать, как тебя представляли герцогине Саффолк. Я подумала, принцессе будет любопытно узнать, что простой оруженосец зачем-то явился перед ее родственницей.

Она умолкла, внимательно рассматривая меня. Внезапно ее лицо смягчилось, и она взглянула на меня с искренним сочувствием:

– Я прекрасно понимаю: у тебя нет оснований доверять мне, но, правда, я никогда не предам ее. Ее тетка Мария Болейн, сестра королевы Анны, была благодетельницей моей матушки. Мы не в родстве, но я люблю ее так, словно в наших жилах течет одна кровь.

– Родственники не всегда любят друг друга, – заметил я, оставив наконец свои подозрения, – как раз чаще бывает наоборот.

Мой голос предательски дрожал, – к собственному ужасу, я терял контроль над собой.

– Господи, помоги мне, я вообще не знаю, кому или чему я могу доверять.

Она помолчала, а затем проговорила:

– Доверяй ее высочеству. Ты ведь за этим здесь? Она говорила, ты предлагал свою помощь, а она отвергла ее. Знаешь, почему?

Я кивнул:

– Да. Не хотела, чтобы я рисковал ради нее.

Поколебавшись еще несколько мгновений, я вручил ей письмо. Она засунула его за лиф.

Послышались шаги. Она застыла. Чтобы спрятаться, не оставалось ни времени, ни места. Без предупреждения Кейт бросилась на меня всем телом и, сжав мое изумленное лицо в ладонях, приникла к моим губам. Я же тем временем силился хотя бы мельком разглядеть того, кто шел мимо нас в сопровождении троих мужчин. Никто из них не обратил внимания на целующуюся парочку. Кейт, чье тело практически слилось с моим, выдохнула мне в рот:

– Не шевелись.

Я и не шевелился. Как только шаги обутых в сапоги ног смолкли, она отпрянула:

– Все, он ушел. Мне нужно идти. – Она немного помолчала с мрачным видом и добавила: – Никому ни слова, даже Сесилу. Если расскажешь кому-нибудь, навлечешь на нее еще большую опасность.

Я был в замешательстве.

– Но это герцог. Он был у принцессы. Почему? Чего он хотел от нее?

– Я не знаю. Он пришел еще до тебя, требовал впустить его. Она была в постели, отдыхала, но все же приняла его в зале для аудиенций, а нас всех отослала.

Мне все это совсем не нравилось.

– Тогда я должен поговорить с ней.

– Нет. Это опасно. Вдруг он вернется? Тебя могут увидеть. Так рисковать нельзя. Нам не следует себя обнаруживать. Если кто-нибудь узнает…

– Узнает? – еле слышно отозвался я. – Что узнает? Что, черт возьми, здесь вообще происходит?

– Поймешь в свое время. А теперь мне пора.

Она зашагала прочь. Я поплелся за ней к галерее и у самого входа тронул ее за плечо:

– Передайте ей от меня ей вот что: существует заговор с целью ареста ее сестры. Ей не следует встречаться с моим господином. Она должна уехать немедленно, пока не стало слишком поздно.

– Кейт? Кейт, ты там? – послышалось из галереи.

Голос на мгновение парализовал нас. Затем Кейт оттолкнула меня от входа в галерею, но я успел увидеть силуэт Елизаветы, стоявшей возле массивных дверей; ее волосы были в беспорядке, рукой она пыталась застегнуть ворот малиновой мантии.

– Я здесь, ваше высочество, я иду! – откликнулась Кейт. – Уже бегу.

– Поспеши же, – с дрожью в голосе сказала принцесса. – Ты мне нужна.

Кейт заторопилась к двери. В этот момент у меня была прекрасная возможность обратиться к самой Елизавете, но что-то удержало меня. Я только сказал:

– Так вы ей передадите?

– Она не станет слушать. – Взгляд Кейт встретился с моим. – Видишь ли, она его любит. Всегда любила. Мы можем говорить и делать все, что угодно, но мы ее не остановим.

Она улыбнулась:

– Доблестный оруженосец, если ты на самом деле хочешь помочь ей, будь в павильоне сегодня вечером вместе со своим господином.

И она ушла, оставив меня размышлять об услышанном. Я не хотел верить ее словам, но все выглядело слишком убедительно. Именно из-за этого Елизавета не пожелала покинуть Лондон, несмотря на все опасности, грозившие ей со всей очевидностью. Она любит его. Елизавета любит Роберта Дадли.

Глава 15

Нужно немного успокоиться – нельзя возвращаться к Роберту в таком состоянии.

Во дворце стояла неестественная тишина. В коридорах мне навстречу попадались слуги, спешившие по разнообразным делам, но никто не отвечал на мои робкие приветствия. Их господа, наверное, в этот час сидят в своих роскошных комнатах или важно прогуливаются в саду. Я оказался в призрачном мире.

Всякие мысли так и лезли в голову. Я твердил себе, что даже дочь Генриха VIII – живой человек из плоти и крови. Елизавета может заблуждаться. Она не знает его, как знаю я. Принцесса не ведает, какая бездонная алчность и мелкое тщеславие таятся в душе ее возлюбленного. Прошлой ночью в Уайтхолле она сама призналась, что доверяет Роберту. Положа руку на сердце, правда о Роберте Дадли – это не совсем то, что захочет услышать Елизавета Тюдор.

Я вошел в главный зал: там царила предпраздничная суматоха. Слуги расстилали ковры, расставляли столы, развешивали гирлянды над помостом. Некоторые смотрели в мою сторону, но тут же равнодушно отворачивались. Меня осенило: внезапно я понял, что должен сделать.

Вскоре я уже шагал в направлении сада по аллее, упиравшейся в глинистый холм. День угасал, и облака алели в небе неровными мазками. Похоже, собирался дождь. Я сверился с миниатюрной картой, что дал мне Сесил. К моему огорчению, сада на ней не оказалось, а времени на изучение местности оставалось совсем немного.

Все английские дворцовые сады, надо думать, устроены примерно одинаково. Места для прогулок и забав в них достаточно, но заблудиться в таком саду нелегко. Грядки с зеленью и цветочные клумбы разделены широкими аллеями, обсаженными фигурными кустами. От каждой отходят узкие тропинки – одну из них я и выбрал для дальнейшего исследования сада.

Раздался раскат грома. Пошел мелкий дождь. Спрятав карту поглубже в карман, я натянул шляпу на лоб и огляделся по сторонам. Вдали виднелся какой-то водоем, опоясывающий каменное строение. Сердце екнуло. Должно быть, это тот самый павильон.

Оказалось, он довольно далеко. Густо засаженная деревьями аллея привела меня в диковатый парк, больше напоминавший лес с привидениями. Оглядываясь через плечо, я видел, как в окнах дворца загорались свечи. Может быть, Елизавета тоже сидит сейчас у окна, размышляя о встрече с герцогом. Или же она думает только о сегодняшнем вечере и предстоящем свидании с Робертом? Я никого не любил no-настоящему но, насколько мне известно, в разлуке влюбленные томятся от тоски. Интересно, Елизавета тоже скучает по Роберту Дадли?

Жаль, я не успел рассказать принцессе о Роберте. Не то чтобы я мечтал разрушить их отношения – просто было бы лучше подготовить ее к предстоящему свиданию. Слишком уж далеко простираются намерения моего господина.

Дождь усилился. Я отвернулся от окон и ускорил шаг.

Озеро окружало павильон с трех сторон. Потрескавшиеся ступени вели от входа к запущенной тропинке. Наверное, когда-то это было очаровательное место, идеальное для флирта, но теперь павильон покрывал лишайник и он выглядел заброшенным. Внимательно присмотревшись, я обнаружил в увитой плющом стене боковую калитку; за ней начиналась грунтовая дорога, терявшаяся среди пологих холмов Кента. Все, как говорил Уолсингем. Если привязать здесь лошадей и обернуть копыта тканью, их никто не увидит и не услышит. Вероятно, принцессой двигало не только мрачное чувство юмора. Слишком уж удобно бежать отсюда – наверняка она учитывала такую возможность, выбирая место для свидания с Робертом. Эта мысль взбодрила меня, но ненадолго: я подумал про Сесила.

А может, это и есть его план? Он воспользуется этим свиданием, чтобы увезти Елизавету силой. Что бы ни замышлял хитроумный мастер секретарь, оставлять принцессу в лапах Дадли было не в его интересах. Сесил ведь сам говорил, что она последняя надежда королевства.

Теперь, находясь вдалеке от дворца в полном одиночестве, я имел возможность осмыслить ситуацию. Меня обвели вокруг пальца как последнего дурака. Я принял предложение Сесила, передал послание моего господина, отчитался перед Уолсингемом. Но ведь я не знал никого из этих людей! Получается, я лишь очередная пешка, которой легко пожертвуют? Еще одна тщательно продуманная уловка, еще одна ложь, проистекающая из другой лжи. Нужно вспомнить каждое слово из нашего с Сесилом разговора. Разгадка тайны в самой беседе, и лучше найти ее как можно скорее.

Тут я замер. В мою спину прямо под ребра уперся кончик кинжала. Гнусавый голос пропел:

– Я бы на твоем месте не сопротивлялся. Снимай джеркин.

Я медленно стянул верхнюю одежду и бросил ее к ногам, мельком подумав о спрятанной в кармане карте. Теперь меня защищала лишь тонкая ткань рубашки.

– А теперь кинжал в сапоге. Медленно.

Я вынул клинок из ножен. Рука в перчатке потянулась за ним.

– Повернись.

Его лицо скрывал капюшон, но голос я узнал.

– Вы напали на меня внезапно, – заметил я. – Это не по правилам.

Он томно рассмеялся и сбросил капюшон. Знакомый облик – лицо, слишком хитрое, чтобы казаться красивым, хорошо очерченные скулы и рубиновая серьга в ухе. Взгляд темных глаз скользил по мне. Как же я не сообразил, ведь Перегрин описал его так точно! «Повыше тебя, но ненамного. У него такое узкое лицо, похож на хорька».

– Вот мы и встретились снова, – успел сказать я.

В следующий миг откуда ни возьмись появился огромный детина и ударил меня по лицу.

Дальнейшего пути я почти не помнил: в подбитом глазу пульсировала боль, челюсть ломило от удара. Меня протащили, вывернув руки за спину, мимо обветшалых строений через полуразрушенный клуатр в какой-то сырой коридор. Ржавые ворота висели на петлях, словно вывихнутые запястья. Крутые ступени вели вниз: миновав еще два прохода, мы оказались в совсем узком тоннеле, где двое мужчин не могли идти плечом к плечу. На стене потрескивал одинокий факел. Воздух отдавал чем-то кислым.

Я приказал себе глубоко дышать и не поддаваться панике. Нужно сосредоточиться, оглядеться и попытаться найти выход из положения.

Мы подошли к прочной двери.

– Надеюсь, покои придутся тебе по вкусу, – промурлыкал Стоукс, отпирая засов. – Все лучшее только для тебя.

От его слов меня передернуло. Дверь распахнулась нам навстречу, открыв взору тесную круглую каморку. Мощеный пол покрывал слой склизкого ила. Меня втолкнули внутрь, и я проскользил к противоположной стене, сильно ударившись плечом. Пахло тухлятиной; стены были вымазаны какой-то мерзостью, с виду похожей на гниющие потроха.

Стоукс расхохотался. Его плащ распахнулся, и под ним обнаружился изысканный гардероб. На тонкой серебряной цепочке висел украшенный драгоценностями стилет. До этого мне не доводилось встречать людей, носивших итальянское оружие. В отличие от серьги, стилет явно не предназначался для любопытных глаз.

Стоукс поцокал языком:

– Ну теперь-то никто не найдет тебя, оруженосец Прескотт.

Плечо отчаянно ныло от удара о стену, но даже боль не заглушала ярости. Я нашел в себе силы выпрямиться, удивляясь собственному хладнокровию:

– Вам известно мое имя. Это снова игра не по правилам. Кто вы? И что вам от меня нужно?

– Смотрите, какой любопытный! Недаром ты так понравился Сесилу.

У меня сердце ушло в пятки. Оставалось лишь надеяться, что на моем лице ничего не отразилось.

– Не знаю никакого Сесила.

– Еще как знаешь. Он с тебя свое получит, не переживай. Хотя, насколько мне известно, мальчики вроде тебя не в его вкусе. А вот Уолсингем – тот, пожалуй, был бы не прочь.

Я задохнулся от гнева, но Стоукс оказался проворнее. Изящным движением он выхватил стилет из ножен и приставил к моей груди.

– Если я промахнусь, – произнес он с нервным смешком, – вряд ли, конечно, но кто знает. Так вот, если я промахнусь, мой человек выпустит тебе кишки, как теленку.

Тяжело дыша, я отступил. И что на меня нашло? Надо действовать осторожнее.

– Будь мы на равных, я еще посмотрел бы, кто кого.

Он помрачнел:

– Никогда мы не будем на равных, жалкий ты самозванец.

Самозванец. Он имел в виду «шпион»? Я похолодел. Мой таинственный преследователь служит Саффолкам, вот в чем дело. Интересно, как много он успел услышать из моего разговора с Сесилом? Теперь Стоуксу ничего не стоит разоблачить секретаря, и все его хитроумные планы пойдут прахом. Пожалуй, можно рискнуть и разыграть неведение.

– Я оруженосец Роберта Дадли. Не понимаю, почему я должен знать какого-то Сесила и почему вы говорите, что я самозванец.

– Надеюсь, ты не собираешься изображать святую невинность перед ней. Не выйдет, даже не рассчитывай. Фальшивая скромность на ее светлость не действует. Она хорошо знает, зачем тебя привезли ко двору и почему твоя особа так интересует Сесила. Герцогиня разгневана. У нее тюдоровский нрав, не забывай. Впрочем, вскоре сам убедишься.

Он театрально помахал рукой на прощание:

– Никуда не уходи.

Дверь захлопнулась, снаружи лязгнул засов. Каморка погрузилась во мрак. Никогда в жизни мне не было так страшно.

Глава 16

Я закрыл глаза и несколько раз глубоко вдохнул. Постепенно глаза привыкли к темноте, очертания прояснились, тени отделились от теней. Судя по тому, как было прохладно, я находился под землей. Откуда-то доносилось журчание воды. Значит, где-то поблизости река.

Я поползал немного по каморке. Увиденное мне совсем не понравилось. Повсюду на полу и на стенах были остатки водорослей. При этом я не обнаружил никаких экскрементов или других следов пребывания здесь грызунов, хотя, казалось бы, крысы должны наводнять Гринвич, как и любое место, где в изобилии водится еда. У основания одной из стен в полу темнел колодец, забранный решеткой. Я подполз туда и заглянул в черную дыру – в нос ударило отвратительное зловоние, отчетливо слышалось бульканье воды. Поковыряв остатки раствора, крепившего решетку, я понял, что вырвать ее не смогу.

Вероятно, я оказался под руинами старинного дворца, а может быть, даже древней темницы. От озера мы успели отойти, а прошедший дождь был не так уж продолжителен – откуда же тогда эта влага на стенах? Когда строился Гринвич, эпоха феодальных дрязг уже миновала. У дворца не было ни крепостных стен, ни оборонительных рвов – все это было уже ни к чему, ведь мятежные бароны уже угрожали королям. Скользкий пол и запах гнили говорили о том, что каморку регулярно затопляло – и это усиливало мое беспокойство.

Обойдя свою темницу дважды, я понял, как должен чувствовать себя лев в клетке. Я потопал, разминая ноги, и присел на корточки возле решетки. Выкопать или сломать ее невозможно. Даже если бы мне удалось расковырять раствор, удерживавший прутья в камне, понадобилась бы помощь, чтобы выбраться из колодца. Я оказался в ловушке – и это в тот самый момент, когда праздник в честь бракосочетания Джейн Грей и Гилфорда Дадли вот-вот начнется, а Роберт готовится встретиться с Елизаветой.

Я не знал, сколько времени прошло, сколько я вот так сидел на корточках и ждал неизвестно чего. В какой-то момент я задремал и проснулся, когда мне почудилось, что я погружаюсь в какое-то вязкое море. Очнувшись, я уловил запах речной воды на коже и услышал приближающийся шум.

Я поднялся и замер, весь напрягшись. Раздраженный голос произнес:

– Крест Господень, Стоукс, ты не мог засадить этого несчастного в более приятное место?

– Ваша светлость, – ответил Стоукс, открывая засов, – уверяю вас, это было единственное, что я смог отыскать быстро, как того и требовали наши нужды.

Дверь открылась, и каморку заполнил свет факела, на мгновение ослепив меня. Прикрывая глаза рукой, я различал только смутные очертания вошедших. Массивная туша вломилась в дверь, стуча тростью. Она остановилась напротив меня, вглядываясь в темноту.

– Подай сюда огня!

Вслед за тушей внутрь проник Стоукс, сжимавший в руках факел. То, что предстало передо мной в его свете, больше всего напоминало мастифа, обмотанного красно-коричневой тканью; на огромной голове этого создания красовалось нечто вроде утыканного жемчугом шлема. Я поморгал, пытаясь сосредоточить взгляд. Подбитый глаз решительно отказывался открываться.

На меня смотрела Фрэнсис Брэндон, герцогиня Саффолк.

– Этот как будто пониже ростом. Ты уверен, это он? Это может быть кто угодно. Сесил тот еще хитрец. Он кого хочешь подменит так, что родная мать не узнает.

– Ваша светлость, – отозвался Стоукс, – это он самый. Позвольте моему человеку взять у вас факел. Это все-таки опасно.

– Прочь! Я вам не какая-нибудь трусливая девчонка. Пусть только взглянет на меня неподобающим образом, я размозжу ему череп, и покончим с этим.

Она простерла в мою сторону крепкую трость с серебряным набалдашником и проревела:

– Ты! Подойди ближе.

Стараясь сохранять спокойный вид, я сделал несколько шагов к ней, на всякий случай встав так, чтобы избежать неожиданного удара по голове.

– Ваша светлость, – начал я, – боюсь, произошло недоразумение. Уверяю вас, я не догадываюсь, в чем моя вина.

Герцогиня взмахнула тростью, едва не задев мое лицо, и грубо расхохоталась:

– Смотрите-ка, он не догадывается. Ты слышал, Стоукс? Он не догадывается, в чем его вина.

– Я слышал, ваша светлость, – хихикнул Стоукс. – Актер из него, пожалуй, никудышный.

Герцогиня ударила тростью об пол:

– Довольно!

Она неуклюже повернулась ко мне. Я вздрогнул. Во время скитаний по Уайтхоллу в ночь, когда уехала Елизавета, мне попался на глаза портрет Генриха VIII. Король стоял, уверенно расставив ноги и уперев в бока унизанные кольцами руки. Сейчас, оказавшись лицом к лицу с его племянницей, я мог видеть, насколько разительным было сходство.

– Кто ты? – спросила она.

Я не отвел глаз, встретив ее исполненный злобы взгляд:

– Умоляю вашу светлость простить меня, но я ведь был вам представлен. Я Брендан Прескотт, оруженосец Роберта Дадли.

В следующий миг я задохнулся от боли. С проворством дикаря герцогиня нанесла мне точный удар тростью между ногами. Я согнулся пополам, в глазах побелело, жгучая боль мешала дышать. Еще один удар заставил меня рухнуть на колени, пульсирующая боль в паху разрывала тело изнутри.

Она грозно возвышалась надо мной:

– Вот так-то лучше. На колени, когда к тебе обращается Тюдор, дочь возлюбленной сестры Генриха Восьмого, вдовствующей королевы Франции. Во имя монаршей крови, что течет в моих жилах, ты окажешь мне уважение. – Она потыкала тростью в мои согнутые плечи. – Итак, кто ты?

Я поднял глаза на ее искаженное лицо. Ее поджатые губы напоминали ядовитый цветок.

– Держи его.

В дверь неловко протиснулся подручный Стоукса – здоровенный детина с плечами шириной со стену и ростом превосходивший меня вдвое. Он заломил мне руки за спину. Сопротивляться не было сил, я все еще с трудом держался на ногах после ударов герцогини.

– Может, сломаем ему пару ребер? – предложил Стоукс. – Обычно это развязывает язык.

– Нет, – произнесла герцогиня, не отрывая от меня взгляда. – Ему есть что терять, и Сесил, несомненно, заплатил ему достаточно за молчание. Мне не нужны его слова. У меня есть глаза, и я могу видеть. Иные вещи трудно подделать.

Она ткнула рукой в мою сторону:

– Раздень его.

Стоукс вручил ей факел и стащил с меня рубашку.

– Какая белая кожа, – промурлыкал он.

– Отойди-ка, – отпихнув Стоукса, герцогиня поднесла ко мне факел.

Я попытался уклониться, но детина удерживал меня за запястья, словно клещами. Ее глаза придирчиво обшаривали мою кожу.

– Ничего, – пробормотала она. – Никакого знака. Это не он. Так я и знала. Леди Дадли обманула меня. Эта сучка вынудила меня отказаться от права на престол просто так. Клянусь Богом, она за это заплатит. Как посмела она поставить этого пьянчугу, своего сынка, и мою тихоню-дочурку выше меня?

У меня кровь застыла в жилах.

– Может быть, стоит поискать получше, – не сдавался Стоукс.

– Разверни-ка его, – приказал он своему подручному.

Тот подчинился, и я, к своему ужасу, почувствовал, что мои штаны соскользнули, обнажив пятно на бедре. Все умолкли. Затем герцогиня прошипела:

– Стойте!

Она снова приблизила факел, и я едва не вскрикнул, когда пламя лизнуло кожу.

– Откуда у тебя это? – с запинкой произнесла она, явно не веря своим глазам.

Я колебался. Детина заломил мне руки сильнее, и резкая боль разлилась по плечам и груди.

– Ее светлость задала тебе вопрос, – пояснил Стоукс. – На твоем месте я бы ответил.

– Я… я родился с ним, – прошептал я.

– Родился с ним? – Она придвинулась так близко, что я мог различить под слоем пудры лопнувшие вены на ее носу. – Ты сказал, ты родился с ним?

Я беспомощно кивнул.

Она посмотрела мне в глаза:

– Не верю.

– Ваша светлость, но это выглядит как… – попытался вмешаться Стоукс.

– Нет, я уверена. Это не он. Этого не может быть.

Она вручила Стоуксу факел и схватила трость.

– Если хочешь сберечь красивую белую кожу, – обратилась она ко мне, сжимая серебряный набалдашник, – лучше говори мне правду. Кто ты и за что Сесил заплатил тебе?

Тошнота подкатывала к горлу. Я не знал, что ответить. Выложить ей всю правду, какая мне известна, или сделать вид, что я знаю что-то, чего на самом деле не знаю? Какой вариант сохранит мне жизнь?

– Я найденыш. Я… Меня вырастили в доме Дадли и привезли сюда, чтобы я служил лорду Роберту. Это все.

Мои слова звучали неправдоподобно: в собственном голосе я слышал страх и извиняющиеся интонации, как у пойманного на месте преступления. Надо думать, от герцогини это тоже не ускользнуло. Очевидно, я представлял для нее серьезную угрозу, раз уж она решила выследить и похитить меня. Если же мне не удастся спастись из этого кошмара, она найдет способ меня убить.

Как бы то ни было, слушала она внимательно.

– Найденыш? – переспросила она. – А скажи-ка, тебя ведь нашли в доме священника неподалеку от замка Дадли?

Не отводя глаз от герцогини, я кивнул. В горло как будто насыпали битого стекла.

– Тебе известно, кто оставил тебя там? А кто нашел тебя?

В голове раздавался глухой рев, как будто океан шумел у меня в мозгу. Я услышал свой голос словно издалека:

– Я не знаю… Мистрис Элис, знахарка и экономка в доме Дадли, нашла меня. И принесла к ним.

Что-то странное мелькнуло в ее глазах.

– Знахарка? – Ее взгляд, подобно стальному сверлу, с силой вгрызался в мои мышцы и сухожилия. – Невысокая женщина, хохотунья?

Я задрожал. Она знает. Знает мистрис Элис.

– Да, – выдохнул я.

Герцогиня резко дернулась назад.

– Нет, быть того не может… Ты… ты самозванец, науськанный Сесилом и подкупленный Дадли. – Ее слова лились кипящей лавиной. – Из-за тебя я вынуждена была отдать руку своей дочери их сынку-недоноску. Из-за тебя у меня отняли Богом данное право!

Она умолкла на секунду и продолжила с устрашающей решимостью:

– Но меня не так-то легко одурачить. Я камня на камне не оставлю от этого королевства, лишь бы не дать этой бабе и ее избалованному слюнтяю одолеть меня.

Пребывая в полуподвешенном состоянии, стиснутый в лапах детины, я внимал этой тираде, и происходящее обретало смысл в моих глазах.

– Позвольте, ваша светлость, а мне кажется, он не лжет, – радостно захихикал Стоукс. – Он и правда понятия не имеет, для чего он им нужен. Он не знает, кто он.

– А это мы увидим, – отрезала она.

Направив трость на мое лицо, герцогиня нажала на рычажок – из кончика серебристой молнией выскочил потайной клинок. Таким ничего не стоит выколоть глаз.

– Видишь, какой тонкий? Я могу просунуть его между двумя листками бумаги, даже не помяв их. А могу разрезать кожаные доспехи.

Она опустила трость вниз и наставила ее на мой пах. Стоукс прыснул. Я посмотрел ей в глаза. Еще одна, последняя, возможность. Неведение должно спасти меня.

– Я не знаю, что имеет в виду ваша светлость, клянусь вам.

Казалось, она засомневалась. Но через миг выражение дьявольского коварства вновь возникло на ее лице, и я понял, что все пропало.

– А они тебя хорошо выдрессировали: святая невинность удается тебе неплохо. Может быть, ты и вправду то, чем себя называешь: жалкий горемыка, воспитанный чужими людьми мне на погибель. Сесил мог рассказать леди Дадли ту историю и надоумить ее, как заполучить оружие против меня. – В груди герцогини захлебнулся сдавленный смешок. – Он способен не только на это, но и на много, много большее. Хитрую игру затеяли они, и каждый преследует свои цели. И за это их ждет смерть. Они горько пожалеют о том, что осмелились перейти мне дорогу и выставить на посмешище.

Она замолчала. На ее лице появилось выражение, которого я не видел прежде, – темная маска без тени участия и сострадания.

– А что до тебя – мне нет дела, кто ты такой.

Обернувшись к Стоуксу, она произнесла:

– Я потеряла чересчур много времени. Когда с этим будет покончено?

– Когда поднимется прилив. Весь двор соберется на галерее посмотреть фейерверки. – Он фыркнул. – Никто и не узнает. Сюда давно никто не спускается. Слишком уж тут пахнет папистами.

Теперь мне все было ясно, нити сплелись в единый узор. Пока придворные развлекаются на свадьбе Гилфорда и Джейн Грей, Роберт, лишенный отцом законного, как он считает, права соединиться с невестой королевской крови, будет встречаться с Елизаветой. Введенный в заблуждение и обманутый, ослепленный своими непомерными желаниями, он не сможет предложить ей ничего, кроме пустых обещаний. В намерения Нортумберленда вовсе не входит женитьба Роберта на принцессе. Орудием герцога отныне была Джейн Грей, идеальная пешка тюдоровской крови, невеста его послушного младшего сына. Двое злополучных юнцов будут новыми суверенами Англии, а Елизавету и Марию ожидает эшафот. Детина высвободил одну руку и мощным ударом свалил меня на пол.

– Хватит, – остановила его герцогиня. – Пусть все выглядит так, будто он сам забрел сюда и не побои стали причиной его смерти. Я не хочу никаких свидетельств своей грязной игры.

– Да, ваша светлость, – ответил Стоукс.

Я отполз подальше от них. На щеке у меня была глубокая рана, горячая кровь заливала покрытое кровоподтеками лицо. Словно в тумане, я видел, как герцогиня разворачивается и тяжело шагает к выходу.

– Ваша светлость, – позвал я.

Она остановилась.

– Я… Могу ли я знать причину моей смерти?

Она внимательно посмотрела на меня:

– У тебя никогда не было причины жить. Ты выродок.

Двигаясь с видимым усилием, она захромала к выходу, детина следовал за ней. Стоукс семенил последним. Закрывая дверь, он сказал:

– Не задерживай дыхание, тогда умрешь гораздо быстрее. Так мне говорили.

Дверь захлопнулась, щелкнул засов.

Оставшись один в темноте, я закричал.

Глава 17

Я кричал, пока не потерял голос. В голове не укладывалось, что я умру вот так. Мне хотелось с грохотом разнести эти стены на жалкие обломки или выкопать подземный ход голыми руками – теперь я понимал, как чувствует себя животное на бойне в ожидании мясника.

Неосознанно я мерил каморку шагами и размышлял. Поразительно, как все вставало на свои места, – поразительно и ужасно. Мой приезд в Лондон был заранее продуманным ходом, организованным леди Дадли, чтобы принудить герцогиню отказаться от своей очереди в наследовании престола. И если это правда, значит леди Дадли что-то известно обо мне. Она взяла меня под опеку из-за этого. Женщина, пренебрегавшая мной и унижавшая меня, заставлявшая меня чистить ее конюшню и приказавшая высечь меня, застав за чтением, – у нее в руках был ключ к моему прошлому.

Il porte la marque de la rose.

Меня накрыла волна отчаяния. Я убеждал себя не поддаваться, напоминая, что все это может быть обманом и манипуляцией. Охваченный болью и гневом, я пытался найти смысл в бессмыслице и поначалу не обращал внимания на едва уловимые изменения в воздухе и на то, что журчание становилось все громче. А потом я явственно услышал, как вода течет по камням, и почувствовал прикосновения холодных ручейков к моим ногам.

Шатаясь, я подошел к колодцу и сквозь решетку увидел, как внизу набирает силу темный поток. Я оцепенел. Поток становился все мощнее и быстрее, он нес с собой запах гнили и моря; подгоняемый неукротимым приливом, он поднимался через подземные трубы и заполнял каморку. В считаные минуты весь пол был залит водой.

Я бросился к двери. Ни задвижки, ни замочной скважины; несколько яростных ударов лишь убедили меня в том, что выломать дверь невозможно. В груди все сжалось от ужаса. Приливная вода будет прибывать, пока не поднимется до самого потолка. Если я не найду способа выбраться отсюда, я утопленник.

Усилием воли я заставил непослушное тело повиноваться. Рывком подняв себя на ноги, я зашлепал по полу – его уже почти не было видно. Я действовал, повинуясь какому-то неосознанному побуждению. Уворачиваясь от норовившего сбить меня с ног потока, я склонился над решеткой. Собрав все силы, я крепко ухватился за прутья и дернул. Мои мышцы горели от напряжения, вода уже доходила до пояса. Несмотря на это, я отчаянно дернул еще раз. Без толку. Вцепившись в прутья, я дернул снова что есть мочи. Ржавчина обдирала мне пальцы.

– Ну же, – шептал я. – Давай же! Давай!

Лязгнув, решетка неожиданно подалась. Я не устоял на ногах и, прикрывая голову руками, свалился в воду. Тяжело дыша, сплевывая ил, я поднялся на ноги. Мне удалось вырвать решетку лишь частично – погнутая, она торчала над колодцем, словно зубастая пасть. Образовавшееся отверстие было слишком мало даже для меня. Вода все прибывала.

Я не мог поверить в то, что сейчас умру. Перед глазами проплывали сцены из моей столь быстротечной жизни при дворе. Я снова видел суету лондонских улиц, лабиринты Уайтхолла, лица тех, кого мне довелось повстречать, и тех, кто стал творцами моей гибели. Я думал о Перегрине, – наверное, он единственный из всех будет грустить обо мне. Когда ужас сделался совсем невыносимым, я вспомнил лицо целующей меня Кейт Стаффорд. И еще я подумал о двух солнцах в глазах Елизаветы.

Елизавета.

Кровь отчаянно пульсировала в руках и ногах. Я видел, как вода ползет все выше, неумолимая стихия, стискивающая мою грудь холодными липкими пальцами. Я уже чувствовал дыхание смерти и представлял, как ил заполнит мои легкие. Из последних сил я заколотил по еще выступавшей над водой двери, не переставая истошно кричать. Помощи ждать было неоткуда. Просто я не хотел гибнуть в безмолвии.

И тут, словно из пропасти, донесся еле слышный отклик:

– Бренда-а-а-ан!

Я умолк и привалился к двери, напряженно прислушиваясь.

– Брендан! Брендан, ты здесь?

– Я здесь! Здесь! – Я снова забарабанил в дверь, раздирая в кровь костяшки пальцев. – Я здесь!

У меня подкосились колени, когда я услышал по ту сторону двери приглушенное шлепанье бегущих ног. Шаги звучали все громче.

– Откройте! Откройте ее!

Невидимые руки принялись возиться с засовом.

– Осторожнее, – предупредил я. – Комната затоплена. Отойдите от двери, а то…

Я потерял равновесие. Вырвавшийся наружу поток воды швырнул меня к противоположной стене. Я сполз на пол, словно мокрый мешок. Вода схлынула, и я услышал испуганный голос:

– Ты живой?

– Если нет, тогда и ты должен быть мертв, – пробормотал я.

Сильные руки, подобные двум мраморным столбам, подняли меня. Передо мной стояли два человека; одним из них был Перегрин. Второй, плотный, огненно-рыжий, с квадратной челюстью и прыщеватым лицом, был мне незнаком.

– Что стряслось? – спросил Перегрин. – На тебя смотреть страшно.

– Еще бы, побывай-ка в шкуре затравленного медведя. – Я поднял глаза на незнакомца. – Благодарю вас.

Он кивнул в ответ. Его большие веснушчатые руки напоминали огромные ломти хлеба.

– Как вы меня нашли? – спросил я Перегрина.

– Вот это. – Он протянул мой помятый джеркин. – Он был здесь, у входа. Мы искали тебя, и тогда Барнаби заметил убегающего человека.

– Эти старые клуатры и кельи, – добавил Барнаби, – принадлежали «серым братьям»[8], покуда король Генрих не вышвырнул их отсюда. Здесь все заброшено уже долгие годы. Если сюда кто и забредает, то явно с недобрыми намерениями. Увидев того человека, я сразу заподозрил неладное.

Я надел джеркин, радуясь хоть какой-то сухой одежде. У меня зуб на зуб не попадал от холода.

– Мы не смогли разглядеть его как следует, – возбужденно подхватил Перегрин, осознавший, что несколько минут назад спас мне жизнь. – Темно было, а он весь в черном. Но Барнаби его приметил – у этого парня глаз как у сокола. Повезло тебе, что это так. Не попадись нам твой джеркин, и не подумали бы искать тебя там, внизу.

Он помолчал и добавил с благоговейным трепетом:

– Кто-то ведь и впрямь хотел тебя убить.

– Это точно. А с тем человеком никого не было? – на всякий случай осведомился я.

Хотя и так нетрудно было догадаться, что это за незнакомец в черном.

– Он был один, – покачал головой Барнаби. – И странное дело – тот человек словно хотел быть увиденным. Он запросто мог пробраться мимо нас незамеченным.

Это заставило меня задуматься. Я запустил руку в волосы, перепачканные илом, и низко поклонился молодому силачу:

– Вы, должно быть, мастер Фитцпатрик, друг короля Эдуарда. Я обязан вам жизнью.

Едва ли ему было больше восемнадцати. Высокий и крепко сбитый, чем-то напоминающий башню, лицо хоть и покрыто прыщами, но привлекательное, из-под шляпы рвутся клочья жестких рыжих волос – внешность весьма приметная. Судя по размеру его ручищ и насквозь промокшему дублету, именно он открыл засов и распахнул дверь.

– Перегрин рассказал мне, кто вы, – буднично ответил Барнаби. – Вы слуга Дадли. Он также сказал, что вы друг ее высочеству. Она мне как сестра, потому-то я и согласился помочь. Но должен предупредить: если вы причините ей хоть малейший вред… – тут он потряс массивным кулаком, – вы об этом горько пожалеете.

Я кивнул:

– Поверьте, у меня и в мыслях не было вредить ей. Я бы мог поведать вам больше, если бы у нас было время. К несчастью, нам необходимо спешить. Ей угрожает серьезная опасность.

Я потянулся за факелом и с треском выдернул его из гнезда.

– Его величество здесь, в тайных покоях, – пропел Перегрин. – Барнаби говорит, что он там уже несколько недель. Видишь? Я же сказал, что разузнаю все, о чем ты попросишь.

Я посмотрел на Барнаби через смолистое дымное пламя факела. В его взгляде читалась мрачная решимость. Мы двинулись по коридору к крутой лестнице, то и дело проваливаясь по щиколотку в небольшие выемки. Я рискнул задать мучивший меня вопрос:

– Его величество серьезно болен, мастер Фитцпатрик?

– Эдуард умирает, – произнес Барнаби севшим голосом.

– Скорбные новости, – помолчав, сказал я. – И не только из-за него, но и из-за ее высочества: ведь она так хотела повидать брата. Боюсь, теперь ее желанию не суждено сбыться. Я лишь молю Бога, чтобы она вняла моему предостережению.

– Как бы то ни было, к моим словам она прислушается, – заметил Барнаби.

При нынешнем раскладе его уверенность внушала оптимизм.

– Ее высочество, его величество и я воспитывались вместе. Мы с ней посещали занятия Эдуарда. На самом деле это мы научили его держаться в седле. – Он коротко улыбнулся. – Старый король Генрих так громко хохотал, когда учителя Эдуарда примчались к нему жаловаться. Они верещали, что нас следует наказать, ибо мы подвергли опасности его высочество.

Он обратил ко мне взгляд темно-синих глаз. Улыбка превратилась в натянутую гримасу.

– Ей известно: я никогда не покину Эдуарда, разве только меня не принудят к тому силой. И она знает, что, даже если меня вышлют, я найду способ быть рядом с ним. Ее высочество выслушает меня, особенно когда я скажу ей о герцоге.

Мы подошли к саду. Никогда в жизни я так не радовался свежему воздуху. Над дворцом с треском взрывались петарды, крутились огненные колеса, рассыпая многоцветные искры перед взором восхищенной публики, столпившейся на балконах, которые тянулись вдоль окон парадного зала. Это зрелище заставило меня вздрогнуть.

– Фейерверки! Уже! Скорее бежим к павильону!

Перегрин метнулся влево. Продравшись сквозь разросшиеся изгороди и подстриженные деревья, мы очутились неподалеку от павильона. Вспышки фейерверков, отражаясь в невозмутимой глади озера, превращали ее в подобие огненного зеркала. Я заметил темный силуэт на балюстраде. Вторая фигура стояла в нескольких шагах от павильона, всматриваясь в глубину сада.

– Разрешите мне лишь краткую беседу с ней, – обратился я к Барнаби. – Нужно подготовить ее хотя бы немного.

Он кивнул и, слегка пригнувшись, шагнул в темноту Перегрин последовал его примеру. Лунный свет и отблески праздничных огней, соперничая друг с другом, освещали путь к павильону.

Фигура в темном обернулась ко мне. Приблизившись, я поклонился. Кейт, стоявшая рядом, испуганно ахнула. Действительно, я и не подумал, что мой вид едва ли годится для аудиенции у принцессы: насквозь промокшая одежда и лицо сплошь в синяках, ссадинах и запекшейся крови.

К счастью, Елизавета ничего не сказала по этому поводу, хотя на лице ее читалось живое сочувствие.

– Встань, оруженосец Прескотт, – только и произнесла она и, помолчав, добавила: – Не слишком ли поздний час для купания?

Я улыбнулся:

– Всего лишь несчастный случай, ваше высочество. Выглядит гораздо хуже, чем есть на самом деле.

– Слава богу, если так.

Глаза принцессы сияли. Волосы были украшены жемчужными нитями, собранными на затылке. Она выглядела обезоруживающе юной, но подчеркнуто строгое черное платье с плоеным воротником и кружевными манжетами делало ее похожей на вдову. Смятенное состояние выдавали руки: изящные, унизанные кольцами пальцы судорожно стискивали носовой платок.

– Так что же? – вскинула она голову. – Ты собираешься говорить? С твоим господином тоже приключился несчастный случай?

– Ваше высочество, боюсь, я принес вам вести о его величестве, вашем брате. И о вашей кузине леди Джейн.

На секунду умолкнув, я облизал пересохшие губы. Я вдруг осознал, как, должно быть, странно и даже нелепо прозвучит моя история, не говоря уже о полном отсутствии убедительных доказательств. Кроме того, я не мог избавиться от весьма неудобного ощущения, что ей уже известно все, о чем я собираюсь ей поведать.

– Я слушаю, – сказала она.

– Его величество, ваш брат, при смерти, – негромко начал я. – Герцог держит состояние его здоровья в тайне и намеревается посадить на престол леди Джейн и своего сына Гилфорда. Он хочет захватить вас и вашу сестру леди Марию и бросить вас обеих в Тауэр. Если вы останетесь в Гринвиче, никто не сможет поручиться за вашу безопасность.

Я замолчал. Не сводя с меня взгляда, Елизавета обратилась к Кейт:

– Это правда?

Кейт приблизилась к нам:

– Боюсь, что да.

– И ты знаешь об этом? А Сесил? Ему это известно?

– Не все. Но я не сомневаюсь в словах оруженосца Прескотта. Как будто у него есть веские основания говорить так.

Итак, Кейт фактически созналась, что поставляет Сесилу информацию. Я бросил на нее испытующий взгляд.

– И я ни на минуту не сомневаюсь, – кивнула Елизавета. – Я подозревала нечто в этом роде с тех самых пор, как герцог отказал мне в возможности увидеть Эдуарда. Полагаю, мне невероятно повезло, что я до сих пор на свободе.

Она сделала паузу, не сводя с меня взгляда.

– Тебе известно, почему меня до сих пор не схватили?

– Я уверен, его светлость пока не осмеливается идти на риск, – ответил я. – Он опасается, что слухи о вашем аресте дойдут до леди Марии и она успеет бежать из страны. Видимо, поэтому он отправил лорда Роберта схватить вашу сестру первой. Кто-то при дворе, сказал он, снабжает ее информацией.

– Наверняка так и есть, – отозвалась Елизавета. – В конце концов, это ведь Джон Дадли. Врагов у него куда больше, чем у Марии.

– В таком случае не стоит и далее испытывать судьбу. Здесь поблизости прячутся друзья, которые помогут вам скрыться. Даже близкий друг его величества, мастер Фитцпатрик, он…

– Нет.

В небе разорвался последний фейерверк, и наступило затишье.

– Нет? – переспросил я, думая, что ослышался.

– Нет. – Ее лицо померкло. – Я не уеду из Гринвича. Не сейчас.

– Ваше высочество, – быстро заговорила Кейт, – вы же не останетесь здесь после услышанного? Это чистое безумие. Мы обещали мастеру Сесилу, и вам надлежит…

– Я помню свои обещания. Я сказала, что приму к сведению его рекомендации. Приму к сведению, Кейт, но не обязательно исполню. Теперь я должна довести все до конца. Я не смогу жить в согласии с собой, если не сделаю этого.

– Миледи, – вступил я, снова испытав на себе всю силу ее взгляда, – умоляю вас передумать. Вы не перемените планов герцога, и у вас нет возможности спасти жизнь его величества. В сложившихся обстоятельствах вы должны подумать о собственном спасении – ради Англии.

Она поджала губы:

– Это слова Сесила, и мне они не нравятся. Будь собой, Прескотт. Я предпочитаю, чтобы ты оставался таким – дерзким, опрометчивым и исполненным решимости совершить задуманное, какова бы ни была цена.

Не будь ситуация столь серьезной, я бы улыбнулся.

– Тогда, со всей присущей мне дерзостью, я еще раз подчеркиваю, что вам чрезвычайно опасно встречаться сейчас с моим господином. Намерения лорда Роберта простираются куда дальше, чем думает ваше высочество. Он найдет способ заманить вас в ловушку. Он отказался ехать за вашей сестрой, поскольку уверен, что вы примете его предложение выйти за него замуж.

Выражение лица Елизаветы неуловимо изменилось. От меня не ускользнуло, как напряглись уголки ее рта, а глаза сердито сверкнули.

– Уж я-то, – вкрадчиво сказала принцесса, – знаю, как справиться с лордом Робертом. – Она вздернула подбородок. – К тому же поздно. Он идет сюда.

Я резко обернулся – Кейт, схватив за руку, оттащила меня назад.

– Беги же! – прошипела она. – Прячься!

Я вскарабкался на балюстраду и с оглушительным треском рухнул в заросли боярышника.

– Изящно, – ехидно заметил Перегрин.

Пока мы беседовали, Перегрин и Барнаби незаметно подползли к павильону, сжимая в руках кинжалы; Перегрин протянул один мне. Я вспомнил свой старый клинок, подарок мастера Шелтона. Стоуксу следовало бы задать взбучку только за отобранный кинжал, не говоря уже обо всем остальном. А что до шляпы, похоже, я все-таки утратил ее безвозвратно.

Сквозь листву я наблюдал за Робертом. Тот вышагивал по тропинке с самодовольным видом. Я, помнится, должен был помочь ему облачиться подобающим образом. Судя по всему он отлично справился и без меня: ослепительный в своем дублете из золотой парчи, отделанном опалами и стоящем, наверное, как целая усадьба. На ногах у него красовались сапоги из кордовской кожи, с золотыми шпорами. Остановившись перед входом в павильон, Роберт снял украшенную драгоценными камнями и перьями шляпу и взошел по ступеням.

Он преклонил колено перед Елизаветой:

– Я несказанно счастлив видеть ваше высочество в безопасности и добром здравии.

Даже в открытом павильоне исходивший от него запах мускуса казался чересчур резким, как дыхание могучего зверя в расцвете сил. Елизавета не протянула ему руки и не велела подняться. Спрятав платок под манжету, она сказала:

– На здоровье я пожаловаться не могу. Что же до безопасности, посмотрим. Этот двор никогда не был для меня надежным убежищем.

Он поднял взгляд. Елизавета старалась говорить беспечно, но ее тон не мог обмануть даже Роберта. Он, однако, как ни в чем не бывало прохрипел:

– Только позвольте, и я сделаю этот двор и все королевство местом, где вы обретете и убежище, и славу.

– Да, – улыбнулась принцесса. – Ты все для меня сделаешь, правда же, мой милый Робин? С самого детства ты обещал мне солнце и звезды.

– И сейчас готов добыть их для вас. У вас будет все, что вы пожелаете. Лишь попросите – и оно будет вашим.

– Что ж, хорошо. – Она смотрела на него не отрываясь. – Я желаю увидеть моего брата Эдуарда, прежде чем он умрет.

Роберт словно окаменел. Все еще оставаясь коленопреклоненным, он, казалось, мучительно подбирал слова и наконец выдавил:

– Я… я не смею говорить об этом. И вы не должны.

– Неужели? – Она наклонила голову. – Отчего же? Разве у друзей могут быть секреты?

– Это не секрет, – отозвался он. – Но обсуждение подобных вещей есть государственная измена, и вам это известно.

Она звонко рассмеялась:

– Хоть у кого-то в вашей семье есть совесть! По всей вероятности, брат мой еще жив. Иначе говорить о нем не было бы государственной изменой. – Она помолчала. – Я-то надеялась получить все, чего только пожелаю. Почему же ты бросаешь меня в час нужды?

– Вы забавляетесь со мной! – Роберт вскочил на ноги, и стало видно, какой он большой и сильный рядом с хрупкой принцессой. – Я здесь не для забав. Я пришел предупредить вас, что ваше право на трон под угрозой.

– У меня нет никакого права, – быстро возразила она, но ее голос прозвучал не слишком твердо, словно она колебалась. – Моя сестра Мария – наследница престола, а вовсе не я. В таком случае если кого и нужно предупреждать, то только ее.

Роберт взял ее за руку:

– Ну же. Мы ведь больше не дети. Нам нет нужды состязаться друг с другом в остроумии. И вам, и мне известно, что народ не захочет видеть вашу сестру своей королевой. Она воплощает собой Рим и прошлое, все, что они ненавидят.

– И тем не менее она является законной и единственной наследницей, – сказала Елизавета, отняв руку. – К тому же как знать? Мария может сменить веру, подобно многим в наши дни. В конце концов, она Тюдор, и мы не из тех, кто позволяет религии стоять у нас на пути.

Роберт слушал Елизавету как подругу детства, и это придавало ситуации совсем иной смысл. Кто знает, что происходило между ними на протяжении всех этих двадцати лет. Могли ли двое детей, выросших среди интриг и обмана, доверять друг другу?

– Вы что, держите меня за дурака? – воскликнул он. – Мария, если потребуется, будет отстаивать свою веру до самой могилы. Вы знаете об этом, Совет знает об этом, ваш брат, король, знает об этом и…

– И твой отец знает об этом лучше всех, – заключила Елизавета. – Или, точнее, он ожидает подобного расклада.

Она не сводила с него глаз: в ее взгляде светилась дружеская близость, но в нем сквозил и холодный расчет. Рядом с Елизаветой Роберт выглядел как интриган-любитель.

– Ведь из-за этого ты так стремился повидать меня? Последние два дня мы только тем и занимаемся, что выделываем сложные па друг возле друга, – и ради чего? Лишь для того, чтобы ты сообщил мне, будто моя сестра не должна занимать престол, ибо не желает отречься от веры, в которой ее воспитали?

– Кровь Господня! Я здесь, чтобы сказать вам от имени всего народа, что вы, и только вы, имеете право быть королевой. Вы принцесса, которую боготворят, вы та, которую ждут. Люди поднимутся с оружием в руках по первому вашему слову. Они умрут, защищая вас.

– Умрут? – Ее голос звучал одновременно и ласково, и жестоко. – Было время, когда они сделали бы то же самое для матери Марии. Тогда Екатерина Арагонская была законной королевой, а моя мать – ненавистной самозванкой. Хочешь, чтобы со мной случилось то же, что с покойницей-матерью?

Воздух между ними словно уплотнялся от напряжения, и это все сильнее тревожило меня. У их отношений действительно была собственная история, полная переживаний и потрясений. Я впервые видел проявления страстей столь глубоких и столь взрывоопасных – дай им волю, и они сметут все на своем пути.

– Вы вечно меня дразните, – произнес Роберт дрожащим голосом. – Вы не меньше меня опасаетесь, что Мария займет престол. Вы понимаете, что это будет означать конец церкви, которую создал ваш отец, дабы жениться на вашей матушке, и рухнут все надежды на мир и процветание. Не пройдет и года, как она натравит на нас инквизицию. Но вы этого не сделаете, у вас нет намерения преследовать кого-либо. Вот почему на вашей стороне народ и знать. И я. Любой, кто осмелится оспаривать ваше право на трон, познакомится с моим мечом.

Елизавета молча смотрела на него. Из своего укрытия я видел, как она колеблется, взвешивая ставки в этой игре и что сулит ей выигрыш. Я представил, какая, должно быть, сейчас происходит борьба внутри ее, ведь ей только что предложили возможность пересмотреть прошлое, запятнанное кровью ее матери. Думая об этом, я сам напрягся, как животное, готовое к броску. Наконец она заговорила:

– Мое право, сказал ты? Мое ли оно? Или ты имел в виду «наше»?

– Но это ведь одно и то же, – торопливо ответил он. – Я живу, чтобы служить вам.

– Какие вдохновляющие слова! И они зажгли бы меня, не услышь я того же самого от другого человека.

Впервые в жизни я увидел, как Роберт Дадли потерял дар речи.

– Хочешь знать, от кого? – продолжала Елизавета. – Это был твой отец. Да, мой милый Робин, твой отец предложил примерно то же не далее как сегодня днем. Он даже использовал те же доводы и те же приемы искушения.

Роберт как будто примерз к месту.

– Если не веришь мне, спроси у мистрис Стаффорд, – добавила Елизавета. – Она видела, как он покидал мои покои. Ворвался ко мне, когда я отдыхала, и провозгласил, что сделает меня королевой, если я соглашусь выйти за него замуж. Обещал избавиться от твоей матери ради меня или, точнее, ради моей короны. Конечно же, в этом случае я должна сделать его королем. И не королем-консортом, а полноправным монархом, чтобы, если я умру раньше его, скажем в родах, он продолжил править и передал трон своим наследникам, вне зависимости от того, являются ли они моими отпрысками. – Она улыбнулась любезно и безжалостно. – Поэтому тебе следует простить мне отсутствие должного воодушевления. Воодушевление испаряется, если речь идет о Дадли.

Эту сцену она сыграла блестяще. Стало понятно, почему герцог все-таки решил посадить на трон Джейн Грей. Опытный придворный интриган, он заранее заготовил запасной план на случай провала первоначального замысла. Его выступление в Уайтхолле в вечер прибытия Елизаветы было не чем иным, как предупреждением принцессе не становиться на его пути. Но она именно это и сделала, отказав герцогу, лишив его всех надежд на корону и, более того, объявив ему войну. Сесил был прав, говоря, что герцог недооценивает ее.

Бронзовая кожа Роберта приобрела оттенок мела. Он явно не верил услышанному. Мне стало почти жаль его, когда он, заикаясь, произнес:

– Мой отец… предложил вам… выйти за него?

– Тебя как будто это удивляет. С чего бы? Яблочко от яблоньки недалеко падает, так принято говорить.

Роберт рванулся к ней с такой яростью, что я сам едва не бросился на него. Меня удержал Барнаби, словно тисками сжав плечо, а Кейт, остававшаяся неподвижной, метнула в нашу сторону предупреждающий взгляд. Я вцепился в рукоять кинжала и заметил, что рука Кейт скользнула под плащ, где, без сомнения, пряталось нечто не менее острое. Это лишний раз убедило меня в ее преданности Елизавете, по крайней мере на данный момент.

Роберт схватил Елизавету за руку так резко, что ее прическа рассыпалась и волосы, подобно языкам пламени, разметались по плечам, а жемчужины разлетелись по павильону.

– Вы лжете! Вы всегда лгали мне и играли со мной – словно течная сука. И все же, спаси меня Бог, я так желаю вас.

Он прижал ее губы к своим, она отшатнулась и со всей силы ударила его по лицу так, что звук разнесся эхом в густом от напряжения воздухе. Ее кольца впечатались в кожу и до крови разодрали ему губу.

– Отпусти меня сию же минуту! – властно произнесла она. – Или, клянусь Богом, ты больше и близко ко мне не подойдешь!

В слова она вложила не меньше ярости, чем в удар. Роберт стоял, словно оглушенный, кровь сочилась из его губы. Затем он попятился. Они смотрели друг на друга как участники поединка, тяжело и громко дыша. Наконец гнев сошел с его лица, и теперь в его взгляде было нечто, напоминающее печаль.

– Но вы ведь не думаете об этом? Вы ведь не выйдете за него назло мне?

– Если тебе пришло такое в голову, ты знаешь меня еще хуже, чем он, – отозвалась Елизавета, и теперь голос дрожал, словно она пыталась скрыть охватившую ее неуверенность. – Я принцесса по крови и воспитанию, и никогда низкорожденный Дадли не окажется в моей постели. Я скорее умру.

Роберта передернуло. Его лицо окаменело. В этот страшный миг звучал погребальный колокол их детской приязни и доверия. Ни одна женщина не смела унизить Роберта Дадли; он получал всех, кого вожделел. Но при всей своей хитрости, тщеславии и амбициях по-настоящему он желал лишь одну женщину. Ту самую, которая только что отвергла его с бездушной решимостью, поразив, словно ударом копья, в сердце.

Он выпрямился:

– Это ваше последнее слово?

– Это мое единственное слово. Я не стану жертвой мужчины, будь он королем или простолюдином.

– Но если этот мужчина признается, что любит вас?

Она сдавленно усмехнулась:

– Если в этом и заключается любовь мужчины, то я молю Бога, чтобы Он избавил меня от нее.

– Что ж, так тому и быть! – взорвался Роберт. – Вы потеряете все: страну, корону – все! У вас отнимут все, и вам останется только ваша дьявольская гордость. Я люблю вас. Я всегда вас любил, но, поскольку вам нет до меня дела, мне ничего не остается, кроме как исполнить волю моего отца. Я поеду и арестую вашу сестру и препровожу ее в Тауэр. И, Бог свидетель, Елизавета, когда в следующий раз он поставит меня во главе отряда солдат, я не поручусь, что мы не постучим в вашу дверь в Хэтфилде.

Она вздернула подбородок:

– Если этому суждено сбыться, я буду рада видеть знакомое лицо.

Роберт, кипя от ярости, поклонился и ринулся вниз по ступеням. Ночь поглотила его силуэт. Как только он ушел, Елизавета покачнулась. Кейт бросилась к ней.

– Господи, помоги мне, – послышался шепот. – Что же я наделала?

– То, что вам надлежало, – ответила Кейт. – То, что подобает достоинству вашего высочества.

Елизавета сосредоточенно посмотрела на нее и нервно засмеялась:

– Оруженосец Прескотт!

Я поднялся, отряхивая листья с мокрых штанов. Приблизившись, я увидел по глазам, сколь сильную душевную боль она скрывает.

– Ты ведь говорил, что моей жизни угрожает опасность. Кажется, ты был прав. Что же нам делать теперь?

– Уезжать, ваше высочество, – ответил я. – Уезжать до того, как лорд Роберт во всем признается отцу. Как только он это сделает, герцог отдаст приказ схватить вас. Вы и так знаете слишком много.

– Странно, – проговорила она.

Кейт тем временем сняла ее плащ с балюстрады и заботливо накинула на ее тонкие плечи.

– Ты ведь рос с ним вместе. А знаешь его недостаточно хорошо. Роберт не отправится сейчас к отцу. Я нанесла ему удар в самое чувствительное место, и он никогда не сможет забыть и простить этого, но мстить через герцога не станет. О нет, Нортумберленда в эту минуту он ненавидит больше, чем меня. Он может выполнить указание герцога и захватить Марию как охотничий трофей, поскольку его мужская гордость требует этого, но по собственной воле он не спустит на меня отцовских гончих.

– Возможно, так и есть. Но у нас нет времени убедиться в этом.

Я повернулся к Кейт и суровым тоном, который заставил бы затрепетать любую другую женщину, осведомился:

– Есть ли срочные указания от Сесила?

Она многозначительно посмотрела на меня:

– Я должна проводить ее высочество через боковую калитку. Там, у дороги, ее ожидает запряженный экипаж. Но тебя с нами быть не должно.

– Я чрезвычайно признательна за ваше участие и усилия, предпринятые во имя моего спасения, – вмешалась Елизавета. – Но у меня нет ни малейшей охоты дарить герцогу моего арабского скакуна Кантилу. Он мой бесценный друг.

Ее губы слегка дрогнули.

– Ты ведь как будто говорил, что поблизости прячутся твои друзья? – обратилась она ко мне.

Не успела она договорить, как из укрытия высунулся Перегрин:

– Я приведу коня вашего высочества!

За его спиной, вытряхивая листья из волос, церемонно преклонил колено Барнаби.

– Миледи, – произнес он с теплотой, свойственной давним знакомым.

– Барнаби Фитцпатрик, – выдохнула она. – Как я рада тебя видеть!

Она наклонилась к Перегрину с вымученной улыбкой:

– Ты работаешь на конюшне в Уайтхолле? А где мой пес?

Перегрин смотрел на нее с нескрываемым обожанием:

– С Урианом все хорошо. Он здесь в конюшне, рядом с Кантилой. Я приведу и его, если вам угодно. Я сделаю все, что прикажете. И почту это за великую честь.

– Он все сделает, – сказал я и, взглянув на Перегрина, добавил: – Ты ведь помнишь, что у меня тоже есть друг – Шафран. А моя сумка спрятана рядом с ним в соломе.

Перегрин взволнованно кивнул.

– Значит, решено, – отрывисто произнесла Елизавета. – Наш приятель приведет собаку и коня к калитке. У меня есть еще один друг, у которого мы сможем укрыться на случай, если герцог отправит за нами солдат. Думаю, пока не слишком благоразумно возвращаться в Хэтфилд.

Она умолкла. Я чувствовал ее напряжение, и меня самого пробирал озноб. Хотя я ожидал чего-то в этом роде, ее слова застали меня врасплох.

– Но прежде чем мы уедем отсюда, я должна повидать Эдуарда.

Глава 18

После этих слов повисла тягостная тишина. Странно, я все еще нахожу в ее поступках нечто, достойное удивления. С учетом ее способности к неожиданным выходкам, Елизавета вела себя вполне предсказуемо. Сам не зная зачем, я все же попытался разубедить ее:

– Но это невыполнимо. Мы не сможем попасть внутрь. А если бы и могли, покои его величества слишком хорошо охраняются. Нам никогда не выбраться оттуда.

Елизавета окинула меня холодным взглядом:

– Сперва спросим мастера Фитцпатрика, который многие годы ночует у постели моего брата, охраняя его сон. Пусть он скажет. – Она обратилась к Барнаби: – Есть ли возможность проникнуть в покои Эдуарда незамеченными?

К моему изумлению, Барнаби кивнул:

– Есть тайный ход в спальню. В прошлые времена его величество, ваш отец, пользовался им. В последний раз, когда я проверял, герцог еще не выставил там стражу. Но должен предупредить, что, если это все-таки произошло, единственный путь наружу лежит через покои, а там кишмя кишат его приспешники.

– Я попробую.

Обернувшись ко мне, Елизавета предупредила:

– Даже не пытайся удерживать меня. Хочешь помочь – помоги. Если нет – можешь дожидаться возле калитки. Но я должна сделать это. Я должна увидеть брата, пока не стало слишком поздно. – Она умолкла на секунду. – Я… Мне нужно попрощаться.

Ее слова тронули меня. Такие чувства я мог понять.

Барнаби шагнул вперед:

– Я провожу ее высочество. – Глянув в мою сторону, он добавил: – Проведу ее к королю и назад к калитке. Принцесса будет в безопасности.

– Спасибо, Барнаби, – сказала она, не сводя с меня пристального взгляда.

Я лишь вздохнул, признавая поражение, и поднял глаза на ряды светящихся окон. Представление с фейерверками закончилось. По небу ползли, источая влагу, грозовые тучи. Скоро торжества достигнут высшей точки: вино льется рекой, придворные танцуют в лихорадочном возбуждении, – и на все это угрюмо взирают расположившиеся на возвышении молодожены. Герцогу надлежит находиться там и присматривать за гостями. Возможно, они будут разочарованы тем, что, вопреки обещанию, король не обратится с личным приветствием к юным супругам. Для тайного проникновения в покои Эдуарда лучшего момента не выбрать. Но почему же тогда я не мог избавиться от дурного предчувствия?

– Эш Кэт послала в зал сказать, что я недомогаю, – пояснила Елизавета, неправильно истолковав мое молчание. – Всем известно о моем слабом желудке, головных болях и вспыльчивом нраве. К тому же герцог помнит наш дневной разговор и не будет испытывать судьбу. Я кое-что утаила от Роберта: Нортумберленд все еще ждет моего окончательного ответа. Ему было сказано, что мне нужно время обдумать предложение. – Она холодно улыбнулась. – Пока это время не истекло, никто не вправе вторгаться ко мне, если, правда, им не придет в голову взломать дверь.

– Скорее, пока жив его величество, – заметил я. – Как только его не станет, вы не сможете рассчитывать на милосердие.

– Я никогда не могла, – возразила она. – А с твоей стороны дерзость напоминать мне об этом.

Я обратился к Барнаби:

– Этот ход точно безопасен?

– Да, при условии, что он не охраняется и мы выставим стражу. С Эдуардом сейчас только его фаворит Гарри Сидней. Он не поднимет тревогу при виде нас.

– Я встану на страже. – Кейт решительно извлекла клинок из-под плаща.

Я хотел было возразить, но, в конце концов, нас не так много, чтобы отказываться от помощи; к тому же кто-то действительно должен был стоять на часах.

– Отлично. Тогда Перегрин пойдет с нами. Если опасности не будет, отправим его на конюшни. Ваше высочество, разумеется, понимает, что визит к брату должен быть кратким?

– Да, – ответила принцесса, натягивая капюшон.

Перегрин и Кейт встали по бокам от Елизаветы, я занял место рядом с Барнаби, и так, впятером, исполненные решимости, избегая света, льющегося из галерей, мы осторожно двинулись вдоль фасада дворца. Из открытых окон доносился безудержный исступленный смех – веселье, похоже, было в самом разгаре. Возможно, в последнюю минуту выяснилось, что герцогу предстоит принять гораздо больше гостей, чем ему бы хотелось. Хорошо, если так: чем больше людей отвлекает его внимание, тем больше времени в нашем распоряжении, чтобы проникнуть в покои Эдуарда и выбраться оттуда. Отсутствие Елизаветы на праздновании бракосочетания, разумеется, не осталось незамеченным. Нортумберленду могло прийти в голову, что ей нужно помочь принять правильное решение относительно его предложения, – я бы не удивился, если бы в этот самый момент он выставлял стражу у дверей ее покоев. Какие бы мрачные мысли ни приходили мне в голову, нужно быть готовыми к любому повороту событий.

Я покосился на Барнаби. В любой потасовке лучшего союзника не найти.

– Барнаби, – тихо произнес я, – можешь обещать мне одну вещь?

– Смотря какую.

– Если что-то пойдет не так, ты сделаешь все во имя ее спасения?

Он обнажил сверкающие зубы:

– Неужто ты думаешь, я оставлю ее этой стае волков? Я пригляжу за ней, не сомневайся. Или умру, защищая ее. Что бы ни случилось, они до нее не доберутся.

Мы очутились в закрытом дворе прямо за дворцом. С краю виднелась странная, казавшаяся заброшенной башня. Воздух был пропитан речным запахом.

– Вход в башне, – сказал Барнаби.

Тут он застыл. Я тоже замер, едва не выругавшись вслух. Вся наша процессия остановилась. В тишине было слышно, как Елизавета шумно дышит, стиснув зубы.

– Караульные, – прошептала она.

Их было двое. Они сидели на корточках и на фоне изящной архитектуры дворца напоминали два гигантских гриба. Стражники передавали друг другу мех с вином и беседовали, лениво привалившись к стене и не слишком заботясь о происходящем вокруг. Непохоже, чтобы они ожидали посетителей: вряд ли кому-то придет в голову забрести сюда в разгар свадьбы. Видимо, поэтому они успели изрядно выпить и пребывали в дурном расположении духа. Еще бы, ведь им приказали торчать тут на холоде – и это в то время, когда во дворце все веселятся и объедаются жарким.

– Ты же говорил, здесь безопасно, – обратился я к Барнаби.

– Всегда так и было, – недовольно хмыкнул он. – Видно, милорд герцог решил больше не рисковать. Раньше он никогда не выставлял охрану у этого входа.

Я взглянул на Елизавету. Лицо под капюшоном напоминало бледную икону – отголоски ссоры с Робертом все еще звучали у нее внутри.

– Стражников всего двое, – произнесла она, словно отвечая на мой безмолвный вопрос, – нужно как-то отвлечь их.

Разве могла она предложить что-то другое? Прежде чем я что-либо успел сказать, Кейт обернулась ко мне, обдав своим яблочно-цветочным ароматом. В этот момент я признался себе, что неравнодушен к ней, как ни пытался это отрицать.

– У меня есть идея. Мы с ее высочеством уже проделывали такую штуку, правда с джентльменами иного достоинства. Но мужчины есть мужчины, а эти к тому же успели перебрать. Если вы с Барнаби сделаете все, как мы скажем, мы легко справимся.

Я молчал. Барнаби одобрительно ухмыльнулся:

– Вот дерзкая девица!

Мне хотелось отговорить их, но Елизавета решительно натянула капюшон, совсем скрыв лицо. Я схватил принцессу за руку, не обращая внимания на ее сердитый взгляд:

– Ваше высочество! Пожалуйста, подумайте, стоит ли делать это. – Я быстро посмотрел на Кейт. – Вас обеих могут схватить.

– Я уже подумала. – Елизавета аккуратно сняла мои пальцы со своего рукава. – Только об этом и думаю в последнее время. Но я же сказала: я должна сделать это. Ты собираешься мне помогать или нет?

Я молча кивнул. Кейт шепотом дала нам указания и смахнула с лица капюшон. Слегка покачивая бедрами, она неторопливо двинулась к караульным, которые по-прежнему передавали друг другу мех с вином.

– Лети, друг мой, – негромко сказал я Перегрину, и он мгновенно растворился в темноте.

Стиснув рукоять кинжала, я с волнением наблюдал, как Кейт и Елизавета приближались к двери. Караульные встали. Они явно удивились, но, похоже, не заподозрили ничего дурного. Рассеянного лунного света и свечей в верхних окнах дворца было вполне достаточно, чтобы разглядеть нежданных гостий. Женщины, которые зачем-то бродят по саду в такую пору, как известно, не могут быть леди.

Тот, что покрупнее, гнусно улыбаясь, тяжело шагнул им навстречу. Кейт шла впереди, Елизавета чуть отставала. Плащ с капюшоном подчеркивал изящество ее фигуры. Охранники вряд ли заметили, что плащ этот сшит из очень дорогой ткани. Однако, сбрось она капюшон, ее тут же узнали бы – в этом я не сомневался ни минуты. Другого такого лица не было во всей Англии.

– Будь наготове, – сказал я Барнаби.

Тот согласно хмыкнул.

– А куда это направляются такие красивые дамочки? – послышался голос одного из караульных.

Он уже тянул свою грязную ручищу к Кейт, и я неосознанно сжал покрепче рукоять кинжала.

– Тише-тише, парень. Дай ей закончить, – пробормотал Барнаби.

Кейт непринужденно уклонилась от его лап. Нарочито поведя бедром и головой, она незаметно просунула руку в складки плаща, где притаился ее собственный клинок.

– Миледи и я хотели немного подышать воздухом. Во дворце невыносимо душно и громко играет музыка. Нам сказали, где-то здесь есть павильон, но мы как будто сбились с пути.

Она замолчала. Я был уверен, что сейчас она одаривает охранника одной из своих отрепетированных улыбок. Такое мужество в минуту смертельной опасности – я невольно восхищался ей все больше. У Кейт сердце львицы. Неудивительно, что Елизавета доверяет ей.

– Павильон? – переспросил караульный и оглянулся на товарища.

Тот подозрительно косился на женщин. Второй выпил меньше, за ним нужно смотреть в оба.

– Ты слышал, Родж? Дамы ищут павильон. Не видал тут поблизости чего-нибудь такого?

Тот, кого назвали Роджем, молчал. Даже плащ не мог скрыть напряжение, исходившее от Елизаветы. Она неосознанно расправила плечи, и это простое движение явно насторожило охранника. Родж почувствовал, что перед ним важная особа, не привыкшая к расспросам. Он порывисто шагнул к Кейт, выпятив подбородок, как обычно делают мужчины, желая показать свою силу:

– В этой части сада нет павильонов, насколько мне известно. Я настаиваю, леди, чтобы вы сообщили мне ваши имена. Сейчас не время бродить здесь в одиночку. – Он внимательно посмотрел на Елизавету. – Вам следует вернуться во дворец, миледи.

Кейт рассмеялась:

– Разумеется, ведь во дворце нам ничего не может угрожать, особенно сейчас, во время праздника. Теперь я вижу: нас ввели в заблуждение. Мы не отказались бы от сопровождения, окажите же нам такую любезность.

Это не входило в наши планы, но она импровизировала, стремясь избежать вопросов и заманить караульных к стене. Там, спрятавшись в тени башни, мы ждали их в полной боевой готовности.

Однако Родж не поддался на ее игру. Он не сводил подозрительного взгляда с Елизаветы. Ситуация становилась слишком напряженной, и я решил, что нам с Барнаби пора действовать, – в этот же миг Родж резким движением сбросил капюшон с лица принцессы.

Воцарилась мертвая тишина. Щеки Елизаветы пылали, почти как ее огненные локоны. Караульный, что покрупнее, сдавленно охнул:

– Прах Господень, да это же…

Закончить фразу он не успел: Кейт рванулась к нему, нож описал в воздухе дугу. Мы с Барнаби бросились к ней, как две проворные гончие. Пока мы ждали, я не задумывался о необходимости убить этих двоих, но теперь понимал, что от этого может зависеть наше спасение.

Я подскочил к Кейт, боровшейся с караульным. Он стиснул ее запястье, заставив выпустить нож, и довольно загоготал. Схватив Кейт за плечо, я оттолкнул ее и со всей силы ударил противника в лицо. Костяшки пальцев врезались в его скулу. Охранник с глухим стуком свалился на булыжник.

Тем временем Родж, размахивая мечом, теснил Барнаби, вооруженного лишь кинжалом. Наш друг ловко уворачивался, но дела его определенно были плохи. Внезапно последовало какое-то стремительное движение, прошуршал плащ, из воздуха возникла тонкая бледная рука, и раздался приглушенный удар. Родж стоял прямо. Меч задрожал в его руке и со звоном упал на булыжник. Караульный покачнулся, повернув изумленное лицо к нападавшему. По его лбу тонкой струйкой текла кровь. Он упал лицом вниз.

Елизавета выронила камень, который сжимала в руках. На кончиках ее пальцев виднелись пятнышки крови. Тут же подскочила Кейт:

– Ваше высочество, вы ранены?

– Нет. А этот как будто да. Проснется с головной болью и не скоро забудет нас.

Елизавета словно не верила собственным глазам, глядя на распростертого у ее ног человека. Она подняла взгляд на меня. Я шагнул к ней, а Барнаби склонился над Роджем, щупая пульс.

– Живой, – провозгласил он.

– Господь милостив, – с облегчением выдохнула Елизавета. – В конце концов, они ведь просто исполняли свой долг.

Кейт, все еще пунцовая от борьбы, откинула выбившуюся прядь со лба:

– Вот парочка чурбанов! Почему бы Нортумберленду не поставить сюда кого-нибудь посимпатичнее?

– Лучше бы он и вовсе никого сюда не ставил, – отозвался Барнаби.

Он схватил Роджа за запястья и поволок ко входу в башню. Я сделал знак Кейт:

– Пойдем, поможешь мне.

Мы отчаянно торопились. Втроем с Кейт и Елизаветой мы протащили караульного через дверь в небольшую круглую комнату, где, видимо, хранились припасы. Под потолок вела расшатанная лесенка.

Караульных мы положили рядом друг с другом. Я сбегал во двор за мечом. Барнаби тем временем связал своим поясом руки пленникам – аккуратно, ладонь к ладони. Разорвав платок Елизаветы, он соорудил два кляпа.

– Не очень-то надежно, конечно, – заметил он. – Но на какое-то время это их задержит.

– Я побуду здесь и присмотрю за ними. – С этими словами Кейт взяла у меня меч. – Пусть только пикнут, насажу их на острие, как цыплят.

Елизавета двинулась было к лесенке, но Барнаби остановил ее:

– Нам сюда.

Он нагнулся, отодвинул плиту на полу и ногой нажал на невидимый рычаг. В совершенно гладкой стене образовался проем, за ним виднелся сводчатый проход. Еще одна винтовая лестница поднималась в кромешный мрак.

Елизавета нерешительно покосилась на Барнаби, потом на меня:

– Там очень темно.

– Зажигать свет рискованно, – отозвался Барнаби.

Она кивнула и направилась к лестнице. Барнаби последовал за ней. Я обернулся к Кейт:

– Ты уверена, что хочешь остаться здесь?

Я старался держаться невозмутимо. Мне не хотелось обнаруживать перед ней те чувства, которые придали мне сил в схватке с караульным. Я едва не убил его. Однако слишком уж неподходящее сейчас время для подобных проявлений. И все-таки оставлять ее наедине с пленниками я опасался.

– Мы все такие же недоверчивые? – понимающе ухмыльнулась Кейт.

Я не успел ответить, она прижала палец к моим губам:

– Молчи. Я все объясню – потом. А пока не сомневайся: клинком я умею не только яблоки чистить.

В этом я ни минуты не сомневался. Но как женщина справится с двумя сильными мужчинами, если они сумеют освободить руки?

– Не вступай с ними в драку, – настаивал я. – Это люди герцога. Тебя ждет… суровое наказание. Если что – беги. Найди Перегрина, и ждите нас у дороги. Мы как-нибудь выберемся.

– Ах как трогательно! – съязвила она. – Но сейчас не время сомневаться в своих союзниках. Иди же. У тебя есть более серьезные поводы для тревоги.

Не возражая ей, я развернулся и шагнул в душную темноту.

Проход с потайной лестницей был невероятно узким, а потолок очень низким. Приходилось идти на полусогнутых, то и дело стукаясь головой о холодный камень. Интересно, как здесь помещался Генрих VIII с его-то огромным ростом? За моей спиной Кейт надавила на рычаг, и стена сомкнулась. Я оказался совсем отрезан от света.

Глаза понемногу свыклись с темнотой. Шнырявшие по ступенькам крысы смотрели на меня без всякой боязни. Елизавета и Барнаби двигались впереди. Я терял их из виду на каждом новом витке лестницы. В липком воздухе я обливался потом.

Внезапно лестница уперлась в деревянную дверь. Барнаби остановился.

– Прежде чем мы войдем, – предупредил он, – ваше высочество, будьте готовы… Эдуард… он уже не тот принц, каким мы его знали. Болезнь и лечение непоправимо сказались на нем.

Она придвинулась ко мне. Барнаби легонько постучал в дверь. В тишине слышалось прерывистое дыхание Елизаветы. Барнаби постучал еще раз. Я кинжал.

– Кто там? – раздался испуганный мужской голос.

– Сидней, это я, – прошептал Барнаби. – Открывай скорее!

Дверь распахнулась. Потайной ход, скрытый за стенной панелью, вел в небольшую, изящно обставленную комнату. Я сразу почувствовал, что здесь очень жарко. От расставленных по углам жаровен, от очага и от тройного канделябра поднимался удушливый дым. Казалось, им пропитано все: алая и золотая обивка стульев, портьеры и тяжелый шелк балдахина, за которым скрывалась кровать.

На нас смотрел юноша с прямыми светлыми волосами и приятным, но смертельно усталым лицом.

– Что ты здесь делаешь? – отчаянно зашептал он, обращаясь к Барнаби. – Ты же знаешь, его светлость приказал не впускать тебя. Тебе нельзя… – Он испуганно умолк.

Елизавета шагнула из-за спины Барнаби и откинула капюшон.

Это была не просто духота – я улавливал какое-то тошнотворное зловоние. От жаровен исходил аромат целебных трав, но и он не скрывал этого запаха. Елизавета тоже его почувствовала.

– Прах Господень… – пробормотала она.

Сидней рухнул на колени. Елизавета лишь отмахнулась:

– Нет времени. – С этими словами она бросилась к кровати.

С балдахина на нас смотрел сокол с золотым кольцом на лапе. В его зрачках отражалось пламя свечи.

– Эдуард! – позвала Елизавета. – Эдуард, это я.

Она отдернула полог и, вскрикнув, отшатнулась.

Я подскочил к кровати и застыл как громом пораженный.

Зловоние исходило от маленькой фигуры, распростертой на постели. Почерневшие бесплотные руки и ноги были покрыты гнойными язвами. Казалось, перед нами, опираясь на подушки, лежит разлагающийся труп, однако грудь короля вздымалась и опускалась. Боже милостивый, только бы он был без сознания.

В следующую секунду Эдуард обратил на нас полный страдания взгляд: он осознавал свои мучения и понимал, что рядом стоит его сестра. Запекшиеся губы шевельнулись. Сидней бросился к нему.

– Его величество не может разговаривать, – пояснил он Елизавете.

Она стояла неподвижно, ее бледное лицо стало почти прозрачным.

– Что… что он хочет сказать? – прошептала она.

Сидней наклонился к самым губам Эдуарда. Тот судорожно вцепился в его запястье иссохшими пальцами.

– Он умоляет вас о прощении, – печально произнес Сидней.

– О прощении? – Она схватилась за горло. – Господи Исусе, да это я должна молить его о прощении. Я не была рядом. Я не вмешалась, когда они… сделали с ним это.

– Не это его заботит. Ему нужно ваше прощение. Он не смог противостоять герцогу. Я был свидетелем их борьбы. С того самого дня, когда Нортумберленд приказал отравить его.

– Отравить? – переспросила Елизавета безжизненным голосом. – Что ты такое говоришь?

От ее взгляда стало не по себе. Не хотелось бы, чтобы когда-нибудь она посмотрела на меня вот так.

– Ваше высочество, я говорю о том ужасном выборе, к которому принудили короля. У него бывали приступы горячки, он кашлял кровью. Все понимали, что он не жилец. Эдуард сам это понимал и примирился с этим. И принял решение, кто будет его наследником. И вот тогда герцог перевез его сюда. Он уволил всех его докторов. Вместо них он нанял знахарку, которая пользовала его каким-то снадобьем с мышьяком. Ему сказали, что это поможет, и поначалу так и было. Но потом стало гораздо хуже.

Сидней посмотрел на Эдуарда. Широко раскрытые глаза жутковато выделялись на обтянутом кожей лице.

– Он гниет изнутри, – говорил Сидней. – Боль превратилась в бесконечную пытку. Нортумберленд не отходил от него ни на минуту. Король подписал это в отчаянии. Он не мог больше выносить боль, он словно горел в аду, а они обещали облегчение мук.

– Он… подписал что? – с запинкой спросила Елизавета. – Что это было? Что они заставили его подписать?

Вена пульсировала на ее виске. Сидней отвел взгляд:

– Бумагу, по которой Джейн Грей провозглашалась его наследницей. Герцог вынудил его лишить вас и леди Марию права на престол. Он заставил его, – тут Сидней понизил голос до шепота, – признать вас незаконнорожденными.

Елизавета словно окаменела. Ее лицо потемнело. Затем она развернулась и решительно шагнула к главной двери. Я попытался ее удержать:

– Ваше высочество…

– Молчи, – приказала она. – Ни слова больше.

Внезапно послышалось шарканье.

– Тихо! – Я прикрыл собой Елизавету.

– Это знахарка, – удивленно сказал Сидней.

Барнаби быстро встал за дверью. Я втянул Елизавету за портьеру. Загородив собой принцессу и крепко сжав кинжал, я приготовился встретить неизвестного противника. Впрочем, кинжал казался мне в этот миг детской игрушкой.

В комнату, хромая, вошла сгорбленная женщина. Ее лодыжки были неестественно подвернуты внутрь, на них виднелись синеватые шрамы. Она остановилась посреди комнаты.

– Я же говорил, это знахарка, – повторил Сидней.

Барнаби с облегчением сполз по стене. Я смотрел на женщину. Весь мой мир в этот миг переворачивался с ног на голову.

Я медленно вышел из укрытия. Без всяких слов мое сердце уже знало. Кровь словно застыла в жилах. Оно было почти неузнаваемо, это поблекшее, отмеченное страданиями лицо в старомодном чепце. На краткое мгновение я засомневался, но тут меня с головой накрыл запах розмарина. Запах детства. Я вспомнил слова Перегрина: «Хорошо хоть у него теперь есть эта старая сиделка, чтобы присматривать за ним… приходила как-то забрать спаниеля Эдуарда».

Я смотрел на нее, не отрываясь, в течение нескольких секунд, показавшихся мне вечностью. В ее ответном взгляде читалась лишь телячья покорность. Дрожащей рукой я провел по высохшей щеке. Я боялся, что она рассыплется в прах от мимолетного прикосновения. Сердце едва не выпрыгивало из груди. Не стой она сейчас передо мной в этой комнате, я никогда не поверил бы, что такое возможно. Все эти годы, исполненные скорби, она незримо присутствовала рядом.

– Ты ее знаешь, – нарушила тишину Елизавета.

– Да. Ее зовут мистрис Элис. Это она вырастила меня. – Голос звучал словно издалека. – Мне сказали, она умерла.

Все молчали. Барнаби закрыл дверь и встал напротив. Я все смотрел на мистрис Элис. Мой разум отказывался соединить эту дряхлую фигуру с той женщиной, которую я помнил и любил. Она была такая сообразительная, острая на язык, бойкая. Ее живой взгляд всегда излучал любопытство. А эти запавшие пустые глаза не излучали ничего.

Она поехала в Стратфорд, как бывало каждый год. Всего-то несколько дней, она еще говорила: «Не суетись, милый. Туда и обратно, ты и соскучиться не успеешь».

Но она не вернулась. По пути на нее напали грабители – так сказал мне мастер Шелтон. Я не заплакал, не попросил увидеть ее тело, не спрашивал, где ее похоронили. Слишком велико было горе. Она умерла и никогда не вернется ко мне, а все остальное казалось неважным. В двенадцать лет я лишился единственного человека, который любил меня. Смерть мистрис Элис нанесла рану, которую ничто не могло залечить. Но я ни разу не усомнился в том, что известие о ее гибели – правда. И теперь наружу рвался один-единственный вопрос: «Почему? Почему она меня бросила?»

Сама теперешняя внешность мистрис Элис была ответом. Эти шрамы на лодыжках – я видел такие у мулов, что вращают мельничные жернова. Жестокосердные хозяева связывают им ноги, чтобы несчастные животные всю жизнь ковыляли по кругу. Скрюченные руки, словно у древней старухи. У Элис похитили годы – ей ведь не было и пятидесяти. Я нежно провел рукой по иссохшей щеке, словно успокаивая испуганного жеребенка. И, подобно жеребенку, отвечающему на ласку, она приоткрыла рот. Я едва не вскрикнул. Там, внутри, было темно и пусто. Ей отрезали язык.

Елизавета вернула меня к реальности, зло проговорив:

– Так это та самая женщина, что отравила моего брата?

– Да, – отозвался Сидней. – Ее привела леди Дадли. И дала ей указания насчет лечения. Но она… она…

– Что? – выкрикнула Елизавета. – Говори же!

– Мистрис Элис искусная знахарка, – вмешался я. – Она все время лечила меня от разных болезней, когда я был ребенком. Она никогда не сделала бы такого по доброй воле.

– И ты говоришь это после того, что случилось с моим братом?!

Мистрис Элис тянула ко мне изуродованную руку. Я посмотрел ей в глаза, и ледяной ком в моем сердце растаял. Бросив предупреждающий взгляд на Барнаби, я снова обратился к Елизавете:

– Она никогда не сотворила бы такого зла ни с одним живым существом, а уж тем более с человеком. Ее заставили насильно, под пыткой. Это все герцог.

– Но зачем? – спросила Елизавета дрожащим голосом. – Господь милостивый, зачем же было поступать с ним вот так?

– Он нужен был живым. Чтобы выиграть время, – угрюмо произнес я.

– Я не оставлю брата здесь, – заявила Елизавета. – Мы должны унести его отсюда.

– Нет, – решительно ответил я. – Нам нужно уходить. Немедленно.

По моему лицу принцесса поняла: что-то не так.

Она перевела взгляд на Барнаби:

– Но я ничего не слышу.

– Я тоже, – сказал я. – Но мистрис Элис слышит. Посмотрите на нее.

Мистрис Элис прошаркала к потайной двери и знаками показывала, что настало время ей воспользоваться. Я обернулся к Елизавете. Принцесса посмотрела на меня с вызовом, но ничего не сказала и, не обернувшись, исчезла в темном проеме. Барнаби последовал за ней. Сидней же распахнул стоявший у постели сундук. Он извлек оттуда украшенный драгоценными камнями меч в кожаных ножнах и вручил его мне:

– Эдуарду он больше не понадобится. Это толедская сталь, подарок имперского посла. Я попробую задержать их.

Я сразу увидел, что меч сделан для человека хрупкого сложения, словно специально для меня. Правда, я бы никогда не смог позволить себе такое богатое оружие.

Мистрис Элис тем временем хромала по направлению к постели.

– Береги ее высочество, – приказал я Барнаби и, прежде чем он ответил, захлопнул потайную дверь у него перед носом.

Сидней замер у главной двери. Он изумленно уставился на меня:

– Ты что? Они же сейчас будут здесь! Беги!

Не слушая его, я приблизился к мистрис Элис. Она возле кровати копалась в своем деревянном сундуке – там хранились травы и снадобья. Этот сундук всегда стоял в кухне высоко на полке, подальше от меня. Конечно, я не раз пытался сунуть туда свой нос и неизменно слышал: «Кто-то глазастый лезет куда не просят; для тебя ничего там нет». И как же я тогда не заметил: ведь сундук исчез вместе с мистрис Элис! А в поездки она его не брала.

Мистрис Элис смотрела на меня так, словно видела впервые. Я, не скрываясь, заплакал. Она взяла меня за руку. Пальцы сомкнулись на чем-то завернутом в промасленную тряпицу. В этот миг мистрис Элис выглядела как грешник, получивший прощение.

Дверь распахнулась – Сиднея отбросило в сторону. Сжимая в одной руке подарок мистрис Элис, а в другой меч, я шагнул навстречу своему прошлому.

Глава 19

Из всех людей на свете меньше всего я ожидал увидеть на пороге этой комнаты ее. Хотя, если подумать, почему нет? На леди Дадли было платье стального цвета. За ее спиной с невозмутимым лицом стоял мастер Шелтон. При виде его я с трудом подавил вспышку ярости. Из передней доносились голоса.

– Ждите здесь, я позову вас, – бросила она через плечо.

Мастер Шелтон закрыл дверь, однако, как я заметил краем глаза, в нее успел проскользнуть Сидней. Мистрис Элис за моей спиной, похоже, не двигалась. Я невольно вытянул руку, прикрывая ее, но тут же подумал о бессмысленности этого жеста. Леди Дадли при виде меня ничем не выдала своего удивления.

– Смотрю, ты нарушил важнейшую заповедь преданного слуги, – заметила она. – Забыл, где тебе не место.

Бросив взгляд в сторону потайной двери, она проговорила:

– А ты, однако, не глуп, если сумел найти этот вход. Так где она?

Должно быть, в этот самый момент Барнаби и Кейт ведут Елизавету к калитке, где их ждет Перегрин с лошадьми.

– Я здесь один. Мне нужно было узнать кое-что… для себя.

– Ты не слишком искусный лжец. А впрочем, далеко она не уйдет, не воображай. Потеряет свою никчемную голову, как и эта шлюха, ее мать.

Я решил не обращать внимания на ее угрозы и поинтересовался:

– Зачем вам все это?

– Пожалуй, ты не так уж умен, если спрашиваешь, – приподняла бровь леди Дадли в деланом удивлении.

Она двинулась ко мне:

– Отойди от постели. И… брось этот, как его… меч? – Она улыбнулась. – Сейчас все пьют за то, что Гилфорд раздвинет ноги Джейн Грей. Но у моего сына Генри и его людей есть занятия получше. Они там, в передней. Стоит мне пальцем шевельнуть, и тебя не будет в живых.

Я бросил меч на ковер. Мастер Шелтон стоял у дверей в той же позе, что и Барнаби несколько минут назад, – скрестив на широкой груди мощные руки. Мажордома я не удостоил даже взглядом. Ублюдок. В тот момент я ненавидел его больше, чем кого бы то ни было. Дай мне волю, убил бы его на месте.

– Мистрис Элис, приготовьте лекарство для его величества, – распорядилась леди Дадли.

Знахарка извлекла из своего сундука мешочек и высыпала его содержимое в кубок. Меня переполняли догадки, я едва мог спокойно стоять на месте. Конечно же, это все леди Дадли. Это она изувечила мистрис Элис и заставила ее отравить короля. Леди Дадли умела организовать что угодно – и ведение хозяйства, и забой свиней по осени. А какая, в конце концов, разница? Удивительно, как, прожив с ней бок о бок все эти годы, я ничего не заподозрил? Заговор против двух принцесс – ее рук дело. Она пользовалась любыми средствами, чтобы проложить путь наверх своему любимцу Гилфорду. Она обнаружила уязвимое место у герцогини Саффолк и заключила союз с дьяволом для достижения одной-единственной цели – обеспечить своей семье власть.

У герцога, однако, было свое на уме. Действуя заодно с супругой, он одновременно строил планы относительно Елизаветы – и леди Дадли каким-то образом об этом проведала. Что еще ей известно? Какие тайны она скрывает?

Леди Дадли словно прочла мои мысли. Скривив бескровные губы, она произнесла:

– Двадцать лет. Уже двадцать лет, как ты вошел в нашу жизнь. Ты всегда был умен, даже слишком. Элис говорила, что никогда не встречала ребенка, столь охочего до знаний. Может, надо оставить тебя в живых еще на какое-то время – вдруг наша сердитая герцогиня откажется от своего слова? Она-то полагает, что ты мертв. А мне все-таки нужна ее уступчивость, пока мы не объявили Джейн королевой. Я могла бы снова использовать тебя.

На моем лбу и ладони, сжимавшей предмет в тряпице, выступил пот. От нараставшего страха сдавило грудь. Я постарался ответить как ни в чем не бывало:

– Я мог бы стать еще полезнее, если бы ваша светлость рассказала мне все.

– Все? – Она смотрела на меня почти весело.

– Да, все. Меня привезли в Лондон с некой целью. В Уайтхолле ваша светлость упомянула герцогине о моем… родимом пятне.

– А, так ты понял. Я все думала, имеется ли среди твоих скрытых талантов владение французским. Очаровательно. Ты, помнится, вечно был чем-то занят.

Пот струился по лицу и затекал за ворот. Синяки ощутимо пощипывало.

– Я научился сам. Я умен, да. И если бы я знал, кем являюсь для герцогини, мог бы помочь вам. И это было бы на пользу нам обоим.

Звучало жалко и неубедительно. Леди Дадли неожиданно расхохоталась:

– Ах, какая прелесть! Нет, все же не так умен, как я было подумала. Я что, по-твоему разума лишилась? Ты служил этому отродью, шлюхе Болейн! Но как бы то ни было, ты сам разрешил мои сомнения. Шелтон, посмотрите за ним, пока я займусь его величеством.

Она скользнула к постели. Я украдкой затолкал тряпицу во внутренний карман джеркина, спрятав ее под швом. Мастер Шелтон как будто и не смотрел в мою сторону, отводя взгляд. Но я-то знал, что такое его солдатская выучка: любая попытка к бегству обречена на провал. Непонятно, правда, почему он позволил Сиднею выскочить из комнаты.

Тем временем мистрис Элис закончила готовить снадобья. Склонившись над Эдуардом, леди Дадли одернула покрывало и поправила подушки. Король не двигался, но глаза, полные страдания, следили за ее движениями. Она взяла кубок из рук мистрис Элис и приподняла голову Эдуарда.

– Пейте! – приказала она.

Король повиновался. Леди Дадли улыбнулась:

– А теперь спите. Приятных сновидений.

Он закрыл глаза и словно растворился в своих подушках. Леди Дадли поставила кубок на столик возле постели и порылась в сундуке с лекарствами. Затем она сделала резкое беззвучное движение. Сверкнула сталь, и из горла мистрис Элис на ковер и постель фонтаном брызнула кровь. Я с ужасом увидел, как знахарка упала на колени и, глядя прямо мне в глаза, скорчилась на полу.

Из моего горла вырвался жуткий звериный вой. Я метнулся было к Элис, но мастер Шелтон тут же заломил мне левую руку. От острой боли я захлебнулся криком.

– Я же говорил тебе: не вмешивайся! – прошипел мне в ухо мастер Шелтон. – Стой спокойно. Ты ей не поможешь.

Я сгорал от бессильной ярости, глядя, как леди Дадли бросает окровавленный нож и переступает через тело мистрис Элис. Та еще билась в предсмертных судорогах. Из разрезанного горла текла кровь, и ковер совсем потемнел.

– Убейте его! – приказала леди Дадли мастеру Шелтону.

Я изо всех сил пнул его в голень, одновременно ударив локтем в грудь. Все равно что бить кулаком в гранит, но, изумленно икнув, мастер Шелтон выпустил меня. Откуда ни возьмись появившийся Сидней подобрал с ковра меч и швырнул мне. Я кинулся к окну. Леди Дадли истошно закричала, дверь распахнулась, и из передней в комнату ввалились какие-то люди. Что-то завизжало и хлопнуло, я быстро пригнулся, и рядом с моим лицом в стену впечаталась пуля. Значит, у них огнестрельное оружие – оно, конечно, опасно, но не слишком годно для помещения. Им потребуется по меньшей мере минута, чтобы зарядить его.

Минуты оказалось достаточно. Я вскочил на подоконник, протиснулся в приоткрытое окно и, сжав в руке меч, прыгнул в темноту.

Приземление прошло не слишком удачно. От удара о камни у меня все поплыло перед глазами. Несколько секунд я лежал распластавшись, не в силах пошевелиться, и думал, что сломал обе ноги. Наконец, морщась от сильной боли, я с трудом приподнялся и огляделся. Я оказался на крыше более низкого этажа. Меч, выпав у меня из руки, свалился во внутренний двор. Подняв глаза на окно, я увидел дуло пистолета и успел вовремя откатиться в сторону. Пуля попала в то место, где я только что лежал, и рикошетом ушла в стену.

– Чтоб его! – выругался Генри Дадли. – Промазал. Но ничего, я его достану.

Дуло исчезло. Кое-как поднявшись на ноги и прижавшись к стене, я внимательнее посмотрел по сторонам. От страха у меня засосало под ложечкой. То, на чем я стоял, сначала показалось мне крышей, но на самом деле было просто широким парапетом. Огороженный балюстрадой с гипсовыми нимфами, он тянулся вдоль внутренней галереи. В дальнем конце виднелось окно и башенки ворот, ведущих к реке. Генри и его людям ничего не стоит просто спуститься по лестнице, выйти на парапет и прикончить меня. Я был в ловушке.

Думай. Не паникуй. Спокойнее. Забудь обо всем. Забудь мистрис Элис. Забудь ее кровь на ковре…

Слева от меня возвышалась полуобвалившаяся башня, под которой скрывалась тайная лестница. Справа были ворота. Я решил пробираться в этом направлении. Мастер Шелтон знал толк в огнестрельном оружии, он ведь воевал с шотландцами. Он рассказывал, будто все эти штуковины довольно громоздкие, вечно у них не зажигается фитиль, попасть в цель из них трудно, как ни старайся, и, главное, они могут сработать против стрелка, если порох засыпать неправильно. Было бы чудесно, взорвись пистолет прямо в лицо Генри, но на такую удачу рассчитывать не приходилось. Поэтому я упорно пробирался вдоль стены, стараясь уйти как можно дальше от окна.

И, как выяснилось, правильно делал. Раздался еще один выстрел. Генри, похоже, быстро совершенствовался в искусстве стрельбы – в этот раз пуля просвистела прямо над моим плечом. Лицо обдало градом штукатурки. А потом я почувствовал, как по плечу сбегает струйка крови. Все-таки пуля меня задела.

– Ты попал! – радостно заржал Генри.

Значит, меня подстрелил кто-то другой. Несмотря ни на что, я продолжал свой рискованный путь. Почему же им не приходит в голову спуститься и стрелять в меня с галереи? Мой побег явно притупил их способность мыслить здраво.

Дуло снова исчезло. Я ускорил шаг, направляясь к окну на дальнем конце парапета. Главное, чтобы там не оказалось каких-нибудь ставен или запоров, с которыми мне не справиться. Ноги отчаянно ныли, в плече пульсировала боль, я почти терял сознание, но, прижимаясь к стене, двигался дальше. Снова выстрел. Пуля прошла над моей головой.

Створки окна неожиданно распахнулись. На парапет с кошачьей грацией шагнул человек. Незнакомец замер, оглядываясь по сторонам. Следующая пуля ударила в стену. Я увидел, как блеснули темные глаза. Фигура двигалась ко мне. Пули как будто совсем не заботили этого человека.

Я стоял, словно пригвожденный к месту, и смотрел на приближавшегося незнакомца. Он двигался так, будто всю жизнь разгуливал по крышам. Глядя на него, я успел задаться вопросом: он здесь, чтобы завершить дело, начатое Дадли, или, напротив, помочь мне? Тут я увидел кривой нож в его руке и решил, что момент для раздумий неподходящий. Если ворота уже достаточно близко, я спасен. Если же нет, вряд ли у меня будет возможность пожалеть об этом. Собрав остатки сил, я прыгнул в пустоту.

Глава 20

Я упал ногами в воду. Не вытянись я в этот момент в струнку, скорее всего, разбился бы насмерть. Тем не менее удар был такой, будто я прыгнул на твердую крышу. Из легких словно разом выдавили весь воздух. Я вынырнул и судорожно вдохнул. Во рту был солоноватый привкус; тина и мусор то и дело лезли в ноздри и уши. Я отчаянно кашлял и барахтался, заставляя непослушное тело двигаться.

Было время прилива. Я оказался в самой середине темного потока, несшего с собой листья и переломанные ветки. Неподалеку в воде я заметил чье-то вспухшее тело, оно исчезло на мгновение под водой и снова всплыло. Мы с трупом, вероятно, выглядели как жертвы кораблекрушения; течение неумолимо влекло нас. Однако, ухватившись за столь странного попутчика, я, по крайней мере, мог оставаться над водой.

Левое плечо и рука совсем онемели. Река относила меня все дальше от дворца. Я оглянулся и увидел на парапете моего недавнего незнакомца. Тот смотрел на меня, явно не веря своим глазам. Только сейчас мне стало понятно, какой прыжок я совершил. Удивительно, что я вообще остался жив. Правда, я, похоже, снова собирался тонуть.

Отпихнув смрадный труп, я попробовал плыть поперек течения к видневшемуся на берегу скоплению деревьев. Перспективы представлялись отнюдь не радужные: я был ранен или, по крайней мере, задет пулей и, видимо, терял кровь. Кроме того, я начинал замерзать. Холод проникал в легкие, дышать становилось все труднее. Мой мозг по-прежнему лихорадочно работал, но где-то в глубине души мне уже хотелось сдаться. Просто перестать бороться, уйти на дно и уснуть, чтобы все это закончилось.

Берег дразнил меня, словно мираж в пустыне. Задыхаясь в ледяной воде, я не мог оторвать от него слезящихся глаз. Руки перестали повиноваться, я отчаянно молотил ногами, разгоняя кровь. Тело меня не слушалось. Кожа ничего не чувствовала. Я снова забился в приступе паники и понял, что мои лодыжки стягивает веревка. – Нет, – горячо зашептал я. – Нет, Господи, только не это.

Мне показалось, прошла вечность. Я изо всех сил пытался дотянуться до ног и распутать то, что их связывало. Уже лучше. По телу разливалось тепло, холод отступал. Я выдохнул с облегчением. Всего лишь водоросли или какая-нибудь старая веревка… Это была последняя мысль, которую я запомнил. А потом вода сомкнулась над моей головой.

Дождь барабанил по крыше, да так громко, словно кто-то бросал пригоршни гравия на железную кровлю. От этого звука я очнулся и понял, что чудесным образом остался жив.

В глазах еще полно песка. С трудом приоткрыв веки, я попытался поднять голову. В висках сразу же застучало, к горлу подступила рвота. Лучше пока полежать.

Когда стук в голове утих, я продолжил исследования. Приподняв одеяло, я обнаружил, что как будто цел, хотя и весь в синяках. На мне было чье-то льняное белье. Плечо стягивала повязка. Я попробовал пошевелить левой рукой – плечо прошила острая боль.

Комната была незнакомой. На тростнике возле двери дремала серебристая собака.

– Сторожевой пес, – пробормотал я.

Погружаясь в сон, я успел подумать, что собака очень уж напоминает гончую Елизаветы.

В комнату пробивался робкий солнечный свет. Собака исчезла. Открыв глаза, я с облегчением обнаружил, что, кажется, могу двигаться, хотя и не без усилий. Проделав несколько замысловатых маневров, я наконец уселся и привалился к стене. Пощупав раненое плечо, я убедился, что оно еще болит. Повязка была пропитана какой-то жирной мазью. Неизвестный благодетель выловил меня из реки, уложил в постель и вдобавок врачевал мои раны.

День угасал, спускались сумерки, а я все лежал, глядя то на дверь, то на полуоткрытое окно. В сточном желобе журчала вода. Судя по скошенному потолку, я находился в мансарде. Интересно, когда же появится мой спаситель? Свое приключение в реке я помнил смутно: удар о темную воду, борьба с течением, бесконечное погружение в бездну… После этого провал. Я терялся в догадках, кем был тот, кто спас меня и доставил сюда.

Глаза слипались. Я моргнул. Нельзя спать, нужно дождаться, пока кто-нибудь войдет. После непродолжительной борьбы я сдался и соскользнул в сон. Меня разбудил скрип двери. На пороге комнаты, с подносом в руках, стояла она. Я с усилием сел и посмотрел на нее, не веря своим глазам.

– Как хорошо, что ты пришел в себя.

Подтянув к постели табурет, она водрузила на него поднос. На ней было красно-коричневое домашнее платье со шнуровкой. Я залюбовался локонами, обрамлявшими ее лицо. Поразительно, я лежу тут почти обездвиженный, но в то же время испытываю крайнее возбуждение оттого, что нахожусь с ней рядом.

Она сняла салфетку с подноса, и в ноздри ударил умопомрачительный аромат свежего хлеба и горячего супа. У меня просто слюнки потекли.

– Господи боже, – только и сказал я, – да ведь я умираю с голоду.

– Еще бы. – Кейт наклонилась и повязала мне на шею салфетку. – Лежишь здесь уже четыре дня. Мы боялись, ты вовсе не очнешься.

Четыре дня… Я отвел взгляд. А ведь я ничего не помню…

– И ты все это время была здесь? – робко осведомился я. – Это ты… ты ухаживала за мной?

Она раскрошила хлеб над тарелкой, зачерпнула ложку супа и, заботливо подув на нее, поднесла к моим губам.

– Да, но что здесь особенного? Ты ничем не отличаешься от любого обнаженного мужчины.

Неужели синяки скрыли от ее глаз мое родимое пятно? Или она просто пытается быть тактичной? Кейт держалась как ни в чем не бывало, а я слишком разволновался, чтобы расспрашивать о таких вещах.

– Суп великолепен, – похвалил я.

– Не заговаривай мне, пожалуйста, зубы. – Она прищурилась. – Лучше объясни: что тебя дернуло остаться в той комнате с королем, когда ее высочество и Барнаби ушли? Ты понимаешь, как мы рисковали, ожидая тебя у калитки? Ее высочество отказывалась двинуться с места. Она все твердила, что ты вот-вот объявишься, что тебе нужно поговорить с той женщиной, знахаркой… Мы услышали выстрелы и увидели, как люди герцога выскакивают изо всех дверей, – только тогда она согласилась ехать. И, поверь, она очень переживала. Говорила, что с нашей стороны было предательством вот так бросить тебя.

– Но она сама? Она теперь в безопасности?

Кейт зачерпнула еще ложку супа.

– Настолько, насколько это возможно. Всем было сказано, что она в Хэтфилде. У нее якобы случился приступ лихорадки, и ей необходимо отдохнуть. Болезнь – отличная маскировка на такой случай. И уж конечно, стоит людям герцога объявиться поблизости, принцессу с радостью приютят под крышей любого дома в окрестностях Хэтфилда.

– А ты? Почему же ты не с ней?

– Я осталась здесь с Перегрином. Он настаивал, чтобы мы заботились о тебе.

– Меня нашел Перегрин?

– Да, ты лежал на берегу реки. Перегрин рассказывал, что частенько вылавливал тела из Темзы. – Ее голос чуть дрогнул. – Это он убедил нас, что нужно искать, – рано или поздно все всплывают. Он оказался прав. Тебя утащило приливом вверх по течению и выбросило в излучине Темзы. Ты был весь мокрый, раненый и без сознания. Но дышал.

– И ты вернула меня к жизни.

К моей благодарности примешивалась горечь – я давно привык не доверять собственному везению.

– Но скажи, зачем ты скрывала, что работаешь на Сесила? Тебе, наверное, все равно, жив я или мертв… Ты ведь просто выполняла приказ.

Она положила ложку и аккуратно обтерла мой подбородок и губы салфеткой. Затем заговорила бесстрастным голосом:

– Прости, что не рассказала тебе всю правду сразу. Подвергать тебя такой опасности вовсе не входило в мои намерения. Я всегда хранила верность ее высочеству, но порой она так своевольна. Иногда Елизавету нужно спасать от нее самой, хочет она того или нет. Уолсингем передал мне, что мастер Сесил считает необходимым увезти ее из Гринвича. И я согласилась помочь. Я думала, у тебя свое задание, потому и не сказала ничего. Уолсингем говорил, Сесил тебе платит.

Она помолчала.

– Я не ожидала, что все так выйдет. Но я рада. Ты здесь, и это хорошо.

Кейт говорила, а я смотрел на нее и понимал, что она правда рада видеть меня здесь. Однако мысли о недавних событиях не давали мне спокойно наслаждаться ее словами и присутствием. Боль и гнев сжигали меня изнутри. Я не могу позволить себе полюбить Кейт – это сделает меня уязвимым. Нет, только не сейчас.

– Да, Уолсингем передал мне указания, – отозвался я. – И мне действительно заплатили. Но я сам сумел разобраться. Елизавете нельзя было встречаться с лордом Робертом, это навлекало на нее смертельную опасность. И почему-то меня никто не слушал.

Мои слова прозвучали резковато, и Кейт, возможно, заметила это, но не подала виду.

– А чего ты хотел от нас? Она настаивала на том, что должна расспросить Роберта о своем брате. Думаешь, она послушала бы кого-нибудь? К тому же мы не знали о планах герцога либо самому жениться на Елизавете, либо возвести на престол Джейн Грей.

Это звучало убедительно. Пожалуй, пора оставить подозрения, особенно в отношении Кейт. Уж она-то точно не участвует в заговоре против Елизаветы.

Словно услышав меня, Кейт мягко улыбнулась. Она, похоже, уже изучила мои чувствительные струны – я был лютней в ее искусных руках. Пытаясь скрыть охватившее меня смущение, я ляпнул первое, что пришло в голову:

– И вообще, нечестно допрашивать того, на ком нет одежды.

– Только сейчас об этом подумал? – рассмеялась она. – Мы беседуем битых полчаса.

Я едва не расплакался. Кейт неуловимо напоминала мистрис Элис. Должно быть, в молодости Элис была именно такой – искренней, улыбчивой, розовощекой. И я вспомнил торжество во взгляде мистрис Элис, там, у постели Эдуарда. Она пыталась поведать нечто, чего мне не суждено узнать.

– Я думал, что погибну… – произнес я, посмотрев на Кейт, и запнулся.

Противоречия, раздиравшие меня изнутри, мешали закончить фразу. Я решил сменить тему.

– А где мы? – сдавленно прошептал я.

– В усадьбе неподалеку от Гринвича. А что?

– Чья это усадьба? Кто еще здесь с нами?

Она нахмурилась:

– Усадьба принадлежит ее высочеству, но съемщиком является один надежный друг. Кроме тебя, меня и Перегрина, здесь еще бывает Уолсингем. Он, кстати, заходил недавно, спрашивал, как ты себя чувствуешь… Брендан, ты что? Что случилось?

Услышав имя Уолсингема, я невольно отшатнулся, и Кейт заметила это.

– Это его я видел на парапете. Уолсингема. У него был нож. Из-за этого мне пришлось прыгнуть. Теперь я вспомнил. Сесил организовал отъезд ее высочества, но меня он хотел убрать. Он послал Уолсингема убить меня.

– Нет же, – терпеливо заговорила она. – Ты все не так понял. Уолсингем был там, чтобы помочь тебе. Думаешь, мы нашли бы тебя, если бы не он? Он указал место, где ты прыгнул в реку. И между прочим, он даже подобрал твой меч, что валялся во дворе.

– У него, наверное, не было выбора! Меч стал бы доказательством, что я видел Эдуарда. Я же мог выжить после прыжка – так и случилось.

– Но тебя бы ни за что не нашли в таком-то течении. Ты был ранен в плечо. Твои ноги запутались в веревке и водорослях. Чудо, что ты не утонул. – Она помолчала и продолжила: – Сесил приказал Уолсингему помогать тебе в случае необходимости. Поэтому он и оказался на этом парапете. После встречи с Робертом в павильоне он не обнаружил нас у калитки и пустился на поиски.

Я скептически хмыкнул:

– Интересно, где же он был, когда герцогиня Саффолк со своими приспешниками заперла меня в подземелье, чтобы я утонул?

Тут я осекся, вспомнив о своем джеркине, который неведомым образом оказался брошен перед входом в келью. Его нашел Перегрин, и это спасло мне жизнь.

– В то самое время, когда тебя схватили люди герцогини, Уолсингем готовил для нас лошадей. Правда, мы ими так и не воспользовались… Но может быть, хватит подозревать его?

– Я бы с удовольствием поверил ему. Но все, кто встречался мне при дворе, да и вообще в жизни, как назло, обманывали мое доверие.

Это признание прозвучало неожиданно для меня самого. Я тут же пожалел о сказанном. Кейт прикусила губу.

– Мне правда жаль. Прости, если что-то не так, – еле слышно отозвалась она.

С этими словами она поднялась с места. Я схватил ее руку:

– Нет, что я такое несу… Это я должен просить прощения. Я… не хотел.

Кейт посмотрела на наши переплетенные пальцы, потом подняла взгляд на меня:

– Нет, хотел. – Она высвободила руку. – Но я все понимаю. Та женщина… Барнаби говорил, она знахарка, ее привели Дадли, чтобы отравить Эдуарда. Он еще сказал, ты знал ее, а они лгали тебе о ее смерти. Конечно, ты расстроен.

Слезы подступили к горлу. Я отвернулся. Кейт достала что-то из кармана и вложила в мою ладонь:

– Я нашла это в твоем кармане. Рискнула почистить, ты ведь не против? Странная вещица, но красивая.

Взяв поднос, она направилась к двери:

– Вернусь через несколько часов, принесу тебе ужин. Постарайся уснуть.

Дверь захлопнулась.

В моей руке лежал подарок мистрис Элис. Это был изящный золотой лепесток. Судя по зазубринам с краю, его отломили от какого-то большого украшения. На вершине красовался крошечный рубин, словно застывшая капелька крови. Мне никогда не доводилось видеть таких предметов, и еще меньше я мог представить подобную драгоценность в руках мистрис Элис. Я сжал лепесток в кулаке. За окном сумерки сменились глубокой ночью. Оставшись наконец наедине со своей скорбью, я больше не сдерживал слез.

Глава 21

Кейт вернулась, неся кипу одежды и поднос с дымящимся мясом и овощами под соусом. Рядом с ней, широко улыбаясь, важно вышагивал Перегрин со складным столиком в руках. Разложив его, он принес мою седельную сумку и, к моему изумлению, меч Эдуарда, оброненный на парапете в Гринвиче. Я исследовал порядочно перепутанное содержимое сумки. К моему облегчению, книга псалмов оказалась на месте.

Кейт переоделась в розовое бархатное платье – цвет очень шел к золотому отливу ее волос. Она возилась с приборами и свечами, а я наблюдал за ней. Как хорошо было бы прямо сейчас заключить ее в объятия: пусть взаимная нежность развеет остатки подозрительности. Мои размышления прервал Перегрин. Чертенок буквально вытанцовывал у моей постели, пытаясь привлечь внимание; у его ног вилась серебристая гончая Елизаветы.

– Похоже, ты собой доволен, – заметил я, вставая с его помощью на ноги. – Это ведь собака ее высочества. Ты и ее стащил?

– Вовсе нет, – возмутился он. – Ее высочество оставила Уриана здесь с нами, чтобы он искал тебя. У него лучший нюх на всей псарне – уж она-то знает своих собак. Это он учуял тебя на берегу. Скажи-ка лучше, что у тебя такое с водой? Мы только познакомились, а ты успел дважды искупаться в Темзе.

Я расхохотался – до того мне было сейчас хорошо. Опершись на руку Перегрина, я небольшими шагами добрался до стола и с облегчением плюхнулся на стул.

– Ты, как всегда, неподражаем, друг мой. Я рад тебя видеть. И тебя. – Я повернулся к Кейт. – Благодарю Бога за то, что вы оба есть на свете. Вы спасли мне жизнь. Я ваш вечный должник.

В глазах Кейт блеснули слезы. Смахнув их рукавом, она занялась едой, а Перегрин устроился поближе ко мне.

– Я не инвалид, могу есть сам, – предупредил я, когда Перегрин протянул мне тарелку.

Кейт шутливо погрозила мне пальцем:

– Он здесь вовсе не затем, чтобы кормить тебя с ложечки. Побаловали, и хватит. Перегрин, или пес уберет лапы со стола, или вы оба отправитесь ужинать на кухню.

Вот так, при свечах, мы поедали мясо и овощи, весело смеялись и болтали о пустяках. Наконец остатки соуса были подобраны хлебом, Перегрин в сотый раз поведал историю моего спасения, и я рискнул перейти к более серьезным вопросам. Откинувшись на спинку стула, я поинтересовался как можно более непринужденно:

– А где Фитцпатрик?

Повисла тишина. Кейт встала, шумно прошуршав юбками, и захлопотала над тарелками. Перегрин, отвернувшись, усиленно ласкал Уриана.

– Король умер, да?

Кейт молчала.

– Официально об этом еще не объявлено, – грустно кивнул Перегрин. – Мастер Уолсингем сказал, что он скончался вчера. Барнаби тут же вернулся ко двору, ему нужно быть рядом с покойным. Говорят, в час смерти Эдуарда небеса заплакали.

Дождь. Он барабанил по крыше, когда я очнулся.

Я вспомнил мальчика, гниющего заживо в зловонной комнате, и невольно перевел взгляд на меч, что лежал на моей постели.

– А знахарка? Уолсингем говорил что-нибудь про нее? – напряженно спросил я.

– Брендан, давай повременим с этим, – вмешалась Кейт. – Ты еще совсем слаб.

– Нет. Мне это нужно. Я… я должен знать.

– Что ж, если так… – Кейт присела на край кровати. – Она умерла. Сидней сообщил Уолсингему. Кто-то забрал ее тело, куда – неизвестно. Дадли грозили Сиднею смертью за то, что он помогал тебе. А потом они узнали, что Елизавета ускользнула у них из-под носа. Дворец гудел, как пчелиный улей. Брендан, сядь. Тебе нельзя…

Но я уже поднялся на ноги. Голова кружилась, но я дотащился до окна и уставился в ночную тьму. Моя доблестная Элис умерла. Теперь уже точно. Леди Дадли перерезала ей горло, словно скотине, и оставила истекать кровью. Эта мысль сводила меня с ума.

– А что с Джейн Грей? – тихо спросил я. – Ее провозгласили королевой?

– Пока нет. Герцог спешно перевез ее и Гилфорда в Лондон. Ходят слухи, что он собирается отправить людей арестовать леди Марию.

– Наверняка уже отправил. Я думал, лорд Роберт поехал за ней.

– Возникла задержка. После бегства Елизаветы из Гринвича он, видимо, решил, что сначала нужно обезопасить леди Джейн. Она его единственная надежда.

Я согласно кивнул:

– Перегрин, ты не мог бы оставить нас?

Мальчик послушно вышел, уводя с собой собаку.

Мы с Кейт остались стоять, глядя друг на друга. После секундной паузы она засуетилась над подносом:

– Побеседуем завтра.

Я шагнул к ней:

– Завтра так завтра. Только… не уходи. Пожалуйста.

Она приблизилась и потрогала мою заросшую щетиной щеку:

– Надо же, рыжая. И густая. Кто бы мог подумать, что у тебя такая борода.

– А я… – запинаясь, начал я. – Я бы ни за что не подумал, что ты об этом заговоришь.

Я привлек ее к себе. В эту минуту мне хотелось раствориться в ней целиком.

– Вот так у меня в первый раз, – сообщил я.

– В первый? – недоверчиво переспросила она.

– Ну… я до сих пор любил только одну женщину. – Я погладил ее по щеке. – А ты?

Она улыбнулась:

– Вообще-то, поклонники домогались моей руки с младенчества.

– Тогда внеси и меня в их список.

Странно, я совсем не смущался. Единственной женщиной, которую я по-настоящему любил, была мистрис Элис. Но в тот миг любовь к Кейт казалась мне чем-то привычным.

Она посмотрела мне в глаза:

– Так чего мы ждем?

С этими словами Кейт положила мои руки к себе на грудь. Я расшнуровал тесемки, и корсет легко соскользнул с плеч. Она быстро перешагнула через юбки, стянула рубашку и встала передо мной в лунном сиянии, обнаженная и желанная, как ни одна женщина на земле.

Я прижался лицом к ее груди. Мгновение спустя Кейт со вздохом последовала за мной к постели. Полулежа, она наблюдала, как я борюсь с одеждой, а затем, опустившись на колени, помогла мне снять рубашку. Плечо заныло. Кейт нахмурилась, увидев проступившую на повязке кровь:

– Надо перевязать.

– Потом, – ответил я, целуя ее.

Кейт рассматривала мое обнаженное тело. Ее взгляд на мгновение задержался на родимом пятне и скользнул ниже. Она держалась уверенно, но я-то слышал отчаянный стук ее сердца. Как и многие девушки ее положения, Кейт, скорее всего, была знакома с плотскими радостями в известных пределах. Однако сейчас нам предстояло большее, и ей было страшно.

Впрочем, я обнаружил, что и мой мужской опыт был не более чем иллюзией. Бурные, но скоротечные интрижки со служанками в замке или случайными девицами на ярмарках не шли ни в какое сравнение с тем полетом, который дарила близость с Кейт. Мы предались друг другу со всей страстностью, на какую были способны, и в эти полные острого наслаждения минуты я готов был боготворить ее. В ее глазах горело то же пламя, что и в моих. Она вскрикнула лишь однажды.

Когда все закончилось и она свернулась в моих объятиях, я осторожно спросил:

– Я сделал тебе больно?

Она тихонько рассмеялась:

– О, такую боль я готова испытывать снова и снова. – И, положив руку мне на сердце, добавила: – Вот здесь все, что мне нужно.

– Но имей в виду, я намерен сделать тебя честной женщиной, – улыбнулся я в ответ.

– К твоему сведению, – фыркнула она, – мне уже восемнадцать. Я сама отвечаю за свои поступки. И я пока не знаю, хочу ли я быть честной женщиной.

– Когда узнаешь, не забудь известить меня. Но если серьезно, мне следует испросить благословения ее высочества, ты ведь ее дама. И твоя матушка, ее тоже неплохо было бы спросить.

– Моя матушка умерла, – вздохнула Кейт. – Но, уверена, ты бы пришелся ей по нраву.

В ее голосе звучала боль.

– Прости. А когда это случилось?

– Мне было пять. – Кейт грустно улыбнулась. – Она родила меня совсем девочкой, всего в четырнадцать.

– А твой отец? Он был так же молод?

Она многозначительно посмотрела на меня:

– Я незаконнорожденная. И нет, он был совсем не так молод.

– Понятно. – Я не отводил от нее взгляда. – Ты не хочешь рассказать мне?

Помолчав несколько секунд, она заговорила:

– Это было не по любви. Родители моей матери служили в доме Кэри. Они умерли во время той самой эпидемии потницы, что унесла жизнь Уильяма Кэри, первого супруга Марии Болейн. Она вышла замуж второй раз и стала мистрис Стаффорд. Уилл Стаффорд, простой солдат, не принес жене богатства. Но Марии выплачивали регулярное содержание, от прежнего мужа остался дом. Мария любила мою мать и предложила ей место служанки.

– Мария Стаффорд, – вспомнил я. – Случайно, не сестра Анны Болейн?

– Она самая. Но без тени сестринской гордыни, да упокоит Господь ее душу. Мать забеременела, ее тошнило, она страшно перепугалась. Но мистрис Стаффорд не сказала ни слова упрека. Знала, что такое женские беды. Мать отправили пожить под присмотром леди Милдред Сесил. Я родилась в доме Сесилов.

Так вот откуда связь Кейт с Сесилом. Она росла под его кровом.

– А мистрис Стаффорд знала, кто был твой отец?

– Думаю, догадывалась. Мать никогда не называла его имени. Но единственный, кто отважился бы на такое в ее доме, был сам Стаффорд. Должно быть, это сильно ранило Марию. Она ведь вышла за него меньше года назад. К тому же из-за этого брака Марию прогнали со двора, семья отвернулась от нее.

Кейт выпрямилась и откинула волосы с лица.

– А он все еще жив. Я видела его на похоронах мистрис Стаффорд. У нас одинаковые глаза.

Я молчал, пораженный неожиданно открывшимся сходством – и одновременно несходством – наших биографий.

– Мистрис Стаффорд, конечно же, все понимала, – добавила Кейт. – Она ведь была возлюбленной Генриха Восьмого прежде, чем он увлекся ее сестрой. Она знала, что супружеская верность не входит в число мужских добродетелей. И что ни одна женщина не станет навлекать на себя невзгоды по доброй воле. Она позволила матери сохранить тайну и вырастить меня. Она оставила нас у Сесилов. Думаю, мистрис Стаффорд хотела держать мою мать в безопасности, подальше от своего мужа.

Она помолчала.

– Я обязана ей всем. Если бы не ее доброта, матери пришлось бы побираться на улице. А мы жили неплохо, у меня было счастливое детство. Мне дали образование. Леди Милдред позаботилась об этом, она сама образованная женщина. Я единственная грамотная служанка ее высочества. Поэтому она доверяет мне. Если нужно уничтожить какое-то послание, я могу запомнить текст.

– Еще бы она тебе не доверяла, – вставил я. – А как умерла твоя матушка?

– Лихорадка. Все случилось быстро, она не мучилась. После смерти матери я несколько раз встречала мистрис Стаффорд, и она всегда была мила со мной. Она умерла спустя три года.

– А тот, кого ты считаешь отцом…

– Женился снова. У него дети. Я не виню его. Наверное, он овладел моей матерью в порыве страсти, не думая о последствиях. Это ведь часто случается у мужчин. Если он и знает обо мне, то молчит. Я прожила всю жизнь без него. Но, по крайней мере, – тут она жестко усмехнулась, – я ношу его фамилию. Правда, Стаффордов в Англии пруд пруди.

Кейт уперла палец мне в грудь:

– Теперь твоя очередь. Я хочу сделать тебя честным мужчиной.

Она осеклась, поняв свою бестактность, и виновато моргнула:

– Ох, прости. Надо думать, что говоришь. Если не хочешь рассказывать, не нужно, я не обижусь.

Я ласково коснулся ее подбородка:

– Нет уж, никаких секретов между нами. Правда в том, что я вообще не знаю своей матери. Я брошенный младенец. Мистрис Элис вырастила меня.

Услышанное явно заставило ее задуматься:

– Брошенный? А мистрис Элис… это же та женщина, что была в комнате короля?

– Да. И она спасла меня.

Произнося эти слова, я чувствовал неудержимое желание разделить с кем-то воспоминания о мистрис Элис. Пусть ее помнит еще кто-нибудь помимо меня.

– Меня оставили на верную смерть в доме священника, неподалеку от замка Дадли. Это ведь часто случается – нежеланных детей подбрасывают вот так на порог богатого дома. Бедный не может себе позволить ребенка, а богатый сжалится над подкидышем. По словам мистрис Элис, я вопил так, что разбудил бы мертвого. Она тогда возилась с мусором у выгребной ямы и услышала мои крики. И пошла посмотреть, что там.

Голос предательски пресекся. Я прокашлялся.

– Она заменила мне мать, которой я никогда не знал. Когда она умерла, вернее, когда мне сказали о ее смерти, я не мог простить, что она ушла, не попрощавшись.

– Поэтому ты взялся помогать ее высочеству. Чтобы она смогла попрощаться.

– Да. Нельзя, чтобы она страдала так же, как я тогда. Я знаю, каково это: вдруг потерять близкого человека. Я верил в смерть мистрис Элис. Перегрин в день нашего знакомства упомянул знахарку, что ухаживала за королем. Тогда я словно что-то почувствовал… Хотя с чего бы? Мало ли на свете знахарок? И даже когда я увидел… – Тут мой голос дрогнул. – Они отрезали ей язык и изувечили ноги. Мастер Шелтон, их мажордом, сказал мне о ее смерти. А я уважал его, считал примером для подражания… Леди Дадли перерезала горло Элис у него на глазах. Она истекала кровью, а он стоял и смотрел. И ничего не сделал.

От этого воспоминания меня передернуло. Какой же я был дурак! Думал, что мастер Шелтон привязан ко мне. Быть преданным слугой – вот единственное стоящее занятие в его глазах. Не сгорай я от ненависти, мог бы пожалеть мажордома. Такая пустая, бессмысленная жизнь.

Мы молчали. Волосы, словно завеса, упали на лицо Кейт. В ее глазах блестели слезы.

– Прости. Из-за меня тебе пришлось вспомнить о ее смерти. Я не подумала. Не хотела причинять тебе боль.

Я поцеловал ее:

– Моя храбрая Кейт, эта боль родилась до нашей с тобой встречи. Ты тут ни при чем. Я потерял Элис в тот самый день, когда они похитили ее. Женщина у постели короля была совсем не той, кого я помнил и любил. Но теперь я знаю правду. Она не бросила меня. Леди Дадли приказала схватить Элис прямо на дороге. А Шелтон был сообщником.

– Но зачем они творили столь ужасные вещи? Ведь это случилось задолго до болезни короля. Почему они хотели, чтобы ты поверил в ее гибель?

– Я сам не раз задавался этим вопросом, – угрюмо усмехнулся я. – Она знала, кто я. Уверен, все дело в этом.

Кейт в изумлении воззрилась на меня:

– А обломок драгоценности? Он как-то связан с этой историей?

Вместо ответа я поднялся и, быстро перебежав к своей скомканной одежде, извлек из кармана золотой лепесток. На рубине играл лунный свет. Я протянул вещицу Кейт:

– Осколок моего прошлого. Видимо, мистрис Элис не сразу поняла, кто я. Слишком много ей выпало страданий… Но, узнав, немедленно вручила мне это. Элис бережно хранила лепесток не просто так. Он что-то значит.

Кейт не отрывала взгляда от подарка Элис:

– Да, но что?

Я взял лепесток и осторожно пробежался пальцами по хрупким золотым прожилкам.

– Для мистрис Элис значение имели только ее травы. К прочим вещам она была равнодушна. Говорила, что хлам занимает слишком много места. Но этот лепесток она хранила в своем сундуке с травами бог весть сколько времени. Я залезал в сундук бессчетное количество раз. Элис все бранилась: мол, я могу отравиться какой-нибудь травой. Но я ни разу не наткнулся на эту драгоценность. Должно быть, лепесток лежал в специальном отделении. Подозреваю, что даже леди Дадли не знала об этой вещице.

Я посмотрел в окно и проговорил:

– Леди Дадли – вот у кого ключ к разгадке. Она использовала меня, чтобы заставить герцогиню дать согласие на брак Джейн Грей с Гилфордом. Так сказала сама герцогиня там, в подземелье. Что бы ни означал лепесток, это является основанием для моей смерти. И возможно, он станет оружием, способным остановить Дадли.

Кейт обхватила себя руками, словно пытаясь согреться.

– Ты будешь мстить им за мистрис Элис?

Я развернулся к ней:

– Буду. Мистрис Элис была для меня всем, а они убили ее. Да, я хочу мести. Но это не главное. Еще больше я хочу правды. – Наклонившись к Кейт, я добавил: – Мне нужно знать, кто я.

– Понимаю. Поэтому и боюсь за тебя. За нас. Что хорошего в этой тайне? Из-за нее ты чуть не погиб от рук герцогини Саффолк. А если Дадли использовали тебя против нее, значит и им все известно.

– Не всем. Тайну знает только леди Дадли. Уверен, она не поделилась с герцогом. Должно быть, опасается, что он предаст ее. Вся ее сила – в способности усмирить герцогиню. Без этой тайны герцогиня ни за что не согласилась бы отдать дочь за…

– …Низкорожденного Дадли, – подхватила Кейт.

Она о чем-то размышляла, глядя на меня.

– Послушай, а почему не рассказать об этом мастеру Сесилу? У него есть связи. Он помог бы тебе.

– Ни в коем случае. – Я стиснул ее ладони. – Обещай, что ты ни единым словом не обмолвишься никому, даже принцессе – и особенно принцессе. Нортумберленд достаточно могуществен, и ей еще потребуется наша помощь. Пусть это бремя лежит только на моих плечах.

«Бог да простит мне эту ложь», – подумал я.

Испепеляющая ненависть в глазах леди Дадли и головорез Стоукс – я просто не имел права вовлекать ее во все это. Как только выяснится, что я жив, за мной начнется охота. Что бы ни случилось, Кейт должна оставаться в безопасности.

– Я хочу попросить тебя кое о чем. Тебе, наверное, не очень понравится… И все же ты должна как можно скорее вернуться в Хэтфилд.

Она прикусила губу:

– А что, если я скажу «нет»?

– Тогда вспомни, что за времена сейчас. Елизавета нуждается в тебе. Ты самая способная и преданная среди ее слуг. И между прочим, сама ведь говорила, меня нанял Сесил. Думаешь, почему Уолсингем такой заботливый? Ходит тут и расспрашивает о моем самочувствии.

– Ну и что? – прошептала она и с размаху ударила кулаком по матрасу. – Нет уж, пусть найдут кого-нибудь еще. Ты рисковал достаточно. Даже ее высочество не потребует от тебя большего.

– А я все равно сделаю это большее. И ты тоже. Как же иначе? Ты любишь Елизавету.

– А ты? – помолчав, спросила она. – Ты ее… любишь?

– Она моя принцесса, – ответил я, притянув Кейт к себе. – И как принцесса заслуживает любви.

Свернувшись калачиком в моих объятиях, Кейт заметила:

– Говорят, ее мать была ведьмой. Я все думаю: может, Елизавета унаследовала это? Роберт Дадли пал к ее ногам, а затем и его отец. Она отвергла обоих, и теперь оба готовы наброситься на нее, как голодные волки. Словно на них действует заклятие, обращающее любовь в ненависть.

– Надеюсь, это не так.

Чуть позже я невинно осведомился:

– Так что, ты уходишь?

– Не сейчас, – выдохнула она.

Глава 22

К своему удивлению, утром я обнаружил, что лежу в постели один. Столик был аккуратно сложен, стулья расставлены в ряд вдоль стены. На одеяле высилась груда одежды. Как будто ночью ничего не происходило.

Только я успел потихоньку сползти с кровати, как дверь отворилась. На пороге возникла Кейт, с полотенцем, чашей для умывания и сундучком в руках. Она снова надела свое красно-коричневое платье, заплела волосы в косы – по виду не скажешь, что эта женщина провела бессонную ночь. Я потянулся, чтобы обнять Кейт, и, несмотря на притворное сопротивление, приник к ее губам. Через несколько секунд она шутливо оттолкнула меня со словами:

– Хватит. Вот завтрак. – Она обернулась к столику. – Уолсингем ждет внизу. Хочет поговорить с тобой, как только ты насытишься.

– А я и пытаюсь насытиться. – Я снова попробовал схватить ее.

Она проворно уклонилась, верткая как угорь:

– Советую довольствоваться вчерашним. Больше ничего не будет, пока ты не обеспечишь мне крышу над головой.

Кейт бросила мне полотенце.

– Подумать только! – рассмеялся я. – А вчера эта проказница клялась, что уже получила все, о чем мечтала в своей жизни.

– Так ведь женщина может и передумать. Давай-ка вставай, я помогу тебе вымыться.

Я повиновался, хотя мне и трудновато было держать себя в руках, пока Кейт тщательно намыливала и скребла меня с головы до пяток. Я поморщился, когда она сняла повязку.

– Больно?

– Немного.

Я покосился на рану. Выглядела она довольно мерзко.

– Там, наверное, все засорилось?

– Да, но тебе повезло. Пуля лишь задела плечо, содрала кожу.

Кейт достала из сундучка банку и принялась мазать рану чем-то зеленым. Выходит, она тоже разбирается в травах. Совсем как мистрис Элис.

– Французский рецепт, – пояснила Кейт. – Розмарин, скипидар и розовое масло. Хорошо заживляет раны.

Ловкими движениями она наложила новую повязку:

– Вот теперь порядок. Не очень удобно, но потерпи. И еще несколько дней в постели без всяких возражений.

Я слегка надавил ей на кончик носа:

– Тебе лучше знать.

Кейт помогла мне одеться – рубашка, новый кожаный джеркин, короткие штаны, пояс с пряжкой и даже новенькие сапоги из кожи козленка, почти моего размера. Кейт заметила мое удивление.

– Это все Перегрин, – пояснила она. – Сапоги он раздобыл на местном рынке. И сам приоделся – купил шапку и плащ. Говорит, что собирается стать твоим слугой, когда ты разбогатеешь.

– Тогда ему придется долго ждать. – Я крутнулся на пятке. – Ну, как я выгляжу?

– Словно принц.

Кейт разложила на столике хлеб и сыр, разлила темный эль, и мы позавтракали в дружеском молчании. Но я все время чувствовал ее тревогу.

– Плохие новости? – наконец спросил я.

– Уолсингем не приносит хороших. Но я, честное слово, не знаю, что ему надо. Он просто велел привести тебя. – Она скривилась. – Я выполнила задание. Теперь в его глазах я лишь невежественная женщина. А ведь я способнее его головорезов, могу вскрывать замки и кружить головы.

– И ко всему этому у тебя есть характер. Я бы на месте Уолсингема не нарывался.

– Не нарываться – это именно то, что следует делать тебе.

Кейт посмотрела на меня, как на галерее в Гринвиче, – кажется, с тех пор прошло лет сто!

– Помни: о чем бы он ни попросил тебя, это будет опасно.

– Ты же говорила, он помогал спасать мне жизнь, – заметил я.

– Помогал. И все же твою жизнь я бы ему не доверила. Он змея. Всегда сам по себе. Даже Сесил вряд ли полностью контролирует его. – Ее голос дрогнул. – Обещай не соглашаться ни на что опасное. Я, так и быть, поеду в Хэтфилд. Но я не хочу умирать там от беспокойства за тебя.

– Обещаю! – торжественно кивнул я. – А теперь скажи, куда идти.

– Вниз по лестнице и направо. Он в кабинете, дверь из зала. А я пойду в сад развешивать белье.

Спускаясь по лестнице, я улыбался. Так хорошо было вновь оказаться в скромно обставленном загородном доме: крикливое изобилие дворцов успело порядком мне надоесть. Перед дверью в кабинет я набрал в легкие побольше воздуха.

Он сидел за столом, а Уриан положил голову ему на колени. Кейт права, Уолсингем похож на змею. Что бы там ни говорили о его роли в моем спасении, первое впечатление не изменишь. Уолсингем вселял тревогу. Он ведь следовал за мной, подобно тени, с самого Уайтхолла, наблюдая, но не вмешиваясь до самого случая на парапете. Мне не известно, что у него на уме в этот раз. Нужно не выдать своего беспокойства.

– Оруженосец Прескотт, – произнес он, продолжая ласкать пса, словно в трансе. – Я вижу, ты стремительно выздоравливаешь. Молодость и женская забота воистину творят чудеса.

О выпавшей на мою долю женской заботе он явно знал больше, чем мне хотелось бы. Неужели Уриан не чувствует подвоха в этом человеке? Будь моя воля, я приказал бы псу уйти.

– Мне передали, вы хотели меня видеть.

– Совершенно верно. – Его бескровные губы слегка подергивались. – Перейдем сразу к делу если ты не против.

– Я и не рассчитывал на приятельскую болтовню.

– А я вообще ни на что не рассчитываю. – Он перестал почесывать Уриана. – Так жить интересней. Люди всегда преподносят сюрпризы.

Уолсингем указал мне на стул напротив себя:

– Прошу садись. Мне потребуется все твое внимание.

Я подчинился без возражений, тем более плечо снова заныло. Как удается людям Сесила буквально источать тревогу и неопределенность?

– Джейн Грей и Гилфорд Дадли доставлены в Тауэр, – внезапно произнес он.

Я так и подпрыгнул на стуле:

– Арестованы?

– Нет. Это обычай: монарх должен жить там до коронации.

– Понятно, – отозвался я и добавил довольно резко: – Значит, у них все получилось. Они водрузят корону на голову этой невинной женщины во что бы то ни стало.

– Та, кого ты называешь «невинной женщиной», – предательница. Она узурпировала трон, принадлежащий другой. И бесстыдно пользуется поддержкой всех высоких сановников. До сего дня она была честна лишь в одном: Джейн Грей отказывает супругу в праве коронации вместе с ней. Семейка Дадли в ярости.

Я подавил вспышку возмущения. Пусть Уолсингем зовет Джейн Грей «предательницей» – ему так удобнее.

– А другая, – уточнил я, – это, разумеется, леди Мария?

– Разумеется. Любое изменение в порядке престолонаследия требует санкции парламента. Даже наш заносчивый герцог едва ли осмелится требовать узаконивания государственной измены. Так что по праву и завещанию Генриха Восьмого леди Мария отныне наша королева.

Я молчал, размышляя над его словами.

– Но Совет согласился поддержать Джейн? Разве герцог действует в одиночку?

В действительности я думал о герцогине Саффолк и ее угрозах расквитаться с Дадли. Если бы она заявила о своих правах на престол, это дало бы обеим принцессам столь необходимое время.

Уолсингем смотрел на меня, не мигая:

– Что ты имеешь в виду, оруженосец?

– Ничего. Просто хотел прояснить ситуацию.

Уолсингем положил подбородок на переплетенные пальцы. Оставленный без внимания Уриан с удрученным видом улегся рядом.

– Члены Совета согласятся на что угодно, лишь бы спасти собственные шкуры, – заметил Уолсингем. – Нортумберленд выдрессировал их и запугал. Тауэр доверху набит боеприпасами. В каждом окрестном замке по гарнизону. Герцог играючи подавит любое выступление в пользу Марии. И тем не менее у нас есть достоверные сведения, что некоторые так называемые союзники готовы сдать его со всеми потрохами. Врагов у него больше, чем должно быть для спокойной жизни. Кроме того, сама леди Мария способна оказать серьезное сопротивление.

Столь длинной тирады я от него никогда не слышал. И кое-что в его словах меня насторожило.

– Серьезное сопротивление? повторил я. Найдет ли поддержку сомнительная претендентка, да к тому же католичка?

– Не стоит недооценивать ее возможности.

– Пожалуй. Так что требуется от меня?

– О смерти Эдуарда еще не объявили официально, но скоро это сделают – раз уж Джейн Грей ожидает коронации в Тауэре. Мария, да будет тебе известно, сейчас в своей усадьбе Ходдесдоне. Туда к ней поступает вся информация. Вероятно, ее предупредили, чтобы она не показывалась в Лондоне. Ничего предпринять она пока не в состоянии. Немногие рискнули бы жизнью ради принцессы, которую отец и брат объявили незаконнорожденной и с чьей верой они не в ладах. Мария может покинуть страну, но мы полагаем, она направится к северной границе, там оплот католической знати.

Непринужденно, словно мы беседовали о каких-то пустяках, Уолсингем извлек из рукава конверт:

– Нам нужно доставить по назначению вот это.

Я не притронулся к конверту.

– Надеюсь, это не охранная грамота в Испанию?

– Содержание послания, – отозвался Уолсингем, – тебя не касается.

Я поднялся с места:

– Позвольте не согласиться. Судя по недавним событиям, содержание может нести мне смерть. Моя преданность имеет границы. Я должен знать, о чем это письмо, прежде чем соглашусь доставить его. А если вы не уполномочены говорить об этом, – добавил я тоном, не терпящим возражений, – пусть Сесил сам придет и расскажет мне.

Несколько мгновений он колебался и наконец кивнул:

– Хорошо. Это послание от имени нескольких членов Совета. Лорды объясняют, в чем трудность их положения, но предлагают Марии поддержку, если она вознамерится бороться за трон. Они предпочли бы, чтобы она осталась в Англии. Королева в изгнании – это еще хуже, чем незаконная королева.

– О, мы перестраховываемся. Да, пожалуй, с ней и впрямь стоит считаться.

– Соглашайся или отказывайся. Мне все равно. У меня с десяток курьеров.

Ясно как божий день, это снова Сесил. Он-то понимает, откуда ветер дует. У меня не было иллюзий насчет намерений мастера секретаря: католичка на троне для него ничуть не лучше невестки герцога. Но я молчал, улыбался и похлопывал по колену, приманивая Уриана. Черные глаза Уолсингема, казалось, превратились в льдинки. Насладившись в полной мере его напряжением, я невозмутимо заметил:

– И кстати, за последнее время стоимость моих услуг возросла.

Переход к вопросам оплаты явно принес ему облегчение. Он оказывался на привычной территории, где все покупалось и продавалось. Уолсингем вытащил из кармана кожаный кошелек:

– Плата удваивается. Половину в задаток. Если не доставишь письмо или Мария будет схвачена, вторую половину не получишь. Если хочешь, подпишем контракт.

Я взял кошелек и конверт:

– Не нужно. Все недоразумения я смогу разрешить через Сесила.

Я направился было к двери, но остановился и спросил:

– Что-нибудь еще?

– Да. Время имеет значение. Ты должен попасть к ней прежде людей герцога. И тебе нельзя пользоваться твоим именем. Отныне ты Дэниел Бичем, сын джентри из Линкольншира. Такой человек существовал на самом деле. Мать Дэниела умерла при родах, отец погиб в Шотландии. Мальчик находился под опекой Сесила до самой своей смерти несколько лет назад. Не сбривай бороду, так будешь больше походить на него. Настоящий мастер Бичем был бы двумя годами старше тебя.

– Значит, свершилось: я покойник. Как возрадуются мои враги.

– Это для твоей же безопасности, – ответил он без улыбки.

– Да, мне говорили, вы многое сделали для моей безопасности, – усмехнулся я. – Слышал, вы были очень заняты в конюшне, когда меня схватили. Правда, ваши труды оказались напрасны. И на парапете тоже почему-то не заладилось. А пока я торчал запертый в келье… Впрочем, это ведь вы подобрали мой джеркин у озера? И положили его у входа, чтобы Перегрин и Барнаби не прошли мимо. Немного своеобразный способ помочь, но почему нет? Определенно, мне не пристало жаловаться.

Я потянул за ручку. В плече отчаянно кололо.

– Так я могу идти?

– Подожди минуту.

Взгляд Уолсингема скользнул на Уриана, замершего у моих ног.

– Тот стрелок, что ранил тебя… Это был не Генри Дадли.

Я не двигался.

– Стрелял мажордом, мастер Шелтон. Я видел, как он целился из окна. Думаю, тебе полезно будет узнать. Ты ведь как будто доверяешь ему?

– Уже нет, – отрывисто бросил я и вышел из кабинета.

В вестибюле девочка-посудомойка выгребала золу из очага. Застенчиво улыбаясь, она показала мне, как пройти в сад. Дул сильный ветер, приносивший откуда-то запах лаванды. Кейт действительно развешивала на веревках белье. Я подкрался сзади, обхватил ее за талию и прошептал прямо в ухо:

– Сама все отскребала?

От неожиданности она вскрикнула и выпустила из рук наволочку. Ее тут же подхватил ветер. Уриан восторженно залаял, подпрыгнул и ловко поймал добычу на лету. Пес прошествовал к нам, высоко задрав хвост, и с гордым видом вернул Кейт потерю.

– Имей в виду, это голландское полотно, очень дорогое, – заметила она притворно-сердитым тоном. – Может, ты и намерен разбогатеть, но пока научись экономить. Нам еще предстоит строить свой дом.

– Я куплю тебе сотню наволочек из египетского шелка, только скажи. – С этими словами я вложил увесистый кошелек в ее ладонь.

Кейт удивленно посмотрела на меня. Прежде чем она успела задать вопрос, я привлек ее к себе.

– Когда? – прошептала она.

– Как только найду в себе силы расстаться с тобой.

Поздно вечером, когда я почти закончил собирать сумку, раздался стук в дверь.

«Странно, – подумал я, – кто бы это мог быть?»

Ни с Кейт, ни с Перегрином мы не договаривались о визите, а уж Уолсингем ради меня не стал бы карабкаться по лестнице.

На ней был плащ из темного бархата. Позади на лестничной площадке маячила фигурка Кейт. На ее лице застыло выражение тревоги. Кивнув мне, Кейт спустилась. Я шагнул назад, уступая дорогу Елизавете.

Она была завораживающе притягательна. Сброшенный капюшон мягкими волнами обрамлял длинную шею. Украшений не было, огненные локоны заплетены и убраны под сетку. Под глазами принцессы я заметил темные круги, словно после бессонной ночи. Я низко поклонился:

– Ваше высочество, какая неожиданная честь.

Она рассеянно кивнула, оглядываясь по сторонам:

– Значит, здесь ты выздоравливал. Надеюсь, о тебе заботились должным образом.

Ее голос оставался бесстрастным. Похоже, она не знает о происшедшем между Кейт и мной. Я решил, что так даже лучше: Кейт сама расскажет ей, когда сочтет нужным.

– О да, наилучшим образом, – ответил я. – Полагаю, это вас я должен благодарить.

– Благодарить меня? – Она удивленно подняла брови.

– Да. Ведь это ваш дом.

– Ах, вот оно что. – Она пренебрежительно махнула рукой. – Это не повод благодарить меня. Всего лишь дом. У меня таких несколько, стоят себе пустые. – Внимательно посмотрев мне в глаза, она добавила: – Это мне следует благодарить, мастер Прескотт. За то, что ты сделал для меня в Гринвиче. Я этого не забуду.

– Вы должны были узнать правду. Я так подумал.

– И правильно подумал. – Елизавета натянуто улыбнулась. – Жаль, остальным не пришло в голову.

Так странно было находиться с ней с глазу на глаз в этой комнате. Здесь я исходил горячечным потом, здесь узнал о судьбе мистрис Элис, здесь мы были с Кейт… Я уже успел позабыть, каково это – чувствовать властность, окружавшую Елизавету. Даже для приближенных она оставалась загадкой. Тесная комната в сельском доме едва могла вместить столь неукротимую силу.

Я подумал, что ее приезд сопряжен с немалым риском. Словно угадав мои мысли, она поспешила заверить:

– Не волнуйся, Сесил все знает. Я настаивала на приезде сюда, поэтому он дал мне сопровождающих. Они ждут внизу. Завтра меня отвезут в Хэтфилд. – Она недовольно скривилась. – Похоже, эти люди теперь вечно со мной, куда бы я ни направилась. По крайней мере, пока не низвергнут Нортумберленда.

Итак, Елизавета наконец произнесла это вслух.

– Таков, значит, замысел Сесила? – шепотом спросил я.

Принцесса испытующе смотрела на меня:

– Разумеется. Иначе зачем ему посылать тебя к моей сестре? Если она бежит за границу, Англия останется на растерзание герцогу. Одному Богу известно, что нас ждет тогда. Уж лучше старая дева – католичка, чем Дадли. Бедная Мария, – Елизавета горько усмехнулась. – Ее всегда боялись или ненавидели. Нелегкая доля. А теперь ей предстоит сражаться за жизнь. Если герцогские прихвостни доберутся до нее раньше…

– Не доберутся. – Я сделал шаг вперед. – Я им не позволю.

Она молча смотрела на меня. Стоя рядом, я снова мог видеть янтарные крапинки на ее зрачках – те самые, что так очаровали меня при первой нашей встрече. Во взгляде Елизаветы таилась такая скрытая мощь, которой мало кто мог противостоять. Тогда в Уайтхолле, поддавшись этой непреодолимой силе, я готов был броситься к ногам принцессы и исполнить любую ее прихоть. Теперь же все было иначе. Меня по-прежнему необъяснимо тянуло к ней, но рабская покорность исчезла. Так мне нравилось больше: глядя в глаза Елизавете, я чувствовал между нами чисто человеческую общность.

– Да, – пробормотала она. – Конечно, ты не позволишь им. Сесил был прав: ты сделаешь все, чтобы помешать победе Дадли. Но имей в виду: у тебя есть выбор. Свой долг передо мной ты исполнил. Ты можешь отказаться ехать по этому поручению. Я предоставлю тебе место у себя на службе.

Улыбаясь, я слегка поклонился и отступил назад.

– Что скажешь? – настаивала она. – Разве выбор плох? Я же помню, как в Уайтхолле ты просил о возможности служить мне. Или Сесил предложил тебе лучшие условия?

– Вовсе нет. – Я поднял взгляд на нее. – Я польщен и благодарен вам. И в любом случае буду служить вам, вы это знаете. Но вы пришли не для того, чтобы я принял ваше предложение.

Она помолчала, а затем спросила:

– Неужели это так заметно?

– Заметно лишь для того, кто внимательно смотрит.

Я смотрел внимательно. И я понимал, что она боится утратить, ради чего она явилась сюда, невзирая на риск, и какая борьба происходит сейчас в ее великой мятущейся душе. Она заговорила, с трудом подбирая слова:

– Я… Мне не хотелось бы, чтобы он пострадал. Роберт не виноват. Он исполнял отцовскую волю, и… и, в конце концов, он ведь попытался предупредить меня. Я знаю его с детства. В нем много хорошего. Просто, как и многие в этом мире, он не научился ценить правду. Но его можно исправить. Он мог бы загладить свою вину.

Я молчал. После ее исповеди любые обещания прозвучали бы глупо. Тем более никто из нас двоих не знал наверняка, смогу ли я их выполнить.

Елизавета покусывала нижнюю губу и лихорадочно мяла подол платья. Так странно выглядели ее длинные пальцы без привычных украшений. Внезапно она сказала:

– Береги себя. Ради Кейт.

Я кивнул. Она знает. И это тоже объединяет нас.

Уже возле двери она остановилась.

– Будь настороже с Марией, – добавила принцесса. – Я люблю сестру, но она слишком недоверчива. Жизнь ее научила. Всегда видит в людях худшее, а лучшего не замечает. Говорят, все дело в испанской крови. А я думаю, это кровь нашего отца.

Я поймал ее взгляд, когда она обернулась на прощание.

– Вы ведь возьмете Кейт с собой? Пусть она будет в безопасности, насколько это вообще сейчас возможно.

– Даю тебе слово. – Она потянула дверь на себя. – Берегись чудовищ[9], Брендан Прескотт. И держись подальше от воды. Это определенно не твоя стихия, – прибавила она неожиданно весело.

Ее шаги стихли на лестнице. Утром мы не встретимся, я отправлюсь в путь еще до рассвета. Она ушла, и комната внезапно опустела. Оставшись в этой пустоте, я наконец понял, почему Роберт Дадли готов был предать семью ради ее любви. И, положа руку на сердце, Елизавета вполне способна проделать то же самое ради него.

Глава 23

– Так когда, ты сказал, она приехала? – в сотый раз спрашивал меня Перегрин.

– Я ничего не говорил! – огрызнулся я.

В этот момент мне было не до его расспросов. Я вел наблюдение, скорчившись в кустах; спина нестерпимо ныла, а ноги ниже колен совершенно онемели. Посреди звездной россыпи сиял тонкий серп месяца. Легкий ветерок шелестел листьями у нас за спиной, где топтались на привязи наши кони.

– Выехала из усадьбы вчера, когда точно – не знаю. Вряд ли направилась в Лондон, иначе ее бы уже арестовали. Будем надеяться, она выбрала именно эту дорогу. Но вообще она может быть где угодно.

Перегрин пыхтел рядом со мной в толстом синем плаще: специально выбрал похожий на мой.

– Подумаешь, – насупился он в ответ на мои разъяснения. – Я ведь только спросил. Знал бы, что ты будешь таким злюкой, поехал бы в Хэтфилд с мистрис Стаффорд и Урианом.

Я фыркнул от смеха:

– Ну прости. Мне, признаться, не очень-то нравится сидеть в канаве у дороги. Я бы тоже с радостью составил компанию Кейт и Уриану.

– Да уж, ясное дело. Видел, как ты на нее смотрел. Любишь ее?

В этих словах были такая зависть и тоска, что сердце сжалось.

Пока мы пробирались в комнату Эдуарда, Перегрин умудрился проскользнуть мимо нескольких вооруженных постов, проникнуть в конюшню и, прячась от ночной стражи, оседлать, взнуздать и привести трех полусонных лошадей и пса к калитке. Там он утихомиривал встревоженных животных, подкармливая их яблочками из своих карманов, пока не появились Елизавета, Кейт и Барнаби. Кейт рассказывала, что, когда послышались выстрелы и забегали люди герцога, Барнаби пришлось силой усадить Перегрина на Шафрана. Пока они ехали к усадьбе, мальчик неустанно требовал вернуться и найти меня. Все боялись, что герцог организовал погоню, – если бы не это, Перегрин тотчас умчался бы назад. В доме он места себе не находил. Когда мистрис Эшли и люди Сесила явились за Елизаветой, он с облегчением объявил, что теперь сам отправится искать меня.

Сейчас Перегрин проявил столь же непоколебимую преданность. Он твердо сказал, что никуда я без него не поеду. Мол, я притягиваю неприятности, и лучше, если в трудную минуту рядом будет друг. Зря я пошел у него на поводу и позволил сопровождать меня: ведь Перегрин всего-навсего ребенок. И сейчас, глядя в его полные смятения глаза, я ответил:

– Да, я ее люблю. И тебе всегда найдется место рядом с нами. Обещаю.

– Обещаешь? Правда?

– Правда. – Я ласково взъерошил ему волосы.

В этот миг издалека послышался стук копыт. Мы замерли. Я вытащил из ножен новый кинжал – меч я оставил на хранение Кейт, не хотелось потерять его во второй раз. Перегрин тоже обнажил нож. Стук подков превратился в грохот.

– Помни, мы не обнаруживаем себя, пока не поймем, что это она, – скороговоркой прошептал я. – Может, это ловушка, подстроенная герцогом. Так он выманивает ее сторонников.

Перегрин вытаращил глаза. Судя по звукам, к нам приближалась целая армия. Тем не менее мы увидели лишь нескольких всадников. Комья грязи летели из-под копыт взмыленных лошадей. За спиной седоков реяли черные плащи. Факелов у них не было, но их предводитель, проезжая мимо наших кустов, внимательно вгляделся в заросли. Лицо скрывала черная шляпа без украшений, однако я узнал его и помертвел от ужаса. Казалось, вот-вот он закричит и бросится на нас. К моему облегчению, кавалькада проследовала мимо.

– Это был лорд Роберт.

– Тот самый лорд Роберт? – пораженно переспросил Перегрин.

– Тот самый. – Я вскочил на ноги. – Идем!

Мы побежали к лесу, где нас дожидались Шафран и конь Перегрина со странным именем Дьякон. Лошади зафыркали, когда мы вскочили в седла и натянули поводья.

– Поедем параллельно дороге, – распорядился я. – Даст Бог, сумеем отыскать путь покороче.

Ночь отступала. До рассвета оставалось несколько часов, но его приближение уже чувствовалось. Мы скакали легким галопом вдоль кромки леса, прячась за деревьями, перепрыгивая через упавшие стволы. Тусклый свет луны был нам на руку. Правда, я сам с трудом разбирал дорогу, но и лорд Роберт не так-то легко обнаружит слежку. Заметь он нас, скрыться было бы почти невозможно.

Как же получилось, что Роберт уже вышел на охоту? Мы ожидали, что герцог отправит его за Марией, но ее усадьба находится очень далеко отсюда. Каким-то образом он узнал, что Мария отправилась на север. Теперь он намерен загнать ее, словно лису, в нору. С таким же циничным упорством он недавно преследовал Елизавету – только теперь у него в руках не перстень, а ордер на арест.

– Смотри, они остановились, – прервал мои размышления Перегрин.

Я придержал Шафрана и напряженно вгляделся в развилку на дороге.

– Поезжай дальше и жди меня, – шепнул я Перегрину. – Если что случится, скачи в Хэтфилд. Не вздумай строить из себя героя. Понял?

Я осторожно пробирался к всадникам. У Шафрана тихий шаг, но под его копытами то и дело похрустывали ветки. Тихонько звякала упряжь. Даже от этих едва различимых звуков я каждый раз вздрагивал и съеживался. Подростком я несколько раз охотился с сыновьями Дадли, пока не понял, что меня с души воротит от подобных развлечений. Я хорошо помнил, с каким восторженным азартом Роберт преследовал добычу. Наверняка ему понравится идея затравить в лесу оруженосца-предателя.

Мои опасения, похоже, были напрасны. Всадники ничего не слышали, поглощенные отчаянной перебранкой друг с другом. Я тихо соскользнул с седла и подкрался поближе, но так, чтобы в случае необходимости дать отпор. Их было девять; голос Роберта звучал громче прочих:

– Потому что я так говорю! Прах Господень, кто здесь главный? Это моя голова слетит с плеч, если мы не остановим папистскую ведьму!

– Прошу прощения, – прозвучал грубоватый голос. – У нас всех тут есть интерес. Никому не нужна королева-католичка с ее инквизицией. Потому-то и не стоит отправляться туда без солдат. А что, если у нее больше людей, чем мы думаем?

– Вы слышали слова мажордома в Ходдесдоне? – с издевкой фыркнул Роберт. – Самое большее с ней шесть человек: казначей, секретарь, камергер и три дамы. Чтобы справиться со старой девой, отряд не нужен. С солдатами мы будем двигаться медленнее.

Я довольно ухмыльнулся. Надо же, посреди дороги, в каком-то богом забытом месте они трясутся от страха перед немолодой женщиной. Похоже, у Марии Тюдор, как и у ее младшей сестры, есть определенная репутация.

Растягивая слова, заговорил третий всадник:

– Господа, нам надлежит прийти к согласию. Пока мы препираемся, она окажется во Фландрии и вернется оттуда с имперской армией. Тогда тех солдат, о которых мы спорим, будет недостаточно.

Услышав этот голос, я похолодел. Стоукс. Здесь, среди людей Роберта.

– Да, терять время нельзя, – неохотно согласился Роберт. – Она выехала из Ходдесдона и скакала без передышки. По всем признакам она на пути в Ярмут. Но ей придется дать отдых лошадям. Скорее всего, она найдет пристанище у какого-нибудь сторонника. Неужели очень трудно будет нагнать старуху и ее слуг по дороге в Норфолк?

– Не так уж легко, – вставил обладатель грубого голоса. – С учетом того, что от них ни слуху ни духу. Я настаиваю, нам нужно двигаться на восток. Там тоже полным-полно папистских приспешников.

– Довольно с меня ваших чертовых распрей! – рявкнул Роберт, стукнув кулаком по бедру.

Но меня-то не проведешь – в его голосе я отчетливо слышал страх. Мой бывший хозяин отчаянно трусил, и это вселяло надежду.

– С самого отъезда вы пытаетесь нас поссорить. Я начинаю сомневаться в ваших истинных целях. Вы с нами или против нас, мастер Дюро?

Этот Дюро, здоровяк в стеганом дублете и огромной шляпе, был вооружен мечом, коротким луком и колчаном со стрелами. Его конь крутился на месте, пока он говорил.

– Похоже, вы сомневаетесь в моей благонадежности, – заметил он, – а следовательно, и в благонадежности моего господина лорда Арундела. Если так, я могу в любой момент отправиться в Лондон и доложить о ваших успехах. Не вижу никакой необходимости продолжать эту гусиную охоту.

Роберт смерил его недовольным взглядом:

– Вы, может, и не видите, а граф должен видеть. Он сколотил состояние, грабя монастыри. Ему, скорее всего, не захочется объясняться перед королевой Марией и ее монахами. Лучше следуйте моим указаниям, если не хотите, чтобы ваш хозяин болтался на виселице.

Последнюю фразу Роберт произнес с нескрываемым сарказмом. Дюро не ответил.

– У кого-то еще есть возражения? – Роберт обвел взглядом своих спутников. – Говорите сейчас. Это последняя возможность.

Все молчали.

– Мы направляемся на восток, – подытожил Роберт. – Там пруд пруди землевладельцев-католиков. Она укроется у кого-то из них. Мы обыщем их всех; если потребуется, прочешем каждый дом.

Затем он добавил, обращаясь к Дюро:

– И не забывайте: у нее недостаточно мозгов, чтобы одурачить нас. Даже если она попытается.

Никто не возразил ему. Пришпорив коней, они умчались. Я пробрался назад к Шафрану. Перегрин ожидал меня на возвышении неподалеку.

– В Саффолк, – сказал я.

Мы мчались быстрее ветра, не замечая времени. По небу разливалась розовато-лиловая краска. Восходящее солнце преобразило окрестный пейзаж: вокруг виднелись вереницы безмятежных холмов, сменяющихся долинами. Чем светлее становилось, тем больше я опасался, что мы заблудились. В темноте чутье подсказывало направление, но утром оно казалось ненадежным проводником.

Неужели Мария успела уехать так далеко? А вдруг в этот самый миг Роберт Дадли ведет несчастную в Тауэр, направив на нее свой меч? Может быть, нам следует оставить поиски и немедленно скакать в Хэтфилд? Пусть Елизавета и Кейт спешно отправляются в ближайший порт, пока герцог не добрался до всех нас.

Я коснулся подбородка. Борода кололась. Сдернув шляпу я дал свободу волосам. Перегрин дремал в седле. Вскоре нам потребуется остановка. Даже если лошади еще продержатся без отдыха, то мы уже вряд ли.

Спустя полчаса я заметил усадьбу утопающую среди фруктовых деревьев. Синеватый дымок шел из трубы и расстилался над садом. В остальном же дом выглядел покинутым.

– Перегрин, проснись. Мы, кажется, нашли ее.

Мальчик вздрогнул и широко открыл глаза:

– А ты откуда знаешь?

– Смотри, во дворе привязаны лошади. Их семь.

Мы въехали во двор, обнажив головы и откинув плащи так, чтобы было видно оружие в ножнах. Я строго-настрого наказал Перегрину выучить мое новое имя и вести себя как ни в чем не бывало. Сам я старался сохранять спокойный вид. Во дворе слуги возились со стременами, а еще трое наблюдали за работой. Я притворился, что не замечаю их. При виде нас вся компания сначала застыла от изумления, но один из троицы быстро поднял пистолет. Его товарищи поспешно приблизились. Это были люди среднего возраста, в одежде йоменов, на бородатых лицах читалась усталость. Тот, что постарше, держался как мажордом, хотя и силился изображать простолюдина.

– Кто вы? – рявкнул он. – Что вам тут надо?

– Кто я, не имеет значения, – ответил я. – Мне нужно передать послание королеве.

– Королеве? Какой королеве? Здесь нет никаких королев.

– Ее величеству королеве Марии. Послание от Совета.

Они обменялись напряженными взглядами.

– Найдите лорда Хаддлстона, – приказал старший, и второй тут же умчался. – Джернингем, а вы держите его на прицеле.

Слуги так и стояли, не двигаясь с места.

– Слезайте с коней, – распорядился он.

Мы с Перегрином повиновались. Тут из-за двери высунулся встревоженный тучный джентльмен – вероятно, тот самый лорд Хаддлстон.

– Я рекомендовал ей не принимать, мастер Рочестер, – беспокойно зачастил он, – но она настаивает, чтобы их привели в гостиную. Говорит, только пусть будут без оружия.

Рочестер обратил на меня суровый взор:

– Мальчишка останется тут.

По пути в дом я вдыхал томительный запах жаркого и думал, как же сильно проголодался. Хаддлстон шествовал впереди, а по бокам от меня шли Рочестер и Джернингем со своим пистолетом. У двери в гостиную Джернингем отступил в тень, собираясь оттуда держать меня на прицеле. Рочестер и Хаддлстон вошли вместе со мной.

В гостиной стояла стройная женщина в деревенском платье. На столе рядом с ней были разложены карта, перо и бумага. Рядом стояли бутыль и кубок. Мужчины поклонились, я опустился на колено.

– Встань, – отрывисто произнесла она.

Я выпрямился и впервые оказался перед лицом Марии Тюдор. В ее облике не было ни малейшего сходства с Елизаветой. Скорее она напоминала свою кузину Джейн Грей – такая же невысокая и худая. Среди седых волос, убранных под чепец, еще виднелись ярко-рыжие пряди. Черты Джейн были юной копией лица Марии, которое выдавало и возраст, и перенесенные страдания. Морщины пересекали лоб, сеточкой оплетали губы, обрамляли дряблый подбородок. Распухшие, унизанные кольцами пальцы стискивали пояс. Однако в серо-голубых глазах таилась неукротимая мощь Тюдоров. Ее взгляд недвусмысленно говорил о превосходстве.

Мне на ум пришли слова Елизаветы: «Всегда видит в людях худшее, а лучшего не замечает. Говорят, все дело в испанской крови. А я думаю, это кровь нашего отца».

Ее скрипучий голос вывел меня из состояния задумчивости:

– Мне доложили, ты принес послание. – Она протянула руку. – Где оно?

Я вытащил конверт из внутреннего кармана. Повернувшись к свету, она вскрыла его, внимательно изучила содержимое и нахмурилась еще сильнее.

– Это правда? – обратилась она ко мне.

– Полагаю, да, ваше величество.

– Ты полагаешь? Значит, ты читал письмо?

– Я был бы плохим гонцом, если бы не помнил содержания столь важного послания. Такие письма, попав в неверные руки, становятся опасны.

Она оценивающе взглянула на меня и порывисто шагнула к столу.

– Опасное письмо, – повторила она с ноткой раздражения. – Оно от лордов Арундела, Паджета, Сассекса и Пемброка. Все четверо служили моему брату. Теперь они пишут, будто желают видеть меня на троне, но остаются связаны по рукам и ногам. Видно, у герцога сильная хватка – сопротивляться ему бессмысленно. Они опасаются, что вынуждены будут признать право моей кузины на престол, хотя сама Джейн не выказывает желания занять его. А ты что скажешь?

Вопрос застал меня врасплох. Как ни пыталась Мария скрыть подлинные чувства, от моего внимания не ускользнуло ее смятение. После многих лет, проведенных в безвестности, она внезапно оказалась в центре внимания. Слишком долго ее преследовали и ненавидели – неудивительно, что она отказывалась верить каким бы то ни было посулам, устным или письменным.

О ней никто не говорил ничего хорошего; все боялись, что ее воцарение приведет к бесчинствам и волнениям. Но в этот момент я сочувствовал леди Марии. Она была в том возрасте, когда женщины обычно замужем, воспитывают детей и не ждут никаких серьезных перемен к худшему или лучшему. А она вместо этого стоит здесь в чужом доме, беглянка в ожидании смерти.

– И что же? – настаивала она. – Ты будешь отвечать? Это они тебя наняли?

– Ваше величество, простите мою дерзость, но я бы предпочел ответить на ваш вопрос наедине.

– Даже не думай, – оборвал меня Рочестер. – Королева вообще не принимает незнакомцев. Повезло еще, что тебя не бросили в темницу за сношения с врагами.

– В темницу? Прямо здесь? – удивленно спросил я, не подумав.

Все потрясенно замолчали, но Мария скрипуче рассмеялась:

– По крайней мере, он говорит, что думает. – Она хлопнула в ладоши. – Оставьте нас.

Рочестер отошел туда, где прятался человек с пистолетом, Хаддлстон последовал за ним. Мария протянула мне бутыль:

– Тебя, должно быть, мучит жажда. От Лондона путь неблизкий.

– Благодарю вас, ваше величество.

Она натянуто улыбнулась, обнажив плохие зубы.

«А у нее немного было поводов для улыбки», – подумал я, делая большой глоток теплого эля.

– Ваше величество, мой спутник… Он всего-навсего ребенок. Ему ведь не сделают ничего плохого?

– Разумеется, нет. – Теперь она смотрела на меня без тени тревоги. – Скажи правду: мой брат король Эдуард умер?

Я выдержал ее решительный взгляд:

– Да.

Мария замолчала, размышляя над тем, что, казалось, уже давно приняла. Затем она спросила:

– А письмо от членов Совета? Это ловушка или я могу им доверять?

– Я долго не был при дворе, – осторожно заметил я. – И я бы сказал так: доверять лордам не следует, но вы можете верить этому письму. Леди Джейн Грей на самом деле пешка герцога. Она не стала бы претендовать на трон, будь у нее выбор.

– Вот уж чему никогда не поверю, – фыркнула она. – Она вышла замуж за щенка Нортумберленда.

– Ваше величество, вы можете быть полностью уверены в ее невиновности. Это герцог – он все подстроил, чтобы обеспечить себе власть. Он преступник, он…

– Его растянут на дыбе и четвертуют, а голову выставят на пике! – пылко заверила она. – Как посмел он лишить королевства ту, кому оно принадлежит по божественному праву?! Но вскоре он узнает, что со мной шутки плохи, – и он, и любой лорд, дерзнувший ставить мою кузину выше меня.

Пламенная речь воодушевила ее. Пусть Мария и не обладала харизмой младшей сестры, но она была дочерью Генриха VIII.

– Итак, ваше величество собирается сражаться за корону, – подытожил я.

– До последней капли крови, если потребуется. Моя бабка Изабелла Кастильская сокрушила неверных и объединила королевство. И я буду достойна ее.

– Тогда ваше величество сами ответили на свой вопрос. Совет поддержит вас, как только вы проявите силу. Если вы простите лордам их метания, они встанут на вашу сторону.

Она холодно глянула на меня:

– А ты умеешь изъясняться уклончиво.

Мне сделалось не по себе. Ее лицо оставалось непроницаемым. Елизавета ведь предупреждала. Я лихорадочно соображал, что бы сказать в ответ, но тут вбежал Рочестер:

– Ваше величество, этот мерзавец шнырял вокруг дома!

Он указывал на пленника, которого держали трое мужчин. Его швырнули лицом на пол, и Мария поддела его носком туфли:

– Имя?

Лежащий на полу поднял голову, и я едва не задохнулся от радости.

– Некоторые зовут меня Дюро, ваше величество. Но мое настоящее имя Фитцпатрик.

Глава 24

– Барнаби Фитцпатрик, слуга моего брата? – удивилась Мария.

– Ваше величество, он хотел помешать лорду Роберту настичь вас, – вмешался я. – Какие бы новости он ни принес, это важно.

Барнаби поднялся на ноги. Он явно пытался выкрасить волосы, и теперь его рыжая шевелюра была покрыта пятнами цвета грецкого ореха.

Мария кивнула, и Барнаби заговорил:

– Лорд Роберт и его люди скоро будут здесь. Меня отправили вперед как лазутчика. Пастух из местных клялся, что видел, как вы скачете в этом направлении. У вашего величества не больше часа на сборы.

– Где доказательства? – осведомился Рочестер.

– Милорд мажордом, – ответила за Барнаби Мария, – мастер Фитцпатрик служил моему брату верой и правдой многие годы. И его секли за проступки Эдуарда. Мне не нужны иные доказательства.

Она сгребла со стола карту и протянула ее Рочестеру:

– Мы поедем в замок Фрамлингем, родовое гнездо Говардов. Они исповедуют истинную веру. С Божьей помощью там я сумею собрать сторонников. А если нет – до побережья рукой подать. Милорд Хаддлстон, вы поедете с нами. Ваш собственный дом отныне не безопасен для вас.

Хаддлстон был белее бумаг, которые сжимал в руках. Рочестер и его люди кинулись прочь из гостиной, на бегу выкрикивая указания. Хаддлстон поспешил за ними.

– Кларансьё, Финч, – позвала Мария.

Из какого-то укромного уголка гостиной появились две женщины. Они несли плащ и маленькую седельную сумку.

– Мои верные служанки, – пояснила Мария, пока те помогали ей облачиться в плащ. – И вы должны защищать их, даже ценой своей жизни.

Наше мнение о подобном поручении ее, видимо, не интересовало. Мысленно Мария уже короновала себя и считала, что все должны беспрекословно ей подчиняться.

Мы проследовали за ней во двор, где слуги второпях заталкивали в сумки последние пожитки. Перегрин держал наших коней. Он с изумлением наблюдал, как Барнаби исчез за домом и вернулся верхом на своей коренастой лошадке. Хаддлстон и слуги вскочили в седла, а Рочестер помог усесться на коней Марии и ее дамам.

– Как бы не пришлось нам звать на помощь, – прошептал Барнаби, склонившись ко мне и Перегрину.

– Может, и не придется, – заметил я. – Лорд Роберт что-то был невесел, когда я видел его в последний раз.

– Так вот оно что, – понимающе хмыкнул Барнаби. – А я-то думал, это крысы шуршали там в кустах. Кстати, борода тебе к лицу.

– Мера предосторожности. В моем новом ремесле без этого никак. Если кто-то спросит: я – Дэниел Бичем из Линкольншира. – Я хлопнул его по спине. – А ты тоже справился неплохо: изобразил такой голос, ни дать ни взять мастер Дюро. И новый цвет волос для полноты картины. Как тебе удалось втереться в доверие к Дадли?

– Скажем так, ко мне обратился некий граф с предложением отомстить за моего короля. Остальное было проще простого. Я с самого начала стал для Роберта стихийным бедствием. Если бы я сказал: ищите во Франции, он помчался бы за ней в Брюссель. Он был счастлив избавиться от меня хоть на время – вот и отправил вперед. Наверное, надеялся, что меня подстрелит какой-нибудь папист.

– Ты смельчак. И меня спас уже дважды. Я этого не забуду.

– Моли Бога, чтобы третий раз не понадобился.

Барнаби посмотрел куда-то в сторону и помрачнел.

– Ваше величество, торопитесь! Час на исходе! – прокричал он.

Повернувшись в седле, я взглянул туда же и обомлел. Вниз по склону дальнего холма мчались всадники. Они направлялись прямо к усадьбе.

Барнаби устремился вперед. Мария в плотном кольце своих слуг поскакала галопом вслед за ним, стараясь не отставать. Путь вел на гребень холма; выстроившись колонной по одному мы с трудом карабкались по тропинке. Солнце палило немилосердно, и пот заливал нам глаза. Роберт и его люди были еще далеко, но и мы двигались крайне медленно.

Неожиданно женщины вскрикнули. Позади нас поднимался густой черный столб дыма. Усадьба горела.

Хаддлстон стал бледен как полотно.

– Пусть горит, – успокоила его Мария. – Я построю вам новый дом, еще лучше. Даю слово.

Судя по унылому виду, Хаддлстон не склонен был верить обещаниям своей королевы.

Я подтолкнул Барнаби:

– Мы слишком удобная мишень. Нужно разделить их.

– Что ты предлагаешь? – кивнул Барнаби.

– Ты поедешь с ее величеством и тремя ее людьми. Перегрин пусть ведет остальных по другой дороге. Тогда отряду Роберта придется разбиться на группы. Чем меньше преследователей, тем верней Мария доберется до Фрамлингема.

– Отличный план. А что собираешься делать ты?

– Хочу вернуть должок, – холодно улыбнулся я. – Дашь на время свой лук?

Перегрину моя затея не понравилась, и он поднял шум. Его долго пришлось убеждать, что служение королеве важнее личных привязанностей. К моему удивлению, Рочестер выступил в поддержку плана. Марии я сообщил, что прикрою их отступление и заодно обследую окрестности. Она согласилась, но настоятельно просила воссоединиться с ними как можно скорее. Две группы всадников поскакали в противоположных направлениях: эскорт королевы устремился дальше в холмы, отряд Перегрина повернул к дороге на Эссекс; я же обратился к Богу прося защитить их. В особенности меня волновала судьба королевы: я поймал себя на невольном восхищении. Сесилу это вряд ли понравилось бы.

Я взобрался по склону и оставил Шафрана пастись. Отыскав у извилины тропы подходящую кучу камней, я спрятался и вставил стрелу в лук. Ждать пришлось недолго. Солнце закрыла стая стремительно набежавших облаков. На тропе появились четверо взмокших всадников с перепачканными лицами. Роберта среди них не было, и вскоре стало понятно почему.

Они спешились на расстоянии броска камня от моего укрытия. Приложившись к мехам с вином, они заговорили, продолжая уже давно начатую беседу.

– Он одержим дьявольской гордыней. Как и его отец, – проворчал один. – С меня довольно этих выскочек Дадли. Командуют нами как хотят. Казалось бы, чего проще: отправь кого-нибудь за солдатами. Но нет, он этого не сделает. А почему? Не хочет пачкать руки. Вдруг Мария победит, тогда он падет к ее ногам. Пусть поступает, как ему угодно. Папистка или протестантка, бастард или законная дочь, она по праву наша королева, что бы ни думал себе Нортумберленд. Помните, старик Генрих отрубил голову его отцу за государственную измену. Измена у Дадли в крови.

Двое промычали что-то в знак согласия. При этом они косились на четвертого, стоявшего поодаль. Тот втягивал ноздрями воздух, словно пытался по запаху определить, куда исчезла Мария.

– Что скажешь ты, Стоукс? – спросил один из них.

Стоукс резко обернулся, взметнув полу бархатного плаща. Под ним мелькнула алая рубашка.

– Полагаю, всем нам следует действовать по велению разума, мастер Хенгейт. Держу пари, вы не первый, кто в эти дни задается вопросом о праве Дадли на власть.

Я усмехнулся в своем укрытии. Стоукс делает вид, будто его госпожа тут ни при чем. Герцогиня приходится Марии двоюродной сестрой по отцовской линии, а ее дочь вот-вот примерит корону Тюдоров. В случае победы Марии леди Саффолк рискует потерять многое, включая голову.

Хенгейт не сводил взгляда со Стоукса:

– А ты? Предположим, мы разъедемся по домам и подождем, чем дело кончится. А как поступишь ты?

– Я тоже отправлюсь домой, – пожал плечами Стоукс, – и сообщу миледи, что герцогу нужна новая ищейка. Старая, похоже, потеряла нюх.

Его спутники довольно загоготали. Помедлив секунду, Хенгейт вскочил в седло. Наклонившись к Стоуксу он произнес:

– Если вздумаешь предать нас, имей в виду: у моего господина лорда Пемброка длинные руки. Он достанет тебя из-под земли, за какой бы юбкой ты ни спрятался.

– Я не доносчик, – отрезал Стоукс. – Мне плевать, что случится с Дадли. И моей госпоже тоже, уж поверь.

– Ладно, – кивнул Хенгейт. – В такие времена, как нынче, выживают сговорчивые.

Все трое пришпорили коней и умчались. Стоукс брезгливо помахал перчаткой перед носом, словно отгоняя неприятный запах. Как ни в чем не бывало он направился к своему коню, лениво щипавшему траву поодаль. И тут я выпустил первую стрелу – она просвистела у него прямо над головой. Подскочив от неожиданности, Стоукс уставился на груду камней. Надо сказать, для человека в его положении смотрел он чересчур вызывающе.

Я вышел из укрытия. Вынув еще одну стрелу из колчана, я не спеша положил ее на тетиву. В замке Дадли я практиковался в стрельбе из лука. Теперь мне впервые представилась возможность применить свое искусство в деле.

Увидев меня, Стоукс боязливо отпрянул.

– Чего тебе? – осторожно поинтересовался он. – Денег?

Он отстегнул от пояса кошелек и швырнул его на землю между нами:

– Этого будет достаточно.

Я сбросил капюшон:

– Не узнаешь меня? А ведь мы встречались не так давно.

– Ты… Этого не может быть.

Я прицелился ему в пах:

– Если я выстрелю сюда, будешь умирать несколько часов. – Я перевел лук чуть выше. – Или влеплю тебе стрелу между глазами. Или ты можешь начать говорить. Выбирай.

Он осклабился и выхватил меч из ножен. Свистнула тетива. Стрела попала Стоуксу в бедро. Он взвыл и, побелев, упал на колени. Крови было немного. Я приблизился и снова натянул тетиву, не обращая внимания на проснувшуюся в плече боль.

Я прицелился, и Стоукс обратил ко мне искаженное лицо.

– Сукин сын! – завопил он. – Ты вот так хладнокровно добьешь раненого!

– С этого и начнем, – спокойно произнес я. – Сукин сын, ты сказал? Так чей я сын?

– Ты убийца. Я же истеку кровью до смерти!

– Совсем не обязательно. Тебе всего-то нужно вытащить стрелу. Но без хорошего лекаря тут не справиться: наконечник с зазубринами. А если рану не обработать, она загноится. Так что у тебя есть выбор – и, заметь, получше, чем недавно был у меня. – Я опустил лук. – Спрашиваю еще раз: чей я сын?

– Откуда мне знать? – огрызнулся Стоукс, трясясь от страха.

– А мне кажется, ты знаешь. – Я присел на корточки рядом с ним. – И герцогиня знает. Она видела родимое пятно на моем бедре и хотела убить меня. Почему? Кем она меня считает?

– Да что ты говоришь? – издевательски пропел он.

Внезапно Стоукс бросился на меня и повалил на спину. Стрелы в колчане хрустнули под нашей тяжестью. Я ударился затылком о землю и на мгновение потерял сознание, но в следующую секунду резко ударил его коленями по ребрам и крутанул торчавшую из бедра стрелу. Он дико завопил, кровь хлынула из раны ручьем. Я откатился в сторону и вскочил на ноги. Обнажив клинок, я наступил Стоуксу на спину. Теперь он лежал лицом в пыль, с кинжалом у горла.

– Ну, так что? – прошипел я. – Заколоть тебя, как свинью, или оставить медленно истекать кровью? А может, все-таки ответишь на мой вопрос?

– Нет, пожалуйста, нет!

Стоукс кривился от боли. Из растерзанного бедра сочилась кровь. Я перевернул его на спину и приставил острие кинжала к ране:

– Даю слово, ты намучишься. Когда начну вырезать наконечник, мало не покажется. Но может, будет не так больно, если не задерживать дыхание.

На моем лице застыла ядовитая ухмылка. Внутри бушевала темная ярость, меня обуял внезапный порыв к мести. Я словно опять видел тот блеск стали и искалеченное тело мистрис Элис, сползающее на пол. Не сводя взгляда со Стоукса, я быстро поднял отброшенный в схватке лук. Он с ужасом наблюдал, как я выбираю уцелевшую стрелу и прилаживаю ее на тетиву. Я тщательно прицелился. Стрела воткнулась в капюшон в нескольких сантиметрах от уха, пригвоздив его к земле. Стоукс задергался, пытаясь освободиться.

– Твоя взяла! – взвизгнул он. – Я расскажу все, что ты хочешь знать. Только отпусти, черт тебя подери!

– Я жду ответа на вопрос.

– Вот дурак. – Он странно хихикнул. – Даже не догадываешься? Мы же собирались утопить тебя. Болтался бы мертвый в реке, так и не узнав почему.

Я стиснул зубы:

– Говори. Сейчас же.

В его обычно томном взгляде пылала неукротимая злоба.

– Ну ладно. Ты младший сын Марии Саффолк, сестры Генриха Восьмого. Ее еще прозвали Розой Тюдоров. Ты носишь знак розы – у ее детей и у нее самой такой же. Об этом знали только близкие Марии.

Все окружающее словно перестало существовать. Из моей груди вырвался сдавленный крик. Я с трудом перевел дыхание. Перед моим взором заново вставала череда леденящих кровь событий, что привели меня в это самое место. Желчь подступила к горлу.

– Ты сказал, герцогиня…

Я запнулся, не в силах продолжить фразу.

– Ты услышал ответ на вопрос, – фыркнул Стоукс. – Теперь отпусти меня.

Словно во сне, я поднес пальцы к губам и свистнул, подзывая Шафрана. Из седельной сумки я вынул мазь и чистую тряпицу, приготовленные Кейт для моего плеча. Разорвав окровавленные штаны Стоукса, я отрезал древко стрелы, наложил мазь и перевязал рану. Только после этого я вытащил стрелу из капюшона. Его лицо было мертвенно-бледным.

– Тебе нужен врач, чтобы извлечь наконечник. Найди кого-нибудь как можно скорее. Иначе рана загноится. Вставай. – Я протянул ему руку. – Я помогу тебе сесть в седло.

Стоукс явно был изумлен:

– Ты лежал здесь в засаде, чтобы всадить в меня стрелу. А теперь любезно усаживаешь меня на коня? Должно быть, это правда. Ты точно из них. Такой же чокнутый, как старик Генрих.

– Молчи. Ни слова больше.

Стоукс жалобно постанывал, пока я держал ему стремя и помогал усесться в седле. Он натянул поводья и покрутился на месте. Его взгляд пылал такой ненавистью, что было ясно: он собирается ранить меня куда больнее, чем жалкие стрелы.

– Твоя мать… – начал он, не скрывая злобной радости. – Мать герцогиня утаила твое появление на свет. Сама Мария умерла родами. Беременность была тайной для всех, кроме старшей дочери. Мария Саффолк с ума сходила от страха, заклинала дочь не выдавать ее. Супруг тоже ничего не знал, они к тому времени уже не жили вместе, Саффолк все больше пропадал при дворе. Но в последние часы перед родами что-то произошло. Вероятно, только повитухе известно, в чем было дело. Твоя мать почему-то перестала доверять дочери. Моей госпоже передали, будто ты родился мертвым. Она распорядилась поскорее избавиться от тела. Знай она, что ты выжил, прискакала бы из Уайтхолла и удавила тебя собственными руками. Ты имеешь право на все, чем она владеет, – на титул, земли, место при дворе и престол. Ты тот самый наследник, которого так и не дождался Чарльз Брэндон. Тебе принадлежит все причитающееся герцогу Саффолку. Поразмысли над этим, когда будешь скрести конюшни.

– В следующий раз, – бесстрастно произнес я, – пощады не дождешься.

– Ты тоже, – заверил он. – На твоем месте я бы поостерегся. Она узнает, что ты жив, и тебе придется куда хуже, чем мне.

С этими словами он развернулся и ускакал. Оставшись в одиночестве, я упал на колени рядом с лужей крови.

Фрамлингем

Глава 25

«Любой человек, вне зависимости от происхождения, заслуживает знать, кто он и откуда».

Во время бешеной скачки слова Сесила эхом отдавались в моем сознании. Ближе к ночи я решил дать передохнуть Шафрану. Выбрав в лесу подходящую прогалину с мелководным ручейком, я снял с коня седло и уздечку, обтер его бока тряпкой и отпустил щипать траву:

– Отдыхай, друг мой. Заслужил.

Сам я уселся среди папоротника и вытащил из сумки золотой лепесток с рубином. Теперь понятно, что он означает. Я боролся с желанием отшвырнуть вещицу прочь и забыть навсегда о ее существовании. Но кого я этим обману? Уж точно не себя.

Если Стоукс не лгал, пути назад нет. Я должен узнать всю правду. Мне предстояло понять и принять нечто необъятное и слишком важное. Я в долгу перед самим собой – хотя бы за те бесконечные детские попытки понять, кто я. И я в долгу перед женщиной, что спасла мне жизнь, – перед мистрис Элис. Она откуда-то знала все и сумела уберечь меня от сестры-убийцы.

Лепесток блестел на моей ладони. Я – Тюдор. Один из них, сын младшей сестры Генриха VIII, брат герцогини Саффолк, дядя Джейн Грей, двоюродный брат королевы Марии. И Елизаветы. В наших жилах течет одна кровь.

На глаза навернулись слезы. Как она выглядела, моя мать, которой я никогда не видел? Была ли она красива? Может быть, у меня ее глаза, нос или рот? Почему она носила меня втайне? Чего она боялась, скрывая меня? И что произошло бы со мной, будь она жива? Роза Тюдоров… знак розы.

Я размахнулся. Выбросить лепесток, никогда не говорить о нем ни единой душе. Лучше оставаться слугой на конюшне, бастардом и найденышем, чем родиться втайне, расти в забвении и всю жизнь провести в тени и страхе, скрывая от всех правду. И все же я не решался разжать пальцы. Этот лепесток таил в себе нечто, неразрывно связанное со мной. Он был частью меня, и я не мог отказаться от этой части. Да поможет мне Бог.

Я завернул вещицу в надушенный платок Кейт и затолкал обратно в сумку. Мои пальцы наткнулись на сборник французских псалмов, похищенный из библиотеки Дадли, и я неожиданно приободрился. Все-таки, кроме злополучного лепестка, есть еще кое-что на память о мистрис Элис.

Прикончив остатки черствого хлеба и сыра, я улегся на папоротник и смежил веки. Заснуть не получалось. Мне все мерещилась морщинистая рука, что вложила в мою ладонь подарок чрезвычайной ценности.

На горизонте лишь брезжил рассвет, а я уже продолжал свой путь через поля, усеянные увядшими золотыми ирисами. Я запретил себе думать обо всем случившемся. Так я добрался до реки Орр. На крутом противоположном берегу возвышался замок Фрамлингем. Все его тринадцать башен и громадные стены окружали три крепостных рва. Охотничий парк издали напоминал стальное море. Переправившись через реку, я понял, что иллюзию создавали сотни пушек и мушкетов, сваленные в кучи булыжники, срубленные и ободранные деревья. Я позволил Шафрану перейти на легкий галоп – он уже чуял конюшни, овес и долгожданную передышку.

Стража остановила меня на подъезде к замку. После не слишком любезного допроса меня заставили спешиться, назвать свое имя и ждать дальнейших распоряжений. Наконец страже доложили, что Рочестер приказал мне явиться в замок. Взвалив сумку на плечо и взяв под уздцы Шафрана, я устало поплелся к далекому строению, заслонявшему собой полнеба. На меня никто не обращал внимания, люди вокруг были поглощены работой. Слышалась грубая брань вперемешку с собачьим лаем, мычанием коров и возгласами мальчишек и женщин.

Как ни странно, я чувствовал душевный подъем. За короткое время в замок стянулось множество простолюдинов и солдат окрестных лордов, готовых сражаться за свою законную королеву. Меньше чем за семьдесят два часа Марии удалось собрать армию. По крайней мере, здесь все шло по плану.

Во внутреннем дворе было не протолкнуться. Среди множества людей я заметил спешившего мне навстречу Рочестера. Он обливался потом, но в целом выглядел совсем другим человеком.

– Мастер Бичем! – Он радостно потряс мою руку. – Мне доложили, но я сначала не понял, что это вы. По счастью, ваши друзья оказались рядом. Оставьте лошадь конюхам и пойдемте со мной. Ее величество жаждет видеть вас.

За спиной Рочестера раздетые по пояс и страшно перемазанные Перегрин и Барнаби были заняты важным делом: толкали пушку к кузнецу для починки. Поймав мой взгляд, они оживленно замахали руками. Я рассмеялся.

– Как я рад, что вам удалось спастись, – искренне сказал я Рочестеру.

– О, все могло быть иначе, если бы не вы. Мы обязаны вам многим. После того как мы разделились, люди Роберта Дадли преследовали нас долгие мили, пока не поняли свою ошибку. Затем он повернул и устремился за нами. Но, Создателю, его схватили.

Улыбка сползла с моего лица.

– Схватили?

– Да. Разумеется, вы пока не знаете.

Рочестер вел меня к зданию из красного кирпича, по обе стороны от которого располагались фахверковые жилые помещения.

– Похоже, лорд Роберт понял, куда мы направляемся, и решил привести подкрепление. Он думал, у нас не хватит сил, чтобы выдержать осаду. – Рочестер хмыкнул. – Признаться, мы и сами не ожидали, что сын старого Норфолка ждет нас здесь с целой армией. Но он ждал, а минувшей ночью подтянулись еще пять тысяч. Молва о бедственном положении королевы шла впереди нее, и вот полюбуйтесь! Люди прибывают сюда со всей Англии. Словно сам Господь взирает на нее с небес.

– Воистину, – согласился я. – Вы упомянули лорда Роберта…

Я не мог не думать о Елизавете, о том, как она стояла передо мной в той комнате. «Мне не хотелось бы, чтобы он пострадал», – сказала она тогда. Удивительно, но и мне не хотелось бы. Возможно, из-за того, что Роберт приходился мне кем-то вроде брата. К тому же Елизавета права, – конечно, он был Дадли до мозга костей, но в этом не было его вины. Роберт лишь жертва своего происхождения.

– Он добрался до Кингс-Линна, – откликнулся Рочестер. – К тому времени несколько из его людей откололись. Прибыв на место, он обнаружил, что его солдаты тоже разбежались. Ему пришлось скрываться самому. Он нашел убежище на кладбище Святого Эдмунда. Его посланник ускользнул, но сам он был схвачен бароном Дерби. По иронии судьбы он пытался спрятаться в руинах того самого аббатства, которое некогда разрушил его отец.

– И… а что его ожидает?

Рочестер засопел:

– Ее величество примет решение о его судьбе, как только займет трон. В любом случае ему не позавидуешь. В лучшем случае будет гнить в Тауэре до конца своих дней. В худшем – отправится на плаху со всей сворой изменников. Что до меня, я бы казнил его. Ах, но ее величество будет счастлива видеть вас. Она спрашивала о вас несколько раз.

Моего воодушевления как не бывало. Мне следовало бы радоваться вместе с Рочестером: делу Дадли все-таки нанесен чувствительный урон. Без Роберта арест Марии становился практически невыполнимым предприятием. Вместо этого я чувствовал, как на меня наваливается непреодолимая усталость. Сейчас я бы все отдал за горячую ванну, постель и возможность на время забыть о существовании всех и вся. И меньше всего хотелось думать о Елизавете. Как я ей скажу?

Мы вошли в дом, вскарабкались по крутой лестнице и оказались в скромно обставленной гостиной. Мария ждала нас там. Она была одета в простое черное платье и гейбл[10], казавшийся слишком массивным для ее хрупких плеч. Словно не замечая его тяжести, Мария нервно мерила шагами комнату и отрывисто диктовала что-то взволнованному секретарю. Бедняга с трудом поспевал за потоком слов, слетавших с ее губ.

– …В связи с чем, милорды, как ваш законный суверен, мы требуем, чтобы, во имя вашей собственной чести и безопасности ваших особ, немедленно по получении сего письма вы провозгласили нас королевой в нашей столице Лондоне. Ибо мы не покинули наше королевство, и подобное не входит в наши намерения, но изъявляем готовность умереть за то, что сам Господь предназначил нам защищать.

Рочестер прокашлялся.

– Ваше величество, – низко поклонился я.

Мария порывисто повернулась и вгляделась в мое лицо, моргая и недоуменно морщась. Видимо, она очень близорука, сообразил я. Наконец она протянула ко мне руки:

– Ах, это мой таинственный друг. Встань, встань же. Ты как раз вовремя. Мы тут объявляем войну Нортумберленду.

– Поистине это хорошие новости, ваше величество.

Марию воодушевили многочисленные заверения в верности. Однако от моего внимания не укрылись ее измученный вид и мешки под глазами, – похоже, она уже давно не спала и плохо ела.

– Хорошие новости? Больше, чем просто хорошие! – Она коротко рассмеялась. – Нашему гордому герцогу больше нечем гордиться. Расскажи ему, Уолдегрейв.

Она нетерпеливо сжимала руки и сияла, как школьный учитель, внимающий прилежному школьнику. Секретарь отрапортовал:

– Шесть городов с гарнизонами герцога присягнули на верность ее величеству и предложили артиллерию, продовольствие и людей. Ее величество также отправила в Совет прокламацию с требованием…

Мария, прервав его на полуслове, оживленно подхватила:

– С требованием разъяснений, почему они до сих пор не провозгласили меня своим законным сувереном. Я также потребовала ответа, почему они осмелились вручить престол моей кузине. И знаете, что они ответили? – Она сгребла бумагу со стола. – Они говорят, мой брат изменил порядок престолонаследия. Якобы он отрицал мое право на корону, поскольку всерьез сомневался в законности моего рождения.

Мария в ярости отшвырнула письмо:

– Он всерьез сомневался!

Она зловеще расхохоталась, и от ее смеха у меня волосы зашевелились на затылке.

– Скоро они поплатятся за это. Еретики и предатели – вот они кто, все до единого. И я буду обращаться с ними подобающим образом, когда пробьет час.

За вспышкой последовало молчание. Она окинула пристальным взором всех присутствующих и наконец остановилась на мне:

– Ну? Ты посланец Совета. Что скажешь?

Это было в точности как в усадьбе Хаддлстона. Только теперь Барнаби вряд ли придет мне на выручку. Даже Рочестер, как назло, отступил назад. У меня противно забурчало в животе. В конце концов, сколько можно доказывать свою преданность? С другой стороны, Мария не могла знать, кому я служу. С чего бы ей доверять незнакомцу – тем более после всех выпавших на ее долю испытаний.

– Ваше величество, – осторожно произнес я, – не позволите ли вы взглянуть на послание к Совету?

Она кивнула, и я, взяв бумагу в руки, быстро пробежал ее глазами. Мария не сводила с меня взгляда.

– Те лорды, послание которых я доставил, – они здесь упоминаются?

– Нет, как видишь.

Голос королевы звучал по-прежнему жестко, но поза уже не была такой напряженной. Мария приблизилась ко мне, бросив остальным:

– Оставьте нас. Я желаю поговорить с нашим другом наедине.

Кажется, я прошел испытание. Правда, мрачные предчувствия меня так и не покинули. Совет безжалостно преследовал Марию за веру. В глазах королевы я все еще связан с этими еретиками и предателями, и это обстоятельство навлекает на меня нешуточную угрозу.

Мария стояла возле стола.

– Я начинаю всерьез задумываться, кто же ты такой. Ты явился неизвестно откуда и отказался назваться. Затем рисковал жизнью, чтобы помочь нам бежать. Ты достаточно благонадежен, раз тебе доверяют секретные письма. При этом притворяешься, будто ничего не смыслишь в вещах, о которых должен знать многое. Мне хотелось бы понять, наконец, с кем я имею дело.

Я судорожно сглотнул и заговорил, взвешивая каждое слово:

– Ваше величество, поверьте, я слишком незначительная особа. Я всего лишь выполнял то, за что мне заплатили. А что до риска – не стану скрывать, люди лорда Роберта еще до моего появления приняли решение оставить его. И да будет вам известно мое имя: Дэниел Бичем.

– Оно мне известно, правда не от тебя. – Мария нервно вертела в пальцах перо. – Но почему именно тебя избрали для передачи этого послания? Ведь там были и другие, кого я знаю лично.

«Я люблю сестру, но она слишком недоверчива. Жизнь ее научила» – ведь так, кажется, говорила Елизавета.

– Ваше величество, должно быть, знает, как устраиваются подобные дела, – выдавил я улыбку. – Я уже выполнял такие поручения, а тут мне предложили хорошую плату… сами лорды были не расположены ехать. Мало ли что приключится в дороге. А я не связан лично ни с одним из них.

– Иными словами, – хмыкнула она, – ты расходный материал. Безвестный молодой человек, работающий за деньги.

– Как и большинство безвестных молодых людей, ваше величество, – несмело вставил я.

– Я не очень-то смыслю в молодых людях, Бичем. Но чутье подсказывает мне: ты нечто большее, чем хочешь казаться. Впрочем, довольно. – Она подняла руку. – Прекращаю дознание. Барнаби Фитцпатрик очень высокого мнения о тебе, и ты доказал свою преданность. Разумеется, при моем дворе тебя всегда ждет радушный прием, когда я стану королевой. Ибо я стану королевой, в этом нет никаких сомнений. Гордыня герцога – ничто против воли Господа.

– Мои молитвы с вами, ваше величество.

Ее слова звучали убедительно. Мария Тюдор, что бы ни говорили о ней, не ведала страха. Дадли определенно недооценивали не только Елизавету.

Сдержанно улыбаясь, Мария уселась в кресло. Она словно отдалилась, ее мысли в этот миг были заняты чем-то более важным, чем беседа с безвестным молодым человеком.

– Уверена, ты не будешь в обиде: сейчас у меня нет возможности наградить тебя по заслугам. Но даю торжественное обещание – твой труд и верность будут оплачены сполна, как только я займу трон. Пока же, если что-то понадобится, дай знать Рочестеру.

Я низко поклонился. Аудиенция явно закончилась, но желание воспользоваться редким случаем удерживало меня на месте. Может быть, стоит попробовать?

– Я не жду никаких наград от моей королевы, – торжественно произнес я, изумляясь собственному спокойствию. – Но простит ли ваше величество мою дерзость, если я осмелюсь задать вам несколько вопросов?

– Да? – Она смотрела на меня без раздражения, но с любопытством.

– Вы бесконечно снисходительны, ваше величество, – сказал я уже не так уверенно. – У вашего отца, короля Генриха Восьмого, было две сестры. Герцогиня Мария Саффолк – она была младшей?

– Все верно. Маргарита Дуглас, королева Шотландии, была старшей.

– Ваше величество, не сочтите за праздное любопытство: вашу тетушку Марию Саффолк – ее действительно называли Розой Тюдоров?

Мария смотрела на меня с особым выражением лица – и в этот момент была похожа на сестру. У Елизаветы подобный взгляд говорил о врожденной проницательности. У Марии же он скорее свидетельствовал о природной доброте – качестве, увы, сильно пострадавшем за годы преследований и предательств. Наконец она кивнула:

– Это известно немногим, но ты прав, именно так ее и называли в кругу семьи. Откуда ты узнал?

Я сглотнул и облизал пересохшие губы.

– Случайно услышал при дворе. Просто досужий разговор.

– Разговор? О да, моя тетя Мария очень любила поболтать.

Она замолчала и погрузилась в свои мысли, но затем сказала:

– А меня ведь назвали в ее честь. Она была подобна ангелу – и лицом, и сердцем. Я ее обожала. И отец тоже. Это он придумал называть ее Розой.

Сколько печали в ее словах… Красавица, ангел душой и телом.

– Но откуда такой интерес к истории нашей семьи? – насторожилась Мария. – Необычно для человека твоего положения.

Я поперхнулся, но, как ни странно, сумел соорудить подходящее объяснение:

– О, это лишь любительское исследование. Меня всегда интересовали королевские генеалогии.

– Что ж, похвально, – тепло улыбнулась мне Мария. – Продолжай.

– Мне, конечно, известно о дочери Марии Саффолк. А были ли у нее сыновья?

– Были, двое. Обоих звали Генрихами. Оба умерли мальчиками. Один – в тысяча пятьсот двадцать втором году, второй – на год позже ее, в тысяча пятьсот тридцать четвертом. Герцог Саффолк потерял наследников и сам скончался в тысяча пятьсот сорок пятом году. Сыновья от последующего брака ненадолго его пережили.

– А как умерли они? – спросил я, ощущая неприятный холодок на спине.

Мария помолчала, вспоминая.

– Кажется, это была потница, хотя дети ведь так легко умирают от разных болезней. – Она вздохнула. – Я припоминаю, что, кажется, моя кузина Фрэнсис ухаживала за мальчиками во время болезни. Сама она уже переболела потницей и не боялась заразиться. Их смерть стала для Фрэнсис серьезным ударом – терять братьев невыразимо тяжело.

Я едва не расхохотался. Надо же, все наследники мужского пола умерли детьми! Так вот как герцогиня получила все свое состояние. Неужели кто-то считает это простым совпадением?

Нужно задать Марии главный вопрос – не важно, какую боль причинит мне ответ.

– А Мария Саффолк, ваше величество? Как она умерла?

– Мне говорили, от лихорадки. Она уже была больна… Страдала каким-то вздутием и прочими недугами. Она была совсем не старой, моего возраста. В последние месяцы ее жизни мы виделись нечасто. Она осуждала политику моего отца и предпочла покинуть двор, удалившись в свое поместье в Восточной Англии. – В голосе Марии неожиданно прозвучал гнев. – Немногие скорбели о ней. Она скончалась в июне – все с нетерпением ждали, когда разродится эта Болейн.

Она умолкла, и было видно, какая борьба происходит внутри ее. В том злополучном июне было брошено в землю семя раздора между Марией и ее младшей сестрой.

– Но я знаю кое-какие подробности, – неожиданно сказала Мария. – Прошло несколько недель после похорон Чарльза Саффолка, и ко мне явился его оруженосец. Очень преданный человек и очень достойный. У него еще был такой ужасный шрам от виска через всю щеку. Я спросила его, откуда это. Он ответил, что служил в армии во время Шотландской кампании. Бедняга, похоже, искренне скорбел о своем господине. Но главное, он принес драгоценность, завещанную мне Марией. Я храню ее. Лист золотого артишока. Подарок этого румяного юнца, Франциска Первого. Он-то и подстроил брак с Чарльзом Брэндоном, когда скончался ее первый супруг Людовик Двенадцатый.

Казалось, я рассыпаюсь на куски – так сильно дрожали мои колени.

Мария усмехнулась:

– Драгоценность значила для тети многое. Это было практически все, что она имела, когда ей наконец позволили вернуться в Англию. Отец был так разгневан ее вторым браком, что грозил бросить и Марию, и Брэндона в Тауэр. Потом он остыл, но наложил на супругов огромный штраф. Они так и не смогли его выплатить до конца, хотя Марии пришлось заложить все ее драгоценности. Но не эту. Она однажды призналась, что артишок – свидетель лучшего и худшего в ее жизни, радости и печали. Она очень дорожила им.

Мария вдруг осеклась и встревоженно взглянула на меня:

– Бичем, все хорошо? Ты очень побледнел.

– Это от усталости, ваше величество, – выдавил я. – Не знаю, как благодарить ваше величество за оказанную милость. Все это чрезвычайно важно для меня.

– О, рассказ доставил мне удовольствие. Я давно не предавалась воспоминаниям о любимой тете. Возможно, однажды ты напишешь для меня историю нашей семьи, а я с радостью оплачу тебе этот труд. – Она многозначительно подняла палец. – И у тебя наконец появится вполне достойный источник дохода.

– Почту за великую честь, ваше величество, – произнес я, натянуто улыбаясь.

Какое счастье, что в гостиной царил полумрак.

– С вашего позволения, могу ли я теперь удалиться?

– Разумеется. – Она протянула мне руку для поцелуя. – Полагаю, те, кто заплатил тебе, ожидают ответа. Приходи завтра. Тогда будет видно, смогу ли я составить его.

– Ваше величество. – Я припал губами к сухой руке, унизанной кольцами.

Рочестер отвел меня в четырехугольный двор, где стояла лохань. Я разделся и, тщательно прикрывая родимое пятно, помылся мутноватой водой. Затем, поднявшись по лестнице, я оказался в комнате с остывшей едой и постелью. Аппетита не было – да и появится ли он теперь? Тем не менее я заставил себя поесть досыта. Организм, в конце концов, не виноват в моем душевном смятении.

Поев, я уселся на соломенный тюфяк и вытащил свою драгоценность. Вещица сияла на ладони, точно звезда. Удивительно, как я мог перепутать? Я потрогал кончиком пальца выпуклые прожилки, словно они были живые. Он проделал столь долгий путь через Ла-Манш, из Франции. Его так бережно хранили в течение целой жизни. Я покосился на свой собственный знак розы – знак, который некогда носила моя мать.

«Об этом знали только близкие Марии».

«…После похорон Чарльза Саффолка… ко мне явился его оруженосец».

Довольно, нужно поспать. Я спрятал свою драгоценность за подкладку плаща и нырнул под грубое одеяло. Засыпая, я подумал: вот, наверное, удивится Кейт, когда узнает, что это не лепесток, а лист.

Глава 26

Мне снилось что-то хорошее. Открыв глаза, я обнаружил, что наступила ночь. В открытом окне вспыхивал и гас свет. Снаружи пели хором – от этого я и проснулся. Затем я понял, что в комнате есть кто-то еще.

– Барнаби? Ты?

– Ну да. Ты не против, я надеюсь? Я вошел, пока ты спал.

Он стоял, скрестив руки на груди, и осматривался, а потом, не глядя на меня, неожиданно спросил:

– А как твой должок? Удалось вернуть?

– Удалось. Твой лук в полной сохранности.

Я помолчал и спросил:

– А где Перегрин?

– Спит как младенец. Он сначала ест за троих, а потом дрыхнет без задних ног. Посмотри-ка лучше на это.

Натянув штаны, я босиком прошлепал к окну. Темно-синее небо простерлось над замком. Во внутреннем дворе установили самодельный алтарь, покрытый линялой тканью малинового цвета, с потертыми изображениями распятий. Перед ним человек в белой мантии держал в руках чашу. Вокруг алтаря горели воткнутые в песок восковые свечи. Мужчины и женщины стояли на коленях в благоговейном молчании. Пылкое пламя бросало отблески на обращенные к небу лица. Через открытое окно до нас долетал запах ладана. Стоявшие на ящиках дети звонкими голосами выводили припев красивого гимна.

Я заметил Марию: она сидела в кресле, перебирая гранатовые четки. Пламя свечей причудливо играло на ее украшениях, и от этого казалось, будто платье королевы запятнано кровью.

– Клянусь Богом, ей суждено победить, – пробормотал Барнаби. – Надеюсь, нам придется лишь наблюдать за папистскими ритуалами, а не участвовать в них.

В жутковатой церемонии, как ни странно, было свое очарование. Поэтому я ответил:

– А я впервые вижу старый обряд. Признаться, он кажется мне красивым.

– Для того, кто не видел, как жгут еретиков во Франции и Испании, он, может, и красивый. Но не для меня.

На окне не было ни ставен, ни штор. Барнаби, не желая больше смотреть на ненавистный ритуал, отошел в глубину комнаты. Я развернулся к нему.

– Мне все это не нравится, – говорил он, меря комнату шагами. – Я почитаю ее своей королевой, но она уже вытащила алтарь и воскурила ладан. Нас предупреждали, что так и будет. – Он поднял взгляд на меня. – Пришло сообщение, что герцог собирает армию против нее. Если он проиграет, дорога к престолу ей открыта.

– Но почему нет? – отозвался я. – В конце концов, это ее престол.

– Я знаю. Но что, если… – Он покосился на дверь и понизил голос до шепота. – Что, если мы не правы? Что, если преданность Риму окажется для нее важнее долга перед Англией? Эдуард опасался этого всерьез. Поэтому он хотел изменить порядок престолонаследия. Боялся, что она ввергнет нас в пучину суеверий и идолопоклонства. Разрушит все с таким трудом созданное его отцом и им самим.

Я обомлел:

– Постой-ка. Сидней говорил что-то в этом роде в ту ночь в спальне Эдуарда. Но, по его словам, короля вынудили подписать некую бумагу. И сегодня ее величество упомянула о сомнениях Совета в законности ее рождения. Ты, видно, знаешь что-то, чего не знаю я?

Он ответил не раздумывая:

– Все эти сомнения – не более чем отговорка. Эдуард на самом деле вовсе не считал Марию бастардом. Он верил, что все браки его отца были законными. Но в то же время Эдуард полагал, что Марии не стоит занимать престол. Лишая ее права на корону, он действовал добровольно. Но я думал, тебе это известно.

– Нет. – Мой мозг лихорадочно работал, переваривая новые детали. – Я-то был убежден, что герцог заставил Эдуарда подписать бумагу и провозгласить Джейн Грей своей наследницей. Получается, у Эдуарда были собственные планы еще до болезни?

– Конечно. Он хотел, чтобы правила Елизавета. Он хотел сам ей сказать об этом. Поэтому Нортумберленд так долго не разрешал ей повидать брата. Он боялся, что Эдуард и Елизавета сговорятся против него.

Что ж, звучало правдоподобно. Но при таком раскладе обнаруживалось еще больше недомолвок и лжи.

– А как ты об этом узнал? – тихо спросил я.

– От мастера Сесила. Как же еще? – нахмурился Барнаби. – Он отыскал меня сразу после первого приступа Эдуарда. Сказал, мол, вы с королем словно братья, ты сумеешь понять мою тревогу.

– Какую еще тревогу?

– Тревогу оттого, что герцог стремится гарантировать себе власть без оглядки на желания Эдуарда.

Он плюхнулся на одинокий табурет посреди комнаты и, задумчиво посмотрев на меня, продолжил:

– Эдуард болел в течение трех лет. Он терял вес, все время эти приступы лихорадки… Он понимал, что, скорее всего, не успеет жениться и произвести на свет наследника. По закону Мария стояла следующей в очереди к трону. Эдуард был категорически против сближения с Римом, поэтому он призвал к себе Марию с целью прощупать почву. Она отказывалась принять протестантскую веру, и Эдуард сделал вывод, что Мария не годится на роль королевы. По словам Сесила, он решил лишить ее престола в пользу Елизаветы. Он поведал о своих намерениях Сесилу и попросил его подготовить необходимые бумаги для Совета. Эдуард хотел сам выступить перед лордами. Но тут его окончательно свалила болезнь. Герцог взял на себя уход за королем. В Совете Эдуарда больше не видели.

Кажется, кусочки мозаики начинают понемногу собираться в картину.

– Подожди. Эдуард хотел заявить о своем решении так, чтобы герцог об этом не догадывался? Почему? Нортумберленд разделял его опасения насчет Марии. Зачем королю молчать о своих намерениях?

Барнаби пожал плечами:

– Эдуард иногда бывал чрезвычайно скрытен. И он не менял своего мнения о людях. Герцог ему не нравился – Эдуард же чувствовал его неусыпный контроль. Так или иначе, когда король оказался прикован к постели, Нортумберленд перестал подпускать к нему кого бы то ни было. Включая Сесила.

– И тогда Сесил пришел к тебе.

Этот человек, пожалуй, заслуживает не гнева, а восхищения. Определенно, наш мастер секретарь занят куда больше, чем все мы думаем.

– Все верно, – сконфуженно проговорил Барнаби. – Он сказал, что боится, как бы герцог не ускорил кончину короля. Тогда он сможет обрушить топор на головы своих разоблачителей.

– И ты ему поверил.

Конечно, Барнаби легко поддался. Этот щеголь с вкрадчивым голосом, он ведь казался таким искренним…

– У меня не было причин не верить, – отозвался Барнаби, смущенно разглядывая свои большие руки. – Сесил просил приглядывать за королем и докладывать обо всем необычном. Он не рассчитывал, что герцог меня прогонит. Но я все равно не спускал глаз с Эдуарда. Особенно после увольнения всех его докторов.

Я слушал его с нараставшим изумлением и гневом, и Барнаби наконец увидел это.

– Послушай, ты ведешь себя так, словно ничего не знаешь, – подозрительно заметил он. – Но ты же работаешь на Сесила. По его приказу ты помогал ее высочеству. Так мне сказал Перегрин. Только поэтому я был с тобой заодно.

Я совсем окоченел, стоя у окна.

– Полуправда и недомолвки, – пробормотал я. – Так он действует. Он все знал, все, с самого начала.

– Кто? – удивленно спросил Барнаби.

– Сесил. Знал все, что происходило с Эдуардом.

– Думаешь, ему было известно, что делают с ним Дадли?

– Уверен. – Внутри закипала неукротимая ярость. – Без поддержки Эдуарда Сесил оставался совсем один. Преуспей герцог в своих интригах, Сесилу не сносить бы головы. Слишком многое он знает, наш мастер секретарь. Сесилу необходимо любой ценой свалить могущественного Нортумберленда. Достаточно было бы убийцы-одиночки, но ведь есть еще сыновья герцога и его жена. Нет, Сесил не просто хочет избавиться от герцога. Его цель – уничтожить всю семью Дадли.

Переведя дыхание, я добавил:

– Как же я не понял этого раньше! Все было как на ладони – с того самого момента, как Сесил предложил мне шпионить по его поручению.

Барнаби встал.

– Но если он стремится уничтожить всю семью Дадли, почему он не предостерег ее высочество? Он мог бы просто сказать ей, что король умирает. Зачем было рисковать ее жизнью?

– Не знаю, – ответил я, подбирая рубашку с пола. – Но обязательно выясню.

– Жаль, его здесь нет. – Барнаби в ярости ударил кулаком по ладони. – Уж я заставил бы эту гадюку объясниться!

– Тебя цинично использовали, друг мой, – покачал я головой. – Твоя искренняя преданность королю отлично подходила для игры Сесила.

Я помолчал секунду.

– И еще один вопрос. Ты говорил Сесилу о знахарке?

Он отвел глаза:

– Говорил. Это казалось странным. Почему Нортумберленд прогнал всех придворных докторов и притащил какую-то ведьму? Сидней видел, как леди Дадли дает указания знахарке в спальне Эдуарда. Я узнал об этом и сразу вспомнил слова Сесила: мол, герцог попытается приблизить смерть короля. Что может быть удобнее яда? Поэтому я и сказал ему.

Мое горло словно стиснули гигантские клещи. Нужно успокоиться. Стараясь вести себя как ни в чем не бывало, я надел джеркин и сапоги, взял потрепанную шляпу и застегнул ремни на сумке.

– Куда ты идешь? – спросил Барнаби.

– Попрошу у королевы разрешения уехать. Если она не будет возражать, отправлюсь в Лондон. Есть кое-какие дела. – Я посмотрел ему в глаза. – Обещай приглядеть за Перегрином. Он подумает, что я его бросил. А я просто не могу взять его с собой. Иначе они проведают, как много он значит для меня.

– Они – то есть Сесил?

– В том числе.

– Позволь мне поехать с тобой. У меня с ним свои счеты.

Я пожал его вялую руку:

– Поверь, я бы и сам хотел. Но ты больше поможешь мне, если приглядишь за Перегрином и поддержишь королеву. Она, конечно, не разделяет твоей веры. Но, имея сподвижников, подобных тебе, она научится терпимости.

Мы обнялись как братья. Я вышел, не прощаясь.

Шафран был уже оседлан, когда за мной явился Рочестер. Выбравшись из стойла, я последовал за ним, размышляя, как бы получше изобразить перед Марией верность долгу. Мои поспешные сборы могли пробудить в ней подозрения.

Она ожидала меня в гостиной. Тонкие волосы забраны под сетку на затылке – без прежнего головного убора она выглядела крошечной. На поясе у нее висели четки; алые бусины блестели ярче колец на пальцах. Драгоценности, очевидно, были ее слабостью – к прочим знакам земного тщеславия Мария была равнодушна. И почему-то это меня тревожило.

– Рочестер доложил, ты готовишься к отъезду, – заявила она, не успел я подняться с колен. – Почему? Ты недоволен условиями?

– Ваше величество, уверяю вас, я не стремился бы отправиться в путь так скоро. Однако я слышал, герцог собирает против вас армию. Полагаю, в подобной ситуации чем быстрее я доставлю лордам ваш ответ, тем лучше. Если, конечно, вы соблаговолите его написать.

Мария перевела взгляд на Рочестера, и тот слегка кивнул.

– Соблаговолю, – ответила она. – Я не откажусь от любой поддержки, даже этих твоих лордов-изменников.

В саркастическим тоне таилось предостережение. Как все-таки нелегко завоевать доверие королевы, не говоря уже о ее симпатии. Перенесенные в юности страдания наложили отпечаток на всю ее жизнь и необратимо изменили характер. Похоже, Елизавета изучила ее достаточно хорошо.

– Ваше величество, – осторожно заметил я, – готовность герцога воевать еще больше расположит к вам лордов.

– Меня не заботит расположение лордов. Они мудро поступят, если прислушаются к моим указаниям. Тогда им удастся сохранить голову.

Мария протянула мне два сложенных пергамента. Один из них был запечатан.

– Тот, что с печатью, написан шифром. Его прочтет любой, у кого есть мало-мальский опыт. Пусть лорды точно следуют изложенным там предписаниям, без всяких отклонений. Второе письмо предназначено моей кузине Джейн Грей. Выучи его. Это личное послание, только для нее. Если не сможешь найти надежный способ передать письмо, уничтожь его. Нельзя, чтобы оно попало не в те руки.

– Да, ваше величество.

Задание усложняется на глазах. Доставка даже одного письма сопряжена с серьезной опасностью, что уж говорить о двух.

– Я не жду ответа ни на одно из писем, – продолжила Мария. – Довольно скоро я прибуду в Лондон. Но если тебе станут известны добрые или дурные вести, которые как-то могут повлиять на ход событий, ты обязан сообщить мне. Верность нанимателям не должна стоять превыше преданности твоему суверену. Ты понял меня?

– Разумеется, ваше величество. – Я склонился для поцелуя, но Мария отдернула руку.

Я поднял взгляд: она смотрела на меня, словно не узнавая.

– Мой привет мастеру Сесилу, – холодно добавила королева. – В письме этого нет. Но передай ему на словах: пусть делает, что должен. Он знает, о чем речь.

Я засунул письма в карман и, пятясь, покинул гостиную.

Лондон

Глава 27

Туман окутывал Темзу зыбким прозрачным покрывалом. День обещал быть жарким. Вдали, похожий на сказочного зверя, в лучах утреннего солнца маячил Лондон.

Я скакал день и еще половину, делая лишь краткие остановки и избегая оживленных дорог. В деревнях и городишках, которые я огибал по пути, собирались многочисленные сторонники Марии. Возле запертых ворот выставляли вооруженную стражу: здесь готовились к атаке герцогской армии. Как обычно в дни смуты, улицы кишели разного рода проходимцами. Одинокий всадник был чрезвычайно удобной мишенью, поэтому я предпочел заночевать в лесу.

Я проснулся еще до рассвета. С вершины холма, где я расположился, хорошо был виден Лондон – место, где все началось. Каких-то одиннадцать дней назад наивный юноша Брендан Прескотт с благоговением взирал на этот город и мечтал обрести там счастье. И что же? Я всю жизнь жаждал узнать правду о том, кто я и откуда появился. А теперь все бы отдал за то, чтобы повернуть время вспять и оказаться обычным слугой. И никогда не принадлежать к этому миру, где дам королевской крови предают забвению и порицанию, а королей придворные приносят на алтарь собственной алчности. В Лондоне меня ждут ответы на новые вопросы, но принесут ли они облегчение?

«Фортуна улыбается и тем, кому поначалу не везет».

Я невесело усмехнулся. Фортуне не занимать чувства юмора: я и был тем, кому поначалу не везло, – и на тебе! Со всеми вытекающими последствиями. И пока я размышлял, как избежать собственной судьбы, одно из этих последствий околачивалось поблизости. Я решил подождать немного: пусть предательский шорох выдаст моего преследователя.

– Прятаться бесполезно. Я раскусил тебя еще на кладбище Святого Эдмунда.

Послышался приглушенный цокот, и Перегрин предстал перед моим взором. Копыта его коня, а также все, что могло издавать шум, – поводья, удила, даже кинжал – были обмотаны полосками домотканой материи. У парня в запасе сюрпризов не меньше, чем у старьевщика.

– Этого не может быть, – возразил он. – Я ехал за тобой на расстоянии не меньше пятнадцати шагов. К тому же у Дьякона поступь очень тихая.

– Да, но ты забыл: лошади, особенно те, что долго скакали бок о бок, чуют друг друга и подают разные сигналы. Вчера вечером Шафран все порывался удрать к твоему Дьякону. Жаль, кстати, что тебя не было, – я отлично поужинал кроликом.

– Ага, ты еще разжег такой кострище. Удивительно, как все окрестные браконьеры не сбежались отведать твоего кролика. – Помолчав, он осторожно осведомился: – Ты, наверное, убить меня готов?

– Да нет, – вздохнул я. – Так, немного расстроен. Я же просил Барнаби присмотреть за тобой.

– Он не виноват. Барнаби старался. Говорил, что при других обстоятельствах ты бы взял меня с собой. У тебя, мол, какое-то очень личное дело, и мы должны уважать твое решение.

– Я рад, что ты так усердно внимал ему. – Прикрыв глаза от солнца, я изучал дорогу. – Странно, что его здесь нет. Вы двое, должно быть, считаете, что без вас я шнурка не завяжу. Вечно суетитесь по пустякам.

– Нет уж, даже не мечтай, от меня больше не скроешься, – важно произнес он, гордо расправляя плечи. – Тебе нужна помощь. Я тебе еще в Гринвиче говорил: сам по себе ты не справишься. Только в беду попадешь.

– И Барнаби, конечно, тоже так думает?

– Сначала Барнаби собирался поехать вслед за тобой, – кивнул Перегрин. – Но я уговорил его, что пусть лучше это буду я. Меня никто не хватится, а ему пришлось бы отпрашиваться у Рочестера. Тот вряд ли отпустил бы такого дюжего молодца. Особенно когда герцог вот-вот объявится со своей армией.

– Верно. Но тебе следовало послушать Барнаби. Ты сам не понимаешь, как рискуешь.

– Мне все равно. – Глаза на чумазом лице светились решимостью. – Я твой слуга, забыл? Куда ты, туда и я, и будь что будет. Я же должен отрабатывать кормежку.

Я не смог сдержать улыбку:

– Клянусь Богом, ты упрямей осла. И несет от тебя примерно так же. Свалился же мне на голову такой прилипала!

Перегрин надулся и приготовился достойно ответить, но не успел. Мое внимание привлекла внезапно вспорхнувшая стая голубей. Я посмотрел в сторону города и увидел приближающееся облако пыли.

– Прячемся, – шепнул я Перегрину.

Мы спешились под сенью буков и кустов, росших по краям опушки, и, сжав уздечки, затаили дыхание. Я невольно вспомнил то бдение в придорожной канаве, когда мимо скакали галопом Роберт Дадли и его люди. Теперь же, судя по звукам, к нам приближалось закованное в латы чудовище – сотни подков грохотали по дороге.

Первыми появились знаменосцы с гербом Дадли: медведь с обрубком дерева в лапах. За ними ехала кавалерия – лошади в кожаных попонах, к седлам приторочены мечи и луки. Следом маршировали строем пехотинцы в доспехах, с ними двигались повозки, запряженные быками и мулами. Там было и немалое количество укутанных тканью пушек. Увидев их, я подумал, что и в повозках наверняка везут не менее грозное оружие. За пехотой скакали лорды в боевых одеждах. Их возглавлял сам исполненный мрачной решимости Нортумберленд, облаченный в ярко-красный плащ. Шляпы на нем не было, темные волосы обрамляли каменное лицо. Даже на расстоянии было видно, что за последние дни Джон Дадли постарел на несколько лет.

По бокам ехали трое его сыновей – Генри, Джек и Амброз – во всем своем великолепии. Братья, которых я ненавидел и боялся, дружбы которых безуспешно искал, – впервые в жизни я видел их серьезными. Как и Роберт, они понимали, что вызов принят и отступление невозможно, а исход битвы станет для их семьи либо триумфом, либо трагедией.

Эту армию собрали, чтобы сокрушить Марию Тюдор. Всадники и пехотинцы исчезли из виду, а я все молчал, охваченный каким-то смутным беспокойством. Дадли не заботил никто в этом мире, кроме них самих. Они были бы счастливы, погибни обе принцессы и все их сторонники. В моем сердце не могло быть места жалости. Даже если герцог и его сыновья неповинны в том преступлении, за которое я намерен мстить. А раз Нортумберленд покинул Лондон, это существенно облегчает мне дело.

Я вскочил в седло и выехал на дорогу. В воздухе еще носились рваные облачка пыли.

– Куда мы теперь? – спросил Перегрин.

– Навестим старого приятеля, – отозвался я. – А кстати, ты, случайно, не знаешь, как проникнуть в Тауэр?

– Тауэр? – недоверчиво воскликнул Перегрин. – Ты в своем уме? Мы не можем попасть внутрь. Это же королевская крепость, забыл?

Тем временем мы въехали в город через заставу Олдгейт. Кошелек Уолсингема изрядно полегчал после общения с привратником.

– Да, я слышал. Но мне правда надо попасть внутрь. Передать письмо адресату.

– Письмо передать, надо же! – шумно выдохнул Перегрин. – Это самая мощная крепость Англии, понимаешь ты или нет? Может, просто постучим в ворота? Тогда точно окажемся внутри. Слыхал поговорку: «Войдешь весь, выйдет одна голова»? Ты правда как единорог, точно Кейт говорит.

– Как кто? – удивился я.

– Как единорог. Из сказки. Ну не от мира сего.

Я искренне расхохотался, запрокинув голову и сотрясаясь всем телом. Мне мгновенно полегчало.

– А я и не знал, что она меня так зовет. Мне, пожалуй, нравится.

– Готов спорить, тебе куда меньше понравится в темнице. Там тебе рог быстро отрежут. Нужны какие-то особые пропуска, чтобы попасть в Тауэр, иначе и думать забудь. А может, проникнем еще в какое-нибудь гнусное местечко? Ты говори, не стесняйся.

– Пока нет. Хотя… ты подал мне идею, – улыбнулся я.

Мы ехали по улицам Чипсайда. Стояла пугающая тишина. Таверны с закрытыми ставнями напоминали бастионы. Людей не было видно, кроме нищей калеки, что свернулась калачиком на пороге дома, – видно, у нее не хватало сил отползти в сторону. Весь Лондон съежился от страха за закрытыми дверями, словно в ожидании большой беды.

– Давай поставим лошадей в конюшне и пойдем вдоль реки, – предложил Перегрин. – Мы слишком заметны. Вокруг никого. Стража увидит нас и тут же арестует.

– Может, хоть в этот раз обойдемся без воды? – отозвался я.

Мы ехали гуськом над берегом, стараясь по возможности миновать канализацию, кучи мусора и нечистоты. Завидев вдалеке башни Уайтхолла, я придержал коня:

– Как отсюда попасть к дому Сесила?

Перегрин недоверчиво покосился на меня:

– Думаешь, он сейчас дома?

– Дома, – жестко ответил я. – А теперь слушай внимательно: я хочу, чтобы ты выполнял все в точности, как я скажу. Я ясно выразился? Будешь путаться под ногами – свяжу. Это не игрушки, Перегрин. Один промах, и мы с тобой оба покойники.

– Я все понимаю. – Он угодливо поклонился. – Нам сюда, мой господин и повелитель.

Следуя указаниям Перегрина, мы очутились в лабиринте кривых улочек. Среди домов, привалившихся друг к другу точно пьяницы, предчувствие беды стало осязаемым. Я вздохнул с облегчением, когда мы свернули на широкую улицу, что вела ко дворцу. Даже здесь было на удивление пустынно, словно в старой сказке о зачарованном королевстве.

У дома Сесила я оставил Перегрина с лошадьми, снабдив его строгими инструкциями. Здание опоясывала высокая стена, но боковая калитка оказалась незапертой. Я направился к главному входу, на всякий случай обнажив кинжал. Толку от него в предстоящих событиях будет немного, но все-таки больше, чем от лука, который Барнаби предусмотрительно приторочил к моему седлу.

Я окинул взглядом окна. Дом выглядел необитаемым, как и весь город. Перепрыгнув невысокую калитку, я оказался в той части сада, что выходила к реке. Заросли ив скрывали от посторонних глаз частный причал с пришвартованной баркой. Лодочник, ссутулившись на корме, потягивал эль из кожаного меха. Крадясь вдоль стены, я обнаружил открытую заднюю дверь, подпертую сундуком, – очевидно, кто-то все время входил и выходил. Сразу за ней располагалось окно кабинета Сесила. Плотно прижавшись к стене, я осторожно придвинулся к нему и изо всех сил вытянул шею, пытаясь разглядеть, что творилось внутри.

Человек в кабинете складывал бухгалтерские книги в дорожную сумку. Я вернулся к двери и проскользнул в дом. Внутри все тонуло во мраке. Я пробирался к дальней открытой двери, оглядываясь по сторонам, то и дело замирая на месте в ожидании головорезов с ножами и тяжелыми кулаками. Они почему-то не появлялись, и я мало-помалу осмелел. Приблизившись к заветной двери, я заглянул в кабинет.

Сесил стоял спиной ко мне. Он был одет во все черное, рядом на стуле валялся дорожный плащ. Полная сумка стояла на столе, и Сесил уже готовился закрыть ее, как вдруг замер.

– Надо же, какой сюрприз, – не оборачиваясь, произнес он.

Я шагнул через порог.

– Явился убить меня, оруженосец Прескотт? – осведомился он, глядя на кинжал в моей руке.

– Следовало бы.

Вот он, человек, которому удалось обыграть и перехитрить всех на свете с ловкостью искусного кукловода. Теперь я с ним лицом к лицу. Пульс отчаянно бился у меня в висках. Я окинул комнату беглым взглядом:

– Вы один? Или сначала придется иметь дело с вашим наемным убийцей?

Он слабо улыбнулся:

– Если ты об Уолсингеме, то нынешняя ситуация слишком опасна для человека с такими стойкими убеждениями. Полагаю, он на пути в Дувр, а оттуда отправится на континент. Я бы тоже уехал с ним, но семейные дела меня задержали.

– Что, королева Мария причиняет вам неудобства?

Сесил продолжал улыбаться:

– Именно так. Кстати, я как раз планировал добраться на барке до моста, а там нанять лошадь до Хартфордшира. Это недалеко от усадьбы ее высочества в Хэтфилде. – После многозначительной паузы он добавил: – Не желаешь ли составить мне компанию? Ее высочество будет рада принять тебя после всего, что ты для нее сделал.

Я долго сдерживал ярость, но тут меня прорвало:

– Не смейте играть со мной в эти игры! И это после всего, что вы сделали!

Мастер секретарь смотрел на меня как ни в чем не бывало:

– У тебя, видимо, имеются претензии. Давай же присядем и обсудим все как джентльмены.

Сесил склонился над сумкой, якобы намереваясь снять ее со стола, но я оказался быстрее. Одним прыжком я очутился рядом и приставил кинжал к его ребрам:

– На вашем месте я был бы поосторожнее. А то как бы не пришлось пожалеть, что встретили меня.

– Об этом я никогда не буду жалеть. Но могу я хотя бы сесть? Приступ подагры – боль в ноге совсем замучила.

Как бы то ни было, его выдержка достойна восхищения. Я поймал себя на нежелании приводить угрозу в действие. Признаться, я не был уверен, смогу ли: ослепляющая ярость отступила. Я все-таки совсем не такой, как Сесил. Мне не доставляет удовольствия стежок за стежком соединять нити в хитроумный узор. И в конце концов, без его помощи я не сумею разобраться в обстоятельствах, которые привели сюда нас обоих.

Его руки покоились на подлокотниках кресла. Он заговорил, словно обращаясь к нежданному гостю:

– Право, не знаю, чем я тебя обидел. Я не больший предатель, чем другие члены Совета, вынужденно поддержавшие герцога против королевы.

Он смотрел на меня оценивающе. Несколько дней назад этот же холодный взгляд сделал меня одним из жителей его мира.

– У меня к вам личное дело. Предоставим королеве самой карать вас по заслугам.

– Что ж, это вполне в твоем духе. Ты уверен, что Марию обманули и я приложил к этому руку.

– Не станете же вы отрицать, что сами раскрыли герцогу место ее пребывания? Или мы с лордом Робертом оказались на одной дороге почти в одно и то же время совершенно случайно?

Сесил откинулся на спинку кресла и скрестил ноги в серовато-коричневых чулках.

– Не буду спорить: именно я подтолкнул герцога в нужном направлении. В то же время я знал, что лорд Арундел подсунул Роберту Дюро, или, точнее, нашего храброго Фитцпатрика, с целью расстроить охоту. Знал и, заметь, не возражал. Видишь, я не совсем враг Марии.

Его слова звучали, как песня сирены, – умиротворяюще, мягко, так убедительно. Буквально несколько дней назад я позволил бы себя убаюкать.

– Вы лжете. Мария на английском престоле – это последнее, чего вы хотите. Вы действовали против нее столь же яростно, сколь и против герцога. Ее могли схватить по дороге или даже убить – вы на это рассчитывали. По счастью, она не так легковерна, как вы считаете.

– Я никогда не скрывал моих истинных предпочтений, – возразил он, посматривая на кинжал в моей руке. – Что бы ты себе ни напридумывал, запомни: сейчас Елизавета особенно нуждается во мне. Они с Марией не так близки, как положено сестрам.

Сесил снова потянулся к сумке.

– Не троньте!

– Но мне потребуются очки и шифровальный диск. Полагаю, письмо, что ты принес, написано ее обычным шифром? Должно быть, ты произвел на нее впечатление. Она не склонна доверять частную переписку незнакомцам.

Он знал о письме в моем кармане. Передо мной сидел воистину непобедимый противник, чьи способности были далеко за пределами человеческого разумения. Я постарался сосредоточиться и отыскать некий скрытый смысл в увиденном, услышанном и угаданном. Сообразив, я едва не расхохотался над собственной наивностью. И ведь когда-то я считал, что смогу понять этого изысканного беспощадного человека!

– Это были вы. Я слышал, как леди Дадли говорила Роберту: кто-то при дворе снабжает Марию информацией. И Уолсингем намекал на это. Вы предупредили Марию, и она бежала. Вы пустили Роберта по ее следу. Но при этом обезопасили себя, отправив ей то письмо. Во Фрамлингеме она сказала: мол, вы знаете, что делать. Я-то решил, что это угроза, но ведь нет? Правда? Королева пощадит вас. Она верит, будто вы спасли ее от лап герцога.

– Ну, это не только моя заслуга, – самодовольно отмахнулся Сесил. – Насколько мне известно, ее кузина герцогиня Саффолк также отправляла Марии сводки обо всех придворных мерзостях. Мадам Саффолк сама имеет зуб на Дадли.

Значит, не обошлось и без герцогини, впрочем неудивительно. Она дала обет мщения. Самый очевидный способ насолить Дадли: разыграть уступчивость, а тем временем натравить на них Марию. Но было еще кое-что связанное с герцогиней – причина, приведшая меня в кабинет Сесила.

– Повторяю: я не совсем враг ей, – добавил секретарь. – О, и, разумеется, тот же шифр. Сколько раз я рекомендовал ей воспользоваться другим – Мария никогда не слушала. То немногое, чем она напоминает сестру.

Из сумки он извлек очки в серебряной оправе и, вытянув руку, произнес:

– Письмо, пожалуйста.

Я отдал, весь похолодев от дурных предчувствий. Сесил – великий приспособленец, гений обмана, и понять смысл его действий до конца невозможно. Снимаешь один слой, а под ним неизбежно оказывается другой.

Секретарь читал послание молча, время от времени поглядывая на шифровальный диск. Закончив, он снял очки и отложил бумагу и прибор. Я почувствовал в воздухе едва уловимую перемену.

– И что же? – поинтересовался я.

– Как прежде, верна себе. – Сесил поднял усталые глаза. – Приказывает Совету немедленно провозгласить ее королевой и объявить всех прочих претендентов незаконными. Только в этом случае лорды могут рассчитывать на ее снисхождение. Не поддержавшие ее должны тотчас покинуть Совет. Оставшиеся пусть докажут свою преданность, арестовав герцога и его сыновей, а также Джейн Грей. Обещает свой обычный набор наказаний тем, кто откажется повиноваться. Никто не откажется, все понимают: жребий брошен.

– Но вам-то ничего не грозит, – съязвил я.

Впрочем, вышло неубедительно. Кажется, я совершил очередной промах и снова недооценил Сесила.

– Ты так считаешь? – Секретарь горестно покачал головой. – Я, конечно, помог Марии обыграть герцога на один ход. Но вряд ли она забудет мою службу Дадли. Мне не найдется места при ее дворе. – Он вздохнул и добавил: – Ничего страшного. Мне нравится деревенская жизнь. Настало время бросить все это.

– Она собирается изгнать вас?

Я был искренне разочарован. В зависимости от обстоятельств мастер секретарь мог приносить как доход, так и убытки. Уж во всяком случае, мудрому монарху не следует пренебрегать Сесилом.

– Может быть, не в буквальном смысле слова, – пояснил Сесил. – Она знает: другого выбора у меня нет. Мария никогда не будет доверять тем, кто служил герцогу или ее брату. Но я не ропщу. Напротив, я благодарен судьбе, ведь в отличие от всех прочих мне не придется запятнать себя участием в аресте прежнего господина.

Случайно взглянув на его руки, я про себя отметил важную перемену: чернил под ногтями больше не было. Сесил сбрасывал прежнюю кожу.

– Сложись все иначе, Мария сама оказалась бы в той же тюрьме, – продолжил он. – Быть изгнанным – подлинная удача. Немало голов скатится с плеч еще до завершения этой истории.

Пытаясь вызвать мое сочувствие, он явно переиграл. Я широко улыбнулся. Какие глупости. Конечно, никто не собирается его изгонять. Мария видела его насквозь. Пожалуй, теперь пришел час побеседовать и о моем брошенном жребии.

– Ваша голова останется на месте. Вы об этом позаботились. Никто не догадывается о степени вашей вовлеченности в события.

Я с удовольствием отметил, что мастер секретарь слегка поджал губы.

– Если, конечно, ты не выбалтывал Марии все свои никчемные мыслишки, – отозвался он.

– Я бы не пал так низко. Возможно, в это нелегко поверить, но Мария абсолютный младенец в делах, связанных с такими, как вы.

– О, не позволяй этой мнимой девической добродетели одурачить тебя! Она враг нашей веры. Воцарение Марии обернется трагедией для тех, кто трудился не покладая рук во славу Англии.

– Во славу Англии? – подхватил я. – Или во славу Сесила? А может быть, это для вас одно и то же?

– Уверяю тебя, я всего лишь служил делу ее высочества.

Меня вновь охватил приступ ярости. Ложь, всегда только ложь. Он не перестанет лгать до самой гробовой доски. Нет уж, довольно. Я заставлю Сесила заговорить, черт его побери.

– Поэтому-то вы и позволили ей прибыть ко двору? Поэтому не помешали ей остаться? И ведь знали, чем она рискует. Это и есть ваша служба?

Я угрожающе придвинулся к его креслу. В воздухе повисло напряжение. Будь он обычным человеком, не привыкшим контролировать каждое движение, заерзал бы сейчас в кресле. Сесил, однако, не шевельнулся, не издал ни звука, хотя мне ничего не стоило заколоть его – он бы и вскрикнуть не успел.

– Ты забыл, как я советовал ей уехать, – заговорил секретарь, тщательно взвешивая каждое слово. – Я несколько раз предупреждал ее высочество об опасности, но она не слушала.

– Вы ее не предупреждали, – возразил я. – Вы ею манипулировали. Точно так же, как и мной. С самого начала вы играли со всеми нами.

Он улыбнулся. По-настоящему улыбнулся.

– И какова же, скажи на милость, цель моей игры?

Я едва сдерживался, чтобы не броситься на него и не искромсать кинжалом. Пусть бы валялся, истекая кровью, у моих ног. Внезапно картина прояснилась: словно кто-то протер мое сознание тряпкой, как запотевшее стекло. Все было гораздо ужаснее, чем я мог предположить.

– Возвести Елизавету на престол – вот ваша цель. Время герцога прошло. Вы долго наблюдали, как он властвует над Эдуардом. И вы решили, что больше такому не бывать никогда. Когда наступит час, Нортумберленд и его клан должны пасть, все до единого, – не важно, какой ценой. И пусть заберут с собой Марию. – Я не отвел глаз, встретив его взгляд. – Но появился еще кое-кто. И вы этого не ожидали.

– Неужели? – Он смотрел на меня, подперев подбородок руками. – Продолжай же. Я нахожу это… восхитительным.

– Этот кое-кто – Джейн Грей. В день прибытия Елизаветы ко двору вы же ни о чем не догадывались? Вы точно знали, что король при смерти, а герцог собирается сам жениться на принцессе. Когда он объявил о свадьбе своего сына и Джейн Грей, вы поняли, как крепко Нортумберленд вцепился в трон. Но было уже поздно. И тогда вы пустили в ход Елизавету. Если бы все пошло по плану, она сама помогла бы вам избавиться от противника.

Он сидел с безучастным выражением лица. Голос переставал слушаться меня и предательски звучал все выше.

– Нортумберленд не представлял собой угрозы. Вы твердо знали, что Елизавета откажет ему. Но Роберт Дадли – совсем другая история. Лишь он имел над Елизаветой больше власти, чем вы. Лишь он мог ограничить ваше влияние на нее. И это не давало вам покоя.

– Осторожнее, друг мой, – мягко предупредил Сесил. – Ты заходишь слишком далеко.

Сесил задет за живое, наконец-то. Впрочем, он прав: нужно соблюдать осторожность. Опаснее дружбы мастера секретаря только его ненависть. Но в этот миг подобные вещи меня не волновали.

– Не дальше, чем зашли вы. Герцог избавился бы от вас после смерти короля, слишком многое вам было известно. Его величество открыл вам, что хотел бы видеть Елизавету своей преемницей. Воцарение Джейн Грей имело непредсказуемые последствия. С другой стороны, герцог мог преуспеть в своих планах, Мария могла бежать, Елизавета – не устоять перед Робертом. Во всех этих случаях вы оказывались не у дел. А соблазн власти был по-прежнему велик.

Я умолк, глядя в его бледные глаза.

– Вы предали бы ее. Сменили бы кожу и снискали расположение победителя, кем бы он ни был. Даже Марии. Хотя в глубине души вы ненавидите ее и боитесь еще сильнее, чем герцога.

Сесил вцепился в ручки кресла:

– Твои слова звучат оскорбительно. Как смеешь ты утверждать, что я предал бы мою принцессу?

– Смею и утверждаю. Но никто бы и не узнал! Что бы ни произошло, вы ни при чем.

Он поднялся с кресла. Сесил не был высок, однако в этот миг он словно заполнил собой весь кабинет.

– Тебе следовало стать актером. В театре такой драматический талант пришелся бы ко двору. Но должен предупредить: если вздумаешь пичкать ее высочество этими нелепыми выдумками, она потребует доказательств.

Каждый мой нерв дрожал от напряжения. Значит, я прав. Это открытие, вопреки моим собственным ожиданиям, ошеломило меня. До этого момента в глубине души я все-таки питал отчаянную надежду, что заблуждаюсь.

– Она не глупа, – отрезал я. – Я это понял, поймет и она. Из-за вас Елизавета и ее сестра оказались затянуты в трясину лжи. И обе совсем не готовы к испытаниям, что, возможно, выпадут на их долю.

Глаза Сесила странно блеснули. Моя вспышка гнева сменилась каким-то легкомысленным возбуждением. Неожиданно мастер секретарь зааплодировал. Ритмичные хлопки отдавались эхом в отделанных дубовыми панелями стенах кабинета.

– Браво. Ты превзошел мои высочайшие ожидания. Ты есть то, чем, по моим расчетам, и должен быть.

– Что… что вы имеете в виду? – недоуменно спросил я.

Его безжалостный взгляд, словно покрывало, окутывал меня со всех сторон.

– Сейчас объясню. Во-первых, позволь заметить: у тебя редчайший дар разгадывать интриги. Ибо ты прав: я хотел видеть Марию в гробу, а Елизавету на троне. Она наша последняя надежда, единственная из отпрысков Генриха Восьмого, воистину достойная его короны. Может быть, я и не достиг своей цели, но это лишь отсрочка неизбежного. Она рождена для власти. И когда придет ее час, ничто – слышишь ты, – ничто не помешает ее судьбе свершиться.

– Даже ее счастье? – ответил я, глотая ком в горле – Даже любовь?

– В особенности любовь. – Голос Сесила звучал безучастно, словно он рассуждал о цвете платья Елизаветы. – Любовь как раз наиболее опасна. Она родилась женщиной, но у нее есть все достоинства того самого принца, которого так ждал ее отец. Лишь Елизавета унаследовала его силу, мужество и решимость в преодолении любых преград. Она не должна поддаться слабостям, что достались ей от матери, – та не упускала случая побаловать себя. Я не позволю Елизавете пожертвовать будущим ради Дадли и его неумеренной похоти.

– Она любит его! – отчаянно выкрикнул я. – С самого детства. Вы это знали и не давали им быть вместе. Кто вы такой, чтобы так распоряжаться ее судьбой? Кто вы такой, чтобы указывать ей, кому отдать сердце?

– Я ее друг, – отозвался он. – Единственный, кто в состоянии спасти ее от нее самой. Роберт Дадли стал бы ее крахом. Недопустимо более искушать Елизавету. Если Роберт по странной случайности и переживет возмездие Марии, он навсегда потеряет Елизавету. Она никогда не будет доверять ему, как прежде. И это награда, которая в моих глазах искупает ее страдания.

– Вы чудовище! – выговорил я, задыхаясь от возмущения. – Вы когда-нибудь задумывались, к чему ведут ваши грандиозные планы? У нее будет корона на голове и сломанная судьба. А Джейн Грей? Она никогда не хотела этой короны – теперь ей, быть может, придется отдать за нее жизнь!

Сесил метнул в мою сторону гневный взгляд:

– Елизавета способна оправиться от удара быстрее, чем ты думаешь. А что до Джейн Грей… Не я придумал сделать ее королевой. Я лишь хотел воспользоваться этим.

Хорошо бы оставить его сейчас со всеми его бумагами и махинациями. Что бы он ни говорил теперь, слова его вызовут у меня лишь отвращение и отчаяние. Но я стоял как громом пораженный, не в силах двинуться с места.

На его губах змеилась холодная улыбка.

– Больше ничего не скажешь? А мы ведь подобрались к самой сути. Хочешь знать, зачем ты здесь? Давай же, спроси. Спроси, что еще я скрыл от тебя. Спроси про знахарку. Или почему Фрэнсис Саффолк отказалась от права на престол в пользу дочери. – Он негромко вздохнул. – Смелее, Брендан Прескотт. Спроси меня, кто ты такой.

Глава 28

– Вы все знаете, – прошептал я. – И знали с самого начала.

– Нет, не с самого начала, – укоризненно сказал Сесил. – Много лет назад до меня дошли обрывочные слухи. Я тогда был моложе, чем ты сейчас. Просто краем уха услышал одну из этих многочисленных придворных историй. Ничего особенного, я бы и внимания не обратил, не касайся та история возлюбленной сестры Генриха Восьмого. Ее чаще назвали королевой Франции. Своевольная принцесса, она учинила международный скандал, когда обвенчалась с Чарльзом Саффолком. Но ее смерти словно никто и не заметил – а ведь ей было всего тридцать семь.

– Стоял июнь, – пробормотал я.

Меня бил озноб. Казалось, я никогда больше не согреюсь.

– Верно, июнь одна тысяча пятьсот тридцать третьего года, если быть точным. Генрих короновал Анну Болейн, когда та была на шестом месяце беременности. Якобы Бог благословил их союз и ту смуту, в которую они ввергли Англию. Откуда им было знать, что дитя во чреве Анны станет началом ее конца.

Сесил подошел к окну. Он стоял и смотрел на сад. Повисло тягостное молчание, словно мы готовились открыть книгу со страшными картинками. Затем он негромко продолжил:

– Мне было всего тринадцать, я ходил в помощниках у писаря. Обычный честолюбивый мальчишка, каких сотни, стирал себе на службе пальцы до мозолей. Я был шустрым и умел хитрить, знал, как держать ухо востро, а рот на замке. Поэтому я слышал куда больше, чем думали окружающие. – Он слабо улыбнулся. – Я был немного похож на тебя – прилежный, благонамеренный, ищущий возможностей. История с Марией Саффолк тогда казалась мне символичной для нашего времени. Родная сестра короля умирает в безвестности, проведя месяцы в уединении в своем поместье Уэсторп. К тому же, по слухам, Мария страшно боялась, что о ее тайне проведает Анна Болейн.

У меня кровь застыла в жилах. В ушах снова зазвучал голос Стоукса: «Мария Саффолк с ума сходила от страха, заклинала дочь не выдавать ее».

– О какой тайне? – еле слышно пролепетал я.

– О ребенке, разумеется. Ты же помнишь, многие считали, что Анна Болейн околдовала короля. Она была женщиной с сильной волей и убеждениями. Простой народ ненавидел ее, да и многие дворяне тоже. Она изгнала Екатерину Арагонскую, угрожала отправить на эшафот родную дочь Генриха Марию. Многие приближенные короля впали в немилость, а иные лишились головы по ее прихоти. Будущее Анны Болейн строилось на утверждении, что первый брак Генриха не был действительным и у него нет законных наследников. Но пока сама она не произвела на свет дитя, дети его сестры оставались главными претендентами на престол.

– И Мария Саффолк ненавидела Анну Болейн, – произнес я, словно во сне.

– Вот именно. Она не скрывала своего ужаса, когда Генрих порвал с Римом, и продолжала поддерживать Екатерину Арагонскую, пока та находилась под домашним арестом. У Марии уже было двое сыновей и две дочери. Каждый из ее выживших детей представлял собой угрозу. Но этот, родившийся, когда Анна ожидала собственного ребенка… в общем, у Марии был повод опасаться Анны. Поэтому она и держалась подальше от двора. Или, по крайней мере, все думали, что подлинная причина в этом.

– А потом она умерла, – бесцветным голосом произнес я.

– По слухам, это произошло сразу после рождения ребенка. Она скрывала беременность от всех. Будто бы из страха, что Анна отравит ее. Генрих не слишком скорбел – он был возбужден предстоящими родами своей супруги, как, впрочем, и все вокруг. К моменту рождения Елизаветы немногие могли вспомнить, кто вообще такая Мария Саффолк. Не прошло и трех лет, как ее вдовец из опасений за свою жизнь женился на опекаемой им девице, едва достигшей надлежащего возраста. Та принесла еще двоих сыновей, прежде чем герцог Саффолк скончался. К тому времени Анна Болейн взошла на эшафот, а Генрих взял в супруги и утратил Джейн Сеймур. Третья жена подарила королю столь долгожданного сына Эдуарда. Генрих женился еще трижды. В наше время быстрее всего забывают мертвых.

– А младший ребенок Марии? – с трудом выговорил я. – Что сталось с ним?

– Некоторые утверждали, что он родился мертвым, другие – будто его спрятали, выполняя последнюю волю матери. Чарльз Саффолк определенно ничего не знал о ребенке. Его выживший сын от Марии умер спустя год после ее смерти. У него оставались только дочери. Знай он о младшем сыне, иначе распорядился бы наследством.

– Значит, он хотел бы еще одного сына?

– Разумеется, – кивнул Сесил. – Но перед смертью Марии ее супруг больше пропадал за границей. Судя по всему, у них что-то не ладилось. Саффолк поддерживал короля в его намерении избавиться от Екатерины Арагонской и жениться на Анне. Мария была против. И все же, по общепринятому мнению, их союз был браком по любви. Должно быть, герцог предпринимал попытки. Мария была еще достаточно молода, чтобы зачать дитя… При этом она предпочла скрыть беременность и от него. Распустила слухи о каком-то вздутии, которым якобы страдала. Скорее всего, он ничего не подозревал. Остается лишь гадать, что творилось в голове у несчастной дамы, если она утаила ребенка даже от собственного мужа.

– Вы сказали, она боялась Анны Болейн, – напомнил я.

Он неожиданно шагнул ко мне и оказался совсем близко, словно хотел обнять меня. Я отпрянул; ноги будто свинцом налились и с трудом повиновались мне. Комната казалась в этот миг захлопнувшейся ловушкой. На полу беспорядочно скрещивались послеполуденные лучи и мрачные длинные тени.

– Как вы узнали обо мне? – отрывисто спросил я.

– Чистой воды совпадение, – отозвался Сесил, и, судя по голосу, в этот раз он не лгал. – По завещанию Генриха Восьмого после его детей и их потомков претендентами на престол считались отпрыски его сестры Марии. Услышав, что герцогиня Саффолк отказалась от своих прав в пользу дочери, я был немало удивлен. Фрэнсис Саффолк никогда не совершила бы подобного по доброй воле. Нортумберленд сообщил, что герцогиня поступила так, имея в виду предстоящий брак Джейн Грей с Гилфордом, но даже он, похоже, в это не верил. Я решил предпринять расследование. Как раз незадолго до того я слышал, как леди Дадли угрожала Фрэнсис кое-чем весьма любопытным.

– Мной, – вставил я с вымученной улыбкой.

– Вот именно. Хотя в тот момент я еще не знал, кто ты. Картина прояснилась, когда леди Дадли представила тебя герцогине и упомянула знак розы. Услышав об этом, я задумался: Розой Генрих ласково звал любимую младшую сестру. История твоего появления в доме Дадли была мне уже известна. И ты еще упоминал женщину, которая вырастила тебя. Фитцпатрик сообщил мне о знахарке, которую леди Дадли привела для Эдуарда. Я еще немного поразмыслил и наконец пришел к неоспоримому заключению.

Мне стало страшно. Готов ли я услышать то, что он сейчас скажет? Сесил тоже замолчал, не решаясь продолжить. Похоже, он впервые с начала нашей беседы засомневался.

– И что же… что же это было за заключение? – выдавил я.

Мои нервы уже не выдерживали напряжения этой игры.

– Скажите мне! – заорал я.

Выронив кинжал, я сгреб его за одежду и рывком прижал к стене:

– Ну же! Говорите!

– Ты младший сын Марии Саффолк, – тихо произнес Сесил. – Что до знахарки Элис… Судя по домовым книгам Саффолков, мистрис Элис служила Марии и была при ней в Уэсторпе в июне тысяча пятьсот тридцать третьего года. А еще до того леди Дадли состояла в свите, когда Мария отправилась во Францию, чтобы стать супругой короля Людовика. Все три женщины знали друг друга. И все они были связаны с тобой, найденышем, которого леди Дадли доставила ко двору и использовала против Фрэнсис Саффолк.

Издав то ли всхлип, то ли сдавленный стон, я отпустил его. Снова вспомнился день, когда леди Дадли отняла у меня сборник псалмов. Та надпись на титульном листе, посвящение, выведенное по-французски изящным женским почерком: «A mon amie de votre amie, Marie». Эти строки вывела рука моей матери. Подарок принцессы своей приближенной – той, что сопровождала ее на чужбине. Той, кому она доверяла и кого звала подругой. А ведь я всегда носил книгу с собой и не знал.

Леди Дадли. Она предала память моей матери во имя достижения своих грязных целей. Схватив подвернувшийся под руку стул, я в ярости швырнул его через всю комнату. Я был готов обрушить кровлю, сровнять стены с землей, содрать собственную кожу. Стиснув кулаки, я обернулся к Сесилу. Он не шелохнулся.

– Можешь ударить меня, если хочешь. Но это не поможет тебе вернуть навеки утраченное. Я повинен во многих вещах, но здесь моей вины нет. Не я лишил тебя причитающегося по праву рождения. Это леди Дадли. Она все скрыла. Она использовала и умертвила твою мистрис Элис.

Это было выше моих сил. Передо мной разверзлась бездна, полная кошмаров. От леди Дадли можно было ожидать чего угодно, даже таких чудовищных преступлений. Но бедная Элис… Как же она могла скрывать от меня правду все эти годы? Неужели она не понимала, что неведение рано или поздно обернется против меня?

– Элис заботилась обо мне, – прошептал я, словно уговаривая самого себя. – Она сохранила мне жизнь. Они изувечили ее, стреножили, словно скотину, а потом просто зарезали…

– Да, – тихо отозвался Сесил. – Так и было. И она все вытерпела только из любви к тебе.

Я поднял глаза:

– Вы так считаете? Из любви?

– Даже не сомневайся. Мистрис Элис отдала тебе жизнь. Она приняла тебя из рук умиравшей матери, спрятала от сестры, что жаждала твоей смерти, и укрыла там, где, как ей казалось, тебе ничего не грозило. Она не могла предвидеть будущего. Никто не предполагал тогда, как все обернется. Но Элис знала леди Дадли. И сделала кое-что с целью обезопасить тебя от нее. Одно твое имя говорит о многом.

Я вытянул руку в предупреждающем жесте:

– Нет, довольно. Больше я не вынесу.

– Вынесешь. Должен. – Сесил отошел от стены. – Ты должен принять и предательство, и ложь. И превозмочь их. Иначе тебе не выстоять.

Он помолчал мгновение и продолжил:

– Она назвала тебя Бренданом не в честь святого. Это латинская форма ирландского имени Bréanainn. Оно произошло от древневаллийского слова «принц». Мистрис Элис вложила в твое имя намек на происхождение. Ты оставался принцем всю свою жизнь.

– Но тогда почему? – с отчаянием спросил я. – Если мистрис Элис знала, кто я, почему леди Дадли не убила ее раньше?

– Не могу сказать наверняка. Можно предположить, что она каким-то образом зависела от участия Элис в этом предприятии. В сущности, тебя мог взять на воспитание любой работник в доме Дадли. Однако леди Дадли важно было создать миф о твоем низком происхождении, а прислуга любит посплетничать. Леди Дадли нужен был кто-то умеющий молчать, иначе правда о тебе могла ненароком достичь ушей Фрэнсис Саффолк. Элис как раз подходила. Леди Дадли, конечно, понимала, что рискует: вдруг Элис расскажет тебе правду? Но выбора у нее не было. К тому же двадцать лет назад ситуация была слишком неопределенной. Ты мог умереть в младенчестве, как многие. Никто тогда не знал, что будет с престолонаследием. Такое сокровище, как ты, легко оказывается дешевой подделкой. Требовалась строжайшая секретность – и умение ждать.

Он замолчал. Сердце едва не выпрыгивало из моей груди. Я чувствовал: что-то еще осталось невысказанным и оно вот-вот прорвется наружу.

– Вообще-то, можно предположить и другое, – снова заговорил Сесил. – Скажем, леди Дадли не убивала мистрис Элис из-за того, что та доверила тайну кому-то еще. И, случись с Элис беда, этот третий выдал бы правду о твоем происхождении. В таком случае леди Дадли оказывалась припертой к стенке. Она не решалась действовать сгоряча и дождалась благоприятного стечения обстоятельств – болезни короля Эдуарда.

После секундной паузы Сесил спросил:

– А ты не знаешь никого, кому Элис могла бы доверить столь опасную тайну?

Я похолодел. Как там сказал Стоукс: «Но в последние часы перед родами что-то произошло. Вероятно, только повитухе известно, в чем было дело. Твоя мать почему-то перестала доверять дочери».

И еще слова Марии Тюдор: «…после похорон Чарльза Саффолка… ко мне явился его оруженосец. Очень преданный человек – и очень достойный».

Больше я ничего не хотел знать. Вырваться бы из этого кабинета и бежать куда глаза глядят. Никогда больше не будет мира в моей душе, ни одно убежище не укроет меня. Мне суждено пребывать в смятении до конца дней. Но уже поздно. Теперь понятно, какой способ защиты выбрала для себя Элис: о моем родимом пятне стало известно еще одному слуге. И нетрудно догадаться, кто это был. Все ясно как божий день, а я в очередной раз не заметил очевидного.

Но в ответ на вопрос Сесила я помотал головой:

– Нет, не знаю. Или… Да это и не важно. Но вот что, – добавил я уже более суровым тоном, – у вас нет доказательств. Никаких. Понятно? И если вы кому-нибудь расскажете, я вас убью.

– Какое счастье слышать это, – хмыкнул Сесил. – Разоблачение твоего происхождения приведет к дополнительным сложностям. От этого пострадают все участники событий, но в первую очередь ты.

Он поправил дублет и шагнул через сломанный стул к сумке с таким видом, словно мы обсуждали погоду.

Я грубо расхохотался:

– А, так вот почему Уолсингем был тогда на крыше с кинжалом. С учетом текущего состояния престолонаследия я стал бы для вас нешуточной помехой.

– Никогда ты не был помехой, – возразил Сесил, набрасывая на плечи плащ. – Признаюсь, я недооценил твою находчивость. Но у меня и в мыслях не было потворствовать твоей гибели – ни на моей службе, ни где-либо еще.

Сесил говорил серьезно и, похоже, искренне.

– К тому же вспомни, – добавил он, – к моменту твоего прибытия в Лондон в моем распоряжении были только обрывки старых сплетен и история о знахарке, некогда бывшей в услужении у Марии Саффолк. Я ничего не мог знать заведомо.

Снова я как будто перенесся в ту роковую ночь в Уайтхолле и услышал таинственный шепот: «Il porte la marque de la rose».

У меня больше не было сил ни для гнева, ни для борьбы.

– Вы и правда заведомо ничего не знали. До тех пор, пока не получили подтверждения. Поэтому Уолсингем и ходил за мной по пятам? Чтобы застать врасплох без одежды. Родимое пятно, знак розы, – неопровержимое доказательство.

Сесил слегка поклонился, словно в благодарность за комплимент:

– Отныне у меня нет от тебя секретов. Теперь мы можем бок о бок трудиться во имя дела, которому суждено превзойти наши суетные дела. Во имя дела Елизаветы. Поверь, вскоре ей предстоит принять вызовы, куда более грозные, чем какие-то Дадли.

– Кто вам сказал, что я хочу трудиться бок о бок с вами?

– Мой милый мальчик, – многозначительно улыбнулся он, – позволь спросить, а ради чего ты сюда пожаловал?

Глава 29

Мы отправились в путь, когда уже перевалило далеко за полдень. Прежде мне не приходилось путешествовать по воде. Поверхность реки была усеяна мусором, который я предпочитал не разглядывать. Прилив нес с собой едкие запахи, одежда насквозь пропитывалась ими. И все же я вынужден был признать: для Лондона лучше барки транспорта не придумаешь. Как бы то ни было, приливы очищали реку. Благодаря им Темза оставалась куда более пригодной для передвижения, чем городские улицы. Я не уставал удивляться быстроте нашего суденышка. Полупьяный лодочник уверенно вел барку к огромному каменному мосту, через который пролегала дорога из Кентербери и Дувра.

Сооружение, похожее на гигантский торт, покоилось на двадцати тесно стоящих опорах. С южной стороны виднелась сторожка привратника, тут и там громоздились высокие жилые дома. Многие из них, казалось, вот-вот закачаются и упадут в реку.

– Есть люди, которые рождаются, живут и умирают на этом мосту, никогда не покидая его, – пояснил Сесил. – «Проскочить мост» во время высокого прилива – то еще развлечение. Если, конечно, удастся выжить.

Лодочник осклабился беззубым ртом и резко направил барку в одну из узких арок моста. Поймав волну, суденышко отчаянно заскользило вверх-вниз, словно лист, подхваченный водоворотом. Вцепившись мертвой хваткой в деревянное сиденье, я боролся с приступом тошноты. Нет уж, как хотите, впредь буду ездить верхом.

Миновав опасный участок, барка вошла в спокойные воды, и нашим взорам предстал пейзаж удивительной красоты. Впереди простиралась заводь, образованная приливом. В зеркальной поверхности воды отражалось вечернее небо и стоявшие на якоре галеоны. Вдали над берегом нависал Тауэр, молчаливый страж Лондона, примостившийся на коленях у реки. Я не мог видеть, но твердо знал: каждый дюйм этих мрачных стен защищают десятки пушек. В лучах заходящего солнца обветренные камни казались запятнанными ржавчиной или обрызганными кровью – суровое напоминание о том, что в этих стенах никто не оказывается по доброй воле.

– Тебе не обязательно делать это лично, – заметил Сесил. – Есть множество способов передать письмо.

Я разглядывал главную башню, покрытую белой штукатуркой. Ее углы венчали маленькие башенки с развевавшимися штандартами.

– Нет. Она заслужила это, а вы мой должник.

– До чего же своевольный юноша, хоть и изобретательный, – вздохнул Сесил. – Надеюсь, ты не рассчитываешь на теплый прием. Представления не имею, что произойдет, когда я передам указания королевы. К тому же скоро начнется комендантский час, ворота Тауэра закроют. Тот, кто окажется внутри, там и останется.

Тем временем барка подошла к причалу. Сесил поднялся на ноги:

– Надвинь шляпу на глаза. Что бы ни случилось – без нужды в разговор не вступай. Чем меньше тебя видят и слышат, тем лучше.

– Буду нем как рыба, – заверил я, натягивая шляпу глубоко на уши.

Мы взошли по ступеням, пересекли открытую площадку перед воротами и очутились прямо у входа в Тауэр. Стражи кругом было видимо-невидимо. Слышался приглушенный львиный рык. Я задрал голову с любопытством разглядывая зубчатые стены и подъемный мост Белой башни.

Навстречу нам шагнул стражник. Сесил сбросил капюшон, и тот остановился в нерешительности:

– Сэр Уильям?

– Доброго тебе дня, Гарри. Как здоровье твоей супруги? Надеюсь, ей стало лучше?

Сесил оставался таким же невозмутимым, как заводь у нас за спиной. Ссутулившись и спрятав лицо под полями шляпы, я рассматривал стражника. Все-таки хорошо, что я хрупкого сложения и невысокий. Такому легко завернуться в потрепанный дорожный плащ и сойти за обычного слугу, сопровождающего своего господина.

– Она идет на поправку, – отозвался страж с нескрываемым облегчением. – Спасибо, что интересуетесь. Те травы, что прислала миледи ваша супруга, сослужили нам добрую службу. Мы в долгу перед леди Милдред и вами за вашу бесконечную доброту.

Я невольно улыбнулся. Вот он, Сесил, как на ладони, со всеми своими уловками. Предложил медицинскую помощь жене нужного человека, и отныне стражник Тауэра – его должник.

– О, это пустяки. Леди Милдред будет счастлива узнать, что ее снадобья действуют. Она вечно колдует над своими зельями. Кстати, Гарри, я забыл здесь вчера кое-какие бумаги… – Он махнул рукой в мою сторону, и я поклонился. – А это младший писарь. Ты не пропустишь нас? Мы только туда и обратно.

Гарри явно смутился.

– Боюсь, что не смогу, сэр Уильям, – ответил он, покосившись на товарищей, увлеченных игрой в кости. – Милорды Пемброк и Арундел приказали не впускать никого без их особого разрешения.

Он придвинулся поближе к Сесилу и зашептал:

– Этим утром доставили послание от леди Марии. Милорды сразу уехали в дом графа Пемброка. По слухам, леди Мария грозила отправить их на эшафот, если к ночи ее не провозгласят королевой.

– Неужели? – Сесил сделал вид, что не придал значения новостям. – В последние дни чего только не болтают! Не знаешь, кому и чему можно верить.

– Точно, – невесело усмехнулся Гарри. – Все судачат, словно стая кумушек. Но все же говорят о мятеже в Ярмуте и будто армия герцога изменила ему. В такие дни надо бы поостеречься, если вы понимаете, о чем я.

– Разумеется, понимаю, – откликнулся Сесил.

Он слушал Гарри с легкой улыбкой. Спокойствие Сесила выводило стражника из равновесия, и наконец он не выдержал:

– Когда милорды уезжали, они даже приказали леди Джейн и лорду Гилфорду оставаться в своих покоях. Будто бы так безопаснее. Леди Дадли была вне себя. Грозила лорду Арунделу жуткими карами, вот только вернется ее супруг. Милорд, сказать по правде, был не очень-то любезен, говоря с ней… ну, вы понимаете…

Гарри умолк, ожидая ответа Сесила, но тот молчал, и стражник продолжил:

– Некоторые считают, Нортумберленду не выстоять. Я не сплетник, сэр Уильям, но, если дела герцога действительно так плохи, хорошо бы знать об этом наверняка. Я ведь сам по себе, вы знаете. И, сказать по правде, я только исполняю приказы. Мне все равно, кто сидит на троне, лишь бы у моей семьи был кусок хлеба.

– Естественно.

Сесил сжал руку Гарри с таким пылким сочувствием, что стражник слегка вздрогнул.

– Нам не следует обсуждать такие вещи снаружи, – добавил мастер секретарь.

С этими словами он увлек Гарри в тень, и они зашептались. Я не слышал разговора, но заметил, как Сесил сунул стражнику в руку один из своих многочисленных кошельков.

– О чем вы там беседовали? – зашипел я на Сесила, когда тот вернулся. – Какое еще послание? Королева доверила письмо мне, а я отдал его вам менее часа назад.

– Похоже, ты не единственный гонец. – Он холодно улыбнулся. – Мне, между прочим, пришлось подкупить Гарри. Он рассказал еще кое-что и согласился пропустить нас. Поэтому оставь свои расспросы до лучших времен.

Он быстро зашагал вперед, попутно кивая стражникам и делая мне знаки, чтобы я не отставал. Мы миновали подъемную решетку и оказались в первом внутреннем дворе. Сесил остановился, сделав вид, что поправляет рукав, и прошептал:

– Мария тоже кое-чему научилась в этой жизни. Она отправила копию письма с другим посыльным и пустила слух о своей многотысячной армии. И теперь готовится выступить на Лондон. Наиболее разумные лорды покинули Совет и обсуждают, как встретить Марию. Саффолк среди них. Показательно, что и его супруга герцогиня заперлась в их поместье. Похоже, все, кроме леди Дадли, бросили Джейн и Гилфорда на произвол судьбы. Они все еще в тех самых покоях, где им полагается ждать коронации.

Сесил быстро огляделся по сторонам. Как стремительно все меняется в последние дни. Подумать только, я вынужден полагаться на этого человека, а ведь несколько часов назад он был моим злейшим врагом!

– Вероятно, Совет объявит Марию королевой уже сегодня, – продолжил Сесил. – Тогда мы сможем покинуть замок только с ее разрешения. Ты уверен, что хочешь довести дело до конца? На твоем месте я бы не пытался. Тауэр не то место, где хочется задержаться.

Я смерил его оценивающим взглядом:

– Да ведь вы боитесь! А я и не думал, что вы это умеете!

– Ты бы тоже боялся, будь у тебя хоть капля здравого смысла, – проворчал он.

Он расправил плечи и облачился в изысканную неуязвимость, как в мантию.

– Идем же. Покончим с этим скорее.

Мы зашагали к Белой башне.

Спеша за Сесилом, я едва успевал осознать, где нахожусь. Журчание Темзы в воротах отдавалось эхом. Вокруг смыкались неумолимые стены самой жуткой тюрьмы в Англии. Мимо нас деловито сновали стражники, пажи, разные слуги, никто из них не улыбался, и от этого становилось еще страшнее.

Сесил ни с кем не здоровался. Одетый в невзрачный плащ и простую бархатную шляпу, он выглядел как обычный торопливый клерк, каких тут было немало. Правда, любой из этих обычных клерков мог оказаться кем угодно. Я окинул взглядом двор и заметил, что за нами наблюдает какой-то человек. У меня на затылке волосы зашевелились от ужаса, но незнакомец исчез так же внезапно, как появился.

Кто это? Стоукс? Едва ли: он, должно быть, сопровождает герцогиню в ее поместье. Поддерживает свою госпожу в стремлении оказаться как можно дальше от незадачливой дочери Джейн. Видимо, я просто вымотался, вот мне и мерещится всякое. Нельзя позволять усталости брать верх. Вообще глупо было настаивать на выполнении этого поручения. Я в кольце неприступных стен; под ногами у меня подземелья, где людей подвергают самым изощренным пыткам. Смерть на эшафоте должна казаться этим несчастным благом по сравнению с жизнью в непрерывных муках. И отнюдь не всем суждено дожить до избавления на плахе.

От страха у меня засосало под ложечкой, но я изо всех сил старался сохранять невозмутимый вид. У входа в башню нас остановили. Сесилу вновь пришлось пустить в ход свои познания относительно семейных обстоятельств стражника и извлечь из кармана очередной кошелек. Нас пропустили.

Мы пересекли влажный холодный зал, куда никогда не проникало солнце. На стенах потрескивали факелы. Винтовая лестница вела на второй этаж, перекрытый балками. Путь нам преградили двое одетых в мундиры йоменов с непреклонными лицами. У обоих стражников на поясе висели тупорылые пистолеты.

– Мастер Сесил, сожалею, но нам запретили пускать кого бы то ни было, – сообщил дюжий парень.

В его голосе, однако, звучали извиняющиеся нотки. Выходит, Сесил знаком и с этим? Судя по всему, да, поскольку секретарь широко улыбнулся:

– Ах да, Том. Мне говорили, будто лорды приказали леди оставаться в покоях во имя ее же безопасности.

Он достал письмо Марии Совету и показал сломанную печать:

– Этот человек принес вести от леди Марии. Полагаю, нам с вами не стоит вмешиваться в семейные дела Тюдоров. – Сесил говорил непринужденно, почти дружелюбно. – Возможно, вскоре нам придется держать ответ за участие в злополучных событиях, сколь бы незначительно оно ни было. В такое время любая ошибка становится роковой. К тому же ему понадобится лишь несколько минут.

Добрый стражник Том определенно был того же мнения. Бесцеремонно отпихнув товарища, он отпер дверь. Я хотел пропустить Сесила вперед, но секретарь сам посторонился, давая мне дорогу.

– Мне в самом деле нужно забрать кое-какие бумаги, – пояснил он. – У тебя несколько минут.

Я шагнул внутрь. Комната была небольшой, но совсем не мрачной. Обычные дамские покои: стены завешаны гобеленами, толстые доски пола покрыты свежими камышами. Она сидела в кресле, лицом к окну, и смотрела на город. Не оборачиваясь, Джейн Грей произнесла:

– Я не голодна. И я не буду ничего подписывать. Положите то, что принесли, на стол и уходите.

– Миледи. – Я низко поклонился.

Леди Джейн порывисто встала. На ней было богато украшенное платье, рыжие волосы свободно рассыпались по худеньким плечам. За окном сгущались сумерки, и в полумраке Джейн казалась совсем крошечной, ребенком, одетым во взрослый наряд.

– Я… я вас знаю, – запинаясь, прошептала она.

– Да, миледи. Оруженосец Прескотт. Вы видели меня в Уайтхолле. Я польщен, что вы не забыли.

– Уайтхолл… – повторила она, содрогнувшись всем телом. – Какое ужасное место.

Мне хотелось крепко обнять ее и прижать к себе. Душа этой девочки не знала мира вот уже много лет, и впереди ее ждали лишь новые невзгоды. Я шагнул к ней и протянул письмо Марии:

– У меня совсем мало времени. Я здесь, чтобы предостеречь вас от отчаяния. Ее величество передает вам это.

Она отшатнулась:

– Ее величество? Значит, все свершилось?

– Свершится скоро. К ночи Совет признает ее. Армия герцога бежала. Его капитуляция – вопрос времени.

Закусив губу она разглядывала письмо в моей руке.

– Бог, в своей бесконечной мудрости, мне свидетель, я никогда не желала этого, – отозвалась она. – Герцог и его супруга, мои родители, Совет – все они принудили меня. Заставили выйти замуж за Гилфорда и принять их предложение. Это я и скажу Марии, если, конечно, она сможет простить меня.

– Уже простила. Ее величество знает, как вас цинично использовали.

Властным жестом она остановила меня и заговорила твердым голосом:

– Умоляю, не пытайтесь облегчить мое бремя. Я повинна в государственной измене. Мой долг – принять положенную кару. Негоже уклоняться от предназначенного судьбой, пусть даже это стоит мне жизни.

С трудом сдерживая подступившие слезы, я протянул ей письмо:

– Ее величество не допустит, чтобы вы страдали. Как только она выявит подлинных виновников происшедшего, вы будете свободны. И вернетесь домой, миледи, к своим наукам и книгам.

– Мои книги… – Ее голос пресекся.

Больше сдерживаться не было сил. Метнувшись к Джейн, я порывисто обнял ее. Она прижалась к моей груди и беззвучно заплакала.

Свет за окном угасал. В эту минуту я хотел поведать ей все. Пусть Джейн узнает, что не одинока. У нее есть дядя, которому небезразлична ее судьба. Но слова признания застряли у меня в горле. Правда слишком опасна. И без того нелегкое бремя станет для Джейн еще тяжелее. Быть может, однажды я сумею понять, зачем Дадли сотворили все свои преступления. Лишь одного я не смогу простить им никогда – разрушенной жизни этой пятнадцатилетней девочки.

Она отстранилась. На бледных щеках стремительно высыхали слезы. Взяв скомканное письмо, Джейн спрятала его в карман платья:

– Я прочту позже.

Она намеревалась сказать что-то еще, но тут раздался звон колоколов.

– Нужно спешить, – забеспокоилась она. – Вам грозит беда, если вас обнаружат здесь.

– Миледи, – отозвался я, – если я когда-либо понадоблюсь вам, лишь дайте знать.

Джейн улыбнулась:

– Даже вы не спасете от жребия, уготованного мне Господом.

Я поклонился и уже у двери оглянулся через плечо. Она вернулась к бдению у окна, вокруг хрупкой фигурки сгущалась тьма.

В коридоре на табурете сидел Сесил. Поднявшись, он поблагодарил Тома и взял меня под руку:

– Я хотел было идти за тобой. Ты слышал колокола? Нужно уходить немедленно. Самое большее через час ворота закроют именем королевы Марии. Тауэр станет ее тюрьмой.

Я отдернул руку:

– Бог в помощь. А у меня есть еще одно дело.

Сесил изумленно уставился на меня:

– Нет, и думать не смей. Я знаю, что ты затеял. Это чистой воды безумие. Она не пленница. Ей дозволено свободно перемещаться по Тауэру. Вот она обрадуется, увидев тебя живым и невредимым.

– Не обрадуется. Ее сейчас заботит только спасение драгоценного сыночка. Кроме того, доказательств не осталось. Элис мертва. Я больше не представляю угрозы, да и раньше не представлял.

– Как бы то ни было, неужели ты отдашь свою жизнь в ее руки? – В голосе Сесила впервые с момента нашего знакомства звучало искреннее участие. – Подумай как следует. Я не отвечаю за последствия.

– Вы и не должны. Перегрин ждет меня с лошадьми в поле за городом. Если я не объявлюсь к ночи, он поскачет в Хэтфилд. Можете ехать вместе, вас ведь ждет семья. Но я остаюсь. Она мне кое-что должна.

Сесил стиснул зубы. Несколько долгих мгновений он не двигался, а потом набросил плащ и поднял сумку.

– Желаю тебе обрести утраченное, – быстро сказал он и побежал вниз по лестнице, не оглядываясь.

Поборов новый приступ страха, я обратился к стражникам:

– Не покажете ли дорогу к покоям лорда Гилфорда?

– Я отведу вас к нему, – с готовностью откликнулся йомен Том.

Глава 30

Потертые ступени вели на верхний этаж. Поднимаясь вслед за Томом, я отчаянно храбрился. С каждой секундой грядущий разговор страшил меня все больше.

Мы оказались возле узкой двери. Том говорил со стражей, а я изо всех сил боролся с искушением сбежать. Еще не поздно догнать Сесила. Он тоже чудовище, но с ним все же привычнее вести дела. Можно разыскать Перегрина в поле, и к ночи я буду с Кейт и Елизаветой, надежно укрытый в усадьбе принцессы. Что мешает мне и дальше пребывать в неведении? Что бы ни ждало меня за этой дверью, результатом будут только новые мучения.

Размышляя, я нащупал во внутреннем кармане загадочный символ моей истории. Довольно сомнений. Я должен сделать это – хотя бы ради Элис.

– Пять минут. – Том вручил мне пистолет. – Только осторожнее. Она там, похоже, совсем взбесилась.

Он отпер и распахнул дверь. Затолкав пистолет за пояс, я вошел в покои. Посреди комнаты стоял большой, обитый кожей сундук с грудой одежды. На полу беспорядочно валялись бумаги и книги. В углу два взмокших человека пытались оттащить от стены деревянный комод. Две почти одинаковые копны светлых волос, два тела, словно отлитые из одной формы. Она обернулась на звук открывшейся двери, готовая лицом к лицу встретить незваного гостя.

– Наконец-то соизволили… – начала она и осеклась. – Кто ты? Как смеешь беспокоить нас?

Она хотела говорить властно, но голос не слушался. От прежнего облика уверенной высокомерной дамы не осталось и следа. Бросались в глаза седые пряди в ее растрепанных волосах, лицо выглядело измученным. Она как будто не узнавала меня.

Тут я сообразил: борода и шляпа. Я обнажил голову:

– Я полагал, вы узнаете меня из тысячи, миледи.

Гилфорд заскулил. Леди Дадли, яростно оскалившись, зашипела и медленно приблизилась ко мне:

– Ты? Ты должен быть мертв!

Ее глаза не выражали ничего. Теперь я понимал, что она больна. Все эти годы болезнь подтачивала ее разум и дух. Она держала это в тайне от всех, никому не удавалось проникнуть сквозь ледяную завесу. Но мало-помалу недуг одерживал верх. Все эти годы она оставалась преданной супругой, а герцог предал ее. И леди Дадли оказалась не в силах более скрывать боль и отчаяние. Она принесла свою жизнь в жертву, но в награду получит лишь забвение и неблагодарность. Подобно раненому хищнику она мечется, призывая на выручку всю свою изворотливость. Невыносимое горе – вот что сейчас двигает ею. Это я мог понять, хотя понимание и не давало утешения.

– К сожалению, вынужден вас разочаровать, – ответил я.

Она скривила губы:

– Вечно путаешься у всех под ногами. Тебе это всегда нравилось.

Леди Дадли отбросила непослушную прядь со лба жестом, отдаленно напоминавшим о былом изяществе.

– Какая скука. А я-то было решила, что избавилась от твоего общества.

– О, вы избавитесь – лишь ответьте на мои вопросы.

– Ты… ты не лезь к нам! – завопил Гилфорд из-за спины матери.

– Тихо, – одернула сына леди Дадли, не сводя с меня глаз. – Пусть болтает, а мы послушаем. Нам это ничего не стоит.

Отбросив полу плаща, я показал пистолет Тома у себя на поясе. Она прищурилась:

– Я не ахти какой стрелок. Но в такой маленькой комнате даже я легко попаду во что-нибудь. Или в кого-нибудь.

Она сделала шаг, заслонив собой Гилфорда:

– Мой сын ни при чем. Он ничего не знает. Задавай свои несчастные вопросы и проваливай. У меня много неотложных дел.

Она говорила правду. Колокола застали их за сборами. Как и Джейн, леди Дадли понимала: этот звон предвещает близкую развязку драмы. Поэтому обливаясь потом, они с Гилфордом тащили комод к двери, чтобы заблокировать ее и выиграть время. Она не сомневалась: вот-вот Совет официально объявит арестованным ее младшего сына. Единственное живое существо, которое она сумела полностью подчинить своей воле и которое по-настоящему любила. Лишь снедавшая ее жажда мести была сопоставима с этой роковой страстью. По крайней мере, она оставалась человеком – могла любить. И ненавидеть.

– Вам его не спасти, – возразил я. – Эти колокола звонят в честь королевы Марии. Вы проиграли. Гилфорд Дадли никогда не наденет корону. Будет большой удачей, если он вообще сохранит голову.

– Да я порву тебя на куски, чертова дворняга! – рявкнул Гилфорд.

Его мать зловеще расхохоталась:

– Думаешь, ты такой умник? Никогда я не хотела короны для своего сына. Мой муж пошел бы на все ради трона, но не Гилфорд. Я спасу его. Пусть мне придется ползать на коленях. Мария – женщина, ей знакома горечь утраты. Она поймет: сын не должен отвечать за проступки отца.

Она подошла еще ближе, и меня обдало ее кислым дыханием.

– Но ты – ты потерял все. Мистрис Элис мертва, а от меня ты больше ничего не узнаешь. Тебя не существует. Никогда не существовало.

Я позволил ей насладиться моментом и произнес:

– Я знаю про мастера Шелтона.

Она оцепенела.

– Арчибальд Шелтон, – продолжил я, – ваш преданный мажордом. Я знаю, это он стрелял в меня в ту ночь в Гринвиче. Тогда казалось странным: как мог промахнуться такой меткий стрелок, прославленный в Шотландскую кампанию. Потом я понял, что он и не стремился попасть. Мастер Шелтон целился в стену, пытаясь спасти мою жизнь. Просто так получилось, пуля попала мне в плечо рикошетом.

– Дурак! – прошипела она. – Да, Шелтон взял пистолет, но было темно. Он плохо видел. Будь там светлее, он бы не промахнулся. Он презирает тебя за все твои фокусы.

– О нет, едва ли, – ответил я. – Но вы ничего не подозревали? Он ничего не рассказывал. Это ему мистрис Элис доверила правду о моем рождении. Вы знали только, что есть еще один человек, владеющий тайной. И он раскроет ее, как только вы причините мне или Элис какой-либо вред. Вы не догадывались, кто это мог быть. Мастер Шелтон верил в историю про гибель мистрис Элис по дороге с ярмарки. Верил, как и я. Но в спальне Эдуарда он увидел Элис живой. Он понял, насколько далеко вы зашли. Вы думали, ради вас мастер Шелтон пойдет на все. Но его подлинной миссией было защитить меня – сына его прежнего господина Чарльза Саффолка.

Внезапно леди Дадли кинулась на меня и вцепилась ногтями в лицо, завывая, точно зверь. От неожиданности я потерял равновесие. На шум в комнату вбежали стражники и с трудом оттащили ее. Леди Дадли отчаянно сопротивлялась, выкрикивая бессвязные ругательства.

– Нет! – запоздало завопил я. – Подождите! Оставьте ее! Мне нужно…

Слишком поздно. Двое стражников волокли ее прочь, и пронзительный визг отдавался эхом в каменных стенах. Эти звуки еще долго будут преследовать меня в ночных кошмарах.

Эхо смолкло вдали. Том, стоя на пороге, поторопил меня:

– Вам пора. Они закрывают ворота по указанию Совета. Не к чему вам задерживаться здесь на ночь.

Я тупо кивнул и без возражений двинулся к двери. За моей спиной послышался сдавленный всхлип. Я оглянулся. Гилфорд съежился на полу, закрыв руками лицо. Я безуспешно попытался пробудить в себе сострадание, но с грустью понял, что способен испытывать к этой жалкой фигуре лишь отвращение.

– Где он? – спросил я.

Гилфорд поднял заплаканные глаза.

– Кто? – дрожащим голосом спросил он.

– Мастер Шелтон. Где он?

– Он… он готовит нам лошадей, – задыхаясь от слез, проговорил Гилфорд.

Резко развернувшись, я вышел из комнаты.

Спускалась ночь. Во внутреннем дворе коптили факелы, их дымный свет вязал причудливые узоры на стенах. Слышался нестройный звон, словно здешние священники поголовно от радости вылезли на свои колокольни. За пределами Тауэра весь Лондон жил ожиданием торжеств в честь законной королевы, но внутри царило смятение. Сторонники герцога, осознав свою ошибку, спешно готовились к бегству. На стенах, однако, по-прежнему толпились вооруженные люди, а ворота оставались заперты.

Сердце едва не выпрыгивало у меня из груди, пока я бежал вниз по ступеням Белой башни. Пытаясь справиться с дыханием, я оглядывал двор в поисках той самой фигуры, которая, как выяснилось, не была плодом разгоряченного воображения.

Это был мастер Шелтон в черном плаще. Он помогал леди Дадли и Гилфорду готовить побег и увидел нас с Сесилом заходящими в башню. Он должен быть где-то поблизости. Леди Дадли ждала его. Мажордом не покинул бы ее, не убедившись, что сделал для своей госпожи все возможное. Мастер Шелтон не обманул бы доверия Дадли, он всегда был верен долгу до самого конца.

Но ведь дело не только в этом. Он служил Чарльзу Саффолку до того, как прибыл к Дадли, и мистрис Элис знала его еще по тем временам. Втайне от леди Дадли она доверила ему правду обо мне. Мастер Шелтон оплакивал смерть моей матери, недаром он принес Марии тот сломанный артишок. Он спас мне жизнь в Гринвиче. Все это было мне ясно – неясной оставалась лишь связь Шелтона с моей матерью. Не из-за него ли она так тщательно скрывала свою беременность? Я назвал себя сыном Чарльза Саффолка с целью выбить почву из-под ног леди Дадли, но в действительности я чувствовал: здесь что-то не сходится. У меня по-прежнему не было ключа, открывающего последнюю запертую дверь моей тайны. Этот ключ у него. Только мастер Шелтон может сказать, кто мой отец.

Чертыхаясь, я продирался через толпу в сгущающейся тьме. Фигуры в темных плащах скользили мимо меня, словно тени. Мне никогда не отыскать его в этой толчее. Нужно оставить эту затею и бежать, пока не закрыли ворота и я не очутился в ловушке.

В замешательстве я направился вслед за людским потоком. В тени возле стены напротив меня мелькнула какая-то фигура. Лицо закрывал капюшон, человек стоял не двигаясь, точно мраморная колонна. Я замер в напряженном ожидании, и тут он поднял взгляд. Наши глаза встретились, и в следующую секунду я бросился к нему. Мастер Шелтон мгновенно развернулся на каблуках и побежал прочь, тяжело топая мощными ногами. Толпа расступалась перед ним, как испуганные коровы перед мясником.

Я мчался очертя голову. Теперь мастера Шелтона было хорошо видно в толпе из-за его широченных плеч. Мощеная мостовая, что вела к воротам, сужалась – спасавшиеся бегством чиновники и слуги давились в узком проходе. Подъемную решетку закрыли. Сзади раздался грохот копыт – приближался конный патруль в сопровождении десятка стражников в шлемах и кирасах.

Солдаты принялись беспорядочно выдергивать людей из толпы, выкрикивая:

– Кому служишь? Королеве или герцогу?

Слышался тошнотворный звук вспарываемой кожи. Стражники кололи пиками направо и налево. Запахло кровью и мочой. Обезумевшие от ужаса люди карабкались на решетку по головам, проламывая друг другу черепа и круша ребра.

Мастер Шелтон пытался выбраться из охваченной паникой толпы. Если кто-то из солдат распознает в нем слугу герцога, его тут же прикончат. Люди расступались перед забрызганным кровью стражником на огромном тяжеловозе. Несколько несчастных попадали в ров, уже кишевший утопленниками и теми, кто отчаянно пытался выплыть. Изо всех сил работая плечами, я пробивался к мастеру Шелтону. Мажордом высоко держал голову, сморщенный шрам бросался в глаза. К нему уже направлялся стражник.

Я закричал, предупреждая Шелтона, но в этот миг толпа пришла в движение. Решетку удалось поднять. Люди рвались к воротам и, обдирая колени и локти, ползли под решеткой в надежде избежать ареста и казни.

Мастер Шелтон исчез. Мне приходилось толкаться локтями, чтобы устоять на ногах. С трудом удерживая равновесие, я двинулся вперед прямо по телам упавших и затоптанных в панике. Людской поток вынес меня к причалу.

Я крутил головой в поисках мастера Шелтона. Его нигде не было. Толпу теснили конные и пешие стражники. Перепуганные люди то и дело прыгали с причала в воду: прилив страшил их меньше, чем опасность напороться на пику.

– Нет! – завопил я, поняв, что меня несет прямо в реку. – Не-е-ет!

Громко крича, я нырнул в раздувшуюся от прилива Темзу.

Спустя несколько часов, весь промокший и провонявший, я добрался до поля за окраиной. Лондонское небо озаряли отблески пожаров. Город за моей спиной словно сотрясался от колокольного звона.

Кое-как я подгреб к ступеням на южном берегу Темзы. Мне чудом удалось избежать судьбы несчастных, которых затянуло водоворотом в заводи. Оказавшись в воде, многие выбирались обратно на причал, и там их ждали солдаты с пиками. Как видно, в тот вечер смерть не щадила слуг герцога, даже самых незначительных. Интересно, удалось ли выбраться Сесилу? Скорее всего, да. Мастер секретарь был гением выживания. Я старался не думать о мастере Шелтоне. Вряд ли он умеет плавать. Еще более печальными были воспоминания о Джейн Грей, в одночасье ставшей политической преступницей. Теперь судьба ее всецело зависит от милости королевы.

Нужно гнать прочь мрачные мысли, сейчас не до них. Я тащился к дороге, хлюпая сапогами и волоча за собой промокший плащ. Интересно, далеко ли до Хэтфилда? Хорошо бы подсушиться, чтобы выглядеть не как бродяга. Тогда, может, и удастся сесть в попутную повозку.

Отойдя от города на безопасное расстояние, я плюхнулся на землю и пошарил в кармане мокрого плаща. Золотой лист был на месте. Я заботливо переложил его в джеркин, а плащ тщательно выжал и скатал в сверток. В этот миг послышался стук копыт.

Я скорчился за ближайшим кустом боярышника. Укрытие ненадежное, но в безлунную ночь сойдет и такое. Может быть, эти люди сами в бегах, и им будет не до меня. Съежившись и затаив дыхание, я наблюдал, как приближаются два всадника в шляпах и плащах. Один из них придержал коня возле моего куста, и я беззвучно выругался.

– Ну, вот и он, – произнес знакомый голос.

Я поднялся, несмело улыбаясь.

Сесил сидел верхом на Дьяконе. Рядом на Шафране восседал Перегрин.

– Наконец-то! – радостно воскликнул мальчик. – Мы ищем тебя уже битый час и все думаем: в какую переделку ты попал! Похоже, снова искупался. Может, ты наполовину рыба?

Я ответил ему суровым взглядом исподлобья.

– Нашел ли ты утраченное? – тихо поинтересовался Сесил.

– Почти.

Я прикрепил плащ к седлу и, вскочив на Шафрана впереди Перегрина, добавил:

– Опыт был не из приятных.

– Кто бы сомневался.

Сесил заметил мой взгляд, устремленный на силуэт Тауэра.

– Сброд беснуется, – пояснил он. – На улицах беспорядки, требуют казни Нортумберленда. Надеюсь, королева Мария окажется достойна его крови.

Мы обменялись взглядами, полными молчаливого понимания. Нам полагается быть врагами, но время требует от нас иного.

– В Хэтфилд! – объявил Сесил.

Мы расстались спустя несколько часов, когда на горизонте уже занимался рассвет. Усадьба Сесила располагалась в нескольких милях от Хэтфилда, и он подробно разъяснил мне дальнейший путь. Настал неловкий момент прощания. Я пробормотал слова благодарности за то, что он помог Перегрину.

– Хотя ведь было сказано этому плуту: не жди меня, – укоризненно добавил я.

– Был счастлив оказаться полезным, – поклонился Сесил. – Приятно сознавать, что и я не совсем лишен благородных качеств. Мои наилучшие пожелания ее высочеству и, разумеется, мистрис Стаффорд.

Напоследок глянув на меня с многозначительным видом, он пришпорил коня.

Я смотрел ему вслед. Едва ли мы можем стать друзьями – слишком многое нас связывает и разделяет. Но если Елизавете понадобится сподвижник, лишенный принципов, лучше Уильяма Сесила ей не найти.

Перегрин за моей спиной почти спал.

– Держись покрепче, – предупредил я. – До самого Хэтфилда останавливаться не будем.

Мы мчались навстречу светлеющей полоске неба через летние луга и буковые рощицы и наконец увидели впереди дом из красного кирпича, окруженный высокими дубами. В утреннем воздухе витал аромат свежего хлеба.

Я пустил Шафрана шагом. Хэтфилд не был праздным поместьем: моему взору предстали огороженное пастбище, фруктовый сад, маслобойня и множество хозяйственных построек. Я уже догадывался, что сад будет очень милым, хотя и диковатым – совсем как его хозяйка.

Я чувствовал, как на меня снисходит покой. Быть может, в этом месте мне суждено исцелиться. И тут я увидел женскую фигурку. Она стремглав бежала навстречу нам по дорожке, и растрепанные золотисто-каштановые волосы развевались вокруг ее головы. Я радостно замахал рукой.

Наконец-то я дома.

Хэтфилд

Глава 31

Кажется, это не сон.

Кейт привела меня в эту комнату, когда я был уже наполовину в беспамятстве, и уложила в постель. Я лежал под накрахмаленной простыней и наслаждался благоуханием лаванды. Аромат, исходивший от венка на стене, смешивался с запахами свежего белья и отполированной мебели.

Вытянув покрытые кровоподтеками ноги, я осторожно поднялся и сделал несколько шагов к окну. Не знаю, сколько времени я проспал, но чувствовал себя бодрым и практически исцелившимся. Где-то здесь должна быть моя одежда: помнится, Кейт стаскивала ее с меня.

Внезапно, без стука, распахнулась дверь. На пороге возникла мистрис Эшли с подносом.

– Завтрак! – провозгласила она. – Хотя, вообще-то, уже ужин. Ты проспал почти весь день. И твой дружок-грязнуля тоже. Он на кухне приканчивает ягненка.

Я изумленно хлопал глазами и тщетно пытался прикрыть наготу.

– Брось, милый, – отмахнулась она. – Меня можешь не стесняться. Я видела мужчин в чем мать родила. Я, может, по твоим меркам и старовата, но так и знай: я замужняя женщина.

– А… моя одежда? – ошеломленно пролепетал я.

При нашей первой встрече мистрис Эшли сверлила меня подозрительным взглядом. Я с трудом узнавал ту сердитую мегеру в этой дружелюбной женщине с веселым голосом.

– Стирают твою одежду.

Она сняла салфетку с подноса. Там оказались белый хлеб, сыр, фрукты и соленое мясо.

– В шкафу чистая рубашка, джеркин и штаны. У одного конюха оказался примерно твой размер и рост. Не особо шикарно, но на первое время сгодится.

Мистрис Эшли рассматривала меня как ни в чем не бывало.

– Да не волнуйся ты. Мистрис Стаффорд нашла все, что у тебя было припрятано в подкладке, и сохранила. Она в саду собирает травы. Можешь пойти к ней, только сперва поешь и умойся. – Она кивнула на оловянный кувшин и чашу у окна. – Бороду лучше сбрей. Ты для нее слишком тощий. Вода в кувшине, а мыло в чаше. Это мыло мы делаем сами. И, скажу тебе, оно ничуть не хуже тех надушенных французских штучек, что стоят в Лондоне целой казны.

Она зашагала к двери, но остановилась и снова повернулась ко мне. Я поспешно сдернул с постели простыню и обернул ее вокруг талии.

– Мы в долгу у тебя, – сказала мистрис Эшли. – Мистрис Стаффорд рассказала, как ты помог ее высочеству повидаться с его величеством, Господь упокой его душу. И как спас ее от герцогских когтей. Если бы не ты, как знать, чем бы дело кончилось? Нортумберленд всегда желал ей только зла. Я убеждала ее уехать из того дома, но разве она станет слушать? Никого никогда не слушает. Видно, считает себя неуязвимой. И это не доведет до добра, помяни мое слово.

Надо же, какая болтушка эта мистрис Эшли. Кто бы мог подумать!

– Большая честь служить ее высочеству, – пробормотал я, поклонившись.

– Ну да, – хмыкнула она. – Служить ей не конфетки кушать, сам увидишь. Я-то знаю. Я при ней с тех самых пор, когда она была вот такой крошкой. И пойди найди еще такую упрямицу! Всегда поступала по-своему. И все же мы любим ее до беспамятства. Ты и глазом не моргнешь, а она уже в твоем сердце. Она это умеет. И будет крутить тобой как захочет, а ты и не пикнешь. Так что ты поосторожнее. Там, где надо, она может быть хитрее лисицы.

Мистрис Эшли улыбнулась:

– Ладно, пойду. Они обе ждут тебя, даже не знаю, которая больше. Но помойся как следует. У ее высочества нюх, как у гончей. И кого она точно не выносит, так это потных и чересчур надушенных.

Когда дверь за ней закрылась, я с жадностью набросился на еду. Насытившись и помывшись, я вытащил одежду из шкафа. Тут же в комнате оказалась моя седельная сумка со всем содержимым. Я осторожно извлек оттуда сборник псалмов в потертом кожаном переплете и открыл титульный лист.

«…Votre amie, Marie».

Я с нежностью смотрел на буквы, написанные любящей рукой, прикосновений которой я не помнил. Положив книгу на столик возле кровати, я мысленно пообещал себе перечитать любимый псалом мистрис Элис. И выучить наизусть.

С помощью мыльной пены, ножа и осколка зеркала из моей сумки мне кое-как удалось побриться. Смыв остатки щетины и пены, я с изумлением и даже испугом смотрел на собственное отражение. Лицо в зеркале было все в ссадинах, бледное, с заострившимися чертами и отмеченное зрелостью. То лицо двадцатиоднолетнего юноши, к которому я привык, куда-то исчезло. Из зеркала на меня взирал незнакомец – и отныне этим незнакомцем был я сам. Но теперь я знаю, кто он, и смогу управлять им. Мне предстоит научиться многому, чтобы выжить в новом мире. Я готов побороться за свое место.

Но мне не суждено успокоиться, пока я не разыщу мастера Шелтона. Ему известно еще что-то. Он служил Чарльзу Брэндону, он оплакивал смерть его жены, моей матери. Знал ли он, что мистрис Элис хранила такой же лепесток золотого артишока, как и переданный им Марии Тюдор? И почему он оказался у Элис, – возможно, и это ему известно. Тайна не раскрыта окончательно, и ключ к разгадке у мастера Шелтона.

Я облачился в одежду конюха. Все вещи оказались на удивление впору.

Миновав главный зал с массивными стропилами и фламандскими гобеленами, я прошел в сад через распахнутую дубовую дверь. Поздний летний вечер окутывал бархатным покрывалом шиповник и ивы.

Кейт, склонившись над своей грядкой с травами, укладывала в корзину свежесобранный чабрец. Увидев меня, она подскочила от радости, так что соломенная шляпка соскользнула с ее затылка и повисла на ленточках. Не говоря ни слова, мы кинулись друг другу в объятия, и я понял, как скучал все это время без нее.

– Надеюсь, ты хорошо спал, – наконец прошептала она, оторвавшись на секунду от моих губ.

– С тобой спал бы еще лучше, – отозвался я, поглаживая ее по спине.

Она расхохоталась:

– Лучше спят только покойники! – И добавила уже серьезнее: – Не вздумай меня искушать. Не собираюсь уступать приставаниям всяких грязных котяр, что болтаются тут по дому!

– Вот это мне в тебе и нравится, – пробормотал я и снова приник к ее губам.

Мы сидели на скамейке, взявшись за руки, и любовались вечерним небом.

– Смотри, что у меня есть.

Кейт достала из кармана юбки золотой лист и, к моему изумлению, серебряный с ониксом перстень Роберта Дадли.

– Совсем забыл про него, – пробормотал я, примеряя кольцо на палец.

Оно оказалось велико.

– Знаешь, чем все закончилось? – спросила она.

– Герцог выступил на Фрамлингем, и армия покинула его. Это последнее, что я слышал.

Кейт кивнула:

– Сегодня пришли известия. Герцог так и не дошел до Фрамлингема. Как только Совет провозгласил Марию королевой, Арундел и все прочие бросились к ее ногам. Арундел отправился арестовывать Нортумберленда, лорда Роберта и его братьев. Их препроводили в Тауэр. Гилфорд уже там. – Помолчав, она добавила: – Говорят, Мария приказала казнить их.

Я стиснул кольцо:

– Ее трудно винить за это.

Мне вспомнились те далекие времена, когда напуганный мальчуган прятался на чердаке и мечтал, чтобы братья Дадли приняли его в свою компанию.

Кейт взяла меня за руку:

– Хочешь рассказать мне что-нибудь? Этот золотой лепесток – удалось выяснить, что он значит?

– Это лист.

Мы встретились взглядами, и я вложил вещицу в ее открытую ладонь.

– Я расскажу тебе все. Только мне нужно немного времени, чтобы самому разобраться. И она ждет меня. Мистрис Эшли сказала.

От меня не ускользнуло, что Кейт слегка отстранилась. Ей трудно с этим справляться, но нам обоим придется жить с этим, если мы хотим быть вместе. Елизавета стала частью каждого из нас.

– Да, она ждет. Днем у нее опять был приступ головной боли. Поэтому я и собираю травы для ее вечернего питья. Но она просила, чтобы ты пришел, как только будешь готов. Хочешь, я отведу тебя? Она сидит над книгами в галерее.

Я прижал ее руку к губам:

– Прелестная Кейт, мое сердце навек принадлежит тебе.

Она посмотрела на наши переплетенные пальцы и вздохнула:

– Ничего ты пока не понимаешь. Я-то знаю ее лучше, чем ты. Прекраснее госпожи ты не найдешь на всем белом свете. Но взамен она потребует вечной преданности.

– Она ее уже получила. Но это и все.

Я поднялся, шутливо поддел пальцем ее подбородок и поцеловал:

– Береги этот лист. Он теперь твой. В подтверждение предложения, что я делаю тебе. И если ты ответишь мне согласием, я подберу для него подходящее кольцо.

Ее глаза блеснули радостью, и это было лучше всяких слов. Потом у меня будет много случаев убедиться: ничто не способно повредить моим чувствам к Кейт. Ее любовь давала надежное убежище от смятения этих дней, от придворного лукавства и от моей тайны.

Я проследовал за Кейт назад в дом. У входа в галерею я остановился. Одинокий силуэт Елизаветы в рассеянных лучах уходящего солнца казался выше, чем обычно. Бледно-лиловое платье отражало свет, словно гладь озера. Незабранные рыжие волосы струились по плечам. Она была похожа на молодого оленя, пойманного на просеке. Уриан устроился у ног хозяйки.

Набрав в легкие воздуха, я шагнул внутрь и поклонился. Уриан восторженно залаял и бросился ко мне. Елизавета обернулась с решимостью, более подобающей охотнику, чем молодому оленю. Приблизившись, я заметил у нее в руках какую-то бумагу.

Я встретил взгляд ее янтарных глаз:

– Несказанно рад видеть вас в безопасности, ваше высочество.

– И в добром здравии, не забудь добавить, – поддразнила она. – А как ты, друг мой?

– У меня все превосходно, – негромко откликнулся я.

Улыбаясь, она поманила меня к дивану у окна. Явно ее любимое место, судя по потертой обивке и неустойчивой стопке книг в углу. Я присел на край, выждав несколько секунд, как того требовали приличия. Уриан еще раз обнюхал меня и улегся у ног.

Елизавета уселась напротив, близко, но не слишком. Тонкие пальцы беспокойно мяли бумагу. Я вспомнил, как эти же руки метко опустили булыжник на голову стражнику. Удивительно, до чего же переменчива ее природа, подвижна, как ртуть.

И в этот миг я проникся реальностью всего происходящего. Чего ждать от Елизаветы, если я скажу ей правду о себе? Может быть, она будет рада возвращению утраченного родственника в лоно семьи. А может, подобно своей чудовищной кузине герцогине Саффолк, увидит во мне угрозу. В конце концов, почему бы и нет: если я действительно сын Чарльза Саффолка, я ее соперник. Хотя в моих жилах течет кровь Тюдоров, корона мне ни к чему. Однако Елизавета, возможно, в это не поверит.

– А ты довольно привлекательный, – заметила вдруг принцесса, будто прочтя мои мысли.

Она словно видела меня впервые.

– Такой худощавый, светло-серые глаза, волосы цвета зрелого ячменя… Твоя внешность показалась Джейн знакомой. Это неудивительно. Ты похож на моего брата. Эдуард мог бы стать таким, доживи он до твоих лет.

Во мне бурлили смешанные чувства. В этот миг мне было не важно, примет ли меня Елизавета в качестве родственника. Я отложу исповедь до лучших времен. Нужно нащупать свой собственный путь в новом мире, где мне предстояло поселиться. Я не солгал Кейт – до самой смерти я не скажу ей ни слова лжи, – но в то же время твердо знал, что влюблен в принцессу. Да и как могло быть иначе? Просто моя любовь была не такой, как низменная страсть Дадли, и это приносило облегчение. Любить Елизавету Тюдор означает всегда хотеть большего, чем возможно получить. Вечно пребывать между раем и адом, тоскуя о недостижимом. И в этом смысле мне было жаль Роберта Дадли. Образ Елизаветы, запечатленный в его сердце, манил его в рай, но цепями плоти он был прикован к вратам ада.

– О чем ты задумался, оруженосец?

Ее голос вернул меня на землю.

– Простите, ваше высочество. Я думал обо всем случившемся.

Елизавета испытующе посмотрела на меня. Я снял с пальца слишком большое кольцо:

– Оно ваше. Лорд Роберт дал его мне в ту ночь, отправляя с поручением к вам.

Принцесса протянула дрожащую руку:

– Ты сильно рисковал, чтобы доставить его по назначению. Я знаю. Иные сказали бы, чересчур сильно.

– Как знать, ваше высочество.

– Но ты не боялся. Скажи, стоило ли все случившееся такого риска?

Она ждала моего ответа и на глазах превращалась из гордой принцессы в обычную молодую женщину смятенную и ранимую.

– Да, – твердо ответил я. – Каждый миг. И я снова рискнул бы всем, дабы услужить вам.

Елизавета слабо улыбнулась:

– Не пожалеешь ли ты о своих словах, оруженосец?

Она протянула мне смятую бумагу, что сжимала в руке:

– Это приглашение в Лондон от моей сестры. Или, точнее, от ее нового лорд-камергера. Она ожидает увидеть меня на торжествах в честь ее победы. – Она умолкла на секунду и продолжила почти шепотом: – Мне понадобится твой острый глаз. Мария и я… мы не совсем обычные сестры. Слишком много боли разделяет нас, слишком много утрат. Она не в силах простить меня, хотя моя вина лишь в том, что я дочь соперницы ее матери.

Хотелось коснуться ее, но я не осмелился.

– Я с вами, – вместо этого произнес я. – И все остальные тоже. Мы не дадим вас в обиду.

Елизавета кивнула и спрятала кольцо Роберта в корсете. Письмо выскользнуло из ее рук и упало на пол. Несколько бесконечных минут мы сидели молча, а потом она неожиданно звонко расхохоталась:

– Фу, как мрачно! Ты умеешь танцевать, Брендан Прескотт?

– Танцевать? – недоуменно переспросил я. – Н-нет, я никогда не учился.

– Никогда не учился? – Она резво вскочила, и Уриан радостно прыгнул к ней. – Мы должны это исправить немедленно. Как же ты собираешься блистать при дворе, не умея танцевать? Это главный козырь любого порядочного джентльмена. Запомни: судьбы королевств решаются не на поле боя и не на советах, а в танцевальных залах.

Я несмело улыбнулся, а она хлопнула в ладоши, и откуда ни возьмись выскочили Кейт и Перегрин. Так я и знал: прятались где-то поблизости, ожидая сигнала Елизаветы. Иначе почему Кейт держит в руках лютню?

Перегрин, отмытый дочиста и облаченный в зеленый бархат под цвет глаз, выглядел заново родившимся. Он просиял от уха до уха, когда Елизавета поручила ему отстукивать ритм по книге.

– Медленно. Представь, что это литавра. Или круп своенравного жеребца. Кейт, а ты играй павану, что мы разучивали на прошлой неделе, – ту французскую, с двухдольным метром.

Кейт тронула струны и посмотрела на меня с притворной ревностью, явно замышляя месть. У нее еще будет возможность совершить возмездие. А пока что я сдался на милость принцессы – Елизавета взяла меня за руку и закружила в танце.

Послесловие автора

Перед вами художественное произведение. Его исходная точка – вопрос: «А что было бы, если?..» Как и в любой художественной книге, в этом романе возникает сложная комбинация из фактов и вымысла; логика и воображение действуют на равных. Я старался придерживаться исторической достоверности и фантазировать, оставаясь правдоподобным. Кое-что, однако, мне пришлось добавить к реальным событиям, чтобы получилось целостное повествование.

Прежде всего отмечу следующее: отсутствуют какие-либо подтверждения присутствия Елизаветы при дворе накануне кончины Эдуарда VI. Не существует доказательств представленной в книге версии о медленном отравлении Эдуарда. Тем не менее описанные мной события девятидневного правления Джейн Грей и падения Нортумберленда не являются вымыслом. Герцог на самом деле стремился оттеснить от трона Марию Тюдор, используя свою невестку. Его армия действительно перешла на сторону Марии. Верно и то, что Роберт Дадли был послан с целью схватить ее, и, преуспей он в своей миссии, неминуемый арест ожидал бы и Елизавету.

Кейт Стаффорд, Перегрин, Арчи Шелтон и мистрис Элис являются вымышленными персонажами, чьи портреты списаны со слуг Тюдоровской эпохи. Мария Саффолк, младшая сестра Генриха VIII, осудила разрыв брата с Римом и брак с Анной Болейн. Мария отказывалась признать Анну королевой и за несколько месяцев до смерти вовсе перестала появляться при дворе. Тем не менее ее тайная беременность, как и сам Брендан Прескотт, – плод авторского воображения. Хотя идея появления на свет еще одного «скрытого» Тюдора, безусловно, не лишена художественной привлекательности.

Писательство по своей природе – это индивидуальная страсть, но как профессия это занятие коллективное. И потому я безмерно благодарен своему агенту Дженнифер Уэлц за ту неистощимую энергию, с которой она продвигала эту книгу. Дженнифер и ее коллеги из литературного агентства «Джин В. Наггар» служили мне опорой в водоворотах книжного рынка. Мой редактор Чарльз Спайсер всегда поддерживал мои писательские начинания, и работать бок о бок с ним стало для меня большой удачей. То же самое я могу сказать о его помощнице Эллисон Чаплин и корректоре Кейт Дэвис. Сотрудники издательства «Сент-Мартин пресс» на всех стадиях создания книги – от редактуры до рекламы и продажи – сделали все возможное для ее успеха, и за это я бесконечно им признателен.

Этот роман вряд ли состоялся бы без моего спутника жизни, чье остроумие и красноречие служили мне поддержкой в тот сложный период, когда из автора рукописи я превращался в автора опубликованного произведения. Я искренне благодарен нашей нежно любимой собаке, корги Пэрис, – каждый свой день она встречает с радостью, и ее пример для меня весьма поучителен. Мой брат и его жена стали моими первыми критиками, а моя подруга Линда перечитывала рукопись несколько раз. Паула, мой товарищ-болельщик, будила во мне вдохновение. Две Джин – Билли и ЛуЭнн, а с ними Джек из «Сансет райтерс груп» смешили и подбадривали меня. Сара Джонсон из «Хисторикэл новел сосайети» – это совершенно особый случай. В ее лице я обрел подлинного ценителя избранного мною литературного жанра; она убежденно поддерживала этот роман в его ранних воплощениях. Друзья-собачники из Макларен-парка учили меня смирению. Я часто вспоминаю наши долгие прогулки с Мари X.: пока писалась эта книга, она потчевала меня чаем и мудрыми советами. Ее больше нет, и я очень скучаю по ней.

Я чрезвычайно признателен персоналу и руководству книжных магазинов, торговым агентам, коллегам-писателям и многочисленным блогерам, которые помогают отстаивать ценность печатной книги в нашем безумном мире.

Я благодарю своих родителей. Когда-то мать дала мне прочесть первый в жизни исторической роман и зажгла во мне искру, которая с тех пор не гаснет. Мой отец поддержал меня в намерении писать. Ему не пришлось увидеть романов сына на прилавках книжных магазинов, но, доживи отец до этих дней, он бы гордился мной.

И напоследок – но не в последнюю очередь – я благодарю тебя, мой читатель. Без тебя книга – это всего лишь стопка переплетенных страниц. Только ты имеешь возможность вдохнуть жизнь в написанные мною слова. И я смиренно надеюсь, что мои истории будут занимать тебя еще долгое время.

Полная информация о моей работе, расписание видеочатов и сведения о будущих романах содержится на сайте www.cwgortner.com.

Примечания

1

Дублет — распространенная в позднее Средневековье и раннее Новое время узкая (наподобие куртки) мужская одежда, носившаяся поверх рубашки. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

«Моей подруге от вашей подруги, Мари» (фр.).

3

Золотая монета с изображением ангела, имевшая хождение во Франции (с XIV в.) и в Англии (с XV в.).

4

Верхняя мужская одежда англичан в XVI в., носившаяся поверх дублета.

5

В переводе с английского peregrine означает «сапсан».

6

Темпл-бар — заграждение (с XVII в. – каменные ворота), отделявшее Вестминстер от Сити в месте, где улица Стрэнд (Вестминстер) переходит во Флит-стрит (Сити). Темпл – исторический район Лондона, ограниченный с севера Флит-стрит, а с юга – Темзой.

7

Император Священной Римской империи в 1519–1556 гг. Карл V из династии Габсбургов приходился Марии Тюдор двоюродным братом: их матери, Катерина Арагонская и Хуана Безумная, были родными сестрами.

8

«Серые братья» — распространенное в Англии название монахов-францисканцев (по цвету их облачения).

9

Елизавета намекает на Житие святого Брендана Мореплавателя: вместе с ближайшими сподвижниками он провел семь лет в море, отыскивая путь в «Землю, святым обетованную». В истории плавания св. Брендана есть эпизод встречи путешественников с морским чудовищем.

10

Гейбл («тюдоровский чепец») – английский женский головной убор, популярный в годы правления ГенрихаVIII, Эдуарда VI и Марии I Кровавой.

Content

К. У. Гортнер
Тайна Тюдоров

1602

Уаитхолл, 1553

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Гринвич

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Фрамлингем

Глава 25

Глава 26

Лондон

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Хэтфилд

Глава 31

Послесловие автора

Примечания