Курцио Малапарте

Капут

Капут (от еврейского слова Koppâroth – «жертва» или от французского Capot – «поражение, проигрыш») – погибель, конец.

Энциклопедический словарь Мейера, 1860

Издательство благодарит Екатерину Уляшину, без поддержки которой данное издание было бы невозможно/

© Eredi Curzio Malaparte, 2015

© Федоров Г., перевод, 2015

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2015

* * *

Рукопись романа «Капут» имеет свою историю, и мне кажется, что эта история будет здесь уместнее любого предисловия.

Роман я начал писать в украинском селе Песчанка, в крестьянском доме Романа Сучени летом 1941 года, в самом начале войны Германии с Россией. По утрам я садился в огороде под акацией и принимался за работу, в то время как хозяин прямо на земле возле хлева точил косу или крошил свеклу и траву на корм своим свиньям.

Крестьянская хата под соломенной крышей, сделанная из глины с добавлением соломенной сечки, замешанной на коровьем помете, представляла собой небольшое чистенькое строение, в котором не было ничего ценного, кроме радиоприемника, граммофона и скромной библиотеки с полным собранием сочинений Пушкина и Гоголя. Это был дом потомственного крестьянина, «мужика», которого три пятилетки и коллективное хозяйствование освободили от нищеты и бесправного и убогого прозябания. Сын Романа Сучени, коммунист, до войны работал механиком в колхозе имени Ворошилова, вместе с отступающей советской армией он покинул село на своем тракторе; в этом же колхозе работала и его жена, достойная молчаливая женщина. Завершив дела в поле и огороде, она садилась под деревом с «Евгением Онегиным» Пушкина, изданным в Харькове к столетию смерти великого поэта. (Эта женщина напомнила мне двух старших дочерей Бенедетто Кроче, Элену и Альду, читавших греческие тексты Геродота в своем загородном пьемонтском доме в Меане, расположившись под увешанной плодами яблоней.) Я снова принялся за роман в 1942-м в Польше, потом продолжил работу уже на Смоленском фронте. А закончил книгу, за исключением последней главы, в Финляндии, где пробыл два года. Перед возвращением в Италию я разделил рукопись на три части. Одну вверил послу Испании в Хельсинки графу Августину де Фокса́, отозванному в Мадрид Министерством иностранных дел; вторую – секретарю румынского посольства в Хельсинки князю Дину Кантемиру, направленному в Лиссабон на новое место службы; и третью – атташе по печати румынского посольства Титу Михайлеску, возвращавшемуся в Бухарест. После долгой одиссеи все три части рукописи благополучно достигли Италии.

В июле 1943-го я находился в Финляндии. Узнав об аресте Муссолини, я первым же авиарейсом вернулся в Италию и в ожидании высадки союзников поселился на Капри, где в сентябре 1943-го написал последнюю главу романа «Капут».

«Капут» – жестокая книга. Ее жестокость обусловлена выходящим за рамки обыденного опытом, извлеченным мной из событий, произошедших в Европе за годы войны. Однако среди всех протагонистов книги война – не более чем второстепенный персонаж. Можно было бы сказать, что она важна только как побудительное обстоятельство, если бы неизбежные обстоятельства не относились к разряду фатальных. Тогда война в романе играет роль фатума. Я бы сказал, что она выступает в романе протагонистом-созерцателем, как созерцателем бывает пейзаж. Война – беспристрастный пейзаж этой книги.

А главным персонажем выступает Капут, этот веселящийся и кровожадный монстр. Пожалуй, ни одно другое слово не может лучше этого жестокого таинственного германского слова передать смысл того, чем стали все мы и, наверное, вся Европа – сплошными руинами. И да уяснят себе все, что мне больше по душе Европа теперешняя, вся в руинах, чем вчерашняя или двадцати-тридцатилетней давности. Я предпочитаю, чтобы все подверглось переделке, а не оставалось неизменным по долгу наследования. Будем надеяться, что новые времена будут действительно новыми и нескупыми на уважение и свободу по отношению к писателям, поскольку итальянская литература нуждается в уважении не меньше, чем в свободе. Я сказал «будем надеяться» вовсе не потому, что не верю в свободу и в ее благотворность (да будет мне позволено напомнить, что я принадлежу к числу людей, которые оплатили свою свободу годами заключения и ссылки, чем и внесли свой вклад в дело свободы), а потому, что знаю (и это известно широкой публике), насколько непросто сохранить свое достоинство простому человеку и насколько небезопасно положение писателя как в Италии, так и в большей части Европы.

А посему будем надеяться, что новое время будет исполненным свободы и уважения для всех, и для писателей тоже. Потому что только свобода и любовь к культуре спасут Италию и Европу от жестокостей, о которых говорит Монтескьё в своей работе «О духе законов» (Книга XXIII, глава XXIII): «Ainsi, dans le temps des fables, après les inondations et les déluges, il sortit de la terre des hommes armés, qui s’exterminèrent»[1].

Часть первая. Лошади

I

Le côté De Guermantes[2]

Принц Евгений Шведский остановился посреди комнаты.

– Послушайте, – сказал он.

Через дубовую рощу Оук Хилла и сосны парка Вальдемарсудде, через пролив, протянувшийся до самого Ниброплана к сердцу Стокгольма, ветер доносил печальную любовную жалобу. Это был не меланхоличный призыв гудков возвращавшихся в порт пароходов и не туманный крик чаек, а голос горестный и страдающий, как женский стон.

– Лошади из луна-парка «Тиволи» возле Скансена, – сказал принц Евгений, понизив голос.

Мы подошли к огромным окнам, смотревшим в парк, уперлись лбами в слегка запотевшее от поднявшегося с моря голубого тумана стекло. По сбегающей с холма тропинке в сопровождении девочки в желтом спускались три хромые белые лошади; вот они прошли калитку и оказались на маленьком пляже, сплошь усеянном куттерами, каноэ и рыбацкими лодками, выкрашенными в розовый и зеленый цвет.

Был ясный сентябрьский день, хрупкий почти по-весеннему, хотя осень уже прикоснулась красным к старым деревьям Оук Хилла. По проливу, в который выдавался мыс вместе со стоявшим на нем Вальдемарсудде, резиденцией принца Евгения, брата короля Швеции Густава V, проходили большие серые пароходы с огромными шведскими флагами, нарисованными по бортам: желтым крестом на голубом поле. Хрипло кричали чайки, их крик был похож на плач ребенка. Внизу, вдоль причалов Ниброплана и Страндвегена покачивались на воде белые пароходы с милыми названиями городов и островов, куда они курсировали челночными рейсами. За арсеналом поднималось голубое облако дыма, пролетавшие изредка чайки разрезали его на светлые полосы. Ветер приносил звуки оркестриков с виллы «Белльмансро», из отеля «Хассельбакен», крики моряков, солдат, женщин и детей, толпой окруживших акробатов, фокусников и бродячих музыкантов, выступавших весь день перед воротами Скансена.

Из-под испещренных тонкими зеленоватыми венами век принц Евгений следил за лошадьми внимательным и ласковым взглядом. Его профиль, четко очерченный на фоне усталого света заката (слегка припухлые, чувственные губы и светлые усы, придающие лицу наивность почти младенческую, орлиный нос, высокий лоб, обрамленный светлыми, вьющимися волосами, взъерошенными, как у едва проснувшегося ребенка), представлял взгляду точный рисунок медали с профилем потомка династии Бернадотов. Из шведской королевской семьи он больше всех похож на наполеоновского маршала, и его чистый, резковато, почти жестко очерченный профиль единственный контрастировал с мягкостью его взгляда, изысканной элегантностью его манеры вести разговор, улыбаться, поводить красивыми белыми бернадотовскими руками с бледными, хрупкими пальцами. (Несколькими днями раньше в одном из магазинов Стокгольма я видел вышивки, сделанные королем Швеции Густавом V долгими зимними вечерами в королевском дворце, спроектированном Тессином, или белыми летними ночами в окружении семейства и приближенных в замке Дроттнингхольм, – даровито выполненные вышивки аккуратного рисунка и иглы, напоминающие старинные работы венецианцев, фламандцев или французов.) Принц Евгений не вышивает, он живописец. Своей манерой одеваться он вызывает в памяти свободные, непринужденные нравы Монмартра пятидесятилетней давности, когда принц Евгений и Монмартр были еще молоды. На нем был тяжелый, старомодного кроя пиджак из харрис-твида табачного цвета с высокой застежкой. На бледно-голубой в белую, несколько блеклую полоску рубашке выделялся темно-голубой плетенный косичкой галстук.

– Каждый день в это время они спускаются к морю, – сказал негромко принц.

В розовом и голубом свете заката три белые лошади в сопровождении девочки в желтом были зрелищем грустным и прекрасным. Войдя по колено в воду, лошади стали крутить головами, рассыпая гриву по длинным, выгнутым дугой шеям и издавая довольное ржание.

Вот и закат. Уже много месяцев я не видел, как заходит солнце. После длинного северного лета, после нескончаемого, непрерывного летнего дня без рассвета и заката, небесный свет наконец стал терять силы над лесами, морями, крышами домов, и что-то похожее на тень (может, только отблеск тени или тень тени) стало сгущаться на востоке. Потихоньку рождалась ночь, ладная и хрупкая; небо на западе вспыхивало над лесами и озерами, сворачиваясь в пламени заката, как сухие дубовые листья в усталом осеннем костре.

Между деревьями парка, на фоне бледного, размытого северного пейзажа копии «Мыслителя» Родена и Ники Самофракийской, изваянные из очень белого мрамора, неожиданно и решительно напоминали о парижских вкусах декадентского, парнасского fin de siècle[3], которые в Вальдемарсудде принимали черты выспренние и обманные. И в просторной комнате, где мы стояли, прижавшись лбами к стеклу, в комнате, в которой принц Евгений работает и рисует, еще сохранился приглушенный и не сразу различимый отзвук парижского эстетизма годов восьмидесятых, когда принц Евгений держал студию в Париже (он жил на Рю де Монсо под именем мсье Оскарсона) и был учеником Пюви де Шаванна и Бонна. На стенах вместе с картинами Цорна и Юсефсона висели несколько его юношеских работ: пейзажи Иль-де-Франса, виды Сены, Валле-де-Шевреза, пейзажи Нормандии, портреты натурщиц с распущенными по голым плечам волосами. Дубовые ветви с пурпурными листьями, изрезанными золотистыми прожилками, торчали из мариебергских амфор, из фарфоровых ваз, расписанных в манере Матисса Исааком Грюневальдом. Большая печка из белой майолики, на лицевой стороне украшенная двумя перекрещенными стрелами под закрытой королевской короной, занимала угол комнаты. В хрустальной вазе из Оррефорса цвела прекрасная мимоза, привезенная принцем Евгением с юга Франции. Я закрыл на миг глаза: запах Прованса, Нима, Авиньона и Арля, я помню его, это запах Средиземноморья, Италии, запах острова Капри.

– Хотел бы и я жить на Капри, как Аксель Мунте[4], – сказал принц Евгений. – Il paraît qu’il vit entouré de feurs et d’oiseaux. Je me dеmande, parfois, – добавил он с улыбкой, – s’il aime vraiment les feurs et les oiseaux[5].

– Les feurs l’aiment beaucoup[6], – сказал я.

– Et les oiseaux l’aiment aussi?[7]

– Они принимают его за старое дерево, за старое, сухое дерево.

Принц Евгений улыбнулся и опустил глаза. Как обычно, Аксель Мунте провел лето в замке Дроттнингхольм в гостях у его величества короля Швеции и всего несколько дней назад уехал в Италию. Жаль, что я не встретился с ним в Стокгольме. Когда я был на Капри пять-шесть месяцев назад, накануне моего отъезда в Финляндию я поднялся к Торреди-Материта навестить Мунте, который собирался передать через меня письма, адресованные Свену Хеддину, Эрнсту Манкеру и некоторым друзьям в Стокгольме. Аксель Мунте ждал меня в роще из сосен и кипарисов. Этот прямой жилистый человек с надутыми губами стоял в накинутом на плечи зеленом пальто, в большой шляпе, небрежно нахлобученной на взъерошенные волосы; живые коварные глаза, спрятанные за темными очками, придавали ему вид таинственный и зловещий, какой обычно бывает у слепых. Он держал на поводу овчарку, и, хотя пес выглядел смирным, завидев меня среди деревьев, Мунте закричал, чтобы я не подходил близко. «Стой, не приближайся!» – кричал он мне, устрашающе жестикулируя и уговаривая собаку не броситься и не порвать меня в клочья, делая при этом вид, что удерживает ее с большим трудом, что едва в состоянии вынести чудовищной силы рывки животного, которое при моем приближении дружелюбно и радостно завиляло хвостом; я же подходил медленно и якобы с опаской, довольный своим участием в этой невинной комедии.

Когда Аксель Мунте в хорошем настроении, он всегда развлекается, разыгрывая лукавые сценки, чтобы посмеяться над друзьями. Возможно, это был его первый безмятежный день после нескольких месяцев угрюмого одиночества. Он провел невеселую осень в плену своих мрачных капризов и раздражительной меланхолии, надолго запершись в башне, как кость обглоданной зубастым либеччо, дующим с острова Искья, и трамонтаной, приносящей с Везувия кислый запах серы, сидя в своей влажной от морской соли мнимой тюрьме среди поддельных полотен старых мастеров, псевдо-греческих мраморных скульптур и статуэток Мадонны XV века, вырезанных из обломков мебели времен Людовика XV.

В тот день Мунте выглядел умиротворенным и решил поговорить со мной о птицах острова Капри. Каждый вечер ближе к закату в своем зеленом пальто, в нахлобученной на взъерошенную голову шляпе и в темных очках на носу он покидает башню и направляет свой медленный, осторожный шаг через заросли парка к тому месту, где редкие деревья образуют поляну; там он останавливается и ждет, прямой, худой, деревянный человек, обескровленный ствол, иссушенный солнцем, морозом и бурями, влажная счастливая улыбка появляется среди редкой растительности на лице этого старого фавна; птицы слетаются к нему стайками, радостно щебеча, садятся на плечи, руки и шляпу, клюют его в нос, губы и уши. А Мунте так и стоит, прямой и неподвижный, беседуя со своими малыми друзьями на милом каприйском диалекте до тех пор, пока не зайдет солнце и птицы не улетят к своим гнездовьям со звонким приветственным щебетом.

– Ah! Cette canaille de Munthe[8], – сказал принц Евгений, в его голосе было тепло и легкая дрожь.

Мы недолго гуляем по парку под продуваемыми ветром соснами, потом Аксель Мунте ведет меня в верхнюю комнату своей башни. В прошлом в ней было какое-то подобие хлебного сусека, теперь он устроил здесь спальню для своей черной меланхолии. Когда она приходит, Мунте закрывается в башне, как в тюрьме, и затыкает ватой уши, чтобы не слышать и голоса человеческого. Он садится на табурет, зажав меж коленями увесистый посох и намотав на запястье поводок. Свернувшийся у его ног пес смотрит на меня светлыми печальными глазами. Аксель Мунте поднимает голову, неожиданная тень опускается на его лицо. Он не может спать, война отняла сон, говорит он мне, он проводит ночи в тоскливом бдении, вслушиваясь в крики ветра среди деревьев и в далекий голос моря.

– Надеюсь, вы пришли говорить не о войне, – сказал он.

– Нет, о войне ни слова, – ответил я.

– Спасибо, – сказал Мунте. И вдруг сам спросил меня, правда ли, что немцы так чудовищно жестоки.

– Их жестокость – от страха, – ответил я, – они больны страхом. Больной народ, krankes Volk.

– Да, krankes Volk, – сказал Мунте, стукнул посохом в пол и после долгой паузы спросил, правда ли, что немцы ненасытно жаждут крови и разрушений.

– Они боятся, – ответил я, – боятся всех и вся, и убивают, и разрушают от страха. Но боятся уже не смерти: ни один немец – мужчина, женщина, старик или ребенок – не боится смерти. Эти люди не боятся страданий. Можно даже сказать, они лелеют свою боль. Они боятся всего живого, всего, что живо вне их и помимо них, и всего на них непохожего. Их болезнь таинственна. Больше всего их страшат существа слабые и беззащитные: больные, женщины, дети. Они боятся стариков. Их страх всегда вызывал во мне глубокую жалость. Если бы Европа испытывала к ним жалость, может, немцы и излечились бы от этой страшной болезни.

– Так значит, они кровожадны, значит, правда, что они уничтожают людей без всякой жалости? – перебил меня Мунте, нетерпеливо стуча палкой в пол.

– Да, это правда, – ответил я, – они убивают беззащитных, вешают евреев на деревьях по деревенским площадям, сжигают живых людей в их домах, как крыс, расстреливают крестьян и рабочих во дворах колхозов и заводов. Я видел, как они смеются, едят и спят в тени качающихся на деревьях повешенных.

– Это krankes Volk, – сказал Мунте, снял темные очки и тщательно протер их платком. Его взгляд был обращен вниз, и я не мог заглянуть в глаза. Потом он спросил, правда ли, что и птиц немцы убивают тоже.

– Нет, это неправда, – ответил я, – им некогда заниматься птицами, едва хватает времени убивать людей. Они уничтожают евреев, рабочих, крестьян, с дикой яростью сжигают города и селения, но птиц они не трогают. Ах, какие красивые птицы есть в России! Наверное, красивее, чем на Капри.

– Красивее, чем на Капри? – спросил раздраженно Мунте.

– Красивее и счастливее, – ответил я. – Их бесчисленное множество, птиц самых разных видов, на Украине. Они летают тысячами, щебечут среди листьев акаций, не шелохнув ветку, сидят на березах, на пшеничных колосьях, на золотых ресницах подсолнечников, выклевывая семечки из их огромных черных глаз. Они поют, не умолкая, под грохот пушек, пулеметную трескотню, под высокий рокот самолетов над бесконечной украинской равниной. Они садятся на плечи солдат, на седла и гривы лошадей, на лафеты орудий, на ружейные стволы, на башни танков, на сапоги убитых. Мертвых они не боятся. Это маленькие птицы, резвые, веселые, одни серые, другие красные, есть еще желтые. У некоторых красная или темно-синяя грудка, у других – только шейка, у третьих – хвост. Есть белые с голубой шейкой, еще я видел очень маленьких и гордых, чисто белых, невинного цвета. Рано на рассвете они заводят свое сладостное пение, и немцы поднимают сонные головы послушать их счастливый щебет. Они тысячами летают над полями сражений у Днестра, Днепра, Дона, щебечут, свободные и блаженные, не боятся войны, не боятся Гитлера, СС или гестапо, не сидят на ветках, наблюдая за бойней, а взмывают в голубую высь и оттуда следят за войсками, марширующими по бесконечной равнине. Ах, какие красивые птицы на Украине!

Аксель Мунте поднял голову, снял темные очки, взглянул на меня своими живыми, лукавыми глазами и улыбнулся:

– Вот и хорошо, что немцы не убивают птиц, я просто счастлив, что они не трогают птиц.

– Il a vraiment un cœur tendrе, une âme vraiment noble, ce cher Munthe[9], – сказал принц Евгений.

С моря вдруг донеслось долгое, приглушенное ржание, принц Евгений вздрогнул и закутался в свое пальто серой шерсти, оставленное на спинке кресла.

– Пойдемте взглянуть на деревья, они очень хороши в это время.

Мы вышли в парк. Начинало холодать, небо на востоке было цвета тусклого серебра. Медленное умирание света, возвращение ночи после бесконечного северного летнего дня вселяло чувство умиротворенности и покоя. Мне казалось, война окончена, Европа еще жива, the glory that was… the grandeur that was…[10] Я провел лето в Лапландии, на фронте Петсамо и Лицы, в бесконечных лесах Инари, в мертвой лунной арктической тундре, освещенной жестоким незакатным солнцем, и теперь эти первые осенние тени наполняли меня теплом, возвращали к отдыху, к ощущению спокойной жизни, не отравленной постоянным присутствием смерти. Я завернулся во вновь обретенную тень, как в шерстяное одеяло. В воздухе витало тепло и запах женщины.

Я приехал в Стокгольм всего несколько дней назад после долгого лечения в Хельсинки и нашел в Швеции удовольствие незамутненной жизни, которое когда-то было благодатью Европы. После многих месяцев дикого одиночества на Крайнем Севере среди лапландцев, охотников на медведей, ловцов лососей и оленьих пастырей почти забытые сцены мирной трудовой жизни, которые я с удивлением наблюдал в Стокгольме, опьяняли меня почти до потери сознания. Особенно женщины, атлетическая грация простых, безыскусных шведских женщин с голубыми глазами, волосами цвета древнего золота, чистой улыбкой, с маленькими высокими выпуклостями, украшающими грудь как награды за спортивные достижения, как медали в честь восьмидесятипятилетия короля Густава V, – они возвращали мне ощущение целомудрия жизни. А тень первых закатов придавала женской привлекательности сокровенность и тайну.

По погруженным в голубое улицам, под небом светлого шелка, в освещенном отражениями белых фасадов воздухе женщины проплывали, как кометы из голубого золота. Завораживающие и невинные взгляды, согревающие улыбки. В парке Хюмлегарден обнявшиеся парочки на скамейках под деревьями, уже умытыми ночью, представлялись точной копией влюбленной пары из «Праздничной сцены» Юсефсона. Небо над крышами, дома вдоль моря, парусники и пароходы, пришвартованные в Стрёме и вдоль Страндвегена, – все было цвета синего фарфора из Мариеберга и Рёрстранда, цвета синего моря среди островов архипелага, или озера Меларен у Дроттнингхольма, или цвета лесов вокруг Салтсйобадена, цвета туч над крышами домов в конце улицы Валхаллавеген; этот синий есть в любом белом цвете севера: в северных снегах, в северных реках и озерах, в его лесах, он есть в штукатурке неоклассической шведской архитектуры, в грубой, выкрашенной в белое мебели стиля Людовика XV, что украшает дома крестьян Норрланда и Лапландии, о которой мне увлеченно рассказывал Андерс Эстерлинг, похаживая среди дорических колонн белого дерева с золочеными каннелюрами, что в зале заседаний Шведской академии в Гамла Стане; приглушенный синий разливался в небе Стокгольма перед рассветом, когда призраки, уже нашатавшиеся по улицам города (север – страна призраков: деревья, дома и животные – это призраки деревьев, домов и животных), возвращались домой; они шагали по тротуару, похожие на голубые тени, а я следил за ними из окна моего номера в «Гранд Отеле», или из окон дома Стриндберга, строения из красного кирпича под номером десять на площади Карлаплан, где жил секретарь Итальянского посольства Майоли, а этажом выше – чилийская певица Розита Серрано. (Десять такс Розиты с лаем бегали вверх-вниз по лестнице, голос Розиты, хрипловатый и нежный, звучал под гитарный аккомпанемент, а я смотрел вниз, туда, где по площади шатались голубые призраки, которых Стриндберг всегда встречал на лестнице, возвращаясь домой на рассвете, или заставал сидящими в своей прихожей, или лежащими на своей постели, или выглядывающими из окон, когда бледные против сероватого неба призраки делали знаки невидимым прохожим. Сквозь бормотание фонтана посреди Карлаплана слышался шелест листьев в легком утреннем бризе.) Мы сидели в неоклассической беседке в глубине парка там, где скала отвесно обрывается в море, я разглядывал белые дорические колонны, вырисовывавшиеся на синем фоне осеннего пейзажа. Понемногу некая горечь зарождалась во мне, что-то похожее на глухую обиду: жестокие слова жгли мне губы, хоть я и старался сдержать их. Так, почти бессознательно я стал рассказывать, как под бесстрастными взглядами немецких солдат и офицеров русские военнопленные, доведенные голодом до животного состояния, поедали трупы своих лагерных товарищей. Это было в Смоленске. Мне было стыдно и гадко за мои слова, я хотел просить прощения у принца Евгения за эту жестокость, но он молчал, склонив голову и закутавшись в серое пальто. Неожиданно он поднял голову и пошевелил губами, как бы силясь что-то сказать, но промолчал, я прочел в его глазах скорбный упрек.

В его глазах и лице я хотел увидеть ту же холодную жестокость, которая была на лице обергруппенфюрера Дитриха, когда я рассказывал ему о советских пленных, поедавших трупы своих товарищей в смоленском концлагере. Дитрих тогда рассмеялся. Я встретил обергруппенфюрера Дитриха, кровавого Дитриха, начальника личной охраны Гитлера на вилле посольства Италии на берегу озера Ванзее под Берлином. Мое внимание сразу привлекло его бледное лицо, холодные глаза, огромные уши и маленький, рыбий рот. Дитрих тогда рассмеялся: «Haben sie ihnen geschmekt? Они ели с удовольствием?» И смеясь, оскалил свой маленький рот с розовым нёбом, показав острые и частые рыбьи зубы. Я хотел, чтобы и принц Евгений рассмеялся тоже и чтобы смех его был таким же жестоким, как у Дитриха, и чтобы он так же спросил меня своим мягким, усталым голосом: «Est-ce qu’ils les mangeaient avec plaisir?»[11] Вместо этого он молча поднял на меня глаза, полные скорбного упрека.

Маска глубокого страдания была на его лице. Он видел, что мне нелегко, смотрел участливо и молча сострадал мне. Я чувствовал, что, если он заговорит, скажет хоть слово, коснется моей руки, я заплачу. Но принц Евгений смотрел молча, а жестокие слова жгли мне губы; так, я вдруг осознал, что уже рассказываю о поездке на Ленинградский фронт. Я ехал в машине через глухой лес под Ораниенбаумом вместе с немецким офицером, это был лейтенант Шульц из Штутгарта, из долины реки Неккар, «долины поэтов», как он ее называл. Он рассказывал мне о Гёльдерлине, о сумасшествии Гёльдерлина.

– Гёльдерлин – не безумец, он ангел, – говорил Шульц, плавным округлым жестом рисуя в морозном воздухе воображаемые крылья, и смотрел вверх, как бы следя за полетом ангела. Лес был густой и дремучий, слепящий блеск снега отражался в стволах деревьев светло-синим светом, машина с мягким шорохом скользила по заледеневшей колее, а Шульц говорил: – В лесах Шварцвальда Гёльдерлин летал среди деревьев, как огромная птица.

Я молчал, разглядывая в окно мрачный, неласковый лес, и вслушивался в звук колес по ледяной колее. А Шульц декламировал Гёльдерлина:

Долины Неккара и Рейна —

Нет лучшего места на свете,

Чтоб жить и любить,

А я на Кавказ отправляюсь.

– Гёльдерлин был немецким небожителем, – сказал я.

– Он был немецким ангелом, – сказал Шульц и процитировал: «А я на Кавказ отправляюсь».

– Гёльдерлину тоже хотелось на Кавказ, nicht wahr?[12]

– Ach so![13] – сказал Шульц.

Теперь лес был еще мрачнее, нашу дорогу пересекала другая колея, и вдруг в тумане, прямо перед нами на самом перекрестке дорог я увидел неподвижную фигуру солдата, стоявшую по пояс в глубоком снегу, правой рукой фигура указывала нам дорогу. Когда мы проезжали мимо, Шульц поднес руку к козырьку, как бы приветствуя и благодаря. Потом сказал:

– Вот еще один, кто охотно отправился бы на Кавказ, – и рассмеялся, откинувшись на спинку сиденья.

Через другой отрезок пути на другом перекрестке другой солдат стоял у дороги, тоже по пояс в снегу, протянутой правой рукой он указывал нам путь.

– Они же умрут от холода, черти несчастные, – сказал я.

Шульц повернулся и посмотрел на меня:

– Не беспокойтесь, умереть от холода им не грозит, – и рассмеялся.

Я спросил, почему он так в этом уверен.

– Пожалуй, они привычны к холоду, – ответил Щульц и, продолжая заливаться, похлопал меня по плечу. Приказал остановить машину и, все еще смеясь, повернулся ко мне: – Не хотите взглянуть поближе? Сможете узнать, не холодно ли ему.

Мы вышли из машины и подошли к солдату, тот стоял недвижимо, рукой указывая путь. Это был мертвый солдат с выпученными глазами и приоткрытым ртом. Мертвый русский солдат.

– Это наша дорожная полиция, – сказал Шульц. – Мы называем их молчаливыми полицейскими.

– Он не говорит, вы уверены?

– Уверен ли я? Ach so! А вы спросите у него.

– Лучше не делать этого, я думаю, он мне ответит, – сказал я.

– Ach, sehr amüsant![14] – воскликнул со смехом Шульц.

– Ja, sehr amüsant, nicht wahr?

Затем я спросил, стараясь быть безразличным:

– Вы привозите их сюда живыми или мертвыми?

– Конечно, живыми! – ответил Шульц.

– А потом они умирают от холода, – сказал я.

– Nein, nein, они умирают не от холода! Посмотрите-ка сюда.

И Шульц указал на сгусток крови, кусочек красного льда на виске мертвого русского.

– Ach so! Sehr amüsant.

– Sehr amüsant, nicht wahr? – сказал Шульц и, смеясь, добавил: – Нужно и русских пленных как-то использовать.

– Taisez-vous[15], – тихо сказал принц Евгений. Он произнес только «taisez-vous», а я хотел, чтоб и он сказал своим мягким усталым голосом: «Mais oui, il faut bien que les prisonniers russes soient bons à quelque chose»[16]. Но он молчал, а мне было чудовищно стыдно за мои слова. Я ждал, что он протянет руку, тронет меня за плечо. Я был подавлен, жестокий и горький стыд жег меня.

Из густой дубравы Оук Хилла донесся топот копыт по влажной земле и приглушенное ржание. Принц Евгений поднял голову, прислушался, встал и направился к вилле. Я молча шагал за ним. Мы зашли в мастерскую и сели к маленькому столику, где уже был сервирован чай в красивом русском фарфоре прозрачного голубого цвета, чайник и сахарница были из старинного шведского серебра, не такого блестящего, как русское серебро Фаберже, а немного более тусклого, того же темного блеска, что и ten (оловянная посуда) прибалтийских народов. Лошадиный голос долетал до нас уже ослабевшим, смешанным с шелестом листьев на ветру. Накануне я побывал в Упсале в знаменитом саду Линнея и посетил могилы королей Швеции – курганы, похожие на античные могилы Горациев и Куриациев на Аппиевой дороге под Римом. Я спросил принца, правда ли, что на могилах своих королей древние шведы приносили в жертву лошадей.

– Случалось, и на могилах лошадей приносили в жертву королей, – ответил принц Евгений. И хитро улыбнулся, довольный моим умиротворенным видом без тени жестокости в голосе и взгляде. Ветер дул меж деревьев парка, а я думал о головах лошадей, вывешенных на дубах над королевскими могилами в Упсале, об огромных лошадиных глазах, полных того же влажного блеска, что и глаза женщины, когда они светятся удовольствием или милосердием.

– Вам никогда не приходило в голову, что шведский пейзаж – это пейзаж лошадиный по природе? – спросил я.

Принц Евгений улыбнулся:

– Вы видели, – спросил он, – рисунки Карла Хилла, его hästar, лошадиные портреты? Сумасшедший, он думал, что деревья – это зеленые лошади.

– Карл Хилл изображал лошадей как пейзаж. Действительно есть что-то странное в природе Швеции, то же безумство, что и в лошадином естестве. Та же элегантность, та же болезненная чувствительность, та же свободная, отвлеченная фантазия. Но лошадиная природа и лошадиное безумство шведского пейзажа раскрываются не только в вековых, торжественных и трогательно зеленых деревьях, а и в шелковистом блеске водной перспективы, в череде затянутых облаками островов, в воздушной перспективе, призрачной и глубокой, где размытый белый смешивается с теплым оранжевым, с холодным синим, с влажным зеленым и с небесным голубым; они смешиваются в зыбкой, хрупкой гармонии, как если бы сами цвета никогда подолгу не задерживались в лесах, лугах и водах, а сразу отлетали прочь, как бабочки. (А если тронуть шведский пейзаж, он оставит на кончиках пальцев след, как и крылья бабочки.) На ощупь он гладкий, как лошадиная шкура, такого же изменчивого цвета, воздушной наполненности и меняющегося блеска, какой бывает шкура лошади, в суматохе охоты мчащейся сквозь травы и листья лугов и деревьев под серым, розоватым небом. Посмотрите на солнце, когда оно восходит над темно-синим сосновым лесом, над светлыми березовыми рощами, над лугами зеленовато-голубого цвета, посмотрите на солнце, когда встает оно над горизонтом, освещая землю влажным блеском своего огромного, неподвижного лошадиного глаза. Есть что-то нереальное в шведском пейзаже, полном каприза и прихотливости, полном любовного безумства лошадиного влажного взгляда. Шведский пейзаж – это лошадь в галопе. Вслушайтесь в ржание ветра в траве и листьях.

– Это лошади из «Тиволи», они возвращаются с моря, – сказал принц Евгений, прислушавшись.

– Как-то недавно, – начал я, – я пошел на скачки с препятствиями, они проходили на поле рядом с казармой полка королевских гусар, был последний день заездов, должны были состязаться лучшие лошади элитных королевских полков. Деревья, лошади, зеленая трава, приглушенный серый цвет стен закрытого теннисного корта, светлые одежды зрителей, гусарская голубая форма воссоздавали в серебристом воздухе атмосферу картин Дега, настроение тонкое и преходящее в переливах серых, розовых и зеленых оттенков. (Это было в последний день скачек, когда лошадь по кличке Фюрер с наездником Эрикссоном, лейтенантом королевской артиллерии из Норрланда, в забеге двухлеток сразу после старта стала сбивать все препятствия подряд: жерди, заборы, барьеры. Публика молчала, чтобы не дать Германии фюрера предлога для оккупации. В тот же день из соображений нейтралитета лошадь по кличке Молотов, управляемую наездником с не совсем подходящим в этом случае именем (это был капитан готского королевского артиллерийского полка с английской фамилией Гамильтон), в последний момент сняли с заезда как по причине крайней неустойчивости и без того натянутых отношений между Швецией и СССР после потопления последним нескольких шведских пароходов в Балтийском море, так и из боязни публично противопоставить Фюреру Молотова.) Две-три сотни зрителей, свободно расположившихся на нескольких заменявших трибуны скамьях, образовали привычный круг великосветской публики Стокгольма, собравшейся, как обычно, вокруг кронпринца, сидевшего в центре длинной скамьи без спинки; дипломатический корпус своими серыми костюмами прочерчивал линию, отделявшую женские юбки зеленых, красных, желтых и бирюзовых расцветок от голубых армейских мундиров. В какой-то момент на громкое призывное и нежное, почти любовное ржание лошади Рокавэй под седлом его королевского высочества принца Густава Адольфа ответили все лошади на поле. Это походило на любовный призыв. И жеребец Бекахестен ритмейстера Анкаркрона из полка королевских гусар, и кобыла Мисс Кидди лейтенанта Нюхолма полка королевских драгун из Норрланда, и Бабиан лейтенанта Нихлена полка королевской артиллерии из Свеи присоединились к этому страстному хоровому призыву под недоумевающим взглядом наследного принца; а из-за рощицы, с поля, из конюшен королевских гусар по ту сторону дороги в хор вливались все новые голоса невидимых животных. Даже лошади из упряжки парадного королевского выезда вплели свое ржание в этот призыв. Какое-то время был слышен только голос лошадей, пока понемногу вздохи ветра, крики пароходов, стон чаек в тумане, шелест деревьев, шум невидимого теплого дождя не приглушили его и он не погас. В тот короткий миг я подумал, что мне повезло услышать подлинный голос шведской природы во всей ее первозданной чистоте – звук любовного призыва, голос лошади, глубоко женский.

Принц Евгений тронул меня за руку и с улыбкой сказал:

– Je suis heureux que vous… – и сердечно добавил: – Ne partez pas pour l’Italie, restez encore quelque temps en Suède: vous guérirez de tout ce que vous avez soufert[17].

Свет уходящего дня понемногу ослабевал, комната медленно принимала цвета ночных фиалок. Постепенно неопределенное чувство стыда овладевало мной. Мне было стыдно и неприятно за все мои страдания в годы войны. По дороге в Финляндию и в этот раз, как обычно, я заехал ненадолго в Швецию, на этот счастливый остров посреди униженной и растленной голодом, ненавистью и отчаянием Европы, ведь только здесь ко мне возвращалось ощущение ясной и чистой жизни, только здесь существовало человеческое достоинство. Я вновь чувствовал себя свободным, это было болезненное и тревожное чувство. Через несколько дней я собирался поехать в Италию, и мысль, что предстоит оставить Швецию и пересечь Германию, вновь увидеть искаженные страхом и ненавистью, покрытые нездоровой испариной лица немцев, вызывала у меня отвращение и унижала меня. Через несколько дней я увижу лица итальянцев, изможденные и обескровленные недоеданием лики «моих» итальянцев, я узнаю себя в печальных людях с тоскливыми, затравленными взглядами в трамвайной толкотне, в кафе, на улицах под огромными, развешенными на стенах и в витринах портретами Муссолини, под этой пухлой белесой головой с трусоватыми глазками и лживым ртом; чувство жалости и неприятия постепенно овладевало мной.

Принц Евгений стоял молча, он понимал, какая кручина гнетет меня, и перевел разговор на Италию, Рим и Флоренцию, стал говорить об итальянских друзьях, которых не видел уже много лет, и вдруг спросил, чем занимается принц Пьемонтский. Лысеет, хотел я ответить, но с улыбкой сказал:

– Он в Ананьи, под Римом, во главе войска, защищающего Сицилию.

Принц улыбнулся, сделав вид, что не понял моей невинной иронии, и спросил, давно ли я видел его.

– Мы встречались незадолго до моего отъезда из Италии, – ответил я. Последняя встреча с принцем Умберто оставила осадок горечи и сожаления, хотел я сказать. Хватило нескольких коротких лет, чтобы превратить гордого цветущего молодого принца в жалкого человека, униженного и подавленного, чей грустный взгляд ясно говорил о неспокойном и угнетенном духе. Его сердечность, которая когда-то согревала людей своим теплом, пропала, улыбка стала растерянной и обескураженной.

Эту подавленность я заметил в нем еще перед войной, когда на Капри мы сидели однажды вечером за ужином в заведении «Zum Kater Hiddigeigei»[18] на узкой застекленной террасе, выходившей на улицу. В соседней комнате ватага золотой молодежи под предводительством графини Эдды Чиано[19], взвинченная и потная, выплясывала на неаполитанский манер в шуме-гаме воскресной толчеи. Принц Пьемонтский потухшим взглядом наблюдал стол, за которым расположился круг молодых придворных графини Чиано, и отдельную небольшую группку возле стойки бара вокруг Моны Уильямс, Ноэла Коуарда и Эдди Бисмарка. Принц много танцевал, приглашая коротким поклоном то Элизабетту Моретти, то Мариту Гульельми, то Сиприен Шарль-Ру или Эйлин Бранку, или Джойю Гаэтани, а между танцами возвращался за наш столик, вытирая платком обильный пот. Он улыбался, но улыбкой уже тогда тоскливой и едва неиспуганной. На нем были белого полотна коротковатые тесные брюки и модная тенниска из синей шерсти от Габриэллы Робилант. Пиджак он повесил на спинку стула. Никогда я не видел его одетым так небрежно. Неприятно удивила белая плешь на макушке, напоминавшая большую монашескую тонзуру. Выглядел он сильно постаревшим. Голос постарел тоже, пожелтел, стал горловым и хриплым.

Размягченность и отрешенность проглядывали во всех его жестах, в самой улыбке, когда-то по-детски наивной, во взгляде больших черных глаз. Мне было искренне жаль молодого принца, потерявшего кураж, старевшего униженно и безропотно. Все мы в Италии постарели прежде времени, подумал я, та же потерянность и смирение ослабили наши энергичные жесты, притушили искренние взгляды и улыбки каждого из нас. В Италии не осталось, наверное, ничего чистого и по-настоящему молодого. Морщины, раннее облысение, дряблая кожа этого молодого принца были, можно сказать, приметами нашей общей судьбы. Я чувствовал, что тревожные, нерадостные мысли одолевали его, что рабское унижение разлагало и его тоже, что он был уже невольником, и меня смешила эта мысль: вот и принц стал рабом.

Это был уже не тот принц на голубом коне, что проезжал по улицам Турина с открытой улыбкой на вельможных алых губах, prince charmant, очаровательный принц; вместе с принцессой Пьемонтской он царствовал на балах, обедах и приемах, которые туринская знать давала в честь молодой и действительно блестящей пары; было приятно видеть их вместе: его, несколько смущенного тесным обручальным кольцом, и ее, немного раздосадованную и недоверчивую, со взглядом откровенно ревнивым, направленным на молодых женщин с явным подозрением, которого сдержанная воспитанность не умела утаить.

Во время последней нашей встречи принцесса Пьемонтская тоже показалась мне грустной и подавленной. Насколько непохожей она была теперь на ту молодую даму в белом, прекрасную, очаровательную, которую я впервые увидел в Турине на одном из первых после их бракосочетания балов: она проходила мимо нас как таинственный образ, совершенно непохожая на ту женщину, какую я встречал позже во Флоренции или в Форте-деи-Марми, или на Капри, среди скал и гротов Пиккола-Марины, что возле Фараньоли. Уже тогда в ней чувствовалась какая-то приниженность.

Я заметил это еще несколько лет назад на Лазурном Берегу. Мы сидели однажды вечером с друзьями на террасе отеля «Монте-Карло Бич» рядом с бассейном. На сцене открытого театра разом вскидывались и опускались обнаженные ножки girls знаменитого нью-йоркского кордебалета. Был жаркий вечер, утомленное море отдыхало, простершись среди скал. Около полуночи прибыла принцесса Пьемонтская, с ней был граф Грегорио Кальви Бергольский, чуть погодя он подошел пригласить нас к ее столу. Принцесса молчала, она смотрела представление необычно сосредоточенным взглядом, оркестр играл «Stormy Weather» и «Singing in the Rain». Вдруг она повернулась ко мне с вопросом, когда я возвращаюсь в Турин. Я ответил, что не вернусь в Италию, пока обстановка там не изменится. Она долгим, печальным взглядом посмотрела на меня.

– Вы помните тот вечер в Вансе? – неожиданно спросила она.

(За несколько дней до этого я поднялся в Ванс нанести от имени Роже-Корназа, французского переводчика Лоуренса, визит двум молодым американкам, известным в то время на всем Лазурном Берегу своими «священными танцами». Две американские девственницы жили одни в старом домике в крайней бедности и казались счастливыми. Та, что помоложе, походила на Рене Вивьен. Мне сказали, что в тот вечер они ждали принцессу Пьемонтскую. Когда младшая готовилась к танцу за пыльной занавеской, а старшая подбирала пластинки и заводила граммофон, вошла принцесса вместе с Грегорио Кальви и остальными. На первый взгляд она казалась прежней принцессой Пьемонтской, но постепенно в ней стала проявляться та же подавленность и угнетенность. Но вот в скудно освещенной комнатке с низким сводом, похожей скорее на грот, на застеленной бумагой и тканями маленькой деревянной сцене молодая американка, похожая на Рене Вивьен, начала свой танец. Это был жалкий танец, трогательно démodée, старомодный, навеянный, как объяснила нам старшая, стихами Сапфо. В начале танцовщица, казалось, горела чистыми чувствами, голубое пламя сверкало в ее светлых глазах, но вскоре она сделалась вялой и безвольной, хотя подруга продолжала подстегивать ее вдохновенным властным взглядом, одновременно вполголоса рассказывая принцессе о священных танцах, о Платоне и о мраморной Афродите. Танцовщица медленно двигалась по маленькой сцене в красноватом свете двух ламп под абажурами из фиолетового атласа, под хриплый ритм граммофона поднимая и опуская то правую, то левую ногу, охватывая ладонями голову, то воздымая руки, то бросая их вдоль бедер в движении высшего отрешения, пока не остановилась и, поклонившись, не сказала с детской непосредственностью: «Je suis fatiguée»[20], и уселась на подушку. Подруга обняла ее, назвала petite chérie, милой крошкой, и, повернувшись к принцессе Пьемонтской, сказала: «N’est-ce pas qu’elle est merveilleuse, isn’t she?»[21])

– Знаете, о чем я думала в тот вечер, глядя на танец молодой американки? – спросила принцесса. – Я думала, что ее движения нечисты. Не хочу сказать, что в них была чувственность или не хватало целомудрия, нет, но они были неискренни и полны гордыни. Я часто спрашиваю себя, почему сейчас так трудно оставаться искренним? Вы не думаете, что нам не хватает смирения?

– У меня есть подозрение, что танец молодой американки только предлог для вас. Вы, наверное, думаете о чем-то другом.

– Да, наверное, о другом.

Немного помолчала и повторила:

– Вам не кажется, что нам не хватает смирения?

– Нам не хватает достоинства, – ответил я, – и самоуважения. А может, вы и правы, только целомудрие может спасти нас от унижения, до которого мы докатились.

– Наверное, я это и хотела сказать, – заметила принцесса, опустив голову, – мы исполнены гордыни, а одной гордыни мало, чтобы подняться над унижениями. Наши деяния и помыслы нечисты.

И добавила, что когда несколько месяцев назад она распорядилась поставить для узкого круга друзей и ценителей «Орфея» Монтеверди в туринском королевском дворце, в последний момент ее охватило чувство стыда и показалось, что замысел был нечистым, что в нем тоже была гордыня. Я сказал:

– Я был в тот вечер на представлении в королевском дворце и чувствовал себя, сам не знаю почему, очень неуютно. Может, сегодня даже Монтеверди звучит фальшиво в Италии. Но мне жаль, что вы терзаетесь от стыда за вещи, которые делают честь вашему уму и вашему вкусу, потому что есть много другого, из-за чего мы все, и вы тоже, должны краснеть. Очевидно, принцессу тронули мои слова, она слегка покраснела. Я уже жалел, что наговорил ей все это, и опасался, что обидел ее. Но после нескольких минут молчания она сказала, и сказала любезно, что собирается как-то утром, может завтра, подняться в Ванс к могиле Лоуренса («Любовник леди Чаттерлей» хорошо раскупался, и о нем тогда много говорили). Я рассказал о моем последнем посещении Лоуренса. Когда я добрался до Ванса, уже стемнело, кладбище было закрыто, сторож спал и подняться с постели отказался, заявив, что les cimetières, la nuit, sont faits pour dormir[22]. Тогда, припав лбом к решетке железных ворот, я попытался разглядеть сквозь посеребренную луной ночь простое и скромное надгробие, украшенное грубоватой работы мозаикой из цветных камешков, изображавшей феникса, бессмертную птицу, которую Лоуренс завещал запечатлеть на своей могиле.

– Как вы считаете, Лоуренс был искренним человеком? – спросила меня принцесса.

– Он был человеком свободным, – ответил я.

Позже, уже прощаясь, принцесса тихо, с заметной печалью в голосе сказала мне:

– Почему бы вам не вернуться в Италию? Не подумайте, что я упрекаю вас. Это просто дружеский совет.

Два года спустя я вернулся в Италию, был сразу арестован, препровожден в тюрьму «Реджина Коэли» и приговорен к пяти годам без суда и следствия. В тюрьме мне подумалось, что принцесса Пьемонтская уже тогда была глубоко опечалена положением итальянского народа, унижением от нашей несвободы, я и сейчас благодарен ей за ее печаль, почти сердечность в тот вечер.

В последний раз я встретил ее недавно в Неаполе, в вестибюле вокзала сразу после бомбежки. Под навесом платформы стояли ряды носилок с ранеными в ожидании санитарных машин. На бледном лице принцессы читалась не только тревога, но и грусть от чего-то глубоко личного и потаенного. Она похудела, под глазами были черные круги, виски тронула седина, легкая сетка морщин лежала на лице. И совсем угасло чистое сияние, освещавшее ее лицо, когда она впервые приехала в Турин сразу после бракосочетания с принцем Умберто. Теперь она стала грузной, медлительной, выглядела странно поблекшей. Принцесса узнала меня, остановилась и спросила, с какого фронта я возвращаюсь.

– С финского, – ответил я.

Она оглядела меня и сказала:

– Все закончится хорошо, вот увидите, наш народ восхитителен.

Я рассмеялся и хотел ответить: «Мы уже проиграли войну, мы все проиграли войну, и вы тоже». Но сдержался. Сказал только:

– Наш народ очень несчастлив.

Она удалилась сквозь толпу медленным, несколько неуверенным шагом. Все это я хотел рассказать принцу Евгению, но промолчал и только улыбнулся при воспоминании о молодой чете итальянских принцев.

– Le peuple italien les aime beaucoup, n’est-ce pas?[23] – спросил меня принц Евгений.

И, прежде чем я успел ответить: «Оui, le peuple les aime beaucoup»[24] (хотя хотел ответить по-другому, но не решился), добавил, что у него осталось много писем Умберто (именно так и сказал: «Умберто»), что он приводит их в порядок, систематизирует и намерен издать отдельной книгой. Я не понял, шла ли речь о короле Умберто или об Умберто, принце Пьемонтском. Потом он спросил, как пишется по-итальянски: Umberto или Humberto.

– Без «Н», – сказал я и рассмеялся, подумав, что и принц Пьемонтский был невольником, как и каждый из нас, несчастным коронованным рабом с украшенной крестами и звездами грудью. И он тоже несчастный невольник, думал я и смеялся. Мне было стыдно, но я смеялся.

Тут я заметил, что взгляд принца обратился на одно полотно, висевшее на стене. Это была видная работа «Pà balkongen»[25], написанная им в Париже в юные годы где-то около 1888-го. Молодая женщина, баронесса Селсинг, перегибается через балюстраду балкона над одной из улиц, радиально расходящихся от площади Звезды в Париже. Коричневый цвет юбки, отблески зеленого и синего, мягкие золотистого цвета волосы под шляпкой, как на картинах Мане и Ренуара, выделялись на прозрачном белом и серо-розовом фасадов домов и влажном зеленом уличных деревьев. Под балконом проезжает экипаж, это черный фиакр, сверху лошадь кажется деревянной, – сухая и неживая, она придает этой аккуратной, ухоженной улице Парижа настроение детскости. Лошади омнибуса, что спускается с площади Звезды, кажутся свежевыкрашенными той же блестящей эмалью, что и листья каштанов. Они похожи на карусельных лошадок провинциальной ярмарки (в таком мягком провинциальном цвете деревья, дома, небо над крышами – небо еще Верлена, но уже и Пруста). – Paris était bien jeune, alors[26], – сказал принц Евгений, приблизившись к полотну. Он смотрел на баронессу Селсинг, выглядывающую с балкона, и тихо, очень любяще рассказывал мне о своем молодом Париже, о Пюви де Шаванне, о друзьях художниках: Борне, Валберге, Седерстрёме, Арсениусе, Веннерберге, о своих счастливых годах. «Paris était bien jeune, alors». То был Париж мадам де Моринваль, мадам де Сент-Эверт, герцогини Люксембургской (и мадам де Камбремер и молодой маркизы Босержан), тех déesses, богинь, Пруста со взглядами, что воспламеняли «la profondeur du parterre de feux inhumains, horizontaux et splendides»[27], тех «blanches déités», «белых божеств», в одеянии из «feurs blanches, duvetées comme une aile, à la fois plume et corolle, ainsi que certaines foraisons marines»[28], говоривших с «délicieux raffinement d’une sécheresse voulue, à la Mérimée ou à la Meilhac, aux demi-dieux du Jockey-Club»[29] в атмосфере расиновской «Федры». Это был Париж маркиза де Паланси, проплывавшего в прозрачной тени кулис «cоmme un poisson derrière la cloison vitrée d’un aquarium»[30]. (Еще был Париж Плас-дю-Тертр, «Клозери де Лила», первых кафе на Монпарнасе, Тулуз-Лотрека, Ла Гулю и Валантена ле Дезоссе.)

Я хотел было перебить принца Евгения вопросом, видел ли он когда-нибудь, как герцог де Германт выходит на сцену и «et d’un geste commander de se rasseoir aux monstres marins et sacrés fottant au fond de l’antre»[31]; я хотел попросить рассказать мне о женщинах «belles et légères comme Diane», «прекрасных и легконогих, как Диана», об элегантных людях, говорящих на jargon ambigu, двусмысленном жаргоне, Свана и М. де Шарлю; я хотел задать ему давно крутившийся на языке вопрос и уже открыл было рот, чтобы дрожащим голосом спросить: «Vous avez sans doute connu Madame de Guermantes?»[32] – когда принц Евгений повернулся, подставляя лицо усталому свету заката, и отошел от картины, – казалось, он вышел из теплой, золоченой тени «côté de Guermantes» (где он, похоже, прятался), вынырнул из-за другой стороны аквариума, сам похожий на какое-то «monstre marin et sacré». Но, сев в кресло в глубине комнаты, в самой дальней от «балкона» баронессы Селсинг точке, он принялся говорить о Париже, как если бы Париж был для него, художника, одним только цветом, памятью и ностальгией по цвету (по тем розовым, серым, зеленым, привядшим голубым тонам). Наверное, Париж был для него чем угодно, но только не звуком: зрительные образы, воспоминания молодых парижских лет, отделившись от звукового наполнения, существовали в его памяти сами по себе – двигались, вспыхивали и улетали прочь «comme les monstres ailés de la préhistoire»[33]. Немые образы того молодого Парижа давнопрошедших времен беззвучно рушились на его глазах, но крушение счастливого мира его юности не «ternisse, de la vulgarité d’aucun bruit, la chasteté du silence»[34].

А пока, чтобы уйти от грустной магии этого голоса и очарования вызванных им образов, я смотрел поверх деревьев парка на дома Стокгольма, они были пепельного цвета на фоне сияния усталого заката; потом перевел взгляд на простертое над королевским дворцом, над церквями Гамла Стана темносинее, медленно темневшее небо, похожее на небо Парижа – небо Пруста цвета papier gros bleu, оберточной синей бумаги, таким я видел его из окон моего парижского дома на плас Дофин, простертым над крышами левого берега Сены, над шпилем Сент-Шапель, над мостами через Сену, над Лувром; и приглушенные оранжевый, ярко-розовый и голубовато-серый цвета облаков в нежном созвучии с чернеющими шиферными крышами заставили сладко сжаться мое сердце. Я подумал в тот миг, что, наверное, и принц Евгений был тоже персонажем «У Германтов», qui sait, peut-être un de ces personnages qu’évoque le nom d’Elstir[35]. Я снова собрался задать ему все тот же вопрос, жегший мне губы уже несколько минут, уже открыл было рот, чтобы дрожащим голосом попросить рассказать о ней, о мадам де Германт, когда принц вдруг замкнулся и после долгого молчания под завесой прикрытых век, во время которого он, казалось, собирал все образы своей парижской молодости как бы под свою защиту, вдруг спросил, не приезжал ли я в Париж во время войны.

Я не хотел отвечать, испытывая болезненный стыд, не хотел говорить о Париже, городе моей молодости, я посмотрел ему в лицо и, медленно покачав головой, сказал:

– Нет, за всю войну я не был в Париже ни разу, и, пока идет война, я не хочу возвращаться в Париж.

На образы Парижа времен давнопрошедших, времен мадам де Германт и принца Евгения, постепенно накладывались другие, до боли дорогие мне образы этого города, более молодого, беспокойного и, быть может, более трогательного. Как лица прохожих, возникающие из тумана за окном кафе, я вижу заглядывающие в мою память лица Альбертины, Одетты, Робера де Сен-Лу, тени девушек, стоящих за спиной Свана и мадам де Шарлю, лица отмеченных печатью алкоголя, бессонницы и чувственности персонажей Аполлинера, Матисса, Пикассо и Хемингуэя, голубые и серые призраки Поля Элюара.

– Я видел немецких солдат во всех городах Европы, но не хочу их видеть в Париже, – сказал я.

Принц Евгений опустил голову и отстраненно сказал:

– Paris, helas![36]

Он вдруг вскинул голову, медленно пересек комнату и приблизился к портрету баронессы Селсинг. Молодая женщина с балкона смотрит на влажный от осеннего дождя тротуар, на лошадь, запряженную в фиакр, и на тянущих омнибус лошадей, покачивающих мордами под опаленной первым осенним пламенем листвой. Принц протянул руку к лицу на портрете, провел длинными белыми пальцами по фасадам домов, небу над крышами и листвой, погладил сам воздух Парижа, немного привядшие цвета – розовый, серый, зеленый, темно-синий – и свет Парижа, прозрачный и чистый. Потом повернулся и, улыбаясь, посмотрел на меня. Я встретил полный горечи влажный взгляд, слеза медленно катилась по лицу. Нетерпеливым жестом принц смахнул ее и с мягкой улыбкой сказал:

– N’en dites rien à Axel Munthe, je vous en prie. C’est un vieux malin. Il raconterait à tout le monde qu’il m’a vu pleurer[37].

II

Лошадиная родина

После призрачной прозрачности бесконечного летнего дня без рассветов и закатов свет стал терять свою свежесть, лицо нового дня стало покрываться морщинами, а вечер – темнеть легкими, еще прозрачными тенями. Деревья, камни и облака медленно таяли в мягком осеннем пейзаже кисти Элиаса Мартина, возбужденные предчувствием долгожданной ночи. Послышалось ржание лошадей из «Тиволи».

– Это голос мертвой кобылы из Александровки, голос мертвой кобылы с Украины, – сказал я принцу Евгению.

Опускался вечер, ружейная пальба партизан дырявила красное знамя заката, колыхавшееся на горизонте от пыльного ветра. Я был в нескольких милях от Немировского, что под Балтой на Украине. Стояло лето 1941-го. Я хотел добраться до Немировского, чтобы спокойно в нем заночевать, но опустилась черная ночь, и мне пришлось остановиться в каком-то заброшенном селе в одной из долин, пересекающих с севера на юг бесконечную равнину между Днепром и Днестром.

Село называлось Александровка. В России все села похожи друг на друга даже названиями, в районе Балты много Александровок: одна – на запад от Гедеримова, по дороге на Одессу, где проходит электричка, вторая – милях в девяти на север от того же Гедеримова. А та Александровка, в которой меня застала ночь, стоит недалеко от Немировского на берегу речки Кодыма.

Я поставил мой старый «Форд» на обочине против какого-то дома, окруженного огородами и огороженного штакетником. Возле деревянной калитки под забором лежала мертвая лошадь. Великолепная кобыла темно-гнедой масти с длинной белой гривой. Она лежала на боку, задние ноги утопли в луже. Я толкнул калитку, пересек палисадник, открыл скрипучую дверь покинутого дома: в комнатах на полу валялись газеты, бумаги, солома и тряпки. Ящики комода были открыты, шкафы распахнуты, кровать смята. Не крестьянский, а скорее еврейский дом. Матрас на выбранной для ночлега кровати вспорот, но стекла в окнах целы. Было жарко до липкости. Скоро гроза, подумал я, закрывая окно.

В огороде в неверном свете опустившейся ночи в ореоле золоченых ресниц сверкали черными глазищами подсолнечники. Они пялились на меня, покачивая головами на влажном от далекого дождя ветру. По улице шли румынские кавалеристы, они вели на поводу крепких белогривых лошадей с раздутыми после водопоя животами. В густом липком воздухе, предвестнике надвигающейся бури, песочного цвета мундиры виднелись во мраке желтоватыми пятнами, похожими на огромных, попавших в паутину насекомых. Гнедые лошади брели за румынами, поднимая пыль. В вещмешке у меня оставалось немного хлеба и сыра, и я принялся за еду, расхаживая по комнате из угла в угол. Снял сапоги и стал вышагивать босиком по глинобитному полу, по которому бежали колонны крупных черных муравьев. Я чувствовал, как муравьи взбираются по ногам, лезут между пальцами, исследуют голени. Устал я смертельно, жевать не мог: это был непосильный труд для моих челюстей. Наконец я повалился на кровать, закрыл глаза, но заснуть не удавалось. Будоража ночь, то вдали, то вблизи слышалась пальба: стреляли партизаны в полях зерновых и подсолнечника, простершихся по бесконечной равнине от Киева до Одессы. В густеющей темноте ночи запах лошадиной падали все явственнее примешивался к запаху трав и подсолнечника. Я лежал на постели с закрытыми глазами, бессонное тело ломила усталость.

Вдруг запах падали вошел в мою комнату и остановился на пороге. Я почувствовал на себе его взгляд. «Мертвая лошадь», – подумал я в полусне. Воздух был тяжелый, как шерстяное одеяло, буря расплющивала соломенные крыши домов, давила изо всех сил на поля зерновых, на деревья и дорожную пыль. Журчание воды в реке как звук босых ног по траве. Ночь черная, густая и липкая, как черный мед. «Это мертвая лошадь», – подумал я.

С полей доносился скрип подвод, есть такие четырехколесные телеги у румын и украинцев, которые худые, лохматые лошади тянут груженными армейским имуществом, боеприпасами и амуницией по бесконечным дорогам Украины. С полей доносился скрип телег. Мне подумалось, что на порог моей комнаты притащилась мертвая кобылица и теперь смотрела на меня. Не знаю и не могу объяснить, как мне пригрезилось, что мертвая лошадь пришла ко мне. Смертельная усталость, обволакивающий сон, путаница мыслей в голове – было ощущение, что темень, жара и смрад падали заполнили комнату черной, липкой жижей, в которую я постепенно погружался с затухающими конвульсиями. Мельком подумалось: кобыла еще не мертвая, может, только ранена, и рана гноится, но кобыла еще жива; когда-то татары привязывали своих пленных живыми вплотную к трупам, животом к животу, лицом к лицу, чтобы плоть разложившаяся пожирала плоть живую. Запах падали стоял на пороге комнаты и смотрел на меня.

Я вдруг почувствовал, что он приближается, тихо подходит к кровати.

– Пошел вон! Пошел! Merge! Merge! – крикнул я по-румынски, но подумал, что дохлая кобыла могла быть русской, и прокричал по-русски. Запах остановился, но через миг стал приближаться опять. Я испугался, выхватил из-под матраса пистолет и нажал кнопку фонарика.

Комната была пуста, на пороге никого. Я сполз с кровати, босиком подошел к двери, выглянул за порог. Ночь была пуста. Я вышел в огород. Подсолнухи шуршали на ветру, буря нависала над горизонтом, похожая на огромное черное легкое. Небо растягивалось, опять сжималось в ритме дыхания, сернистые вспышки наискось пересекали гигантское легкое, освещая на миг всю систему разветвленных вен и бронхов. Я толкнул калитку и вышел на улицу. Лошадиная падаль ногами лежала в луже, головой – на пыльной обочине. Круглый навыкате глаз еще блестел влагой. Белая, в сгустках крови и грязи грива торчала на загривке, как султан на шлеме древних воинов. Я сел на землю, опершись спиной о забор. Черная птица отлетела медленно и бесшумно. Скоро пойдет дождь. Небо рассекали невидимые порывы ветра, облака пыли неслись по дороге с длинным тихим посвистом, песчинки били в лицо, в глаза, запутывались в волосах, как муравьи. Скоро будет дождь. Я вернулся в дом и бросился на кровать. Ныли руки и ноги, я был мокрый от пота. Неожиданно я заснул.

И вот запах падали снова явился и встал на пороге. Я не совсем проснулся, и, хотя глаза мои были закрыты, я почувствовал на себе его взгляд. Это был мягкий жирный запах, смрад сладкий и липкий, очень сильный, он был гнедой масти в зеленых яблоках. Я проснулся, уже светало. В неверном свете утра белесая паутина перекинулась через комнату, предметы понемногу выходили из тени, удлиняясь, как будто их вытягивали из горлышка бутылки. Между окном и дверью у стены стоял шкаф, в нем покачивались голые плечики, ветер пошевеливал занавески на окне; на глинобитном полу сбились кучки из бумаги, окурков и тряпья, бумага шелестела на сквозняке.

Вдруг запах вошел прямо в комнату: на пороге стоял жеребенок. Худой и лохматый, он издавал зловоние разложения, запах лошадиной падали. Он внимательно смотрел на меня и пофыркивал. Подошел к кровати, вытянул шею и обнюхал меня. Вонял он ужасно. На мое движение встать он отпрянул, неловко ударился боком об шкаф и выбежал с испуганным ржанием. Я натянул сапоги и вышел на улицу. Жеребенок лежал рядом с дохлой кобылицей и внимательно смотрел на меня.

Я окликнул проходившего мимо с ведром воды румынского солдата и попросил его забрать жеребенка и присмотреть за ним.

– Это детеныш мертвой кобылы, – сказал солдат.

– Да, это детеныш мертвой кобылы, – сказал я.

Жеребенок внимательно смотрел на меня, потирая спину о бок матери. Солдат подошел и погладил его по загривку.

– Нужно убрать его от матери подальше, а то сгниет и он, если останется. Будет добрый талисман твоему взводу, – сказал я.

– Да, – сказал солдат, – бедная скотинка. Он принесет удачу моему взводу.

Он снял брючный ремень и сделал уздечку на шее жеребенка. Поначалу тот не хотел вставать, потом резво вскочил и, повернув морду к мертвой матери, взбрыкивая, с тихим ржанием поплелся за солдатом к его взводу, расположившемуся в лесу. Я проводил их взглядом, открыл машину и завел мотор, но вспомнил о забытом вещмешке, вернулся, взял его, пнул ногой дверь, сел в машину и направился в Немировское.

В белесом свете зари странно блестела река. Мрачное небо казалось зимним. Ветер тянулся вдоль реки, облака пыли проносились низко над горизонтом, как облака дыма от пожара. В зарослях тростника водоплавающие птицы издавали хриплые крики, дикие утки поднимались на крыло, медленно отрываясь от воды мерными взмахами крыльев над камышом, подрагивающим в терпком ознобе утра. В воздухе висел тяжелый смрад гниения, запах разлагающейся материи.

Время от времени на дороге попадались длинные колонны румынских военных подвод. Солдаты вели на поводу лошадей, громко болтая и смеясь между собой, кто-то спал, растянувшись на мешках с хлебом, ящиках с патронами, на мотыгах и лопатах. Везде воняло гнилью. По берегам, на песчаных косах, выходящих на середину реки, заросли тростника временами колыхались, как если бы там прятались от человека дикие животные. Солдаты кричали: «Крысы! Бей крыс!» – хватали с телеги или с плеча винтовку и палили в заросли, оттуда врассыпную выскакивали, спотыкаясь, падая и подхватываясь вновь, какие-то женщины, растрепанные девчонки, мужчины в длинных черных пальто, мальчишки. Это были евреи из ближних селений.

В небольшом болотце между рекой и дорогой лежал перевернутый советский танк. Пушка торчала из жижи, из развороченного взрывом люка выглядывала человеческая рука. Падаль танка, она воняла маслом и бензином, паленой кожей и краской, горелым железом. Странное зловоние. Необычный запах. Новый запах новой войны. Танковая падаль тоже вызывала жалость, но непохожую на жалость к падали лошадиной. Мертвая разлагающаяся машина. Она начинала вонять, эта опрокинутая в грязь железная падаль.

Я остановился, подошел к танку, схватил танкиста за руку и попробовал тянуть. Трясина плотно держала тело, одному тащить было нелегко, хотя через некоторое время я почувствовал, что тело подается и голова медленно выплывает из грязи. Я провел рукой по лицу, ногтями снял грязь, под жижей появилась маленькая голова с пепельной кожей, черными глазами и ресницами. Татарин, татарский танкист. Я стал тянуть дальше, намереваясь вытащить все тело, но скоро понял, что одному мне это не под силу, трясина сильнее. Я сел в машину и продолжил свой путь по направлению к облаку дыма, коптящему небо вдалеке, на опушке голубого леса.

Солнце тем временем поднималось над зеленым горизонтом, хриплые крики птиц становились громче и оживленнее. Солнце било молотом по чугунным плитам заливов. Дрожь пробегала по воде, и долгий звук, похожий на металлическую вибрацию, разносился над поверхностью озер – так звук скрипки дрожит на руке, сжимающей смычок. По обеим сторонам дороги в пшеничных полях валялись опрокинутые машины, перевернутые, искореженные взрывами грузовики. И ни одного человека, ни живого, ни мертвого, ни одной павшей лошади. На мили вокруг – одно мертвое железо. Трупы машин, сотни и сотни остовов жалкой железной падали. Вонь смердящего железа поднималась с полей и озер. Из болотной трясины торчали останки самолета с ясно различимым немецким крестом. Это был «Мессершмитт». Смрад гниющего железа был сильнее запахов человечьих, лошадиных (запахов древней войны); даже запахи поля, пшеницы и сладких подсолнухов пропадали в едкой вони горелого железа, разлагающегося металла, мертвых машин. Тучи пыли, поднятые ветром с полей, несли в себе не запахи нивы, а запах железных опилок; с приближением к Немировскому запах становился сильнее, похоже, и трава впитала в себя этот пьянящий запах бензина и железа, который, казалось, окончательно подавил все запахи человека, животного, растений и земли.

В нескольких милях от Немировского пришлось остановиться. Немецкий Feldgendarm, жандарм, с блестящей на цепи латунной бляхой, похожей на знак рыцарского ордена, приказал остановиться. Verboten. Запрещено. Дальше ехать нельзя. Nein, nein, nein. Я свернул на поперечную дорогу, скорее колею, хотелось подъехать поближе к Немировскому, посмотреть на мешок, устроенный русским, немцы сжимали его со всех сторон. Все поля, балки, фермы и села были заполнены немецкими войсками. Везде verboten, везде zurück[38]. Уже под вечер я решил повернуть назад. Бесполезно терять время в бесплодных попытках проехать через посты. Лучше вернуться в Балту и попытаться подняться на север к Киеву.

Проехав приличный кусок дороги, я остановился в заброшенном селе поесть оставшегося сыра с черствым хлебом. Огонь уничтожил большую часть домов. За моей спиной на юго-западе бухали пушки. На фасаде одного дома висела вывеска с серпом и молотом. Контора. Я вошел. Огромный портрет Сталина на стене. Какой-то румын написал карандашом внизу «Аiurea!», что означает «Да пошел ты!». Сталин стоял в рост на возвышенности на фоне танков и дымящих труб, над ним летела стая самолетов. Справа от вождя красными дымами дымел огромный завод, загроможденный кранами, печами и большими шестеренчатыми колесами. Вверху большими буквами было написано: «Тяжелая промышленность СССР кует оружие для Красной Армии». Под этой надписью тем же карандашом было написано румынское «Aiurea!». Я уселся за заваленный бумагами стол, пол тоже был завален бумагами, тряпками, книгами и пропагандистскими брошюрами. Мне думалось о мертвой лошади у дома в селе Александровка, в котором я провел ночь, о бедной, одинокой падали степной кобылицы, лежащей на обочине дороги среди множества мертвых машин, о несчастном смердящем трупе лошади, запах которого забивали запахи горелого железа, бензина, гнилого металла, новые запахи новой механизированной войны. Я думал о солдатах из «Вой ны и мира», о российских дорогах, покрытых трупами русских и французов, думал о лошадиной падали, о запахе мертвых людей и мертвых животных, о солдатах «Вой ны и мира», оставленных живыми на обочинах дорог на растерзание хищным вороньим клювам. Думал о татарских всадниках, кавалеристах с Амура, вооруженных луком и стрелами, которых солдаты Наполеона звали les Amours, о неустрашимых и быстрых, наводящих ужас татарских всадниках, которые налетали из леса, терзая тылы противника; я подумал об этой древней, благородной расе наездников, которая рождалась и жила вместе с лошадьми, питалась лошадиным мясом и молоком, одевалась в лошадиные шкуры и под их сенью спала, умирала в седле и в седле предавалась земле – каждый в седле своей лошади.

Я думал о татарах Красной Армии, это лучшие рабочие-механики СССР, самые прилежные в работе, лучшие ударники и стахановцы, ударный элемент «ударных бригад» советской тяжелой промышленности. Я думал о молодых татарах, которых три пятилетки превратили из наездников в рабочих-механиков, из пастухов – в ударников металлургических заводов Сталинграда, Харькова, Магнитогорска. «Aiurea!», что значит «Да пошел ты!», было написано карандашом по-румынски под портретом Сталина.

Конечно, это какой-то румынский крестьянин написал «Aiurea!», какой-то убогий румынский селянин, никогда не видавший машины, никогда не бравший в руки гаечный ключ, чтобы отвинтить гайку или снять мотор. Бедный румынский крестьянин, которого маршал Антонеску, «красный пес», как его звали его же офицеры, бросил силком в эту войну крестьян против армии рабочих-механиков СССР.

Я подошел к портрету Сталина и стал обрывать край плаката, где было написано «Aiurea!», когда услышал звук шагов во дворе. Я выглянул в дверь, на улице были румынские солдаты, они спросили, сколько времени.

– Шесть, – ответил я.

– Mulzumesco, – сказали они, что значит «спасибо», и пригласили попить с ними чаю.

– Mulzumesco, – сказал я и направился с ними через село.

Через минуту мы пришли в полуразрушенный дом, где еще пять или шесть солдат тепло приветили меня, предложили присесть, дали миску куриной чорбы и чашку чая.

– Mulzumesco, – сказал я.

Завязался разговор, и я узнал, что их часть – связная, главная находится в десяти милях отсюда. В селе не осталось ни одной живой души: до румын здесь прошли немцы.

– Перед нами здесь прошли немцы, – как бы в извинение повторил солдат, прихлебывая суп и посмеиваясь.

– Aiurea! – сказал я.

– Это правда, – сказал солдат с капральскими нашивками, – перед нами здесь прошли немцы.

– Aiurea! – сказал я.

– Dòmnule capitan[39], – сказал капрал, – если не верите мне, спросите пленного. Мы не сжигаем деревень, не делаем зла крестьянам. У нас зуб только на евреев. Это правда. Эй, послушай! – крикнул он, обернувшись в темный угол. – Разве неправда, что перед нами здесь прошли немцы? Я тоже обернулся в темный угол. Опершись спиной о стену, там сидел человек. Он был в форме цвета хаки, в пожелтевшей пилотке на бритой голове и с босыми ногами. Татарин. Маленькая худая голова, блестящая пепельного цвета кожа, туго натянутая на скулах, черные упрямые глаза, помутневшие от голода и усталости. Эти глаза твердо и бесстрастно смотрели на меня. Татарин не ответил на вопрос капрала и продолжал пристально смотреть на меня снизу вверх.

– Где вы его взяли? – спросил я.

– Он был в танке на площади. Мотор заглох, танк подбили, а этот продолжал отстреливаться. Немцы спешили, они ушли и оставили его нам. Их было двое. Стреляли до последнего. Одного мы убили. Этот не хотел сдаваться, остался без патронов, пришлось ломами вскрывать люк, он сидел там тихо, как мышь. Второй, пулеметчик, был мертвый. Этот – водитель. Теперь надо везти его в румынский штаб в Балту. Но здесь никто не проезжает, все грузовики едут по главной дороге, а здесь никто не появляется уже дня три.

– А зачем сняли с него сапоги?

Солдаты нахально засмеялись.

– Добрые чеботы, – сказал капрал, – взгляните, dòmnule capitan, какие ладные чеботы у этих свиней русских.

Он встал, порылся в мешке и достал пару татарских сапог из мягкой кожи.

– Они одеты лучше нас, – сказал капрал, показывая свои стоптанные башмаки и рваные штаны.

– Это значит, что их родина лучше вашей, – сказал я.

– У этих свиней нет родины, – сказал капрал, – они – скоты.

– Даже у скотины есть родина, – сказал я, – она лучше нашей. Много лучше родины румынской, немецкой, итальянской.

Солдаты уставились на меня, они не понимали, они смотрели на меня, пережевывая в тишине куски курятины, выловленные в супе, а капрал смущенно сказал:

– Пара таких сапог обойдется в пару тысяч лей как минимум.

Солдаты качали головами, поджав губы.

– Э-э, да, – говорили они, – пара таких чебот стоит по крайней мере две тысячи лей, а то и больше.

И качали головами, поджав губы. Они румынские крестьяне, а румынский крестьянин не знает, что такое животина; не знает, что всякая скотина имеет свою родину; не знает, что такое машина и что каждая машина имеет свою родину; что даже сапоги имеют свою родину, намного лучшую, чем наша. Они – крестьяне, которые не знают, что такое быть крестьянином; закон Братяну дал землю румынским пахарям, он дал им землю, как дал бы по наделу земли лошади, корове, овце. Они знают, что они румыны и исповедают православную веру. Они кричат: «Да здравствует Король!», кричат: «Да здравствует маршал Антонеску!», кричат: «Смерть СССР!», но не знают, что такое король, что такое маршал Антонеску, что такое СССР. Знают, что пара таких чеботов стоит по меньшей мере две тысячи леев. Они бедные крестьяне и не знают, что СССР – машина, которая воюет на машинах, на тысячах машин, на миллионах машин. Но пара таких сапог стоит по меньшей мере две тысячи леев, а то и больше.

– У маршала Антонеску, – сказал я, – сотня пар сапог покрасивее этих.

Солдаты внимательно смотрели на меня, поджав губы.

– Сотня пар? – сказал капрал.

– Сто пар, тысяча пар, – сказал я, – и все намного красивее, чем эти. Вы никогда не видели сапоги маршала Антонеску? Они прекрасны. Из кожи желтой и черной, из кожи красной и белой, скроенные на английский манер, с золотой розеткой под коленом. Они просто великолепны. Сапоги маршала Антонеску намного красивее сапог Гитлера и Муссолини. Сапоги Гитлера еще можно назвать красивыми. Я видел их вблизи. Я никогда не разговаривал с Гитлером, но его сапоги я видел. Они без шпор. Гитлер не носит шпор, он боится лошадей, но даже и без шпор они достаточно красивы. Сапоги Муссолини тоже красивые, но никуда не годные. Они не годятся ни для ходьбы пешком, ни для езды на лошади. Они хороши только для того, чтобы стоять на почетной трибуне, принимая парад и глядя на марширующих в рваных башмаках и с ржавыми ружьями солдат.

Солдаты смотрели на меня, поджав губы.

– После войны, – сказал я, – все пойдем к маршалу Антонеску добывать себе сапоги.

– И к dòmnule Гитлеру, – сказал солдат.

– И к dòmnule Муссолини, – сказал другой.

– Конечно, и к Гитлеру, и к Муссолини тоже, – сказал я и спросил капрала: – Сколько могут стоить сапоги Гитлера?

Все рассмеялись, потом вдруг, не знаю почему, повернулись к пленному. Тот сидел, забившись в угол, и буравил меня своими раскосыми, мутными глазами.

– Ты дал ему поесть? – спросил я капрала.

– Да, dòmnule capitan.

– Неправда, поесть ты ему не дал, – сказал я.

Тогда капрал взял со стола миску, наполнил ее чорбой и подал пленному.

– Дай ему ложку, – сказал я, – суп нельзя есть руками.

Все следили за капралом, как он брал со стола ложку, протирал ее пальцами и протягивал пленному.

– Спасибо, – сказал пленный по-русски.

– La dracu, – воскликнул капрал, что значит «пошел к черту».

– Что вы собираетесь делать с пленным? – спросил я.

– Нужно передать его в Балту, – ответил капрал, – но здесь никто не проезжает, главная дорога в стороне, придется вести его пешком. Если сегодня не проедет какой-нибудь грузовик, завтра поведем его в Балту пешком.

– Вы бы скорей пристрелили его, ведь так? – сказал я капралу, пристально глядя на него. Все рассмеялись и посмотрели на капрала.

– Нет, dòmnule capitan, – ответил капрал, слегка покраснев, – не могу. Нам нужно отвезти его в Балту. У нас приказ доставить хоть одного пленного. Нет, dòmnule capitan.

– Если поведете его пешком, надо вернуть ему сапоги, нельзя дойти до Балты босиком.

– О, босиком можно дойти хоть до Бухареста, – сказал, смеясь, капрал.

– Если хочешь, я отвезу его в Балту на моей машине. Дайте мне одного солдата сопровождения, и я отвезу его.

Капралу мысль понравилась, остальным тоже.

– Поедешь ты, Григореску, – сказал капрал.

Солдат Григореску нацепил патронташ, взял стоявшую у стены винтовку (патронташи были французские, большие и плоские, винтовка тоже французская, системы Лебеля, с длинным треугольным штыком), снял с гвоздя ранец, повесил его через плечо, плюнул в землю и сказал:

– Пошли.

Пленный сидел в углу, уставясь на нас своим мутным взглядом.

– Пойдем, – сказал я ему по-русски.

Татарин медленно встал на ноги, он оказался высоким, с меня ростом, нешироким в плечах человеком с тонкой шеей. Он шел за мной, пригнувшись, рядовой Григореску следовал за ним с винтовкой наперевес.

Поднялся сильный ветер, небо было твердым, тяжелым, как чугунная плита; похожий на гул реки шум пшеничного поля поднимался и затихал вместе с ветром; время от времени раздавался треск в зарослях подсолнечника при хриплых пыльных порывах воздуха.

– La revedere, до свидания, – сказал я капралу, пожимая ему руку.

Солдаты по одному подошли пожать мне руку. «La revedere, la revedere, dòmnule capitan, la revedere». Я завел машину, выехал из села и направился по изрытой ямами, с глубокими бороздами дороге (следы танковых гусениц четко отпечатались на мягком матрасе пыльной дороги). Солдат Григореску и пленный сидели сзади, я чувствовал, как напряженный взгляд татарина буравил мне спину.

Из глубины бескрайней равнины наплывала, заполняя понемногу все небо, похожая на огромную жабу буря. Зеленая туча в белых пятнах походила на пульсирующее в тяжелом дыхании жабье брюхо. С горизонта доносился раскатистый хрип. В полях по сторонам дороги лежали сотни сожженных машин, остовы грузовиков, перевернутая набок стальная падаль, с неприлично широко распахнутыми жалкими конечностями. Но вот понемногу я стал узнавать дорогу, конечно, я уже проезжал здесь несколько дней назад, а может, и сегодня утром: вот река, речные заводи с густыми зарослями камыша и тростника. В бледном зеркале воды плавало отражение белесого брюха огромной жабы, надвигавшейся в грохочущем небе. Первые горячие, тяжелые капли медленно дырявили дорожную пыль с шипением раскаленного железа, погружаемого в воду. Вот наконец во мраке показались первые дома, я узнал Александровку, покинутое всеми село, где я провел предыдущую ночь.

– Будет лучше остановиться здесь, – сказал я солдату Григореску, – уже поздно ехать дальше, до Балты еще далеко.

Я остановил машину перед домом, в котором уже ночевал. Начинался дождь, капли неистово били в землю, поднимая приглушенное клокотание и густые облачка желтой пыли. Гниющая кобылица еще лежала на обочине дороги перед деревянной калиткой. Мы вошли в дом. Все было таким же, как и утром, в том же призрачном замершем беспорядке. Я сел на кровать, наблюдая, как солдат Григореску снимает патронташ, вешает ранец на ручку шкафа. Пленный опустил руки, прислонился к стене, напряженно глядя на меня маленькими раскосыми глазами.

Я выглянул за дверь: ночь была черная, как черный камень. Я вышел в огород, толкнул калитку и сел на обочине рядом с падалью кобылицы. Дождь бил в лицо и стекал по спине. Я жадно вдыхал запах мокрой травы, но в пьянящий запах свежести постепенно вплеталось жирное, мягкое зловоние падали, оно подавляло вонь гнилой стали, разлагающегося железа, смердящего металла. Мне казалось, что древний закон войны людской или звериной брал верх над новым законом войны механизмов. В запахе мертвой кобылицы я ощущал себя на древней прародине, вновь обретенной прародине.

Немного погодя я вернулся в дом и бросился на кровать. Я смертельно устал, ломило кости, сон пульсировал в голове, как большая артерия.

– Будем сторожить пленного по очереди, – сказал я солдату Григореску, – ты скоро устанешь. Разбуди меня через три часа.

– Nu, nu, dòmnule capitan, – сказал солдат, – я не хочу спать.

Пленный, которому солдат Григореску связал руки и ноги узловатой веревкой, сидел в углу между окном и шкафом. Густой, жирный смрад падали стоял в комнате. Желтый отсвет масляной лампы качался по стенам, подсолнечники в огороде поскрипывали под дождем. Солдат сидел на полу лицом к пленному, скрестив ноги и держа на коленях винтовку с примкнутым штыком.

– Noapte buna, доброй ночи, – сказал я, закрывая глаза.

– Noapte buna, dòmnule capitan, – сказал солдат.

Но сон не шел. Буря неистовствовала. Грохот раскалывал небеса, неожиданные потоки света вылетали из туч, обрушивались на равнину, дождь бил по земле тяжело и жестко – казалось, с неба сыпятся камни. Оживленный дождем жирный липкий запах лошадиной падали входил в дом и стоял под низким потолком. Пленный сидел неподвижно, опершись затылком о стену, и пристально смотрел на меня. Блеклые маленькие руки пепельного цвета, связанные узловатой веревкой, безжизненно лежали на коленях.

– Почему ты не развяжешь его? – сказал я солдату Григореску. – Боишься, что сбежит? Освободи хотя бы ноги.

Солдат медленно наклонился и неторопливо развязал ноги пленного, тот пристально смотрел на меня бесстрастными глазами.

Я проснулся через несколько часов. Солдат сидел на полу лицом к пленному, ружье на коленях. Татарин полулежал, опершись затылком о стену, и пристально смотрел на меня.

– Иди спать, – сказал я солдату, вставая с кровати, – теперь моя очередь.

– Nu, nu, dòmnule capitan, я не хочу спать.

– Иди спать, кому говорю.

Солдат Григореску встал, волоча по полу ружье, подошел к кровати и бросился на нее лицом к стене в обнимку с ружьем. Он казался мертвым. Серые пыльные волосы, рваная форма, разбитые башмаки. Черная жесткая щетина на лице. Он действительно выглядел мертвым.

Я сел на пол напротив пленного, скрестил ноги и сунул пистолет между колен. Татарин буравил меня своими мутными, раскосыми кошачьими глазами, стеклянными глазами мертвеца; веки под дугой бровей образовали едва заметные складки цвета сепии. Я наклонился развязать ему руки. Пока мои пальцы боролись с узлами на веревке, я рассматривал его руки – маленькие, гладкие, пепельного цвета с почти белыми ногтями. Они были сплошь изрезаны короткими и глубокими морщинами (кожа виделась как под увеличительным стеклом, такой она была пористой), ладони со свежими мозолями, нежные и мягкие на ощупь висели безжизненно, подавались мне как неживые, хотя я чувствовал, что это сильные, хваткие, крепкие и в то же время нежные и легкие руки, имевшие дело с тонкими механизмами, как руки хирурга или часовщика.

Это были руки молодого новобранца пятилетки, ударника, молодого татарина, ставшего механиком, водителем танка, это были руки, за тысячелетия облагороженные прикосновениями к шелковистой лошадиной шкуре, гриве и сухожилиям, бабкам и мышцам лошади, к поводьям и мягкой коже седла; эти руки всего несколько лет как оставили лошадь ради машины, кожу – ради металла, лошадиные жилы – ради приводных ремней, поводья – ради рычагов управления. Хватило нескольких лет, чтобы молодых татар с Дона и Волги, из степей Киргизии, с берегов Каспия и Арала превратить из табунщиков в квалифицированных рабочих металлургической промышленности СССР, из всадников – в стахановцев ударных рабочих отрядов, из степных кочевников – в передовиков пятилетки. Развязав последний узел, я предложил ему сигарету.

Руки пленного ослабли, пальцы затекли, ему не удавалось достать сигарету из пачки. Я сунул ему в губы сигарету, зажег ее, он улыбнулся.

– Благодарю, – сказал татарин по-русски и улыбнулся. Я улыбнулся тоже. Мы долго сидели в тишине и курили. Запах падали наполнял комнату, сладковатый, жирный и приторный. Я вдыхал запах мертвой кобылы со странным наслаждением. Пленный, похоже, тоже вдыхал этот запах с умиротворенным и грустным удовольствием. Его ноздри странным образом подрагивали. Тогда я понял, что вся его жизнь заключалась в его ноздрях, в ноздрях на бледном пепельном лице с раскосыми бесстрастными глазами, смотревшими на меня стеклянным взглядом мертвеца. Этот запах падали и был его древней прародиной, вновь обретенной родиной. Древний запах его родины – это запах мертвой кобылы. Мы смотрели друг другу в глаза, с удовольствием вдыхали тонкий, такой печальный запах, запах сладкий и жирный. Запах падали был его родиной, живой и древней; теперь уже нас ничто не разделяло, мы оба были живыми братьями в древнем запахе падали.

Принц Евгений поднял голову, обратил взгляд к двери: его ноздри трепетали, как если бы запах мертвой кобылы явился на пороге комнаты и смотрел на нас. Но это был запах травы и листьев, запах моря и леса. Уже опустилась ночь, хотя какой-то неясный свет еще мерцал в небе. В том мертвом мерцании далекие дома Ниброплана, пароходы и парусники, пришвартованные вдоль причалов Страндвегена, деревья в парке, призрачные тени «Мыслителя» Родена и Ники Самофракийской отражались, деформируясь, в ночном пейзаже, как в рисунках Эрнста Юсефсона и Карла Хилла, видевших в своем меланхоличном безумстве животных, деревья, дома, корабли отраженными в пейзаже как в деформирующем зеркале.

– Его руки были похожи на ваши, – сказал я.

Принц Евгений посмотрел на свои руки, он выглядел несколько смущенным. У него были красивые белые руки потомка династии Бернадотов с тонкими бледными пальцами.

– Руки механика, водителя танка, ударника третьей пятилетки, они не менее красивы, чем ваши. Это те же руки Моцарта, Страдивариуса, Пикассо, Зауэрбруха, – сказал я ему.

Принц Евгений улыбнулся, слегка покраснел и сказал:

– Je suis d’autant plus fer de mes mains[40].

Голос ветра, похожий на долгое жалобное ржание, становился понемногу громче и резче. Это был ветер Севера, я слушал его, и меня пробирал озноб. Воспоминание о страшной зиме, проведенной на фронте в Карелии, в пригородах Ленинграда и на берегу Ладожского озера, вызывало видения первозданной белизны бескрайних карельских лесов; я вздрагивал, как если бы ветер, заставлявший дрожать стекла больших окон дворца, был безжалостным, леденящим ветром Карелии.

– Это северный ветер, – сказал принц Евгений.

– Да, это ветер Карелии, – сказал я, – я узнаю его голос.

И я стал рассказывать о лесах Райкколы и о лошадях в Ладоге.

III

Лошади во льду

В то утро я отправился со Свартстрёмом посмотреть, как освобождают лошадей из ледяного плена.

Зеленоватое солнце на бледном голубом небе сияло как недозрелое яблоко. С началом оттепели ледяная корка Ладожского озера стала скрипеть и стонать, время от времени испуская крики боли. Ночами в корсу, землянке, похороненной под снегом в чаше леса, мы слышали эти неожиданные скрипы и стоны, звучавшие до самого рассвета. Пришла весна, от озера веяло зловонным дыханием, запахом гнилого дерева и мокрых опилок – характерным запахом оттепели. Противоположный берег Ладоги виделся как тонкая карандашная линия на папиросной бумаге. Уже свободное от облаков небо было блеклого голубого, как веленовая бумага, цвета. Вдалеке над Ленинградом (серое облако дыма стояло над осажденным городом) оно выглядело несколько грязным и помятым. Зеленая вена пересекала горизонт, временами казалось, что видишь, как она пульсирует, будто наполненная горячей кровью.

В то утро мы пошли посмотреть, как освобождают лошадей из ледяного плена. Накануне вечером полковник Мерикаллио сказал, понюхав воздух: «Надо хоронить лошадей. Начинается весна».

Мы спустились к озеру сквозь густой березовый лес, усеянный огромными валунами, и неожиданно перед нами открылась матовая зеркальная поверхность бескрайнего озера.

Советский берег смутно виднелся на горизонте, окутанный серебристой дымкой, прорезанной голубыми и розовыми венами. Время от времени из дремучего, бесконечного леса Райкколы долетал монотонный призыв кукушки, священной птицы Карелии. Из лесной чащи доносились крики лесных обитателей, таинственные голоса звали, отвечали на зов, снова настойчиво и жалостливо взывали с ласковой упрямой мольбой.

Я вышел из корсу финского командного пункта и, прежде чем пойти к озеру, направился на поиски лейтенанта Свартстрёма, постучал в дверь его комнатки в корсу за конюшнями – там его не было. Лес казался пустынным. Стоял все тот же первобытный запах, теплый запах в холодном воздухе. Я подошел к лошадиной корсу. Девушка в форме лотты[41] готовила в ведре болтушку для лошади полковника.

– Yväpäivä, добрый день, – сказал я.

– Yväpäivä.

Это была дочь полковника Мерикаллио, высокая светловолосая девушка, финка из Оулу, что в Остроботнии. Она пошла с отцом на фронт еще в первую финскую войну 1939 года; став лоттой, устроилась при столовой командования, служила под надзором отца в нескольких сотнях метров от русских винтовок.

Посиневшими от холода руками она отламывала от большого пласта целлюлозы куски и бросала их в ведро с водой. Лошадь стояла привязанной к дереву и, почуяв запах целлюлозы, тянулась к ведру. Прошедшая зима была страшной: от сильных морозов, недоедания, невзгод и лишений лица финнов осунулись. Жесткие черты героев «Калевалы», какими их рисовал Галлен-Каллела, проступили в этих исхудалых, бледных ликах. Солдаты и дети, женщины, старики и животные – голодали все. Не было ни травинки сена, ни стебля соломы, ни зернышка овса, чтобы накормить лошадей; собак извели всех, многие солдаты носили перчатки из собачьего меха. Люди ели хлеб из целлюлозы, лошади привыкли к сладковатому вкусу целлюлозной массы, вкусу вареной бумаги.

Девушка отвязала лошадь, взяла ее под уздцы и, держа в левой руке ведро, подвела ее к стоящему на скамье деревянному корыту, налила целлюлозной болтушки, и лошадь принялась медленно есть, оглядываясь по сторонам. Она смотрела на озеро, тускло блестевшее за деревьями. От корыта поднималось облачко пара, лошадь погружала в облачко морду, потом поднимала ее, смотрела на озеро и издавала ржание.

– Что с ней? – спросил я девушку. – Кажется, она волнуется.

Дочь полковника Мерикаллио повернулась к озеру:

– Она чует лошадиный запах, – сказала она.

Я тоже чуял лошадиный запах: это был жирный, теплый запах, подслащенный ароматом сосновой смолы и легким березовым духом. Кукушка нанизывала свое «ку-ку» в гуще леса, белка взлетела вверх по дереву, держа хвост трубой. Девушка взяла ведро и вошла в лошадиную корсу. Я услыхал, как она разговаривает с лошадьми с неторопливой и нежной каденцией финского языка, услышал глухой стук копыт, звон упряжи, короткое нетерпеливое ржание.

Я пошел к озеру. Свартстрём ждал меня на повороте тропы, опершись о ствол дерева; на его голове была высокая, откинутая на затылок овчинная шапка, до половины бедра доходили сшитые из шкуры северного оленя лапландские сапоги с задранными вверх, как у персидских туфель, носами. Он стоял, прислонившись к дереву и постукивая потухшей трубкой о ладонь. Когда я подошел ближе, он поднял голову, улыбнулся и сказал:

– Yväpäivä.

– Yväpäivä, Свартстрём.

Он был бледен от усталости и бессонницы. Как бы извиняясь, он сказал, что всю ночь проходил по лесу с патрулем сиссит, партизан.

– А где полковник Мерикаллио? – спросил я.

– Пошел на передовую, – ответил Свартстрём. Он смотрел на меня снизу вверх, похлопывая потухшей трубкой о ладонь и поглядывая на озеро. Я видел, как трепещут его ноздри. Он дышал через нос, как все лесные люди, как это делают сиссит: осторожный, незаметный вдох-выдох тонкой струйки воздуха.

– Ты правда хочешь посмотреть? – сказал Свартстрём. – Лучше пошел бы с полковником на передовую. Он отправился туда нарочно, чтобы не видеть, как потащат лошадей.

Ветер доносил лошадиный запах, жирный сладковатый запах.

– Я хочу посмотреть на них в последний раз, прежде чем их увезут.

Мы зашагали к озеру. Снег стал ноздреватым, это был весенний снег уже не белого, а цвета слоновой кости, с зелеными и желтыми пятнами очень старой кости. В некоторых местах снег принял винный цвет от красных гранитных скал. В разреженных местах леса снег выглядел покрывалом из прозрачного ледяного полотна, он был похож на блестящую пластину стекла из Оррефорса, в нем виднелись сосновые иглы, листья, цветные камушки, травинки, лоскутки белой коры, в которую одеты березы. Извивистые корни деревьев, похожие на застывших змей, проглядывали через стеклянные пластины, и казалось, что деревья берут жизненные соки изо льда, что первые молодые листочки нежно-зеленого цвета тянут соки из этой безжизненной стеклянной материи. В воздухе носились странные звуки: не стон железа под молотом кузнеца, не долгий дрожащий звон колокола на ветру, не растянутый приглушенный звук стекла от щелчка пальцем, не высокое округлое жужжание дикого пчелиного роя, блуждающего в чаще леса, – это был плач, крик раненого животного, голос одинокой отчаянной агонии, он пролетал по небу как стая невидимых страдающих птиц. Зима, страшная зима 1941 года, она была великим наказанием, great plague, великим бедствием, финского народа; эта белая чума, переполнившая лазареты и кладбища всей Финляндии, лежала теперь огромным голым трупом на лесах и озерах. Ее большое разлагающееся тело смягчало воздух первозданным запахом гнилого дерева, а первый весенний ветер уже приносил свои усталые ароматы, свои теплые запахи, свое песье дыхание, животное и потаенное, а сам снег казался теплым.

В последнее время солдаты стали веселее, живее, их голоса зазвучали громче, порой какое-то особенное беспокойство чувствовалось на передовой, в корсу, в лотталах, в траншеях и блиндажах, вырытых в чаше дикого леса Райкколы. Чтобы отпраздновать возвращение весны, которая для них – святое время года, люди Севера жгут большие костры на возвышенностях, пьянствуют, поют и танцуют ночи напролет. Но весна – коварная болезнь Севера, она разрушает и портит жизнь, которую зима ревниво берегла и хранила в ледяной неволе, она приносит свои пагубные дары: любовь, радость жизни, легкомыслие, удовольствие от безделья, от потасовок и от сна; она несет лихорадку чувств, обманное единение с природой. Это время года в глазах человека Севера зажигает неспокойное пламя, на его лоб, который зима очистила и освободила от чувств, опускается горделивая тень смерти. – Мы ошиблись дорогой, Свартстрём.

Я не узнавал тропы, по которой зимой проходил много раз, когда спускался к озеру посмотреть на лошадей. Она стала узкой, извилистой, лес вокруг сделался гуще, а снег по мере таяния изменил свой цвет; из блестящего ледяного кокона вот-вот должна была выбраться весенняя куколка, оставив голую мертвую зимнюю оболочку; лес брал верх над снегом и льдом и снова становился густой и пушистой, таинственной и зеленой, волшебной и запретной вселенной.

Свартстрём шел медленным, осторожным шагом, каждые несколько минут останавливался и прислушивался, распознавая в многоликой тишине леса, в музыкальном молчании природы треск ветки, скок белки вверх по стволу сосны, стремительный шмыг зайца, настороженное принюхивание лисы, напев птицы, шелест листвы и далекий, развращенный и нездоровый голос человека. Тишина вокруг нас уже не была мертвой тишиной зимы, стеклянной и прозрачной, как ледяная глыба: она была живой, наполненной теплым течением красок, запахов и звуков. Тишина была рекой: я чуял ее ток вокруг нас, мне казалось, я погружаюсь в воды невидимой реки, берега которой есть губы, теплые и влажные.

По лесу расходилось тепло от рождающегося солнца. По мере того как солнце вставало над горизонтом, поднимая над серебряным зеркалом озера легкий розовый туман, ветер доносил далекий стрекот пулемета, одиночные ружейные выстрелы, затерянный зов кукушки; в глубине этого пейзажа из звуков, запахов и многоцветья через просветы леса проблескивало что-то матовое, нечто сверкающее, как мерцание нереального морского пейзажа, – Ладога, ее безбрежная ледовая гладь.

Наконец мы вышли из леса на берег и увидели лошадей.

Это случилось в прошлом году, в декабре. Преодолев чащобу Вуоксы, финский авангард выдвинулся на опушку дремучих бесконечных лесов Райкколы. Лес был полон русскими. Чтобы избежать финского окружения, почти всю советскую артиллерию северного сектора Карельского перешейка оттянули к Ладоге в надежде погрузить на суда орудия, амуницию, лошадей и спасти их, переправив через озеро. Но русские баржи и буксиры запаздывали, каждый час задержки мог оказаться фатальным, потому что холод стоял очень сильный, озеро могло замерзнуть с минуты на минуту; финские войска, состоящие из отрядов сиссит, пробирались в лабиринтах леса, окружая русских со всех сторон, наступали с флангов и с тыла.

Третий день огромный пожар полыхал в лесах Райкколы. Оказавшиеся в огненном кольце люди и лошади издавали ужасные крики. Сиссит отрезали зону пожара, стреляя в стену из огня и дыма и тем самым закрыв все пути к спасению. Тысячи обезумевших от ужаса артиллерийских лошадей русских бросались в пламя, разрывая огненную и пулеметную осаду. Много лошадей погибло в огне, но большая часть достигла берега и бросилась в воду.

В этом месте на озере нет глубоких мест, максимум два метра, но в сотне шагов от берега дно резко обрывается вниз. Зажатые на узком пространстве (берег в том месте Ладоги изогнут и образует короткое колено) между глубокой водой и стеной огня лошади сгрудились, высовывая из воды головы и дрожа от холода и страха. Стоявшие ближе к берегу, опаленные языками пламени животные вставали на дыбы, взбирались на спины друг друга, пытаясь зубами и копытами проложить себе дорогу. Во время этой безжалостной борьбы их и настиг мороз.

Ночью ветер пришел с Севера. (Северный ветер дует с моря со стороны Мурманска, он кричит как ангел, и земля мгновенно замирает.) Накатил страшный холод. Вода вмиг замерзла с характерным вибрирующим звуком удара по стеклу. Море, озера и реки замерзают мгновенно при нарушении термического равновесия, все происходит в одну секунду. Даже морские волны замирают, становясь волнами льда, повисшими в пустоте. На следующий день, когда первые патрули сиссит с подпаленными волосами и черными от дыма лицами, осторожно шагая через сожженный лес по еще горячему пеплу, вышли на берег, страшное невиданное зрелище открылось их глазам. Озеро было огромной плитой белоснежного мрамора, на которой стояли сотни и сотни лошадиных голов, будто отсеченных топором палача. Изо льда торчали только головы. Все они смотрели на берег. В выпученных глазах еще горело белое пламя ужаса. Ближе к берегу дикое нагромождение вздыбленных лошадей выступало из ледяного заточения.

Потом пришла зима, ветер с севера со свистом уносил снег прочь, поверхность озера оставалась гладкой и чистой, как поле для игры в хоккей. В пасмурные дни бесконечной зимы, ближе к полудню, когда немного мутноватого света падает с небес, солдаты полковника Мерикаллио выходили на лед посидеть на лошадиных головах, как на деревянных лошадках карусели. «Tournez tournez bons chevaux de bois»[42]. Сцена, достойная кисти Босха. На черных скелетах деревьев ветер наигрывал ладную, грустную детскую мелодию, пласты льда начинали кружиться, лошади жуткой карусели гарцевали в печальном ритме ласковой детской музыки, помахивая гривами. «Hop là!» кричали солдаты.

По воскресеньям с самого утра сиссит собирались в лоттале Райкколы и, выпив по чашке чаю, направлялись к озеру. (Сиссит – финские первопроходцы, волки лесной войны. Большей частью они молоды, многие очень молоды, некоторые совсем мальчики. Они относятся к одинокому, молчаливому племени героев Франца Силлампяя. Всю жизнь они проводят в лесной чаще, живут как дерево, как камень, как дикое животное.) Они спускались к озеру и шли посидеть на лошадиных головах. Кто-то заводил на аккордеоне laulu, чаще всего сторожевую песню «Vàrtiossa». Завернувшись в свои овечьи шубы, сиссит пели хором печальную laulu. Потом сидящий на заледеневшей гриве музыкант пробегал пальцами по клавишам, и сиссит заводили «Rèppurin lаulu», карельскую песню о кукушке, святой птице Карелии:

Siell mie pàimelauluin làuluin

min muamo mièroon sùori

Kàrjalan maill kulakäköset guk-kuup[43].

Крик кукушки, guk-kuup, звучал печально и мощно в лесной тишине. Пушка ухала на другом берегу Ладоги. Звук разрыва бился об деревья, расходился, как шум крыльев, как шелест листвы. А высоко над этой живой тишиной, которую редкие ружейные выстрелы делали еще глубже и таинственнее, поднимался настойчивый, монотонный, чистейший напев кукушки, крик, понемногу становившийся человеческим: guk-kuup, guk-kuup. Иногда мы тоже спускались на озеро, Свартстрём и я, и шли посидеть на лошадиных головах. Облокотившись о ледяную гриву, Свартстрём постукивал потухшей трубкой о ладонь и напряженно смотрел прямо перед собой через серебристую бесконечность закованного в лед озера. Он родом из Виипури, карельского городка на берегу Финского залива. Шведы называют его Выборг. Вартстрём женат на молодой русской французского происхождения, она из Ленинграда. Что-то есть в нем тонкое и изящное, чего нет в северных людях, может, что-то французское, передавшееся ему от жены, от его Baby kulta, золотой малышки (kulta по-фински значит «золотая»). Он знает несколько слов по-французски, говорит «oui», «charmant», «pauvre petite» («да», «мило», «бедный малый»). Он говорит «naturlement» вместо «naturellement». Говорит «amour», он часто произносит это слово. Еще он говорит «très beaucoup» («слишком очень»). По профессии Свартстрём рекламный художник, он проводит долгие часы, рисуя красные и синие цветы красным и синим карандашом, вырезая имя золотой малышки на белой коре берез, железным кончиком трости выводя на снегу слово «amour». У Свартстрёма уже давно нет ни щепотки табаку, уже месяц он не занимается ничем иным, кроме как постукиванием потухшей трубкой о ладонь. Я спрашивал:

– Скажи честно, Свартстрём, я вот почти уверен в этом, ты набил бы трубку куском человечины?

Он бледнел и отвечал:

– Если эта война не кончится…

Я спрашивал:

– Если эта война не кончится, мы все озвереем, и ты тоже, не правда ли?

Он отвечал:

– Я тоже, naturlement.

Я любил его, я полюбил Свартстрёма в тот день, когда увидел его побледневшим (мы были на Карельском перешейке в пригороде Ленинграда) при виде куска человечьего мяса, который сиссит нашли в вещмешке русского парашютиста, прятавшегося два месяца в норе в чаще леса, рядом был труп его товарища. Вечером в корсу Сварстрёма вырвало, он плакал и говорил:

– Его застрелили, но в чем его вина? Мы все станем зверьми. Кончится тем, что мы пожрем друг друга.

Он не был пьян, он почти не пил. Это кусок человеческого мяса, не алкоголь, заставил его блевать. Я полюбил его с того дня, но всякий раз при виде его трубки я говорил ему:

– Разве не правда, Свартстрём, что когда-нибудь с тебя станется набить трубку куском человечины?

(Однажды вечером, во время обеда в посольстве Испании в Хельсинки, посол Испании граф Августин де Фокса принялся рассказывать о куске человечины, найденном сиссит в вещмешке русского парашютиста. Обед был великолепен, старые испанские вина придавали лососю из Оулу и копченым оленьим языкам теплый и тонкий привкус солнца. Все запротестовали, говоря, что тот русский не человек – животное, но никого не вырвало: ни графиню Маннергейм, ни Деметру Слёрн, ни князя Кантемира, ни полковника Слёрна, полевого адъютанта президента республики, ни барона Бенгта фон Тёрне, ни даже Титу Михайлеску, – не блевал никто.

– Христианин, – сказала Анита Бенгенстрем, – скорее умер бы с голоду, чем стал есть человечье мясо.

Граф де Фокса смеялся:

– Ха-ха-ха! А католик – нет, католик – нет, католикам нравится человеческое мясо.

А поскольку все выражали свое явное неодобрение под ослепительным сиянием снега в ясной ночи, проникающим в окна как бы отблеском от огромного серебряного зеркала, тусклым мерцанием отражавшегося от темной массивной ореховой мебели, от блестящего лака писанных маслом портретов грандов Испании и от золотого распятия, висевшего на задрапированной красным бархатом стене, граф де Фокса сказал, что «все католики охотно едят человеческое мясо, едят тело Иисуса, святейшее тело Христово – просфору, самое человеческое и самое божественное мясо на свете». И принялся густым голосом читать стихи Федерико Гарсиа Лорки, испанского поэта, расстрелянного в 1936-м сторонниками Франко, знаменитую «Оду Святейшему Таинству Алтаря», которая начинается как песня любви «Сantaban las mujeres». Дойдя до строк о лягушке, де Фокса возвысил голос:

Vivo estabas, Dios mío, dentro del ostensorio

punzado por tu Padre con agujas de lumbre.

Latiendo como el pobre corazón de la rana

que los médicos ponen en el frasco de vidrio[44].

– Но это ужасно! – сказала графиня Маннергейм. – Божественная плоть Иисуса трепещет в дарохранительнице, как сердце лягушки! Ах! Вы, католики, просто чудовища!

– Нет в мире мяса лучше, – сказал граф де Фокса торжественным тоном.)

– Не правда ли, Свартстрём, ты мог бы набить трубку куском человечины? – говорил я.

Свартстрём улыбался, но улыбка была усталой и нерадостной. Он смотрел на лошадиные головы с заледеневшей и твердой, как древесина, гривой, на сверкающие выпученные полные ужаса глаза лошадей. Ласковой рукой он поглаживал обращенную к берегу лошадиную морду, окровавленные ноздри, распахнутые в немом ржании губы (в ржании, замершем во рту, полном заледеневшей пены). Потом мы молча уходили, попутно поглаживая белые от мокрого снега гривы. Ветер тихо посвистывал над бесконечным ледяным полем.

В то утро мы пошли посмотреть, как освобождают лошадей из ледяного плена.

Жирный и сладковатый запах висел в теплом воздухе. Был конец апреля, солнце припекало. С началом таяния закованные в лед лошадиные головы стали вонять.

В теплое время дня зловоние от падали становилось невыносимым, и полковник Мерикаллио отдал приказ вытащить лошадей из озера и закопать их подальше в лесу. Отряды солдат, вооруженных пилами, топорами, ломами, кирками и веревками, сошли на лед озера вместе с сотней запряженных лошадьми саней.

Придя на берег, мы застали солдат за работой. На санях лежало с полсотни разложившихся лошадиных трупов, размякших и вздувшихся, с длинными светлыми гривами, оттаявшими и волнистыми. Веки нависали над влажными, водянистыми глазами. Солдаты крушили лед кирками и топорами, лошади переворачивались, всплывали в грязной беловатой воде среди воздушных пузырьков и кусков ноздреватого снега. Солдаты обвязывали падаль веревками и вытаскивали на берег. Головы болтались над полозьями саней. Почуяв жирный сладковатый запах, стоявшие в лесу артиллерийские лошади ржали, запряженные в сани отвечали им долгим, плачущим ржанием.

– Pois, pois! Пошел, пошел! – кричали солдаты, подстегивая упряжки. Сани скользили по грязному снегу с глухим скрежетом. Колокольчики звенели в весеннем воздухе легким, как веселый плач, звоном.

Комната наполняется мраком. Громкий, печальный голос ветра доносится через старые дубы Оук Хилла, я вздрагиваю, услышав болезненное ржание северного ветра.

– Vous êtes cruel, j’ai pitié de vous[45], – говорит принц Евгений.

– Je vous en suis très reconnaissant, – говорю я, рассмеявшись, но сразу стыжусь своего смеха и краснею. – J’ai moi-même pitié de moi. J’ai honte d’avoir pitié de moi[46].

– Oh, vous êtes cruel, je voudrais pouvoir vous aider[47], – сказал принц.

– Позвольте, – говорю я, – рассказать вам один странный сон. Этот сон часто снится мне по ночам. Я выхожу на заполненную людьми площадь, все смотрят вверх, я тоже поднимаю взгляд и вижу высокую крутую гору. На вершине горы большой крест. На кресте – распятая лошадь. Стоящие на лестницах палачи забивают последние гвозди. Распятая лошадь качает головой, издает слабое ржание. Толпа молча плачет. Распятие лошади-Христа, трагедия лошадиной Голгофы… я хотел бы, чтоб вы помогли мне в толковании этого сна. Гибель лошади-Христа не может ли означать гибель всего чистого и благородного в человеке? Вам не кажется, что этот сон имеет отношение к войне?

– La guerre même n’est qu’un rêve[48], – говорит принц Евгений, проводя рукой по глазам и лбу.

– Умирает все, что есть благородного, возвышенного и чистого в Европе. Наша прародина – лошадь. Вы понимаете, что я хочу сказать. Гибнет наша родина, наша древняя родина. И все эти навязчивые образы, эти неотвязные звуки ржания, ужасный, горький запах мертвых лошадей, разбросанных по дорогам войны, вам не кажется, что они созвучны образам войны, нашему голосу, нашему запаху, запаху мертвой Европы? Вам не кажется, что и этот сон значит нечто подобное? Хотя, может, лучше не толковать сны.

– Taisez-vous, – говорит принц Евгений, потом наклоняется ко мне и шепчет: – Ah! Si je pouvais souffrir comme vous![49]

Часть вторая. Крысы

IV

«God Shave The King!»[50]

– Я – Король, der König, – сказал рейхсминистр Франк, генерал-губернатор Польши, разводя руки и обращая к сотрапезникам взгляд горделивого самодовольства.

– Немецкий король Польши, der deutsche König von Polen, – повторил Франк.

Я смотрел на него и улыбался.

– Почему вы смеетесь? Никогда не видели короля? – спросил Франк.

– Я говорил со многими королями, со многими сидел за столом в их дворцах и замках, – ответил я, – но ни один из них никогда не заявлял: я – король.

– Sie sind ein enfant gâté[51], – ласково промолвила фрау Бригиттa Франк, die deutsche Königin von Polen, немецкая королева Польши.

– Вы правы, – сказал Франк, – настоящий король никогда не скажет: я – король. Но я – король не настоящий, правда, мои берлинские друзья называют Польшу Frankreich[52]. Мне дано право даровать жизнь и смерть людям этой страны, но я не король Польши. Я обращаюсь с поляками с величием и благосклонностью монарха, но король я неподлинный. Поляки не стоят такого короля, как я. Они – неблагодарные люди.

– Поляки – народ отнюдь не неблагодарный, – сказал я.

– Я был бы самым счастливым человеком на свете, я был бы истинным Gott in Frankreich[53], если бы поляки были благодарны мне за все, что я для них делаю. Но чем больше я стараюсь облегчить их тяготы и обращаться с ними справедливо, тем больше они пренебрегают тем благом, что я несу их родине. Они неблагодарные люди.

Шум одобрения пробежал среди сотрапезников.

– Поляки – люди очень достойные и гордые, – сказал я с любезной улыбкой, – а вы – их хозяин. Хозяин чужеземный.

– Немецкий хозяин. Они недостойны чести быть под немецким хозяином.

– И правда, недостойны. Жаль, что вы не поляк.

– Ja, schade![54] – воскликнул Франк, разразившись веселым смехом, подхваченным всеми сидящими за столом. Франк резко оборвал смех и указал обеими руками на себя:

– Поляк! Да посмотрите на меня: разве я поляк? Неужели я похож на поляка?

– Вы католик, не правда ли?

– Да, – ответил Франк, несколько озадаченный, – я – немец из Франконии.

– Следовательно, католик, – сказал я.

– Да, но католик немецкий.

– Значит, что-то общее с поляками у вас есть. Католики все равны между собой. Будучи добрым католиком, вы должны считать себя равным полякам.

– Да, я католик, – сказал Франк, – и добрый католик. А вы считаете, этого достаточно? Мои сотрудники тоже католики. Все выходцы из старой Австрии. Вы думаете, достаточно быть католиком, чтобы править поляками? Вы просто не имеете представления, насколько тяжело править католиками.

– Мне никогда не доводилось править католиками, – сказал я, улыбаясь.

– Ну, так смотрите в оба! Тем паче, – сказал Франк, склонившись над столом и понизив таинственно голос, – тем паче что в Польше на каждом шагу приходится считаться с Ватиканом. За спиной каждого поляка знаете кто стоит?

– Польский ксендз, – ответил я.

– Нет, – сказал Франк, – за каждым поляком – Папа. Святейший отец собственной персоной.

– Должно быть, не очень это весело, – заметил я.

– Как правда и то, что за мной стоит Гитлер. Но это разные вещи.

– Конечно, еще бы, – сказал я.

– А за каждым итальянцем тоже стоит Папа? – спросил меня Франк.

– Итальянцы, – ответил я, – никого не желают иметь за своей спиной.

– Ach so! – воскликнул Франк и рассмеялся. – Ach so!

– Sie sind ein enfant terrible! – ласково произнесла немецкая королева Польши.

– Иногда я задаюсь вопросом, – вступил опять Франк, – как удается Муссолини жить в согласии с Папой?

– Между Папой и Муссолини, – сказал я, – вначале тоже были серьезные разногласия. Оба живут в одном городе, оба претендуют на непогрешимость: трения были неизбежны. Но потом они пришли к соглашению, и сейчас дела идут ко всеобщему удовольствию. Когда рождается итальянец, Муссолини берет его под свою опеку: вначале отправляет его в детский сад, потом в школу, позже обучает ремеслу, соответственно, записывает его в фашистскую партию и до двадцатилетнего возраста определяет на работу. В двадцать лет призывает под ружье, два года держит в казарме, потом увольняет из армии, опять отправляет на работу, по достижении совершеннолетия дает ему жену: если родятся дети, повторяет с сыновьями тот же, что проделал с отцом. Когда отец стареет, не может работать и становится ни к чему не пригодным, дуче отправляет его домой, дает пенсию и ждет его смерти. Наконец, когда он умирает, Муссолини передает его Папе, чтобы тот делал с ним все, что ему заблагорассудится. Немецкий король Польши всплеснул руками, покраснел, побагровел, задыхаясь от смеха, все сотрапезники тоже всплеснули руками и воскликнули: «Ach wunderbar[55]! Wunderbar!» Тогда Франк, отхлебнув большой глоток вина, сказал еще дрожащим от волнения голосом:

– Ох, эти итальянцы! Какой политический гений! Какое чувство справедливости! Жаль, – добавил он, вытирая пот, – что не все немцы католики. Вопрос религии в Германии значительно упростился бы: после смерти мы отдавали бы католиков Папе. Но как быть с протестантами, кому их отдавать?

– Это та проблема, – сказал я, – которую Гитлер должен бы решить уже давно.

– Вы знакомы с Гитлером лично? – спросил Франк.

– Нет, никогда не имел такой чести, – ответил я. – Я видел его только однажды, в Берлине на похоронах Тодта. Я был в толпе на тротуаре.

– И какое впечатление он на вас произвел? – спросил Франк, ожидая ответа с явным любопытством.

– Мне показалось, что он не знал, кому передать прах Тодта.

Новый взрыв смеха заглушил мои слова.

– Могу заверить вас, – сказал Франк, – Гитлер давно решил этот вопрос, nicht war[56]? – и повернулся к сотрапезникам.

– Ja, ja, natürlich! – воскликнули все.

– Гитлер – высший человек. Вы тоже считаете, что он – высшее существо?

Поскольку я колебался, он внимательно посмотрел на меня и сказал с любезной улыбкой:

– Мне хотелось бы знать ваше мнение о Гитлере.

– Он – почти человек, – ответил я.

– Что?

– Почти человек, хочу я сказать, он, собственно, не настоящий человек.

– Ach so! – сказал Франк. – Вы хотите сказать, он Uebermensch[57]? Да, Гитлер, по сути, не просто человек. Он – Сверхчеловек.

– Герр Малапарте, – вступил в разговор один из сидевших в конце стола, – написал в одной из книг, что Гитлер – женщина.

Это был начальник гестапо польского генерал-губернаторства, человек Гиммлера. Его холодный печальный и мягкий голос звучал как будто издалека. Я поднял взгляд, но мне не хватило мужества посмотреть на него. Его холодный, печальный и мягкий голос, голос издалека, заставил чуть сильнее биться мое сердце.

– Именно так, – сказал я после секундной паузы. – Гитлер – женщина.

– Женщина? – воскликнул Франк, вперив в меня полный беспокойного удивления взгляд.

Все молчали и смотрели на меня.

– Если он, по сути, не настоящий мужчина, – сказал я, – то почему он не может быть женщиной? Что в этом плохого? Женщины заслуживают всяческого почтения, нашей любви и восхищения. Вы утверждаете, что Гитлер – отец немецкого народа, nicht war? Почему же он не может быть ему матерью?

– Матерью? – воскликнул Франк. – Die Mutter?

– Матерью, – сказал я. – Ведь это мать вынашивает дитя в своей утробе, рожает в муках, питает его собственной кровью и молоком. Гитлер – матерь новой немецкой нации, он зачал ее в своем лоне, породил на свет в муках, выпестовал собственной кровью и собственным…

– Гитлер – не мать немецкой нации, он – ее отец, – жестко сказал Франк.

– В любом случае, – сказал я, – немецкий народ – его дитя. Это несомненно.

– Да, – сказал Франк, – без сомнения, это так. Все народы новой Европы, и в первую очередь поляки, должны гордиться тем, что имеют в лице Гитлера сурового и справедливого отца. А знаете ли вы, что поляки думают о нас? Что мы – нация варваров.

– Вас это возмущает? – улыбаясь, спросил я.

– Мы – нация господ, но не варваров: Herrenvolk.

– Не говорите так!

– Почему нет? – спросил Франк, глубоко удивленный.

– Потому что хозяева и варвары – одно и то же, – был мой ответ.

– Я иного мнения, – сказал Франк, – мы – нация господ, а не варварский народ. Разве сейчас вы находитесь среди варваров?

– Нет, конечно, я в кругу господ, – ответил я и, улыбаясь, добавил: – Должен признать, что сегодня вечером на входе в Вавель[58] мне показалось, что меня принимают при итальянском дворе эпохи Возрождения.

Улыбка триумфа осветила лицо немецкого короля Польши. Он обернулся вокруг и по одному оглядел всех сотрапезников полным горделивого удовлетворения взглядом. Он блаженствовал. А я знал, что мои слова сделают его счастливым.

Перед моим отъездом из Берлина в Польшу, когда мы с Шеффером сидели в его конторе на Вильгельмплац, он посоветовал мне, улыбаясь: «Постарайтесь не иронизировать с Франком. Он храбрый человек, но иронии не приемлет. А ежели не сможете без этого обойтись, не забудьте сказать ему, что он благородный синьор итальянского Возрождения. Он простит вам любой грешок вашего остроумия». Совет Шеффера пришел на ум в нужный момент.

Я сидел за столом Франка, немецкого короля Польши, в Вавеле, древней резиденции королей Речи Посполитой: Франк восседал напротив на стуле с прямой, высокой спинкой, как если бы сидел на троне Ягеллонов и Собеских, и выглядел искренне убежденным в том, что он воплощает собой великую традицию королей и рыцарства Польши. Наивная горделивость освещала его бледное лицо с отвисшими щеками, орлиный нос выдавался вперед как признак тщеславной и неуверенной натуры. Черные, блестящие, зачесанные назад волосы открывали высокий, цвета светлой слоновой кости лоб. В нем было нечто младенческое и старческое одновременно: в его пухлых губах, надутых, как у обиженного ребенка, в глазах слегка навыкате под тяжелыми веками, может, несколько великоватыми для таких глаз, и в манере щуриться, отчего на висках появлялись две глубокие, прямые складки. На лице Франка постоянно выступала легкая испарина, на которую свет от больших голландских люстр и серебряных канделябров, отраженный от богемского хрусталя и саксонского фарфора, ложился так, что лицо казалось покрытым маской из целлофана.

– Мое единственное устремление, – сказал Франк, упершись руками в край стола и откинувшись на спинку стула, – это поднять польский народ до уровня европейской цивилизации и дать этим людям без культуры…

Он прервался, как если бы на ум пришло какое-то подозрение и, пристально глядя на меня, добавил по-немецки:

– Aber… Sie sind ein Freund der Polen, nicht wahr?

– Oh, nein! – сказал я.

– Как так, – повторил Франк по-итальянски, – разве вы не друг полякам?

– Я никогда не скрывал, – ответил я, – что я искренний друг поляков. Франк вперил в меня глубоко удивленный взгляд и после минуты молчания размеренно спросил:

– Отчего же вы только что сказали «нет»?

– Я ответил «нет», – начал я с вежливой улыбкой, – примерно по той же причине, по какой один русский рабочий на Украине сказал «нет» немецкому офицеру. Это было в селе Песчанка летом сорок первого. Однажды утром мне довелось побывать в большом колхозе имени Ворошилова. Русские оставили Песчанку дня за два до этого. В Песчанке был самый большой и богатый колхоз из тех, что я видел раньше. Все оставалось в образцовом порядке, хотя хлева и конюшни были пустыми. В закромах ни зернышка, на сеновалах ни былинки. Одна старая лошадь хромала по двору, слепая старая лошадь. В глубине двора под длинным навесом стояли в ряд сотни и сотни сельскохозяйственных машин, в большинстве советского производства, много венгерских, были итальянские, немецкие, шведские и американские. Отступая, русские не сжигали колхозы, не поджигали созревший в поле хлеб и подсолнечник, не приводили в негодность машины; они увозили только трактора, лошадей, скот, фураж, мешки зерна и подсолнечника. Сельскохозяйственных машин и молотилок они тоже не трогали, оставляли все как есть. Увозили трактора, и толь ко. Рабочий в синей робе, склонившись над механизмом, занимался смазкой большой молотилки. Я стоял посреди двора и издалека наблюдал за ним. Он смазывал машину, делая свою работу, как если бы война была далеко, как если бы она даже не коснулась села Песчанка. После нескольких дождливых дней вышло солнце, воздух прогрелся, грязные лужи отражали в себе бледно-голубое небо в легких белых облаках. Вдруг на колхозном дворе в сопровождении нескольких солдат появился немецкий офицер СС. Он остановился в центре двора, широко расставил ноги и оглядел хозяйство. Обернувшись, он что-то сказал своим людям, несколько золотых зубов сверкнули в его розовом рту. Тут он увидел склонившегося над машиной рабочего и позвал его: «Du, komm hier!» Рабочий, прихрамывая, подошел. Он был хромой, как и лошадь, его и оставили из-за хромоты. В правой руке он держал большой гаечный ключ, в левой – латунную масленку. Проходя мимо лошади, он что-то шепнул ей, слепая лошадь провела мордой по его спине и, хромая, прошла за ним несколько шагов. Рабочий встал перед офицером и снял картуз. Черные густые волосы, землистое лицо, тусклые глаза. Конечно, еврей. «Du bist Jude, nicht wahr?» – спросил офицер. «Nein, ich bin kein Jude», – ответил рабочий, покачав головой. «Что? Ты не еврей? Ты еврей!» – повторил по-русски офицер. «Да, я еврей», – ответил рабочий. Офицер молча оглядел его, потом медленно спросил: «Тогда почему только что ты сказал “нет”?» «Тогда ты спросил по-немецки», – ответил рабочий. «Расстрелять!» – сказал офицер.

Франк распахнул рот в сальном, натужном смехе. Все сотрапезники тоже громко рассмеялись и откинулись на спинки стульев.

– Тот офицер, – сказал Франк, когда веселость за столом поутихла, – был справедлив, а мог бы и сплоховать. Но он не был остроумным человеком. Если бы он оказался остроумцем, то мог бы обратить все в шутку. J’aime le hommes spirituels, – добавил он, любезно кивнув мне, – et vous avez beaucoup d’esprit[59]. Остроумие, образованность, искусство, культура – все это на почетном месте в немецком Burg, городе Кракове. Я желаю возродить в Вавеле итальянский двор эпохи Возрождения, сделать Вавель островком цивилизации и галантности в сердце славянского варварства. Знаете ли вы, что мне удалось создать в Кракове Польскую филармонию? Все музыканты в оркестре, естественно, поляки. Весной Фуртвенглер и Караян приедут в Краков дирижировать в серии концертов. Ах, Шопен! – неожиданно воскликнул он, воздев очи горе и пробежав пальцами по скатерти как по клавиатуре. – Ах, Шопен, белокрылый ангел! И неважно, что этот ангел – поляк. На музыкальных небесах есть место и польским ангелам. Хотя поляки и не любят Шопена.

– Не любят Шопена? – сказал я, не на шутку удивленный.

– На днях, – с грустью в голосе поведал Франк, – во время посвященного Шопену концерта краковская публика не аплодировала. Ни хлопка, ни душевного порыва белому ангелу музыки. Я наблюдал за полным залом, молчащим и замершим залом, и старался понять причину ледяного молчания. Я вглядывался в тысячи сверкающих глаз, в бледные лица, еще теплящиеся молниеносным прикосновением крыла Шопена, вглядывался в губы, еще сочащиеся нежнейшим, печальным поцелуем белого ангела, и старался оправдать в моем сердце эту каменную немоту, призрачную неподвижность заполненного публикой зала. Ах! Но я еще завоюю этот народ искусствами, поэзией и музыкой! Я стану польским Орфеем! Ха-ха-ха, польский Орфей! – он рассмеялся странным смехом, закрыв глаза и откинув назад голову, побледнел, трудно задышал, на лбу выступили капли пота.

Здесь фрау Бригитта Франк, die deutsche Königin von Polen, повела бровью и повернулась к двери; по этому знаку дверь отворилась и на огромном серебряном подносе в зал вступил дикий щетинистый кабан, гордо сидящий в засаде на душистом ложе из ароматных кустиков черники. Это был кабан, которого Кейт, начальник канцелярии генерал-губернаторства Польши, застрелил из своего собственного ружья в люблинских лесах. Ощетинившийся зверь сидел в засаде из черники, как в чаще из ежевичных зарослей, готовый броситься на оплошавшего охотника или его разъяренную свору. Из кабаньей пасти торчали два белых изогнутых клыка; вдоль блестящей, сочащейся жиром спины, в запекшейся и потрескавшейся от открытого огня шкуре торчали жесткие черные щетинки. Я почувствовал зарождающуюся в моем сердце симпатию к благородному польскому кабану, этому зверскому партизану люблинских лесов. В глубине его темных орбит сверкали серебро и кровь, блеск холодный и пурпурный, нечто таинственное и живое, чуть ли не вспыхнувший от высокого чувства взгляд. Сияние этого серебристого, пурпурного блеска я видел в глазах крестьян, лесорубов, рабочих на полях вдоль Вислы, в горной чаще Татр и Закопане, на заводах Радома и Ченстохова, в соляных копях Велички.

– Achtung![60] – сказал Франк, поднял руку и вонзил в кабанью спину большой нож.

Может, от сильного пламени, пылавшего в большом камине, может, от изобилия пищи, может, тонкие французские и венгерские вина были тому виной, но я почувствовал, как краска залила мне лицо. Я сидел за столом немецкого короля Польши в большом вавельском зале, в древнем и знатном, славном и культурном городе Кракове, столице польских королей, посреди маленького двора простодушного, жестокого и тщеславного немецкого субъекта, изображавшего итальянского синьора эпохи Возрождения, и стыд сожаления жег мне лицо. В начале обеда Франк завел беседу о Платоне, о Марсилио Фичино, о Садах Оричеллари (Франк учился в Римском университете, великолепно, с легким романтическим акцентом поклонника Гёте и Грегоровиуса говорит по-итальянски, он провел много времени в музеях Флоренции, Венеции и Сиены; хорошо знаком с Перуджей, Луккой, Феррарой и Мантуей, влюблен в Шумана, Шопена, Брамса и дивно играет на фортепиано). Закрыв глаза, зачарованный музыкой собственных слов, он стал говорить о Донателло, Полициано, Сандро Боттичелли.

Франк улыбался фрау Бригитте Франк с такой же любовью, с какой Чельсо улыбается прекрасной Аморрориске у Аньоло Фиренцуолы.

Беседуя с фрау Вехтер и фрау Гасснер, он одарял их нежным взором – таким же взглядом герцог Борсо д’Эсте в своем Палаццо Скифанойя в Ферраре ласкал голые плечи и розовые лица цветущих феррарок. Он обращался к губернатору Кракова, молодому и элегантному Вехтеру, венцу Вехтеру, одному из убийц Дольфуса[61], с такой же тяжеловесной любезностью, с какой Лоренцо Великолепный в кругу легкомысленной компании на своей вилле в Амбре обращался к молодому Полициано. И Кейт, и Фользеггер, и Эмиль Гасснер, и Шталь отвечали на его любезные слова с учтивостью и достоинством Бальдассаре Кастильоне[62], рекомендованными безупречным придворным безупречного же двора. Только человек Гиммлера в конце стола молча слушал. Может, прислушивался к звуку тяжелых шагов в соседней комнате, где их великолепного синьора ждал не сокол в клобучке на руке сокольничего в перчатке из толстой кожи, а суровая охрана СС с автоматами.

Я чувствовал, что мое лицо заливает краска, как в тот раз, когда (проехав в машине пустынные заснеженные равнины между Краковом и Варшавой, между Лодзем и Радомом, между Львовом и Люблином через печальные местечки и жалкие деревни, населенные осунувшимся, бледным людом с печатью голода и тревоги, неволи и отчаяния на лице, но с чистым взглядом в ясных, погрустневших глазах, который и есть взгляд польского народа в лихую годину) однажды вечером я заехал переночевать в «Немецкий дом» незнакомого туманного городка, где меня встретили хриплые голоса, сальный смех и запахи еды и питья: мне показалось, что я как по волшебству очутился при каком-то немецком экспрессионистском дворе, придуманном художником Гроссом. Я оказался за великолепно накрытым столом, вокруг были затылки и животы, челюсти и уши кисти Гросса и подлинно немецкие холодные и настороженные глаза, рыбьи глазки. Вот и теперь стыд и горечь заливали мне краской лицо, когда я по одному оглядывал сидящих за столом немецкого короля Польши, и мне вновь виделись истощенные, бледные люди на дорогах Варшавы, Кракова, Ченстохова и Лодзи, бледные люди с влажными от голода и тревоги ликами, бредущие по грязному снегу тротуаров; убогие дома и гордые дворцы, из которых ежедневно и тайно уплывали ковры, серебро, хрусталь и фарфор – древние символы богатства, тщеславия и славы.

– А что вы поделывали сегодня на улице Баторего? – спросил меня Франк с ехидной улыбкой.

– На улице Баторего? – переспросил я.

– Да, полагаю, она называется Ulica Batorego, не правда ли? – повторил Франк, обращаясь к Эмилю Гасснеру.

– Ja, Batoristrasse, – подтвердил Гасснер.

– Так что же вы там поделываете у этих барышень… как там их зовут?

– Фрёйлен Урбански, – подсказал Гроссер.

– Фрёйлен Урбански. Две старые барышни, девственницы, если не ошибаюсь! Так что же вы у них поделываете?

– Вы знаете все, – сказал я, – и не знаете, зачем я пошел на улицу Баторего? Я отнес барышням Урбански хлеба.

– Хлеба?

– Да, итальянского хлеба.

– Итальянского хлеба? Вы что, привезли его из Италии?

– Да, привез из Италии. Я хотел привезти барышням Урбански букет флорентийских роз, но от Флоренции до Кракова путь неблизкий, а розы быстро вянут, и я привез хлеб.

– Хлеб? – воскликнул Франк. – Вы думаете, в Польше не хватает хлеба? – Он широким жестом обвел серебряные подносы с нарезанным пышным польским хлебом с легкой корочкой, хрустящей и гладкой, как шелк. Улыбка наивного удивления осветила его бледное одутловатое лицо.

– Польский хлеб несладок, – сказал я.

– Верно, итальянские розы веселее. Нужно было привезти барышням Урбански букет роз из Флоренции. Был бы галантный подарок на память об Италии. Тем более что, наверное, вы встретили там не только двух старых барышень, nich wahr?

– Oh! Vous êtes méchant[63], – сказала фрау Вехтер, грациозно погрозив Франку пальчиком. Фрау Вехтер – венка и любит говорить по-французски.

– Княгиня Любомирская, не правда ли? – продолжил Франк, смеясь. – Лили Любомирская. Лили, ach so, Лили!

Все рассмеялись, я молчал.

– Лили тоже любит итальянский хлеб? – спросил Франк, его слова были встречены новым взрывом смеха.

Тогда я повернулся с улыбкой к фрау Вехтер и сказал:

– Je ne suis pas un homme d’esprit, je ne sais pas répondre. Voulez-vous répondre pour moi?[64]

– Oh! Je sais que vous n’êtes pas un homme d’esprit[65], – любезно сказала фрау Вехтер, – но это же так просто: поляки и итальянцы – два дружественных народа. А лучший хлеб – это хлеб дружбы, n’est-ce pas? не правда ли?

– Спасибо, – сказал я.

– Ach so! – воскликнул Франк. И после паузы добавил: – Я забыл, что вы большой друг поляков, я хотел сказать, польской знати.

– Поляки все знатные люди, – сказал я.

– Действительно, – сказал Франк, – для меня князь Радзивилл и простой кучер – абсолютно равны.

– Вы не правы, – сказал я.

Все удивленно посмотрели на меня, а Франк улыбнулся.

В этот момент дверь мягко распахнулась, и на серебряном подносе выплыл печеный гусь в гирлянде подрумяненного на жиру картофеля. Это был округлый и упитанный польский гусь, с развитой грудью, мощными бедрами и мускулистой шеей; не знаю почему, но я подумал, что ему не перерезали ножом шею в старой доброй манере – его расстрелял, поставив к стенке, взвод эсэсовцев. Мне показалось, я слышу сухую команду «Feuer!»[66] и неожиданный треск ружейного залпа. Гусь, наверное, упал с гордо поднятой головой, глядя в лицо жестоким угнетателям Польши.

– Feuer! – крикнул я громко, как бы проверяя для себя самого значение этого крика, лающего звука, сухого голоса команды и почти ожидая услышать треск ружейного залпа.

Все рассмеялись, откинувшись назад, а фрау Бригитта Франк внимательно взглянула на меня сверкающими чувственной радостью глазами на пылающем повлажневшем лице.

– Feuer! – крикнул, в свою очередь Франк, все стали смеяться громче, склонив головы к правому плечу и прищурив левый глаз, как бы целясь на самом деле.

Тогда рассмеялся и я, чувство стыда и ущемленного целомудрия постепенно овладевало мной, я был «на стороне гуся». О да, на стороне гуся, не тех, кто целил из ружья и кричал «Feuer!», и не тех, кто орал «Gans kaputt!», «Гусь капут!».

Я был «на стороне гуся» и думал о старой княгине Радзивилл, старой, милой Бикетте Радзивилл, стоящей под дождем среди руин варшавского вокзала в ожидании поезда, который должен был отвезти ее в спасительную Италию. Шел дождь, а Бикетта уже два часа стояла под обгоревшими балками навеса на изрытой взрывами бомб платформе.

– Ne vous préoccupez pas pour moi, mon cher, je suis une vieille poule[67], – говорила она Соро, молодому секретарю итальянского посольства, и качала головой, чтобы стряхнуть с полей фетровой шляпки капли дождя.

– Найти бы зонтик, – говорил Соро.

– Un parapluie, voyons, ce serait ridicule, à mon âge[68], – она смеялась.

Со своим забавным акцентом и мимикой она стала рассказывать небольшой группе друзей и родственников, которым удалось исхлопотать у гестапо разрешение проводить ее на вокзал, милые истории, всякие мелкие случаи и курьезные происшествия в ее одиссее через занятые русскими и немцами территории; ее милосердие, человечность и гордость будто бы не позволяли ей углубиться в безмерную трагедию Польши. Дождь сбегал по ее лицу, смывая румяна со щек. Седые волосы в желтых пятнах свисали из-под фетровой шляпки неопрятными, сальными, сочащимися водой прядями. Она пробыла под дождем уже два часа, стояла, погрузившись туфлями в угольно-грязевую жижу на платформе, но оставалась веселой, живой и полной остроумия, расспрашивая о том и о сем, о родственниках, о друзьях, об умерших, о беглецах, об интернированных, и, когда кто-нибудь отвечал «о нем ничего не известно», Бикетта восклицала «est-ce possible?», «разве можно?», как если бы ее лишили занимательной истории, забавной potin, сплетни. «Ah! Que c’est amusant!»[69] – говорила она, когда ей отвечали «такой-то жив». А когда случалось, кто-то говорил «такой-то мертв, такого-то интернировали», она становилась раздосадованной и говорила «est-ce possible?», как бы желая сказать «vous vous moquez de moi»[70], будто ей сказали неправду. Она заставляла Соро пересказывать ей последние варшавские сплетни, а глядя на немецких солдат и офицеров, проходивших по вокзальному перрону, говорила с непередаваемым выражением, с акцентом старых времен: «Ces pauvres gens»[71], как если бы сожалела, что доставляет им неудобство одним своим присутствием, как если бы ей было жаль этих людей, будто разгром Польши был страшным несчастьем, случившимся с бедными немцами.

Вдруг подошел немецкий офицер со стулом, поклонился Бикетте и молча предложил ей его. Бикетта приосанилась и с самой изысканной из своих улыбок, с милым выражением лица, в котором не было и тени презрения, сказала: «Merci, je n’accepte de politesses que de mes amis»[72]. Офицер смутился, вначале не осмелился показать, что понял, потом покраснел, поставил стул, поклонился и молча ушел. «Voyons, – сказала Бикетта, – une chaise, quelle idée!»[73] Она смотрела на одинокий стул под дождем и говорила: «C’est incroyable comme ils se sentent chez eux, ces pauvres gens»[74]. Я думал о старой польской даме под дождем, об одиноком, ненужном стуле и чувствовал себя на стороне гуся, на стороне княгини Бикетты Радзивилл и на стороне одинокого стула под струями дождя.

– Feuer! – кричал Франк, и гусь падал навзничь под ружейным залпом у разрушенной стены варшавского вокзала, улыбаясь карательному взводу. Ces pauvres gens! Я был на стороне гуся, на стороне Бикетты и одинокого стула под дождем в перронной слякоти среди развалин варшавского вокзала.

Все смеялись, не смеялась только королева, сидевшая с окаменевшим важным лицом, как на троне. На ней было платье колоколом из зеленого бархата без пояса, украшенное по подолу широкой пурпурной полосой. Свободные длинные рукава, собранные на плече в округлые сборки по старой немецкой моде (они казались накачанными воздухом), поднимались над плечами благородными арками и спадали вдоль руки, плавно сужаясь к запястьям. На плечи была наброшена большая кружевная накидка того же пурпурного цвета, что и широкая полоса внизу. Ее незамысловатая прическа представляла собой собранные на макушке в пучок волосы. Нить жемчуга дважды обвивала лоб в виде диадемы. Упитанная и приземистая, со сверкающими золотыми браслетами на запястьях, с тесными перстнями на отекших пальцах, она сидела под бархатным колоколом и кружевной накидкой как под тяжелыми доспехами, подавая себя в готической манере.

Необычная маска чувственности была на ее сверкающем возбуждением лице. И вместе с тем какое-то чистое, тоскующее, отсутствующее выражение сияло в ее взгляде. Она всем телом тянулась к кушаньям, наваленным на драгоценном мейсенском фарфоре, тянулась к ароматным винам, сверкавшим в бокалах богемского хрусталя, и выражение неутолимой жажды, почти бешеной прожорливости трепетало в ее ноздрях, дрожало на пухлых губах, прорезало паутину мелких складок на щеках, которые при вздохе натягивались и углублялись у носа и рта. Я чувствовал к ней смесь отвращения и жалости. Может, она была голодна. Хотелось помочь: встать, наклониться через стол и затолкать кусок гуся ей в рот, набить его картофелем. Я боялся вот-вот увидеть, как она, побужденная голодом, плюхнется в свой зеленый колокол и уткнется в тарелку с жирной едой, я вонзал свой взгляд в ее пламенеющее лицо, в ее пышную, плотную грудь под тяжелыми бархатными доспехами; но всякий раз меня удерживал от того, чтобы помочь ей, ее чистый рассеянный взгляд, свет невинности, ясный и прозрачный, он сверкал в ее влажных очах.

Прожорливо поедая угощение, остальные сотрапезники не отводили от лица королевы взгляда, они следили за ней маслянистыми глазами, как если бы и они боялись увидеть ее припавшей к полной жирных кусков гуся и печеного картофеля тарелке. Глядя на нее, они иногда робко замирали на время с открытым ртом, уткнув кончик вилки в губы, с поднятым и зависшим в воздухе бокалом. Сам король внимательно следил за каждым жестом королевы, готовый предугадать малейшее ее желание, предвидеть любое ее тайное движение, прочесть на ее лице даже слабый намек.

Но королева сидела невозмутимо и недвижимо, изредка позволяя себе кинуть на сотрапезников свой рассеянный чистый взгляд. Чаще других – на краковского губернатора, поджарого и элегантного молодчика Вехтера с невинным лбом и белыми руками, которые не запачкала даже кровь Дольфуса. Или на аббата Эмиля Гасснера, тоже венца, человека с иронической, лицемерной улыбкой и скользким взглядом; всякий раз, когда девственный взгляд королевы останавливался на нем, он робко, почти испуганно, опускал глаза долу. Но чаще ее взгляд останавливался на главе немецкой национал-социалистической партии в генерал-губернаторстве Польши – атлетичном Штале с холодным, резко очерченным, готическим лицом, с челом, увенчанным невидимым дубовым венком, обращенным к бесстрастной статуе удивительно плотской королевы, закованной в доспехи зеленого бархата, которая сжимала в жирном кулаке хрупкий хрустальный бокал и слушала с отвлеченным видом, погруженная в свои тайные мысли, мысли высокие и чистые.

Время от времени я отрывался от созерцания королевы и поводил взглядом по лицам сотрапезников, останавливая его то на смеющемся личике фрау Вехтер, то на белых руках фрау Гасснер, то на красном потном лбу начальника канцелярии генерал-губернаторства Кейта, повествующего об охоте на кабанов в люблинских лесах, о сворах свирепых собак из Волыни, об отстрелах в лесах Радзивиллов. Или смотрел на двух Staatssekretäre, государственных секретарей, Беппле и Бюхлера, затянутых в мундиры серого сукна с красной повязкой со свастикой на рукаве, с потными красными висками и блестящими глазами, на каждое «nicht wahr?» короля они спешили воскликнуть «ja! ja!». Или вперял взгляд в барона Фользеггера, тирольского седовласого дворянина с задорной белой остроконечной бородкой мушкетера и ясными глазами на оживленном лице, и пытался вспомнить, где я видел это гордое любезное лицо, а пройдя в памяти долгий путь назад, перебрав год за годом, край за краем, я дошел до Донауэшингена, что в Вюртемберге, где в парке при дворце князей Фюрстенбергских из мраморной чаши, окруженной статуями нимф и Диан, бьет источник, дающий начало реке Дунай. Я склонился над колыбелью молодой реки, долго наблюдал за трепещущей струей, поднимавшейся со дна; потом постучал в дверь замка, пересек большой внутренний двор, поднялся по мраморной лестнице, вошел в огромный зал, где на стенах висели алтарные полотна «Серых страстей» Гольбейна, и там, против светлой стены, я увидел портрет кондотьера Валленштейна. Я улыбнулся далекому воспоминанию, затем улыбнулся барону Фользеггеру. Вдруг мой взгляд остановился на человеке Гиммлера.

Мне показалось, что в тот момент я увидел этого человека в первый раз, я вздрогнул. Он тоже смотрел на меня, наши взгляды встретились. Этот человек с запретным, непроизносимым всуе именем был средних лет, темноволосый, уже с сединой на висках, с остроконечным носом, с тонкими, бледными губами и необыкновенно светлыми глазами. Глаза серые, может, голубые, а может статься, белые, как у рыбы. Длинный шрам пересекал его левую щеку. Что-то сразу смутило меня в нем: это были уши, маленькие и бескровные, с мочками восковыми и такими же прозрачными, как воск или молоко. Мне пришел на ум Амброджо из сказки Апулея, которому колдуньи отрезали уши, когда тот сторожил покойника, а вместо них приделали восковые. У человека Гиммлера было несколько дряблое голое лицо, и, хотя череп был смоделирован грубо и сильно, а лобные кости казались жесткими в сочленениях и очень крепкими, выглядел он так, что, казалось, мог вогнуться от прикосновения пальца, как черепная коробка только родившегося младенца, – он был похож на череп ягненка. Узкие, как у ягненка, скулы, продолговатое лицо – что-то от младенца и от животного одновременно было в нем. Белесый и влажный, как у больного, лоб и даже пот, выступавший на дряблой восковой коже, заставлял думать о лихорадочной бессоннице, которая обильно увлажняет лоб легочного больного, когда он лежит на спине в ожидании рассвета.

Человек Гиммлера молча смотрел на меня. Я не сразу заметил странную, робкую и приторную улыбку, увлажнявшую его тонкие бледные губы. Он с улыбкой смотрел на меня, я подумал вначале, что он улыбается мне, что он вправду смотрит на меня, улыбаясь, но вдруг меня осенило, что его глаза – пусты, что он не слушает слов собеседников, не слышит шума голосов и смеха, звона приборов и бокалов, что он отрешен и витает в чистой и высокой сфере жестокости (той «мучительной жестокости», которая и является подлинной немецкой жестокостью), страха и одиночества. Но даже и тени жестокости не было на его лице – только робость, замешательство и чудесное, трогательное одиночество. Его левая бровь изгибалась под углом к виску. Ледяное презрение, непреклонная горделивость падали отвесно с его высокой брови. И вместе с тем мучительная жестокость и удивительно горькое одиночество управляли мимикой и меняли выражение лица этого человека.

В какой-то момент мне показалось, что на его лице проступило что-то живое и человечное: свет, краска, может, взгляд – взгляд ребенка зародился в глубине пустых глаз. Казалось, он медленно, как ангел, спускался со своих высоких, очень далеких и чистых небес: спускался как паук, как неторопливый ангел-паук с высокой белой стены. Подобно узнику, он спускался с вершины отвесной стены своей неволи.

Чувство глубокого смирения проявлялось понемногу на его бледном лице. Он выплывал из своего одиночества как рыба из грота. Он плыл ко мне, глядя на меня в упор. И неосознанное чувство симпатии появлялось у меня к нему, примешиваясь к чувству страха, которое внушало его голое лицо и белесый взгляд, я с удивлением вдруг осознал, что отношусь к нему с жалостью, испытываю какое-то болезненное удовлетворение от самого страха и симпатии, которые это жалкое чудовище вызывало во мне.

Внезапно человек Гиммлера перегнулся через стол и тихо, с робкой улыбкой сказал:

– Я тоже друг поляков, je les aime beaucoup[75].

Взволнованный этими словами и странно мягким, опечаленным голосом человека Гиммлера, я не заметил, что король, королева и все приглашенные встали и смотрят на меня. Я тоже поднялся, мы все направились вслед за королевой. Стоя, она казалась еще более грузной, как бы принявшей на себя роль доброй немецкой бюргерши, даже зеленый цвет ее бархатного колокола померк. Она медленно, с добродушным достоинством шла впереди всех, на мгновение останавливаясь на пороге каждой залы, будто оценивая взглядом холодный, настойчиво-навязчивый блеск обстановки, вдохновленный стилем drittes Reich, Третьего рейха, самый чистый образец которого представляет собой рейхсканцелярия в Берлине. Переступив порог и пройдя несколько шагов, она останавливалась, поднимала руку и, указывая на мебель, картины, ковры, люстры, статуи героев работы Брекера, бюсты фюрера, гобелены, украшенные готическими орлами и свастикой, говорила с этикетной улыбкой: «Schön, nicht wahr?»[76]

Весь исполинский Вавельский замок, который лет двадцать назад я видел истинно по-королевски свободным, теперь от подвалов до чердачных помещений самой высокой башни был битком набит мебелью, экспроприированной во дворцах польской знати или доставленной из Франции, Бельгии или Голландии после реквизиций, проведенных со знанием дела и по заказу экспертов и антикваров из Мюнхена, Берлина и Вены, следовавших за немецкими войсками через всю Европу. Мощный поток света от висящих под потолком больших люстр отражался от обитых сверкающей кожей стен, от портретов Гитлера, Геринга, Геббельса, Гиммлера и других нацистских вождей, от мраморных и бронзовых бюстов (расставленных в коридорах, на лестничных площадках, в углах комнат, на мебели, на мраморных постаментах или в стенных нишах), изображающих немецкого короля Польши в разных ипостасях, навеянных декадентской эстетикой Буркхардта, Ницше, Штефана Георге, героической эстетикой Третьей Симфонии Бетховена и «Horst-Wessel-Lied»[77] и декоративной эстетикой антикваров-гуманистов Флоренции и Мюнхена. Запах новой кожи и свежего лака стоял в спертом воздухе.

Наконец мы вошли в большой зал, обитый кожей и щедро украшенный мебелью drittes Reich и французскими коврами. Это был кабинет Франка. Пространство между двумя застекленными высокими дверьми, выходящими на наружную лоджию Вавеля (внутренняя выходит на прекрасный внутренний дворик, спроектированный итальянскими архитекторами Возрождения), занимал необъятных размеров стол красного дерева, в котором отражалось пламя свечей двух тяжелых канделябров из золоченой бронзы. Огромный стол был пуст.

– Здесь я размышляю о будущем Польши, – сказал Франк, разведя руками; я улыбнулся, подумав о будущем Германии.

По знаку Франка обе застекленные двери распахнулись, и мы вышли в лоджию.

– Это – немецкий Бург, – сказал Франк, показывая рукой на внушительную громаду Вавеля, четко очерченную в снежном обрамлении. Вокруг древнего замка королей Польши лежал закутанный в снежный саван, покоренный город, освещенный робкими лучами лунного серпика на светлом небе. Голубой туман вставал над Вислой. Виднелись заброшенные за горизонт вершины Татр, прозрачные и легкие. Изредка лай эсэсовских собак на посту у памятника Пилсудскому разрывал тишину ночи. Холодно было так, что заслезились глаза, пришлось закрыть их на минуту.

– Похоже на сон, не правда ли? – сказал Франк.

Когда мы вернулись в кабинет, фрау Бригитта Франк подошла, доверительно тронула мою руку и тихо сказала:

– Пойдемте со мной, хочу открыть вам его секрет.

Сквозь маленькую дверь в стене кабинета мы вошли в комнатку с совершенно голыми, выбеленными мелом стенами. Ни мебели, ни картин, ни ковров, ни книг, ни цветов – ничего, кроме великолепного рояля «Плейель» и деревянного табурета. Фрау Бригитта Франк открыла крышку рояля и, упершись в табурет коленом, коснулась клавиш толстыми пальцами.

– Прежде чем принять важное решение или когда он бывает очень усталым и опустошенным, а иногда даже и во время важного совещания, – сказала Бригитта Франк, – он запирается в этой келье, садится к роялю и ищет покоя и вдохновения у Шумана, Брамса, Шопена и Бетховена. Хотите знать, как я зову эту келью? Орлиное гнездо.

Я молча поклонился.

– Он – необыкновенный человек, – добавила она, устремив на меня гордый взгляд, – он артист, великий артист, чистая тонкая душа. Только такой художник, как он, может править Польшей.

– Да, он большой артист, – сказал я, – и только за этим роялем он может управлять польским народом.

– Oh! Vous comprenez si bien le choses![78] – сказала фрау Бригитта Франк растроганным тоном.

Мы молча оставили «орлиное гнездо»; сам не знаю почему, меня еще долго не покидало чувство волнения и огорчения. Тем временем все собрались в жилых апартаментах Франка и, утонув в глубоких венских диванах и просторных креслах, покрытых мягкими шкурами лани, обратились к беседе и табаку. Два лакея в синих ливреях с жесткой и короткой на прусский манер стрижкой подавали кофе, ликеры и сладости, их шаги неслышно тонули в мягком французском ковре, покрывавшем весь пол. На лакированных столиках венецианской работы стоял старый французский коньяк лучшей марки, лежали гаванские сигары, серебряные подносы с засахаренными фруктами и знаменитым польским шоколадом Веделя.

Располагала ли к этому по-семейному теплая обстановка или уютное потрескивание пламени в камине, но скоро беседа стала сердечной, почти интимной. И как часто случается в Польше, где собираются немцы, там всегда говорят о поляках. Говорили, как обычно, со злым презрением, но странным образом к нему примешивалось почти болезненное, женское чувство – чувство раздражения, сожаления, обманутой любви, неосознанной зависти и ревности. Мне опять вспомнилась старая, милая Бикетта Радзивилл, стоящая под дождем на варшавском вокзале, и ее манера говорить: «Ces pauvres gens».

– Польские рабочие, – вещал Франк, – не из лучших в Европе, но и не из худших. Когда хотят, они могут очень хорошо работать. Полагаю, мы можем на них рассчитывать, особенно на их дисциплину.

– Все же есть у них один очень серьезный недостаток, – сказал Вехтер, – они смешивают патриотизм с техническими вопросами труда и производства.

– Не только с техническими, но и с моральными, – сказал барон Фользеггер.

– Современная техника, – вставил Вехтер, – не допускает вмешательства посторонних элементов в дела труда и производства. А патриотизм рабочих среди всех чуждых производству вопросов – самая опасная проблема.

– Несомненно, – сказал Франк, – но патриотизм рабочих сильно отличается от патриотизма дворян и буржуа.

– Родина рабочего – заводы и машины, – негромко произнес человек Гиммлера.

– Это мысль коммунистов, – сказал Франк, – думаю, ее сформулировал Ленин. Хотя, в сущности, она выражает реальность. Польский рабочий – добрый патриот, он любит свою родину, но знает, что лучший способ спасти страну – это работать на нас, – добавил Франк, глядя на человека Гиммлера, – а если он будет противиться…

– Мы в курсе многих вещей, – сказал человек Гиммлера, – о которых польский рабочий не знает или не желает знать. Лично я предпочел бы не знать, – добавил он с застенчивой улыбкой.

– Если хотите выиграть войну, – сказал я, – вы не можете уничтожить родину рабочего. Не можете уничтожить машины, цеха, промышленность. Это проблема не только польская, а всеевропейская. Как и в остальных завоеванных вами странах, вы можете уничтожить родину знати, родину буржуазии, но не родину рабочих. Полагаю, смысл этой войны весь в этом, или в основном в этом.

– Крестьянство, – сказал человек Гиммлера.

– Если нужно, – сказал Франк, – мы раздавим рабочих под крестьянским прессом.

– И проиграете войну, – сказал я.

– Герр Малапарте прав, – сказал человек Гиммлера, – мы проиграем войну. Нужно, чтобы польские рабочие нас полюбили. Мы должны заставить польский народ полюбить нас.

Он улыбался, пока говорил, а замолчав, отвернулся к камину.

– Все кончится тем, что поляки полюбят нас, – сказал Франк, – это народ романтиков, и новым видом завтрашнего польского романтизма будет любовь к немцам.

– А пока, – сказал барон Фользеггер, – польский романтизм… Есть венская поговорка, она как нельзя лучше рисует наше положение по отношению к полякам: «Ich liebe dich, und du schläfst», «Я люблю тебя, а ты спишь».

– Oh! Оui, je t’aime et tu dors. Très amusant, n’est-ce-pas?[79] – сказала фрау Вехтер.

– Ja, so amüsant! – сказала фрау Бригитта Франк.

– В итоге поляки, конечно же, полюбят нас, но пока они спят, – сказал Вехтер.

– Я полагаю, они притворяются спящими, – изрек Франк. – Они и не мечтают о большем, чем дать себя любить. О каждым народе судят по его женщинам.

– Польские женщины, – сказала фрау Бригитта Франк, – известны своим изяществом и красотой. Est-ce que vous les trouvez tellement jolies?[80]

– Я нахожу их достойными восхищения, – сказал я, – и не только из-за красоты и элегантности.

– А по мне они не такие уж и красавицы, как их рисуют, – сказала фрау Бригитта Франк. – Красота немецкой женщины строже, она более классическая и подлинная.

– Il y en a pourtant qui sont très jolies et très élégantes[81], – сказала фрау Вехтер.

– В старые добрые времена в Вене, – сказал барон Фользеггер, – их считали элегантнее самих парижанок.

– Ah! Les Parisiennes![82] – воскликнул Франк.

– Est-ce qu’il y a encore des Parisiennes?[83] – спросила фрау Вехтер, грациозно откинув назад голову.

– А я нахожу элегантность полек ужасно провинциальной и démodée, – сказала фрау Бригитта Франк. – И, конечно же, не война тому виной. Германия тоже воюет уже больше двух с половиной лет, а все же германские женщины сегодня – самые элегантные в Европе.

– Il paraît, – сказала фрау Гасснер, – que les femmes polonaises ne se lavent pas souvent[84].

– Oh! Оui, elles sont terriblement sales[85], – сказала фрау Бригитта Франк, встряхнув своим бархатным колоколом, издавшим долгий зеленый звук.

– Не их вина, – сказал барон Фользеггер, – что у них нет мыла.

– Скоро, – сказал Франк, – у них не будет повода жаловаться. В Германии найден способ варить мыло из материала ничтожной стоимости, которого везде в изобилии. Я уже заказал большие партии такого мыла для раздачи польским паннам, чтоб они могли мыться. Это мыло, сваренное из дерьма.

– Из дерьма? – воскликнул я.

– Да, из человеческого дерьма, – ответил Франк.

– И хорошее мыло?

– Прекрасное, – сказал Франк. – Я испытал его в деле и остался очень доволен.

– Дает хорошую пену?

– Пена великолепная. Можно прекрасно бриться. Мыло, достойное короля.

– God shave the King! – воскликнул я.

– Только… – добавил немецкий король Польши.

– Только… – затаил я дыхание.

– Только один недостаток: вонь и цвет никуда не уходят.

Взрыв смеха встретил его слова.

– Ach so! Ach so! Wunderbar! – кричали все.

Прочувствованная слеза скатилась по щеке фрау Бригитты Франк, немецкой королевы Польши.

V

Запретные города

Я выехал из Радома, пересек в машине бескрайнюю, погребенную под снегом польскую равнину и приехал в Варшаву. Сметенные бомбардировками строения пригородов, улица Маршалковская – остовы сожженных пожарами дворцов, руины железнодорожного вокзала, черные дома без стекол – все имело жалкий вид под вечерним освещением, но было желанным отдохновением моим глазам, ослепленным постоянным сверканием снега.

Пустынные улицы, редкие прохожие вдоль стен, немецкие патрули с автоматами наперевес на перекрестках. Саксонская площадь выглядела призрачно огромной. Я поднял взгляд на второй этаж гостиницы «Европейская», нашел окно номера, где прожил 1919-й и 1920-й годы, будучи молодым сотрудником Королевской дипломатической миссии Италии. Окно освещено. Я вошел во двор дворца Брюль, пересек атриум и ступил на первую ступень парадной лестницы.

Немецкий губернатор Варшавы Фишер пригласил меня в тот вечер на обед в честь генерал-губернатора Франка и его супруги фрау Бригитты Франк, куда были приглашены также его ближайшие сотрудники. Дворец Брюль, раньше резиденция Министерства иностранных дел Республики Польша, теперь – немецкого Губернаторства Польши, высится невредимым в двух шагах от развалин старой гостиницы «Англетер», в которой останавливался Наполеон. Только одна бомба поразила дворец, разрушив потолок над парадной лестницей и над внутренней лоджией, ведущей в великолепные апартаменты Фишера, когда-то их занимал лично министр иностранных дел Польской Республики полковник Бек. Я ступил на первую ступень и, начиная восхождение, посмотрел вверх. В конце лестницы, по обеим сторонам которой высились тонкие белые, навязчивого и ущербного современного классицизма колонны без оснований и капителей, будто освещенные снизу вверх безжалостными театральными прожекторами, стояли две импозантные статуи из плоти, они угрожающе нависали надо мной, пока я медленно поднимался по ступеням розового мрамора. Убранная в золотую lamé, парчу, в жестких и глубоких, напоминавших каннелюры, складках, величественно возвышалась фрау Фишер, ее лоб венчало высокое причудливое сооружение из светлых с медным отливом прядей, выглядевшее богатой коринфской капителью, причудливо посаженной на дорическую колонну. Из-под нижнего края юбки выглядывала пара огромных ступней, выше – две округлые голени с мясистыми икрами, которым серые шелковые чулки придавали стальной оттенок. Ее напряженные руки висели вдоль тела, словно нагруженные тяжелой ношей. Рядом с ней импозантно возвышалась громада губернатора Фишера – упитанная, геркулесовская фигура, затянутая в черный, берлинского кроя фрак с коротковатыми рукавами. Маленькая круглая голова, розовое, оплывшее лицо, глаза навыкате под красными веками. Пытаясь скрыть неуверенность, он изредка облизывал губы медленным заученным движением. Он стоял, широко расставив ноги и держа напряженно, чуть отведя в стороны, полусогнутые, сжатые в кулак руки, как статуя кулачного бойца. По закону перспективы обе тяжелые фигуры казались мне, поднимавшемуся снизу медленным шагом, наклоненными назад, как статуи, которых фотографируют снизу: ступни, ноги и руки выглядели непропорционально большими и деформированными. С каждым шагом во мне росло смутное опасение, подобное тому, которое испытывает сидящий в первом ряду партера зритель, когда певец приближается к краю рампы и угрожающе нависает над ним, воздев руки и распахнув рот. Обе тяжелые статуи из плоти разом вскинули правые руки и гаркнули: «Heil Hitler!»

(И здесь на моих глазах супруги Фишер растворились в холодном голубом свете ламп, их место заняли две высокие, зыбкие тени супругов Бек. Мадам Бек сияла улыбкой; слегка наклонившись вперед, она подавала мне руку, как бы помогая преодолеть последние ступени, а полковник Бек, высокий и худой, с маленькой птичьей головой человек, кланялся с суховатой английской элегантностью, едва заметно расшаркиваясь левой ногой. Это были два бледных образа ушедшего времени и давних воспоминаний, они двигались с призрачным изяществом на фоне варшавских развалин, где истощенные, посиневшие от горя и тревоги, воздев руки горе, стенали тьмы людей. Мадам Бек, похоже, не замечала шествия за своей спиной, она улыбалась и протягивала мне руку. А полковник Бек с побелевшим, испуганным лицом вертел птичьей головой на тонкой шее (голубой свет ламп отражался от его блестящего черепа и выдающегося носа), делал движение повернуться, выдвигал плечо, как бы стараясь закрыть декорации разрушенной Варшавы: ее улицы и закутанный в облезшие меха и изорванные плащи истощенный люд под нахлобученными на голову, выцветшими от непогоды шляпами. Шел снег, и время от времени из медленно двигавшейся по тротуару толпы один живой взгляд среди тысяч потухших взглядов вспыхивал ненавистью и отчаянием в сторону переходящего улицу немецкого солдата в кованых сапогах. Перед гостиницами «Бристоль» и «Европейская», перед кинотеатром на улице Новы Свят и костелом Святого Андрея, где покоится урна с сердцем Шопена, перед развалинами улиц Маршалковской и Краковского предместья, перед разбитыми витринами магазинов Веделя и Фукса женщины оборачивались, обмениваясь разочарованными взглядами и усталыми кивками; стайки мальчишек бегали, катались на льду, останавливались поглазеть на снующих взад и вперед немцев во дворе дворца Потоцких, где располагалась Kommandatur. Вокруг разожженных на площади больших костров молчаливые, припорошенные снегом мужчины и женщины тянули руки к огню. Все оборачивались, устремив взгляд на две призрачные грациозные тени на вершине мраморной лестницы дворца Брюль, иногда кто-нибудь взмахивал руками и издавал крик. Под конвоем эсэсовцев проходили закованные люди, все обращали взгляд к мадам Бек, с улыбкой протягивавшей мне руку, к полковнику Беку, обеспокоенно двигавшему маленькой головой на тонкой шее, выставлявшему плечо, стараясь затолкать назад убогие декорации развалин Варшавы: грязный, серый пейзаж, похожий на штукатурку в кровавых пятнах, изрытую пулями карательного отряда.)

За столом губернатора Фишера в апартаментах полковника Бека кроме генерал-губернатора Франка и фрау Бригитты Франк я нашел весь вавельский двор: фрау Вехтер, Кейта, Эмиля Гасснера, барона Фользеггера и человека Гиммлера; придворные были разбавлены едва замеченными мной тремя-четырьмя сотрудниками Фишера с бесцветными отсутствующими лицами.

– Вот мы и снова собрались, – сказал Франк, обращая ко мне сердечную улыбку. И добавил, цитируя знаменитое изречение Лютера: – Hier stehe ich, kann nicht anders…[86]

– Aber ich kann stets anders, Gott helfe mir![87] – подхватил я.

Дружный смех встретил мои слова, а фрау Фишер, обеспокоенная такой неожиданной для нее «увертюрой к застольной беседе» (не преминул вставить Франк свойственным ему напыщенным слогом), улыбнулась, открыла рот, как бы собираясь что-то сказать, покраснела и, обратив свой взгляд к сотрапезникам, произнесла:

– Guten Appetit.

Фрау Фишер – молодая, цветущая женщина с удивленным и ласковым взглядом. Судя по вниманию мужчин, это была красивая женщина, и, оставив в стороне некоторую ее вульгарность, заметную только внимательному, отнюдь не немецкому глазу, можно с уверенностью сказать, что это была женщина утонченная. Гладкие, золотистые, отсвечивающие медью волосы выдавали их частый контакт с горячим железом; закрученные длинными прядями, они свисали со лба торчащими гибкими змейками горгоны Медузы, в которые парикмахер вплел человеческий волос несколько темнее ее собственного. Она неспокойно улыбалась, по-детски опершись о край стола полными белыми руками, и молчала, отвечая только нежным «ja» на всякий обращенный к ней вопрос. Фрау Бригитта Франк и фрау Вехтер в начале обеда разглядывали ее с неприкрытой иронией недоброжелательности, но кончили тем, что отвели взгляд и обратили все внимание на яства и беседу, которую генерал-губернатор Франк вел с обычным тщеславным красноречием. Фрау Фишер молча слушала и, очарованная, смотрела на Франка своими большими кукольными глазами, очнувшись от наваждения не раньше, чем на столе появилось жаркое из лани. Губернатор Фишер поведал, как он собственноручно уложил ее одной пулей между глаз, а фрау Фишер сказала со вздохом:

– So ist das Lieben, такова жизнь.

Обед был посвящен, по словам Франка, Диане-охотнице. Произнеся имя богини, он улыбнулся фрау Фишер и галантно кивнул головой. Сначала на стол подали фазанов, затем зайцев, после чего пришла очередь лани и беседы, вначале о Диане и ее лесной любви, об охоте, воспетой Гомером и Вергилием, отображенной в картинах немецких художников Средневековья и в стихах итальянских поэтов Возрождения, затем разговор перешел на охоту в Польше, на обилие дичи в польских имениях, на своры волынских собак и выяснение вопроса, какие лучше для охоты: немецкие, польские или венгерские. Далее обычным манером беседа незаметно перекинулась на Польшу и поляков, от которых, как всегда, перешла к евреям.

Нигде в Европе немцы не проявили себя так явно и неприкрыто, как в Польше. Во время моих военных похождений я все более убеждался, что немец совершенно не боится человека сильного и вооруженного, противостоящего ему гордо и мужественно. Его страшат безоружные, ущербные и больные. И тема «страха», немецкой жестокости под действием страха, стала главной темой моего изучения. Современному христианину этот страх внушает жалость и ужас, но никогда прежде он не внушал мне такой жалости и ужаса, как теперь в Польше, где явился болезненным женским элементом его сложной природы. Что подвигает немца на жестокость, на действия самые рассудочно и методично жестокие, так это страх. Страх перед ущербными и беззащитными, калеками и больными; страх перед стариками, женщинами, детьми, страх перед евреями. И хотя немец силится припрятать этот свой мистический «страх», он неизбежно заводит о нем разговор и всегда в моменты самые неподходящие, особенно за столом, где, то ли разогретый вином и едой, то ли вновь обретший веру в себя, которая возвращается к нему, когда он не чувствует себя одиноким, то ли от бессознательной потребности доказать себе, что страха у него нет, немец выдает себя: пускается в разговоры о голодающих, расстрелянных и убиенных, и делает это с болезненным удовольствием, раскрывающим не только злобу, ревность, обманутую любовь, ненависть, но и жалкую, удивительную низость. Чудесное благородство униженных и искалеченных, сирых и обездоленных, стариков, детей и женщин немец предвидит, предчувствует, завидует ему и боится его, наверное, больше любого другого народа в Европе. И – мстит. В высокомерии и жестокости немца присутствует своего рода жажда унижения, глубокая потребность самоочернения кроется в его безжалостном зверстве, воинствующая низость скрыта в его таинственном «страхе». Я слушал слова сотрапезников с жалостью и горечью и напрасно пытался это скрыть: когда Франк, заметив мое замешательство, а может, чтобы заставить меня присоединиться к его ущербному чувству униженности, повернулся ко мне с ироничной улыбкой и спросил:

– Вы уже побывали в гетто, mein lieber[88] Малапарте?

Я побывал в варшавском гетто несколько дней назад. Я переступил границу «запретного города», огороженного красной кирпичной стеной, построенной немцами, чтобы закрыть евреев в гетто, как зверей в клетке. На охраняемых эсэсовскими автоматчиками воротах висел подписанный губернатором Фишером приказ, обещавший смертную казнь каждому еврею за попытку покинуть гетто. И с самых первых шагов по гетто, как и по «запретным городам» Кракова, Люблина, Ченстохова, меня охватил ужас от леденящей тишины, царящей на улицах, населенных оборванным и запуганным людом. Я хотел пойти в гетто один, без гестаповского эскорта, но приказы губернатора Фишера обязательны к исполнению, пришлось и в тот раз смириться с присутствием Черной Стражи в виде молодого высокого блондина с худощавым красивым лицом, ясным холодным взглядом и чистым лбом, на который стальная каска бросала таинственную тень. Он шагал среди евреев, как ангел Израиля.

Невесомая прозрачная тишина висела в воздухе, в тишине слышался легкий, похожий на зубовный скрежет, скрип тысяч ног по снегу. Заинтересовавшись моей итальянской формой, люди поднимали бородатые лица, буравили меня взглядом мохнатых глаз, красных от стужи, от лихорадки, от голода. Слезинки сверкали на ресницах и пропадали в грязных бородах. Случалось в давке толкнуть кого-то, я просил прощения, говорил «Prosze Pana», человек поднимал лицо и смотрел недоверчивым, удивленным взглядом. Я улыбался, повторял «Prosze Pana», зная что моя любезность была чудом для них, что после двух с половиной лет мучений и скотского рабства вражеский офицер (офицер итальянский, но мало не быть немцем, нет, наверное, этого мало) впервые говорил «Prosze Pana» бедному еврею из варшавского гетто.

Иногда приходилось переступать через мертвого, в толпе было плохо видно и случалось споткнуться о лежащий на тротуаре труп, рядом с которым стояли ритуальные семисвечники. Мертвые лежали на снегу в ожидании, когда телега монатто[89] увезет их прочь, но мор был большой, а телег – мало, всех не успевали отвезти вовремя, и мертвые долго лежали на снегу среди потухших свечей. Многие оставались на полу в коридорах, на лестничных площадках или на кроватях в комнатах, набитых бледными молчаливыми людьми. Бороды у покойников были залеплены намерзшей грязью. Они провожали нас белесым взглядом, распахнутыми остекленевшими глазами смотрели на проходящих людей. Твердые, задубевшие, они казались деревянными статуями, походили на мертвых евреев Шагала. Синие бороды на истощенных выбеленных морозом и смертью ликах были того чистого синего цвета, какой бывает у морских водорослей. Такого чудесного синего, напоминающего море, таинственный синий цвет моря в самое загадочное время дня.

Тишина на улицах «запретного города», молчаливое ледяное шествие, озноб, тихий зубовный скрежет давили на меня так, что я стал разговаривать сам с собой, громко. Люди удивленно оборачивались, в их глазах был страх. Я стал вглядываться в эти лица. Почти все бородаты, пугающе истощены голодом и лишениями; лица подростков покрыты вьющимся пушком, черным или красноватым, кожа – воск; лица детей и женщин – бумага. На всех лицах – голубая печать смерти. На лицах из серой бумаги или белого гипса – глаза, странные насекомые, собравшиеся пошарить в орбитах мохнатыми лапками и высосать неяркий свет, еще сиявший в глазницах. При моем приближении насекомые беспокойно шевелились, оставляли добычу, выползали из орбит, как из норы, испуганно смотрели на меня. Были глаза очень живые, иссушенные лихорадкой; были глаза полные влаги и меланхолии. У кого-то они светились зеленым блеском скарабеев. Были красные, были черные и белые, были потухшие и мутные, как затянутые туманом катаракты. В глазах женщин – дерзкая отвага, они презрительно выдерживали мой взгляд, потом переводили взор на Черного Стражника, глаза сразу темнели от ужаса и омерзения. Глаза детей были страшны, я не мог в них смотреть. Над темным скопищем людей в длинных черных пальто и черных ермолках висело грязное ватное небо, небо из хлопковых прядей.

На перекрестках стояли парами еврейские постовые с красной звездой Давида на желтой повязке, неподвижные и бесстрастные среди нескончаемого потока мальчишек, запряженных тройками в сани, детских колясок и ручных тележек, груженных мебелью, кучами тряпок, железками и другим нищенским скарбом.

Люди собирались на углах, постукивая ногами по заледеневшему снегу и голыми руками по спинам друг друга: они стояли, обнявшись по десять, двадцать, тридцать человек, чтобы немного согреться один от другого. Маленькие, убогие кафе на улице Налевской, на улице Пширинек, на улице Закрочимской заполнены бородатыми стариками, тесно стоящими в молчании, чтобы согреть и подбодрить друг друга, как это делают звери. При нашем появлении стоявшие ближе к двери отпрянули испуганно назад, послышались вскрики, стоны, потом вернулась разрываемая натужным дыханием тишина, молчание смирившейся со смертью скотины. Все смотрели на Черного Стражника за моей спиной. Все уставились на его лицо Ангела, всем знакомое лицо, виденное сотни раз в сиянии среди олив возле ворот Иерихона, Содома, Иерусалима. Лицо Ангела, глашатая гнева Господня. Я улыбался тогда, говорил «Prosze Pana» и видел на этих ликах из засаленной бумаги зарождение жалкой улыбки удивления, радости и благодарности. Я говорил «Prosze Pana» и улыбался.

Отряды молодых людей ходили по улицам, подбирая мертвых, они входили в подъезды, поднимались по лестницам, заходили в жилища. Это были молодые монатто, в основном студенты из Берлина, Мюнхена, Вены, были и депортированные из Бельгии, Франции, Голландии и Румынии. Многие были когда-то богаты и счастливы, жили в красивых домах, росли среди роскошной мебели, старинной живописи, среди книг, музыкальных инструментов, среди старого серебра и хрупкого фарфора, а теперь, закутанные в рваные тряпки, они с трудом тащились по снегу, еле переставляя обмотанные тряпьем ноги. Это были молодые умники, получившие образование в лучших университетах Европы, говорившие по-французски, по-богемски, по-румынски и по-немецки на мягком венском диалекте, теперь оборванные, изголодавшиеся, пожираемые насекомыми, все еще страдающие от побоев, оскорблений и мучений, пережитых в концентрационных лагерях и во время страшной одиссеи из Вены, Берлина и Мюнхена, из Парижа, Праги и Бухареста до гетто Варшавы; но в их лицах светился прекрасный свет, молодое желание помочь, облегчить неизмеримую муку своего народа, в движениях и взглядах – благородный и решительный вызов. Я наблюдал их за милосердной работой и негромко говорил по-французски: «Un jour vous serez libres; vous serez heureux, un jour, et libres»[90], молодые монатто поднимали голову и улыбались мне. Потом медленно переводили взгляд на Черного Стражника, следовавшего за мной как тень, вперяли взгляд в жестокого, красивого лицом Ангела, в Ангела Писания, глашатая смерти, и склонялись к простертому на тротуаре телу, склонялись, неся счастливую улыбку голубому лику усопшего.

Они поднимали мертвого бережно, как деревянную статую, клали на телегу, запряженную оборванными изнуренными молодыми людьми; на снегу оставался отпечаток трупа – желтоватое пятно, таинственное и страшное, как все, к чему прикасаются мертвые. Стаи тощих собак, обнюхивая воздух, шли за похоронной процессией; ватаги мальчишек с печатью голода, бессонницы и страха на лицах проходили, подбирая на снегу тряпки, обрывки бумаги, пустые банки, картофельные очистки – драгоценный мусор, который нищета, голод и смерть всегда оставляют после себя.

Из домов доносился слабый напев, монотонная жалобная песнь, обрывавшаяся сразу с моим появлением на пороге; неопределенный запах пота, мокрой одежды, мертвой плоти насыщал воздух убогого жилища, где жалкие старики, женщины и дети громоздились, как узники в камере: кто сидел на полу, кто стоял, прислонившись к стене, кто лежал на куче соломы и бумаги. Больные, умирающие и мертвые лежали на кроватях. Все молчали и смотрели на Ангела за моей спиной. Кто-то продолжал жевать кусок чего-то. Молодые люди с истощенными лицами и белыми глазами, увеличенными линзами очков, стояли у окон и читали. И в этом тоже была попытка обмануть унизительное ожидание смерти. При нашем появлении кто-то вставал, или отлипал от стены, или отделялся от своих и шел нам навстречу, говоря негромко по-немецки: «Я иду».

(В гетто Ченстохова, несколькими днями раньше, когда я появился на пороге одного дома, сидящий на полу под окном молодой человек тоже вышел вперед с неожиданно счастливым лицом, как если бы прожив до того дня в тревоге ожидания, он поверил, что пришел наконец его час, которого он раньше страшился, а теперь принимал с облегчением. Все молча смотрели на него, ни слова не вышло из их уст, ни жалобы, ни крика; даже когда я слегка оттолкнул его рукой, улыбнулся и сказал, что я не из гестапо и даже не немец. Я улыбался ему, слегка отталкивая назад, и видел, как в его глазах понемногу рождается разочарование, как в них возвращается тоска, из которой мое неожиданное появление вырвало его на несколько мгновений. Также и в Кракове, когда в тамошнем гетто я заглянул в один дом, юноша с потным лицом, закутанный в грязную шаль (он читал в углу книгу), вскочил при моем появлении. На вопрос, что он читает, юноша показал мне обложку сборника писем Энгельса и начал собираться. Он зашнуровал туфли, заправил грязные, служившие носками тряпки, поискал воротник истрепанной сорочки под пиджаком. Прокашлялся, прикрывая рот прозрачной рукой. Повернулся попрощаться со своими, все молча пристально смотрели на него; вдруг, уже подойдя к двери, он снял шаль, подошел к сидящей на постели старухе и хрупкой рукой закутал ей плечи, а потом догнал меня на выходе. Он отказывался понимать, почему ему надо возвращаться назад, когда я сказал, что он никуда не уходит. Юноша, оставивший старухе свою шаль, напомнил о другом эпизоде, когда в краковском гетто мне навстречу попались два совершенно голых еврея, шагавшие под конвоем эсэсовцев: один был бородатый старик, а второй – еще мальчик, не старше шестнадцати. Когда я рассказал об этом случае губернатору Кракова Вехтеру, он любезно поведал, что, когда гестаповцы приходят их брать, многие евреи раздеваются и раздают одежду друзьям и близким: им самим она уже ни к чему. Тем морозным зимним утром те двое шли голыми по снегу сквозь жгучие тридцать пять градусов ниже нуля.)

Тогда я повернулся к Черному Стражнику и сказал:

– Уходим.

Я молча шел по улице, рядом шел красивый лицом Черный Стражник с ясным жестоким взглядом, в стальной каске, надвинутой на лоб, я шел рядом с Ангелом Израиля и ждал, что он остановит меня и скажет: «Пришли». Я думал об Иакове, схватившемся с Ангелом. Дул ледяной ветер цвета личика мертвого дитяти. Опускался вечер, день умирал под стеной, как паршивый пес.

Спускаясь по улице Налевской к выходу из «запретного города», мы столкнулись с толпой стоявших кружком молчаливых людей. Посередине дрались две девочки: вцепившись в волосы, они молча царапали друг другу лица. При нашем появлении толпа расступилась, девочки разошлись, одна подняла с земли нечто, оказавшееся сырой картофелиной, и ушла, вытирая тыльной стороной ладошки запачканное кровью лицо. Вторая осталась, взглянула на нас, поправила волосы и рваное, безобразное платье; это была бледная, убогая тощая девочка со впалой грудью и голодными, стыдливыми и робкими глазами. Вдруг она улыбнулась. Я покраснел. Мне нечего было дать ей, мне хотелось помочь, что-то оставить, но у меня ничего не было в карманах, кроме денег, но при одной только мысли предложить ей деньги меня охватил стыд. Я не знал, что делать, я стоял перед ее улыбкой и не знал, что делать, что сказать. Пересилив себя, я протянул ей руку, в которой были несколько билетов по десять злотых, девочка побледнела, отвела мою руку и сказала с улыбкой: «Dzenkuie barzo», потом заглянула с улыбкой в глаза, повернулась и ушла, поправляя волосы.

Тут я вспомнил, что в кармане у меня сигара, прекрасная гавана, подаренная губернатором Радома, доктором Эгеном; я бегом догнал девочку и протянул ей сигару. Девочка неуверенно посмотрела на меня, покраснела, взяла сигару, и я понял: она взяла только, чтобы сделать мне приятно. Она ничего не сказала, даже спасибо, и ушла, не обернувшись, с сигарой в руке. Она подносила ее к лицу и вдыхала запах, как если бы ей подарили цветок.

– Вы уже были в гетто, mein lieber Малапарте? – спросил Франк с ироничной улыбкой.

– Да, – холодно ответил я.

– Очень любопытно, nicht wahr?

– О да, очень любопытно, – ответил я.

– Мне не нравится бывать в гетто, – сказала фрау Вехтер, – там очень грустно.

– Очень грустно? Но почему? – спросил губернатор Фишер.

– So schmutzig, там так грязно, – сказала фрау Бригитта Франк.

– Ja, so schmutzig, – сказала фрау Фишер.

– Гетто Варшавы, без сомнения, самое лучшее во всей Польше, оно лучше всех организовано, – сказал Франк, – это – образцовое гетто. У губернатора Фишера легкая рука на такого рода вещи.

Губернатор Варшавы покраснел от удовольствия.

– Жаль, – сказал он со скромным видом, – что нам не хватает места. Если бы земли было побольше, я, наверное, смог бы устроить все намного лучше.

– Да, жаль! – согласился я.

– Подумайте, – продолжал Фишер, – на том же пространстве, где до войны жили триста тысяч человек, теперь живут больше полутора миллиона евреев. Не моя вина, если им немного тесновато.

– Евреи любят так жить, – сказал Эмиль Гасснер, смеясь.

– С другой стороны, – сказал Франк, – мы не можем заставить их жить иначе.

– Это было бы нарушением прав человека, – сказал я.

Франк иронично посмотрел на меня.

– И все же, – сказал он, – евреи недовольны. Они обвиняют нас в неуважении к их волеизъявлению.

– Надеюсь, вы не принимаете всерьез их протесты, – сказал я.

– Вы ошибаетесь, – сказал Франк. – Мы делаем все, чтобы они не протестовали.

– Ja, nаtürlich, – сказал Фишер.

– Что касается еврейской нечистоплотности, – продолжал Франк, – то неопровержим тот факт, что они привыкли жить в ужасных условиях. Немец никогда не согласился бы жить в таких, даже в шутку!

– Была бы забавная шутка, – заметил я.

– Немец не смог бы жить в таких условиях, – сказал Вехтер.

– Немецкий народ – народ цивилизованный, – поддержал я.

– Ja, nаtürlich, – сказал Фишер.

– Мы должны признать, что не во всем виноваты евреи, – сказал Франк. – Пространства, которым мы ограничены, явно недостаточно для такого многочисленного населения. Хотя, в сущности, евреи любят жить в грязи. Грязь – их характерное дополнение. Может, потому, что они все больные, а больные, за недостатком лучшего, стараются укрыться в грязи. Неприятно констатировать, но они мрут, как крысы.

– Мне кажется, они не особо ценят дар жизни, – возразил я, – дар крысиной жизни, хочу я сказать.

– Я вовсе не собирался осуждать их, – ответил Франк, – когда сказал, что они мрут, как крысы. Это просто констатация факта.

– Нужно все же учитывать, что трудно уберечь евреев от смерти в тех условиях, в каких они теперь живут, – сказал Эмиль Гасснер.

– Но многое уже сделано, – осторожно заметил барон Фользеггер, – чтобы снизить смертность в гетто, однако…

– В краковском гетто, – сказал Вехтер, – я установил, что семья умершего должна оплачивать его похороны. Результаты отличные.

– Я уверен, что смертность уменьшается с каждым днем, – иронично заметил я.

– Вы угадали, она уменьшилась, – сказал, смеясь, Вехтер.

Все рассмеялись и посмотрели на меня.

– Надо бы обращаться с ними, как с крысами, – сказал я, – и дать им крысиного яду. Это ускорило бы дело.

– Не стоит давать им яд, – сказал Фишер, – они сами мрут невероятно быстро. За прошлый месяц только в варшавском гетто их умерло сорок две тысячи.

– Процент умеренный, – сказал я, – если так пойдет дальше, через пару лет гетто останется пустым.

– Бесполезно делать расчеты относительно евреев, – сказал Франк. – Все расчеты наших специалистов оказываются на практике ошибочными. Чем больше они умирают, тем больше увеличиваются числом.

– Евреи упрямо заводят детей, – сказал я. – Во всем виноваты дети.

– Ach, die Kinder, – сказала фрау Бригитта Франк.

– Ja, so schmutzig! – сказала фрау Фишер.

– А, так вы заметили детей в гетто? – спросил меня Франк. – Они ужасны, nich wahr? So schmutzig! Все больные, заросшие коростой, пожираемые насекомыми. Если бы они не вызывали жалость, то были бы просто омерзительны. На вид так просто скелеты. Детская смертность в гетто очень высока. Какая смертность среди детей в варшавском гетто? – обратился он к губернатору Фишеру.

– Пятьдесят четыре процента, – ответил Фишер.

– Евреи – больной народ в полном упадке, – сказал Франк, – все дегенераты. Не умеют ухаживать за детьми и растить их, как это делается в Германии.

– Германия – страна высокой Kultur, – сказал я.

– Ja, nаtürlich, что касается детской гигиены, Германия на первом месте в мире, – сказал Франк. – Вы заметили огромную разницу между немецкими и еврейскими детьми?

– Дети гетто – не дети, – сказал я.

(Еврейские дети – не дети, думал я, проходя по улицам варшавского гетто, по гетто Кракова, Ченстохова. Немецкие дети – умыты. Еврейские дети – schmutzig. Немецкие дети сытно кормлены, хорошо одеты и обуты. Еврейские дети голодны, полуодеты, ходят босиком по снегу. У немецких детей есть зубы. У еврейских детей зубов нет. Немецкие детишки живут в чистых домах, в натопленных комнатах, спят в белых постелях. Дети евреев живут в убогих лачугах, в холодных, переполненных комнатах, спят на кучах тряпья и бумаги рядом с кроватями, где лежат мертвые и умирающие. Немецкие дети играют: у них есть куклы, резиновые мячи, деревянные лошадки, оловянные солдатики, пневматические ружья, дудки, конструкторы, рогатки – у них есть все, что нужно ребенку для игр. Еврейские дети не играют: им нечем играть, у них нет игрушек. Да они и не умеют играть! Да, еврейские дети из гетто не умеют играть. Это же дегенераты. Что за позор! У них единственное развлечение – идти за похоронной телегой, перегруженной мертвецами, и не мочь даже заплакать; или пойти посмотреть, как расстреливают их родителей и братиков за Крепостью. У них единственное развлечение – пойти посмотреть, как расстреливают маму. Вот развлечение для еврейских детей.)

– Конечно, нашим техническим службам нелегко управляться с таким большим количеством мертвых, – сказал Франк. – Нужно по меньшей мере двести грузовиков вместо нескольких десятков ручных тележек, которыми мы располагаем. Мы даже не знаем, где нам хоронить их. Это серьезная проблема!

– Надеюсь, вы их похороните, – сказал я.

– Конечно! Думаете, мы отдадим их родственникам на съеденье? – сказал, смеясь, Франк.

Все смеялись: «Ach so, ach so, ach so, ja, ja, ja, ach so, wunderbar!» Я тоже, конечно, рассмеялся. Это была действительно забавная мысль – не хоронить мертвых. От такого смеха у меня выступили слезы, особенно когда я вспомнил свои мысли. Фрау Бригитта Франк прижимала руки к груди и, откинув назад голову, в изнеможении смеялась:

– Аch so, ach so, wunderbar!

– Ja, so amüsant! – сказала фрау Фишер.

Обед близился к концу: мы дошли до ритуала «честь ножа», как называют его немецкие охотники. Закрывала «le cortège d’Orphée»[91] (блеснул Франк знанием Аполлинера) молодая лань из лесов Радзивилла, которую двое слуг в голубых ливреях, следуя старой охотничьей традиции поляков, подали на стол проткнутой вертелом. Появление лани на вертеле с воткнутым в спину красным нацистским флажком со свастикой отвлекло гостей от разговора о гетто и евреях. Все торжественно встали и шумно приветствовали раскрасневшуюся от волнения фрау Фишер, которая с улыбкой и робким поклоном удостоила чести ножа фрау Бригитту Франк. С грациозным книксеном приняв из рук фрау Фишер длинный охотничий нож в серебряных ножнах с рукоятью из оленьего рога и легким поклоном вправо и влево посвятив жертву гостям и приглашенным, фрау Бригитта Франк обнажила нож и, положив начало церемонии, вонзила его в спину лани.

Неторопливо и умело, с терпением и элегантностью, вызвавшими у всех аплодисменты и возгласы одобрения, фрау Бригитта Франк отрезала со спины, бедер и груди лани широкие, толстые ломти нежного розового мяса, глубоко пропеченного жаром костра; с помощью Кейта куски распределялись среди сотрапезников согласно предварительному выбору, сопровождавшемуся покачиваниями головой, подмигиваниями, выпячиванием губ и прочими знаками сомнения и нерешительности фрау Бригитты Франк. Первым удостоился блюда я за мою «добродетель иностранца», уточнил Франк. Вторым, к моему глубокому удивлению, оказался сам Франк; последним, к еще большему удивлению, – Эмиль Гасснер. Конец церемонии был встречен общими аплодисментами, на что фрау Бригитта Франк ответила глубоким поклоном, исполненным, что приятно удивило, не без изящества. Нож остался торчать в спине лани возле красного флажка со свастикой, что, признаться, вызывало у меня чувство неловкости, к которому примешивалось чувство гадливости от слов сотрапезников, вернувшихся к разговору о гетто и евреях.

Губернатор Фишер, поливая куски лани золотистой струей соуса, рассказывал, как хоронят евреев в гетто:

– Слой трупов, слой извести, – как бы говоря: «Слой мяса, слой соуса».

– Самый гигиеничный способ, – сказал Вехтер.

– Что до гигиены, – сказал Эмиль Гасснер, – то евреи более заразны живые, чем мертвые.

– Ich glaube so![92] – воскликнул Фишер.

– Мертвые меня не волнуют, – сказал Франк, – я озабочен детьми. К несчастью, мы мало что можем сделать для уменьшения детской смертности в гетто, но мне хотелось бы сделать что-нибудь для облегчения страданий несчастных малюток. Я хотел бы научить их радости жизни, научить их шагать по улицам гетто и улыбаться.

– Улыбаться? – переспросил я. – Хотите научить их улыбаться? Шагать по улицам гетто с улыбкой? Еврейские дети никогда не научатся улыбаться, даже если учить их этому плетью. Как никогда не научатся ходить, никогда. Вы разве не знаете, что еврейские дети не ходят? У них есть крылья.

– Крылья? – воскликнул Франк.

Глубокое удивление отразилось на лицах гостей. Все молча, не дыша, уставились на меня.

– Крылья? – крикнул Франк, распахнув рот в неудержимом смехе, поднял руки, помахал ими над головой, как крыльями и, задыхаясь от смеха, проворковал: – Цып-цып-цып!

Остальные тоже подняли руки и, махая ими над головой, закричали:

– Ach so! Ach so! Цып-цып-цып!

Обед наконец завершился, фрау Фишер встала и повела нас в отдельный зал, где когда-то был кабинет полковника Бека. Я сел в кресло, которое своей спинкой касалось колен статуи из белого мрамора, изображавшей греческого атлета и выполненной в так называемом мюнхенском стиле. Приглушенное освещение, мягкие ковры, треск дубовых поленьев в камине. Было жарко, в воздухе витал аромат коньяка и табака. Хриплые голоса звучали вокруг, их изредка прерывал смех немцев, который я не могу слышать без легкой дрожи.

Кейт смешивал в хрустальных бокалах красное бургундское «Вольнэ», насыщенное и теплое, с белым шампанским «Мумм». Он готовил «Türkischblut», «Кровь турка», традиционный напиток немецких охотников после отстрела в лесах.

– Так, значит, – сказал Франк, повернувшись ко мне с видом искреннего неудовольствия, – у еврейских детей есть крылья? Если вы это расскажете в Италии, итальянцы вам поверят. Так вот и рождаются легенды. Если верить английским и американским газетам, можно подумать, что немцы в Польше ничем другим не занимаются, как только убивают евреев с утра и до вечера. И все же вы после месячного пребывания в Польше не можете утверждать, что видели, как немец тронул хоть одного еврея. Погромы – это легенда, как и крылья еврейских детей. Пейте спокойно, – сказал он, поднимая богемский бокал с «Кровью турка», – пейте и не бойтесь, mein lieber Малапарте, это не еврейская кровь. Prosit![93] – Prosit! – сказал я, поднял бокал и принялся рассказывать о деяниях, случившихся в благородном молдавском городе Яссы, что на границе России с Румынией.

VI

Крысы в городе Яссы

Я толкнул дверь и вошел. Пустой дом, видно, был брошен в спешке. На окнах порванные занавески, обрывки бумаг разбросаны по комнатам. Просторная спальня с большим круглым столом посередине под латунной люстрой, вокруг стола несколько стульев. Из распоротого матраса вывалились гусиные перья, от первого моего шага облако пуха взлетело с пола, перья стали липнуть к потному лицу. Ящики комодов открыты, на полу одежда и бумаги. Я повернул выключатель, хорошо еще был свет. На кухне солома и осколки разбитой посуды. На плите кастрюли и сковородки вперемешку. В углу догнивала куча картофеля. Запах грязи и гнилой пищи отравлял воздух.

Конечно, не дворец, но в молдавском городе Яссы в конце июня 1941-го (первые дни немецкой войны против Советской России) и нельзя было найти ничего лучше этого домика в глубине большого заброшенного сада, как раз в начале улицы Лэпушняну рядом с Жокей-клубом и кафе-рестораном «Корсо», хотя сад, как выяснилось позже, оказался старым православным кладбищем.

Я распахнул окна и принялся за уборку. Смертельно усталый, на первый случай я ограничился только спальней. La dracu, к черту все остальное, la dracu войну, la dracu Молдавию, la dracu Яссы, la dracu все ясские дома. Я расстелил на кровати два моих одеяла, повесил на стену карабин винчестера, полевой электрический фонарь «Контакс» и фотографию моей собаки, моего бедного Феба. Тем временем стемнело, и я включил свет. Два выстрела прогрохотали в ночи, пули пробили оконные стекла и врезались в потолок. Я погасил свет и подошел к окну. Солдатский патруль стоял посреди кладбища напротив дома; я не мог разобрать, немцы то были или румыны.

– Lumìna![94] Lumìna! – прокричали голоса.

Румыны.

– La dracu! К черту! – крикнул я.

В ответ еще один выстрел просвистел над ухом. Несколькими днями раньше в Бухаресте по моим окнам в «Атене Паласе» тоже стреляли прямо с площади. У полиции и солдат был приказ стрелять в каждое окно, откуда пробивается хоть луч света.

– Noapte buna, – крикнул я.

– Noapte buna, – ответили солдаты, удаляясь.

Я поискал на ощупь граммофон, замеченный на столике, из кучи валявшихся в ящике пластинок выбрал наугад одну, проверил пальцем иглу, покрутил ручку и поставил иглу на край пластинки. Это была румынская народная песня в исполнении Кивы Питзигой. Голос Кивы запел в темноте, нежный и хриплый:

Ce-ai in gusa, Marioara,

Ce-ai in gusa, Marioara…[95]

Я бросился в постель, закрыл глаза, потом встал, пошел на кухню, набрал ведро воды и опустил в него охлаждаться захваченную в Бухаресте бутылку цуйки. Поставил ведро рядом с кроватью, снова растянулся на вспоротом матрасе и закрыл глаза. Пластинка закончилась и крутилась впустую. Глухо скрипела игла. Я встал, завел патефон и снова поставил иглу на край пластинки. Голос Кивы Питзигой снова запел в темноте, нежный и хриплый:

Ce-ai in gusa, Marioara…

Если бы можно было включить свет, я бы почитал. Я взял с собой книгу Гарольда Никольсона «Башня Елены», которую нашел в Бухаресте у моего друга Азафера, еврея-книготорговца, державшего лавку напротив редакции газеты «Курентул». Довольно старая книга 1937 года, она повествует о лорде Дафферине, дяде Гарольда Никольсона. La dracu Гарольда Никольсона и его дядю лорда Дафферина, la dracu всех на свете. Было жаркое, душное лето, гроза уже три дня висела над крышами города, как набухшая опухоль. Кива Питзигой пела хриплым, полным нежной страсти голосом; вдруг пение прервалось, стальная игла глухо заскрипела. Не хотелось вставать, la dracu gusa Мариоары, noapte buna, domniscioara[96] Кива. Я тихо заснул, мне снился сон.

Вначале было непонятно, был ли то сон, потом прояснилось: это был действительно сон. Наверное, я вправду заснул, началось сновидение, потом вдруг проснулся и, бодрствуя, продолжал видеть сон – так бывает, когда сильно устаешь. Дверь открылась, вошел Гарольд Никольсон. Одетый в серый костюм и оксфордскую сорочку светло-голубого цвета с ярким синим галстуком. Он вошел, бросил на стол серую фетровую шляпу от Локка, сел на стул рядом с кроватью и, улыбаясь, уставился на меня. Комната понемногу меняла вид, превращаясь в улицу, потом в обсаженную деревьями площадь. Я узнал небо Парижа над крышами. Вот плас Дофин, вон окна моего дома. Я иду вдоль стен, чтобы меня не заметил продавец табачной лавки с Нового моста, сворачиваю на набережную Часовщиков и останавливаюсь против двери дома № 39, это моя дверь. Это дверь моего дома, дома Даниэля Галеви. Я спрашиваю мадам Мартиг, консьержку:

– Est-ce que Monsieur Malaparte est chez lui?[97]

Мадам Мартиг долго молча смотрит, она не узнает меня, и я благодарен ей за это: мне стыдно вернуться в Париж в форме итальянского офицера и видеть немцев на улицах Парижа. Да и как можно узнать меня по прошествии стольких лет?

– Non, Monsieur Malaparte n’est pas à Paris[98], – отвечает мне мадам Мартиг.

– Je suis un de ses amis[99], – говорю я.

– Nous n’avons pas de nuovelles de lui, – говорит мадам Мартиг, – peutêtre Monsieur Malaparte est-il encore en prison, en Italie, peut-être à la guerre, quelque part en Russie, еn Afrique, en Finlande, peut-être mort, peut-être prisonnier, qui sait?[100]

Я спрашиваю ее, дома ли мадам и мсье Галеви.

– Non, ils ne sont pas là, ils viennent de partir[101], – тихо отвечает мадам Мартиг.

Тогда я медленно поднимаюсь по ступеням и улыбаюсь ей, может, теперь она узнаёт меня; консьержка неуверенно улыбается, наверное, почуяла запах, что я ношу с собой, – запах мертвой кобылы, запах травы с могил старого заброшенного кладбища в Яссах. Перед дверью Даниэля Галеви я останавливаюсь, протягиваю руку к дверной ручке и не решаюсь открыть, как в тот день, когда пришел попрощаться с ним в последний раз перед возвращением в Италию, готовившую мне тюремное заключение и ссылку на остров Липари. Даниэль Галеви ждал меня в своем кабинете вместе с художником Жаком-Эмилем Бланшем и полковником де Голлем; мрачное предчувствие сжимало мне грудь.

– Monsieur Halévy n’est pas chez lui[102], – кричит мне мадам Мартиг из глубины лестничного пролета.

Я продолжаю подъем вверх по деревянной лесенке, ведущей в мою мансарду, стучу в мою дверь, через несколько секунд слышу шаги, я узнаю эти шаги, сам Малапарте открывает мне дверь: он молод, намного моложе меня теперешнего, у него ясное лицо, темные волосы и немного потускневшие глаза. Он молча смотрит на меня, я улыбаюсь ему, он не отвечает на мою улыбку, настороженно смотрит на меня, как смотрят на незнакомого человека. Я вхожу в мой дом, оглядываюсь вокруг, в библиотеке сидят все мои друзья: Жан Жироду, Луиджи Пиранделло, Андре Мальро, Бессан-Массне, Жан Гуэнно, Гарольд Никольсон, Гленуэй Уэскотт, Сесил Спридж и Барбара Харрисон. Все мои друзья тихо сидят передо мной, некоторые из них мертвы, у них бледные лица и потухшие глаза. Может, ожидая меня, они просидели здесь все эти годы, а теперь не узнают. Может, больше не надеются, что я вернусь в Париж после стольких лет тюрем, ссылок и войны. Крики буксиров жалобно и тихо влетают в комнату, они тянут вверх по Сене караваны барж, я высовываюсь из окна и вижу парижские мосты, начиная от моста Сен-Мишель и до моста Трокадеро, зеленую листву вдоль quais, набережных, фасад Лувра, деревья площади Согласия. Друзья молча смотрят на меня, я присаживаюсь среди них, хочу вновь услышать их голоса, услышать их речь, но они сидят неподвижно и замкнуто, молча смотрят; я чувствую, что им жаль меня, мне хочется сказать, что это не моя вина, если я стал жестоким, ожесточились все: и ты, Бессан-Массне, и ты, Гуэнно, и даже ты, Жан Жироду, и ты тоже, Барбара, разве неправда? Барбара улыбается, кивает головой, мол, она понимает. И остальные тоже кивают головой, как бы говоря, что не наша это вина, если мы все ожесточились. Тогда я встаю, направляюсь к двери и уже с порога оглядываюсь и улыбаюсь. Медленно спускаюсь по лестнице, мадам Мартиг мне тихо говорит:

– Il ne nous a jamais écrit[103].

Я хочу просить прощения за то, что ни разу не написал из тюрьмы «Реджина Коэли», с острова Липари:

– Ce n’était pas par orgueil, vous savez, c’était par pudeur. J’avais cette pudeur, du prisonnier, cette triste pudeur de l’homme traqué, enfermé dans un cachot, rongé par la vermine, par l’insomnie, par la fèvre, rongé par la solitude, par la cruauté. Oui, Madame Martig, par sa propre cruauté[104].

– Peut-être nous a-t-il oubliés, – тихо говорит мадам Мартиг и добавляет: – Peut-être vous a-t-il oublié, vous aussi[105].

– Oh non! Il ne nous a pas oubliés. Il a honte de ce qu’il souffre, il a honte de ce que nous sommes tous devenus dans cette guerre. Vous le savez, n’est-ce pas que vous le savez, Madame Martig?[106]

– Oui, – тихо мадам Мартиг, – nous le connaissons bien, Monsieur Malaparte[107].

– Добрый день, Чайльд Гарольд, – сказал я, поднявшись и усевшись на кровати.

Гарольд Никольсон медленно снял перчатки с коротких белых ладоней, покрытых блестящим красноватым пухом, пригладил усы над верхней губой. Усы Гарольда Никольсона мне все время напоминали уже не дипломата молодой équipe, команды Foreign Office, Министерства иностранных дел, а казармы Челси; эти усы мне казались типичным продуктом English Public School System[108], Сандерхерста и армии. Гарольд Никольсон смотрел и улыбался, как в тот день, когда зашел, чтобы повести меня на завтрак в ресторан «Ларю» на рю Рояль, где нас ждала встреча с Мосли. Я не помню, как познакомился с Никольсоном. Это миссис Стронг однажды утром за завтраком в доме моих друзей в предместье Сент-Оноре завела о нем разговор. А несколько дней спустя та же миссис Стронг позвонила мне сказать, что Никольсон зайдет и отведет меня на встречу с Мосли. Сидя у меня в библиотеке, Никольсон приглаживал свои усы короткой белой рукой, покрытой блестящим красным пухом. С Сены доносился плач буксирных сирен. Было октябрьское утро, теплое и туманное. Встреча с Мосли была назначена на два. Мы пешком направились вдоль набережной Сены к рю Рояль, и, когда вошли в ресторан «Ларю», часы показывали без пяти минут два.

Мы сели за столик, заказали по мартини, спустя полчаса Мосли все еще не было. Гарольд Никольсон иногда вставал и шел звонить ему: Мосли остановился в отеле «Наполеон» возле Триумфальной арки. Для будущего Муссолини Англии – прекрасный адрес. Около трех Мосли еще не появился. Вполне возможно, что он еще спокойно пребывает в постели и спит, но я не решился поделиться своим подозрением с Никольсоном. Еще через некоторое время – было уже полчетвертого – в десятый раз вышедший из телефонной будки Никольсон торжествующе заявил, что сэр Освальд Мосли прибывает. И, смеясь, добавил, как бы оправдывая его, что Мосли имеет привычку нежиться по утрам в постели, встает поздно, не раньше полудня. С двенадцати до двух немного фехтует в номере, потом выходит из гостиницы и пешком добирается до места встречи, приходит, когда чаще всего все уже расходятся, устав ждать. Я спросил, знает ли он изречение Талейрана: трудно отправиться, прибыть – намного проще. – Опасность для Мосли состоит в том, – сказал Никольсон, – что он прибывает раньше, чем отправляется.

Когда Мосли вошел наконец в ресторан, было почти четыре пополудни. Никольсон и я уже выпили по пять или шесть мартини и принялись за еду; я не помню, ни что именно мы ели, ни о чем разговаривали, помню только, что у Мосли при довольно высоком росте очень маленькая голова, мягкий голос, это худощавый, болезненный, немного сутулый человек. Он совершенно не был расстроен – наоборот, был весьма доволен своим опозданием.

– Оn n’est jamais pressé quand il s’agit d’arriver en retard[109], – сказал он не в качестве оправдания, а чтобы дать нам знать, что не настолько глуп, чтобы не понять, что пришел с опозданием.

Мы с Никольсоном переглянулись и заключили молчаливый союз, так что за время завтрака у Мосли не появилось и тени сомнения, что мы договорились разыграть его. Он показался мне не обделенным хорошим sense of humor[110], но, как и все диктаторы (а Мосли не кто иной, как претендент в диктаторы, но скроен он, без сомнения и увы, из идеальной для диктатора материи, известно, из какой шерсти ткется эта материя), даже отдаленно не подозревал, что его могут разыграть.

Он принес с собой экземпляр английского издания моей книги «Техника государственного переворота» и пожелал, чтобы я написал ему на фронтисписе посвящение. Наверное, он ждал от меня панегирика, я же, коварно разочаровав, написал на фронтисписе всего две фразы из моей книги: «Гитлер, как и все диктаторы, не кто иной, как женщина» и «Диктатура – самая совершенная форма зависти». Читая эти слова, Мосли смешался и взглянул на меня, прикрыв глаза:

– По-вашему, Цезарь тоже был женщиной? – спросил он с легким раздражением.

Никольсон едва удерживался от смеха и делал мне знаки глазами.

– Он был хуже женщины, он не был джентльменом.

– Цезарь не джентльмен? – поразился Мосли.

– Иноземец, – ответил я, – позволивший себе завоевать Англию, конечно же, не джентльмен.

Вина были великолепны, а шеф-повар «Ларю», тщеславный, дотошный и капризный, как женщина или как диктатор, человек, настойчиво воздавал почести нашему столу бесконечным набором изысканных блюд, приготовленных с горделивой фантазией и затаенным самолюбием, все они подавались на стол трех эксцентричных иностранцев, одних в пустом зале, завтракавших в столь необычное время, когда в серебряных чайниках отеля «Ритц» уже дымится заваренный английский чай. Настроение Мосли, похоже, гармонировало с настроением шеф-повара и с букетом вин до такой степени, что мало-помалу к нему возвращались ясность мысли и ирония. Уже по одному загорались фонари на рю Рояль, цветочницы с Мадлен спускались к площади Согласия со своими полными привядших цветов тележками, а мы еще собирались обсудить достоинства сыра бри и лучший способ прихода к власти в Англии.

Никольсон утверждал, что англичане воспринимают не силу или убеждения, а только «хорошие манеры», а диктаторы как раз и обладают good manners. Мосли отвечал, что теперь даже «хорошие манеры» забыты, а англичане, особенно Upper Ten Thousand[111], вполне созрели для диктатуры.

– А как вы придете к власти? – спрашивал Никольсон.

– Конечно, самым длинным путем, – отвечал Мосли.

– Через Трафальгарскую площадь или через Сент-Джеймс парк? – спрашивал Никольсон.

– Через Сент-Джеймс парк, конечно, – отвечал Мосли. – Мой государственный переворот будет приятной прогулкой, – он весело смеялся.

– Ага! Понимаю, ваша революция начнется в Мейфэре. И когда вы рассчитываете захватить власть? – спрашивал Никольсон.

– Можно прямо сейчас с большой вероятностью рассчитать точную дату начала кризиса парламентского режима в Англии. Я уже сегодня назначаю вам встречу на Даунинг-стрит, – отвечал Мосли.

– Хорошо, на какой день и час? – спрашивал Никольсон.

– А-а, это мой секрет, – отвечал со смехом Мосли.

– Если революция – это встреча, вы придете к власти с опозданием, – говорил Никольсон.

– Тем лучше, я доберусь до власти, когда меня никто не будет ждать, – отвечал Мосли.

Пока мы так беседовали, с наслаждением вдыхая старый, далекий запах арманьяка, зал ресторана «Ларю» менял понемногу свой вид, превращаясь в большую комнату, странным образом похожую на ту, где я лежал на вспоротом матрасе. Гарольд Никольсон смотрел на меня с улыбкой, он сидел под латунной люстрой, опершись локтем о стол, рядом лежала его серого фетра шляпа от Локка. Он взглядом указал в угол комнаты; посмотрев туда, я увидел сидящего по-турецки на полу сэра Освальда Мосли. Я не мог понять, как Никольсон и Мосли оказались в Яссах в моей спальне, и с великим удивлением разглядывал Мосли с его маленьким, розовым детским личиком, крошечными ладошками, короткими ручками, очень длинными ногами, такими длинными, что, чтобы поместиться в комнате, ему пришлось поневоле сложить их по-турецки.

– Я задаюсь вопросом, почему вы сидите в Яссах, – сказал мне Гарольд Никольсон, – а не идете сражаться?

– La dracu, – ответил я, – la dracu войну, la dracu всех и вся.

Мосли захлопал ладошками по полу, подняв облако гусиного пуха. Пух налипал на его потное лицо, Мосли смеялся и хлопал ладошами по полу. Никольсон сурово взглянул на сэра Освальда Мосли:

– Вы должны стыдиться ваших мальчишеских выходок. Вы не ребенок, сэр Освальд.

– Oh, sorry, sir[112], – сказал сэр Освальд Мосли, опустив глаза.

– Почему вы не идете на фронт? – продолжил Никольсон, обращаясь ко мне. – Джентльмен обязан защищать цивилизацию от варваров.

– La dracu, – ответил я, – la dracu и вас, Чайльд Гарольд.

– Долг каждого джентльмена, – продолжал он, – сражаться против армии Сталина. Смерть СССР! Ха-ха-ха! – и разразился громким смехом, откинувшись на спинку стула.

– Смерть СССР! – крикнул сэр Освальд Мосли, стуча ладошками по полу. Николсон обернулся к Мосли:

– Не говорите глупостей, сэр Освальд, – сказал он жестким голосом.

В этот момент дверь открылась и на пороге появился высокий, крепкого сложения румынский офицер в сопровождении трех солдат; в полумраке виднелись только их красные глаза и лоснящиеся, потные лица. Луна заглядывала через подоконник, легкий ветерок задувал в открытое окно. Офицер сделал несколько шагов в глубину комнаты, встал в ногах кровати и направил мне в лицо слепящий луч фонарика. В руке он сжимал пистолет.

– Военная полиция, – грубо сказал офицер. – У вас есть пропуск?

Я рассмеялся, повернулся к Никольсону и уже открыл рот сказать «la dracu», когда заметил, что Никольсон медленно испаряется в белом облаке гусиного пуха. Молочного цвета небо вошло в комнату, и в этом молочном воздухе призрачные тела Никольсона и Мосли медленно и плавно взмывали к потолку – так нырнувшие в воду пловцы поднимаются к поверхности, облепленные воздушными пузырьками.

Я сел на постели и заметил, что уже не сплю.

– Не хотите ли выпить? – предложил я офицеру.

Я наполнил два стакана цуйкой, и мы выпили со словами:

– Noroc, на здоровье.

Холодная цуйка совсем разбудила меня и придала моему голосу суховатый, веселый акцент. Порывшись в кармане висевшего на спинке кровати мундира, я сказал, протягивая офицеру документ:

– Вот мой пропуск. Бьюсь об заклад, он поддельный.

Офицер улыбнулся:

– Ничего удивительного, – сказал он, – в Яссах полно русских парашютистов. – Потом добавил: – Опасно ночевать одному в заброшенном доме. Только вчера на улице Узине мы нашли зарезанного в своей постели человека.

– Спасибо за совет, – ответил я, – но с этим фальшивым документом я могу спать спокойно, не правда ли?

– Конечно, – сказал офицер.

Мой пропуск был подписан вице-президентом Совета Михаем Антонеску.

– Не хотите ли взглянуть, не поддельный ли и этот? – спросил я, протягивая другой пропуск, подписанный полковником Лупу, военным комендантом города Яссы.

– Спасибо, – сказал офицер, – у вас все в совершенном порядке.

– Еще цуйки?

– Не откажусь. Во всем городе не найдешь ни капли цуйки.

– Noroc.

– Noroc.

Офицер вышел, солдаты за ним, я снова крепко уснул, растянувшись на спине, крепко сжимая потной ладонью рукоять моего «парабеллума». Когда я проснулся, солнце стояло высоко. Птицы щебетали в ветвях акаций и на каменных крестах старого заброшенного кладбища. Я оделся и вышел на поиски съестного. По улицам тянулись длинные колонны немецких грузовиков и танков, артиллерийские упряжки стояли перед зданием Жокей-клуба, отряды румынских солдат в больших стальных касках, сброшенных с головы и висевших на затылке, в песочного цвета грязной форме шагали, с силой вбивая в землю асфальт. Группы господарей стояли на пороге винной лавки, что рядом с закусочной «Фундатия», у парикмахерской Ионеску и ювелирной лавки Гольдштейна. Запах чорбы, очень жирного куриного супа, заправленного уксусом, тяжело висел в воздухе, смешавшись с запахом брынзы из Брэилы. Вдоль по улице Братяну я направился к больнице Святого Спиридона, вошел в бакалейную лавку Кана, еврея с большой приплюснутой головой, из которой уши торчали, как две ручки терракотовой вазы.

– Добрый день, dòmnule capitan, – говорит Кан.

Он рад меня видеть, думал, что я с румынскими войсками на фронте на реке Прут.

– La dracu, Прут, – говорю я.

Меня начинает тошнить, кружится голова, я сажусь на мешок с сахаром, ослабляю узел галстука. В лавке висит тяжелая смесь запахов специй, ароматических эссенций, сушеной рыбы, краски, керосина и мыла.

– Эта глупая rasboiu, эта глупая война. Ясский народ обеспокоен, все ждут беды, чувствуется, должно произойти что-то недоброе, – говорит Кан. Он говорит, понизив голос и подозрительно поглядывая на дверь. Мимо проходят отряды румынских солдат, колонны немецких грузовиков и танков. У Кана такой вид, словно он хочет сказать: «Со всем этим вооружением, пушками и танками, что они надеются сделать?» – но молчит и шагает по лавке медленным тяжелым шагом.

– Dòmnule Кан, я пуст, – говорю я ему.

– Для вас у меня всегда найдется что-нибудь вкусненькое, – говорит Кан, доставая из тайника три бутылки цуйки, два фунтовых хлеба, немного брынзы, несколько банок сардин, две банки варенья, немного сахару и пачку чая.

– Русский чай, – говорит Кан, настоящий русский ciài. Последняя пачка. Когда закончится этот, я не смогу вам дать еще.

Он смотрит на меня и качает головой.

– Если через пару дней нужно будет что-нибудь еще, приходите ко мне. Для вас в моей лавке всегда найдется что-нибудь вкусное.

Он неспокоен, говорит «приходите ко мне», как будто знает, что мы, наверное, больше не увидимся. В воздухе действительно зреет какая-то неясная угроза, люди тревожатся. Время от времени кто-то заглядывает в лавку, говорит «добрый день, господин Кан», Кан отрицательно качает головой, смотрит на меня и вздыхает. Эта глупая rasboiu, эта глупая война. Я рассовываю по карманам кульки с провизией, беру под мышку пачку чая, отламываю кусок хлеба, жую.

– La revedere, dòmnule Кан.

– La revedere, dòmnule capitan.

Мы улыбаемся и жмем друг другу руки. У Кана робкая, неуверенная улыбка, улыбка испуганного зверька. Пока я собираюсь уходить, перед лавкой останавливается карета. Кан спешит к порогу, низко кланяется и говорит:

– Добрый день, doamna княгиня.

Перед дверью стоит один из старинных парадных выездов черного цвета, какие еще используют в румынской провинции, нечто вроде открытого ландо с откинутым верхом, закрепленным широкими кожаными ремнями. Внутри карета обита тканью серого цвета, спицы колес выкрашены в красный цвет. Ландо запряжено парой прекрасных молдавских длинногривых лошадей светлой масти с лоснящимся крупом. На пышных широких подушках восседает уже немолодая худая женщина, увядшая кожа ее лица покрыта толстым слоем белой пудры, она сидит неподвижно, грудь вперед, вся в голубом, в правой руке зонтик из красного шелка, обшитый по краю кружевной бахромой. Тень от полей широкополой шляпки из флорентийской соломки слегка затеняет испещренный морщинами лоб. Надменные, несколько потускневшие глаза, легкая близорукость придает высокомерному взгляду отсутствующее, рассеянное выражение. Застывшее лицо, взор, обращенный вверх, к голубого шелка небесам, в которых плывет легкое белое облако, похожее на свое отражение в зеркале озера. Это княгиня Стурдза известного молдавского рода. Рядом с ней сидит гордый и отрешенный князь Стурдза, молодой еще человек, высокий, худой и румяный, одетый в белый костюм, лицо затенено полями серой фетровой шляпы. На нем высокий крахмальный воротничок, серый галстук, нитяные шотландские перчатки пепельного цвета, черные сапожки с боковой застежкой.

– Доброго дня, doamna княгиня, – говорит Кан и кланяется до земли. Мне видно, как надуваются вены на его висках. Княгиня не отвечает на приветствие, не поворачивает высокой шеи в кружевном воротничке, закрепленном коротким китовым усом. Она приказывает сухим повелительным тоном:

– Передай мой чай Григорию.

Кучер Григорий сидит на облучке, запахнувшись в тесноватый кафтан из зеленого шелка, который доходит до каблуков его сапог из красной кожи. На его голове маленькая татарская тюбетейка из желтого атласа, вышитая красным и зеленым. Это упитанный, оплывший и бледный человек из православной секты скопцов, то есть кастратов, Яссы для них святой город. Скопцы женятся молодыми и после рождения первого сына их кастрируют. Кан кланяется кастрату Григорию, бормочет какие-то слова, потом спешит в лавку, появляется на пороге через несколько секунд. Снова кланяется до земли и говорит дрожащим голосом:

– Госпожа княгиня, простите меня, но ничего не осталось, даже листочка чая, госпожа княгиня…

– Побыстрее, мой чай, – жестко говорит княгиня.

– Простите, госпожа княгиня…

Княгиня медленно поворачивает голову, смотрит на него, потом говорит устало:

– Ну что с ним делать? Григорий!

Григорий оборачивается, поднимает длинный кнут, молдавский, сплетенный из алой кожи кнут с резной, раскрашенной красным, голубым и зеленым рукоятью, и зловеще покачивает им над плечами Кана, кончиком касаясь шеи бакалейщика.

– Простите, doamna княгиня… – говорит Кан, склоняя голову.

– Григорий! – произносит княгиня потухшим голосом.

В то время как кастрат медленно ведет руку вверх, будто держит не кнут, а древко знамени, и почти встает на облучке, чтобы хлестче огреть грешного, Кан бросается ко мне, тянет руку, касается пальцами пачки чая у меня под мышкой и, вспотевший и бледный, тихо просит меня:

– Простите, domnule capitan…

Я улыбаюсь и протягиваю ему чай, он хватает его и с поклоном отдает Григорию. Кастрат с силой опускает плеть на спины упряжки, лошади вздрагивают, встают на дыбы и срываются вскачь, карета исчезает в облаке пыли под громкий звон колокольчиков. Хлопья пены с лошадиных морд опускаются мне на плечи.

– La dracu, doamna княгиня, la dracu! – кричу я. Но карета уже далеко, она повернула за поворот в конце улицы возле Жокей-клуба и Биржи.

– Спасибо, dòmnule capitan, – тихо говорит Кан, пристыженно отводя взгляд.

– Ничего, dòmnule Кан, но la dracu княгиню Стурдза, la dracu всю молдавскую знать.

Мой друг Кан поднимает взгляд, у него пунцовое лицо, большие капли пота сверкают на лбу.

– Ничего. La revedere, dòmnule Кан.

– La revedere, dòmnule capitan, – отвечает Кан, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

Возвращаясь к кладбищу, я прохожу мимо аптеки на углу улиц Лэпушняну и Братяну. Вхожу в аптеку, подхожу к прилавку.

– Добрый день, domniscioara Мика.

– Добрый день, dòmnule capitan.

Мика смеется, ее обнаженные локти уперты в мраморный прилавок. Красивая девушка Мика, смуглая, хорошо сложенная, на лоб спадают густые вьющиеся черные волосы, острый подбородок, полный чувственный рот, на лице легкий пушок в сверкающих бирюзовых отблесках. Перед отъездом из Ясс на прутский фронт я попытался приударить за ней. Бог мой, уже два месяца я не прикасался к женщине. И в Бухаресте тоже. Было слишком жарко, а теперь я уже и не знаю, как они устроены, эти женщины.

– Cum merge a sanatate, domniscioara[113] Mикa?

– Bine, foarte bine, dòmnule capitan[114].

Красивая девушка Мика, но пушистая, как коза. У нее большие, блестящие, черные глаза, тонкий носик на полном смуглом лице. Должно быть, в ее жилах есть несколько капель цыганской крови. Говорит, что пошла бы прогуляться со мной после комендантского часа.

– После комендантского часа, domniscioara Мика?

– Da, da, dòmnule capitan.

Что за странная мысль, Cвятый Боже! Как вести на прогулку девушку после комендантского часа, когда армейские и жандармские патрули кричат издалека «Stai! Stai!» и палят, прежде чем ты успеешь ответить? И потом, что за блажь гулять среди разрушенных бомбардировками и почерневших от пожаров домов! Один дом на площади Унирии перед статуей князя Куза-Водэ горит со вчерашнего дня еще и сегодня. Советские летчики бьют жестко. Вчера три часа пикировали над Яссами, спокойно улетали и прилетали на высоте не более трехсот метров. Некоторые самолеты буквально стригли крыши. На обратном пути один бомбардировщик, нацелившийся на Скулень, сбили над полем за садами Копоу.

В экипаже были шесть женщин. Я пошел посмотреть. Румынские солдаты шарили в кабине пилотов, ощупывали бедных девушек грязными пальцами, выпачканными в супе, мамалыге и брынзе.

– Оставь ее в покое, подонок! – заорал я на солдата, запустившего пальцы в волосы одного из двух пилотов, полной светловолосой девушки с веснушчатым лицом. Глаза у нее были распахнуты, рот приоткрыт, рука вытянута вдоль бедра, голова стыдливо и жертвенно склонилась на плечо подруги. Эти две смелые девушки исполнили свой долг и имели право на уважение. Две смелые работящие девушки, не правда ли, doamna княгиня Стурдза? На них были пепельного цвета комбинезоны и кожаные куртки. Солдаты медленно раздевали их, расстегивали куртки, задирали неподвижные руки, стягивали одежду через голову. Чтобы поднять голову одной из девушек, солдат взял мертвую за горло, будто собираясь придушить, большим пальцем с потрескавшимся черным ногтем надавил на приоткрытый рот с пухлыми, обескровленными губами.

– Откуси ему палец, глупая! – крикнул я, будто она могла услышать.

Солдаты смотрели и смеялись. Со второй, зажатой между бомбовым отсеком и крупнокалиберным пулеметом, нельзя было снять куртку. Тогда солдат расстегнул летный шлем, схватил мертвую девушку за волосы и резко выдернул ее наружу – тело кувыркнулось в траве рядом с останками сбитого самолета.

– Dòmnule capitan, мы погуляем сегодня вечером после комендантского часа? – говорит мне Мика, пряча голову в раскрытых ладонях.

– Отчего нет, domniscioara Мика? Хорошо пройтись вечером после комендантского часа. Вы когда-нибудь гуляли в парке ночью? В это время там никого нет.

– А нас там не подстрелят, dòmnule capitan?

– Будем надеяться, подстрелят, domniscioara Мика.

Мика смеется, перегибается через прилавок, приближает свое полное пушистое лицо, кусает мне губы.

– Зайдете за мной сегодня вечером в семь, dòmnule capitan. Я буду ждать вас на улице возле аптеки.

– Хорошо, Мика, в семь. La revedere, domniscioara Мика.

– La revedere, dòmnule capitan.

Я вернулся по улице Лэпушняну, пересек кладбище, толкнул дверь моего дома. Съел немного брынзы и бросился в постель. Стояла жара, назойливо жужжали мухи. Громкий гул падал с неба. Жирный сладкий гул, как густой запах гвоздики, лениво расходился по влажному, потному небу. Какой тут сон! Цуйка жгла желудок. Около пяти пополудни я встал, вышел на кладбище и сел на каменное, заросшее травой надгробие. В давно прошедшие времена этот сад возле моего дома был православным кладбищем, самым старым кладбищем города Яссы. В центре кладбища, на том месте, где в старые времена высилась небольшая церковь, распахнулся вход в adapost, убежище, куда вел спуск по крутой деревянной лестнице. Вход в adapost был похож на вход в подземный мавзолей. Внутри убежища чувствовался запах перегноя, жирный могильный запах. Над убежищем, на земляном холме в виде кургана лежали сложенные накрест одна на другой могильные плиты. С того места, где я сидел, можно было прочесть выбитые на каменных плитах эпитафии господарю Григорию Сойнеску, госпоже Софии Занфиреску, госпоже Марие Пойанеску.

Было жарко, жажда сушила губы, я вдыхал мертвый запах земли, смотрел на ржавые ограждения еще оставшихся нетронутыми в тени акаций могил. Кружилась голова, тошнота подкатывала к горлу. La dracu Мику, la dracu Мику со всей ее козьей растительностью. Вокруг жужжали свирепые мухи, влажный ветерок тянулся от реки.

Время от времени с окраинных кварталов Узине, Сокол и Пакурари, от железнодорожных мастерских Николины, от рассеянных по берегам речки Бахлуй строений, от пригородов Цикау и Тараси, где когда-то было татарское поселение, доносился сухой треск перестрелки. Нервные румынские солдаты и жандармы кричат «Stai! Stai!» и стреляют в людей, не давая времени поднять вверх руки. И это днем, еще до начала комендантского часа. Ветер раздувает кроны деревьев, солнце шлет медовый аромат. Мика ждет меня в семь возле аптеки. Через полчаса я должен вести ее на прогулку. La dracu domniscioara Мика, la dracu и коз тоже. Редкие прохожие, размахивая пропусками высоко над головами, с настороженным видом скользят вдоль стен. Что-то точно назревает в воздухе. Мой друг Кан прав. Что-то должно произойти. Чувствуется, грядет какая-то беда. Беда висит в воздухе, начертана на лицах, ощущается кончиками пальцев.

Я подхожу к аптеке ровно в семь, Мики нет. Аптека закрыта, сегодня Мика закрыла рано, намного раньше обычного. Бьюсь об заклад, она не придет. Испугалась в последний момент. La dracu женщин, все они одинаковы, всех берет испуг, и всегда в последний момент. La dracu domniscioara Мика, la dracu и коз тоже. Я медленно иду к кладбищу, мимо проходят немецкие солдаты, шаркая сапогами по асфальту. Хозяин обувной мастерской, расположенной на углу улицы Лэпушняну прямо напротив кафе-ресторана «Корсо», последними взмахами щетки дочищает башмаки последнему клиенту, сидящему в высоком латунном кресле румынскому солдату. Закатное солнце проникает в глубину темной лавочки, отражаясь в банках с сапожным кремом. Румынские солдаты в песочного цвета форме ведут под конвоем растерянных евреев.

– Отчего не почистишь напоследок туфли тем несчастным? – говорит солдат с высокого латунного кресла и смеется.

– Не видишь, они босые? – отвечает хозяин мастерской, отворачивая бледное, потное лицо. Он слегка запыхался, с удивительной легкостью орудуя своими щетками.

В окна Жокей-клуба выглядывает городская знать, упитанные молдавские господари с круглыми животами, с мягкими, изнеженными задницами и гладкими оплывшими лицами, у них влажно и томно сверкают темные подведенные глаза, – они похожи на персонажей Паскина. Дома и деревья, как и стоящие перед дворцом Биржи коляски, тоже как будто кисти Паскина. В далеком небе над Скулени, над ленивым течением реки между зелеными камышовыми берегами зарождаются белые и красноватые облачка. Хозяин обувной мастерской закрывает дверь своего заведения и смотрит на облака в далеком небе, высматривая приближающуюся грозу.

Здание Жокей-клуба построено в XIX веке, одно время в нем размещался отель «Англетер», оно стоит на углу улицы Пакурари и улицы Карол; это красивое сооружение неоклассического стиля, единственное современное здание в Яссах, в его архитектуре и декоративных элементах, даже в незначительных деталях отделки явно видно достоинство подлинного искусства. Дорическая колоннада рельефно пробегает вдоль окрашенного в цвет слоновой кости фасада. По бокам здания в близко расположенных нишах стоят розовато-кремовые статуи Купидона, натягивающего лук и готового пустить стрелу. На первом этаже сверкают витрины кондитерской Занфиреску и большие окна кафе-ресторана «Корсо», самого элегантного заведения города. Войти в Жокей-клуб можно с тыльной стороны, для этого нужно пройти через мощенный расшатанными плитами двор. Отрешившиеся от войны румынские солдаты спят на солнце, сдвинув на лбы стальные каски и растянувшись на плитах. Два упитанных сфинкса под стеклянной крышей стерегут вход.

Стены внутреннего дворика обшиты панелями из темного гладкого дерева, обрамление внутренних дверей украшено резьбой во французском стиле Луи-Филиппа, на стенах висят картины и гравюры: парижские пейзажи, Нотр-Дам, остров Сен-Луи, мост Трокадеро, женские портреты во вкусе иллюстрированных женских журналов французской моды годов между 1880-м и 1900-м. В игровом зале вокруг обтянутых зеленым сукном столов сидят старые молдавские господари, они играют в бридж по маленькой и вытирают лбы большими платками из органди с вышитыми английским стежком дворянскими коронами. Вдоль стены напротив выходящих на улицу Пакурари окон выступает галерея из дерева, покрытого резьбой в неоклассическом стиле, с лирами и арфами вдоль балюстрады – это ложа для лучших музыкантов, располагающихся здесь, когда знать города Яссы устраивает элегантные празднества.

Я останавливаюсь перед столиком понаблюдать за партией, игроки поднимают потные лица, кивают мне. Старый князь Кантемир пересекает зал, слегка сутулясь и прихрамывая, он выходит через заднюю дверь. Рой назойливых мух барражирует в оконном проеме как вращающаяся в воздухе роза, и действительно, мягкий аромат роз поднимается из сада, смешиваясь с запахом цуйки и турецкого табака. Из распахнутых на улицу окон выглядывают молодые beaux, щеголи города Яссы, жирные молдавские Брюммели с темными подведенными глазами. Прежде чем уйти, я останавливаюсь поглазеть на их необъятные оплывшие задницы, вокруг которых роящиеся мухи рисуют в дымном воздухе все тот же нежный цветок розы. – Buna seara, dòmnule capitan, – говорит мне Мариоара, официантка кафе-ресторана «Корсо», когда я вхожу в заполненный немецкими солдатами и офицерами зал, просторное помещение хорошей архитектуры на первом этаже Жокей-клуба. Вдоль стен стоят узкие диваны, набитые конским волосом, их разделяют несколько boxes, кабинок, образованных деревянными перегородками. Мариоара еще совсем ребенок, незрелый и ласковый. Она улыбается мне, склонив к плечу голову и опершись руками о мраморный столик.

– Ты принесешь мне бокал пива, Мариоара?

Мариоара скулит, будто ей больно:

– О-ёй-ёй, dòmnule capitan, о-ёй-ёй.

– Меня мучит жажда, Мариоара.

– О-ёй-ёй, пива нет, dòmnule capitan.

– Ты нехорошая девочка, Мариоара.

– Nu, nu, dòmnule capitan, пива нет, – говорит Мариоара, качает головой и улыбается.

– Я ухожу, Мариоара, и больше никогда не вернусь.

– La revedere, dòmnule capitan, – говорит Мариоара с лукавой улыбкой.

– La revedere, – отвечаю я и направляюсь к двери.

– Dòmnule capitan?

– La revedere, – говорю я, не оборачиваясь.

С порога «Корсо» Мариоара зовет меня своим детским голосом:

– Dòmnule capitan? Dòmnule capitan?

От «Корсо» до старого кладбища путь недолгий, не больше пятидесяти метров; шагая среди могил, я слышал призывный голос Мариоары «dòmnule capitan?», но сразу возвращаться не хотелось, я хотел заставить себя ждать, заставить поверить, что я разозлен за то, что мне не дали пива, хотя и знал, что девочка не виновата, во всем городе не было ни капли пива. «Dòmnule capitan?» Я уже собирался открыть дверь моего дома, когда почувствовал на плече руку, и голос сказал:

– Buna seara, dòmnule capitan.

Это был голос Кана.

– Что вам нужно, dòmnule Кан?

За спиной Кана в вечернем полумраке виднелись три бородатые фигуры в черном.

– Можно войти, dòmnule capitan?

– Входите.

Мы поднялись по крутой лестнице, вошли в дом, я повернул выключатель.

– La dracu!

– Отключили свет, – сказал Кан.

Я зажег свечу, занавесил окно, чтобы снаружи не был виден свет, и оглядел трех товарищей Кана. Трех старых евреев с заросшими красноватой растительностью лицами, такими бледными, что сверкали, как серебро.

– Присаживайтесь, – сказал я и указал на стоящие в беспорядке стулья. Мы сели к столу, я вопросительно посмотрел на Кана.

– Dòmnule capitan, – сказал Кан, – мы пришли просить вас, не могли бы вы…

– …не могли бы вы нам помочь, – сказал, перебивая Кана, один из его товарищей, невероятно худой и бледный старик с длинной красноватой с проседью бородой. В его глазах за стеклами очков в золотой оправе сверкал красный блуждающий свет. Он сидел, упершись в стол костлявыми, восковой прозрачности руками.

– Вы можете нам помочь, dòmnule capitan, – сказал Кан. И после длинной паузы добавил: – Или подсказать, как нам быть…

– …чтобы отвести грозящую нам серьезную опасность, – снова перебил его вмешавшийся ранее старик.

– Какую опасность? – спросил я.

Глубокая тишина повисла после моих слов, когда медленно встал еще один из пришедших с Каном (его лицо не было мне незнакомым, я уже встречал его, хотя и не помнил где и когда). Это был высокий, широкий в кости рыжеволосый седоватый старик, с бледными, прилипшими к стеклам очков веками и белыми, малоподвижными, как у слепого, глазами. Он долго молча смотрел на меня, потом тихо сказал:

– Dòmnule capitan, страшная опасность нависла над нами. Вы можете отвести ее от нас? Румынские власти готовят жестокий погром. Резня может начаться с минуты на минуту. Помогите нам. Что нам делать? Сделайте что-нибудь, помогите нам!

– Я ничего не смогу сделать, – сказал я, – я иностранец, единственный итальянский офицер на всю Молдавию, что я могу поделать? Да и кто меня послушает?

– Предупредите генерала Шоберта, скажите ему, что готовится погром. Если он захочет, то сможет предотвратить резню. Почему бы вам не пойти к генералу Шоберту? Вас он послушает.

– Генерал фон Шоберт, – сказал я, – старый солдат, дворянин и добрый христианин, но он немец, ему нет дела до евреев.

– Если он добрый христианин, то послушает вас.

– Он скажет мне, что не занимается внутренними делами Румынии. Я мог бы обратиться к полковнику Лупу, военному коменданту города.

– Полковник Лупу? – сказал Кан. – Да именно полковник и готовит бойню.

– Сделайте что-нибудь, помогите нам! – тихо сказал старик со сдержанной яростью.

– Я отвык действовать, – ответил я, – я итальянец. Мы уже не умеем действовать, разучились принимать решения после двадцати лет нашего рабства. У меня тоже исполосована спина, как и у всех итальянцев. За прошедшие двадцать лет мы истратили всю нашу энергию на выживание. Мы ни на что не годны. И только и умеем что аплодировать. Вы хотите, чтобы я пошел аплодировать генералу Шоберту и полковнику Лупу? Если хотите, я могу дойти до Бухареста, аплодируя маршалу Антонеску, «красной собаке», если этим смогу вам помочь. Больше я ничего не могу поделать. Может, вы хотите, чтобы я принес себя в жертву? Чтобы я дал убить себя на площади Унирии в защиту евреев города Яссы? Если бы я был способен на это, я дал бы себя убить на итальянской площади ради итальянцев. Мы не смеем и не умеем больше действовать, вот в чем дело, – заключил я и отвернулся, пряча краску стыда.

– Все это очень печально, – пробормотал старик. Потом перегнулся через стол, приблизил ко мне лицо и необычайно проникновенным и ласковым голосом сказал: – Вы не узнаете меня?

Я внимательно вгляделся в его лицо. Эта длинная, прорезанная серебряными нитями красноватая борода, блеклые малоподвижные глаза, высокий, бледный лоб и этот ласковый печальный голос напомнили мне директора тюрьмы «Реджина Коэли» доктора Алези. Именно голос помог мне воскресить в памяти его представший в колеблющемся свете свечи облик. Доктор Алези был директором женской тюрьмы «Мантеллате», а во время моего заключения в «Реджина Коэли» он временно заменял надолго заболевшего директора тюрьмы мужской; от долголетней привычки общаться с заключенными-женщинами он выработал в своем голосе необыкновенную, почти женскую проникновенность. Этот бородатый старик с чинной патриархальной внешностью, с мягким и печальным голосом, полным задушевной гармонии и зеленых и розовых полутонов, был для нас как бы распахнутым в весеннюю природу окном. И в этот момент перед моими глазами возник тот самый пейзаж – деревья, река и облака, – который возникал передо мной всякий раз, когда в своей камере я слышал звучащий в коридоре этот нежный и далекий голос. Голос как пейзаж, взгляд терялся в бесконечной свободе этого вида гор, долин, зарослей и рек, и волнующие меня чувства, губительная тоска и отчаяние, которые заставляли меня падать на соломенный тюфяк или бросаться с кулаками на стены камеры, понемногу утихали, как если бы при виде умиротворенности и вольности природы приходили утешение и конец унижениям и рабским страданиям. Голос Алези был для заключенных откровением чудесного пейзажа, который каждому хотелось видеть, который каждый старался разглядеть из-за решетки, он был потайным ходом в ирреальный пейзаж из тесной камеры в четыре ослепительно белые, голые стены, из неприступных и непроницаемых тюремных застенков. При звуке этого голоса заключенные бледнели, перед их глазами открывалось безграничное, свободное пространство, освещенное спокойным мягким светом, налагавшим на долины прозрачные мазки полутени, проникавшим в нехоженую чащу лесов, раскрывавшим тайну серебристого блеска речных струй, озерной глади и морской ряби. Каждый заключенный на миг, на один только миг тешил себя иллюзией свободы, как если бы дверь камеры чудесным образом вдруг бесшумно открывалась, а еще через миг медленно закрывалась вместе с затуханием голоса Алези в безжалостной тишине коридоров тюрьмы «Реджина Коэли».

– Вы не узнаете меня? – сказал старый ясский еврей проникновенным и ласковым голосом, далеким голосом Алези, директора тюрьмы.

Я пристально посмотрел на него, задрожал и, покрывшись испариной, сделал движение, порываясь встать и уйти. Алези протянул через стол руку и задержал меня.

– Вы помните тот день, когда вы пытались убить себя в вашей камере? Камера номер 461 в левом секторе, помните? Мы пришли как раз вовремя, чтобы не дать вам перерезать себе вены. Вы думали, мы не заметили пропажи одного осколка от разбитого стакана? – Он рассмеялся, постукивая пальцами по столу в скачущем ритме смеха.

– Зачем ворошить былое? Тогда вы были очень добры ко мне. Но я не знаю, должен ли благодарить вас за это. Вы спасли мне жизнь.

– Я сделал плохо? – сказал Алези и после долгой паузы тихо спросил: – Зачем вы хотели умереть?

– Я боялся, – ответил я.

– А помните тот день, когда вы кричали и стучали кулаками в дверь?

– Я боялся.

Старик рассмеялся, закрыв глаза.

– Я тоже боялся, – сказал он, – тюремщики тоже боятся. Разве не правда, Пиччи, не правда, Корда, – добавил он, обернувшись назад, – ведь тюремщики тоже боятся?

Я поднял взгляд и увидел выходящие из тени за спиной старика лица Пиччи и Корды, моих тюремщиков в «Реджина Коэли». Они робко и ласково улыбались, я грустно и дружески улыбнулся им в ответ.

– Мы тоже боялись, – сказали Пиччи и Корда.

Они сарды, Пиччи и Корда, два маленьких худых сына Сардинии с иссиня-черными волосами, немного раскосыми глазами, с изнуренными вековым недоеданием и малярией оливковыми лицами в обрамлении черных волос, спускающихся вдоль висков до бровей, они похожи на византийских святых в обрамлении серебряного оклада.

– Мы боялись, – повторили Пиччи и Корда, исчезая понемногу в тени.

– Все мы негодяи, некуда правды деть, – сказал старый еврей, – мы кричали здравицу и аплодировали. Но, может, и те боятся. Они хотят вырезать нас, потому что боятся. Они нас боятся, потому что мы слабы и немощны. Они хотят уничтожить нас, потому что мы их боимся. Хи-хи-хи!

Он смеялся, закатив глаза, опустив голову на грудь и хватаясь костлявыми, восковыми пальцами за край стола. Мы все молчали, охваченные непонятным страхом.

– Вы можете помочь нам, – сказал старик, подняв голову, – генерал фон Шоберт и полковник Лупу послушают вас. Вы не еврей, вы не несчастный ясский еврей. Вы итальянский офицер…

Я беззвучно рассмеялся. Я стыдился себя, стыдился быть итальянцем.

– …вы итальянский офицер, вас должны послушать. Может, вы еще сможете помешать резне.

Говоря так, старик встал и глубоко поклонился. Два других еврея и Кан встали тоже и глубоко поклонились.

– Надежды мало, – сказал я, провожая их до дверей.

Они по одному пожали мне руки, молча переступили порог и стали спускаться вниз по ступеням. Я смотрел, как они пропадали в лестничном проеме: исчезали вначале ноги, потом спина, плечи, наконец, голова. Они пропали как провалились в могилу.

Только тогда я осознал, что лежу на кровати. Во мраке едва освещенной догорающей свечой комнаты я снова увидел четырех евреев, сидящих вокруг стола. В оборванных одеждах, с кровоточащими лицами. Из ран на лбу кровь медленно стекала по красноватой растительности. Кан тоже ранен, его лоб рассечен, сгустки крови в орбитах его глаз. Крик ужаса слетел с моих губ. Я вскочил на кровати, но двигаться не мог, ледяной пот струился по лицу. Пугающее видение бледных, сидящих за столом окровавленных призраков еще долго стояло перед моими глазами, пока сероватый рассвет не влился мутной жижей в комнату и я не провалился в прострацию глубокого сна.

Проснулся я очень поздно, наверное, после двух часов пополудни. Обувная мастерская на углу улицы Лэпушняну была закрыта, окна Жокей-клуба тоже закрыты согласно святой традиции сиесты. На кладбище рабочие, мусорщики и возничие стоящих с утра до вечера возле Биржи пролеток сидели на могилах и ступенях убежища и молча обедали. Запах жирной брынзы поднимался к моим окнам вместе с роем мух.

– Добрый день, dòmnule capitan, – говорили кучера и мусорщики, отрываясь от еды и кивая мне в знак приветствия. Пожалуй, в Яссах меня знали уже все. Рабочие тоже оторвались от обеда, глазами показали на хлеб и сыр, приглашая присоединиться.

– Mulzumesco, спасибо! – прокричал я, показывая свой сыр и хлеб.

Что-то витало в воздухе, что-то тревожное. Небо затягивали черные тучи, оно хлюпало приглушенно, как болото. Румынские солдаты и жандармы расклеивали обращения полковника Лупу: «Жители домов, откуда будет открыт огонь по войскам, а также жители ближайших домов будут расстреляны на месте все, мужчины и женщины, afara copii, за исключением детей». Аfara copii, за исключением детей. Поковник Лупу, подумалось мне, уже обзавелся алиби, по счастью, он любит детей. Мне доставляло удовольствие думать, что в Яссах есть хоть один порядочный человек, который любит детей. Отряды жандармов стояли в засаде в дверных проемах домов и в огородах. Солдатские патрули проходили, стуча каблуками по асфальту. «Добрый день, dòmnule capitan», – с улыбкой говорили сидящие на могилах рабочие, мусорщики и возничие; листья деревьев (против темного неба они были темно-зелеными, фосфоресцирующего зеленого цвета) шелестели на влажном горячем ветру, дувшем с реки Прут. Стайки детей бегали среди могильных холмиков и старых каменных крестов – милая житейская сцена, вот только под этим тяжелым свинцовым небом казалось, что они играют в отчаянную, последнюю игру.

Странная тревога нависла над городом. Мясистая зловещая беда, маслянистая и сверкающая, как спуск стальной машины, готовой перемолоть своими шестернями дома, деревья, дороги и жителей города Яссы, afara copii. Если бы я мог каким-то образом предотвратить погром. Но штаб генерала фон Шоберта находился в районе Копоу, мне не хотелось ехать в Копоу. Генералу фон Шоберту нет дела до евреев. Старый солдат, баварский дворянин, добрый христианин, он не вмешивается в такие вопросы, какое ему до них дело? И все-таки нужно пойти к генералу фон Шоберту, сказал я себе, нужно хотя бы попытаться, ведь неизвестно, чем все кончится.

Я направился в Копоу пешком. Возле университета меня остановил поэт Эминеску, приглашая взглянуть на свой памятник. В прохладной тени деревьев птичье сообщество располагалось на ветках. А один птенец сидел на плече поэта. Я вспомнил, что у меня в кармане рекомендательное письмо к сенатору Садовяну, человеку высокой культуры, счастливому любимцу муз. Вот он-то наверняка предложит мне стакан холодного пива и, конечно же, прочтет стихи Эминеску. La dracu генерала фон Шоберта, к черту и его тоже. Я вернулся, пересек двор Жокей-клуба и стал подниматься по лестнице к полковнику Лупу, намереваясь обратиться прямо к нему. Хотя он точно рассмеется мне в лицо.

– Dòmnule capitan, да я ничего не знаю об этом погроме, я же не гадалка. И все же, если погром действительно готовился, полковник Лупу должен о нем знать. В восточной Европе погромы всегда готовят и исполняют при пособничестве местных властей. В задунайских и закарпатских странах случай никогда не играет никакой роли даже в событиях случайных. Он рассмеется мне в лицо. Аfara copii. La dracu полковника Лупу, к черту и его тоже.

Я спустился по лестнице, прошел, не оборачиваясь, мимо кафе-ресторана «Корсо», зашел на кладбище, лег на могиле в тени акации с зелеными просвечивающими листьями и стал смотреть на черные облака, сгущающиеся вверху над моей головой. Было жарко, мухи спокойно расхаживали по моему лицу. Муравей поднимался вверх по руке. Ну и что, при чем здесь я, в самом деле? Я сделал все по-человечески возможное, чтобы пред отвратить резню, и не моя вина, если большего я сделать не в состоянии.

– La dracu Муссолини, – громко сказал я и зевнул, – к черту и его со всем его геройским народом. – Siamo un popolo d’eroi…[115] – стал я напевать. Банда подонков, вот мы кто, вот до чего нас довели. Я тоже, хорош герой, ничего не скажешь. Небо булькало надо мной как болото.

На закате меня разбудил вой сирены, я с трудом поднялся, зевая, вслушался в рев моторов, стрекот зенитных пулеметов, разрывы бомб и тяжелый глухой треск рушившихся домов. Эта глупая rasboiu. Затянутые в кожаные куртки смелые девушки сбрасывали бомбы на дома и сады города Яссы. «Лучше сидели бы дома и вязали носки», – подумал я и рассмеялся. Да, как раз сидеть дома и вязать носки им сейчас самое время, этим смелым женщинам. Шум неудержимого галопа заставил меня вскочить с могилы. Взбесившаяся лошадь, запряженная в телегу, прогрохотала от Биржи, пролетела мимо кладбища и врезалась мордой в стену рядом с обувной мастерской. Я увидел, как лошадь размозжила себе голову и упала, дергая ногами. Железнодорожная станция была в огне. Густые облака дыма поднимались над кварталом Николина. Румынские и немецкие солдаты пробегали с ружьями наперевес. Раненая женщина тащилась по тротуару. Я снова растянулся на могиле и закрыл глаза.

Вдруг наступила тишина. Мальчик, насвистывая, прошел вдоль забора. В пыльном воздухе плыли веселые голоса. Немного погодя опять раздался вой сирен. Гул русских моторов, еще далекий, расходился, как вонь, в духоте жаркого вечера. С аэродрома в Копоу ожесточенно палили зенитки. Наверное, я простыл: меня знобило и ломило в костях. Где может быть Мика в это время? Пушистая, как коза. «Stai! Stai!» – кричали в густом мраке патрули. Звуки выстрелов громыхали среди построек и в огородах. Хриплые голоса немецких солдат примешивались к гулу грузовиков. От Жокей-клуба доносился смех, французская речь, звон посуды. Бог мой, как хороша Мариоара.

Вдруг я заметил, что наступила ночь. Зенитные батареи в Копоу палили по луне. Желтая и липкая луна, огромная круглая летняя луна медленно вставала в облачном небе. Зенитки лаяли на луну. Деревья вздрагивали под влажным ветром с реки. С холмов поднимался сухой лай пушек. Потом луна зацепилась волосами за ветки деревьев, немного повисела, покачиваясь, как голова повешенного, и обрушилась в провал между черными грозовыми тучами. Голубые и зеленые вспышки рассекали небо, в образовавшихся разрывах, как в разбитом зеркале, неожиданно возникали фрагменты зловещего ночного пейзажа ослепительно-зеленого цвета. Когда я уходил с кладбища, начался дождь. Мелкий теплый дождь, казалось, сочился из перерезанных вен. Кафе-ресторан «Корсо» был закрыт. Я стал стучать кулаком в дверь и звать Мариоару; наконец дверь приоткрылась, и голос Мариоары запричитал сквозь дверную щель:

– О-ёй-ёй, dòmnule capitan, я не могу вам открыть, уже пробил комендантский час, dòmnule capitan, о-ёй-ёй.

Я протянул руку и крепко и ласково схватил ее за плечо.

– Мариоара, о Мариоара, открой, я голоден, Мариоара.

– О-ёй-ёй, dòmnule capitan, не могу, dòmnule capitan, о-ёй-ёй, – скулил покорный ломкий голос. Я сжимал хрупкое плечо Мариоары, ее угловатые лопатки и чувствовал, что она вся дрожит с головы до ног то ли от нежной настойчивой ласки, то ли от дурманящего аромата трав в грозовом воздухе, то ли от истомы теплой летней ночи, а может, под влиянием луны-предательницы. (А может, от воспоминаний о том вечере, когда она пришла ко мне на старое, заброшенное кладбище полюбоваться серпом молодого месяца, срезающего листья акаций; мы сидели тогда на могиле, я обнимал ее, и сильный запах ее молодой кожи, ее вьющихся черных волос, сильный византийский запах румынских, русских женщин, запах древней Византии, запах роз и белоснежной кожи поднимался мне в лицо и странно пьянил меня. Мариоара ласково сопела, прижимаясь к моей груди, я тихо звал ее по имени, говорил «Мариоара», а Мариоара смотрела на меня сквозь ресницы из черных шерстинок.)

– О-ёй-ёй, dòmnule capitan, я не могу открыть, dòmnule capitan, о-ёй-ёй. И одним глазом смотрела на меня сквозь дверную щель. Потом сказала:

– Подождите немного, dòmnule capitan, – и тихо прикрыла дверь. Я услышал звук удаляющихся шагов, шорох босых ног. Через минуту она вернулась и принесла мне немного хлеба и мяса.

– О, спасибо, Мариоара, – сказал я, засовывая ей за лиф несколько билетов по сто леев.

Мариоара одним глазом смотрела на меня сквозь щель; на мой затылок падали тяжелые горячие капли дождя и стекали по спине. Я выдыхал: «О Мариоара», ласкал девичьи плечи и пытался всунуть колено в дверной проем, Мариоара всем телом налегала с другой стороны.

– О-ёй-ёй, dòmnule capitan, о-ёй-ёй, – говорила она и улыбалась, глядя на меня сквозь длинные ресницы из черных шерстинок.

– Спасибо, Мариоара, – говорил я и ласкал ее лицо.

– La revedere, dòmnule capitan, – тихо отвечала Мариоара и оставалась смотреть одним глазом, как я ухожу под дождем.

Присев на порог своего дома, я вдумчиво жевал и слушал, как капли дождя с приглушенным шорохом сбегают с тонких листьев акации. За оградой в глубине кладбища скулил встревоженный пес. Мариоара еще девочка, ей нет и шестнадцати. Я смотрел в черное небо, на желтый отблеск луны, видимой сквозь темную вуаль облаков. Она совсем еще ребенок, Мариоара. Послышался тяжелый шаг патрульных, рокот немецких грузовиков, поднимавшихся к Копоу. Вдруг сквозь теплую сетку дождя снова донесся жалобный вой сирен.

Высоко в небе послышалось далекое пчелиное гудение, оно понемногу приближалось, пока не стало таинственным говором в черном небе. Пчелиное жужжание в высокой дали, тайный голос, нежное секретное говорение, голос воспоминаний, как гуд лесного пчелиного роя. Вдруг голос Мариоары позвал меня из-за могил.

– Dòmnule capitan, – звал голос, – о-ёй-ёй, dòmnule capitan.

Девочка убежала из кафе-ресторана, так страшно одной и так хочется домой, а дом стоит на улице Узине возле электростанции. Одной страшно идти по ночному городу, патрули стреляют в прохожих, кричат «Stai! Stai!» и сразу палят, не давая времени даже поднять руки вверх.

– О-ёй-ёй, проводите меня домой, dòmnule capitan.

Ее глаза сверкали в темноте, то загораясь, то потухая в мягком полумраке, как на границе далекой мне ночи, на границе черной, запретной ночи.

Среди могил и крестов люди молча шли мимо нас в adapost, вырытое посреди кладбища убежище, похожее на древнее захоронение под кровлей из каменных надгробий, сложенных в виде гигантской черепицы. Ход в сырое подземелье вел вниз по крутой лестнице до некоего подобия усыпальницы, где вдоль стен стояло несколько скамеек. Тени мужчин и женщин, полуодетых детей, похожие на мумии, возвращающиеся в лоно адовой тьмы, молча спускались в подземелье. Я знал их всех, это одни и те же люди, они часто проходили мимо моего дома по дороге в adapost. Вот хозяин обувной мастерской собственной персоной, две старушки, которых я видел все время сидящими на цоколе памятника Объединения, что стоит между Жокей-клубом и Биржей; возница, держащий конюшню сразу за кладбищенской стеной, женщина, продающая газеты на углу возле Биржи; грузчик из винной лавки с женой и пятью детьми, продавец из табачной лавки, что рядом с почтой.

– Buna seara, dòmnule capitan, – говорили они, проходя мимо.

– Buna seara, – отвечал я.

Мариоара не хотела в adapost, она хотела домой, девочка боялась, она очень боялась и очень хотела домой.

– В нас будут стрелять, Мариоара, – сказал я.

– Нет, нет, солдаты не будут стрелять в офицера.

– Кто знает, ведь темно. Нас подстрелят, Мариоара.

– Нет, нет, румынские солдаты не станут стрелять в итальянского офицера, разве не правда?

– Да, конечно, они не будут стрелять в итальянского капитана, побоятся. Пошли, Мариоара. Даже полковник Лупу побоится итальянского офицера.

Прижавшись друг к другу, мы пошли вдоль стены под теплым дождем. Сердце Мариоары испуганно билось под моей рукой. Мы спустились к улице Узине между остовами разрушенных домов. Из деревянных и глиняных хибар доносились голоса, смех, детский плач, хриплый бравурный напев граммофона. Сухая пальба разрывала ночь за станцией. Из трубы старого граммофона с подоконника темного оконного проема шепелявый грустный голос пел: «Voi, voi, voi mandrelor voi…»

Заслышав чужие шаги, мы всякий раз прятались, затаив дыхание, за деревьями, за садовой оградой, пережидали, пока шаги патрулей не утихнут вдали.

– Вот мой дом, – сказала Мариоара.

Массивное здание электростанции из красного кирпича высилось в темноте перед нами, похожее на силосную башню. На путях железнодорожной станции жалобно свистели паровозы.

– Nu, nu, dòmnule capitan, nu, nu, – говорила Мариоара, упершись руками мне в грудь.

Но я продолжал обнимать ее, гладить кудрявые волосы, густые жесткие брови, маленькие тонкие губы.

– Nu, nu, dòmnule capitan, nu, nu, – говорила Мариоара, пытаясь меня оттолкнуть.

И тут гроза взорвалась над крышами города как мина. Черные обрывки туч, деревьев, домов, улиц, людей, лошадей взлетели на воздух, кувыркнулись на ветру. Потоки теплой крови низверглись из облаков, разорванных красными, зелеными, синими всплохами. Румынские солдаты пробежали с винтовками, направленными вверх, они кричали: «Parasciutist! Parasciutist!» – и палили в небо. Неясный шум долетал из центра города и вместе с ним – высокий гул удаляющихся русских самолетов.

Мы прижались спиной к забору палисадника возле дома Мариоары, пробегающие мимо солдаты, не останавливаясь, стреляли в нас, отчетливо был слышен треск врезающихся в штакетник пуль. Подсолнечник свешивался через заостренные колья забора, низко клонил голову с круглым сосредоточенным глазом Полифема, длинные желтые ресницы прикрывали большой черный зрачок. Я сжимал Мариоару в объятиях, она откидывала голову назад и смотрела в небо. Вдруг тихо сказала:

– Oh, frumos, frumos, о, как красиво!

Я тоже посмотрел в небо, и крик удивления сорвался с моих губ.

Там, вверху, были люди, они шагали по кромке грозы. Маленькие, пухлые, брюхатенькие, они шагали по гроздьям облаков, держа в руках огромные белые зонты, сверкавшие в порывах ветра. Наверное, это старые университетские профессора города Яссы в серых цилиндрах и рединготах цвета зеленого горошка возвращались домой, спускаясь по проспекту к Бирже. Они медленно шагали под дождем в бледном сиянии вспышек и беседовали между собой; смешно было видеть их вверху, они странно двигали ногами как ножницами, разрезающими облака, чтобы сделать проход в висящей над крышами города сетке дождя. «Noapte buna, dòmnule professor – говорили они один другому и кланялись, приподнимая двумя пальцами цилиндр, – noapte buna». А может, это прекрасные гордые дворянки города Яссы возвращались с прогулки по парку, прикрывая нежную кожу лица голубым или розовым шелковым зонтиком с белой бахромой по краю, а за ними следовал их старый парадный экипаж с кучером-кастратом на облучке, помахивал длинным хлыстом с красными кисточками над блестящими крупами добрых лошадей с белыми гривами. Это могли быть и старые господари из Жокей-клуба, жирные молдавские джентльмены, из счастливчиков парижской закваски, в костюмах, скроенных на Сэвил Роу, с маленькими галстуками в узких прорезях высоких крахмальных воротничков, как у героев Поля де Кока, они шли домой пешком, чтобы проветриться после нескончаемой партии в бридж в задымленной атмосфере Жокей-клуба, сдобренной ароматом роз и табака. Они покачивались на расставленных циркулем ногах, держа в вытянутой руке рукоять огромного белого зонта, сдвинув набекрень цилиндр, как у некоторых vieux beaux, старых щеголей Домье, ах, я ошибся, Каран д’Аша.

– Это бежит ясская знать. Они боятся войны, – говорил я, – хотят спастись под сенью «Атене Паласа» в Бухаресте.

– О нет, они не бегут, там внизу цыганские дома, они хотят заняться любовью с цыганками, – говорила Мариоара, глядя на планирующих мужчин.

Облака, похожие на кроны больших зеленых деревьев, мужчины в серых цилиндрах, женщины с шелковыми зонтиками, обшитыми по краю кружевами, казалось, порхали между столиками «Павильон д’Арменонвиля» или на фоне зеленых, голубых и розовых деревьев Порт-Дофина с картины Мане. Это были именно зеленый, розовый, бирюзовый и серый цвета Мане в тонком пейзаже трав и листьев, появляющемся и исчезающем в разрывах облаков всякий раз, когда молния раскалывала пурпурные грозовые замки.

– Совсем как на празднике, – говорил я, – как на галантном празднике в весеннем парке.

Мариоара разглядывала полубогов Жокей-клуба, белокурых богинь города Яссы (Яссы тоже du côté de Guermantes, этакий провинциальный côté Guermantes, край Германтов из той идеальной провинции, которая и есть настоящая парижская родина Пруста, – в Молдавии все знают Пруста на память), она разглядывала высокие цилиндры, монокли, шелковые, обшитые по краям кружевами зонты, руки, затянутые до локтей в ажурные перчатки, маленькие шляпки, густонаселенные цветами и птичками, хрупкие ножки в туфельках на каблучках, робко выглядывающие из-под подобранных юбок.

– О, как мне хотелось бы пойти на этот праздник, я тоже хочу пойти туда в красивом шелковом платье! – говорила Мариоара и касалась тонким пальчиком своего простенького платьица из выцветшего хлопка, замаранного пятнами от чорбы.

– О, посмотри, как они бегут! Смотри, как их гонит дождь, Мариоара! Праздник окончен, Мариоара.

– La revedere, dòmnule capitan. – Мариоара толкнула калитку в палисадник.

Домишко Мариоары сделан из дерева, это одноэтажное строение под крышей из красной черепицы. Окна были закрыты, ни лучика света не выбивалось из-за ставней.

– Мариоара! – позвал женский голос из глубины дома.

– О-ёй-ёй, – сказала Мариоара, – la revedere, dòmnule capitan.

– La revedere, Мариоара, – сказал я, прижимая ее к груди.

Мариоара откинулась в моих объятиях и стала смотреть на светящиеся в небе следы трассирующих пуль, прорезающие черное небо, – они казались коралловым ожерельем на невидимой женской шее, прорисованными по черному бархату пропасти цветами, фосфоресцирующими рыбами, скользящими в ночном море, они были похожи на растворяющийся в тени шелкового зонтика легкий набросок алых губ, на бутон розы, распускающийся в тайнике сада в безлунную ночь перед рассветом. Это vieux beaux из Жокей-клуба, старые университетские профессора возвращались после праздника домой под последние вспышки фейерверка, прячась от дождя под огромными белыми зонтами.

Потом свечение неба погасло, дождь утих, луна проглянула в разрыв между облаками, все стало похоже на пейзаж Шагала. Еврейское небо Шагала, населенное еврейскими ангелами, еврейскими облаками, еврейскими собаками и лошадьми, покачиваясь, плыло над городом. Еврейские скрипачи сидели на крышах домов или висели в зените бледного неба, отвесно над улицей, где мертвые старые евреи лежали на тротуаре между зажженными ритуальными подсвечниками. Влюбленные еврейские пары лежали на краю зеленого облака, как на лугу. А под еврейским небом Шагала, в этом написанном Шагалом пейзаже, освещенном круглой, прозрачной луной, от кварталов Николина, Сокол и Пакурари поднимался смешанный грохот, треск автоматов, глухие разрывы ручных гранат.

– О-ёй-ёй, они убивают евреев, – сказала Мариоара и затаила дыхание. Шум долетал из центра города, из кварталов вокруг площади Унирии и из церкви Трех Святителей, в нем выделялись хриплые немецкие голоса и «Stai! Stai!» румынских солдат и жандармов.

Звуки выстрелов вдруг засвистели возле нас. Из глубины улицы долетели немецкие, румынские, еврейские слова; толпа спасающихся людей пробежала перед нами: женщины, мужчины и дети, их преследовали жандармы, стреляя на бегу. Позади всех шел неверным шагом солдат с окровавленным лицом, он кричал: «Parasciutist! Parasciutist!» – и тыкал винтовкой в небо. В нескольких шагах от нас он упал на колени, уткнулся лицом в забор и остался лежать лицом в землю, а с неба медленно падал дождь из советских парашютистов, которые летели под огромными белыми зонтами и мягко опускались на крыши домов.

– О-ёй-ёй! – запричитала Мариоара.

Я взял ее на руки, прошел через палисадник и локтем открыл дверь.

– До свидания, Мариоара, – сказал я, выпуская ее из объятий. Медленно соскользнув, она коснулась ногами порога.

– Nu, nu, dòmnule capitan, nu, nu! – вдруг закричала Мариоара, вцепившись в меня. – Nu, nu, dòmnule capitan! – Она с дикой злобой вонзила зубы мне в руку и заскулила как собака.

– О Мариоара, – сказал я тихо, коснулся губами ее волос и свободной рукой стиснул ее лицо, заставляя выпустить мою руку. – О Мариоара, – я коснулся губами ее уха.

Тихонько толкнул ее в дом, закрыл дверь и через палисадник удалился вверх по пустынной улице, оборачиваясь и бросая взгляд на палисадник, на свисающий между острыми концами штакетника подсолнечник, на маленький дом под черепичной кровлей, усеянной лунными отметинами. На вершине пригорка обернулся снова. Город был в объятиях пламени. Густые клубы дыма застыли над нижним городом вдоль берега реки Бахлуй. Дома и деревья вокруг охваченных пламенем строений были ясно видны и казались крупнее, чем на самом деле, как бывает на увеличенных фотографиях. Отчетливо вырисовывались трещины штукатурки, ветви и листья. Мне предстала застывшая и вместе с тем точная в деталях сцена, как на фотографии; можно было бы поверить, что передо мной холодное, призрачное фотографическое изображение, если бы со всех сторон не доносились беспорядочные крики, вой всполошенных сирен, долгий свист локомотивов, треск автоматных очередей, придававшие страшному видению облик живой и непосредственной реальности.

Пока я бежал по кривым переулкам к центру, вокруг слышались отчаянный лай, хлопанье дверей, звон бьющейся посуды и оконных стекол, придушенные вопли, крики, мольбы «Мама! Мама!», страшные причитания «Нет! Нет! Нет!», после чего из палисадников, из огородов, из домов сквозь прикрытые ставни – вспышки и сухой треск выстрелов, свист пуль и хриплые немецкие голоса. На площади Унирии несколько эсэсовцев с колена стреляли из автоматов от памятника князю Куза-Водэ в сторону маленькой площадки и памятника князю Гике (бронзовый князь одет в молдавский костюм: на нем тяжелая бурка и высокая меховая шапка). В свете пожарища черная стенающая толпа – большинство женщины – припала к подножию памятника, кто-то вырвался из толпы, побежал по площади и упал под свинцом эсэсовцев. Толпы евреев убегали по улицам от преследовавших их солдат и разъяренных гражданских, вооруженных ножами и железными засовами; жандармы прикладами выламывали двери домов; неожиданно распахивались окна, в них возникали женщины в ночных сорочках с растрепанными волосами, некоторые бросались из окон вниз головой и с мягким звуком разбивались об асфальт. Через маленькие окна на уровне тротуара солдаты бросали ручные гранаты в полуподвальные комнаты, где люди напрасно искали спасения; вояки становились на колени, заглядывали в подвал полюбоваться эффектом от взрыва и, обернувшись, смеялись. Там, где убивали больше, было скользко от крови. Лихая злодейская страда погрома наполняла дома и улицы выстрелами, плачем, страшными криками и злорадным смехом.

Когда я наконец добрался до консульства Италии, расположенного на усаженной деревьями улице за старым кладбищем, консул Сартори сидел на пороге на стуле и курил сигарету. Он сидел и курил, очень спокойный и очень неаполитанский в своей флегматичности человек. Но зная неаполитанцев, я понимал, что он страдает. Из комнат доносился приглушенный плач.

– И нужно же случиться такому, – сказал Сартори. – Я спас с десяток этих несчастных, некоторые из них ранены. Вы не поможете мне, Малапарте? Из меня плохой санитар.

Я зашел в здание консульства. В комнатах на диванах и на полу лежали и сидели несколько женщин, бородатых стариков, пять или шесть мальчиков и несколько юношей, по виду студентов (одна девочка спряталась под столом Сартори). У одной женщины был разбит ружейным прикладом лоб, студент стонал от пулевого ранения в плечо. Я попросил нагреть воды и с помощью Сартори принялся промывать и бинтовать раны нарезанными из простыней полосами.

– Что за напасть! – говорил Сартори. – И именно сегодня, когда у меня разболелась голова.

Когда я перевязывал женщине разбитую голову, она обернулась к Сартори и стала по-французски благодарить за то, что он спас ей жизнь, называя его господином маркизом. Сартори посмотрел на нее с утомленным видом, потом сказал:

– Почему вы зовете меня маркизом? Я – синьор Сартори.

Мне импонировал этот спокойный толстяк, отказывавшийся в тот вечер от титула, на который он не имел права, но которым с удовольствием позволял себя величать. В минуты опасности неаполитанцы способны на самые серьезные жертвы.

– Не подадите ли мне еще один бинт, дорогой маркиз? – обратился я к нему, чтобы компенсировать его жертву.

Мы присели на пороге: Сартори на стул, я на ступеньку. В окружавшем консульство саду густо росли акации и сосны. Разбуженные сполохами пожарища птицы шевелились на ветках, хлопая крыльями в тишине.

– Им страшно, и они не поют, – сказал Сартори, посмотрев на кроны и показывая рукой на темное пятно на стене дома, добавил: – Посмотрите на стену, на ней кровяное пятно. Один бедняга спрятался здесь, ворвались жандармы и размазали его по стене ружейными прикладами. Потом утащили его с собой. Это был хозяин этого дома, благородный человек.

Он зажег еще одну сигарету и медленно повернулся ко мне:

– Я был один, – сказал он, – что я мог поделать? Я протестовал, пригрозил, что напишу Муссолини. Они рассмеялись мне в лицо.

– Они рассмеялись в лицо Муссолини, не вам.

– Не издевайтесь, Малапарте. Я злился, а когда я злой… – сказал он с обычным своим спокойным видом. Потом затянулся и добавил: – Я со вчерашнего дня прошу полковника Лупу поставить солдатский пикет для охраны консульства. Мне ответили, что в этом нет необходимости.

– И благодарите Бога! С людьми полковника Лупу лучше не иметь ничего общего. Полковник Лупу – убийца.

– О да, убийца. А жаль, такой приятный человек!

Я рассмеялся и отвернулся, чтобы не видел Сартори. С улицы донеслись отчаянные крики, пистолетные выстрелы, потом мягкие глухие удары ружейных прикладов по головам.

– Они меня начинают всерьез раздражать, – сказал Сартори.

Он встал, по-неаполитански флегматично, спокойно пересек двор, открыл калитку и сказал:

– Идите сюда, входите.

Я вышел на средину улицы и стал заталкивать в калитку обезумевших от страха людей. Жандарм схватил меня за руку и получил сильный удар ногой в живот.

– Вы правильно сделали, – спокойно сказал Сартори, – негодяй того заслужил.

Нужно было не на шутку рассердить его, чтобы заставить так крепко выразиться. «Негодяй» было очень грубым для него словом.

Мы сидели всю ночь на пороге и курили. Иногда выходили наружу и заталкивали оборванных и окровавленных людей во двор консульства. Так собралось около сотни.

– Надо дать этим страдальцам попить и поесть, – сказал я Сартори, когда, оказав раненым помощь, мы вернулись на порог.

Сартори посмотрел на меня злым взглядом.

– У меня были кое-какие припасы, но жандармы ворвались и забрали все. Ладно.

– ’O vero?[116] – спросил я по-неаполитански.

– ’O vero, – ответил Сартори и вздохнул.

Было приятно находиться с этим человеком, я чувствовал себя в безопасности рядом со спокойным неаполитанцем, который дрожал от страха, ужаса и сострадания, но только внутренне – внешне он воспринимал все не моргнув глазом.

– Сартори, – сказал я, – мы боремся с варварами за цивилизацию.

– ’O vero? – сказал Сартори.

– ’O vero, – сказал я.

Рассвет пробивал затянутое тучами небо. Дым пожарища стоял над деревьями и домами. Было прохладно.

– Сартори, – сказал я, – когда Муссолини узнает, что они ворвались в консульство в Яссах, он им такое устроит, что небо с овчинку покажется.

– Не издевайтесь, Малапарте, – сказал Сартори. – Муссолини лает, но не кусает. Он вышвырнет меня за то, что я дал приют бедным евреям.

– ’O vero?

– ’O vero, Малапарте.

Сартори встал и предложил мне пойти отдохнуть.

– Вы устали, Малапарте. Пожалуй, все уже кончилось. Кто умер, тот мертв. Ничего не поделаешь.

– Я не устал, Сартори. Идите спать вы, я покараулю.

– Отдохните хоть час, доставьте мне такое удовольствие, – сказал Сартори, усаживаясь на стул.

Идя через кладбище, я увидал двух румынских солдат в неверном свете, они сидели на могиле и молча жевали хлеб.

– Добрый день, dòmnule capitan, – сказали они.

– Добрый день, – ответил я.

Мертвая женщина лежала между могил. За забором скулил пес. Я бросился в кровать и закрыл глаза. Мне было нехорошо. Ничего не поделаешь. La dracu, подумал я. Это страшно – ничего не мочь сделать.

Я тихо засыпал и сквозь открытое окно видел уже освещенное рассветом небо, подсвеченное бледными отблесками пожарищ; шагающий по небу человек с огромным белым зонтом смотрел вниз.

– Спокойного сна, – сказал мне летящий в небе человек, кивнул головой и улыбнулся.

– Спасибо, приятной прогулки, – ответил я.

Через пару часов я проснулся. Было светлое утро, вымытый, свежий после ночной бури воздух сверкал на предметах как прозрачный лак. Я выглянул в окно и посмотрел на улицу Лэпушняну. На улице лежали людские тела с признаками разложения. Тротуары были загромождены мертвыми, наваленными друг на друга людьми. Несколько сот трупов были сложены в кучу на кладбище. Стаи собак обнюхивали мертвых с испуганным, робким видом потерявших хозяина тварей, они ходили среди мертвых уважительно и осторожно, опасаясь наступить на окровавленное лицо или окоченевшую руку. Отряды евреев под присмотром жандармов и вооруженных автоматами солдат оттаскивали трупы с середины дороги и складывали их под стеной, чтобы дать проехать машинам. Проезжали груженные мертвецами немецкие и румынские грузовики. Мертвый ребенок сидел на тротуаре, опершись спиной о стену обувной мастерской, откинув голову на плечо.

Я отпрянул назад, закрыл окно, сел на кровати и стал медленно одеваться. Несколько раз мне пришлось лечь на спину, чтобы сдержать позывы к рвоте. Мне вдруг показалось, что я слышу звук радостных голосов, смех, веселые восклицания и ответные приветы. Я сделал усилие и выглянул в окно. На улице было много людей. Солдаты и жандармы, мужчины и женщины, стаи цыган с вьющимися кольцами волосами, они обменивались между собой веселыми возгласами, ходили по улице и раздевали мертвых: приподнимали, переворачивали, перекидывали их с одного бока на другой, чтобы снять пиджак, брюки, нижнее белье, наступали ногой на живот, чтобы сорвать обувь; кто-то еще спешил принять участие в захвате трофеев, а кто-то уже удалялся с охапкой одежды. Веселое гульбище, праздничное действо, рынок и праздник одновременно. Нагие мертвые оставались лежать в непристойных позах.

Я скатился по лестнице, пробежал через кладбище, стараясь не наступить на разбросанные мертвые тела, и на выходе столкнулся с несколькими жандармами, пришедшими мародерствовать. Я набросился на них с пинками.

– Грязные подонки! – кричал я. – Недоноски! Ублюдки!

Один удивленно посмотрел на меня, взял из кучи несколько тряпок, две или три пары обуви и протянул мне со словами:

– Не сердитесь, dòmnule capitan, здесь хватит всем.

Под веселый звон бубенчиков на площадь Унирии со стороны улицы Лэпушняну влетело ландо княгини Стурдзы. Чинный кастрат Григорий в просторном зеленом кафтане сидел на облучке и помахивал плетью над спинами бегущих рысью белых молдавских лошадей с развевающейся длинной гривой. Сидя на высоких подушках, неподвижная и торжественная княгиня Стурдза гордо смотрела вперед, держа в руке красного шелка зонтик с кружевной бахромой. Гордый и недоступный, под сенью серого фетра шляпы, весь в белом рядом с ней сидел князь Стурдза, левой рукой он прижимал к груди книжицу в красном переплете.

– Добрый день, княгиня Стурдза, – говорили мародеры, отрываясь от веселого занятия и склоняясь в глубоком поклоне.

В голубом платье, в широкополой шляпке из флорентийской соломки, княгиня Стурдза поворачивала голову направо и налево и сухо кивала; князь коротким жестом приподнимал серый фетр, улыбался и сдержанно кивал тоже.

– Добрый день, doamna княгиня.

Под веселый перезвон бубенцов карета проехала между нагромождениями нагих мертвых и рядами униженно склонившихся с ворохами грязной добычи мародеров; добрые белые лошади под алой плетью чинно сидящего на облучке важного кастрата шли резвой рысью.

VII

Польский крикет

– Так сколько евреев погибло той ночью в Яссах? – иронично спросил Франк, протянул ноги к камину и ласково улыбнулся.

Остальные заулыбались тоже и сочувственно посмотрели на меня. Огонь потрескивал в камине, заледеневшие снежинки бились в оконные стекла как белые бабочки. Леденящий северный ветер налетал сильными порывами, свистел в развалинах соседнего здания отеля «Англетер», нес поземку по огромной Саксонской площади. Я поднялся, подошел к окну и сквозь мутные стекла стал смотреть на залитую луной площадь. Фигуры солдат двигались по тротуару у гостиницы «Европейская». Внизу, там, где еще двадцать лет назад стоял кафедральный православный собор, разрушенный поляками согласно мрачным предсказаниям монаха, снег стелил свою девственную простыню. Я повернулся к Франку и тоже мягко улыбнулся.

– Официальная статистика вице-президента румынского Совета министров сообщила о пятистах убитых, – ответил я, – но полковник Лупу информировал о семи тысячах растерзанных евреев, и тоже официально.

– Впечатляющая цифра, – сказал Франк, – но сделано все было неловко. Так не делается.

– Нет, так не делается, – сказал губернатор Варшавы Фишер и неодобрительно качнул головой.

– Это нецивилизованный метод, – сказал с отвращением губернатор Кракова Вехтер, один из убийц Дольфуса.

– Румыны – варварский народ, – презрительно сказал Франк.

– Ja, es hat keine Kultur[117], – сказал Фишер, покачав головой.

– Хотя мое сердце и не такое чувствительное, как ваше, – сказал Франк, – я понимаю и разделяю ваш ужас от резни в Яссах. Я осуждаю погромы как человек, как немец и как генерал-губернатор Польши.

– Very kind of you[118], – сказал я и поклонился.

– Германия – страна высшей цивилизованности и отвергает определенные варварские методы, – сказал Франк, обращая к окружающим взгляд искреннего возмущения.

– Natürlich, – сказали все.

– Германия несет на восток высокую миссию цивилизации, – сказал Вехтер.

– Слово «погром» – не немецкое слово, – сказал Франк.

– Конечно же, это слово еврейское, – сказал я, улыбнувшись.

– Мне безразлично, еврейское это слово или нет, – сказал Франк, – но я знаю, что оно не входит и никогда не войдет в немецкий лексикон.

– Погром – славянская особенность, – сказал Вехтер.

– Мы, немцы, во всех вещах руководствуемся методикой и разумом, а не животными инстинктами, мы во всем действуем научно. Но когда это необходимо, только когда необходимо, – повторил Франк, чеканя слова и глядя пристально на меня, как бы желая запечатлеть их на моем лбу, – мы следуем искусству хирурга, а не мясника. Разве вы видели когда-нибудь, – добавил он, – резню евреев на улицах немецких городов? Ведь нет же? Разве что студенческие демонстрации, невинные выступления молодежи. И все-таки через какое-то время в Германии не останется ни одного еврея.

– Это только вопрос методологии и организации, – заметил Фишер.

– Уничтожение евреев, – продолжил Франк, – не в немецком стиле. Это глупое занятие, бесполезная трата времени и сил. Мы отправляем их в Польшу и изолируем в гетто. Там они вольны делать что хотят. В гетто польских городов евреи живут как в свободной республике.

– Да здравствует свободная республика в польских гетто! – сказал я, поднимая бокал шампанского «Мумм», грациозно поднесенный мне фрау Фишер. Слегка кружилась голова, чувствовалась приятная расслабленность.

– Vivat! – воскликнули все хором и подняли бокалы. Выпив, все посмотрели на меня.

– Mein lieber Малапарте, – Франк положил мне руку на плечо в знак дружеского расположения, – немецкий народ оказался жертвой грязной клеветы. Немцы – не убийцы. Надеюсь, когда вы вернетесь в Италию, вы расскажете обо всем, что видели в Польше. Долг честного и объективного человека – говорить правду. Так и вы можете со спокойной совестью говорить, что немцы создают в Польше мирное, трудолюбивое сообщество, почти семью. Посмотрите вокруг: вы в простом и честном, подлинно немецком доме. Вот и Польша теперь – это порядочный немецкий дом. Вот, посмотрите, – с этими словами он повел рукой вокруг.

Я обернулся и посмотрел. Фрау Фишер достала из ящика стола картонную коробку, из коробки – большой клубок шерстяной пряжи, две спицы, начатый носок и несколько мотков домашней шерсти. Как бы испросив легким поклоном согласия фрау Бригитты Франк, она водрузила на нос очки в железной оправе и принялась монотонно орудовать спицами. Фрау Бригитта Франк расправила моток шерсти и, надев его на запястья фрау Вехтер, стала сматывать пряжу в клубок, действуя руками быстро и грациозно. Фрау Вехтер сомкнула колени, подала грудь вперед и, согнув руки с мотком, стала водить его, помогая пряже сматываться без обрыва. Три женщины являли собой совершенную картину бюргерской идиллии. Генерал-губернатор Франк смотрел на улыбающихся вязальщиц сияющим взглядом приязни и гордости. Эмиль Гасснер и Кейт разреза́ли тем временем полуночный торт и разливали кофе в большие фарфоровые чашки. От выпитого вина, от этой бюргерской сцены, от неясного воздействия немецкого провинциального интерьера (позвякивание вязальных спиц, треск поленьев в камине, звук жующих ртов, звон фарфоровой посуды) легкий дискомфорт понемногу овладевал мной. Рука Франка на плече хоть и не тяготила, но подавляла мой дух. И постепенно, перебирая и осмысливая по одному все чувства, которые вызывал во мне Франк, я пытался прояснить и определить для себя смысл, подтекст и значение каждого его слова, жеста, каждого поступка, стараясь составить из собранных мной за те дни сведений об этой личности ее духовный портрет, и все более убеждался, что это не тот человек, которого можно оценить быстро.

Дискомфорт, который я всегда ощущал в его присутствии, рождался именно от крайней сложности его натуры, в нем уникальным образом сочетались жестокий ум, утонченность и вульгарность, грубый цинизм и изысканная чувствительность. Конечно, в нем было нечто темное и сокрытое, что не поддавалось моему анализу – царство зла, непостижимая преисподняя, откуда изредка вырывался неуловимый тусклый блеск, неожиданно освещавший это закрытое для понимания лицо, этот беспокойный и очаровательный, таинственный лик.

Мое давно сложившееся суждение о Франке было, вне всякого сомнения, неблагоприятным. Я знал об этом человеке достаточно, чтобы возненавидеть его. Но совесть не давала мне права придерживаться этого мнения. В сумме всех собранных о нем мнений и сведений, почерпнутых как из опыта других людей, так и из своего собственного, мне не хватало какой-то детали, которой я пренебрег и проявления которой ждал с минуты на минуту.

Я надеялся подстеречь во Франке жест, слово, спонтанное действие, могущее открыть его истинное лицо, его тайный образ. Это слово, жест, непроизвольное движение должны были неожиданно пробиться из темных тайников его души, из болезненной и в каком-то смысле преступной глубины его натуры, где, как я инстинктивно чувствовал, коренятся его жестокий ум, его изысканная музыкальность.

– Такова теперешняя Польша – порядочный немецкий дом, – повторил Франк, охватывая взглядом картину бюргерской семейной идиллии.

– Отчего же, – спросил я, – вам самому не посвятить досуг какому-нибудь женскому занятию? Ваше достоинство генерал-губернатора от этого нисколько не пострадало бы. Король Швеции Густав V тоже находит удовольствие в дамских рукоделиях. По вечерам в окружении родных и близких король Густав V вышивает.

– Ach so? – воскликнули дамы с недоверием и заинтересованным удивлением.

– А чем же еще заниматься королю нейтральной страны? – сказал со смехом Франк. – Если бы он был генерал-губернатором Польши, вы думаете, у него оставалось бы время для вышивания?

– Польский народ стал бы, без сомнения, счастливее, имея генерал-губернатора вышивальщика.

– Ха-ха-ха! Да это у вас просто навязчивая идея, – со смехом сказал Франк. – На днях вы хотели убедить меня, что Гитлер – женщина, сейчас вы хотите склонить меня к женским рукоделиям. Вы вправду думаете, что можно править Польшей спицами и вышивальной иглой? Vous êtes très malin, mon cher Malaparte[119].

– В некотором смысле, – сказал я, – вы тоже вышиваете. Ваша политика – это настоящая вышивка.

– Я не король Швеции, проводящий время, как монастырская затворница, – сказал Франк с подчеркнутой гордостью, – я вышиваю по канве новой Европы.

Он по-королевски неторопливо пересек зал, открыл дверь и вышел.

Я сел в кресло у окна, откуда мог видеть всю большую Саксонскую площадь, дома со снесенными крышами на задах гостиницы «Европейская», развалины дворца рядом с отелем «Бристоль» на углу выходящей к Висле улицы.

Это был один из пейзажей, на фоне которого проходила моя молодость, может, самый дорогой моему сердцу пейзаж; я не мог наслаждаться им в тот момент, находясь в том зале в таком обществе, и не испытывать странного смущения и печальной подавленности. Этот памятный и близкий мне пейзаж вставал перед глазами теперь, двадцать лет спустя, так же просто, как старая пожелтевшая фотография: варшавские дни и ночи далеких 1919 и 1920 годов возникали в памяти, наполненные тогдашними надеждами и чувствами.

(В мирных комнатах, пропахших ладаном, воском и водкой, в маленьком домике в переулке, что выходит на Театральную площадь, где жила со своими внучками канонисса Валевска, было слышно, как колокола сотен церквей Старого города звенели в морозном, зимнем и чистом воздухе; улыбки сияли на алых девичьих губах, тогда как собравшиеся перед камином канониссы старые douairières, вдовы, негромко беседовали, таинственные и лукавые. В Малиновом зале «Бристоля» молодые уланы замысловато прищелкивали каблуками в ритме мазурки, вращаясь в танце вокруг белокурых дам в светлых нарядах, стоявших в ряд и сверкавших девственным огнем в очах. Старая княгиня Чарторыйска с морщинистой шеей, семижды обернутой бесконечным жемчужным ожерельем, опускавшимся до живота, молча сидела рядом со старой маркизой Велопольской в малом дворце на аллее Уяздовской у окна с отраженными в стекле деревьями: отблеск лип расходился в теплом воздухе, окрашивая в зеленое тонкой работы персидские ковры, мебель эпохи Людовика XV, портреты и пейзажи французской и итальянской школы, выполненные во вкусе Трианона и Шёнбрунна[120], старое шведское серебро, русскую эмаль времен Екатерины Великой. Графиня Адам Ржевуска, сама Боронат[121] с ее чудным голосом, стояла у клавесина в Белом зале посольства Итальянского Королевства во дворце Потоцких в Краковском предместье и пела радостные песни варшавянок времен Станислава Августа и грустные украинские напевы времен гетмана Хмельницкого и казацких восстаний; я сидел рядом с Ядвигой Ржевуской, она молча смотрела на меня, бледная и задумчивая. Гонки на санях под луной до самого Виланова. Вечера в Охотничьем клубе в теплом запахе токая, разговоры старых польских шляхтичей об охоте, лошадях и собаках, женщинах и путешествиях, о дуэлях и влюбленностях, беседы тройки Охотничьего клуба – графа Генриха Потоцкого, графа Замойского и графа Тарновского – о винах и портных, о балеринах, о Петербурге и Вене, о Лондоне и Париже. Долгие послеполуденные летние беседы в освежающей тени резиденции папского нунция с монсиньором Акилле Ратти, ставшим позже папой Пием XI, с секретарем апостольского посольства монсиньором Пеллегринетти, ставшим кардиналом; в пыльной жаре заката вдоль Вислы трещали советские пулеметы, а под окнами посольства цокали копытами лошади третьего уланского полка, скакавшего к предместью Прага навстречу красным казакам Буденного. Толпящиеся на тротуарах улицы Новы Свят люди пели:

Ulani, ulani, malowane dzieci

niejedna panienka za wami poleci[122].

Во главе полка гарцевала атлетичная княгиня Воронецка, крестная мать третьего уланского, с букетом роз в руках.

Niejedna panienka i niejedna wdowa

za wami ulani poleciec gotowa[123].

Моя ссора с лейтенантом Потулицким и длившаяся три дня попойка в честь нашего примирения. И пистолетный выстрел Марыльского в Дзержиньского через заполненный танцующими парами зал в доме княгини В* (все танцевали под «The broken doll», первый фокстрот, пришедший в Польшу в 1919-м), и простертый на полу в луже крови Дзержиньский с простреленной шеей, и княгиня В*, говорящая музыкантам: «Jouez donc, ce n’est rien»[124], и Марыльский с пистолетом в руке и с бледной улыбкой на лице, в окружении молодых, возбужденных танцем и видом крови женщин; месяцем позже Дзержиньский с еще бледным лицом и перебинтованным горлом под руку с Марыльским в баре отеля «Европейский». На балу в английском посольстве княгиня Ольга Радзивилл со светлыми вьющимися волосами, остриженными по-мальчишески коротко, смеющаяся в объятиях молодого секретаря английского посольства Кавендиша-Бентинка, похожего на Руперта Брука, что заставляло вспомнить «молодого Аполлона» из знаменитой эпиграммы Миссис Корнфорд «magnificently unprepared for the long littleness of life»[125]; и Изабелла Радзивилл, высокая, худая и смуглая, с длинными черными шелковистыми волосами и с полными ночи глазами, стоящая в оконной нише с молодым английским генералом, одноглазым, как Нельсон, с изуродованной, как у Нельсона, рукой, он говорил с ней негромким голосом и увлекающе смеялся чувственным ласкающим смехом. О, то было, конечно же, видение, любезный сердцу призрак далекой варшавской ночи – английский генерал Картон де Виарт, одноглазый и с увечной рукой, летом 1940-го он командовал британскими войсками, высадившимися в Норвегии. Я тоже, конечно же, был призраком, неверным призраком далекого и, наверное, счастливого времени, ушедшего и все-таки, пожалуй, счастливого.)

Я тоже был неспокойной и грустной тенью у того окна, в том пейзаже моих юных лет. В глубинах моей памяти оживали милые сердцу образы того далекого и чистого времени, оживали и ласково улыбались. Я закрыл глаза, вглядываясь в бледные образы, слушая дорогие мне голоса, слегка увядшие со временем, как вдруг божественная музыка коснулась моего уха. Это были первые ноты прелюдии Шопена. В соседней комнате (было видно сквозь приоткрытую дверь) Франк сидел за фортепиано мадам Бек, склонив голову на грудь. Бледный потный лоб. Выражение глубокого страдания на гордом лице. Он тяжело дышал, покусывая нижнюю губу. Закрытые глаза, дрожащие веки. Он болен, подумал я. Мне сразу не понравилась эта мысль.

Все молча слушали затаив дыхание. Звуки прелюдии, такие чистые, такие легкие, летели в теплом воздухе, как пропагандистские листовки, сброшенные с самолета. На каждой ноте большие алые буквы кричали: «Да здравствует Польша!» Я смотрел сквозь оконное стекло на медленно опускающиеся на пустынную под луной Саксонскую площадь снежинки, на каждой большими алыми буквами было написано: «Да здравствует Польша!» Эти слова из таких же алых букв я читал больше двадцати лет назад на нотах Шопена, на чистых и легких нотах, вылетавших из-под хрупких и белых, бесценных рук Председателя польского Совета министров Игнация Падеревского, сидевшего за фортепиано в большом Красном зале Варшавского королевского дворца. То были дни возрождения Польши: польская шляхта и дипломатический корпус часто собирались по вечерам в королевском дворце вокруг фортепиано Председателя Совета. Милый образ Шопена витал среди нас, дрожь пробегала по обнаженным плечам и рукам молодых женщин. Бессмертный ангельский голос Шопена, как далекий голос весенней грозы, покрывал страшный призыв к мятежам и убийствам. Чистые легкие ноты летели над мертвенно-бледными одичавшими толпами, как листовки с самолета, пока последние аккорды не смолкали, и Падеревский медленно поднимал спадавшие на клавиатуру пышные светлые волосы и поворачивал к нам влажное от слез лицо.

А теперь во дворце Брюль, в нескольких шагах от развалин королевского дворца, в нагретом, дымном воздухе немецкого бюргерского интерьера чистые, зовущие к радости ноты Шопена отправлялись в полет из-под белых нежных рук Франка, из-под немецких рук генерал-губернатора Польши; чувство стыда и неприятия жгло мне лоб.

– Ах, он играет, как ангел! – пробормотала фрау Бригитта Франк.

В этот миг музыка смолкла, и на пороге появился Франк. Фрау Бригитта порывисто встала, отбросила клубок, подошла и поцеловала его пальцы. Протягивая руки для полного религиозного экстаза и почтительности поцелуя, генерал-губернатор придал лицу суровое выражение религиозной отрешенности, как если бы сходил в тот момент по ступеням алтаря после отправления мистического жертвоприношения; так, можно было ожидать, что фрау Бригитта преклонит в обожании колени. Но фрау Бригитта схватила руки Франка, подняла их и, повернувшись к нам, произнесла с триумфом:

– Смотрите, вот руки ангела!

Я посмотрел на руки Франка, они были маленькие, хрупкие и очень белые. Приятно удивляло то, что на них не было ни одного кровавого пятна. Несколько дней я не встречал ни генерал-губернатора Франка, ни губернатора Варшавы Фишера: вместе с неожиданно приехавшим из Берлина Гиммлером они были заняты анализом неустойчивости положения, складывавшегося в Польше вследствие поражений, которые немцы терпели в России (были первые числа февраля 1942-го). Личные отношения Гиммлера и Франка были заметно прохладными: Гиммлер презирал «театральность» и «интеллектуальную изысканность» Франка, последний обвинял Гиммлера в «мистической жестокости». Шли разговоры о больших переменах в высших нацистских кругах в Польше, казалось, положение Франка неустойчиво. Но когда Гиммлер оставил Варшаву и уехал в Берлин, стало ясно, что Франк выиграл партию: большие перемены ограничились заменой губернатора Кракова Вехтера близким родственником Гиммлера, штадтгауптманом Ченстохова, и переводом Вехтера на пост губернатора Львова.

Тем временем Вехтер вернулся в Краков вместе с Гасснером и бароном Фользеггером. Фрау Вехтер решила составить компанию фрау Бригитте Франк на несколько дней, на которые генерал-губернатор еще должен был задержаться в Варшаве. Я же в ожидании отправки на Смоленский фронт воспользовался присутствием Гиммлера (гестапо в те дни отвлеклось от обыденной работы, обеспокоенное серьезной ответственностью по охране священной особы Гиммлера) для незаметной доставки писем, посылок с провизией и денег, которые польские беженцы в Италии просили передать своим родным и друзьям в Варшаве. Передача полякам тайной корреспонденции, даже одного письма из-за границы, каралась смертью. Посему мне пришлось принять все меры предосторожности во избежание слежки гестапо, чтобы не подвергнуть опасности других и себя самого. Благодаря крайней осторожности и неоценимой помощи одного немецкого офицера (молодого человека высокой культуры и благородной души, с которым я познакомился во Флоренции несколькими годами раньше и с которым меня связывали узы сердечной дружбы), мне удалось выполнить эту деликатную, добровольно взятую на себя задачу. Игра была небезопасной, я взялся за нее со спортивным азартом и с абсолютной честностью (я всегда и при любых обстоятельствах уважал правила крикета, даже в отношении немцев) из человеческой солидарности и христианского сострадания, а также из желания посмеяться над Гиммлером и Франком и над их полицейским аппаратом. Я с увлечением отдался игре и выиграл, хотя если бы проиграл, то заплатил бы сполна. А выиграл я только потому, что немцы, которые всегда пренебрегали своими противниками, даже не могли представить, что я буду следовать правилам игры в крикет.

Я вновь встретился с Франком два дня спустя после отъезда Гиммлера, за завтраком, который он давал в честь боксера Макса Шмелинга в своей официальной резиденции во дворце Бельведер, бывшем резиденцией маршала Пилсудского до самой его смерти. В то утро я шел по аллее прекрасного парка XVII столетия (разбитого с несколько печальным изяществом и осенней отрешенностью одним из последних учеников Ленотра), аллея вела к парадному подъезду Бельведера, и мне казалось, что немецкие флаги, немецкие часовые, их шаги, голоса и жесты придавали некую холодность, жесткость и мертвенность старым благородным деревьям парка, музыкальной ладности созданной для праздничных утех Станислава Августа архитектуры и тишине закованных льдом фонтанов и прудов.

Больше двадцати лет назад, в те времена, когда я еще прохаживался под липами аллеи Уяздовской или Лазенок и видел белеющие среди листвы стены Бельведера, я чувствовал, будто мраморные ступени, статуи Аполлона и Дианы, белая лепнина фасада сделаны из материала тонкого и живого, почти из розовых телес. Теперь же при входе в Бельведер все казалось холодным, жестким и мертвым. Проходя через большие, полные яркого холодного света залы, одно время отданные скрипкам и клавесинам Люлли и Рамо и чистой небесной меланхолии Шопена, я услыхал вдалеке немецкие голоса и смех, в неуверенности остановился на пороге и заколебался, а стоит ли входить, когда голос Франка позвал меня, и он сам подошел с распростертыми объятиями и с горделивой сердечностью, которая всегда удивляла и глубоко беспокоила меня.

– Я пошлю его в нокаут в первом же раунде, рефери будете вы, Шмелинг, – сказал Франк, сжимая в руке охотничий нож.

В тот день за столом генерал-губернатора Польши во дворце Бельведер в Варшаве почетным гостем был не я, это место занимал знаменитый боксер Макс Шмелинг. Я был доволен его присутствием, оно отвлекало от меня внимание сотрапезников и давало мне возможность посвятить себя сладким воспоминаниям, видениям того далекого первого января 1920-го, когда я впервые вошел в этот зал для участия в ритуале представления дипломатического корпуса главе государства маршалу Пилсудскому. Старый маршал неподвижно стоял посреди зала, опершись рукой об эфес древней, сильно изогнутой на восточный манер сабли в кожаных ножнах с серебряными накладками; у маршала было бледное лицо с большими, светлыми, похожими на шрамы венами, пышные, как у князя Собеского, усы, широкий лоб с жесткими короткими волосами, подстриженными под каре. Прошло больше двадцати лет, а маршал Пилсудский еще стоял у меня перед глазами приблизительно на том месте, где теперь находился стол с дымящейся, едва снятой с вертела косулей, в чью аппетитную спину улыбающийся Франк намеревался вонзить широкое лезвие своего охотничьего ножа.

Макс Шмелинг сидел справа от фрау Бригитты Франк; внутренне собранный, он, слегка наклонив голову, по одному разглядывал сидящих взглядом робким и твердым одновременно. Роста он был чуть выше среднего, этот хорошего телосложения человек с округлыми плечами и почти элегантными манерами. Не скажешь, что под этим добротным костюмом из серой фланели, сшитым, вероятно, в Нью-Йорке или Вене, таится взрывная сила.

Голос его звучал серьезно и гармонично, он говорил медленно и улыбался, не знаю, от робости или из-за бессознательной уверенности в себе, свойственной атлетам. Взгляд его темных глаз был ясным и глубоким. Серьезное, располагающее лицо. Он сидел, слегка наклонясь вперед, опершись руками о край стола, и смотрел прямо перед собой, как бы уйдя в защиту на ринге. Он внимательно, чуть настороженно слушал беседу и изредка переводил взгляд на Франка и улыбался краем рта почтительно и иронично.

Франк разыгрывал перед ним новую для меня партию – партию интеллектуала, волею случая соревнующегося с атлетом: он распушил свои самые красивые перья и, делая вид, что почтительно склоняет чело перед образом Геркулеса, расхваливал его могучий торс, мощные бицепсы и убедительные твердые кулаки; на самом же деле он курил фимиам перед алтарем Минервы: преувеличенной любезностью манер и россыпью похвал, воздаваемых атлетическим доблестям, фразами, отпускаемыми с высоты своего положения, он утверждал неоспоримое превосходство интеллекта и культуры над грубой силой. Совсем не казавшийся обиженным или скучающим, Макс Шмелинг тем не менее не скрывал несколько веселого удивления и в то же время наивного недоверия, как если бы оказался перед неизвестным для него человеческим типом; его недоверие выражалось в сосредоточенном взгляде, ироничной улыбке, в осторожности ответов на вопросы Франка и в неуступчивой настойчивости, с которой он, прославленный атлет, пытался приуменьшить героическую славу своего имени.

Франк расспрашивал его об острове Крит, о тяжелом ранении, полученном в опасном и героическом предприятии, в котором Макс Шмелинг участвовал в качестве парашютиста. Обращаясь ко мне, он добавил, что, когда Макса несли на носилках мимо пленных англичан, те махали руками и кричали:

– Привет, Макс!

– Меня несли на носилках, да, но ранен я не был, – сказал Шмелинг с улыбкой. – Слух о том, что я тяжело ранен в колено, распустил Геббельс с целью пропаганды. Говорили даже, что я умер. На самом деле все намного проще: у меня был желудочный спазм…Колика, если уж говорить по правде.

– В этом факте нет ничего унизительного даже для героического солдата, – возразил Франк.

– А я никогда и не думал, что в колике есть что-то унизительное, – сказал Шмелинг, иронично улыбаясь. – Колика случилась, потому что я выпил ледяной воды, а не потому, что испугался. Но когда произносишь это слово, говоря о солдате, все сразу думают о страхе.

– При разговоре о вас никому и в голову не придет мысль о страхе, – сказал Франк и, посмотрев на меня, добавил: – На Крите Шмелинг вел себя как герой. Он не любит, когда о нем так говорят, но он – истинный герой.

– Я не герой, – улыбнулся Шмелинг, но было ясно, что этот разговор ему порядком наскучил. – Я не успел даже вступить в дело, выпрыгнул из самолета в пятидесяти метрах от земли и остался лежать в кустах со страшными резями в животе. Когда я прочел, что меня ранило в сражении, я сразу опроверг это в интервью с одним нейтральным журналистом: сказал, что меня просто мучили спазмы желудка. Геббельс не простил мне этого опровержения. Он даже пообещал отдать меня под трибунал за пораженчество. Если Германия проиграет войну, Геббельс меня расстреляет.

– Германия не проиграет войну, – сурово сказал Франк.

– Natürlich, – сказал Шмелинг, – немецкая Kultur не страдает от колик. Все сдержанно рассмеялись, хотя Франк воздержался от означающей прощение улыбки.

– Немецкая Kultur и в этой войне принесла в жертву родине лучших своих сыновей, – строгим тоном изрек генерал-губернатор.

– Война – самый благородный вид спорта, – сказал Шмелинг.

Я спросил, приехал ли он в Варшаву на поединок.

– Я приехал организовать и провести серию встреч между чемпионами вермахта и СС. Это будет первое спортивное мероприятие в Польше.

– Если брать вермахт и СС, то мои симпатии на стороне вермахта, – сказал я и добавил, что речь шла о событии почти политическом.

– Почти, – согласился Шмелинг и улыбнулся.

Франк понял намек, и выражение глубокого удовлетворения разлилось на его лице. Он сам был недавним победителем матча с главой СС и не мог удержаться от соблазна пролить свет на причины разногласий с Гиммлером.

– Я не сторонник тотального насилия, – сказал он, – и, конечно, не Гиммлеру учить меня, что справедливость и порядок в Польше нельзя поддерживать иначе, кроме как методическим насилием.

– У Гиммлера напрочь отсутствует sense of humour, – заметил я.

– Германия – единственная в мире страна, – сказал Франк, – в которой чувство юмора не обязательно для государственных мужей. Но Польша – другое дело.

– Польский народ, – сказал я, – должен быть вам благодарен за ваше чувство юмора.

– Он, без сомнения, был бы мне благодарен, – сказал Франк, – если бы Гиммлер не поддерживал насилием мою политику порядка и справедливости.

И принялся рассказывать о ходивших по Варшаве слухах о ста пятидесяти польских интеллектуалах, которых Гиммлер перед своим отъездом из Польши приказал расстрелять, не поставив в известность Франка и вопреки его возражениям. Ясно, Франка заботило снять с себя ответственность за эту бойню. Он рассказал, что о произошедшем расстреле ему сообщил сам Гиммлер в момент своей посадки на самолет перед отлетом в Берлин.

– Естественно, я весьма решительно протестовал, но дело было сделано.

– Гиммлер, – сказал я, – посмеялся над вашим протестом. Да и вы весело смеялись, прощаясь с Гиммлером в аэропорту. Новость привела вас в хорошее расположение духа.

Франк смотрел на меня полным удивления и беспокойства взглядом.

– Откуда вы знаете? – спросил он. – Действительно, я смеялся тоже.

– Об этом знает вся Варшава, – сказал я. – Все говорят об этом.

– Ach so! – воскликнул Франк и закатил глаза.

Я тоже засмеялся, тоже закатил глаза и не смог сдержать возгласа удивления и ужаса. Роспись потолка, где раньше была фреска «Триумф Венеры», работа итальянского живописца XVII века славной венецианской школы, превратилась в беседочные глицинии фиолетового колера, выполненные с реализмом и точностью цветочного стиля, унаследованного от модерна 1900-х годов декоративными школами Вены и Мюнхена и нашедшего свое высшее проявление в официальном стиле drittes Reich. Беседка из глициний, страшно сказать, выглядела настоящей. Тонкие стебли змеями ползли вверх по стенам зала, наклоняясь и сплетая над нашими головами свои длинные, изогнутые руки, свои искривленные ветви, с которых свисали листья и соцветия с порхающими крошечными пташками, жирными разноцветными бабочками и огромными волосатыми мухами – все на фоне голубого неба, умытого и гладкого, как небо на куполе Фортуни[126]. Взгляд медленно скользил по стволам глициний вниз, дальше с ветки на ветку по стенам вплоть до стоящей в строгой симметрии богатой мебели. Это была темная массивная голландская мебель, над которой висели тяжеловесные голубые дельфтские блюда с пейзажами и морскими видами и трофеи голландской Ост-Индской компании в виде майолики алого цвета, расписанной изображениями пагод и водной живности. Над высоким помпезным буфетом в стиле «старая Бавария» висели несколько натюрмортов фламандской школы, изображающие огромные серебряные вазы, полные рыбы и фруктов, накрытые столы с обилием разнообразнейшей дичи, которую осмотрительно и жадно обнюхивали сет теры, пойнтеры и легавые. Занавеси на окнах были из светлого искусственного шелка с цветами и птицами во вкусе саксонской провинции. Наши со Шмелингом взгляды встретились, он улыбнулся; меня удивило, что твердолобый боксер с отнюдь не широким лбом, эта любезная зверюга почувствовала гротеск и фальшь глициниевой беседки, мебели, картин и занавесей в этом зале, где ничего не осталось от того, что одно время было гордостью Бельведера: лепнины, итальянских фресок, французской мебели, огромных, венецианской работы люстр; только размещение окон и дверей, соотношения между пустыми и заполненными пространствами свидетельствовали еще о старой гармонии и первозданном изяществе XVIII века.

Фрау Бригитта Франк уже некоторое время следила за моим беспорядочно блуждающим взглядом, отмечая, где он ошеломленно замедлялся, и, без сомнения, считая, что меня удивило и восхитило такое обилие шедевров искусства. Она повернулась ко мне и с гордой улыбкой сказала, что сама руководила работами немецких декораторов (правда, она назвала их не декораторами, а художниками), которым древний Бельведер обязан своим необыкновенным преображением. Беседка из глициний, которой она особенно гордилась, выполнена выдающейся художницей из Берлина, но фрау Бригитта Франк дала нам понять, что замысел принадлежит ей самой. Поначалу из политических соображений она хотела прибегнуть к кисти какого-нибудь польского живописца, но потом оставила эту мысль.

– Нужно согласиться, – пояснила она, – что поляки не обладают религиозным ощущением искусства, это привилегия немцев.

Намек на «религиозное ощущение искусства» дал Франку возможность длинно заговорить о польском искусстве, о религиозном чувстве польского народа и о том, что он назвал «идолопоклонством поляков».

– Может, они идолопоклонники, – сказал Шмелинг, – но я заметил, что у поляков из народа наивная и детская манера восприятия Бога.

И рассказал, что накануне вечером, наблюдая тренировку боксеров вермахта, один польский старичок, протирая тряпкой настил ринга, сказал: «Если бы Господь наш Иисус Христос имел такие кулаки, как у вас, он не умер бы на кресте».

Франк рассмеялся и заметил, что, если бы Христос имел пару кулаков Шмелинга, пару настоящих немецких кулаков, дела в этом мире пошли бы намного лучше.

– Определенно, – сказал я, – Христос с парой настоящих немецких кулаков не очень отличался бы от Гиммлера.

– Ach! Wunderbar! – воскликнул Франк, и все рассмеялись вместе с ним. Когда веселье утихло, он продолжил: – Оставим в стороне кулаки: если бы Иисус был немцем, мир управлялся бы с честью.

– Я предпочел бы, – вставил я, – чтобы мир управлялся с состраданием. Франк от души рассмеялся:

– Да это у вас прямо идея фикс! Не хотите ли заставить нас поверить, что и Христос был женщиной?

– Les femmes en seraient très fattées[127], – сказала фрау Вехтер с милой улыбкой.

– Поляки, – сказал губернатор Фишер, – убеждены, что Христос всегда, и в вопросах политики тоже, стоит на их стороне и предпочитает их любому другому народу, вплоть до немцев. Их религиозность и патриотизм замешены большей частью на этой инфантильной идее.

– На его счастье, – сказал Франк с сальным смехом, – у Христа слишком хороший вкус, чтоб заниматься polnische Wirtschaft[128]. Это принесло бы ему кучу неприятностей.

– N’avez-vous pas honte de blasphémer ainsi?[129] – пожурила фрау Вехтер с мягким венским акцентом, погрозив Франку пальчиком.

– Я больше не буду, обещаю, – ответил Франк с видом пойманного с поличным мальчишки и, смеясь, добавил: – А вот если бы Христос действительно имел пару таких кулаков, как у Шмелинга, я был бы осторожнее в разговорах о Нем.

– Si Jésus-Christ était un boxeur il vous aurait déjà mis knock-out[130], – сказала фрау Вехтер.

Все рассмеялись, а Франк галантно наклонился к фрау Вехтер и спросил, каким ударом, по ее мнению, Христос провел бы свой нокаут.

– Герр Шмелинг, – заметила фрау Вехтер, – может ответить вам лучше меня.

– Это нетрудно, – сказал Шмелинг, внимательно разглядывая лицо Франка, как бы выбирая точку приложения удара, – любой удар может привести к нокауту. У вас слабая голова.

– Слабая голова? – вскричал, покраснев, Франк.

Он поводил ладонью по лицу, стараясь казаться непринужденным, но было явно видно, что он расстроен. Все откровенно смеялись, фрау Вехтер терла платком глаза, осушая слезы смеха. Фрау Бригитта выбрала удачный момент и пришла на помощь Франку, она обратилась ко мне:

– Генерал-губернатор – большой друг польского духовенства здесь, в Польше, он настоящий защитник католичества.

– Правда? – воскликнул я, изображая искренний интерес.

– Польское духовенство, – сказал Франк, с удовольствием меняя тему, – вначале меня невзлюбило. И у меня были серьезные основания быть недовольным ксендзами. Но после последних событий в России духовенство стало держаться ко мне поближе. И знаете почему? Они боятся, что Россия победит Германию. Ха-ха-ха! Sehr amüsant, nicht wahr?

– Ja, sehr amüsant, – ответил я.

– Теперь между мной и польским духовенством, – сказал Франк, – полное согласие. Хотя я не изменил и не изменю ни на йоту моей главной линии в религиозной политике в Польше. Что нужно заставить уважать в такой стране, как Польша, так это последовательность. А я всегда был и остаюсь строго последовательным. Польская аристократия? Я не признаю ее и не общаюсь с ней. Я не вхож в дома аристократов, и никто из них не вхож в мой дом. Я позволяю им свободно развлекаться и танцевать в своих дворцах. Они играют и обрастают долгами, танцуют и не замечают, что разоряются. Время от времени они открывают глаза, видят свое разорение, плачут над бедами своей родины, на французском обвиняют меня в тирании и враждебности к Польше, а потом опять принимаются смеяться, играть и танцевать. Буржуазия? Бо́льшая часть богатой буржуазии бежала за границу в 1939-м следом за обозом правительства республики. Их добром управляют сейчас немецкие чиновники. А оставшаяся в Польше часть буржуазии смертельно поражена неспособностью заниматься свободными профессиями, пытается выжить, сжигая последние корабли, закрывшись в принципиальной оппозиции, состоящей из смехотворной болтовни и бесполезных заговоров, которые я сам плету и расплетаю в свое удовольствие за их спиной. Все поляки, особенно интеллектуалы, это прирожденные заговорщики. Главная страсть для них – заговор. Одна вещь их утешает в падении Польши – возможность отдаться наконец своей прирожденной страсти. Но у меня длинные руки, и я умею ими пользоваться. Гиммлер с его короткими руками не мечтает об ином, кроме как о расстрелах и концентрационных лагерях. Он не берет в расчет того, что поляки не боятся ни смерти, ни тюрьмы. Школы и университеты всегда были у них очагом патриотических интриг. Я их закрыл. Зачем нужны школы и университеты в стране без Kultur? Я обращаюсь к пролетариату. Крестьяне обогащаются на черном рынке, я позволяю им обогащаться. Почему? Потому что черный рынок обескровливает буржуазию, доводит до голода промышленных рабочих, предотвращая таким образом образование единого фронта рабочих и крестьян. Рабочие молча работают под руководством инженеров. Когда республика развалилась, польские инженеры не бежали за границу, не оставили машин и производства, они остались на своих местах. Рабочие и инженеры тоже наши недруги, но достойные уважения. Возможно, их поведение – это главный план их борьбы против нас. На шахтах, фабриках и стройках ходят листовки с коммунистической пропагандой, они отпечатаны в России и тайно доставляются в Польшу. Листовки призывают рабочих и инженеров не снижать уровня производства, работать дисциплинированно, чтобы не дать гестапо повода к репрессиям против рабочего класса. Ясно, если польский рабочий класс не даст Гиммлеру сломать себе хребет, не даст ему рассеять себя по лагерям и кладбищам, после войны он останется единственным, кто будет в состоянии овладеть властью. Разумеется, если только Германия проиграет войну. А выиграв войну, Германия будет вынуждена опереться в Польше на единственный оставшийся на ногах класс, то есть на рабочих. Пусть польская буржуазия обвиняет меня в авторстве тех листовок. Это клевета. Листовки – не моя работа, но я позволяю им циркулировать. Наши высшие интересы – это поддерживать высокий уровень промышленного производства в Польше, как того требует война. Почему мы не можем использовать в наших интересах коммунистическую пропаганду, когда она для спасения рабочего класса призывает его не вредить нашей военной промышленности? Интересы России и Германии во всей Европе непримиримы. Но в одном они сходятся: в признании эффективности рабочего класса, а потому – его неприкосновенности. До того самого дня, когда Германия раздавит Россию или Россия раздавит Германию. Обратимся к евреям. Внутри гетто они пользуются самой полной свободой. Я никого не преследую. Я позволяю знати разоряться игрой и развлекаться танцами, буржуазии – строить заговоры, крестьянам – наживаться, а рабочим и инженерам – работать. Во многих случаях я закрываю глаза.

– Чтобы прицелиться из ружья, – сказал я, – тоже закрывают глаз.

– Может быть, но я прошу не перебивать меня, – продолжил Франк после минутной заминки. – Иcтинная родина польского народа, их настоящая Rzeczpospolita Polska – это католичество. Единственная родина, оставшаяся у этого несчастного народа. И я ее уважаю и берегу. В первое время между духовенством и мной было много причин для разногласий. Сейчас все изменилось. После последних военных событий в России польское духовенство изменило свое отношение к немецкой политике в Польше. Они не помогают мне, но и не противодействуют. Армия Германии потерпела поражение под стенами Москвы, Гитлеру не удалось, лучше сказать, пока не удалось раздавить Россию. Польский клир больше боится русских, чем немцев, больше коммунистов, чем нацистов. Может, они и правы. Как видите, я откровенен. Я откровенен также, когда говорю, что преклоняюсь перед польским Христом. Вы можете возразить, что я преклоняюсь перед ним, потому что знаю: он – безоружен. Но я преклонился бы перед польским Христом, даже если бы он был вооружен автоматом. Потому что того требуют интересы Германии и моя совесть немецкого католика. Только по одному обвинению польского духовенства я обязан дать отчет: в запрещении паломничества к святилищу Черной Матери Божьей в Ченстохове. Но это в моих правах. Было бы очень рискованным для поддержания безопасности в польском генерал-губернаторстве позволить сотням тысяч фанатиков собираться у святилища. Почти два миллиона верующих посещают каждый год святилище в Ченстохове. Я запретил это паломничество и отменил публичное представление ченстоховской иконы Богоматери. По любому другому обвинению я обязан держать ответ только перед моим фюрером и совестью.

Он неожиданно замолчал и обвел нас взглядом. Все было высказано одним духом с печальным, но убедительным красноречием. Мы молчали и внимательно смотрели на него. Фрау Бригитта умилялась, лила слезы и улыбалась. Фрау Вехтер и фрау Фишер сидели взволнованные и не отрывали глаз от потного лица генерал-губернатора. Франк вытер лицо платком, повернулся и, посмотрев внимательно на меня, улыбнулся и сказал:

– Вы были в Ченстохове, nicht wahr?

Я побывал в знаменитом ченстоховском святилище несколькими днями раньше, меня приняли священники, принадлежащие к римскому Ордену паулинов. Отец Мендера проводил меня в подземную крипту, где хранится образ самой почитаемой в Польше Черной Матери Божьей. Образ обрамлен в серебряный оклад в византийской манере, а прозван Черной Богоматерью по цвету лика, закопченного пламенем пожара, учиненного в святилище шведами во время осады монастыря. Stadthauptmann, городской голова, Ченстохова – близкий родственник Гиммлера, внушающий священникам особый страх, почтение и нелюбовь, – милостиво разрешил, чтобы мне показали образ Черной Божьей Матери. Впервые после оккупации Польши немцами святую икону выставляли на обозрение верующим, священники были удивлены и обрадованы нежданной милостью.

Мы прошли церковь и спустились в подземелье, несколько польских крестьян, пришедших с нами, встали на колени. Два нацистских инспектора-бургомистра Ченстохова, Гюнтер Лакси и Фриц Гришаммер, и двое сопровождавших меня эсэсовцев остались на пороге; Лакси дал знак отцу Мендера, тот обеспокоенно посмотрел на меня и сказал по-итальянски:

– Крестьяне.

Я громко ответил по-немецки:

– Крестьяне останутся здесь.

Подошел настоятель, маленький сухонький старик с морщинистым лицом, он плакал и улыбался, ежеминутно сморкаясь в большой зеленый носовой платок. Золото, серебро и драгоценный мрамор мягко сияли в полумраке капеллы. Стоя на коленях перед алтарем, крестьяне устремили взор на серебряную доску, закрывающую древний образ ченстоховской Богоматери. Винтовки двух замерших на пороге эсэсовцев звякали у порога.

Вдруг глухой барабанный рокот задрожал среди стен подземелья, звонкие серебряные трубы выдули триумфальные ноты Палестрины[131], доска медленно поднялась, и вся расцвеченная жемчугами и драгоценными каменьями, сверкающая в красноватом свете свечей явилась Черная Богоматерь с младенцем на руках. Павши ниц, крестьяне заплакали. Послышались всхлипы и стук лбов о мраморный пол. Они тихо звали Богородицу по имени: «Мария, Мария», как звали бы кого-то близкого: мать, сестру, дочь или жену. Нет, не так, как зовут свою мать. Тогда они сказали бы «Мама», а не «Мария». Богоматерь была Матерью Христовой, но только Христовой. Хотя для них это была сестра, жена или дочь, они негромко звали ее по имени: «Мария, Мария», словно боясь, что услышат оба эсэсовца, застывшие на пороге. Глубокий пугающий рокот барабанов и вызывающие трепет звуки длинных серебряных труб заставляли дрожать основание святилища, казалось, мраморный свод сейчас обрушится на нас; теперь крестьяне звали: «Мария! Мария!» – как зовут умершую, как бы желая пробудить от вечного сна свою сестру, жену или дочь, они взывали: «Мария! Мария! Мария!» Настоятель и отец Мендера медленно повернулись, крестьяне неожиданно замолчали и тоже медленно повернулись к Гюнтеру Лакси, Фрицу Гришаммеру и двум эсэсовцам, неподвижно замершим на пороге с винтовками и надвинутыми на лбы касками; крестьяне смотрели и плакали, смотрели, молчали и плакали. Отражаясь от каменных стен, еще громче громыхнул барабанный рокот, высокий трубный глас взлетел под мраморные своды, и Черная Богоматерь исчезла в сверкании драгоценных камней и золота. Крестьяне повернули ко мне заплаканные лица и улыбнулись. Такая же улыбка освещала лица шахтеров в солевых копях Велички под Краковом. В мрачных пещерах, вырытых в сплошной массе каменной соли, толпа бледноликих, изможденных голодом и нуждой шахтеров вдруг выросла передо мной в свете дымящих горелок как толпа призраков. Это было возле церкви, устроенной в соляном массиве, маленькой церкви в барочном стиле, высеченной шахтерскими кирками и зубилами в копях Велички в конце XVII века. Статуи Христа, Девы Марии и святых в той церкви – все было высечено из соли. Стоящие на коленях перед алтарем и толпящиеся у порога шахтеры в кожаных картузах тоже походили на статуи. Они молча смотрели на меня, плакали и улыбались.

– В святилище Ченстохова, – снова вступил Франк, не дав мне времени на ответ, – вы слышали рокот барабанов и звуки серебряных труб и тоже уверовали, что это голос Польши. Нет, Польша – нема. Недвижима и нема как труп. Необъятное ледяное молчание Польши сильнее нашего голоса, нашего крика, выстрелов наших ружей. Бесполезно сражаться с польским народом. Это все равно, что сражаться с покойником. И все же ты чувствуешь: он жив, кровь пульсирует в его жилах, тайная мысль бьется в мозгу, ненависть стучит в его грудь; и ты чувствуешь, что он сильнее тебя, он сильнее тебя. Это как сражаться с живым покойником. Да, с живым трупом. Ха-ха-ха! Mein lieber Шмелинг, вы когда-нибудь дрались с покойником?

– Нет, никогда, – ответил Шмелинг с глубоким удивлением и внимательно посмотрел на Франка.

– А вы, lieber Малапарте?

– Нет, я никогда не сражался с покойником, – ответил я, – но я присутствовал при сражении людей живых с людьми мертвыми.

– Вот как? – воскликнул Франк. – И где это было?

Все внимательно смотрели на меня.

– В Подул-Илоайе, – ответил я.

– В Подул-Илоайе? А где это – Подул-Илоайе?

Подул-Илоайе – румынская деревня в двадцати милях от молдавского города Яссы. Как только я слышу гудок паровоза, то сразу вспоминаю Подул-Илоайе. Пропыленное сельцо в пыльной долине под голубым небом в беловато-пыльных облаках. Тесная долина, лежащая среди невысоких, лишенных растительности холмов, в которой произрастают лишь несколько акаций, виноград да зерновые на убогих делянках.

Дул горячий ветер, шершавый, как кошачий язык. Урожай был собран, стерня на полях сверкала желтым под давящим липким солнцем. Облака пыли стояли над долиной. Был конец июня 1941-го, несколько дней прошло после большого погрома в Яссах. Мы ехали в Подул-Илоайе в машине вместе с итальянским консулом Сартори, которого все звали «маркизом», и с Лино Пеллегрини, отчаянным парнем и «глупым фашистом», который приехал в Яссы из Италии провести медовый месяц с молодой женой; он посылал в итальянские фашистские газеты статьи, полные восхищения маршалом Михаем Антонеску, «красной собакой», и всеми кровавыми подонками, приведшими румынский народ к беде. Это был самый красивый парень, когда-либо шагавший под молдавскими небесами между трансильванскими Альпами и устьем Дуная: женщины сходили от него с ума, высовывались из окон, выскакивали на порог магазина взглянуть на него и говорили, вздыхая: «Аh, frumos! Frumos! Ах, красавец! Красавец!» Но он был «глупым фашистом», и потом, понятно, я немного ревновал его, я предпочел бы, чтобы он был бо́льшим уродом и меньшим фашистом; втайне я немного презирал красавца, но только до того дня, когда увидел, как он надвигается на начальника полиции Ясс и кричит ему в лицо: «Грязный убийца!» Он приехал провести медовый месяц в Яссах под советскими бомбами, а проводил ночи, забившись с женой в убежище, вырытом среди могил старого заброшенного кладбища. «Маркиз» Сартори, флегматичный неаполитанец, человек мирный и с ленцой, во вре мя погрома в Яссах сотни раз рисковал головой, чтобы вырвать из рук жандармов бедных евреев. Теперь мы втроем ехали в Подул-Илоайе в поисках хозяина дома, в котором располагалось консульство Италии, еврейского адвоката и джентльмена. Жандармы тяжело ранили его, избили прикладами ружей в саду консульства и унесли, полумертвого, может, чтобы прикончить в другом месте и не оставлять на земле доказательств убийства еврея на территории итальянского консульства.

Было жарко, машина медленно катилась по разбитой дороге. Я страдал от сенной лихорадки и постоянно чихал. Рои мух преследовали нас и настырно и зло жужжали. Весь мокрый от пота Сартори отбивался от мух платком и говорил:

– Тоска! Направиться на поиски трупа по такой жаре, когда по всей Молдавии рассеяны тысячи трупов! Это как искать иголку в стоге сена.

– Сартори, ни слова о сене, прошу вас! – говорил я, чихая.

– О Боже, Боже! – говорил Сартори. – Я забыл, что у вас сенная лихорадка.

Он сочувствующим взглядом оглядел мое болезненное лицо, синий нос и опухшие красные веки.

– Вам нравится разыскивать трупы, – говорил я ему, – признайтесь, дорогой Сартори, вам это очень нравится. Вы неаполитанец, а неаполитанцы любят мертвых, похороны, погребальный плач, траур и кладбища. Вам нравится предавать мертвых земле. Не так ли, Сартори, вам нравятся трупы?

– Не издевайтесь, Малапарте, я с удовольствием обошелся бы без поисков трупа, по такой-то жаре. Но я пообещал жене и детям этого несчастного, а всякое обещание – свято. Эти бедолаги надеются, что он еще жив. Как вы считаете, Малапарте, он жив?

– Вы хотите, чтоб он остался в живых после того, как вы позволили избивать его на ваших глазах, даже не протестуя? Теперь мне понятно, почему вы жирный, как мясник. Эге! Так вот какими вещами занимаются в консульстве Итальянского Королевства в городе Яссы.

– Малапарте, после всего Муссолини должен бы сделать меня послом, если он справедливый человек.

– Он сделает вас министром иностранных дел. Спорим, вы спрятали труп под кроватью. Признайтесь, Сартори, вам нравится спать с трупом под кроватью.

– О Боже, Боже! – вздыхал Сартори, вытираясь платком.

Уже три дня мы искали несчастного. Накануне вечером мы добрались до полиции узнать, не пощадили ли его в последний момент и не посадили ли в каталажку. Начальник полиции принял нас любезно. Это был желтолицый, обрюзгший человек с черными, мохнатыми, блестевшими под густыми бровями зелеными глазами. Я с удивлением увидел, что волосы росли у него от уголков глаз, так что веки покрывали заросли густого серого пуха.

– Вы были в больнице Святого Спиридона? Может, он там? – спросил начальник полиции, прищурив глаз.

– Нет, в больнице его нет, – ответил Сартори ровным голосом.

– Вы уверены, – сказал начальник полиции, сверля Сартори одним глазом, сверкающим черным и зеленым сквозь бахрому сероватой растительности, – вы уверены в том, что это произошло на территории консульства? И что это были мои жандармы?

– По крайней мере, помогите нам найти труп, – сказал, улыбаясь, Сартори.

– Похоже, – начальник полиции закурил сигарету, – что из окон консульства Италии было произведено несколько выстрелов в жандармский патруль, который проходил в это время по улице.

– С вашей помощью будет нетрудно найти труп, – сказал с улыбкой Сартори.

– Мне некогда заниматься мертвыми, – сказал начальник полиции с любезной улыбкой, – слишком много работы с живыми.

– К счастью, – сказал Сартори, – количество живых быстро уменьшается, так что скоро вы сможете передохнуть.

– Не помешало бы, – сказал начальник полиции и посмотрел на небо.

– Почему бы нам не заключить соглашение и не разделить наши усилия? – предложил Сартори миролюбиво. – Пока вы будете заниматься поиском и арестом убийц, которые, без сомнения, еще живы, я займусь поиском трупа. Что вы на это скажете?

– Если вы не доставите труп этого господина, если не докажете, что его убили, то как я могу начать поиски убийц?

– Я не скажу, что вы не правы, – сказал Сартори, – и доставлю вам труп. Я принесу его вам в ваш кабинет вместе с семью тысячами других убитых, а вы мне поможете найти его в куче трупов. Согласны?

Он говорил медленно, улыбаясь, невозмутимо флегматично, но я знаю неаполитанцев, знаю, каковы они, настоящие неаполитанцы: Сартори в тот миг дрожал от гнева и возмущения.

– Согласен, – сказал начальник полиции.

Тогда Пеллегрини, «глупый фашист», встал и, сжав кулаки, бросил начальнику полиции:

– Вы низкий убийца и подлый трус!

Я удивленно посмотрел на него, впервые я смотрел на него без ревности. Он был прекрасен: высокий атлет с бледным лицом, трепещущими ноздрями и испепеляющим взглядом. В порыве гнева его волнистые черные волосы рассыпались по лбу крупными завитками. Я смотрел на него с большим уважением. Пеллегрини был «глупым фашистом», но во время погрома в Яссах он много раз рисковал своей шкурой, чтобы спасти жизнь какого-нибудь бедного еврея, а теперь (достаточно было знака начальника полиции, чтобы с ним расправились тут же, за углом) рисковал головой из-за трупа еврея.

Начальник полиции тоже встал, буравя Пеллегрини взглядом своих мохнатых глаз, он охотно пальнул бы ему в живот, пристрелил бы Сартори и меня, но не решался, ведь мы не румыны и не бедные ясские евреи. Он боялся, что Муссолини за нас отомстит. (Ха-ха-ха! Бояться мести Муссолини. Он не знал, что, если бы он убил нас, Муссолини даже не выдвинул бы протеста. Не знал, что Муссолини боялся всех, и его тоже.) Я рассмеялся при мысли, что начальник полиции в Яссах боится Муссолини.

– Чего вы смеетесь? – вдруг резко спросил меня начальник полиции.

– Что ему от меня надо, этому господину? – сказал я Пеллегрини. – Он хочет знать, над чем я смеюсь?

– Да, – сказал Пеллегрини, – он хочет знать, над чем ты смеешься.

– Я смеюсь над ним. Разве я не волен смеяться над ним?

– Конечно, смеяться над ним не запрещено, – сказал Пеллегрини, – но мне кажется, это ему не очень нравится.

– Конечно, это и не должно ему нравиться.

– Правда? Вы смеетесь над ним? – спросил Сартори миролюбивым голосом. – Извините, Малапарте, мне кажется, вы не правы. Этот господин – очень порядочный человек, с ним следует обращаться так, как он того заслуживает.

Мы спокойно встали и вышли. Но, переступив порог, Сартори остановился и сказал:

– Мы забыли попрощаться. Вернемся?

– Э, нет, – ответил я, – пойдем лучше к начальнику жандармерии.

Начальник жандармерии предложил нам сигарету, любезно выслушал и сказал:

– Видимо, он уехал в Подул-Илоайе.

– В Подул-Илоайе? – спросил Сартори. – А что ему там делать?

Через пару дней после резни туда, в деревеньку в двадцати милях от Ясс, был отправлен состав с евреями: начальник полиции решил создать в Подул-Илоайе концентрационный лагерь. Состав был отправлен три дня назад и, конечно, уже должен был прибыть на место.

– Поехали в Подул-Илоайе, – сказал Сартори.

На следующее утро мы направили машину в Подул-Илоайе. На маленькой, затерянной в пыльной степи станции мы остановились узнать о составе. Сидящие в тени оставленного на путях вагона солдаты сказали, что состав из десятка вагонов для скота прошел два дня назад, на этой станции он простоял ночь. Закрытые в пломбированных вагонах несчастные кричали, стонали и умоляли солдат конвоя оторвать доски, закрывавшие окна. В каждый вагон для скота набили по две сотни евреев: узкие открытые наружу окна, зарешеченные металлической сеткой, забили досками, чтобы беднягам нечем было дышать. Наутро состав отправился на Подул-Илойае.

– Вы можете успеть, пока он едет к месту назначения, – сказал солдат.

Железнодорожная колея идет по долине параллельно дороге. Мы почти доехали до Подул-Илойае, когда с пыльной долины до нас донесся долгий гудок. Мы переглянулись, нам был знаком этот гудок.

– Ну и жара! – вздохнул Сартори, вытирая лицо платком.

Я заметил, что он сразу же устыдился своих слов, подумав о набитых в вагоны для скота несчастных, по двести человек в каждом, без воды и воздуха. Сквозь солнечное сияние далекий гудок разнесся по пустынной пыльной равнине призрачным звуком. Мы заметили состав. Он стоял перед красным сигналом семафора и гудел. Потом медленно тронулся, мы поехали за ним. Три дня понадобилось составу, чтобы проехать двадцать миль: пришлось уступать дорогу воинским эшелонам, да и потом, куда спешить. Приехать в Подул-Илоайе через три месяца пути было бы тоже вовремя.

Мы добрались до местечка, поезд стоял на запасном пути станции. Было удушливо жарко, самый полдень, служащие станции ушли на обед. Машинист, помощник и солдаты конвоя сошли с поезда и растянулись на земле в тени вагонов.

– Откройте сейчас же вагоны, – приказал я солдатам.

– Мы не можем, dòmnule capitan.

– Откройте немедленно вагоны! – крикнул я.

– Мы не можем, вагоны опечатаны, – сказал машинист, – нужно известить начальника станции.

Начальник станции сидел за столом. В начале он и не думал прерывать свой обед, но узнав, что Сартори – консул Итальянского Королевства, а я – капитан итальянской армии, побежал за нами вприпрыжку с большими кусачками в руках. Солдаты сразу принялись за работу, открывая двери первого вагона. Большая дверь из дерева и металла не подавалась – казалось, десятки, сотни рук держат ее изнутри. Тогда начальник станции крикнул:

– Эй, вы там, внутри, толкайте тоже!

Никто не отвечал. Мы взялись все вместе. Сартори стоял перед вагоном и вытирал лоб платком. Вдруг дверь подалась.

Заключенные повалились на Сартори, сбили его с ног на землю и погребли под массой своих тел. Мертвые люди сбегали из вагона. Они падали сплошной массой, приземляясь с глухим мягким звуком тюков с шерстью. Придавленный весом тел Сартори бился и извивался, стараясь выбраться из-под мертвого груза, пока не исчез под грудой трупов, как под каменной лавиной. Мертвые злы, упрямы и жестоки. Глупые мертвецы. Капризные и тщеславные, как дети или женщины. Мертвецы, да они умалишенные. Беда, если мертвец возненавидит живого. Горе тому, кто оскорбит мертвого, или обидит его самолюбие, или заденет его честь. Мертвецы ревнивы и мстительны. Они никого и ничего не боятся: ни драк, ни ранений, ни численного превосходства врага. Не боятся самой смерти. Они дерутся ногтями и зубами, молча, не отступая ни на шаг, не отдают добычи и никогда не отступают. Они бьются до последнего с холодным, упрямым отчаянием, смеясь и скалясь, бледные и бессловесные, выпучив безумные глаза. Когда они падают сраженными, когда смиряются с поражением и унижением, когда оказываются побежденными, то начинают издавать жирный сладкий запах и медленно разлагаться.

Одни бросались на Сартори, пытаясь придавить его всем телом, другие безразлично валились ему на спину, задубевшие и неподвижные, третьи били головой в живот, наносили удары коленками и локтями. Сартори хватал их за волосы, оттаскивал за полы одежды, отбрасывал, отталкивал, сдавив горло, бил кулаком в лицо. Это была безжалостная, молчаливая схватка; мы бросились на помощь, напрасно стараясь вызволить его из-под тяжелой груды мертвецов, пока наконец после титанических усилий нам не удалось подхватить его и вытащить наружу. Сартори встал, его одежда превратилась в лохмотья, лицо набрякло, кровь текла по щеке. Бледный, но спокойный, он сказал:

– Проверьте, может, кто-то еще жив. Меня укусили за щеку.

Солдаты вошли в вагон и принялись выбрасывать трупы по одному: задохнувшихся мертвых было сто семьдесят девять человек. У всех раздутые головы и синюшные лица. Пришел отряд немецких солдат, несколько местных жителей и крестьян, они помогли открыть остальные вагоны, выгрузить мертвых и сложить трупы вдоль насыпи. Пришли и евреи из Подул-Илоайе во главе с раввином: они узнали о прибытии итальянского консула, и это вдохновило их. Бледные, но спокойные, они не плакали и говорили уверенно. У всех были близкие и родственники в Яссах, все боялись потерять кого-то. Все в черной одежде и в странных шляпах из жесткого фетра. Раввин и с ним еще пять-шесть человек представились служащими «Сельскохозяйственного банка» Подул-Илоайе и поклонились Сартори.

– Жарко, – сказал раввин, вытирая ладонью пот.

– О да, очень жарко, – сказал Сартори, промокая платком лоб.

Зло жужжали мухи. Уложенных вдоль насыпи мертвых было около двух тысяч. Две тысячи трупов, выложенных на солнце, это немало. Даже слишком много. Зажатый меж колен матери, нашелся малыш нескольких месяцев от роду, еще живой. Сломанная ручка. Матери удалось все три дня продержать его лицом к дверной щели, она дико отбивалась от умирающих, чтобы ее не оттерли, но оказалась задавленной насмерть в жестокой давке. Малыш остался лежать под матерью, зажатый между коленями мертвых, присосавшись губами к тонкой струйке воздуха.

– Жив, – сказал Сартори изменившимся голосом, – жив, он жив!

Я смотрел на растроганного Сартори, на полного, всегда спокойного неаполитанца, утратившего наконец свою флегму не из-за нескольких тысяч мертвых, а из-за одного живого ребенка, из-за одного еще живого ребенка.

Через несколько часов, уже ближе к вечеру, солдаты выбросили из вагона на насыпь тело с перевязанной платком окровавленной головой. Это был хозяин здания итальянского консульства в городе Яссы. Сартори долго молча смотрел на него, тронул его лоб, повернулся к раввину и сказал:

– Он был порядочный человек.

Вдруг послышался шум ссоры. Налетевшие со всех сторон крестьяне и цыгане раздевали мертвых. Сартори двинулся, протестуя, раввин тронул его за плечо и сказал:

– Бесполезно, они так привыкли, – и тихо добавил с печальной улыбкой: – Завтра они придут к нам продавать добытое мародерством, а мы будем покупать. Что еще остается делать?

Сартори молчал, он смотрел, как раздевают несчастных. Казалось, мертвые всеми силами защищались от истекающих потом, вопящих и богохульствующих мародеров. Те раздраженно поднимали непокорные руки, выпрямляли задубевшие локти и одеревеневшие колени, стаскивали жакеты, брюки, нижнее белье. Женщины упрямились больше и отчаянно сопротивлялись. Никогда бы не подумал, что так нелегко снять сорочку с мертвой девушки. Может, стыд еще оставался в них живым и придавал сил: они поджимались на локтях, обращали белое лицо к свирепой, потной роже осквернителя, долго смотрели в нее распахнутыми очами. И, уже нагие, падали на землю с глухим стуком.

– Нам нужно ехать, уже поздно, – сказал спокойно Сартори, повернулся к раввину и попросил его составить свидетельство о смерти «этого джентльмена». Раввин поклонился, и мы пешком направились в деревню. В кабинете директора «Сельскохозяйственного банка» стояла невозможная жара. Раввин послал принести из синагоги книгу регистраций, составил свидетельство о смерти и выдал документ Сартори, тот аккуратно сложил его и отправил в бумажник. Вдалеке свистел поезд. Большая муха с бирюзовыми крыльями гудела возле чернильницы.

– Мне очень жаль, но я должен возвращаться, – сказал Сартори своим спокойным голосом, – мне нужно вернуться в Яссы до вечера.

– Подождите секунду, прошу вас, – сказал по-итальянски один из служащих банка.

Это был маленький толстый еврей с бородкой а-ля Наполеон III. Он открыл шкафчик, достал бутылку вермута и наполнил рюмки, сказав, что это настоящий туринский «Чинзано». Еврей стал рассказывать нам о своих поездках в Венецию, Флоренцию, в Рим, о том, что двое его сыновей изучали медицину в университете Падуи.

– Мне было бы приятно с ними познакомиться, – сказал любезно Сартори.

– Мои сыновья умерли, они умерли в Яссах позавчера.

Еврей вздохнул и добавил:

– Хотел бы и я побывать в Падуе, взглянуть на университет, где учились мои мальчики.

Мы молча сидели в полной мух комнате. Потом Сартори встал, все так же молча вышли. Когда мы садились в машину, еврей с наполеоновской бородкой положил руку на плечо Сартори и тихо, смиренно сказал:

– Подумать только, я ведь знаю на память всю «Божественную комедию»! – и принялся декламировать: – Nel mezzo del cammin di nostra vita…[132]

Машина тронулась, евреи в черном пропали в пыльной туче.

– Ja, es ist ein Volk ohne Kultur[133], – сказал Фишер, покачав головой.

– Вы не правы, – возразил я, – румыны народ великодушный и воспитанный. Я люблю румын, это смелые люди, за всю историю они не раз проявили великодушие и чувство долга, проливая кровь за своего Христа и короля. Это простой народ, народ добрых крестьян. И не их вина, если люди, которые должны были подавать им пример, прогнили душой и телом до самых костей. Румынский народ не повинен в уничтожении евреев. Погромы, и в Румынии тоже, были организованы и развязаны по указке и при попустительстве властей. И не вина народа, если трупы евреев были четвертованы, подвешены на крюках, как телячьи туши, и оставлены висеть в мясницких Бухареста под веселый смех Железной гвардии.

– Я понимаю и разделяю ваше возмущение, – сказал Франк. – В Польше, благодарение Богу, отчасти и мне, вам не довелось и никогда не доведется видеть подобного ужаса. Нет, mein lieber Малапарте, в Польше, в немецкой Польше вам не представится ни случая, ни предлога выразить ваши благородные чувства возмущения и сострадания.

– О, на вас я, конечно, не могу жаловаться. Это было бы неосмотрительно. Вы посадили бы меня по меньшей мере в концентрационный лагерь.

– И Муссолини совершенно не протестовал бы.

– Нет, ни в коей мере. Ему не нужны неприятности.

– Знаете, – подчеркнул Франк, – я справедлив, чту закон и у меня есть sense of humour. Приходите ко мне без колебаний, если у вас есть что сказать мне по части справедливости и законности. Мы в Варшаве, а не в Яссах, и я не начальник ясской полиции. Вы забыли наш уговор? Помните, что я сказал вам, когда вы приехали в Польшу?

– Вы предупредили, что подвергнете меня строгому надзору гестапо, но я буду иметь право думать и поступать как свободный человек. Вы заверили, что я смогу свободно выражать свои мысли и вы сами будете откровенны со мной, что будете совершенно точно соблюдать правила игры в крикет.

– Наш уговор в силе и сегодня, – сказал Франк, – разве я нарушил хоть раз правила крикета? В доказательство моей откровенности скажу, что Гиммлер не доверяет вам. Я защищал вас, утверждая, что вы не только честный, но и свободный человек, что в Италии вы подверглись тюремному заключению и преследованиям за ваши книги, за ваш вольный дух и за неосторожность enfant terrible, а вовсе не потому, что вы – непорядочный человек. В доказательство правдивости моего о вас суждения я сказал, что, проезжая Швецию – а добираясь на финский фронт, вы делали это не раз, – вам было бы весьма несложно остаться в Швеции политическим эмигрантом, и никто не смог бы тому воспрепятствовать, но вы не сделали этого, потому что вы – военный корреспондент, вы носите мундир итальянского офицера и честь не позволяет вам стать дезертиром. Я сказал еще, что ваши книги публикуются в Англии, Франции и Америке, поэтому вы писатель, с которым следует считаться, что в наших интересах предоставить вам доказательства того, что немецкая Польша – страна свободная, как и Швеция. Чтобы быть совершенно искренним с вами, скажу, что я посоветовал Гиммлеру подвергнуть вас обыску при выезде из Польши. Разве я обязан раскрывать вам, что я посоветовал это Гиммлеру? В любом случае, я вас предупреждаю теперь. Лучше поздно, чем никогда. Разве это не крикет, не правда ли?

– Это почти крикет, – ответил я с улыбкой, – хотя было бы лучше, если бы вы посоветовали Гиммлеру обыскать меня при въезде в Польшу. А чтобы дать вам в свою очередь доказательства моей порядочности, я хочу рассказать, чем занимался во время пребывания Гиммлера в Варшаве.

И я рассказал Франку о письмах, посылках со съестным, о деньгах, переданных со мной польскими беженцами в Италии своим родным и близким в Варшаве.

– Ach so! Ach so! – воскликнул Франк и рассмеялся. – И это под самым носом у Гиммлера! Ach wunderbar! Под носом у Гиммлера!

– Wunderbar! Ach wunderbar! – вскричали все и шумно рассмеялись.

– Я надеюсь, это и есть крикет, – сказал я.

– Да, это настоящий крикет! – воскликнул Франк. – Браво, Малапарте! – он поднял бокал и сказал: – Prosit!

– Prosit! – сказал я и поднял бокал.

– Prosit! – сказали все.

Мы выпили по-немецки одним духом.

Все встали, и фрау Бригитта Франк проводила нас в соседнюю круглую комнату, свет в которую проникал сквозь две застекленные выходящие в парк двери, в ней когда-то была спальня маршала Пилсудского. Отсвет снега (по голым ветвям деревьев прыгали маленькие серые птички; закутанные в снег статуи Аполлона и Дианы стояли на перекрестке аллеи; часовые вышагивали с винтовками наперевес) мягко расплывался по стенам, мебели и по глубоким коврам.

– В этой комнате, – сказал Франк, – в кресле, где сидит Шмелинг, умер маршал Пилсудский. Я распорядился, чтобы все осталось на своих местах, как было при нем, приказал унести только кровать, – и мягко добавил: – Память маршала Пилсудского заслуживает нашего уважения. Маршал умер, глядя в парк, в этом кресле, стоящем между дверьми. На расположившемся в нише против дверей диване сидели фрау Фишер и генерал-губернатор Франк. Кровать маршала Пилсудского была когда-то на месте дивана. Рядом с креслом, в котором сейчас сидел боксер Макс Шмелинг, старый маршал с бледным, испещренным синими венами лицом, с длинными висячими усами, широким лбом, увенчанным торчащими в короткой стрижке жесткими волосами, ждал, когда Макс Шмелинг встанет и уступит ему место. Франк прав: память Пилсудского заслуживает уважения.

Франк громко обсуждал со Шмелингом спортивные события.

Было жарко, в воздухе пахло коньяком и табаком. Понемногу накатывало оцепенение: я слышал голоса Франка и фрау Вехтер, видел Шмелинга и губернатора Фишера с рюмками коньяка у рта, видел фрау Фишер, поворачивающуюся с улыбкой к фрау Франк, теплое облако обволакивало меня, неторопливо приглушало голоса и лица. Надоевшие голоса и лица. Оставаться здесь было невмоготу, меня ждал Смоленский фронт, это тоже, увы, крикет, да, это тоже крикет.

В какой-то момент до моего сознания дошли слова Франка: он обращался ко мне с приглашением провести несколько дней в Закопане, знаменитом зимнем курорте в Татрах.

– Перед войной Ленин тоже провел несколько месяцев в Закопане, – говорил, смеясь, Франк.

Я отвечал, или мне казалось, что отвечал, что не могу, мне надо ехать на фронт, потом заметил, что говорю:

– Почему бы и нет? Пять-шесть дней в Закопане я провел бы с удовольствием.

Франк вдруг встал, мы все встали тоже, и он предложил прогуляться по гетто.

Мы вышли из Бельведера. В первую машину сели фрау Фишер, фрау Вехтер и я с генерал-губернатором Франком, во вторую – фрау Бригитта Франк, губернатор Фишер и Макс Шмелинг. Остальные разместились в двух других. Мы проехали Уяздовскую аллею, повернули на Сенную улицу, по Маршалковской подъехали к входу в «запретный город» и перед широким проемом в красной кирпичной стене, возведенной немцами вокруг гетто, остановились и вышли из машин.

– Взгляните, – сказал Франк, – разве это похоже на страшную бетонную стену, утыканную пулеметами, как пишут о том англичане и американцы? – и добавил, смеясь: – Евреи, бедолаги, все больны грудью, стена, по крайней мере, защитит их от ветра.

Что-то показалось мне знакомым в вызывающем голосе Франка: неясная, смиренная жестокость и печаль.

– Ужасная безнравственность этой стены, – заметил я, – состоит не в том только, что она не дает евреям выйти из гетто, а в том, что она не запрещает им входить туда.

– И все же, – сказал, смеясь, Франк, – хотя самовольный выход из гет то карается смертью, евреи выходят и входят, когда им заблагорассудится.

– Перелезают через стену?

– Вовсе нет, – сказал Франк, – выходят через подкопы, через норы, они прокапывают их ночью под стеной, а днем прикрывают листьями и землей. Они протискиваются через норы и идут в город купить съестного и одежду. Вся торговля черного рынка проходит через эти норы. Иногда кто-то из крыс попадает в ловушку, это дети восьми-десяти лет, не старше. Рискуют жизнью из спортивного интереса. Это тоже крикет, не так ли?

– Рискуют жизнью? – вскричал я.

– В сущности, им больше нечем рисковать, – ответил Франк.

– И это вы называете игрой по правилам крикета?

– Естественно, в каждой игре свои правила.

– В Кракове, – сказала фрау Вехтер, – мой муж построил вокруг гетто стену на восточный манер, с элегантными поворотами и изящными зубцами. Краковские евреи, конечно же, не могут жаловаться. Очень элегантная стена в еврейском стиле.

Все рассмеялись, стуча ногами по заледеневшему снегу.

– Ruhe, тише, – сказал солдат, с винтовкой наизготовку он стоял на коленях, спрятавшись за сугробом.

Солдат направил винтовку в сторону вырытой у подножия стены норы и прицелился. Второй солдат стоял сзади тоже на колене и наблюдал. Вдруг он выстрелил. Пуля ударила в стену возле норы.

– Промазал! – весело воскликнул солдат и передернул затвор.

Франк подошел к солдатам и спросил, в кого те стреляют.

– В крысу, – ответили оба и громко рассмеялись.

– В крысу? Ach so! – сказал Франк, вставая на колено, чтобы смотреть поверх солдатской спины.

Мы подошли тоже. Дамы смеялись и приподнимали юбки, как всегда делают дамы, услышав о крысах.

– Где крыса? – спросила фрау Бригитта Франк.

– Achtung! – сказал солдат, наводя прицел.

Из вырытой под стеной норы выглянул черный растрепанный чубчик, высунулись две руки и легли на снег. Мальчик.

Выстрел, опять мимо. Голова исчезла.

– Дай-ка сюда, – сказал нетерпеливо Франк, – ты и винтовку не умеешь держать.

Он выхватил у солдата винтовку и прицелился.

Тихо падал снег.

Часть третья. Собаки

VIII

Зимняя ночь

В витрине скорняка-татарина среди шкурок норки, горностая, белки, черно-бурой лисицы и голубого, белого и платинового песцов лежала шкура собачья, жалкая и омерзительная: это был черно-белый английский сеттер с длинной, тонкой шерстью, с пустыми глазницами, плоскими ушами и сплющенной мордой. Ценник на ухе заявлял: «Шкура английского чистопородного сеттера – 600 финских марок». Мы остановились перед витриной, меня охватило отвращение.

– Что, никогда не видел перчаток из собачьего меха? Такие носил финский полковник Лукандер, мы встречались с ним на Ленинградском фронте, – сказал граф Августин де Фокса. – Я хочу купить пару перчаток из собачьего меха и отвезти на показ в Мадрид. Шкурка спаниеля гладкая и мягкая, а у легавой – пожестче. На дождливую погоду неплохо иметь перчатки из раф-терьера. Здешние женщины носят даже сумки и муфты из собачьего меха. Собачий мех подчеркивает женскую красоту.

Де Фокса улыбался, искоса поглядывая на меня.

– Собаки – великодушные создания, – сказал я.

Был конец марта 1942-го. По боковой улице мы вошли в парк Эспланады возле отеля «Савой» и стали спускаться к Торговой площади у порта, где высились рядом посольство Швеции, здание в неоклассическом стиле, и дворец президента Финляндии в стиле Энгеля. Холод стоял собачий, казалось, шагаешь по бритвенным лезвиям. Невдалеке от меховой лавки находился магазин, специализировавшийся на гробах, в витрине которого заманчиво располагались белые, черные и красного дерева сверкающие домовины с большими бляхами из серебра. Отдельно стоял сияющий серебряными накладками детский гробик.

– J’adore ça[134], – сказал де Фокса, остановившись полюбоваться гробами. Де Фокса чужда сентиментальность, и, как всякий добрый испанец, он неравнодушен к погребениям и загробному миру, чтит только душу, а тело, кровь, страдания, болезни и язвы несчастной людской плоти его совершенно не интересуют. Ему нравится говорить о смерти, он веселится как на празднике при виде похоронной процессии, останавливается и с наслаждением любуется гробами в витринах, с удовольствием говорит о ранах, язвах и уродствах, но побаивается привидений. Он умен, душевен и воспитан, может, слишком остроумен, чтобы быть человеком большого ума. Хорошо знает Италию, знаком с большей частью моих флорентийских и римских друзей, подозреваю, что мы в одно время были влюблены в одну женщину, не подозревая о существовании друг друга. Несколько лет он провел в Риме в должности секретаря посольства Испании, пока не был выдворен из страны за то, что в своих донесениях испанскому министру иностранных дел Серрано Суньеру и за игрой в гольф в Аквасанте упражнялся в остроумии в адрес графини Эдды Чиано.

– Представляешь, я жил в Риме три года, – признался он мне однажды, – и не знал, что графиня Эдда Чиано – дочь Муссолини.

Мы спускались по Эспланаде, и Августин де Фокса рассказал, как однажды вечером попал с друзьями на вскрытие могил на древнем мадридском кладбище Сан-Себастьяно. Шел 1933 год, Испания в то время была республикой. Оказавшись перед необходимостью навести порядок в городе согласно новому плану, республиканское правительство издало декрет о закрытии старого кладбища. Де Фокса с друзьями, среди которых были молодые мадридские писатели Сезар Гонсалес Руано, Карлос Мираллес, Агостин Виньола и Луис Эскобар, пришли на кладбище, когда уже стемнело и многие могилы были разрыты и опустошены. Крышки домовин были сняты, в гробах покоились тореро в боевых нарядах, генералы в парадных мундирах, священники, юноши, зажиточные буржуа, простые девицы, знатные дамы, дети. Молодой покойнице, похороненной с флаконом духов в руке, поэт Луис Эскобар посвятил лирический стих «Прекрасной донне по имени Мария Консепсьон Элола». Агостин Виньола тоже посвятил поэтический опус бедному моряку, умершему в Мадриде и волей судеб погребенному вдали от моря на унылом кладбище. Де Фокса со товарищи, будучи слегка навеселе, встали на колени перед гробом моряка и прочли заупокойную молитву. Карлос Мираллес возложил на грудь покойному лист бумаги с карандашным наброском лодки, рыбины и волн, все осенили себя крестом со словами: «Во имя Севера, Юга, Востока и Запада». На могиле студента по имени Новильо висела еле видная эпитафия: «Господь прервал учебу юноши, дабы преподать ему единую истину». В гробу с богатыми серебряными оковками лежало мумифицированное тело молодого французского вельможи, графа де ла Мартиньера, эмигрировавшего в Испанию вместе с другими легитимистами в 1830 году после низложения Карла X. Сезар Гонсалес Руано склонил голову перед графом де ла Мартиньером и провозгласил: «Приветствую тебя, преданный королю отважный французский дворянин, твои уста молчат, но пред твоим ликом я кричу, я издаю клич, который сотрясет твой прах: “Да здравствует король!”». Республиканские гвардейцы тут же взяли Сезара Гонсалеса под белы ручки и препроводили его в каталажку.

Де Фокса в обычной своей манере громко говорил и живо жестикулировал.

– Августин, – сказал я, – говори тише, тебя слышат привидения.

– Привидения? – пробормотал де Фокса, побледнел и оглянулся.

Дома, деревья, статуи и скамьи в парке Эспланады сверкали под ледяным призрачным отблеском снега, укрывавшего белым пологом северный вечер. Пьяные солдаты болтали с девицей на углу улицы Миконкату.

На тротуаре перед отелем «Кемп» вышагивал взад-вперед жандарм. Над крышами домов на проспекте Маннергейма простиралось белое, без единой складки небо, небо без ряби, как на старой, выцветшей фотографии. Огромные железные буквы рекламы сигарет «Клуби» над крышей дворца Усисуома четко выделялись на фоне неба, как скелет огромного насекомого. Стеклянные башни здания Стокманна и высотного отеля «Торни» покачивались в бледном воздухе.

Вдруг на рекламном щите я увидел два слова: «Лингафонный институт». Ничто так не напоминает мне финскую зиму, как пластинки Лингафонного института. Всякий раз, когда я вижу в газете рекламу: «Изучайте иностранные языки по лингафонному методу», всякий раз, когда мне приходится прочесть эти два магических слова – «Лингафонный институт», я вспоминаю финскую зиму, призрачный лес и зальдевшие озера Финляндии.

И всякий раз, когда мне случится услышать о пластинках Лингафонного института, я закрою глаза и увижу Яакко Леппо, приземистого, упитанного человека, втиснутого в мундир финского капитана, его круглое белое лицо с выступающими скулами, маленькие, настороженные, прищуренные, с холодным отблеском серые глаза. Увижу моего друга Яакко Леппо сидящим с рюмкой в руке перед граммофоном в библиотеке своего дома в Хельсинки, а вокруг него – Лииси Леппо, мадам П*, Посол П*, граф Августин де Фокса, Титу Михайлеску, Марио Орано, все с рюмками в руках, готовые слушать хриплый граммофонный голос; я увижу Яакко Леппо, поднимающего рюмку с коньяком: «Màlianne, на здоровье», и всех остальных, поднимающих рюмки: «Màlianne». Всякий раз при виде надписи «Лингафонный институт» я вспомню финскую зиму, вспомню ночь, проведенную в доме Яакко Леппо с рюмкой в руке, вспомню хриплый голос граммофона и наши «màlianne» друг другу.

В два пополуночи мы только закончили наш уже второй или третий ужин и сидим в библиотеке перед огромным кристаллом оконного стекла, смотрим на Хельсинки, медленно погружающийся в снег город. Из этого белого, молчаливого кораблекрушения, как вершины мачт, выглядывают: колоннада дворца парламента, гладкий, серебристый фасад здания Почты, а вдали, на фоне деревьев Эспланады и Бруннспаркена, – башня Стокманна из стекла и бетона и небоскреб «Торни».

Термометр за окном показывает сорок пять градусов ниже нуля.

– Сорок пять градусов ниже нуля – вот Акрополь Финляндии, – говорит де Фокса.

Яакко Леппо время от времени поднимает рюмку с коньяком и говорит:

– Màlianne.

Я только вернулся с Ленинградского фронта, пятнадцать дней я только и делал, что говорил «màlianne» везде: в чаще карельских лесов, в выкопанных во льду корсу, в траншеях, в лотталах, на дорогах Карельского перешейка всякий раз, когда наши сани встречали другие сани – везде все пятнадцать дней я только и делал, что поднимал стакан и говорил «màlianne». В поезде на Виипури я провел ночь, говоря «màlianne» директору отделения железной дороги Виипури, зашедшему в наше купе проведать Яакко Леппо. Приземистый крепкий финн с припухшим бледным лицом, он сбросил тяжелую овчинную шубу и оказался в вечернем костюме, из-под белоснежного галстука выглядывало горлышко бутылки, втиснутой между крахмальной сорочкой и сияющей белизны жилетом. Он возвращался в Виипури с трехдневной свадьбы сына, возвращался к своим паровозам, вагонам, к своей конторе, откопанной из-под развалин разрушенной советскими снарядами станции.

– Странно, – сказал он, – я столько выпил сегодня, а ни в одном глазу. (Мне казалось, что выпил он очень мало, а пьян был в стельку.) Минуту спустя он достал из-под жилета бутылку, из кармана – пару стаканов, наполнил их до краев коньяком и сказал:

– Màlianne.

Я сказал:

– Màlianne.

Мы провели ночь, говоря «màlianne» и молча глядя друг другу в глаза. Иногда он порывался сказать что-то на латыни (единственный язык, который мы знали оба), показывал на ощетинившийся чернотой, призрачный нескончаемый лес, убегавший назад вдоль железной дороги, и говорил:

– Semper domestica silva![135] – потом добавлял: – Màlianne.

Потом он будил Яакко Леппо, somno vinoque sepulto[136] на своей полке, совал ему в руку стакан и говорил:

– Màlianne.

Не открывая глаз, Яакко Леппо говорил «màlianne», выпивал одним духом и падал на полку. Это продолжалось, пока мы не приехали в Виипури и не распрощались среди развалин станции, сказав друг другу «vale»[137].

Все пятнадцать дней я только и делал, что говорил «мàlianne» во всех корсу и во всех лотталах на перешейке и в Восточной Карелии. Я говорил «мàlianne» в Виипури лейтенанту Свартстрёму и остальным офицерам его взвода; говорил «мàlianne» в Териоки, в Александровке, в Райкколе, на берегу Ладоги офицерам и сиссит полковника Мерикаллио, говорил в траншеях под Ленинградом артиллерийским офицерам полковника Лукандера; я говорил «мàlianne» в tepidarium[138] в сауне, национальной финской бане, после спешного выхода из calidarium[139], где температура достигает 160 градусов выше нуля, и после кувыркания в снегу на опушке леса при температуре 42 градуса ниже нуля; я говорил «мàlianne» в доме художника Репина под Ленинградом и смотрел в сад, где живописец покоится среди деревьев, а внизу в конце улицы – первые дома Ленинграда, белесые под нескончаемой тучей дыма, висящего над городом.

Время от времени Яакко Леппо поднимал рюмку и говорил «мàlianne». Посол П*, один из высших чиновников Министерства иностранных дел, тоже говорил «мàlianne». И мадам П* и Лииси Леппо тоже говорили «мàlianne». И де Фокса говорил «мàlianne». И Титу Михайлеску и Марио Орано говорили «мàlianne». Все сидели в библиотеке и через огромное оконное стекло смотрели, как город медленно терпит кораблекрушение в снежной буре, а вдали на горизонте возле острова Суоменлинна тонут в ледяной мгле корабли-пленники.

Пока не пришел тот деликатный час, когда финны становятся унылыми, с недоверием смотрят в глаза друг другу, покусывают нижнюю губу, пьют молча, не говорят «мàlianne» и с трудом сдерживают в себе великий гнев. Я хотел тайком улизнуть, де Фокса тоже, но Посол П* схватил его за руку и стал говорить:

– Mon cher Ministre, vous connaissez Monsieur Ivalo, n’est-ce pas?[140] Ивало был начальником департамента Министерства иностранных дел.

– Это один из моих лучших друзей, – согласился де Фокса, – человек редкого ума, а мадам Ивало – очаровательнейшая женщина.

– Je ne vous ai pas demandé si vous connaissiez Madame Ivalo. Je voulais savoir si vous connaissiez Monsier Ivalo[141], – сказал Посол П*, глядя на де Фокса маленькими недоверчивыми глазками.

– Да, отличнейше знаю, – отвечал де Фокса, глазами умоляя меня не оставлять его одного.

– Savez-vous ce qu’il m’a dit à propos de l’Espagne et de la Finlande? Je l’ai rencontré ce soir au bar du Kämp. Il était avec le Ministre Hakkarainen. Vous connaissez le Ministre Hakkarainen, n’est-ce pas?[142]

– Советник Хаккарайнен очаровательный человек, – ответил де Фокса, разыскивая глазами Титу Михайлеску.

– Savez-vous, m’a dit Monsieur Ivalo, quelle est la diférence entre l’Espagne et la Finlande?[143]

– Она отмечена на термометре, – сказал осмотрительный де Фокса.

– Pourquoi sur le thermomètre? Non, elle n’est pas marquée sur le thermomètre[144], – раздраженно сказал Посол П*. – La diférence est que l’Espagne est un pays sympathisant mais pas belligérant, et que la Finlande est un pays belligérant mais pas sympathisant[145].

– Ха-ха-ха! Весьма забавно! – рассмеялся де Фокса.

– Pourquoi riez-vous?[146] – подозрительно спросил Посол П*.

Яакко Леппо сидел на рояльном табурете недвижим, как татарин в седле, и сверлил де Фокса своими узкими раскосыми глазами, горящими темной ревностью: он злился, что Посол П* не пригласил его присоединиться к беседе.

Потом пробил тот опасный час, когда финн сидит, свирепо склонив голову долу, не говорит «màlianne», пьет в одиночку, будто никого нет рядом и никто его не видит, и вдруг начинает разговаривать как бы сам с собой. Марио Орано исчез, улизнул на цыпочках так, что никто не заметил, не заметил даже я, хотя и следил за каждым его движением, но Орано прожил в Финляндии два или три года и прекрасно изучил непростое искусство тайного побега из финского дома в тот миг, когда бьет опасный час. Я хотел улизнуть тоже, но всякий раз, когда мне удавалось добраться до двери, я чувствовал пронзающий мне спину холод, оборачивался и натыкался на мрачный взгляд Яакко Леппо, сидящего на рояльном табурете, как татарин в седле.

– Уходим, – сказал я де Фокса, улучил момент и схватил его за руку. Но в это время Посол П* подошел к де Фокса и странным голосом спросил:

– Est-ce vrai, mon cher Ministre, que vous avez dit à Mrs. McClintock qu’elle avait des plumes je ne sais plus en quel endroit?[147]

Де Фокса отбивался, отвечал, что неправда.

Но Посол П* говорил, бледнея:

– Comment! Vous niez?[148]

Я говорил де Фокса:

– Не отрицайте, ради Бога, не отрицайте.

Посол П* наступал, бледнея еще больше:

– Vous niez donc? Avouez que vous n’avez pas le courage de me répéter ce que vous avez dit à Mrs. McClintock[149].

Я говорил де Фокса:

– Ради Бога, повтори ему, что ты сказал Елене Макклинток.

И де Фокса принялся рассказывать, как однажды на вечере у посла Соединенных Штатов, господина Артура Шенфельда, где он был вместе с Еленой Макклинток и Робертом Миллсом Макклинтоком, секретарем посольства Соединенных Штатов, и с приехавшими позже послом Вишистской Франции М. Юбером Гереном и мадам Герен. Мадам Герен спросила Елену Макклинток, не испанка ли она, как это можно судить по ее внешности и произношению. Елена Макклинток, чилийская испанка, забыв о присутствии посла Испании, ответила: «Malheureusement, oui»[150].

– Ah! Ah! Très amusant, n’est-ce pas?[151] – воскликнул Посол П* и похлопал де Фокса по плечу.

– Подождите, история не закончена, – нетерпеливо сказал я.

Де Фокса продолжил рассказ:

– Я сказал мадам Макклинток: «Ma chère Hélène, quand on est de l’Amérique de Sud, et l’on n’est pas d’origine espagnole, on porte des plumes sur la tête»[152].

– Ah! Ah! Ah! Ahà très amusant! – вскричал Посол П*, повернулся к мадам П* и сказал: – Tu as compris, chérie? Les Espagnols, en Amérique de Sud, portent des plumes sur la tête![153]

Я прошептал де Фокса:

– Пошли отсюда, ради Бога.

Но тут пробил сентиментальный час, когда финны становятся нежными, начинают глубоко вздыхать над пустыми стаканами и смотреть друг на друга влажными, слезливыми глазами. Именно в тот момент, когда мы с де Фокса подошли к откинувшейся в кресле с томным, удрученным видом Лииси Леппо просить позволения уйти, Яакко Леппо встал и громко объявил:

– А теперь я хочу вам поставить одну хорошую пластинку, – и гордо добавил: – У меня есть граммофон.

Он подошел к граммофону, выбрал из кожаного футляра пластинку, покрутил ручку, поставил иглу на край диска и обвел всех суровым взглядом. Все молча ждали.

– Это китайская пластинка, – сказал он.

Носовой голос выдал длинный урок китайского произношения, мы слушали в религиозном почтении.

Потом Яакко Леппо сменил диск, покрутил ручку и объявил:

– Это индостанский диск.

Урок произношения хинди был выслушан в почтительной тишине.

Потом пришел черед уроков турецкой грамматики, арабского произношения, наконец, пяти лекций японской грамматики и произношения. Все молча слушали.

– Напоследок, – сказал Яакко Леппо, крутя ручку, – послушаем великолепный диск.

То был урок произношения французского, преподаватель Лингафонного института продекламировал в нос «Озеро» Ламартина. Мы прослушали в набожном экстазе. Когда гнусавый голос умолк, Яакко Леппо повел вокруг растроганным взглядом и сказал:

– Ma femme a appris ce disque par coeur. Veux-tu, chérie?[154]

Лииси Леппо поднялась, медленно пересекла зал, встала рядом с граммофоном, вскинула голову, подняла руки и, глядя в потолок, продекламировала все «Озеро» Ламартина с тем же произношением, с тем же носовым прононсом диктора Лингафонного института.

– C’est merveilleux, n’est-ce pas?[155] – сказал растроганный Яакко Леппо.

Было пять утра. Не помню, что происходило дальше до момента, когда мы с де Фокса оказались на улице. Стоял собачий холод. Ночь была светла, мягко, с легким серебряным отсветом блестел снег. Мы подошли к моей гостинице, де Фокса пожал мне руку и сказал:

– Màlianne.

– Màlianne, – ответил я.

Посол Швеции Вестманн сидел перед окном библиотеки и ждал нас. Серебристый отблеск ночного снега мягко растворялся в теплом полумраке, отсвет кожи книжных переплетов проступал золотыми прожилками. Неожиданно загорелся свет, осветив высокую и стройную, четко прочерченную, как граффити на старом шведском серебре, фигуру посла Вестманна. Его движения, застывшие от беззвучно вспыхнувшего света, развеялись и прекратились, а маленькая голова, прямые сухие плечи на миг явились мне холодной неподвижностью мраморных бюстов шведских королей, выстроенных в ряд на высоком дубовом цоколе библиотеки. Серебро волос на его широком лбу сверкало уже мраморным блеском, а на строгом, благородном лице блуждала ироничная усмешка, подобие призрачной тени отрешенной улыбки.

В натопленном зале рассеянный теплый свет двух больших, стоявших посреди стола серебряных канделябров терялся в белом отблеске ледяного пространства заснеженной площади, с упрямой настойчивостью бившегося в запотевшие оконные стекла. И хотя красноватый отблеск свечей окрашивал в телесный цвет белоснежную скатерть фламандского льна, приглушал холодную наготу фарфора из Мариенберга и Рёстранда, смягчал ледяное сверкание хрусталя из Оррефорса и резкость силуэтов старого датского серебра, что-то призрачное и вместе с тем ироничное висело в воздухе, если, конечно, ирония вообще свойственна призрачным видениям. Неуловимая магия северных ночей, проникая в комнату тонким отблеском ночного снега, держала нас в сетях своего очарования; нечто призрачное было и в бледности наших лиц, в неспокойно блуждающих взглядах, в самих наших словах.

Де Фокса сидел под окном, в его лице отражался лабиринт голубых прожилок, проступающих на белизне ночного снега; наверное, чтобы подавить в себе очарование от северных ночей, он заговорил об испанском солнце, цветах, запахах, звуках, испанских вкусовых ощущениях, солнечных днях и звездных ночах Андалузии, о сухом прозрачном ветре с плоскогорий Кастилии, о голубом небе, что камнем обрушивается на погибель быку. Вестманн слушал, прикрыв глаза, сидя в отраженном от снега свете, он вдыхал ароматы испанской земли, вслушивался в долетающие через покрытое льдом море сочные звуки и плотские голоса испанских улиц и испанских домов, любовался пейзажами, искрящимися горячими, пылающими цветами, портретами и натюрмортами, сценками на улицах и аренах, в домах и на балах, в похоронных или иных процессиях, в триумфе и идиллии Испании, которые де Фокса описывал своим звонким голосом.

Вестманн несколько лет был послом Швеции в Мадриде, а в Хельсинки его отозвали для проведения важных дипломатических переговоров, сразу после окончания которых он должен был вернуться в Испанию, чтобы снова занять свой пост. Он любил Испанию с тайным неистовством, чувственным и романтичным одновременно, слушал графа де Фокса со смесью целомудрия, ревности и обиды, как несчастливый воздыхатель внимает удачливому обладателю любимой им женщины. («Je ne suis pas votre rival, je suis le mari. L’Espagne est ma femme, et vous êtes son amant»[156], – говорил ему де Фокса. «Hélas!» – отвечал со вздохом Вестманн.)

В его любви к Испании был непередаваемый оттенок чувственного вожделения и мистического ужаса, как всегда бывает в любви северного человека к средиземноморским краям; то же самое чувственное отвращение видно на лицах зрителей в древних «Триумфах Смерти», где загробные сцены, вид извлеченных из могил зеленых трупов, простертых нагими на солнце, как дохлые ящерицы, на фоне мясистых, дурманяще пахнущих цветов, вызывают у присутствующих священный ужас, вожделение влекущее и отталкивающее одновременно.

– Испания, – говорил де Фокса, – чувственная и тяготеющая к загробному миру страна. Но не страна привидений. Родина привидений – Север. На улицах Испании можно встретить мертвецов, но не привидения.

И он рассказал о запахе смерти, превалирующем во всем испанском искусстве и литературе, о мертвенных пейзажах Гойи, живых трупах Эль Греко, о гниющих лицах королей и грандов Испании, написанных кистью Веласкеса на фоне золоченой архитектуры, пурпура и бархата в зеленой, золотистой тени дворцов, церквей и монастырей.

– В Испании, – сказал Вестманн, – нередко встречаются призраки. J’aime beaucoup les spectres espagnols. Ils sont très gentils, et très bien élevés[157].

– Это не призраки, – возразил де Фокса, – это мертвецы. Это не воплощенные образы, это существа из плоти и крови. Они едят, пьют, любят и смеются как живые. Но это мертвые тела. Они выходят не ночью, как все призраки, а среди бела дня, среди солнечного дня. Что делает Испанию страной глубоко живой, так это ее мертвецы, которых встретишь шагающими по дороге, сидящими в кафе, коленопреклоненными в церковной молитве. Они проходят неторопливо и молча, сверкая черными очами на зеленом лике, среди веселящейся толпы в городах и весях по праздничным и базарным дням, среди живого люда, который смеется и любит, поет и пьянствует. А те, кого вы зовете призраками, не испанцы, это чужеземцы. Они приходят издалека, неизвестно откуда, и приходят, только если вы окликнете их по имени или призовете магическим словом.

– Вы верите в магическое слово? – спросил с улыбкой Вестманн.

– Каждый добрый испанец верит в него.

– И знаете хоть одно? – спросил Вестманн.

– Я знаю много, но одно обладает сверхъестественной силой и вызывает призраков.

– Произнесите, хотя бы шепотом.

– Я не смею. Боюсь, – сказал де Фокса и слегка побледнел, – это самое страшное и опасное слово испанского языка. Ни один настоящий испанец не рискнет произнести его. Священное слово: услышав его, призраки выходят из небытия и идут к тебе. Фатальное слово для того, кто его произносит, и для того, кто слышит. Положите на этот стол мертвеца, и я не моргну глазом. Но не зовите призрака, не открывайте ему дверь. Я умру от страха.

– Скажите нам, по крайней мере, значение этого слова, – сказал Вестманн.

– Это одно из названий змеи.

– У змей благозвучные имена, – сказал Вестманн, – в трагедии Шекспира Антоний называет Клеопатру нежным змеиным именем.

– О! – воскликнул де Фокса и побледнел лицом.

– Что с вами? Вы не смеете произнести? А из уст Антония оно звучит с медовой сладостью. Никто никогда не называл Клеопатру именем нежнее. Подождите, – добавил Вестманн, довольный своей жестокостью, – думаю, я точно вспомню слова, вложенные Шекспиром в уста Антония…

– Замолчите, прошу вас! – вскричал де Фокса.

– Если мне не изменяет память, – продолжал Вестманн с жестокой улыбкой, – Антоний звал Клеопатру…

– Ради Бога, замолчите! – крикнул де Фокса. – Не вздумайте произнести это слово громко. Это магическое слово нужно проговаривать тихо, вот так… – и, едва шевеля губами, произнес: – Culebra[158].

– Ах, змея! – сказал, смеясь, Вестманн. – И вы пугаетесь такой малости? Слово как слово, я не вижу в нем чего-то таинственного и ужасного. Если не ошибаюсь, – добавил он, подняв глаза к потолку, будто пытаясь вспомнить, – Шекcпир использовал слово «snake», оно звучит не так нежно, как испанское «culebra». О mi culebra del antiguo Nilo…[159]

– Не нужно повторять, прошу вас, – сказал де Фокса, – это слово приносит несчастье. Сегодня ночью умрет кто-то из нас или из близких.

В этот момент открылась дверь, на стол подали великолепного лосося из озера Инари, розового лосося, нежного и сверкающего, светящегося сквозь потрескавшуюся, покрытую серебристой чешуей шкуру, переливающуюся тонкими зелеными и бирюзовыми тонами – они напоминали древние шелка, в какие, по словам де Фокса, одевали статую Мадонны в испанских сельских церквях. Похожая на рыбью голову с натюрморта Брака, голова лосося лежала на тончайших травах, – такие прозрачные, как женские волосы, водоросли растут в реках и озерах Финляндии. Вкус рыбы вызывал далекое воспоминание о водах, лесах и облаках, а во мне – еще и воспоминание об озере Инари летней ночной порой, освещенном бледным арктическим солнцем озере под зеленым, по-детски нежным небосводом. Розовый цвет, пробивавшийся между серебристой чешуей лосося, был цветом облака, когда ночное солнце замирает на краю горизонта, как апельсин на подоконнике, а легкий ветерок шумит в листьях деревьев, в светлых водах, в прибрежной траве, легко пробегает через реки, озера, через безбрежные леса Лапландии; он того же розового цвета, что мигает, живой и глубокий, в серебряной ряби на глади озера Инари, когда солнце посреди арктической ночи бредет по зеленому небу, прочерченному тонкими синими венами.

Лицо де Фокса окрасилось тем же розовым, что проступал между чешуйками лосося.

– Жаль, – сказал он, – что знамя СССР не такого же розового цвета!

– Кто знает, что случилось бы с бедной Европой, – сказал я, – если бы знамя СССР было розового цвета лосося и dessous des femmes[160].

– К счастью, – сказал Вестманн, – в Европе все выцветает. И очень вероятно, что мы катимся в Средневековье розового лососевого цвета.

– Я часто спрашиваю себя, – сказал де Фокса, – какую функцию будут нести интеллектуалы нового Средневековья? Бьюсь об заклад, они воспользуются возможностью и еще раз попытаются спасти европейскую цивилизацию.

– Интеллектуалы, – сказал Вестманн, – неисправимы.

– Старый настоятель монастыря в Монтекассино, – сказал я, – тоже часто задается этим вопросом.

И рассказал, как граф Гавронский (польский дипломат, женатый на Лючане Фрассати, дочери сенатора Фрассати, в то время бывшего послом Италии в Берлине) бежал в Рим после немецкой оккупации Польши; временами он проводил целые недели в лесах аббатства. Старый архиепископ дон Грегорио Диамаре, аббат монастыря в Монтекассино, беседуя однажды с Гавронским о варварстве, в которое война грозила бросить Европу, заметил, что в самые темные времена Средневековья монахи аббатства спасали западную цивилизацию, переписывая древние латинские и греческие манускрипты. «А что сегодня должны делать мы, чтобы спасти культуру Европы?» – заключил почтенный аббат. «Faites-les retaper à la machine par vos moines»[161], – ответил Гавронский.

После белого мозельского, пахнущего влажным от дождя сеном (которому мягкое, розовое мясо лосося, просвечивающее сквозь серебряные чешуйки, придавало вкус пейзажа озера Инари под ночным солнцем), в бокалах засверкало кроваво-красное бургундское. От запеченного карельского кабана с большого серебряного подноса летел горячий запах очага. После прозрачного сияния мозельского, после розового лосося, напомнившего о серебряных струях Юутуанйоки, о розовых облаках на зеленом небе Лапландии, бургундское и кабан, едва снятый с пахнущего сосновыми дровами очага, напомнили о земле.

Нет другого такого вина на земле, как красное вино Бургундии: в колеблющемся свете свечей и белом снежном сиянии оно несет в себе цвет земли, пурпурно-золотистый цвет холмов Кот-д’Ора на закате. Его глубокое дыхание насыщено запахами трав и листьев, как летняя ночь в Бургундии. Как никакое другое, это вино так сродни опускающимся сумеркам, так дружественно ночи, вино «Нюи-Сен-Жорж», оно и именем – ночное, глубокое и мерцающее, как летний вечер в Бургундии. Оно сияет кровью на пороге ночи, как пламень заката на краю хрустального горизонта, зажигает бирюзовые и алые вспышки на пурпурной земле, в траве и листьях деревьев, еще теплящихся ароматами и привкусами умирающего дня. Зверь с приходом ночи забивается в землю: с громким треском ветвей мостится кабан; фазан короткими, беззвучными перелетами ныряет в тень, уже колеблющуюся над лесами и лугами; легкий заяц скользит вдоль первого лунного луча как по натянутой серебряной струне. Это час вин Бургундии. В такое время, такой зимней ночью в освещенной слабым снежным отблеском комнате стойкий аромат вина «Нюи-Сен-Жорж» вызывал в памяти воспоминания о летнем вечере в Бургундии, об опустившейся на горячую землю ночи.

Де Фокса и я смотрели друг на друга и улыбались, теплая волна обволакивала душу, мы смотрели и улыбались, как если бы неожиданное воспоминание о земле унесло прочь печальное очарование северной ночи. Затерянные в ледяной, заснеженной пустыне, в стране ста тысяч озер, в нежной и суровой Финляндии, где запах моря проникает даже в отдаленные лесные заросли Карелии и Лапландии, где ты узнаешь блеск переливающейся воды в голубых и серых глазах людей и животных (и в неторопливых, как у пловцов, сдержанных жестах людей, шагающих по улицам, освещенным девственным снежным светом, или гуляющих летними ночами по аллеям парка, подняв глаза к голубовато-зеленому, висящему над крышами влажному мерцанию в бесконечном дне без рассвета и заката белого северного лета), – при этом неожиданном воспоминании о земле мы ощутили себя земными жителями до мозга костей и озирались с улыбкой, как избежавшие кораблекрушения.

– Skoll![162] – сказал де Фокса растроганным голосом и поднял бокал, нарушая святую шведскую традицию, оставляющую за хозяином дома право призвать гостей выпить приветственным ритуальным словом.

– Я никогда не говорю «skoll», поднимая бокал, – лукаво сказал Вестманн, как бы извиняясь за досадный промах де Фокса. – Один герой в комедии Артура Рейда «Влюбленные» говорит: «London is full of people who have just come from Sweden, drinking skoll and saying snap at each other»[163]. Я тоже пью под skoll и говорю snap[164].

– Тогда snap, – немного по-детски сказал де Фокса, разгоряченный бургундским.

– Snap! – сказал, улыбаясь Вестманн.

Я по его примеру поднял бокал и сказал:

– Snap!

– Qu’il fait bon appartenir à un pays neutre, n’est-ce pas? – сказал де Фокса, обернувшись к Вестманну. – Оn peut boire sans être obligé de souhaiter ni victoires ni défaites. Snap pour la paix de l’Europe[165].

– Skoll! – сказал Вестманн.

– Comment! Vous dites skoll, à présent?[166] – сказал де Фокса.

– J’aime me tromper, de temps en temps[167], – сказал Вестманн с иронией.

– J’adore le mot snap, – сказал де Фокса, поднимая бокал, – snap pour l’Allemagne, et snap pour l’Angleterre[168].

– Snap pour l’Allemagne, – сказал Вестманн с забавной торжественностью, – et skoll pour l’Angleterre[169].

Я тоже поднял бокал и сказал «snap» за Германию и «skoll» за Англию.

– Ты должен говорить за Германию не «snap», а «skoll», – сказал мне де Фокса, – Германия – союзник Италии.

– Лично я – не союзник Германии. Война, которую ведет Италия, это личная война Муссолини, а я не Муссолини, и ни один итальянец не есть Муссолини. Snap за Муссолини и Гитлера.

– Snap за Муссолини и Гитлера! – повторил де Фокса.

– И snap за Франко, – сказал я.

Де Фокса заколебался, потом сказал:

– Snap и за Франко тоже! – и повернувшись в Вестманну: – Знаете историю про партию в крикет, что разыграл Малапарте в Польше с генерал-губернатором Франком? – и рассказал о моем договоре с Франком и как я спокойно раскрыл ему, что раздал во время приезда Гиммлера в Варшаву письма и деньги, переданные польскими беженцами из Италии родным и близким в Польше.

– И Франк не выдал вас? – спросил Вестманн.

– Нет, не выдал, – ответил я.

– Ваша авантюра с Франком действительно из ряда вон, – сказал Вестманн, – он должен был передать вас гестапо. Приходится признать, что он удивительно повел себя с вами.

– Я был уверен, что он не предаст меня, – сказал я. – То, что могло показаться неосторожностью, было на самом деле мудрой предосторожностью. Дав ему понять, что считаю его джентльменом, я сделал Франка моим сообщником. Хотя позже он расквитался за мою искренность, заставив дорого заплатить за свое вынужденное сообщничество.

Я рассказал, как через несколько недель после моего отъезда из Варшавы он решительно апеллировал к итальянскому правительству, протестуя против нескольких моих статей о Польше, обвиняя меня в том, что я встал на сторону поляков. Он настаивал, чтобы я не только официально опроверг опубликованное, но и направил ему извинительное письмо. Но я был уже в безопасности в Финляндии и, конечно же, ответил ему «snap».

– Si j’avais été à ta place, je lui aurais répondu merde[170], – сказал де Фокса.

– C’est un mot bien difficile à prononcer, dans certains cas[171], – заметил, смеясь, Вестманн.

– Vous me croyez donc incаpable de répondre à un Allemand ce que Cambronne, à Waterloo, a répondu à un Anglais?[172] – сказал де Фокса с достоинством. Повернувшись ко мне, он добавил: – Ты угощаешь меня ужином, если я скажу немцу, что он – дерьмо?

– Ради Бога, Августин, подумай, ты же посол Испании, – ответил я со смехом, – одним этим словом ты втянешь испанский народ в войну с гитлеровской Германией!

– Испанцы бросались в драку и за значительно меньшее. Я скажу «дерьмо» во имя Испании.

– Дождитесь, по крайней мере, пока Гитлер дойдет до Ватерлоо, – сказал Вестманн, – к несчастью, он только у Аустерлица.

– Нет, ждать я не могу, – сказал де Фокса и значительно прибавил: – Хорошо, я буду Камбронном при Аустерлице.

По счастью, в этот момент на стол подали блюдо с boules, шарами из мягкого теста, изумительно вкусными, которые сестры из монастыря Сакре-Кёр называют по-вольтерьянски «pets de none», «пуками монашки».

– Ce mets de nonne ne vous rapрelle rien[173]? – спросил Вестманн де Фокса.

– Cela me rappelle l’Espagne, – сказал де Фокса серьезно. – L’Espagne est pleine de couvents et de pets de nonne. Comme catholique et comme Espagnol, j’apprécie beaucoup la délicatesse avec laquelle vous me rappelez mon pays[174].

– Je ne faisais aucune allusion, ni à l’Espagne ni à la religion catholique, – сказал Вестманн, дружески улыбаясь. – Ce mets de couvent me rappelle mon enfance. Ne vous rappelle-t-il pas aussi votre enfance? Tous les enfants aiment beaucoup cela. Chez nous aussi, en Suède, où il n’y a pas de couvents, il y a tout de même de pets de nonne. Cela ne vous rajeunit pas?[175]

– Vous avez une manière charmante de rajeunir vos hôtes, – сказал де Фокса. – Ce mets exquis me fait penser à l’immortelle jeunesse de l’Espagne. En tant qu’homme, je ne suis plus, hélas! un enfant, mais en tant qu’Espagnol je suis jeune et immortel. Malheureusement on peut aussi être jeune et pourri. Les peuples latins sont pourris[176].

Он замолчал, уронив голову, потом резво встрепенулся и гордо сказал:

– C’est tout de même une noble pourriture. Savez-vous ce que me disait l’autre jour un de nos amis de la Légation de États-Unis? Nous parlions de la guerre, de la France, de l’Italie, de l’Espagne, et je lui disais que les peuples latins sont pourris. Il se peut que tout cela soit pourri, m’a-t-il répondu, mais ça sent bon[177].

– Люблю Испанию, – сказал Вестманн.

– Я благодарен вам до глубины души за любовь к Испании, – сказал де Фокса и улыбнулся Вестманну сквозь ледяной блеск хрусталя. – Mais quelle Espagne aimez-vous? Celle de Dieu, ou celle des hommes?[178]

– Celle des hommes, naturellement[179], – ответил Вестманн.

Граф де Фокса разочарованно взглянул на Вестманна.

– Вы тоже? – сказал он. – Северные люди любят в Испании только человеческое. А ведь все молодое и бессмертное в Испании принадлежит Богу. Нужно быть католиком, чтобы понять и полюбить Испанию подлинную, Испанию Господа. Ведь Господь – католик и испанец.

– Я протестант, – сказал Вестманн, – и меня очень удивило бы, если бы Господь оказался католиком. Но я ничего не имею против того, чтобы он был испанцем.

– Если Бог есть, он – испанец. Это не кощунство, это моя вера.

– Когда я через несколько месяцев вернусь в Испанию, – сказал Вестманн несколько иронично, – обещаю вам, дорогой де Фокса, посвятить больше времени Испании Господа и поменьше – человека.

– Надеюсь, – сказал де Фокса, – испанский Господь заинтересует вас больше гольфа в Пуэрта-де-Йерро.

Он рассказал, как молодой английский дипломат после возвращения посольства Англии по окончании гражданской войны из Бургоса обратно в Мадрид, прежде всего занялся выяснением, правда ли что пятая лунка на поле для гольфа в Пуэрта-де-Йерро повреждена фашистской гранатой.

– Это оказалось правдой? – спросил обеспокоенный Вестманн.

– Нет, благодарение Богу! Пятая лунка оказалась невредимой, – ответил де Фокса, – то была, по счастью, намеренная дезинформация, запущенная антифашистской пропагандой.

– Тем лучше! – воскликнул Вестманн, облегченно вздохнув. – Признаюсь, у меня перехватило дыхание. В современной цивилизации, дорогой де Фокса, лунка на поле для гольфа, к сожалению, имеет такое же значение, как и готический собор.

– Помолимся Господу, чтобы он сохранил хотя бы лунки для гольфа, – сказал де Фокса.

В сущности, де Фокса не было дела ни до лунок, ни до готических соборов. Он был убежденным католиком, хоть и на испанский манер: достаточно сказать, что религиозные вопросы он рассматривал как свои собственные и отстаивал перед лицом Церкви и в вопросе католического сознания свободу духа, исповедовал знаменитую испанскую дерзость, ничего общего не имевшую со свободой духа Вольтера. Таким же было его отношение к любому политическому и социальному вопросу и к любой проблеме искусства. Он был фалангистом в той же мере, в какой любой испанец является коммунистом или анархистом – в сугубо католической. Де Фокса называл это «стоять спиной к стене». Всякий испанец – свободный человек, но стоящий спиной к стене: высокой, гладкой, непреодолимой католической стене, стене теологической, которая и есть стена старой Испании, она же стенка, к которой ставят людей (анархистов, республиканцев, монархистов, фашистов, коммунистов) карательные отряды, та самая стенка, перед которой совершаются аутодафе и теологические диспуты. Хоть он и был представителем франкистской Испании в Финляндии (Юбер Герен, посол Франции Петена, называл де Фокса «послом вишистской Испании»), это не мешало ему презрительно высмеивать Франко и его революцию. Де Фокса принадлежал к молодому испанскому поколению, пытавшемуся подвести под марксизм феодальный, католический фундамент и, как он сам говорил, сдобрить ленинизм теологией, примирить традиционную католическую Испанию с молодой пролетарской Европой. А теперь он сам смеялся над откровенными иллюзиями собственного поколения и провалом этой трагической и смехотворной попытки.

Когда он говорил об испанской гражданской войне, я думал, что свободно устремленное сознание привело его к пониманию противоречий в собственных рассуждениях, к признанию законности и истинности политических, моральных и интеллектуальных позиций противников Франко, как это было в тот вечер, когда он говорил о президенте Испанской Республики Асанье и о его «тайном дневнике», в котором тот день за днем и час за часом отмечал и комментировал все самые незначительные, мельчайшие подробности революционных событий и гражданской войны: цвет неба каждого часа и дня, журчание фонтана, шум ветра в листве деревьев, эхо стрельбы на соседней улице; бледность, наглость, жалость, боязнь, цинизм, предательство, притворство; эгоизм епископов, генералов, политиков, придворных, знати, профсоюзных вожаков, испанских грандов, анархистов, приходящих с советами, просьбами, предложениями, соглашениями, предательством и продажностью. Конечно, «тайный дневник» Асаньи, на который Франко наложил руку, не публиковался, но и не был уничтожен. Де Фокса прочел его, он говорил о нем как о чрезвычайном документе, где президент явился необычно отстраненным от событий и людей, одиноким в чистом, отвлеченном пространстве человеком. Но иногда де Фокса оказывался странным образом неуверенным в отношении самых простых вопросов, которые в глубине своего католического сознания он считал давно и определенно для себя решенными, как это случилось в Белоострове под Ленинградом.

Несколькими днями раньше в Святую пятницу мы с де Фокса оказались в окопах Белоострова. В пятистах метрах за колючей проволокой и двойной линией советских окопов и дотов мы увидели двух русских солдат, открыто шагавших в ногу вдоль опушки леса, они несли на плечах еловое бревно. Балансируя руками, они шли по снегу с некоторой бравадой. Это были два сибиряка высокого роста в серых каракулевых надвинутых на лоб шапках, длинных до пят шинелях песочного цвета и с винтовкой за плечом; они казались гигантами, увеличенными ослепляющим, насыщенным солнцем снегом. Полковник Лукандер обратился к де Фокса:

– Господин посол, не хотите ли, я прикажу выпустить пару снарядов по тем двум?

Упакованный в маскхалат де Фокса, посмотрел на полковника из-под капюшона:

– Сегодня Святая пятница, я не хотел бы в такой день отяготить мою совесть смертью двух человек. Если вправду хотите доставить мне удовольствие, не стреляйте.

Полковник Лукандер очень удивился:

– На этой войне мы солдаты.

– Вы правы, – сказал де Фокса, – mais moi je ne suis ici qu’en touriste[180].

Удивлял тон его голоса и жесты обиженного человека, побледневшее лицо, крупные капли пота на лбу. Де Фокса ужасала не мысль о приношении жертвы из двух человек в его честь, а то, что их могли убить в день Святой пятницы.

Полковник Лукандер, то ли не поняв взволнованного французского де Фокса, то ли действительно пожелав оказать ему честь, сочтя отказ обычной вежливостью, приказал-таки выпустить пару снарядов по двум русским. Сибиряки остановились, проследили за свистом снарядов, разорвавшихся в нескольких шагах, не причинив им вреда, и пошли дальше. Увидев так и не бросивших елового бревна, балансирующих как ни в чем не бывало солдат, де Фокса улыбнулся, покраснел и с сожалением сказал:

– Жаль, что сегодня Святая пятница! Я охотно полюбовался бы, как эти бравые парни взлетают на воздух. – И указав рукой поверх бруствера окопа на огромный купол православного Исаакиевского собора, качающегося вдалеке над серыми крышами осажденного города, добавил: – Посмотрите на купол, comme elle est catholique, n’est-ce-pas?[181]

В сравнении с ироничным, улыбающимся Вестманном де Фокса выглядел упитанным сангвиником, с его полным пунцовым лицом против худощавого, чистого лица Вестманна он выглядел католическим бесом, сидящим во время ритуального представления на церковных ступенях перед ангелом в серебристых покровах. Его изысканное богохульство отягощалось иногда чем-то чувственным, может, неотвязной гордыней, свойственной латинянам и часто мешающей им, а испанцам особенно, выразить непроизвольное движение души, потаенное побуждение, свободную и непринужденную игру ума. В нем чувствовалась лукавая подозрительность, боязнь раскрыться, обнажить тайники души, показать себя беззащитным в минуту опасности. Я слушал и молчал; призрачный блеск снега, в котором утопал розовый свет свечей, холодное сверкание хрусталя, фарфора, серебра придавали словам, улыбкам и взглядам привкус произвольности и отвлеченности, ощущение постоянно угрожающей и обходимой ловушки.

– Рабочие ведь не христиане, – говорил де Фокса.

– Отчего же? Они тоже naturaliter, по исповеданию христиане, – отвечал Вестманн.

– Определение Тертуллиана нельзя применять к марксистам, – говорил де Фокса, – рабочие naturaliter – марксисты. Они не верят в ад и рай. Вестманн посмотрел на него лукавым взглядом:

– А вы верите?

– Я? Нет, – отвечал де Фокса.

На столе возник монастырский шоколадный, круглый, как колесо, торт, украшенный лиственным орнаментом из сахара и фисташек, зеленых и таких весенних на фоне монашеской рясы из шоколада. Де Фокса завел разговор о Дон-Жуане, Лопе де Веге, Сервантесе, Кальдероне, о Гойе и Федерико Гарсиа Лорке. Вестманн говорил о сестрах Сакре-Кёр, об их вышивках, сладостях и молитвах на сладостном французском, несколько устаревшем, идущем скорее от «Принцессы Клевской», чем от Паскаля, (скорее от «Опасных связей», чем от Ламенне[182], добавил де Фокса). Он рассказывал о поколениях молодых испанцев, о спортивности их католической веры, об их религиозном рвении по отношению к Деве Марии, к святым, к спорту, об их христианском идеале (уже не святой Луиджи с лилией, не святой Игнатий с посохом, а молодой пролетарий в велосипедистской или футбольной майке, член профсоюза или компартии с окраин Мадрида или Барселоны). Он поведал, что в гражданскую войну в Испании почти все футболисты были за красных, а тореро – почти все за Франко. Публика на боях быков состояла из фашистов, а на футбольных матчах – из марксистов.

– En bon catholique, et en bon Espagnol, je serais prêt à accepter Marx et Lénine si, au lieu de devoir partager leurs théories sociales et politiques, je pouvais les adorer comme des saints[183], – говорил де Фокса.

– Rien ne vous empêche de les adorer comme des saintes, – отвечал Вестманн, – Vous vous mettriez bien à genoux devant un Roi d’Espagne. Pourquoi ne pourrait-on pas être communiste par droit divin?[184]

– C’est bien là l’idéal de l’Espagne de Franco[185], – отвечал, смеясь, де Фокса. Когда мы встали из-за стола, была уже поздняя ночь. Мы сидели в библиотеке в кожаных креслах перед выходящими в порт большими окнами и следили за полетом чаек вокруг вмурованных в лед пароходов. Снежный отблеск бился в стекло холодным, мягким крылом морской птицы. Я наблюдал за Вестманном, который легко и бесшумно, как прозрачная тень, двигался в призрачном свете. Его светлые голубые глаза походили на стеклянные белые глаза античных статуй, серебряные волосы обрамляли лоб как оклад византийской иконы, у него был прямой, тонкий нос, узкие бледные губы, несколько усталые, маленькие руки с длинными, худыми пальцами, отполированными вековыми прикосновениями к коже поводьев и седел, шкуре лошадей и породистых собак, к фарфору и ценным тканям, бокалам древней балтийской посуды и к трубкам Лиллехаммера и Данхилла. Сколько белоснежных горизонтов, водных просторов, бескрайних лесов в этих голубых глазах северного человека! Какая высокая ясная тоска в светлых, почти белых глазах, благородная древняя печаль современного мира, осознающего свою гибель. А сколько одиночества в этом бледном лбу!

Некая прозрачность была в нем: руки, касающиеся бутылок с портвейном и виски и стаканов из сверкающего хрусталя, казалось, растворялись в воздухе, такими легкими и бесплотными делал их призрачный снежный отсвет. Он двигался по комнате как тень, как добрый призрак: движения мягко огибали поверхность мебели, бокалов, бутылок, спинок кожаных кресел. Запах портвейна и виски смешивался с тонким ароматом английского табака, с древним, усталым запахом кожи и скупым запахом моря. Но вот с площади донесся странный звук, горестный, изнемогающий голос. Мы вышли на балкон. На первый взгляд площадь казалась пустой. Перед нами простиралось заледеневшее море, и сквозь хрупкую снежную белизну проглядывали неясные очертания островка шведского яхт-клуба, островов архипелага, дальше – старая крепость Суоменлинна, резко врезавшаяся в ледяной горизонт. Взгляд цеплялся за холм с Обсерваторией, за деревья Бруннспаркена с нагими, поблескивающими изморосью ветвями. Хриплый стон, поднимавшийся с площади, звучал подавленным криком, криком боли, в котором олений рев переходил в ржание умирающей лошади.

– Проклятая culebra! – воскликнул де Фокса в суеверном ужасе.

Привыкнув к ослепляющему блеску снега, мы различили, как нам показалось, темное пятно на портовом причале, расплывшееся очертание, оно медленно двигалось. Мы вышли на площадь и подошли к нему. При нашем появлении пятно издало громкий стон и, задыхаясь, смолкло.

Лось. Прекрасный лось с крупными рогами, торчащими как ветви зимнего дерева на широком, округлом лбу под красноватой шерстью, густой и короткой. Большой черный глаз, бездонный влажный глаз, в котором светилась блестящая слеза. Раненый лось со сломанной ногой. Наверное, он упал, прыгая через трещины, зияющие в мраморе заледеневшего моря. Он пришел из Эстонии через ледяную пустыню Финского залива или с острова Аланд, может, с берегов Ботнического залива или с побережья Карелии. Привлеченный запахом жилья и теплым человеческим духом, зверь дотащился до причала и лежал теперь на снегу, тяжело дыша и глядя на нас бездонным влажным глазом.

Когда мы подошли ближе, лось попытался встать на передние ноги, упал и застонал. Крупный, как большая лошадь, лось с кротким, ласковым взглядом нюхал воздух и узнавал знакомый запах; он притащился через площадь к президентскому дворцу, прополз через открытую калитку в почетный двор и растянулся у подножия короткой лестницы между двумя неподвижными часовыми, стоящими в стальных касках и с винтовками наперевес по обеим сторонам больших дверей.

Обычно президент Финской Республики Ристо Рюти в такое время еще спал. Но сон президента республики более чуток, чем сон короля. Разбуженный стонами раненого лося, президент Ристо Рюти послал узнать причину необычных звуков. И вскоре на пороге президентского дворца появился первый адъютант президента полковник Слёрн.

– Bonsoir, Monsieur le Ministre, – удивленно сказал полковник Слёрн, заметив посла Швеции Вестманна.

Потом узнал посла Испании графа де Фокса и сказал с еще большим удивлением:

– Bonsoir, Monsieur le Ministre…

Потом, увидев меня, воскликнул:

– Vous aussi?[186]

И добавил, обратившись к Вестманну:

– Il ne s’agit pas d’une démarche officielle, j’espère[187].

Он побежал докладывать президенту Республики, что послы Швеции и Испании вместе с раненым лосем ждут перед воротами дворца.

– С раненым лосем? Чего они хотят от меня в такой час? – удивленно спросил президент Ристо Рюти.

Был час ночи. Но в Финляндии любовь к животным не только моральная норма, которой финны следуют всем своим великодушным сердцем, это государственный закон, и вскоре президент Ристо Рюти появился на пороге в высокой меховой шапке, закутанный в тяжелую волчью шубу. Сердечно поздоровавшись с нами, он подошел к раненому лосю, наклонился, осмотрел сломанную ногу и негромко заговорил с животным, поглаживая его шею затянутой в перчатку рукой.

– Держу пари, – сказал де Фокса, – перчатки президента из собачьего меха.

– Почему не спросить его самого?

– Ты прав, – ответил де Фокса, подошел к президенту и, поклонившись, спросил: – Puis-je vous demander, si vos gants sont en peau de chien?[188]

Не знавший французского президент Ристо Рюти в замешательстве оглянулся, взглядом попросил помощи первого адъютанта, который, тоже смутившись, негромко перевел странный вопрос посла Испании. Президент республики очень удивился, притворился непонимающим или ему показалось невозможным толком понять, что, собственно, хотел узнать посол Испании, а сам тем временем искал смысл необычного вопроса и политический намек, который он мог содержать.

Пока стоящий возле лося в снегу на коленях президент Ристо Рюти смущенно смотрел на де Фокса, поглядывая на свои перчатки, через площадь в направлении дипломатического квартала Бруннспаркена случилось проезжать автомобилю с послом Бразилии Паолу де Сузасом Дантасом, секретарем посольства Дании графом Адамом де Мольтке-Хюйтфельд том и секретарем посольства вишистской Франции Пьером д’Уаром. Понемногу весь дипломатический корпус собрался возле раненого лося и президента республики. Количество зрителей все увеличивалось, по мере того как, привлеченные необычным зрелищем и дипломатическими номерами машин, стоящих глухой ночью перед дворцом президента республики, другие машины останавливались по дороге в Бруннспаркен, из них выдвигались дипломаты, подходили и здоровались любопытствующими и обеспокоенными голосами.

Тем временем, пока полковник Слёрн бегал звонить в казармы кавалеристов полковнику ветеринарной службы, подъехали посол Румынии Ноти Константиниде с одним из секретарей посольства Титу Михайлеску, посол Хорватии Фердинанд Бошнякович с секретарем посольства Марьяном Андрашевичем и посол Германии Виперт фон Блюхер.

– Ah! Ces Blücher, ils arrivent toujours à temps[189], – тихо проговорил де Фокса и, сказав послу Германии «Bonsoir», вскинул руку в гитлеровском приветствии, также и приветствии испанской Фаланги.

– Comment! Vous aussi vous levez la patte, maintenant?[190] – тихо спросил секретарь посольства вишистской Франции Пьер д’Уар.

– Vous ne trouvez pas qu’il est préférable de lever une patte que d’en lever deux?[191] – ответил с улыбкой де Фокса.

Пьер д’Уар милостиво принял выпад и снисходительно ответил:

– Cela ne m’étonne pas dans le temps on travaillait du bras et on salutait du chapeau, à présent on salue du bras et on travaille du chapeau[192].

Де Фокса рассмеялся и сказал:

– Bravo d’Huart! Je me rends à votre esprit[193], – и, повернувшись ко мне, тихо спросил: – Что, к дьяволу, означает «travailler du chapeau»? «трудиться, не снимая шляпы»?

– Это значит, что у каждого под шляпой усердствуют свои тараканы, – ответил я.

– On n’a jamais fini d’apprendre le français[194], – сказал де Фокса.

Простертый на снегу меж двух часовых, окруженный небольшой толпой иностранных дипломатов, – куда добавились еще несколько солдат, две девицы навеселе, несколько моряков из порта, двое жандармов с винтовками, – лось жалобно стонал, отфыркиваясь и крутя огромной головой: он тянулся лизнуть свою сломанную ногу. Вертя головой, лось зацепил концом ветвистых рогов край шубы президента Ристо Рюти; неожиданный рывок заставил президента республики пошатнуться, он наверняка упал бы, если бы посол Германии фон Блюхер вовремя не подхватил его под руку. «Ха-ха-ха!» – смеясь, воскликнули хором иностранные дипломаты, как если бы невинный жест посла Германии имел политико-аллегорическое значение.

– Pèrkele! – воскликнула одна из девиц, увидев пошатнувшегося президента. («Pèrkele» по-фински значит просто «дьявол», но это одно из тех слов, которое в Финляндии нежелательно произносить, как это было с английским словом «bloody», «кровавый», во времена королевы Виктории.) Дипломаты посмеялись над смелым утверждением девицы, тем временем стоявшие рядом с президентом кинулись отцеплять его шубу от лосиных рогов. В тот момент подошел запыхавшийся Рафаэль Хаккарайнен, начальник протокольного отдела Министерства иностранных дел Финляндии, он подошел как раз вовремя, чтобы услышать запретное «pèrkele», слетевшее с губ веселой девицы. Советник Хаккарайнен задрожал всем телом под теплым покровом своей куньей шубы.

Это была единственная в своем роде сцена: заснеженная площадь, белые призрачные дома, закованные в лед пароходы и группа людей в дорогих шубах и высоких меховых шапках вокруг раненого лося, лежащего на пороге дворца между двумя часовыми. Сцена зачаровала бы любого из шведских или французских живописцев, таких, как Шёльдебрандт или Виконт де Бомон, которые в конце XVIII и в начале следующего столетия забирались в гиперборейские края с карандашом и картоном для рисования. Полковник ветеринарной службы и солдаты, подъехавшие тем временем на санитарной машине, засуетились возле лося, терпеливо следившего за человеческой возней кротким влажным глазом. Всеобщими усилиями с помощью президента республики, послов и двух веселых девиц лося взгромоздили в машину, которая медленно тронулась и исчезла в глубине Эспланады в ослепительном снежном сиянии.

Дипломаты остались еще ненадолго поболтать, закурив по сигарете и постукивая ногами по льду. Холод был собачий.

– Спокойной ночи и большое спасибо, – сказал президент республики, сняв шапку и раскланявшись.

– Bonne nuit, Monsieur le Président, – ответили дипломаты, сняв шапки и склонившись в глубоком поклоне.

Обменявшись громкими прощальными словами, небольшая толпа разошлась; машины отъехали с легким шумом моторов в направлении Бруннспаркена, солдаты и девицы, матросы и жандармы рассеялись по площади, смеясь и перекликаясь. Вестманн, де Фокса и я направились к посольству Швеции, обернувшись взглянуть на двух часовых по бокам президентских дверей и на кровавое пятно, исчезавшее потихоньку под снежной поземкой.

Мы снова уселись перед камином в библиотеке, покуривая и попивая в тишине. Слышался отрывистый собачий лай – голос печали, почти человеческий голос, придававший светлой ночи и подсвеченному сияющим снежным пламенем ясному небу теплое, полнокровное ощущение. Это был единственный живой и близкий голос в ледяном молчании призрачной ночи; сердце забилось сильнее. Ветер доносил треск заледенелого моря. Березовые дрова трещали в камине, алые отблески пламени метались по стенам, по золоченым корешкам книг, по мраморным бюстам королей Швеции, выстроившихся вдоль дубового цоколя библиотеки. Я думал о старых карельских иконах, где ад изображен не очищающим пламенем, а глыбами льда с закованными в нем грешниками. Слабо долетал собачий лай, наверное, с борта заточенного во льду у острова Суоменлинна парусника.

И тогда я рассказал о собаках Украины, о днепровских «красных собаках».

IX

Красные собаки

После многодневных дождей топкое море черной украинской грязи медленно разливалось до горизонта. В осеннем разливе грязь неторопливо вздувалась забродившей хлебной квашней. С безбрежной равнины вместе с ветром долетал ее запах, насыщенный запахами несжатой, оставленной гнить на корню пшеницы и сладким, усталым ароматом подсолнечника. Из черного зрачка подсолнуха по одному выпадали семечки, по одной опадали длинные желтые ресницы вокруг большого круглого глаза, теперь белого и пустого, как глаз слепца.

С передовой возвращались немецкие солдаты; добравшись до деревенской площади, они молча швыряли на землю винтовки. Покрытые с головы до пят черной грязью, заросшие многодневной щетиной люди с запавшими, как у подсолнухов, ставшими белыми и потухшими глазами. Офицеры смотрели на солдат, на брошенные на землю винтовки и молчали. Blitzkrieg, молниеносная война, пожалуй, закончилась, пришел черед Dreissigjährigerblitzkrieg, молниеносной тридцатилетней войны. Выигрышная война, похоже, закончилась, начиналась война проигрышная. В глубине потухших глаз немецких солдат и офицеров зарождался белый страх, я видел, как он расширялся, пожирая зрачок, опаляя корни ресниц; реснички опадали по одной, как длинные желтые лепестки подсолнечника. Когда немец начинает испытывать страх, когда в его кости внедряется таинственный немецкий страх, он вызывает наибольший ужас и жалость. Вид его становится жалким, жестокость – печальной, мужество – безмолвным и безнадежным, и тогда немец делается злобным. Меня жег позор оттого, что я христианин, как и они, мне было стыдно. Русские пленные, которых вели с фронта, были уже не теми, что в первые месяцы войны, они были не теми, что в июне, в июле, в августе месяце, когда немецкие солдаты гнали их в тыл через украинскую степь пешком, по солнцепеку, целыми днями пешком по пыли красной и по пыли черной. В первые месяцы войны сельские женщины выходили на порог, смеясь и плача от радости, они бегом подносили пленным еду и питье. «Ох, бедные-бедные!» – причитали они. Они приносили еду и питье немцам конвоя, сидящим на площади на скамейках с автоматами на коленях возле гипсовой, опрокинутой в грязь статуи Ленина или Сталина, покуривающим и весело болтающим между собой немцам. Во время часового привала в селе русских пленных оставляли почти на свободе, они могли уйти и вернуться, даже войти в дом, помыться нагишом у колодца, но по свистку немецкого капрала каждый бегом занимал свое место, колонна отправлялась, выходила из села и с песней утопала в зеленом и желтом покрове бесконечной степи. Женщины, старики и дети долго шли за колонной, плакали и смеялись, потом останавливались, долго стояли и прощались, махали руками, посылали уходящим под палящим солнцем пленным поцелуи с кончиков пальцев, те оборачивались и кричали: «До свиданья, дорогая!»

Пожалуй, победная война кончилась, начиналась война на проигрыш, начиналась молниеносная тридцатилетняя война, и колонны русских пленных становились все реже, солдаты конвоя не шагали больше с винтовками на плече, болтая между собой и смеясь, а плотно замыкали колонну с боков, кричали хриплыми голосами, направив на пленных черный, блестящий зрачок автомата. Бледные, истощенные пленные тащились по грязи голодные и бессонные; женщины, старики и дети смотрели на них полными слез глазами, тихо говорили «ничего, ничего», у них не было больше ничего – ни куска хлеба, ни стакана молока, – немцы унесли все, пограбили все; ничего, ничего. «Ничего, дорогая, ничего. Все равно, все равно», – отвечали пленные. Колонна без остановки проходила село под дождем под отчаянное четкое «все равно, все равно, все равно», утопая в океане черной грязи.

Потом начались первые «открытые уроки» и первые упражнения в читке во дворах колхозов. Как-то раз мне случилось побывать на таком уроке в колхозе одного села возле Немировского. С тех пор я навсегда отказался бывать на упражнениях в читке. «Warum nicht?[195] – говорили мне офицеры генерала фон Шоберта. – Почему вы не хотите побывать на открытых уроках? Очень интересный опыт, sehr interessant».

Пленных построили в колхозном дворе. Вдоль стен забора под большими навесами стояли вперемешку сотни сельскохозяйственных машин: косилки, прополочные культиваторы, плуги, молотилки. Шел дождь, пленные вымокли до нитки. Они стояли так уже два часа, стояли молча, опираясь друг о друга, – все белокурые парни с бритыми головами, голубоглазые, с крупными чертами лица. Широкие разлапистые руки с мозолистым большим пальцем, толстым и корявым. Почти все крестьяне. Рабочие, большей частью механики и колхозные специалисты, отличались от других ростом и руками: они были повыше, худые и незагорелые, с твердым взглядом и тусклыми глазами, худыми руками с длинными пальцами; гладкий большой палец отполирован работой с молотком, рубанком, гаечными ключами, отвертками, рычагами мотора.

Во дворе появился немецкий фельдфебель в сопровождении переводчика. Маленький, упитанный фельдфебель, я называл таких феттфебелями[196]. Он встал перед пленными, расставил пухлые ноги и начал речь, как добрый отец семейства. Он сказал, что всех проэкзаменуют по чтению; кто выдержит экзамен с честью, станет писарем в конторе концлагеря, остальных пошлют на земляные работы подсобными рабочими или землекопами.

Переводчиком был маленький худой ефрейтор не старше тридцати лет с бледным лицом в красных прыщах, он родился в России среди этнических немцев Мелитополя и говорил по-русски со странным немецким акцентом. (В первую нашу с ним встречу я шутя сказал, что Мелитополь значит «медовый город». «Да, в тех краях много меда, – ответил он грубо, потемнев лицом, – но пчел я не держал, я был школьным учителем».) Ефрейтор слово в слово перевел короткую, добродушную речь феттфебеля и добавил менторским тоном отчитывающего школяров учителя, что читать нужно старательно, бегло и с правильным произношением; кто не выдержит экзамен, тот пожалеет.

Пленные слушали в тишине, едва ефрейтор закончил, заговорили все разом между собой. Одни униженно, с видом побитой собаки оглядывались по сторонам, поглядывали тайком на свои мозолистые крестьянские ладони; другие смеялись, довольные и уверенные, что с честью выдержат экзамен и их пошлют писарями в какую-нибудь контору; «эй, Петр, эй, Иван» обращались они к товарищам с простецкой радостью русского крестьянина. Только рабочие молчали, повернув серьезные лица в сторону колхозного правления, где был теперь немецкий штаб. Они посматривали на фельдфебеля, не удостаивая ефрейтора даже взглядом своих запавших, тусклых глаз.

– Ruhe! Тишина! – неожиданно рявкнул фельдфебель.

Подошла группа офицеров во главе со старым, высоким и худым, несколько сутулым полковником с короткими серыми усами, при ходьбе он слегка волочил ногу. Полковник окинул пленных рассеянным взглядом и заговорил монотонно и спешно, глотая слова, торопясь закончить едва начатое, по окончании каждой фразы он, глядя в землю, делал длинную паузу. Он сказал, что выдержавшие экзамен с честью и т. д. и т. д… Ефрейтор перевел слово в слово короткую речь полковника, потом от себя добавил, что правительство Москвы потратило миллиарды на школы, перед войной он был школьным учителем в Мелитополе и знает это; он сказал, что не выдержавшие экзамена пойдут работать чернорабочими и землекопами, тем хуже для них, если ничему не научились в школе. Казалось, его беспокоило, чтобы все читали хорошо и выразительно.

– Сколько их? – спросил полковник, почесав подбородок затянутой в перчатку рукой.

– Сто восемнадцать, – ответил фельдфебель.

– По пять за раз, и две минуты на каждую группу, – сказал полковник.

– За час должны успеть.

– Jawohl[197], – сказал фельдфебель.

Полковник сделал знак одному из офицеров, держащему под мышкой пачку газет, и экзамен начался.

Пятеро пленных сделали шаг вперед, взяли протянутые офицером газеты (старые номера «Известий» и «Правды», найденные в колхозной конторе) и принялись громко читать. Полковник поднял левую руку с ручными часами и остался стоять с поднятой рукой, следя за стрелкой. Газеты напитывались дождем и, намокнув, опадали в руках пленных; бледнея, краснея и потея, они спотыкались на каждом слове, запинались, заикались, путали ударение, пропускали строчки. Читать умели все, но с трудом, за исключением одного, почти мальчика, тот читал уверенно, неторопливо, изредка отрывая взгляд от газеты. Ефрейтор слушал с иронической усмешкой, в которой сквозило легкое презрение, в качестве переводчика он был судьей. Арбитром. Он пристально следил за читавшими, с наигранной, зловещей неторопливостью переводя взгляд с одного на другого.

– Halt![198] – сказал полковник.

Пятеро пленных оторвались от газет и ждали. Когда фельдфебель по знаку арбитра крикнул: «Не сдавшие идут налево, сдавшие – направо», первые четверо не сдавших понуро пошли налево, по рядам пленных пробежал молодой смех, веселый и злорадный крестьянский смех. Даже полковник опустил руку и рассмеялся, офицеры и фельдфебель тоже, засмеялся и ефрейтор. «Ох, бедные, – говорили пленные провалившимся товарищам, – пошлют вас на дорожные работы таскать камни на горбу». И смеялись. Стоявший пока в одиночестве сдавший подсмеивался над неудачливыми товарищами больше всех. Смеялись все, кроме рабочих, эти твердо смотрели в лицо полковнику и молчали.

Пришла очередь следующей пятерки, и эти тоже старались читать, не спотыкаясь на каждом слове, ставя правильно ударение, что удалось только двоим, остальные трое, краснея и бледнея от стыда и тревоги, сжимали в руках газеты и облизывали сухие губы.

– Halt! – сказал полковник.

Пятеро пленных подняли головы и вытерли газетами пот.

– Вы, трое, налево, двое – направо! – пролаял фельдфебель по знаку ефрейтора.

Товарищи подшучивали над провалившими экзамен: «Бедный Иван, бедняга Петр!» – толкали в плечо, мол, придется таскать камни. И смеялись. Один из третьей пятерки читал отлично, он отчетливо произносил слова и поглядывал на полковника. Он читал старый номер «Правды» от 24 июня 1941 года, где на первой странице было написано: «Немцы напали на Россию! Товарищи солдаты, советский народ победит, захватчик будет разбит!» Слова звонко разносились под дождем, смеялся полковник, смеялись ефрейтор и фельдфебель, офицеры, смеялись все, пленные смеялись тоже, с восхищением и завистью глядя на товарища, читавшего как школьный учитель.

– Молодец! – сказал ефрейтор; светящийся от радости, он казался гордым этим пленным как своим учеником.

– Тебе направо, – сказал фельдфебель сладким голосом, дружески подтолкнув сдавшего экзамен.

Полковник посмотрел на фельдфебеля, словно собираясь что-то сказать, но сдержался и слегка покраснел.

Довольные сдавшие в правой группе смеялась, с насмешкой поглядывали на незадачливых товарищей, указывали пальцем на себя: «Мы-то грамотные!», показывали на проваливших экзамен и говорили: «А вам – таскать не перетаскать камни!» Только рабочие, переходящие по одному в правую группу, молчали и упорно смотрели на полковника, пока тот не наткнулся на их взгляд, покраснел и нетерпеливо крикнул:

– Schnell! Быстрее!

Экзамен продлился почти час. Когда последние трое закончили двухминутное чтение, полковник повернулся к фельдфебелю и приказал: «Пересчитать». Фельдфебель стал считать, водя пальцем: «Ein, zwei, drei…» Проваливших экзамен в левой группе оказалось восемьдесят семь, сдавших – тридцать один. По знаку полковника стал говорить ефрейтор с видом недовольного своими школярами учителя. Он сказал, что разочарован, сожалеет, что пришлось многих отсеять, он был бы доволен, если бы экзамен сдали все. В любом случае пусть провалившиеся не падают духом, с ними будут хорошо обращаться, жаловаться не придется, пусть проявят больше усердия в работе, если не преуспели на школьной скамье. Пока он говорил, сдавшие сочувственно посматривали на неудачников, молодые подталкивали друг друга локтем в бок и посмеивались. Когда ефрейтор закончил, полковник приказал фельдфебелю: «Alles in Ordnung. Weg!»[199] – и в сопровождении офицеров направился прямо к штабу. Офицеры оглядывались и тихо переговаривались между собой.

– Вы остаетесь здесь, завтра вас отправят в рабочий лагерь, – сказал фельдфебель левой группе. Повернулся к правой и лающим голосом приказал построиться. Едва пленные построились в шеренгу, касаясь один другого локтем (они смеялись, довольные, и поглядывали на левую группу с насмешливым видом), фельдфебель их быстро пересчитал и сделал знак эсэсовцам, ожидавшим в глубине двора. Потом скомандовал: «Кругом, вперед марш!» Пленные повернулись кругом и пошли, усердно топая ногами по грязи. Когда шеренга оказалась перед стеной колхозного двора, фельдфебель скомандовал «Halt!», повернулся к эсэсовцам, уже расположившимся позади пленных с автоматами наизготовку, прочистил горло, сплюнул и крикнул: «Feuer!»

При звуке выстрелов почти подошедший к дверям штаба полковник остановился и резко обернулся, остановились и обернулись и офицеры. Полковник провел рукой по лицу, как бы вытирая пот, и вместе с офицерами вошел в штаб.

– Ach so! Вот так! – сказал ефрейтор из Мелитополя, проходя мимо меня. – Нужно очистить Россию от этого грамотного сброда. Умеющие хорошо читать и писать рабочие и крестьяне опасны. Все они – коммунисты.

– Natürlich, – ответил я. – Но в Германии все, и рабочие и крестьяне, умеют отлично читать и писать.

– Немецкий народ – народ высокой Kultur.

– Естественно, – ответил я, – народ высокой Kultur.

– Nicht wahr? – сказал со смехом ефрейтор и направился к штабу.

Я остался один посреди двора перед провалившими экзамен по чтению пленными, меня знобило.

Позже, с нарастанием таинственного страха, расползавшегося в их глазах белым пятном, немцы стали расстреливать пленных с плохими ногами, тех, кто не мог ходить; стали сжигать деревни, где отряды по реквизиции не смогли собрать столько-то и столько-то зерна и муки, столько-то и столько-то кукурузы и овса, столько-то и столько-то лошадей, столько-то и столько-то скота. Когда стало не хватать евреев, начали вешать крестьян. Их вешали за шею или за ноги на ветвях деревьев на сельских площадях возле пустых пьедесталов, где еще недавно стоял гипсовый Ленин или Сталин, их вешали рядом с омытыми дождем телами евреев, качавшимися уже много дней под черным небом, рядом с еврейскими собаками, повешенными на тех же ветках, что и хозяева.

– А, еврейские собаки, die jüdischen Hunde, – говорили, проходя мимо, немцы.

По вечерам, когда мы останавливались в селе на ночь (это было в сердце казацких поселений на Днепре) и разжигали огонь для просушки насквозь промокшего обмундирования, солдаты переругивались между собой сквозь зубы и со смехом приветствовали друг друга: «Еin Liter!» Говорили не «Heil Hitler!», а «ein Liter!»[200]. И смеялись, протягивая к огню распухшие ноги в белых волдырях.

Это были первые казацкие села, встретившиеся нам на нашем медленном, нелегком, нескончаемом пути на восток. Старые бородатые казаки сидели на пороге, смотрели на колонны немецких машин и время от времени поглядывали вверх, любуясь ласковым небом, изогнувшимся над бесконечной равниной, прекрасным украинским небом, хрупким и нежным, подпертым на горизонте высокими дорическими колоннами из белоснежных невинных облаков, выросших из глубин пурпурной осенней степи.

«Berlin raucht Juno»[201], – говорили солдаты и, смеясь, бросали старым казакам пустые пачки от сигарет «Юно». Начиналась нехватка табака, и солдаты злились. «Berlin raucht Juno!» – кричали они с насмешкой. Мне вспомнились автобусы и трамваи Берлина с плакатами «Berlin raucht Juno», эскалаторы метро со словами «Berlin raucht Juno», написанными на каждой ступеньке красной краской; я думал о мрачной толпе неухоженных, давно не мытых берлинцев со сверкающими от сального пота пепельными лицами, о женщинах, непричесанных, в наспех заштопанных чулках, с покрасневшими глазами и распухшими руками, о стариках и детях с немилосердными, злобными лицами. Среди этой мрачной испуганной толпы я вновь вижу пришедших в отпуск с русского фронта молчаливых худых солдат, почти все они, даже самые юные, были с признаками раннего облысения, я видел в их глазах ползучее таинственное пятно белого страха и думал о Herrenvolk, нации господ, о бесполезном, жестоком и отчаянном героизме Herrenvolk. «Aus dem Kraftquell Milch»[202], – говорили насмешливо солдаты, швыряя сидящим на пороге старым казакам последние пустые банки от сгущенного молока фирмы «Милей». На этикетке брошенной в грязь пустой банки было написано «Aus dem Kraftquell Milch»; дрожь пробегала по спине, когда я думал о Herrenvolk, о таинственном страхе нации господ.

Ночью я иногда удалялся от бивака или от дома, где находил приют, брал с собой одеяла и устраивал ночлег прямо в пшеничном поле, и там, растянувшись среди мокрых от дождя колосьев, ждал рассвета, вслушиваясь в шум грохочущих грузовиков, топот румынской кавалерии, рокот танковых колонн и гортанный звук хриплой, лающей немецкой речи, резкие крики румын: «Inainte, baièzi, inainte!»[203] Стаи голодных бродячих собак обнюхивали меня, виляя хвостом, маленькие беспородные собаки Украины, криволапые собаки желтоватой масти с красными глазами. Часто одна из собак устраивалась рядом, лизала мне лицо, и всякий раз, когда на ближней тропе звучали шаги или колосья шумели громче от сильного порыва ветра, собака глухо рычала, а я говорил: «Тише, Дмитрий», и мне казалось, что я говорю с человеком, с русским человеком. Я говорил: «Тише, Иван», и мне казалось, я говорю с пленным, с одним из тех, кто старался хорошо читать, сдал экзамен и лежал теперь в грязи с изъеденным известью лицом там, под колхозным забором в деревне возле Немировского.

Однажды ночью я лег в поле подсолнухов. Это были настоящие заросли, подлинный лес; согнув головы на волосатых стеблях, прикрыв большой круглый и черный, затуманенный сном глаз с длинными желтыми ресницами, дремали подсолнечники. Была ясная ночь, усыпанное звездами небо сияло зелеными и голубыми отблесками, как впадина огромной морской раковины. Я крепко заснул, рассвет разбудил меня нежным приглушенным шорохом, похожим на звук босых ног по траве. Я прислушался и затаил дыхание. От ближнего бивака доносились чихающие выхлопы мотора, хриплые голоса перекликались в лесу возле ручья. Вдалеке лаяла собака. На краю горизонта солнце взламывало черную скорлупу ночи, оно поднималось, красное и горячее, над сверкающей росой равниной. Шорох был везде, он становился громче с каждой минутой, похожий на треск пламени или на приглушенный скрип сапог бесконечного полчища, осторожно шагающего через жнивье. Я затаил дыхание и залюбовался подсолнухами, медленно поднимающими желтые веки, тихо открывающими глаза.

Я смотрел, как подсолнухи поднимают головы, мягко поворачиваются на высоких стеблях со все более густым и насыщенным шорохом и обращают большой черный глаз к восходящему солнцу. Это было неторопливое, равномерное и нескончаемое движение. Все поле подсолнухов поворачивало головы к встающему в юной славе солнцу, я тоже повернул голову на восток, глядя на медленно поднимающееся среди красных испарений рассвета светило, пробивающее голубой дым далеких пожарищ. Скоро кончились дожди, и через несколько дней холодный безжалостный ветер принес неожиданные заморозки. За ночь грязь твердела, лужи покрывались сверкающим льдом, тонким, как человеческая кожа. Воздух стал прозрачным, серое небо казалось треснувшим, как разбитое зеркало. Движение немцев на восток ускорилось, артиллерийская пальба, ружейный и автоматный треск звучали сухо и отчетливо, уже не отдаваясь эхом. Тяжелые танки генерала Шоберта, неуклюже, как жабы, передвигавшиеся во время долгих дождей по липкой, вязкой грязи равнины между Бугом и Днепром, вновь загрохотали по замерзшим дорогам. Голубоватый дымок выхлопных труб рисовал над деревьями легкие облачка, мгновенно таявшие, однако оставлявшие в воздухе след своего присутствия. То был самый опасный момент великого кризиса русских осенью 1941-го. Армия маршала Буденного, советского Мюрата, медленно отходила к Дону, оставляя в тылу отряды казацкой кавалерии и группы маленьких танков, которые немцы называли Panzerpferde, бронированной кавалерией. Panzerpferde — маленькие маневренные машины, их водители – в большинстве молодые татарские рабочие, стахановцы и ударники советских металлургических заводов Дона и Волги. Они применяли тактику татарской кавалерии: появлялись неожиданно на флангах, наносили удар, исчезали в лесах и кустарниках, прятались в складках местности, налетали вдруг с тыла, рисуя большие спирали по жнивью и лугам. Это была тактика chevau-légers, легкой кавалерии, которой мог бы гордиться сам Мюрат. Они носились по равнине, как лошади на манеже.

Но и Panzerpferde появлялись с каждым днем все реже. Я спрашивал себя, куда подевался Буденный, куда запропастился усач Буденный с несметной армией казацкой и татарской кавалерии? В Ямполе, едва мы переправились через Днестр, крестьяне говорили: «Э, Буденный встретит вас за Бугом». Когда мы перешли Буг, крестьяне говорили нам: «Э, Буденный ждет вас за Днепром». Теперь они со всезнающим видом говорили: «Э, Буденный ждет вас за Доном». А немцы тем временем, как нож, вонзались все глубже в украинскую равнину, уже болела рана, она нагнивала и превращалась в язву. По вечерам в деревне, где колонна останавливалась на ночлег, я слушал хриплый голос граммофона (граммофоны и стопки пластинок были везде: в сельсоветах, в правлениях колхозов, в универмагах; обычный набор песен о заводах, колхозах, о рабочих клубах, и обязательно «Марш Буденного»); я слушал «Марш Буденного» и думал: «Да где же Буденный? Куда, к дьяволу, запропастился усач Буденный?»

В один из дней немцы открыли охоту на собак. Сначала я подумал, что генерал Шоберт приказал уничтожить собак из-за случаев заболевания бешенством. Потом понял, что это не так. Войдя в любую деревню, прежде чем начать отлов евреев, немцы начинали охоту на собак. Эсэсовцы и Panzerschützen, танкисты, бегали по улицам и палили по бедным беспородным кривоногим тварям с красными блестящими глазами, выгоняли их с огородов, из-под заборов, злобно преследовали в полях. Несчастные твари убегали в лес, таились в ямах, канавах, за изгородями или искали спасения в домах, забиваясь в углах и крестьянских постелях, за печкой, под скамьей. Немцы влетали в дома, выгоняли собак из укрытий, убивали прикладами.

Самыми злобными были Panzerschützen. Казалось, у них были свои счеты с бедными тварями. Я спрашивал их, в чем дело, panzerschützen темнели лицом: «Спросите у собак», – отвечали они сухо и отворачивались. А сидящие на пороге старые казаки смеялись в усы и похлопывали ладонями по коленям. «Бедные собачки, ах, бедные собачки!» – хитро посмеивались они, будто жалели не бедных тварей, а бедняг немцев.

Старухи, выглядывавшие из-за заборов, спускавшиеся к реке с коромыслом на плече девушки, дети, заботливо хоронившие в поле бедных замученных собак, – все улыбались печально и вместе с тем злорадно. Ночь разносила по селам и весям отчаянный лай, жалобное завывание, последний взвизг, собаки скулили в поисках пищи по огородам и хатам, немецкие часовые странными голосами кричали «Пошел вон!». Чувствовалось, они боятся чего-то странно необычного в собаках.

Однажды утром я пришел на артиллерийский наблюдательный пункт посмотреть вблизи атаку немецкой Panzerdivision, танковой дивизии. Танковые дивизионы ждали сигнала к атаке в лесном укрытии. Было прозрачное, свежее утро, я смотрел на сверкающие инеем поля, желто-черные заросли подсолнечника под восходящим солнцем (будто солнце Ксенофонта из третьей книги «Анабасиса», оно поднималось из розовой дымки прямо перед нами на горизонте, как молодое античное божество, нагое и розовое в бесконечности голубого с прозеленью неба, поднималось, освещая дорическую колоннаду Пятилетки, колонны Парфенона из бетона, стекла и стали тяжелой промышленности СССР), как вдруг из леса показалась колонна танков, рассыпавшаяся веером по полю. За несколько секунд до атаки на наблюдательный пункт прибыл генерал Шоберт, он разглядывал поле боя и улыбался. Танки и бежавшие в колее гусениц штурмовики казались выгравированными по меди огромной бескрайней равнины, лежащей на юго-востоке от Киева. Что-то дюреровское было в этой широкой, зарисованной с сухой точностью панораме: в замотанных в маскировочную сетку солдатах – античных ретиариях на медной гравюре; в разнообразном расположении деревьев, повозок, орудий, машин, людей и лошадей на склоне холма, который начинался от наблюдательного пункта и спускался к Днепру; в дали, куда, раскрываясь и расширяясь, уходила перспектива; в согнувшихся фигурках людей, бегущих с автоматами наизготовку вслед за танками, и в самих танках, разбросанных в высокой траве и подсолнечнике. Что-то дюреровское было в тщательной, совершенно готической проработке деталей, сразу схваченных глазом; казалось, будто при изображении оскала мертвой лошади или ползущего через кусты раненого, или опершегося о ствол дерева и прикрывающего глаза рукой солдата резец художника остановился на мгновение отдохнуть и потяжелевшая рука провела по меди след поглубже. Лающие голоса, ржание лошадей, сухие редкие выстрелы и скрежет гусениц казались вырезанными резцом Дюрера по прозрачному свежему воздуху того осеннего утра.

Генерал Шоберт улыбался, хотя тень смерти уже нависла над ним, легкая, как паутина, тень; он, конечно же, чувствовал ее неосязаемое прикосновение, он, конечно же, знал, что погибнет через несколько дней в пригороде Киева, что в собственной смерти проявится тонкое венское изящество, видное по несколько фривольной элегантности его манер (он наверняка уже знал, что умрет через несколько дней, приземляясь на своем маленьком летательном аппарате, «стрекозе», на киевском, недавно захваченном аэродроме: колеса его самолета, коснувшись поля аэродрома, наткнутся на мину, и он вознесется в букете алых соцветий неожиданного взрыва; только голубой его платок с вышитыми белым инициалами упадет невредимым на траву аэродрома). Генерал фон Шоберт относился к старой баварской знати, для которой Вена была не чем иным, как любимым прозвищем Мюнхена. Что-то одновременно моложавое и отжившее, несколько démodéе, было в его аскетическом профиле, в ироничной, печальной улыбке, в странной, прихотливой меланхолии в голосе, которым он говорил мне в Бельцах в Бессарабии: «Hélas! Nous faisons la guerre à la race blanche»[204], которым он говорил в Сороках на Днепре: «Wir siegen unsern Tod. Мы побеждаем свою смерть». Он хотел сказать, что последним, высшим триумфом немецких побед будет смерть германского народа, что немецкая нация завоюет своими победами собственную смерть. В то утро он смотрел, улыбаясь, на колонну танков, рассыпавшуюся веером по равнине под Киевом, а по краю той дюреровской гравюры было начертано старым готическим письмом: «Wir siegen unsern Tod».

Танки с десантными отрядами уже зашли далеко в глубь пустынной равнины (после первых перестрелок глубокая тишина опустилась на бескрайние пшеничные поля, на травы, прихваченные первыми осенними заморозками; казалось, русские оставили поле боя и бежали за реку; стаи больших птиц вылетали из зарослей акации, серые воробьи вспархивали со щебетом над лугами, их крылья поблескивали в восходящем солнце; с далекого озера поднималась, медленно взмахивая крыльями, пара диких уток), как вдруг из далекого леса показались черные точки, потом еще и еще, они быстро двигались, пропадали в кустах, появлялись ближе, мчались бегом навстречу немецким танкам.

– Die Hunde! Die Hunde! Собаки! Собаки! – со страхом кричали солдаты. Ветер доносил злобный заливистый лай, лай преследующей лису своры. Перед лицом неожиданной атаки собак танки стали двигаться зигзагом и бешено палить из пулеметов. Десантники остановились, заколебались и, охваченные паникой, бросились врассыпную. Треск пулеметов долетал отчетливый и сухой, как звон стекла. Собачий лай вплетался в бешеный рев моторов, слышались крики, приглушенные шелестом травы на ветру: «Die Hunde! Die Hunde!» Вдруг донесся глухой звук взрыва, потом другой, еще и еще, два, три, пять танков взлетели на воздух, сверкающие куски стали разлетались в высоких фонтанах земли.

– Ах, собаки! – сказал генерал Шоберт и провел рукой по лицу. (То были «противотанковые собаки», приученные русскими искать еду под днищем танка. Их приводили на передовую, зная о неминуемой танковой атаке, не давали есть день или два, а как только немецкие танки появлялись из леса и рассыпались веером по равнине, русские кричали: «Пошел! Пошел!» – спускали с ошейников голодную свору, и собаки с набитым взрывчаткой тючком и стальной контактной антенной на спине мчались, голодные и быстрые, навстречу стальным монстрам, надеясь на кормежку под их брюхом, и танки взлетали на воздух.)

– Die Hunde! Die Hunde! – кричали немцы.

Смертельно побледнев, с печальной улыбкой на обескровленных губах, генерал фон Шоберт провел рукой по лицу, взглянул на меня и сказал уже потухшим голосом:

– Oh! Pourquoi, pourquoi? Le chiens aussi![205]

С каждым днем немцы становились все более жестокими, охота на собак проходила с безжалостной ненавистью, а старые казаки смеялись и хлопали руками по коленям. «Ах, бедные собачки!» – говорили они. Ночью лай разносился по черной равнине, приглушенная возня слышалась под заборами в огородах. «Кто идет!» – кричали немецкие часовые странными голосами. Мальчишки вскакивали с постелей, тихонько открывали дверь и звали в темноту: «Иди сюда, иди сюда».

Однажды утром я сказал ефрейтору из Мелитополя:

– Когда вы их всех перебьете, когда в России не останется больше собак, русские мальчишки станут бросаться под ваши танки.

– А, все они одной породы, – ответил он, – все сукины дети.

– I like Russian dogs, they ought to be fathers of the brave Russian boys[206], – сказал Вестманн.

X

Летние ночи

После нескончаемой зимней ночи, после холодной и ясной весны пришло, наконец, лето, теплое и робкое, дождливое финское лето, лето с запахом и вкусом кислого яблока. Приближался kràpuja, раковый сезон, и первые сладкие раки из водоемов Финляндии, лакомство северного лета, уже красовались на блюдах, а солнце не заходило вовсе.

– Надо же было приехать в Финляндию, чтобы найти здесь испанское солнце! – говорил граф де Фокса, глядя ночью на солнце, цветущее на плоскости горизонта, как герань на подоконнике. Светлой ночью девушки Хельсинки выходили на прогулку в зеленых, красных и желтых платьях с белыми, припудренными лицами, с завитыми горячими щипцами и надушенными одеколоном «Тео» волосами, неся на лбу тень от хлопчатобумажной шляпки с хлопчатобумажными цветами от Стокманна. Девушки города Хельсинки шагали по аллеям Эспланады и поскрипывали хлопчатобумажными туфельками.

Слабый запах моря долетал из глубины Эспланады. На гладкие, светлые фасады зданий опиралась легкая тень от деревьев, тень такого светлого зеленого цвета, как если бы деревья были стеклянными, а молодые выздоравливающие солдаты с забинтованными головами, с подвязанными верхними и распухшими от бинтов нижними конечностями сидели на скамейках, слушая оркестрик из кафе «Рояль», и смотрели в небо, небо из голубой бумаги, примятой морским бризом по кромкам крыш. Витрины магазинов отражали леденяще металлический, призрачный свет северных белых ночей, птичьи трели налагались на него мягкой, теплой тенью. Зима далеко, она уже не более чем воспоминание, но что-то зимнее еще оставалось в воздухе, возможно, белый свет, подражающий снежным сияниям, а может, это воспоминание о растаявшем снеге задержалось в теплом летнем небе.

Начались country parties, загородные вечеринки, на вилле посла Италии Винченцо Чикконарди в Кранкулле. (Сидя возле камина – у ног свернулся дряхлый верный Рекс, за спинкой кресла стоит сумасшедший старый слуга, истукан с выпученными глазами, – Чикконарди говорил по-неаполитански с сильным берлинским акцентом (такова была его манера говорить по-немецки) с послом Германии фон Блюхером, сложив руки в молитвенном жесте и скривив рот, несколько стесненный нависшим над ним бурбонским носом. В Чикконарди мне импонировал контраст между ироничностью, холодной неаполитанской флегмой и стремлением к славе и власти, оно читалось в массивных барочных формах его слишком крупного черепа, лобной кости и ноздрей. Сидевший перед ним высокий, худой, сутуловатый, с коротко стриженными седыми волосами и с испещренным морщинами, бледным до голубизны лицом фон Блюхер слушал его слова и монотонно поддакивал: «Ja, ja, ja». Время от времени Чикконарди поглядывал в окно на гуляющих под дождем гостей и на фиолетовую шляпку мадам фон Блюхер, которая диссонировала с фоном зеленой березовой рощи, как диссонировала бы скрипка Ренуара с зеленым пейзажем кисти Мане.) Началась пора званых ужинов на берегу озера в Фискаторпе, где присутствовали посол Румынии Ноти Константиниди и мадам Колетт Константиниди, граф де Фокса, Дину Кантемир, Титу Михайлеску; началась пора вечеринок в посольствах Испании, Хорватии и Венгрии. Начались долгие послеполуденные сидения в открытых кафе в конце Эспланады или в баре «Кемпа» с советником Рафаэлем Хаккарайненом и с музыкантом Бенгтом фон Тёрне; начались прогулки по тротуарам Эспланады под кронами деревьев, густо населенных птичьим народом; начались долгие созерцания гребней волн в виде белых улиток на зеленой воде с веранды шведского яхт-клуба, располагавшегося на островке, что бросил якорь посреди порта. Изысканные уикенды в загородных домах, на берегу озера или на морском берегу в Барёсунде, или на виллах, которые гордые французы назвали бы замками, а скромные финны зовут просто шато; на самом деле это старые оштукатуренные сельские дома из дерева в неоклассическом стиле, навеянном Энгелем, с фасадами дорического ордера, покрытыми легким налетом плесени. Начались беззаботные дни на вилле архитектора Сирена, автора проекта дворца парламента в Хельсинки, его вилла построена на островке Бокхольм; на рассвете мы отправлялись собирать грибы в рощу из серебристых берез и красных сосен или ловить рыбу между островами Свартё и Стремсё, где в ночном тумане звучало жалобное мычание пароходных сирен, а чайки кричали хриплыми детскими голосами.

Начались ясные дни и белые ночи финского лета, и в траншеях и ходах сообщения Ленинградского фронта время казалось мне остановившимся. Огромный серый город на фоне зелени лесов, лугов и болот отбрасывал странные металлические отблески ночного солнца; иногда он казался городом из алюминия, когда блеск был приглушенным и мягким, иногда – городом из стали, когда свет был холодным и жестоким, а временами – из серебра, когда свет падал живой и глубокий. Иной ночью, когда я любовался этим городом с невысоких холмов Белоострова или с опушки леса в Териоки, он казался мне именно серебряным городом, прорезанным по тонкому горизонту резцом Фаберже, последним великим серебряных дел мастером санкт-петербургского императорского двора. Время тянулось бесконечно долго в траншеях и ходах сообщения, вырытых вдоль моря перед Кронштадтской крепостью, выступающей из вод Финского залива посреди форта «Тотлебен», островков из бетона и стали, окружающих крепость венцом.

По ночам мне не спалось, и мы вдвоем со Свартстрёмом отправлялись бродить по ходам сообщения, иногда останавливаясь посмотреть из амбразуры на ленинградские парки, на дорогие сердцу Евгения Онегина и героям Достоевского деревья Васильевского острова; полюбоваться куполами церквей Кронштадта, красными, зелеными, синими отблесками радиоантенн, серыми крышами Арсенала и радужным блеском кораблей советского флота, стоящих на якоре прямо перед нами, рукой подать, мне действительно казалось, достаточно протянуть руку через бруствер окопа Белоострова или Териоки, чтобы коснуться домов Ленинграда с возвышающимся над ними куполом Исаакия или бастионов крепости Кронштадт – таким прозрачным был воздух тех белых летних ночей. В лесах Райкколы, на передовой на берегах Ладоги я проводил долгие часы в корсу, слушая рассказ финских офицеров о смерти полковника Мерикаллио, моего друга Мерикаллио, который, умирая, просил свою дочь передать последний привет де Фокса, Михайлеску и мне. Или шел в какую-нибудь лотталу подальше в лес попить малинового сиропа в компании с бледными, молчаливыми сиссит, носившими на поясе остро наточенный финский нож пуукко, посидеть под внимательным, но отчужденным взглядом молодых лотт с грустными, склонившимися над белым воротничком лицами (они носили тогда серую полотняную форму). К вечеру мы со Свартстрёмом спускались к Ладоге и часами сидели на берегу озера в маленькой бухте, где зимой из сверкающей плоскости выступали вмурованные в лед лошадиные головы, их запах еще чувствовался во влажном ночном воздухе.

Когда я возвращался с фронта в Хельсинки, де Фокса говорил мне:

– Пойдем вечером на кладбище, примем по стаканчику.

Выйдя ночью из дома Титу Михайлеску, мы шли посидеть на старом шведском кладбище, оставшемся нетронутым между Булеварди и Георгкату в центре Хельсинки, посидеть на скамейке рядом с могилой некоего Сиерка; де Фокса доставал из кармана бутылку «Бордсбряннвин», и за выпивкой мы обсуждали, какая финская водка лучше: «Бордсбряннвин» или «Райамярибряннвин». На том романтическом кладбище надгробные плиты выступали из травы как спинки кресел, они действительно казались старыми креслами, стоящими на театральной сцене (сценой был лес). Под старыми деревьями на скамейках сидели солдатские тени, бледные и неподвижные, высокие деревья ласково шелестели листвой нежно-зеленого цвета (голубой отблеск моря подрагивал в листьях).

Ближе к рассвету де Фокса начинал подозрительно оглядываться и тихо говорил мне:

– Ты слыхал о призраках улицы Калевала?

Он боялся призраков и говорил, что лето в Финляндии – время привидений.

– Хочу увидеть хоть одно привидение, настоящее, – тихо говорил он и дрожал от страха, подозрительно оглядываясь вокруг. Когда на выходе из кладбища мы проходили мимо памятника «Калевале», де Фокса закрывал глаза и отворачивался в сторону, чтобы не видеть статуй-призраков героев финского эпоса.

Однажды вечером мы пошли посмотреть на привидение, оно каждую ночь в одно и то же время появлялось на пороге одного дома в конце улицы Калевала. Моего друга де Фокса влекла на эту убогую улочку не столько его детская боязнь всяческих потусторонних явлений, сколько болезненное желание увидеть, наконец, призрак не в ночной тьме, что в общем-то характерно для привидений, а при свете солнца, в слепящем свете летней финской ночи. Вот уже несколько дней все газеты Хельсинки писали о привидении на улице Калевала: каждый вечер в полночь лифт дома на этой улице, неожиданно включившись, начинал самостоятельно двигаться, потом останавливался и после короткой паузы бесшумно и быстро опускался, слышался стук двери лифта, потом открывалась входная дверь дома, с порога высовывалась бледная женщина, она молча окидывала долгим взглядом собравшуюся на тротуаре толпу, мягко отступала и медленно прикрывала дверь; через некоторое время слышался скрип двери, лифт вздрагивал, приходил в движение и бесшумно и быстро взлетал вверх в своей стальной клетке.

Де Фокса шел настороженно, держа меня за руку. Наши призрачные отражения с восковым отсветом на лице сопровождали нас в витринах магазинов. За несколько минут до полуночи мы добрались до дома современной постройки, сверкающего светлой краской, стеклом и хромированной сталью, со сплошь утыканной антеннами крышей. В косяк входной двери подъезда (она открывалась из любой квартиры с помощью выключателя) была вделана алюминиевая пластина с двойным рядом кнопок из черного металла и колонкой имен квартирантов. Под пластиной в стене зиял раструб громкоговорителя с никелированными губами: через него жилец мог поговорить с визитером, прежде чем открыть ему дверь. Справа от двери располагалась витрина магазина «Эланто», где были выставлены банки с рыбными консервами: две зеленого цвета рыбы на розовой этикетке напоминали об абстрактном мире символов и призрачных знаков. Слева от входа под голубой вывеской располагалась парикмахерская, на которой желтыми буквами было написано: «Pàrturi kàmpaamo»[207], в витрине блестели несколько женских бюстов, две-три пустых бутыли и пара целлулоидных гребешков.

Улица Калевала очень узкая, и фасад дома при взгляде на него снизу вверх, казалось, в своем шатком равновесии угрожающе нависал над собравшейся на тротуаре толпой. Это был очень современный дом: стекло и хромированная сталь в великом изобилии, крыша утыкана радиоантеннами, белый пустой и гладкий фасад, на котором многочисленные окна с холодным алюминиевым блеском отражали светлое ночное небо, – все это создавало идеальную декорацию для появления не только кого-то из мрачных ночных привидений, вызывающих страх и ужас своими бледными, бесплотными ликами, задрапированных в холодные власяницы, сеющих могильный запах разложения по древним дорогам Европы; сцена больше подходила для появления привидения самого современного, под стать архитектуре Ле Корбюзье, живописи Брака и Сальвадора Дали, музыке Хиндемита и Хоннегера, для явления одного из никелированных призраков streamlined, обтекаемой формы, что вырастают иногда на мрачном пороге Эмпайр-стейт-билдинг или на выдающемся карнизе Рокфеллер-центра, или на верхней палубе трансатлантического лайнера в холодном голубом свете, вырабатываемом электрогенератором.

Перед домом c привидениями в ожидании чуда молча стояла небольшая толпа, это были рабочие и буржуа, несколько матросов, два солдата и группа девушек в шюцкоровской форме. По соседней улице время от времени проезжал трамвай, сотрясая стены домов и оконные стекла. Из-за угла вылетел велосипедист, быстро прокатил перед нами, и на несколько секунд шелест его шин по влажному асфальту завис в воздухе, – казалось, нечто невидимое прошелестело перед нашими глазами. Побледневший де Фокса вперил в дверь дома жадный взгляд, сжал мою руку, и я почувствовал, что он дрожат от страха и любопытства.

Вдруг мы услыхали щелчок лифта, негромкий долгий гул подъема, потом с верхнего этажа донесся скрип открывающейся и закрывающейся двери, снова шум спуска, дверь подъезда неожиданно открылась, и на пороге выросла одетая в серое женщина среднего роста и средних лет в шляпке из черного фетра или черной бумаги, еле державшейся на рассыпавшихся серебристыми нитями волосах. Белесые глаза мутными пятнами выделялись на бледном, худощавом лице с выступающими скулами. Затянутые в пару зеленых нитяных перчаток руки висели вдоль бедер, зеленые руки на сером фоне юбки казались двумя мертвыми листьями. Она остановилась на пороге и потухшим взглядом из-под белых век по одному оглядела собравшихся на тротуаре любопытных. Потом посмотрела в небо, медленно подняла руку, приставила ее козырьком ко лбу, защищая глаза от безжалостного света. Несколько мгновений она разглядывала небо, потом опустила голову, опустила руку и остановила взгляд на толпе, которая с холодным недобрым вниманием вперила в нее молчаливые глаза. Затем женщина вошла в дом и закрыла дверь. Послышался щелчок подъемника и долгий негромкий гул. Мы затаили дыхание и, внимательно вслушиваясь, ждали скрипа лифтовой двери вверху на последнем этаже. Гул продолжал удаляться и пропал. Казалось, лифт растворился в воздухе или, продырявив крышу, взлетел в небо. Толпа подняла глаза, вглядываясь в ясный небосвод. Де Фокса крепко держал меня за руку, я чувствовал, что он дрожит.

– Пойдем, – сказал я.

Мы удалились на цыпочках, пробившись сквозь замершую толпу, продолжавшую наблюдать за белым облаком над крышами, прошли всю улицу Калевала и направились к скамейке возле могилы Сиерка на шведском кладбище.

– Это было не привидение, – сказал де Фокса после долгого молчания. – Привидениями были мы. Ты заметил ее взгляд? Она нас боялась.

– Это современное привидение, – ответил я, – привидение севера.

– Да, – сказал со смехом де Фокса, – современные призраки пользуются лифтом.

Он нервно смеялся, стараясь спрятать за смехом свой детский страх. Мы вышли с кладбища, спустились по улице Булеварди и пересекли улицу Маннергейма позади Шведского театра. Мужчины и женщины лежали на траве под деревьями Эспланады, обратив лицо к лучам ночного светила. Странное беспокойство, какой-то холодный трепет овладевает людьми севера «белыми летними ночами». Они проводят ночи напролет, вышагивая вдоль моря, или растянувшись на траве в парке, или сидя на скамейке в порту. Потом вдоль стен бредут домой, задрав головы вверх. Спят всего несколько часов, растянувшись голышом на постели, залитые ледяным слепящим светом, проникающим сквозь распахнутые окна. Лежат обнаженными под ночным небом, как под кварцевой лампой. А из окон видят летящих в стеклянном воздухе призраков домов, деревьев и качающихся на воде парусников.

Мы сидели в обеденной зале посольства Испании за массивным столом на четырех огромных, похожих на слоновьи, ножках, уставленным хрусталем и старым испанским серебром. Стены залы, обитые красной парчой, темная приземистая мебель с резными танцующими амурами, фестонами из фруктов и дикой птицы, кариатидами с выступающей грудью – весь этот испанский интерьер, чувственный и мрачный, вступал в странное, непримиримое противоречие с белым ослепительным светом ночи, струившимся в открытое окно. Сидящие за столом мужчины в вечерних костюмах и увешанные драгоценностями женщины в платьях декольте, слоновьи ножки стола рядом с шелковыми юбками и черными брюками, ослепительный блеск пурпурной парчи и приглушенное сверкание серебра под пристальным тяжелым взглядом королей и грандов Испании с развешенных по стенам на шелковых витых шнурах портретов (золотое распятие висело над буфетом, и нога распятого Христа касалась горлышка бутылки с шампанским в ведерке со льдом) – все имело похоронный вид и казалось вышедшим из-под кисти Лукаса Кранаха: тела выглядели посиневшими и разложившимися, глаза отдавали голубым, скулы были бледными и потными, а лица – зеленого трупного цвета. Гости сидели с неподвижным, напряженным взглядом. Дыхание ночного дня покрыло хрусталь капельками влаги.

Приближалась полночь, пламя рассвета уже коснулось красным вершин деревьев Бруннспаркена. Было прохладно. Я смотрел на обнаженные плечи Аниты Бенгенстрём, дочери посла Финляндии в Париже, и думал о том, что на следующий день мне вместе с де Фокса и Михайлеску нужно ехать в Лапландию, к северу от полярного круга. Было позднее лето, и мы уже упустили лучшее время для ловли лосося в Лапландии. Посол Турции Ага Аксел заметил со смехом, что приезжать с опозданием – одно из многих удовольствий в жизни дипломата. Он рассказал, что, когда Поля Морана назначили секретарем посольства Франции в Лондоне, посол Камбон, знавший понаслышке о лени Поля Морана, прежде всего сказал ему: «Mon cher, venez au bureau quand vous voudrez, mais pas plus tard»[208]. В обрамлении седой шевелюры как в серебряной иконной раме Ага Аксел сидел, повернув лицо цвета меди к окну. Этот небольшого роста, приземистый человек всегда двигался с настороженным видом, в его глазах сквозила подозрительность. («C’est un Jeune Turc qui adore le Koniak»[209], – говорил о нем де Фокса. «Ah! Vous êtes donc un Jeune Turc?»[210] – спрашивала его Анита Бенгенстрём. «J’étais beaucoup plus turc, hélas! quand j’étais plus jeune»[211], – отвечал Ага Аксел.).

Посол Румынии Ноти Константиниди провел лучшие свои годы в Италии и хотел бы закончить свои дни в Риме на виа Панама. Он рассказывал о римском лете, о звуках фонтана на пустынных площадях, о полуденном зное; за рассказом он возбуждался и в холодном ослепительном свете северной ночи рассматривал свою белую, как бы чужую восковую руку, лежащую на голубоватой атласной скатерти. За день до этого Константиниди вернулся из Микели, штаб-квартиры маршала Маннергейма, куда ездил, чтобы вручить маршалу очередную награду, пожалованную ему молодым королем Румынии Михаем. «С тех пор как мы виделись в последний раз, вы помолодели на двадцать лет, лето принесло вам молодость», – сказал ему Константиниди. «Лето? – ответил Маннергейм. – В Финляндии десять месяцев – зима, а остальные два – не лето».

На несколько минут беседа зашла о маршале Маннергейме, о противоречии между его «декадентскими» вкусами и его королевским видом, манерами, об огромном уважении, которым он пользовался в армии и в стране, о жертвах, выпавших на долю финского народа в ту первую страшную военную зиму. Графиня Маннергейм заметила, что холод в Финляндию приходит не с севера, а с востока.

– Хотя Лапландия находится ближе к полярному кругу, там теплее, чем на Волге, – добавила она.

– Вот новая сторона, – сказал де Фокса, – вечного восточного вопроса.

– Вы думаете, в Европе еще существует восточный вопрос? – спросил посол Турции. – Я придерживаюсь мнения Филиппа Гедаллы: для западного человека восточный вопрос сводится, пожалуй, к тому, чтобы понять, что думают турки о вопросе западном.

Де Фокса рассказал, как встретил утром посла США Артура Шонфельда, очень рассерженного на Филиппа Гедаллу за его последнюю книгу «Военные», вышедшую в Лондоне в годы войны; он обнаружил ее в книжной лавке Стокманна. В посвященной туркам главе английский писатель сказал, что варварские нашествия на Европу с древних времен всегда приходили с Востока по той простой причине, что до открытия Америки варвары не могли достичь Европы никаким иным путем.

– В Турцию, – сказал Ага Аксел, – варвары всегда приходили с Запада еще со времен Гомера.

– А во времена Гомера уже были турки? – спросила Колетт Константиниди.

– Некоторые турецкие ковры старше «Илиады» Гомера, – ответил Ага Аксел.

(Несколько дней назад мы пошли к Дину Кантемиру полюбоваться его коллекцией фарфора и восточных ковров, он жил в красивом доме в Бруннспаркене, напротив посольства Великобритании. В то время как Дину изображал в воздухе генеалогическое древо своего лучшего саксонского фарфора, а Бенгт фон Тёрне стоял под портретом одной из Линдтов, знаменитой своей красотой, и беседовал с Мирчей Бериндеем и Титу Михайлеску о живописи Галлен-Каллелы, посол Турции и посол Румынии, стоя на коленях посреди комнаты, обсуждали достоинства двух традиционных турецких ковров XVI века, которые Кантемир расстелил на полу. На одном были вытканы два ромба и два чередующихся прямоугольника розового, фиолетового и зеленого цветов, на втором – четыре прямоугольника розового, голубого и золотого оттенков, явно навеянные персидским искусством. Посол Турции восхвалял тончайшее, никогда прежде не виданное сочетание цветов первого ковра, а посол Румынии хвалил почти женскую мягкость тонов античной персидской миниатюры ковра второго. «Mais pas du tout, mon cher»[212], – говорил Константиниди, повысив голос. «Je vous assure, sur ma parole d’honneur, que vous vous trompez»[213], – нетерпеливо отвечал Ага Аксел. Оба стояли на коленях и, задрав руки, энергично жестикулировали, это было похоже на турецкую молитву. Продолжая спорить, они сели по-турецки друг против друга на оба ковра, и Ага Аксел сказал: «On a toujours été injustes envers les Turcs»[214].)

– От великой турецкой цивилизации, – сказал Ага Аксел, – однажды не останется ничего, кроме нескольких старинных ковров. Мы – героический и несчастный народ. Все наши беды идут от нашей вековой терпимости. Если бы мы были менее терпимы, мы поработили бы все христианство.

Я спросил, что означает терпимость по-турецки.

– Мы всегда были слишком либеральны с завоеванными народами, – ответил Ага Аксел.

– Я не понимаю, почему турки не обратились в христианство, – сказал де Фокса. – Это намного упростило бы дело.

– Вы правы, – сказал Ага Аксел, – если бы мы стали христианами, то сегодня были бы еще в Будапеште, а может и в Вене.

– Сегодня в Вене нацисты, – сказал Константиниди.

– Если бы они были христианами, то там и остались бы, – сказал Ага Аксел.

– Самым серьезным современным вопросом остается вопрос веры, – сказал Бенгт фон Тёрне. – On ne peut pas tuer Dieu[215].

И рассказал случай, произошедший недавно в финском городе Турку, что на берегу Ботнического залива. Опустившийся в окрестностях Турку советский парашютист был схвачен и брошен в городскую тюрьму. Пленный парашютист был рабочим лет тридцати, механиком харьковского металлургического завода, убежденным коммунистом. Среднего ума человек, он оказался не только любопытным, но и сведущим во многих вопросах, особенно морального плана. Уровень его культуры был явно выше среднего уровня ударника или стахановца, рабочих советских «ударных отрядов», названных по имени организатора и зачинателя движения – Стаханова. В тюремной камере он много читал, в основном книги религиозного содержания, так что начальник тюрьмы, заинтересовавшись таким необычным человеком, разрешил ему пользоваться своей личной библиотекой. Конечно же, пленный был материалистом и атеистом.

Через какое-то время его поставили работать механиком тюремных мастерских. Однажды он попросил разрешения поговорить со священником. Молодой лютеранский пастор, известный проповедник, очень уважаемый в Турку за сострадание и веру, пришел в тюрьму и был препровожден в камеру советского парашютиста. Они говорили почти два часа. Когда, закончив беседу, пастор встал, пленный положил ему руки на плечи и после минутной нерешительности обнял его. Все эти детали были потом обнародованы газетами Турку. Через несколько недель пленный, которого в последние дни мучили тайные болезненные мысли, снова попросил свидания с пастором. Пастор пришел, как и в первый раз, его закрыли в камере вместе с коммунистом. Прошел почти час, когда коридорный охранник услышал крик о помощи. Он открыл камеру и обнаружил стоявшего спиной к стене пленного и лежавшего перед ним в луже крови пастора. Уже испуская дух, пастор рассказал, что в конце беседы пленный обнял его и, держа в объятиях, вонзил в спину заточенный напильник. На допросе злодей заявил, что убил пастора, потому что тот силой своих аргументов потревожил его чувства коммуниста и атеиста. Русского пленного отдали под суд и расстреляли.

– Он пытался, – сказал в заключение Бенгт фон Тёрне, – убить в пасторе Бога.

Описание этого преступления, появившееся во всех финских газетах, глубоко взволновало общественное мнение. Сын бывшего посла Финляндии в Риме лейтенант Гуммерус рассказал мне, что его друга офицера, руководившего исполнением приговора, поразило спокойствие духа убийцы.

– Он обрел покой для своей совести, – сказал де Фокса.

– Но это ужасно! – воскликнула графиня Маннергейм. – Как можно вообще прийти к мысли убить Господа?

– Весь современный мир пытается убить Бога, – сказал Ага Аксел. – Современное сознание – опасное для Бога место.

– И мусульманское тоже? – спросил Кантемир.

– И мусульманское тоже, к сожалению, – ответил Ага Аксел. – И это происходит вовсе не из-за влияния близкой коммунистической России, а из-за того, что идея богоубийства витает в воздухе, она – элемент современной цивилизации.

– Современное государство, – сказал Константиниди, – тешит себя иллюзией, что может сохранить жизнь Богу простыми полицейскими мерами.

– И не только Богу, государство тешит себя иллюзией защитить такими мерами и собственное существование тоже, – сказал де Фокса. – Возьмем для примера Испанию. Единственный способ ниспровергнуть Франко – это убить Бога, и покушения на Господа на улицах Мадрида и Барселоны уже не редкость. Не проходит дня без того, чтобы кого-нибудь не подстрелили в револьверной перестрелке.

И де Фокса рассказал, что в книжной лавке Стокманна он нашел недавно изданную испанскую книгу и, открыв ее, обнаружил на первой же странице слова: «Бог, этот безумный гений…»

– В совершенном в Турку преступлении вина не столько русского коммуниста, убившего пастора, сколько Карла Маркса, пытавшегося убить Бога. Это типично марксистское преступление, – сказал Бенгт фон Тёрне.

– Нужно иметь мужество признать, что современному миру скорее ближе «Капитал», чем Евангелие, – сказал Константиниди.

– Это касается и Корана тоже, – сказал Ага Аксел. – Легкость, с которой молодые мусульмане принимают коммунизм, поразительна. Исламская молодежь из восточных советских республик без сопротивления оставляет Магомета ради Маркса. А чем станет ислам без Корана?

– Католическая церковь, – сказал де Фокса, – показала, что умеет прекрасно обходиться без Евангелия.

– Однажды придет и коммунизм без Маркса, по крайней мере, это – идеал многих англичан, – сказал Кантемир.

– Идеал многих англичан, – сказал Ага Аксел, – это «Капитал» Маркса, изданный в виде «Синей книги»[216].

– Англичанам не нужно бояться коммунизма, – сказал Ага Аксел, – для них вопрос коммунизма – выиграть классовую битву на том поле, где они выиграли Ватерлоо, то есть на спортивных полях Итона.

Графиня Маннергейм рассказала, что несколькими днями раньше посол Германии фон Блюхер, беседуя со своими коллегами, показался очень озабоченным коммунистической опасностью в Англии. «Don’t worry, Britons never will be Slavs»[217], – успокоил его секретарь датского посольства граф Адам Мольтке-Хинтфельд.

– Англичане, – сказал де Фокса, – известны своим умением ставить ребром вопросы совсем незначительные, как, впрочем, и умением обнажать самые важные и сложные проблемы. Так мы скоро увидим коммунизм, – добавил он, – шагающим голым по улицам Ковентри, как леди Годива. Было уже, наверное, часа два ночи. Холодало, и от металлического света, влетавшего в открытое окно, лица собравшихся делались синими до такой степени, что я попросил де Фокса закрыть окна и зажечь свет. У всех был трупный вид; ничто так не заставляет думать о покойнике, как вид человека в вечернем костюме посреди бела дня или вид молодой нарумяненной женщины с обнаженными плечами и в сверкающих на солнце драгоценностях. Мы сидели за богатым столом, как мертвые на похоронной тризне в Аиде: металлический свет ночного дня придавал нашим телам синюшный, мертвенный цвет. Слуги закрыли окна, зажгли свет, и что-то теплое, близкое и тайное вошло в комнату. Вино заиграло в бокалах, наши лица вновь обрели цвет живой плоти, глаза засверкали весельем, голоса зазвучали тепло и проникновенно, как голоса живых людей.

Вдруг раздался вой сирен тревоги, и сразу же зенитная артиллерия повела заградительный огонь. С моря донесся сладкий пчелиный гул советских самолетов.

– Cela peut paraître drôle mais moi j’ai peur[218], – сказал Константиниди спокойным голосом.

– Moi aussi j’ai peur et ce n’est pas drôle[219], – сказал де Фокса.

Никто из нас не двинулся с места. Доносились глухие, мрачные звуки взрывов, стены дрожали, бокал Колетт Константиниди с легким звоном дал трещину. По знаку де Фокса слуга вновь открыл окно. Советские самолеты числом около ста летели низко над крышами домов, похожие на огромных насекомых с прозрачными крыльями.

– Что самое странное в этих светлых северных ночах, – сказал Мирча Бериндей с усталым румынским акцентом, – так это возможность подстеречь при свете ночные движения, мысли, чувства, предметы, обычно спрятанные в тайниках тьмы, которые ночь ревниво бережет в своем темном лоне. – И повернувшись к мадам Слёрн, добавил: – Смотрите, вот лицо ночи.

Бледная, со слегка дрожащими губами, хлопая белыми веками, мадам Слёрн улыбалась, наклонив голову. Деметра Слёрн – гречанка, у нее тонкое лицо, черные глаза, высокий, чистых линий лоб и античная мягкость в улыбке и движениях. У нее кокетливые глаза, глаза Афины, и белые веки, тонкие и неспокойные.

– J’aime avoir peur[220], – сказала мадам Слёрн.

Глубокая тишина перемежалась с грохотом артиллерии, с разрывами бомб и рокотом моторов. В неожиданных проблесках тишины слышалось пение птиц.

– Станция в огне, – сказал Ага Аксел, сидящий прямо против окна.

Склады «Эланто» тоже горели. Было холодно. Женщины кутались в меха, ледяное ночное солнце сверкало сквозь деревья парка. Вдалеке, в районе Суоменлинна лаял пес.

Тогда я принялся рассказывать историю о собаке посла Италии Мамели, случившуюся во время бомбардировок Белграда. Собаку звали Спин.

XI

Взбесившееся ружье

Когда начали бомбить Белград, посол Италии Мамели позвал своего пса:

– Спин, поторопись, пойдем!

Но Спин, великолепный английский грифон трехлетнего возраста, забившийся в углу кабинета под портретами Папы, Короля и Муссолини, как бы прося у них защиты, не выходил к хозяину на его зов: он трусил.

– Спин, быстрее, идем в убежище.

По необычным ноткам в голосе Мамели пес понял, что пришло самое время бояться: он стал скулить, мочиться на ковер и оглядываться вокруг помутневшими глазами.

У этой статной английской собаки, кобеля благородных кровей, была одна только страсть – охота. Мамели часто брал Спина с собой на охоту в леса под Белградом или на маленькие острова посреди Дуная как раз против Белграда, между Панчево и Земуном. Он снимал со стены ружье, вскидывал его на плечо и говорил: «Спин, за мной». Пес лаял и прыгал от радости, а пробегая мимо развешенных на стене коридора ружей, ягдташа из добротной английской кожи и прочего снаряжения, умильно смотрел на них и вилял хвостом.

Но в то утро, с началом бомбежки Белграда, Спин стал бояться. Бомбы взрывались с диким грохотом. Разрывы сотрясали стоявшее невдалеке от старого королевского дворца здание посольства Италии вплоть до фундамента, сверху летели куски штукатурки, длинные трещины раскалывали стены и потолки.

– Быстрее, Спин!

Спин сползал по ступенькам убежища, поджав хвост, скулил и орошал мочой ступени.

Убежищем был простой подвал на уровне земли, его вовремя не удосужились укрепить балками, усилить свод бревнами или бетонными опорами. Из окошка на уровне улицы спускался бледный пыльный луч света. Вдоль стен на грубых полках стояли фьяски с кьянти, бутылки с французским вином, виски, коньяком и джином, а с потолка свисали фриульские окорока из Сан-Даниеле и ломбардские колбасы. Этот подвал был настоящей мышеловкой. Хватило бы одной небольшой бомбы, чтобы похоронить в нем всех служащих посольства вместе со Спином.

Было семь часов двадцать минут утра, воскресенье, 6 апреля 1941 года. Спин сползал по ступеням убежища и скулил от страха. Пробегая по коридору, он поднял голову: все ружья на месте. Значит, страшные звуки – не выстрелы, это что-то новое, ненормальное, совершенно несвойственное человеку и природе. Земля колебалась как при землетрясении, дома сталкивались друг с другом, со страшным треском рушились стены, слышался звон бьющегося об асфальт оконного стекла, крики ужаса, плач, призывы на помощь, проклятия и стоны обезумевших людей, спасающихся в спешном бегстве. Кислый запах серы просачивался в подвал вместе с дымом взрывов и пожарищ. Бомбы сыпались на Теразие, на площадь Споменик, на старый королевский дворец. По улицам на большой скорости пролетали машины с генералами, министрами, придворными и государственными чиновниками. Страх охватил военные и гражданские власти, они в спешке покидали город. Около десяти утра столица оказалась брошенной на произвол судьбы. Началось мародерство.

Беднота вместе с присоединившимися позже цыганскими бандами из Земуна и Панчево срывала жалюзи с магазинов и грабила даже жилые дома. Из района Теразие доносилась стрельба. Жители отбивались от грабителей на улицах и на лестницах, в подъездах и квартирах. Горел Королевский театр на площади Споменик. Была разрушена кондитерская напротив театра, турецкая кондитерская, известная каждому на Балканах своими сладостями-афродизиаками. Толпа с лихими криками рылась среди обломков, спорила из-за драгоценных сладостей, растрепанные женщины с горящими лицами оглушали воздух непристойным смехом и, чавкая, жевали возбуждающие любовь пирожные, карамель и конфеты. Поджав хвост, опустив уши и повизгивая, Спин слушал грохот разрывов и падающих стен, крики ужаса, треск пожарищ. Он забился в ногах посла Мамели и мочился ему на туфли. Когда ближе к полудню грохот разрывов понемногу затих и Мамели с остальными посольскими поднялся наверх, Спин отказался покинуть убежище. Пришлось носить ему еду в темный, задымленный подвал.

В минуты затишья до кабинета посла долетал собачий визг. Мир рушился, происходило нечто страшное, чего Спин не мог понять. «Налет закончился, – говорил ему Мамели, спустившись в подвал, – можно вернуться наверх, опасность уже миновала». Но Спин трусил и уходить не хотел. Он не прикасался к пище, только с подозрительным видом смотрел на суп и на хозяина, смотрел недоверчивым, молящим взглядом собаки, которая боится быть преданной. Человеческих законов, как и законов природы, уже не существовало. Мир рушился.

Около четырех пополудни того дня, когда посол Мамели собирался в очередной раз пойти в подвал уговаривать Спина, что опасность миновала и все опять, как обычно, в порядке, в небе над Земуном, возле Панчево, послышался высокий гул моторов. Первые бомбы упали в районе Милоша Велитога, самолеты вбивали огромные бомбы в крыши домов как вбивают гвозди: одним молниеносным и точным, огромной силы ударом. Город содрогался до основания, толпы людей с криками бросались по улицам врассыпную, между взрывами наступала пауза великой тишины, все вокруг становилось мертвым, бездыханным, неподвижным, как молчание мироздания, когда земля – безжизненна; бесконечное, абсолютное звездное молчание земли, когда земля – холодна и мертва, когда приходит конец света. И снова неожиданные взрывы вырывали дома и деревья с корнем, небеса рушились на город с громовым раскатом. Посол Мамели и посольские служащие уже спустились в убежище и, побледневшие, сидели на стульях вокруг стола. В паузах между разрывами слышался скулеж Спина, забившегося между ног хозяина.

– Это конец света, – сказал второй секретарь посольства князь Руффо.

– Ад кромешный, – сказал посол Мамели, зажигая сигарету.

– Все силы природы против нас, – сказал первый секретарь Гвидотти. – Природа тоже взбеленилась.

– Ничего не поделаешь, – сказал граф Фабрицио Франко.

– Будем как румыны tutùn sci rabdare, курить табак и ждать, – сказал посол Мамели.

Спин слушал эти разговоры и прекрасно понимал, что ничего нельзя поделать. Тutùn sci rabdare. Но ждать чего? Посол Мамели и чиновники посольства знали наверняка, чего они ждали. Бледные и взъерошенные, они сидели в подвале и курили одну сигарету за другой. И хотя бы произнесли хоть одно слово, раскрывающее тайну их тягостного ожидания. Загадочность событий того страшного дня, неясность причин ожидания вдобавок к взрывам огромных бомб тревожили собаку больше, чем простая неуверенность. Спин вовсе не был трусом. Добрый английский пес чистых кровей без капли примеси, благородное создание в лучшем смысле слова, храбрый пес, он воспитывался в лучшей собачьей школе графства Суссекс. Он не боялся ничего, и войны тоже. Спин – охотничья собака, а война, все знают, это и есть охота, где человек одновременно и охотник и дичь, это игра, в которой вооруженные ружьями люди охотятся друг на друга. А Спин не боялся ружей, он смело бросился бы один против целого вражеского полка. И звуки выстрелов только раззадоривали его. Стрельба для него – один из элементов природы, традиционно свойственный миру, его, Спина, миру. Да и что за жизнь была бы без стрельбы? Что за жизнь была бы без долгих скачек по лугам и кустам, по холмам над Савой и Дунаем, без гона вдоль по натянутому как струна запаху в полях, подобного прохождению акробата по туго натянутому тросу? Когда ясным ранним утром треск охотничьих ружей сухо отражается в воздухе или вызывает легкую дрожь, пролетая сквозь серую паутину осеннего дождя, или весело скачет по заснеженным холмам, мироздание являет свое совершенство, которому не хватает только ружейного выстрела, последнего мазка на картину совершенства универсума, природы и самой жизни.

Когда длинными зимними вечерами Мамели сидел в своей библиотеке с короткой трубкой в зубах, склонившись над раскрытой книгой (огонь слабо потрескивал в камине, а за окном свистел ветер и сыпал дождь), свернувшийся у ног хозяина Спин мечтал о сухом ружейном треске и стеклянном звоне утреннего воздуха. Он поглядывал на висевшее возле двери старое турецкое ружье и помахивал хвостом. Это было турецкое кремневое ружье, инкрустированное перламутром, Мамели купил его за несколько динаров у старьевщика в городе Монастир, оно, конечно же, постреляло в христианских солдат князя Евгения Савойского, в венгерских всадников и в галопирующих по лугам Земуна хорватов. Старое верное боевое оружие, исполнившее свой долг, оно отыграло свою роль и поучаствовало в поддержании древнего традиционного порядка природы: в далекие времена своей молодости это ружье наложило недостающий мазок на картину совершенства мироздания в тот самый день, когда утренней порой сухой выстрел пробил окно и молодой улан повалился с лошади в Земане, в Нови-Саде, в Вуковаре. Спин не был son of a gun, забиякой, но не мог представить себе мир без ружья. И до тех пор, пока в мире раздается звук ружейного выстрела, ничто не может поколебать гармонию, порядок и совершенство природы, – так думал Спин.

Но ужасный грохот того утра, заставивший обрушиться весь мир, не был и не мог быть знакомым звуком ружейного выстрела, это был никогда ранее не слыханный им новый, пугающий звук. Какое-то страшное чудовище, жестокое чужеземное божество навеки опрокинуло ружейное царство родного бога, до того дня содержавшего мир в гармонии и порядке. Наверное, голос ружья пропал навсегда, подавленный диким грохотом. И образ Мамели, мелькнувший в те жестокие минуты в мозгу Спина на фоне растревоженной природы и рушившегося мироздания, был образом серого поникшего человека, шагавшего, согнувшись и прихрамывая, по пустынным полям и сожженным лесам, человека с пустым ягдташем и бесполезным, онемевшим, отказавшимся от борьбы ружьем за плечом. Но вдруг дикая мысль мелькнула в мозгу Спина. А что если тот страшный звук был голосом ружья? Если ружье, сошедшее вдруг с ума, устремилось по дорогам и полям, по лесам и рекам, сотрясая мир своим новым, ужасным, безумным голосом? От этой мысли кровь застыла в жилах Спина. Образ Мамели со страшным взбесившимся ружьем угрожающе стоял у него в глазах. Вот Мамели загоняет заряд в ствол, поднимает ружье, упирает приклад в плечо и жмет на курок. Страшный грохот вылетает из дула. Дикий взрыв сотрясает город до основания, глубокими воронками распахивается земля, дома сталкиваются друг с другом и рушатся с громким треском, поднимая высокие тучи пыли.

Бледные и потные люди молча сидели в подвале, кто-то молился. Спин закрыл глаза и положился на Бога.

В тот день я был в Панчево, недалеко от Белграда. Висевшая над городом огромная черная туча издали казалась крылом гигантского стервятника. Крыло двигалось и закрывало полнеба в широком размахе, лучи заходящего солнца пронзали его, выбивая черные, как копоть, кровавые вспышки. Как крыло смертельно раненной хищной птицы, трепыхавшейся в попытке взлететь, туча рвала небо своим оперением. А внизу, прямо над нахлобученным на холм городом и над глубокой, зеленой, испещренной желтыми реками долиной ленивые эскадрильи самолетов «Штука», этих стервятников с вытянутыми клювами, без передышки с диким свистом бросались на белые дома, на высокие, сверкающие дворцы и расходящиеся радиально от пригородов дороги и рвали их на части своими клювами и когтями. Высокие земляные фонтаны били вдоль берегов Дуная и Савы. Непрекращающийся свист и рокот металлических крыльев, сверкающих в лучах пламенеющего закатного солнца, раздавался над головой. Горизонт отражал глухой звук в ритме первобытного тамтама. Далекое зарево пожара висело над долиной. Растерянные сербские солдаты разбегались по полям, немецкие патрули, пригнувшись, шагали в балках и шныряли в зарослях камыша и тростника в заводях вдоль реки Тимиш. Был бледный, мягкий вечер, набрякшая луна вставала медленно над горизонтом, наполняя блеском воды Дуная. Я смотрел в розовое, как ногти младенца, небо, на неторопливо восходящую луну, а вокруг поднимался жалобный собачий вой. Никогда скорбящий человеческий голос не сравнится в выражении мировой скорби с голосом собачьим. Никакая музыка, даже самая подлинная и чистая, не сможет выразить боль мира так, как голос собаки. Вибрирующий и дрожащий, из одной длинной ноты звук обрывался вдруг всхлипом высоким и ясным. Отчаянный призыв, вопль одиночества летел по лесам, болотам, зарослям тростника, где ветер метался с лихорадочным бормотанием. По заводям колыхались мертвые тела, посеребренные луной вороны бесшумными взмахами крыльев с трудом отрывались от лежавшей вдоль дорог лошадиной падали. Голодные собаки стайно крутились возле деревень, где еще дымились несколько сгоревших домов. Они пролетали галопом, стремительным, тяжелым галопом испуганных псов, распахнув пасть, сверкая красными глазами, изредка останавливались и жалобно выли на луну. А желтая, мокрая от пота луна неторопливо вставала на чистом, розовом, как ноготь ребенка, небе, освещая робким, мягким светом пустые разрушенные деревни, усеянные трупами поля и дороги и белый город вдалеке, накрытый черным крылом дыма.

Мне пришлось задержаться в Панчево на три дня. Позже мы двинулись вперед, перешли реку Тимиш, пересекли полуостров, который река образует, впадая в Дунай, и три дня простояли в селе Рита на берегу великой реки, прямо напротив Белграда, рядом с нагромождением искореженного железа, оставшегося от разрушенного моста имени короля Петра II. В неуклонном течении желтых вод Дуная крутились обожженные бревна, матрасы, трупы лошадей, овец и быков. На противоположном берегу прямо перед нами город бился в агонии в плотском запахе весны. Клубы дыма поднимались над румынским вокзалом и кварталом Душанова. Все продолжалось до того дня, когда капитан Клингберг с четырьмя солдатами переправился на лодке через Дунай и занял город Белград. Тогда и мы стали форсировать ширь реки под опекой фельдфебеля дивизии «Великая Германия», величавыми жестами руководившего переправой (одинокий и важный, исполненный долга фельдфебель, прямой как колонна дорического ордера, стоял на берегу Дуная и был единственным повелителем бесчисленных колонн машин и людей), и вошли в город со стороны румынского вокзала, который находится в конце проспекта князя Павла.

Зеленый ветер играл листьями деревьев. Близился вечер, последний свет заходящего дня падал с серого тусклого неба как остывший пепел. Я шел мимо застывших, забитых мертвыми людьми таксомоторов и трамваев. Жирные коты лежали на сиденьях рядом с разбухшими синими телами и смотрели на меня раскосыми светящимися глазами. Желтый кот долго шел за мной по тротуару и мяукал. Я шагал по ковру из битого стекла, осколки противно скрипели под сапогами. Иногда попадался одинокий прохожий, настороженно жавшийся к стене и оглядывавшийся по сторонам. Никто не отвечал на мои вопросы, все смотрели странными белыми глазами и уходили не оглядываясь. На грязных лицах людей лежала печать не испуга, а великого удивления.

До комендантского часа оставалось полчаса. Район Теразие был пустынен. Перед гостиницей «Балкан» на краю бомбовой воронки стоял полный мертвых людей автобус. Королевский театр на площади Споменик еще горел. Вечер виделся как сквозь матовое стекло, молочный свет заливал разрушенные дома, пустынные улицы, брошенные автомашины, стоящие на рельсах трамваи. Там и сям по мертвому городу грохотали сухие и зловещие винтовочные выстрелы. Уже стемнело, когда я добрался наконец до посольства Италии. На первый взгляд здание выглядело целым, потом глаз заметил разбитые стекла в окнах, вырванные ставни, ободранные стены, вздыбленную сильным взрывом кровлю.

Я вошел и поднялся по ступеням, интерьер был освещен маленькими, расставленными на мебели масляными светильниками, похожими на лампадки под образами святых. Тени плясали по стенам. Посол Италии Мамели в своем кабинете склонился над бумагами, его бледное, худое лицо было погружено в золотистое сияние двух свечей. Он пристально посмотрел на меня, покачал головой – он не верил своим глазам.

– Откуда ты явился? – спросил он меня. – Из Бухареста? Из Тимишоары через Дунай? И как это тебе удалось?

Он рассказал мне о страшных бомбардировках и многочисленных жертвах. Стыдно, говорил он мне, быть союзниками немцев. Посольские прожили в тревоге много дней, закрывшись в здании посольства и ожидая, когда немцы займут город, оставленный на распыл мародерам. Одна бомба в тысячу килограммов упала за оградой сада, слава Богу, никого не ранило, все целы. Пока он говорил, я разглядывал его. У него были синие круги под глазами, заострившееся лицо, веки покраснели от бессонницы. Он стал маленьким и сутулым, похудел. Уже много лет из-за ранения он ходил хромая и опираясь на трость, сейчас шагал, слегка волоча ногу. Сколько лет мы с ним знакомы? Лет двадцать или больше. Он честный, добрый человек, Мамели, я люблю его. Война оскорбляла его честь, его христианские чувства. Вдруг он смолк, провел рукой по лицу:

– Пойдем ужинать, – сказал он после долгой паузы.

За столом сидели посольские, все бледные, потные и плохо выбритые. Долгие дни Мамели и служащие посольства прожили, как гарнизон осажденной крепости. Теперь осада закончилась, но не было воды, света и газа. Ливрейные слуги были безупречны, хотя испуг еще не сошел с их заспанных лиц. Отсвет свечей дрожал на хрустальных бокалах, на серебре, на льняных скатертях. Мы ели суп, потом сыр и апельсины. После ужина Мамели повел меня в свой кабинет, мы начинали беседу. Я спросил:

– Где Спин?

Печальный Мамели пристыженно посмотрел на меня и ответил:

– Он заболел.

– Бедняга Спин! Что с ним?

Мамели покраснел и смущенно, не глядя на меня, ответил:

– Я даже не знаю, что с ним. Он болен.

– Наверное, не так серьезно.

– Да, сущие пустяки, – поспешно ответил Мамели. – Должно быть, ничего страшного.

– Хочешь, я посмотрю?

– Не стоит, спасибо, – ответил Мамели и снова покраснел, – лучше оставить его в покое.

– Мы ведь со Спином друзья, он будет рад видеть меня.

– Да, конечно, он будет рад, – сказал Мамели и поднес ко рту стакан с виски, – но, наверное, лучше оставить его в покое.

– Ему пойдет на пользу увидеть старого друга, – сказав это, я встал. – Где он? Пойдем пожелаем ему доброй ночи.

– Ты же знаешь Спина, он не любит лечения. Не терпит ни докторов, ни санитаров. Хочет выздороветь сам. – Мамели, не вставая, взял тем временем бутылку «Джонни Уокера» и произнес, улыбаясь: – Еще немного виски?

– Спин не болен, – сказал я, – он разозлился, что ты не берешь его больше на охоту. Ты стал лениться в последнее время. Привыкаешь к комфорту, не выходишь из дома. Плохой признак. Признак старения. Разве неправда, что ты обленился?

– Неправда, – сказал Мамели и покраснел, – неправда, я беру его на охоту раз в неделю. За последнее время мы совершили прекрасные вылазки, побывали на Фрушка-Горе, провели там три дня, это было ровно месяц назад перед отъездом моей жены. Я тебе говорю, он не сердится на меня, он болен.

– Тогда пойдем, посмотрим, – сказал я и направился к двери. – Где он?

– В подвале, – ответил Мамели и опустил глаза.

– В подвале?

– Да, в подвале, в убежище.

– В убежище? – переспросил я и внимательно посмотрел на Мамели.

– Я все перепробовал, он не хочет возвращаться, – ответил Мамели, держа глаза долу, – уже почти десять дней он сидит в убежище.

– И не хочет подниматься наверх? Тогда пойдем вниз мы.

Мы спустились по лестнице, освещая дорогу керосиновой лампой. В самом темном углу подвала на подстилке из диванных подушек, свернувшись клубком, лежал Спин. Вначале я заметил мягкий, испуганный блеск его глаз, потом услышал, как он бьет хвостом по подушкам, затем тихо сказал Мамели с последней ступеньки:

– Что с ним за чертовщина?

– Он заболел, – ответил Мамели.

– Хорошо, но чем?

– Он боится, – тихо сказал Мамели и покраснел.

У Спина действительно был вид собаки, охваченной страхом, великим страхом. К страху добавилось чувство стыда: как только он увидел меня – а узнал он меня и по запаху и по голосу, – опустил уши, уткнулся мордой в лапы, поглядывая на меня исподтишка и медленно пошевеливая хвостом, как делает собака, когда ей стыдно. Он отощал, ребра натягивали шкуру, бока запали, глаза слезились.

– О Спин! – воскликнул я с жалостью и упреком.

Спин внимательно посмотрел на меня умоляющим взглядом, потом на Мамели взглядом разочарованным, и тогда я понял, что в нем смешались многие чувства: страх, разочарование, горечь и немного сострадания, да-да, немного жалости.

– Здесь не только страх, – сказал я, – а что-то еще.

– Что еще? – живо сказал Мамели, обрадовавшись.

– Не один только страх… какое-то интимное и глубокое чувство. Подозреваю и надеюсь, что дело не только в страхе. Страх – подлое чувство. Нет, здесь дело не только в страхе, – сказал я.

Спин слушал меня, навострив уши.

– Ты снял тяжесть с моей души, – сказал Мамели, – в нашем доме никогда не было трусов. Это был бы первый случай в моем роду. Мы, Мамели, были всегда храбрецами, и для меня было бы большим горем, если бы Спин оказался недостойным имени Мамели.

– О, я уверен, что Спин достоин твоего имени. Не так ли, Спин? You are a brave dog, aren’t you?[221] – сказал я на языке его родины и погладил его по голове. Спин смотрел на меня и вилял хвостом. Потом посмотрел на Мамели глазами, полными разочарования, жалости и горечи – глазами, полными ласкового упрека.

– Спокойной ночи, Спин, – сказал я.

Мы с Мамели вернулись в его кабинет и сели в кресла перед потухшим камином. Мы долго сидели молча, покуривая и попивая виски, Мамели вздыхал и поглядывал на меня.

– Завтра утром, – сказал я ему, – Спин выздоровеет, увидишь. Есть одно чудесное лекарство.

Я встал, Мамели проводил меня до моей постели, печальным голосом пожелал мне спокойной ночи и легким, несколько неуверенным шагом удалился, – мне показалось, он прихрамывал сильнее, чем обычно.

Моей постелью оказался диван в примыкавшей к столовой комнате. Я снял сапоги и упал в подушки. Но заснуть не удавалось. Через большую стеклянную дверь, отделяющую комнату от столовой, виднелись мягко сверкающие хрустальные бокалы и графины, фарфор и серебряные подносы. Диван стоял в углу под большим полотном, изображавшим библейский эпизод с женой Путифара. Плащ знатного Иосифа был из чистой красной шерсти, теплой и мягкой. Мне же нечем было укрыться, кроме как вымокшим под дождем грязным плащом. И в похотливом жесте жены Путифара, мне казалось, я узнаю материнскую жалость и женскую заботливость, как если бы грешницей двигало не нечистое желание, а доброе, невинное намерение снять с Иосифа его плащ и набросить его на мои плечи. На пустынной улице звучали шаги немецкого патруля. Около часа ночи кто-то постучал в ворота посольства Болгарии, расположенного напротив итальянского посольства.

– Тише, не шумите, – сказал я в полусне, – не разбудите бедного Спина. Спин спал в это время. You are a brave dog, aren’t you? Усталость вдруг одолела меня, и я провалился в глубокий сон.

На следующее утро я сказал Мамели:

– Возьми-ка твое охотничье ружье.

Мамели вышел в коридор, снял со стены ружье, перегнул его и продул стволы.

– А теперь пойдем за Спином, – сказал я.

Мы спустились по ступеням и встали на пороге подвала. Едва увидев Мамели с ружьем, Спин опустил глаза, спрятал между лап морду и стал тихо, детским голосом скулить.

– Пойдем, Спин, – сказал я.

Спин вытаращенными глазами смотрел на ружье и дрожал.

– Ну же, Спин, пойдем, – повторил я с легким упреком.

Но Спин не двигался, он смотрел на ружье выпученными глазами и дрожал от страха. Тогда я взял его на руки (он дрожал как испуганный ребенок, закрыв глаза, чтобы не видеть ружья за спиной Мамели), мы медленно поднялись по ступеням и вышли во двор.

Во дворе нас уже ждали апостольский нунций в Белграде монсеньор Феличи и посол Соединенных Штатов мистер Блисс Лейн. Они узнали о моем приезде в Белград и о том, что я направляюсь в Венгрию, и пришли просить меня отвезти в Будапешт несколько пакетов. Блисс Лейн держал в руках большой желтый конверт, который попросил передать в посольство Соединенных Штатов в Будапеште. Потом он передал мне текст телеграммы, которую нужно было отправить из венгерской столицы в адрес миссис Блисс Лейн, которая находилась в то время во Флоренции в гостях у подруги. Монсеньор Феличи тоже попросил меня передать пакет в апостольское посольство в Будапеште.

– Прежде я должен позаботиться о больном Спине, а о передачах поговорим позднее, – сказал я.

– О, конечно, – сказал монсеньор Феличи, – прежде всего надо позаботиться о Спине.

– А кто это – Спин? – спросил посол Соединенных Штатов, крутя в руках свой объемистый желтый конверт.

– Спин? Вы не знаете Спина? – сказал монсеньор Феличи.

– Спин болен, нужно его вылечить, – сказал я.

– Надеюсь, вы не собираетесь пристрелить его, – сказал Блисс Лейн, показывая на ружье в нервных руках Мамели.

– Хватит одного патрона, – сказал я.

– Но это ужасно, – возмущенно воскликнул Блисс Лейн.

Тем временем я вышел в сад и поставил Спина на гравийную дорожку, продолжая держать поводок. Вначале Спин попытался сбежать, стал рвать поводок, потом тихо по-детски заскулил. А когда увидел, как Мамели перегнул ружье и забил в ствол патрон, Спин растянулся, дрожа, на земле и закрыл глаза. Монсеньор Феличи отвернулся, сделал несколько шагов, потом остановился и опустил голову на грудь.

– Ты готов? – спросил я Мамели.

Все отступили. Гвидотти, князь Руффо, граф Фабрицио Франко, Баваи, Коста, Коррадо София и остальные молчали и напряженно смотрели на ружье в дрожащих руках Мамели.

– Это страшно – то, что вы делаете, – сказал Блисс Лейн севшим голосом. – Это ужасно.

– Стреляй, – скомандовал я Мамели.

Мамели медленно поднял ружье. Все задержали дыхание. Растянувшийся на земле Спин жалобно скулил. Мамели медленно поднял ружье, упер приклад в плечо, прицелился и выстрелил.

Ружейный выстрел прозвучал отчетливо и сухо между стен сада (Мамели направил ружье в дерево, и стая воробьев сорвалась с верхушки с тревожным щебетом, листья полетели с веток и медленно опустились на землю), Спин навострил уши, открыл глаза и осмотрелся. Давно знакомый голос, дружеский голос ружья сладко прозвучал в его ушах. Так значит, все вернулось назад, как в добрые старые времена. Природу уже не терзают громкие душераздирающие бредовые голоса, и она улыбается ясной улыбкой. Когда Мамели забивал заряд в ствол, Спин застыл в ожидании, что из ствола взбесившегося ружья раздастся пугающий громовой взрыв, переворачивающий все и вся, заставляющий рушиться мир и наполняющий землю горем. Он закрыл глаза и задрожал в тревожном ожидании. К излечившемуся наконец от чудовищного безумства ружью вернулся его прежний, ясный, естественный голос.

Ошеломленный Спин недоверчиво встал, повилял хвостом, потом сорвался и бросился бежать по саду с громким ликующим лаем, потом уперся обеими лапами в грудь Мамели и радостно облаял ружье.

Мамели был бледен.

– Пошли, Спин, – сказал он, и со Спином вместе они пошли повесить ружье на место.

Часть четвертая. Птицы

XII

Стеклянный глаз

Княгиня Луиза фон Пруссен, внучка кайзера Вильгельма II (ее отец, князь Иоахим Гогенцоллерн, почивший несколько лет назад, был младшим братом кронпринца), вместе с Ильзе собирались в тот вечер встретить меня на потсдамском вокзале. «Мы приедем из Литцензее на велосипедах», – сказала по телефону Ильзе.

Был по-весеннему теплый и влажный вечер. Когда я сошел в Берлине с поезда, легкий дождь рассыпа́л серебряную пыль в зеленом воздухе. Здания в глубине площади казались сделанными из алюминия. Перед вокзалом стояли группы солдат и офицеров.

Пока я рассматривал пропагандистский плакат дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер», висевший в вестибюле вокзала (на плакате два эсэсовца с гладко выбритыми, резко очерченными готическими лицами, с холодным жестким блеском серых глаз, в больших стальных касках, с автоматами в руках четко выделялись на фоне горящих домов, скелетов деревьев и утонувших в грязи по ступицы пушек), кто-то коснулся моей руки.

– Добрый вечер, – сказала Ильзе.

Ее щеки порозовели от велосипедной езды, светлые волосы растрепались от ветра.

– Луиза ждет нас возле вокзала, – сказала она, – она присматривает за велосипедами.

Потом улыбнулась и добавила:

– She is very sad, poor child, be nice to her[222].

Луиза прислонила оба велосипеда к фонарному столбу и ждала нас, положив руку на руль.

– Comment allez-vous?[223] – спросила она меня на потсдамском французском, твердом и робком.

Она смотрела на меня снизу вверх и улыбалась, склонив голову к плечу. Нет ли у меня булавки, спросила она. Горе мне, у меня не было даже булавки.

– Теперь во всей Германии не найдешь ни одной булавки, – сказала Луиза со смехом.

Она немного порвала юбку и казалась сильно этим расстроенной. На ней была тирольская шляпка из зеленого фетра, твидовая юбка табачного цвета и кожаный жилет мужского покроя, который облегал грудь, подчеркивая тонкую талию и плавные линии бедер. Она рада меня видеть. Почему я не приехал к ним в Литцензее? Велосипед для меня, конечно же, нашелся бы. Можно было остаться в замке на ночь. Я не мог, должен уезжать следующим утром в Ригу, потом в Хельсинки. А нельзя отложить отъезд? Литцензее прекрасен, это не совсем замок, а скорее старинный сельский дом посреди красивого леса, в котором водится множество оленей и ланей и вся природа очень ладная и молодая.

Мы направились к центру города, Луиза вела велосипед, я шел рядом. Дождь прекратился, был теплый и ясный безлунный вечер. Мне казалось, что я иду рядом с моей девушкой по предместью родного города. Я будто перенесся во времена своей молодости: вот я снова в вечернем Прато, встречаю Бьянку, дожидаясь конца смены на тротуаре возле театра «Фаббриконе» за Порта-дель-Серральо, а потом провожаю ее домой, ведя рядом велосипед. На тротуаре было грязно, на что Луиза не обращала внимания: она ставила ногу прямо в лужу, как делали работницы моего города, как это делала Бьянка. Первые бледные далекие звезды проглядывали на слегка запотевшем небе, птицы среди ветвей щебетали весело и счастливо, река трепетала в конце улицы, как палатка на ветру. Мы остановились на мосту и облокотились о парапет, чтобы полюбоваться водой. Лодка с двумя солдатами проплывала в тот момент под пролетами моста вниз по течению. Облокотившись о поручень, Луиза смотрела на воду, мягко скользившую вдоль заросшей травой дамбы. Она свесилась за перила, встав на цыпочки, совсем как Бьянка на рыночном мосту, когда любовалась водами Бизенцио, скользящими вдоль высокой красной городской стены. Я покупал тогда пакетик люпина и тыквенных семечек, и Бьянка развлекалась, сплевывая шелуху в реку.

– Если бы мы были в Италии, – сказал я, – я купил бы вам на два сольдо тыквенных семечек и люпина. Но в Германии не найдешь даже тыквенных семечек. Вы любите люпин и соленые семечки, Луиза?

– Когда я была во Флоренции, я каждый день покупала пакетик тыквенных семечек на углу виа Торнабуони. Но все это кажется уже сказкой.

– Отчего бы вам не провести медовый месяц в Италии, Луиза?

– А, так вы уже знаете, что я выхожу замуж? Кто вам сказал?

– Агата Ратибор сказала мне позавчера. Поезжайте в мой дом на Капри, Луиза. Я буду далеко в Финляндии, а вы – полной хозяйкой в доме. Месяц на Капри будет сладким, как мед, правда.

– Не могу. У меня изъяли паспорт. Мы не можем покинуть Германию, а в Литцензее живем как в изгнании.

Жизнь князей Империи была не безоблачной. Они не могли удаляться от своего жилища больше чем на несколько миль, смеялась Луиза, склоняя голову к плечу. Чтобы съездить в Берлин, ей нужно было запрашивать специальное разрешение.

Деревья отражались в реке, сладкий воздух освещала легкая вуаль серебристого тумана. Мы были уже далеко от моста, когда молодой офицер остановился поздороваться с нами. Высокий, светловолосый человек с открытым, улыбающимся лицом.

– О Ганс! – сказала Луиза и покраснела.

Это был Ганс Рейнхольд, он стоял перед Луизой по стойке смирно, вытянув напряженные руки по швам, а его лицо, словно под действием магической, неподвластной силы потихоньку поворачивалось в сторону приближавшегося взвода солдат. Это был его взвод: солдаты сменились с караула и возвращались в казарму.

– Пойдем с нами, Ганс, – тихо попросила Луиза.

– Я еще не кончил играть в солдатики. А вечером я на дежурстве, – сказал Ганс.

Его взгляд уже скользил прочь от лица Луизы, следуя за взводом, удалявшимся, громко печатая шаг по дорожному асфальту.

– До свидания, Ганс, – сказала Луиза.

– До свидания, Луиза, – сказал Ганс. Он поднес ладонь к козырьку, четко по-потсдамски отбросил руку, потом повернулся к Ильзе: – До свидания, Ильзе, – кивнул мне и бросился бегом догонять свой взвод, уже пропавший в глубине аллеи.

Луиза шагала молча, только велосипедные шины шелестели по влажному асфальту, слышался шум мотора на далекой улице да шаги людей по тротуару. Ильзе тоже молчала, только изредка встряхивала своей маленькой светловолосой головой. Время от времени человеческий голос нарушал постоянно присутствующее созвучие из шумов и звуковых фрагментов, создающее вечернюю тишину на улице провинциального города, но только человеческий голос гармонично вплетался в вереницу звуков, один только человеческий голос, и ничего иного, кроме человеческого голоса, чистого и одинокого.

– Через месяц Ганс должен ехать на фронт, – сказала Луиза, – мы едва успеем пожениться. – Потом добавила, поколебавшись секунду: – Эта война… – и замолчала.

– Война пугает вас, – сказал я.

– Нет, здесь другое. Вы говорите не то. В этой войне есть что-то…

– Что? – спросил я.

– Нет, ничего. Я хотела сказать… но это несущественно.

Мы оказались перед рестораном возле моста и вошли. Главный зал был полон. Мы сели в глубине небольшого отдельного зала, где несколько солдат молча сидели за столом и две молоденькие девушки, почти девочки, ужинали со старой дамой, похоже наставницей. Длинные, заплетенные в косы светлые волосы спадали на их плечи и на белые крахмальные воротнички серых костюмов монастырских воспитанниц. Луиза казалась смущенной, она оглядывалась вокруг, будто искала кого-то, поглядывала на меня и грустно улыбалась. Вдруг она сказала:

– Je n’en peux plus[224].

В ее безыскусном обаянии была тень холодной суровости – суровости, присущей характеру Потсдама с его барочной архитектурой и его нео классическими притязаниями, с его светлыми фасадами соборов, дворцов, казарм, монастырских учебных заведений и изысканных и одновременно буржуазных домов на фоне густой и сочной зелени деревьев.

С Луизой я чувствовал себя свободно, как с простой девушкой, как с работницей: в ней было очарование скромной женщины из народа, робко печальной от безрадостной жизни, от монотонного ежедневного труда, от беспросветности. В ней не было ущемленной гордости и унылой жертвенности, напускной униженности, тщеславного целомудрия и обиды, в которых народ видит признаки былого величия; в ней ощущалась только печальная простота, тонкая, неосознанная смиренность, несколько замутненная чистота, родовая благородная невинность, тайная сила терпения, которая кроется в глубинах гордости. С ней я чувствовал себя свободно, как с одной из работниц, которых можно встретить вечером в вагоне метро или на туманных улицах предместий Берлина недалеко от фабрик, когда немецкие работницы выходят группами и шагают грустные и подавленные, а за ними идет молчаливая и мрачная толпа полураздетых, босых и растрепанных девушек, которых немцы пригнали из Польши, Украины и России после своих набегов за белыми рабами. У Луизы тонкие и хрупкие руки с прозрачными, бледными ногтями. Тонкие запястья с разветвлением голубых вен, сходящим на ладони. Она оперлась рукой о стол и разглядывала развешенные по стенам гравюры с изображениями лошадей, знаменитых чистокровных скакунов венской Hobe Schule, школы Хобе, созданные Верне и Адамом: на одних лошади шли испанским шагом на параде, на других – галопировали на фоне пейзажа с голубыми деревьями и зеленой водой. Я смотрел на руку Луизы, женщины из рода Гогенцоллернов. (Я узнавал руки Гогенцоллернов – недлинные, хрупкие, чуть полноватые, с сильно изогнутым большим пальцем, очень маленьким мизинцем и средним, чуть длиннее остальных пальцем.) Но руки Луизы теперь покраснели, их изъел щелок, испещрили тонкие морщинки, кожа потрескалась, как на руках работниц с Украины и из Польши, я видел, как такими руками они держали черный хлеб и ели, сидя у стены литейного цеха в тот день, когда я попал в пригород Рулебена; такие же руки были у «белых рабынь» с востока, русских работниц с металлургических заводов, которые по вечерам заполняли тротуары промышленных кварталов Панкова и Шпандау.

– Вы не могли бы привезти мне из Италии или из Швеции немного мыла? – сказала Луиза, пряча руку. – Мне самой приходится стирать постельное и столовое белье и чулки. Немного хозяйственного мыла. И после напряженного молчания добавила:

– Я предпочла бы работать простой работницей на фабрике. Je n’en peux plus de cette existence de petite bourgeoise[225].

– Скоро придет и ваша очередь, – сказал я, – пошлют и вас работать на литейный завод.

– О, они и знать не хотят о ком-то из Гогенцоллернов. Мы парии в этой Германии. Они не знают, что с нами делать, – добавила она с ноткой презрения, – они не знают, что делать с императорскими величествами. В тот момент в зал вошли два солдата с черными повязками на глазах. С ними была медицинская сестра, она вела их за руку. Они сели за стол недалеко от нас и остались сидеть молча и неподвижно. Время от времени сестра оглядывалась на нас. Потом что-то тихо сказала слепым солдатам, и те повернули головы в нашу сторону.

– Как они молоды! – тихо сказала Луиза. – Совсем еще мальчики.

– Им повезло, – сказал я. – Война их еще не пожрала. Война не пожирает трупы, она ест только живых. Она пожирает ноги, руки, глаза живых, чаще всего, когда те спят, так же делают и крысы. Люди лучше воспитаны и никогда не едят живых. Они предпочитают, кто знает почему, поедать трупы. Может, потому, что очень непросто съесть человека живого, даже когда он спит. Я видел в Смоленске, как русские пленные ели трупы своих умерших от голода и холода товарищей. Немецкие солдаты молча смотрели на них с видом самым воспитанным и уважительным. Немцы полны гуманности, не правда ли? Не их вина, что им нечего было дать пленным, и потому они смотрели, качали головой и говорили: «Аrme Leute, бедные люди». Немцы – самый сентиментальный и самый цивилизованный народ на свете. Немецкий народ не питается трупами. Цивилизованный народ трупов не ест. Он поедает людей живых.

– Прошу вас, без жестокостей, не говорите таких ужасов, – сказала Луиза и положила мне руку на плечо. Я чувствовал, она дрожит, а меня неожиданно охватило сострадание и гнев.

– Был страшный холод, – продолжал я, – меня стало рвать. Было стыдно показать немцам свою слабость. Немцы с презрением, как на тряпку, смотрели на меня. Я покраснел, я хотел просить прощения за минутную слабость, но рвота не давала мне говорить.

Луиза молчала, я чувствовал, ее рука дрожит на моем плече. Она закрыла глаза, казалось, она не дышит. Потом сказала, дрожа и не открывая глаз:

– Иногда я спрашиваю себя, нет ли вины и моей семьи в том, что происходит сегодня? Как вы думаете, на нас, Гогенцоллернах, тоже лежит часть вины?

– А на ком ее нет? Я не Гогенцоллерн, но я тоже иногда думаю, что часть вины за все происходящее сейчас в Европе лежит на мне.

– Parfois je me demande si je suis obligée, en tant que femme allemande, d’aimer le peuple allemand. Une Hohenzollern doit aimer le peuple аllemand, n’est-ce pas?[226]

– Vous n’êtes pas obligée de l’aimer. Mais les Allemands sont très gentils quand même[227].

– Oh! oui, ils sont très gentils[228], – сказала Ильзе и улыбнулась.

– Хотите, я расскажу вам историю про стеклянный глаз?

– Я не хочу слушать жестоких историй, – сказала Луиза.

– Это не жестокая, а скорее сентиментальная история, типично немецкая.

– Говорите тише, – сказала Луиза, – слепые могут услышать.

– Вы думаете, в мире есть кто-то добрее, чем слепой? Если и есть кто-то добрый в этом мире, то это человек со стеклянным глазом. Но прошлой зимой в Польше я встречал людей еще добрее, чем слепцы или люди со стеклянным глазом. Будучи в Варшаве проездом со Смоленского фронта, я сидел в кафе «Европейское» страшно усталый, тогда тошнота не давала мне спать. Ночами я просыпался от сильных болей в желудке, мне казалось, что я проглотил зверя и он пожирает мои внутренности. Будто съев часть живого человека, я часами таращился в темноту. Таким я сидел в кафе «Европейское» в Варшаве. Оркестр играл старые польские мелодии и венские песни. За соседним столиком сидели немецкие солдаты с двумя медсестрами. В кафе – обычная публика, блестящая и нищая, полная достоинства и шляхетской меланхолии, какую можно встретить в публичных заведениях польских городов в годы нищеты и рабства. Повидавшие горе мужчины и женщины молча сидели, слушали музыку или тихо переговаривались между собой. На всех поношенная одежда, выцветшее белье, обувь со сбитыми каблуками. И тем не менее в манерах поляков было благородство, в нем, как в потускневшем зеркале, самые обыденные жесты отражались с изяществом, присущим польской знати былых времен. Но милее выглядели женщины, полные grandeur, величия, простые и горделивые, несущие на своих лицах бледность недоедания. Они устало улыбались, и все же не было и тени настороженности, смирения, жалости или униженности в усталых улыбках их страдательных губ. Глаза глубокие и ясные, даже яростные, как у раненой птицы, как у птицы плененной, как у белых чаек на фоне темного морского неба, устало летящих в преддверии бури, когда их крики вплетаются в шум ветра и грохот волн. Немецкие солдаты за соседним столом сидели с вытаращенными глазами и неподвижными лицами. В середине неподвижных глаз я видел странным образом расширяющиеся и сужающиеся зрачки. Потом я заметил, что их глаза не моргали. Но слепыми они не были: одни читали газеты, другие внимательно разглядывали музыкантов оркестра, входящую и выходящую публику, суетящихся между столиками официантов или сквозь большое запотевшее оконное стекло смотрели на бесконечную пустынную площадь Пилсудского. Вдруг я с ужасом заметил: у них нет век. Несколько дней назад, возвращаясь из-под Смоленска, я уже видел под сводами минского вокзала нескольких солдат без век. Из-за страшных морозов той зимы встречались самые необычные случаи. Тысячи и тысячи солдат теряли конечности, у тысяч и тысяч из них отпадали отмороженные уши, носы, пальцы, детородные члены. У многих выпадали волосы. Можно было встретить солдат, у которых волосы выпали за одну ночь, у других они выпадали пучками, как у больных паршой. Многие теряли веки. Сожженное морозом веко отпадает, как отмершая кожа. Я с ужасом смотрел в глаза несчастным солдатам, сидящим в кафе «Европейское», в их расширяющиеся и сужающиеся посередине выпученных, неподвижных глаз зрачки, безуспешно пытающиеся избежать прямых ударов света. Я представил себе, как бедняги спали с распахнутыми в темноту глазами, наверное, их веками была сама ночь. Они переживали день, шагая с неподвижными вытаращенными глазами навстречу ночи, под солнцем они ждали, когда ночная тень опустится на их глаза, как веко; их судьбой становилось безумие, только безумие могло бы принести хоть немного тени их лишенным век глазам.

– О, хватит! – почти прокричала Луиза. Она смотрела на меня широко распахнутыми и странно побелевшими глазами.

– Vous ne trouvez pas que tout cela est gentil, très gentil?[229] – сказал я, улыбаясь.

– Taisez-vous, – пробормотала Луиза. Закрыв глаза, она тяжело дышала.

– Позвольте мне рассказать вам историю про стеклянный глаз.

– Vous n’avez pas le droit de me faire souffrir[230], – сказала Луиза.

– Ce n’est qu’une histoire chrétienne, Louise. N’êtes vous pas une Princesse de la maison impériale d’Allemagne, une Hohenzollern, n’êtes vous pas ce qu’on appelle encore une jeune fille de bonne famille? Pоur quelle raison ne devrais-je pas vous raconter des histoires chrétiennes?[231]

– Vous n’en avez pas le droit[232], – кротко ответила Луиза.

– Позвольте мне тогда рассказать вам детскую историю.

– Oh! je vous en prie, taisez-vous. Vous ne voyez pas que je tremble? Vous me faites peur[233].

– Это рассказ о неаполитанских детях и об английских летчиках, – пояснил я. – Очень человечная история. Определенная гуманность есть и в войне.

– Самое страшное в войне – это как раз то человечное, что есть в ней, – сказала Ильзе. – Je n’aime pas voir sourire les monstrеs[234].

– В начале войны я был в Неаполе, тогда там начались первые бомбардировки. Однажды вечером я попал на ужин в дом моего друга, он жил на Вомеро. Вомеро – это высокая, доминирующая над городом вершина, от нее откололся и спускается в море холм Позиллипо. Очаровательное место, до недавнего времени это был сельский рай, где дома и виллы утопали в зелени. При каждом доме имелся огород, небольшой виноградник, несколько оливковых деревьев, расположенные террасами грядки, где цвели баклажаны, помидоры, савойская капуста, горошек, там источали аромат базилик, розы и розмарин. Розы и помидоры Вомеро не уступали красотой и славой розам из Песто и помидорам из Помпеи. Сегодня огороды превратились в сады. Но и среди огромных зданий из бетона и стекла еще осталось несколько скромных домов и старых вилл, и огородная зелень сразу выделяется на бледно-голубом фоне залива. Прямо напротив, внизу – остров Капри, он торчит из моря, овитый серебристой дымкой, правее – остров Искья с вершиной Эпомео, а левее – берег Сорренто, они прорастают сквозь прозрачность моря и неба, с четвертой стороны – Везувий, добрый идол, похожий на большого Будду, сидящего на плоскости побережья. Идущий по улочкам Вомеро в том месте, где Вомеро меняет имя и становится холмом Позиллипо, может увидеть между деревьями и домами старую разросшуюся сосну, бросающую тень на могилу Вергилия. В этой части города у моего друга был сельский дом с небольшим огородом. Ожидая, когда приготовят ужин, мы сидели в огороде в увитой виноградом беседке, курили и мирно беседовали. Местность, вид, время дня и сезон были именно те, что воспел Саннадзаро, вокруг царила сельская атмосфера Саннадзаро, когда запахи моря и огорода смешиваются в легком восточном ветерке. И когда вечер начал вставать из моря со своими букетами уже увлажненных ночной росой фиалок (вечером море кладет на подоконники большие букеты фиалок, они пахнут всю ночь, наполняя комнаты желанным запахом моря), мой друг сказал: «Эта ночь будет ясной. Они точно придут. Надо положить в огороде подарки от английских летчиков». Я не понял и удивился, когда увидел, как он заходит в дом, потом возвращается назад с куклой, деревянной лошадкой, горном и двумя кулечками сладостей, которые, не говоря ни слова, а может, в глубине души коварно радуясь моему удивлению, он с великой заботой разложил там и сям среди кустов роз и ростков латука, на гравии дорожки, на краю бассейна, в котором тускло поблескивали золотые рыбки. «Ты что делаешь?» – спросил я его. Друг серьезно посмотрел на меня, но не удержался от улыбки и рассказал, что во время первых бомбардировок его дети (они уже спали в то время) так испугались, что самый маленький серьезно заболел, и тогда он придумал превратить страшные бомбардировки Неаполя в детский праздник. Как только ночью завывала сирена тревоги, мой друг и его жена вскакивали с постелей, брали малышей на руки и радостно кричали: «Вот радость! Какая радость! Прилетели английские самолеты и сейчас будут бросать вам подарки!» Они спускались с детьми в жалкое ненадежное убежище, забивались в угол и пережидали страшные часы, смеясь и восклицая: «Какая радость!» – пока дети не засыпали, счастливые и видящие во сне подарки английских летчиков. Когда дети просыпались, разбуженные близкими разрывами или грохотом, отец говорил: «Ну вот, они бросают вам подарки». Мальчики хлопали от радости в ладоши и кричали: «Я хочу куклу! А я саблю! Папа, ты думаешь, англичане привезут мне лодку?» К рассвету, когда рокот моторов понемногу удалялся в уже ясном небе, отец с матерью брали детей за руки и вели их в сад. «Ищите, – говорили они, – игрушки, должно быть, упали в траву». Малыши рылись среди мокрых от росы кустов роз, в салате, в кустах помидоров и здесь находили куклу, там – деревянную лошадку, подальше – кулек сладостей. Дети уже не боялись бомбардировок, они ждали их с нетерпением, встречали с радостью; иногда утром они находили в саду даже маленькие заводные самолеты, конечно же, это были бедные английские самолеты, сбитые злыми немцами из пушек, когда они бомбили Неаполь на радость неаполитанской ребятне.

– Oh, how lovely![235] – воскликнула Луиза, хлопая в ладоши.

– А теперь я вам расскажу, – сказал я, – историю про Зигфрида и кота. Тем двум неаполитанским малышам эта история не понравилась бы, а вам понравится точно. Это немецкая история, а немцам всегда нравятся немецкие истории.

– Les Allemands aiment tout ce qui est allemand et Siegfriеd c’est le peuple allemand[236], – сказала Луиза.

– А кот? Как быть с котом? Пусть и он будет чем-то наподобие Зигфрида?

– Нет, Зигфрид неповторим, – сказала Луиза.

– Вы правы. Зигфрид неповторим, а все остальные люди – это коты. Ну, так слушайте историю о Зигфриде и коте. Я был тогда в селении Рита возле Панчево и ждал переправы через Дунай. Редкая перестрелка звучала тем белым апрельским утром, натянутым в воздухе, как прозрачный льняной экран, между нами и объятым пламенем городом. Переправы ждал также отряд СС: все очень молодые, у всех готическое треугольное лицо, заостренный подбородок, чеканный профиль, а в светлых глазах чистый и жестокий взгляд Зигфрида. Они молча сидели на берегу Дуная, поставив автоматы между ног и повернув головы в сторону пылающего Белграда. Один сидел в стороне, ближе ко мне, парень лет восемнадцати, блондин с необыкновенно светлыми голубыми глазами и алыми губами, освещенными холодной невинной улыбкой. Мы разговорились, поговорили о жестокости войны, о разрушениях, людском горе и убийствах. Он рассказал, как новобранцев дивизии СС «Лейбштандарт» приучают смотреть на чужую боль не моргнув глазом. Повторю, у него были необыкновенно чистые и светлые голубые глаза. Он рассказал, что новобранец СС считается недостойным быть в «Лейбштандарте», если с легкостью не пройдет испытание котом. Рекрут левой рукой должен взять живого кота за шкирку, оставив ему свободными для защиты лапы, а правой должен маленьким ножом выколоть ему глаза. Voilà comment on apprend à tuer les juifs[237].

Луиза схватила меня за предплечье и через ткань впилась ногтями в тело. Я чувствовал, как дрожит ее рука.

– Vous n’avez pas le droit…[238] – тихо сказала она, отвернувшись к двум слепым солдатам, молча евшим, слегка откинув назад голову. Медсестра помогала им легкими плавными жестами, направляя неуверенные движения их рук: кончиками пальцев она касалась тыльной стороны руки незрячего всякий раз, когда нож или вилка повисали над краем тарелки.

– О Луиза, простите меня, – сказал я, – меня тоже пугают страшные истории. Но нельзя сбрасывать со счетов некоторые вещи. Нельзя упускать из виду, что коты тоже, в некотором смысле, относятся к породе Зигфрида. Вы никогда не задумывались, что Христос тоже из породы Зигфрида? Что Христос – это распятый кот? Вы не должны думать, как все немцы, что Зигфрид – беспримерный герой, а все остальные народы – коты. Нет, Луиза, Зигфрид тоже из кошачьей породы. Вы знаете происхождение слова «kaputt»? Это слово от еврейского «koppâroth», что значит «жертва». Кот – это koppâroth, жертва, антипод Зигфрида, это принесенный в жертву, распятый Зигфрид. Дело в том, что рано или поздно всегда наступает момент, когда даже Зигфрид, единственный и неповторимый Зигфрид становится котом, становится koppâroth, становится kaputt – это момент, когда Зигфрид очень близок к своей смерти, когда Хаген-Гиммлер готовится выколоть ему глаза как коту. И судьба немецкого народа – превратиться в koppâroth, в kaputt. А тайный смысл его истории заключается в превращении Зигфрида в кота. Не нужно отбрасывать некоторые истины, Луиза. Вы тоже должны знать, что мы все – Зигфриды, мы все приговорены стать однажды koppâroth, жертвами, kaputt, ведь на то мы и христиане, поэтому Зигфрид – тоже христианин, Зигфрид – тоже кот. Императоры, а также и дети и внуки императоров тоже должны знать некоторые истины. Vous avez reçu une très mauvaise éducation, Louise[239].

– Je ne suis déjà plus Siegfried. Je suis plus près d’un chat que d’une princesse impériale[240], – сказала Луиза.

– Oui, Louise, vous êtes plus près d’une ouvrière que d’une Princesse Hohenzollern[241].

– Vous croyez?[242] – робко сказала Луиза.

– Вы понравились бы работницам, если бы вам пришлось работать с ними на фабрике.

– Я хотела бы работать на фабрике. Я сменила бы имя и работала бы как простая рабочая.

– А зачем менять имя?

– Но Гогенцоллерн… Вы думаете, работницы уважали бы меня, зная мое настоящее имя?

– Да, за то, что имя Гогенцоллерн ничего не стоит сегодня!

– Расскажите мне про стеклянный глаз, – вдруг тихо сказала Луиза.

– Это обычная история, Луиза. Бесполезно ее рассказывать. Христианская история. Вы, конечно же, знаете какие-то христианские истории, не правда ли? Они все так похожи.

– Что вы имеете в виду под христианской историей?

– Вы читали «Контрапункт» Олдоса Хаксли? Так вот, смерть ребенка, маленького Филиппа, в последней главе – это и есть христианская история. Олдос Хаскли мог избежать ненужной жестокости, если бы не заставил ребенка умереть. Однажды Хаксли пригласили в Букингемский дворец. Королева Мария и король Георг V желали познакомиться с ним. То было время большого успеха книги. Королевская чета приняла Хаксли с искренней сердечностью. Они говорили с ним о его книгах, интересовались его поездками, планами на будущее, расспрашивали о духе современной английской литературы. После беседы, когда Хаксли уже откланялся и стоял на пороге, его величество Георг V любезно позвал его обратно. Король выглядел смущенным, хотел что-то сказать и не решался. Наконец король сказал Хаксли неуверенным голосом: «Господин Хаксли, королева и я должны сделать вам упрек. Совершенно ни к чему было заставлять умирать ребенка».

– Oh, what a lovely story![243] – воскликнула Луиза.

– Христианская история, Луиза.

– Расскажите про стеклянный глаз, – сказала Луиза, покраснев.

Осенью 1941-го я находился на Украине под Полтавой. В этом районе было очень много партизан. Казалось, вернулись мятежные казацкие времена Хмельницкого, Пугачева и Стеньки Разина. Отряды партизан укрывались в лесах и болотах вдоль Днепра, ружейные залпы и автоматные очереди неожиданно раздавались из развалин домов, из балок и зарослей. Потом возвращалась тишина, плоская и глухая, монотонная тишина бесконечной русской равнины.

Однажды артиллерийская колонна во главе с немецким офицером проезжала село. В селе не было ни души, дома выглядели давно заброшенными. В колхозных конюшнях сотня лошадей лежала на земле, все еще привязанная уздечками к пустым кормушкам: лошади пали от голода. Деревня имела пугающий вид русских деревень, на которые обрушилась вся тяжесть немецких репрессий. С каким-то унынием, с чувством дискомфорта, почти со страхом смотрел офицер на пустые дома, солому на крылечках, на распахнутые окна и пустые немые комнаты. Поверх забора высовывали свои круглые черные и неподвижные глаза подсолнухи, обрамленные длинными желтыми ресницами, они пристально следили за прохождением колонны. Офицер скакал, пригнувшись к лошадиной гриве и держась за луку седла. Ему еще не было сорока, а волосы уже поседели. Он изредка посматривал на туманное небо, потом выпрямлялся в стременах и оборачивался к колонне. Солдаты шагали за упряжками, лошади били копытами в дорожную грязь, плети свистели во влажном воздухе, возничие кричали «Ja! Ja!», подгоняя лошадей. Стоял тусклый день, и в сером осеннем воздухе село имело призрачный вид. Поднялся ветер, повешенные евреи закачались на ветках деревьев. Долгий шепот пробежал от хаты к хате, как звук бегущих по нищим комнатам детских босых ног, долгое шуршание, как если бы полчища крыс шныряли в покинутых домах.

Колонна остановилась в селе, и солдаты уже разошлись по улочкам и огородам в поисках воды для лошадей, когда офицер вдруг пустил лошадь рысью и, странно побледнев, закричал: «Weg, weg, Leute!»[244] Пролетая, он поднимал стеком уже рассевшихся на пороге солдат и кричал: «Weg, weg, Leute!»

Тогда среди солдат пробежало слово «Flecktiphus»[245], это страшное слово пробежало по колонне до самого арьергарда, остановившегося уже за селом. Все заняли свои места, и колонна тронулась в путь. «Ja! Ja!» – засвистели в сером воздухе плети; проходящие артиллеристы бросали ошеломленные взгляды в дома, где костлявые синие мертвецы с выпученными глазами лежали на соломенных подстилках, как призраки. Офицер остановил лошадь посреди сельской площади рядом с лежащей в грязи опрокинутой статуей Сталина и остался стоять, пропуская колонну. Он изредка подносил руку ко лбу и усталым движением очень медленно и осторожно потирал левый глаз.

До заката было еще далеко, но первые вечерние тени уже сгустили кроны деревьев. Лошадь офицера нетерпеливо била копытом в грязь, намереваясь сорваться рысью вслед за выходящей из села колонной. Офицер направил лошадь за последним лафетом, замкнул хвост колонны и, оказавшись у последних домов, привстал в стременах и обернулся назад. Улица и площадь пусты, в жалких домах никого. И все же шепот и шорох, которые ветер своим шершавым языком вылизывал из глинобитных стен, шепот и шорох босых детей и голодных крыс сопровождал колонну. Офицер поднес руку ко лбу и усталым, грустным жестом прижал ее к глазу. Вдруг раздался залп, просвистевший у уха.

– Halt! – крикнул офицер.

Колонна остановилась, пулемет хвостовой батареи стал стрелять по сельским хатам. За первым залпом последовали другие, огонь партизан становился сильнее, ожесточеннее и злее. Два артиллериста упали. Тогда офицер пришпорил лошадь и галопом объехал колонну, отдавая приказ. Солдаты бросились окружать село, стреляя на ходу.

– На куски! – кричал офицер. – Разрушить все!

Партизаны продолжали огонь, упал еще один артиллерист. Тогда офицер сильно рассердился. Он скакал по полю, подбадривая солдат, расставляя орудия по позициям, чтобы стрелять по деревне со всех сторон. Загорелось несколько домов. Ураган зажигательных гранат ударил по сельцу, разнося в щепы стены, снося крыши, вырывая деревья и поднимая тучи пыли. Неустрашимые партизаны продолжали стрелять. Но вскоре огонь артиллерии стал таким сильным, что село захлебнулось в огне. И тогда из дыма и огня выскочило несколько партизан с поднятыми руками. В большинстве это были молодые мужчины, с ними несколько стариков и женщина. Офицер пригнулся в седле, рассматривая всех по одному. Пот тек у него со лба и заливал лицо.

– Расстрелять! – скучным хриплым голосом сказал он и усталым движением прижал руку к глазу.

– Feuer! – прокричал фельдфебель.

После автоматной очереди офицер обернулся, посмотрел на упавшие тела, махнул стеком.

– Jawohl! – ответил фельдфебель и разрядил пистолет в кучу трупов. Тогда офицер поднял руку, артиллеристы пристегнули постромки, колонна выстроилась и тронулась в маршевом порядке.

Пригнувшись в седле и держась обеими руками за луку, офицер поскакал в пятидесяти шагах за последней упряжкой; голова колонны удалилась, пропадая на грязной равнине, когда неожиданный выстрел просвистел возле офицерского уха.

– Halt! – крикнул офицер.

Колонна остановилась, хвостовая батарея снова открыла огонь по деревне. Все пулеметы стреляли по горящим домам. Но неторопливые, уверенные выстрелы из деревни продолжали пробивать черные облака дыма.

– Четыре, пять, шесть… – громко считал офицер.

Стреляла одна винтовка, один человек. Вдруг от клубов дыма отделилась тень с поднятыми руками.

Солдаты схватили и швырнули партизана к ногам офицера, тот, нагнувшись в седле, стал его разглядывать.

– Ein Kind[246], – тихо сказал он.

Это был мальчик не старше десяти лет – худой, жалкий, одежда порвана в клочья, черное лицо, жидкие волосенки, обожженные руки. Ein Kind! Мальчик спокойно смотрел на офицера, хлопая ресницами, время от времени он медленно поднимал руку и сморкался в землю. Офицер слез с лошади, намотал уздечку на руку и встал перед мальчиком с усталым скучающим видом. Ein Kind! Дома в Берлине, на Витцлебенплац у офицера есть сын такого же возраста, может, Рудольф на год старше, этот совсем уж пацан, еin Kind! Офицер стучит стеком по сапогам, рядом лошадь нетерпеливо перебирает копытами, трет морду о плечо офицера. В двух шагах переводчик, этнический немец из Балты, стоит по стойке смирно со злой рожей.

– Да это совсем ребенок, еin Kind! Но я пришел в Россию не с детьми воевать, – говорит офицер, вдруг наклоняется над мальчиком и спрашивает, не остались ли в деревне еще партизаны. Голос у офицера усталый и тоскливый – кажется, он отдыхает на голосе переводчика, повторяющего вопрос по-русски с жесткими и злыми интонациями.

– Нет, – отвечает мальчик по-русски.

– Почему ты стрелял по моим солдатам?

Мальчик удивленно смотрит на офицера, переводчик повторяет вопрос дважды.

– Сам знаешь, чего спрашиваешь? – отвечает мальчик.

У него спокойный ясный голос, он говорит без тени страха, но и не безразлично. Он смотрит в лицо офицеру, а прежде чем ответить, вытягивается по стойке смирно, как солдат.

– Ты знаешь, кто такие немцы? – тихо спрашивает офицер.

– Разве ты сам не немец, товарищ офицер? – отвечает мальчик.

Офицер делает знак, фельдфебель хватает мальчика за руку и достает из кобуры пистолет.

– Не здесь, подальше, – говорит офицер и отворачивается.

Мальчик идет рядом с фельдфебелем, шагает широко, чтобы не отстать. Офицер вдруг поворачивается, поднимает стек и кричит:

– Момент!

Фельдфебель тоже оборачивается, недоуменно смотрит на офицера и возвращается, подталкивая мальчика рукой.

– Который час? – спрашивает офицер.

И, не ожидая ответа, шагает взад-вперед перед стоящим мальчиком, шагает и постукивает стеком по сапогам. Потом останавливается перед пленным, долго и молча смотрит на него, потом медленно, с усталой тоской говорит:

– Послушай, я не хочу тебе зла. Ты ребенок, а с детьми я не воюю. Ты стрелял в моих солдат, но я с детьми не воюю. Lieber Gott, не я придумал эту войну.

Офицер некоторое время молчит и потом говорит мальчику странно мягким голосом:

– Послушай, у меня один глаз – стеклянный. Его трудно отличить от настоящего. Если ты, не задумываясь, ответишь, какой у меня глаз стеклянный, я отпущу тебя на свободу.

– Левый, – сразу отвечает мальчик.

– Как ты узнал?

– Да только в нем есть что-то человеческое.

Луиза тяжело дышала и сильно сжимала мне руку.

– Мальчик? Что стало с мальчиком? – тихо сказала она.

– Офицер расцеловал его в обе щеки, одел в злато-серебро, приказал подать королевскую карету, запряженную восьмеркой белых лошадей, и в сопровождении сотни кирасир в сверкающих доспехах отправил мальчика в Берлин, где Гитлер принял его под возгласы толпы как принца крови и отдал ему в жены свою дочь.

– Oh! oui, je sais[247], – сказала Луиза, – иначе кончиться и не могло.

– Какое-то время спустя я встретил того офицера в городке Сороки на Днестре, он очень серьезный человек, добрый отец семейства. Но истинный пруссак, настоящий Piffke, как говорят венцы. Он рассказал мне о семье и о работе, он инженер-электротехник. Рассказал и о своем сыне Рудольфе, мальчике десяти лет. Действительно, непросто отличить его стеклянный глаз от настоящего. Он сказал мне, что в Германии делают лучшие в мире стеклянные глаза.

– Taisez-vous, замолчите, – сказала Луиза.

– В каждом немце есть стеклянный глаз, – сказал я.

XIII

Корзинка устриц

Мы остались одни, слепых солдат увела медсестра. Молчавшая до тех пор Ильзе смотрела и улыбалась.

– Стеклянные глаза, – сказала она, – как стеклянные птицы. Они не умеют летать.

– О Ильзе, ты еще веришь, что глаза могут летать? Ты совсем ребенок, Ильзе, – сказала Луиза.

– Глаза – это плененные птицы, – сказала Ильзе. – А глаза этих незрячих солдат – две пустые клетки.

– Глаза слепых – это мертвые птицы, – сказала Луиза.

– Les aveugles ne pauvent pas regarder au dehors[248], – сказала Ильзе.

– Ils aiment se regarder dans un miroir[249], – сказала Луиза.

– В глазах Гитлера – глаза мертвецов, их много, – сказала Ильзе, – его глаза полны глазами мертвецов. Il y en a des centaines, des milliers[250].

Ильзе казалась ребенком, ей, как маленькой девочке, по-прежнему были свойственны прихотливые фантазии и странные капризы. Может, потому, что ее мать англичанка, я подумал: Ильзе – портрет Невинности, каким его написал бы Гейнсборо. Нет, не так: Гейнсборо писал женщин, похожих на английский пейзаж, – наивных, горделиво печальных, умиротворенных, исполненных достоинства. Но в Ильзе было нечто, чего не хватало английскому пейзажу и живописи Гейнсборо: своеобразие и прихотливый каприз. Скорее Ильзе – портрет Невинности кисти Гойи. Светлые, вьющиеся волосы, белая кожа, молочная белизна (о Гонгора!), разлитая по лицу среди роз утренней зари, голубые, живые глаза с серыми пятнышками вокруг зрачка, манера грациозно, в лукавой отрешенности наклонять голову к плечу – все это делало ее похожей на портрет Невинности, каким его написал бы Гойя, автор «Капричос», на фоне серо-розового горизонта, на фоне по-кастильски пустынного, местами отблескивающего кровью пейзажа, иссушенного горним прозрачным ветром.

Ильзе была замужем уже три года и все же казалась ребенком. Два месяца назад ее мужа отправили на фронт, и теперь он лежал в полевом госпитале под Воронежем с осколком в плече. Ильзе написала ему: «I’m going to have a baby, heil Hitler!»[251]

Забеременеть – единственный для женщины путь официально избежать принудительных работ. Ильзе не хотела работать на заводе, не хотела стать рабочей и предпочла завести ребенка.

– La seule manière de faire cocu Hitler c’est d’attendre un enfant[252], – сказала Ильзе.

Луиза покраснела и с робким упреком сказала:

– Ильзе!

Ильзе в ответ:

– Не будь потсдамской ханжой, Луиза!

– Глаза сделаны из страшного материала, – сказал я, – из скользкой, мертвой материи, глаз нельзя сжать в руке, он выскальзывает как улитка. В апреле 1941-го я приехал в Загреб из Белграда через несколько дней после окончания войны с Югославией. Свободное государство Хорватия едва родилось, а в Загребе верховодил Анте Павелич с бандами своих усташей. Во всех селениях на стенах домов висели огромные портреты Анте Павелича, поглавника Хорватии, а также манифесты, объявления и прокламации новой страны Хорватии. Стояли первые весенние дни, прозрачные серебристые облака поднимались с Дуная и Дравы. Холмы Фрушка-Горы расползались легкими зелеными волнами местности под виноградниками и хлебными нивами, светло-зеленый цвет винограда и густо-зеленый пшеницы накатывали, смешиваясь и сменяя друг друга, в игре света и тени под шелковым голубым небом. Стояли первые ясные дни после многих дождливых недель. Дороги превратились в грязевые потоки: пришлось остановиться на ночлег в Илоке, на полпути между Нови-Садом и Вуковаром. На единственном постоялом дворе нам накрыли ужин на большом общем столе, за которым сидели вооруженные крестьяне, жандармы в сербской форме с хорватской кокардой на груди и несколько беженцев, переправившихся на пароме, соединявшем Паланку с Илоком.

После ужина все вышли на террасу. Дунай сверкал под луной, виднелись огни буксиров и барж, мелькающие меж деревьев. Бесконечный серебристый покой опускался на зеленые холмы Фрушка-Горы. Наступил комендантский час. Команды вооруженных крестьян стучали в двери еврейских домов, отмеченных красной звездой Давида, с вечерней проверкой и монотонно выкликали людей по именам. Евреи выглядывали в окна, говорили «мы здесь, дома», крестьяне говорили «дóбро, дóбро» и били прикладами о землю. Огромные трехцветные proglas, объявления, нового правительства Загреба на стенах домов выделялись под лунным сиянием красным, белым и синим цветом. Смертельно усталый, я пошел спать. Лежа на спине, я сквозь открытое окно любовался восходящей над деревьями и крышами луной. На фасаде дома напротив, где размещался штаб усташей городка Илока, висел огромный портрет Анте Павелича, главы нового правительства Хорватии. Черный портрет на плотной светло-зеленой бумаге: поглавник пристально смотрел на меня большими черными глазами из-под низкого упрямого и твердого лба. Человек с широким ртом, полными губами, прямым мясистым носом и крупными ушами. Уши невообразимо большие и длинные, доходящие до скул, чудовищные и смешные, – конечно же, виной тому была искаженная перспектива, ошибка художника, написавшего портрет.

Ранним утром под окнами прошел взвод венгерских гонведов, затянутых в желтую форму, они пели. Венгерские солдаты поют в манере отрывистой и на первый взгляд отвлеченной. Один голос заводит, запевает и резко смолкает. Двадцать, тридцать голосов коротко отвечают, потом внезапно замолкают тоже. Несколько мгновений слышится только печатающий шаг, звяканье ружей и патронташей. Вступает другой голос, запевает, двадцать-тридцать голосов дают короткий ответ и внезапно смолкают. И снова твердый тяжелый шаг, звяканье ружей и амуниции. Печаль, жестокость и одиночество звучали в тех голосах, в припевах и в неожиданных обрывах. Голоса были исполнены кровавой горечи – недобрые, грустные и далекие венгерские голоса, что поднимаются из глубин забытых долин печали и человеческой жестокости.

На следующее утро на всех улицах Вуковара (патрули венгерских жандармов стояли с винтовками на перекрестках, площадь возле моста наводняли толпы людей, стайки девушек пролетали по тротуарам, отражаясь в зеркалах витрин; одна, одетая в зеленое, порхала легко и неторопливо туда-сюда и казалась зеленым листом на ласковом ветру) портретный Анте Павелич пристально смотрел на меня своими глубоко посаженными глазами под низким упрямым лбом. Дыхание Дуная и Дравы испускало в розовое утро сладкий запах влажной травы. От Вуковара до Загреба, во всей богатой пастбищами, зеленью лесов, влагой ручьев и рек Словении, в каждом селении портрет поглавника встречал меня своим черным взглядом. Его лицо стало лицом близкого человека, мне казалось, что я знаком с ним, кто знает, сколько лет, это было лицо друга. На расклеенных на стенах манифестах было написано, что Анте Павелич – защитник хорватского народа, отец крестьян, брат всех, кто сражается за свободу и независимость хорватской нации. Крестьяне читали манифесты, качали головами, поворачивали ко мне ширококостые, скуластые лица и смотрели на меня такими же черными и глубокими, как у поглавника, глазами. Так, впервые увидев Анте Павелича, сидящего за письменным столом в особняке Старого города в Загребе, мне показалось, что я встретил приятеля, которого знаю с незапамятных времен. И я принялся изучать это плоское, широкое лицо грубой и жесткой лепки. Черным огнем сверкали глаза на бледном, несколько землистом лице. Выражение неописуемой глупости было написано на этой физиономии, хотя, возможно, всему виной были огромные уши, вблизи казавшиеся еще крупнее, еще смешнее и еще чудовищнее, чем на портретах.

Но постепенно я стал понимать, что глупый вид вождя был вызван не чем иным, как робостью. Эта его чувственность, которую мясистые губы придавали лицу, почти нейтрализовалась странной формой и огромным размером ушей, в сравнении с плотскими губами они казались совершенно отвлеченными предметами, двумя сюрреалистическими раковинами кисти Сальвадора Дали, двумя метафизическими объектами, и производили на меня такое же впечатление, что и прослушивание некоторых музыкальных опусов Дариуса Мийо и Эрика Сати, которые ассоциировались у меня с ушной раковиной. Когда Анте Павелич поворачивал лицо в профиль, огромные уши, казалось, вздымались как крылья, силились поднять в полет его крупное тело. Определенная утонченность, почти изысканная худоба, как на некоторых портретах работы Модильяни, запечатлелась на лице Анте Павелича, как гримаса страдания. И я решил, что он, пожалуй, человек добрый, а основная черта его характера – человечная великодушная простота, сотканная из робости и христианского сострадания. Он показался мне человеком, способным не моргнув глазом перенести адские физические мучения, страшные тяготы и пытки, но совершенно неспособным вынести моральные страдания. Он показался мне человеком добрым, а его глуповатый вид был обязан робости, доброте и простоте, его крестьянской привычке рассматривать факты, события и людей как понятия физические и конкретные, как элементы предметного, а не духовного мира.

На суставах разлапистых волосатых рук поглавника вздувались узлы, было видно, что руки смущают его, что он не знает, куда их деть: то положит на стол, то поднимет и потрогает мочку огромного уха, то сунет их в карманы брюк, а в большинстве случаев кладет запястья на край стола, скрещивает волосатые пальцы между собой и потирает их друг о друга грубоватыми и робкими движениями. У него глубоко музыкальный и нежный тембр голоса. Он медленно говорил по-итальянски с легким тосканским акцентом, рассказывая мне о Флоренции, о Сиене, где провел в ссылке долгие годы. Слушая его, я думал, что именно он – террорист, убивший короля Югославии Александра I, что на этом человеке – смерть Барту. Мне подумалось, что, может, он не колеблясь и прибегал к крайним мерам в деле защиты свободы своего народа, но вид крови наверняка приводил его в ужас. Вот добрый человек, думал я, простой и великодушный. Анте Павелич смотрел на меня черными глубокими глазами и, пошевеливая чудовищными ушами, говорил мне: «Я буду править моим народом великодушно и справедливо». Для таких уст это были трогательные слова.

Однажды утром он пригласил меня поехать с ним через Хорватию по направлению к Карловацу и словенской границе. Было свежее прозрачное утро, майское утро, ночь еще не сняла свой темный покров с лесов и зарослей вдоль Савы, еще стояла зеленая майская ночь над лесами, местечками, замками, полями и туманными речными берегами. Над сверкающей линией горизонта, похожей на край разбитого стекла, еще не явилось светило. Птичий народец располагался на ветках деревьев. Вдруг солнце осветило широкую, благодатную долину, розовый парок поднялся над лесами и полями, и Анте Павелич приказал остановить машину, вышел на дорогу и, раскрыв объятия навстречу этой красоте, сказал: «Вот – моя родина».

Движение огромных волосатых рук с узловатыми пальцами было, возможно, несколько грубовато для пейзажа такой красоты. И этот высокий, геркулесовского сложения человек, стоящий у края дороги против зелени долин и туманной голубизны неба, и его большая голова с огромными ушами выделялись на фоне изысканного чувственного пейзажа так же сильно, как статуи скульптора Мештровича на фоне светлых площадей в городах на Дунае и Драве. Мы сели в машину и ехали весь день по той чудесной земле, что лежит между Загребом и Любляной, мы поднимались по диким, заросшим склонам Загребских гор, что возвышаются над Загребом. Поглавник часто останавливал машину, выходил поговорить с крестьянами, обсудить сев, погоду и виды на урожай, обговорить состояние скотины и мир и труд, которые свободная родина предлагает хорватскому народу. Мне нравилась простота его обращения, доброта его слов, его простой подход к простым людям, я с удовольствием слушал его густой и музыкальный, очень мягкий голос. Мы вернулись влажным, изрезанным фиолетовыми потоками вечером, проехав под пологом из пурпурных облаков над рассыпанными по синим лесам зелеными гладями озер. Надолго запомнился мне мягкий голос, черные глубокие глаза и чудовищные уши этого человека, словно высеченные на фоне волнующего хорватского пейзажа.

Несколько месяцев спустя в конце лета 1941 года я возвращался из России больной и измученный, после многих месяцев, проведенных в пыли и грязи на бесконечной равнине между Днепром и Днестром. Моя форма была иcтрепанной, выцветшей от дождя и солнца, впитавшей запахи меда и крови, а это и есть запахи войны на Украине. Я остановился в Бухаресте на несколько дней отдохнуть от долгой утомительной дороги через Украину, Бессарабию и Молдавию, а вечером в день моего приезда секретарь Президиума Совета министров позвонил мне в «Атене Палас» и предупредил, что вице-председатель Совета Михай Антонеску желает со мной говорить. Михай Антонеску сердечно принял меня в своем светлом, просторном кабинете, предложил чашку чая и принялся по-французски рассказывать о себе с тщеславием, напомнившим мне графа Галеаццо Чиано. На нем была сорочка с жестким воротничком и галстук серого шелка. Выглядел он как директор maison de couture[253]. Казалось, что на его полной круглой физиономии было нарисовано розовое женское лицо, qui lui ressemblait comme une soeur[254]. Я сказал, что нахожу его en beauté, красавцем. Он поблагодарил с видимым удовольствием. За разговором он смотрел на меня маленькими глазками рептилии, черными и сверкающими. Я не знаю других глаз, больше похожих на змеиные, чем глаза Михая Антонеску. На его столе в хрустальной вазе стоял букет роз.

– J’aime beaucoup les roses, je les préfère aux lauriers[255], – сказал он.

Я сказал ему, что с его политикой он рискует прожить столь же долго, сколь и розы, что живут l’espace d’un matin[256].

– L’espace d’un matin? Mais c’est une éternité![257]

Потом, пристально глядя мне в лицо, он посоветовал мне немедленно уехать в Италию.

– Вы были неосторожны, – сказал он мне, – ваши корреспонденции с русского фронта вызвали много критики. Вам же не восемнадцать, ваш возраст уже не позволяет вам быть l’enfant terrible. Сколько лет вы отсидели в тюрьме в Италии?

– Пять лет, – ответил я.

– Вам этого мало? Советую вам в будущем быть осмотрительнее. Я вас очень уважаю, в Бухаресте все прочли вашу «Технику государственного переворота», все вас любят, поэтому разрешите заметить вам, что вы не имеете права писать, что Россия выиграет войну. Вы ошибаетесь, tôt ou tard, la Russie tombera[258].

– Elle vous tombera sur le dos[259], – ответил я.

Он посмотрел на меня глазами рептилии, улыбнулся, протянул мне розу и проводил до двери.

– Bonne chance[260], – сказал он.

На следующее утро я уехал из Бухареста, не имея времени даже заехать поздороваться с моей доброй парижской знакомой, княгиней Мартой Бибеску, жившей в ссылке и одиночестве в своем дворце Могошоая. В Будапешете я остановился всего на несколько часов и сразу поехал в Загреб, где решил несколько дней отдохнуть. В вечер моего приезда я сидел на террасе кафе «Эспланада» вместе с моим другом Пливеричем и его дочерью Недой. Большая терраса была заполнена сидящей публикой, издали она казалась коленопреклоненной перед железными столиками. Я наблюдал красивых томных загребских женщин, одетых с провинциальной элегантностью, в которой еще сохранилось венское изящество годов 1910–1914-х, и думал о хорватских крестьянках, совершенно голых под широкой юбкой из накрахмаленного льна, юбкой, похожей на панцирь краба или на оболочку цикады. Под оболочкой из жесткого хрустящего льна угадывалась розовая, гладкая и теплая плоть нагих форм. Оркестр «Эспланады» наигрывал старые венские вальсы, седовласые скрипачи были еще из тех, кто видел приезд эрцгерцога Фердинанда в черной, запряженной четверкой белых лошадей карете, а скрипки, наверное, были те самые, на которых играли на свадьбе Циты, последней императрицы Австрии, а все женщины и барышни, и Неда Пливерич тоже, были живыми копиями с выцветших портретов – все они представляли собой alte Wien, старую Вену, все были из Austria felix, счастливой Австрии, все они были современниками «Марша Радецкого». Деревья сверкали в жаркой ночи; розовое, зеленое, голубое мороженое медленно таяло в вазочках; в ритме вальса волновались веера из перьев и веера из шелка, блистающие стеклянным жемчугом и вкраплениями перламутра; тысячи томных глаз, светлых, или черных, или лунного цвета, порхали в ночи, как пташки, над террасой «Эспланады», порхали над деревьями аллей, над крышами, в небе зеленого шелка, слегка потускневшего на краю горизонта.

В один прекрасный момент к нашему столу подошел офицер, полковник граф Макьедо, бывший капитан австрийской императорской армии, теперь исправляющий должность полевого адъютанта Анте Павелича, поглавника Хорватии. Он шел между железными столами и стульями, покачивая бедрами, часто поднося руку к козырьку своего кепи и кланяясь направо и налево; томные женские взгляды порхали как птицы вокруг его высокого, старого, габсбургского образца кепи; он подходил к нашему столу, улыбаясь, но освещавшая маленький рот под короткими усами улыбка на его полном лице была старой, выцветшей и démodéе. С такой улыбкой он принимал в приемной Анте Павелича иностранных дипломатов, государственных чиновников высокого ранга и вождей усташей, он принимал их в приемной, где сидел перед пишущей машинкой, склонившись над черными клавишами, руки его были в белоснежных перчатках из glacée, лайковой кожи, такие перчатки носили одно время офицеры Императорской австрийской гвардии; поджав губы, он медленно, с внимательной важностью стучал по черным клавишам одним только пальцем правой руки, упершись левой в бок, как в фигуре кадрили. Граф Макьедо склонился перед Недой, поднес к сверкающему козырьку своего кепи затянутую в белую перчатку руку и молча с улыбкой замер в поклоне. Потом неожиданно выпрямился и, повернувшись ко мне, сообщил, что рад вновь видеть меня в Загребе, и с дружеским упреком спросил, скандируя слова, как бы напевая их в ритме венского вальса:

– Почему вы не сообщили о своем приезде сразу по прибытии в Загреб? Приходите ко мне завтра в одиннадцать, я запишу вас на аудиенцию, поглавник будет рад вас видеть. – И, наклонившись, как если бы речь шла о любовном секрете, тихо добавил: – Он будет очень рад.

На следующее утро в одиннадцать я сидел в приемной Анте Павелича. Уперев левую руку в бок, полковник Макьедо сидел, склонившись над пишущей машинкой и неторопливо стуча по черным клавишам одним только пальцем правой руки, затянутой в безупречно белую лайковую перчатку. Я не встречался с Павеличем уже несколько месяцев, а когда вошел в его кабинет, заметил, что расположение мебели изменилось. Во время моего последнего визита письменный стол стоял в глубине комнаты, в дальнем от окна углу, теперь же он располагался прямо напротив входной двери, оставляя между дверьми и столом небольшое пространство, где едва мог пройти один человек. Я вошел и почти уперся коленями в стол.

– Это я сам придумал, – сказал Анте Павелич, пожимая мне руку и улыбаясь, – если кто войдет сюда с преступными замыслами, то наткнется на стол и, оказавшись неожиданно передо мной, потеряет контроль и выдаст себя.

Прием, совершенно обратный тому, который применяли Гитлер и Муссолини, оставлявшие между посетителем и собой обширное пустое пространство. Пока Павелич говорил, я разглядывал его. Мне показалось, он сильно изменился. Это был усталый человек со следами переутомления и забот и красными от бессонницы глазами. Но голос оставался прежним: сочным, музыкальным, очень ласковым. Голос простого, великодушного и доброго человека. Его огромные уши странным образом поблекли. Они стали прозрачными: сквозь повернутое к окну правое ухо я видел отсвечивающий розовым блеск крыш, зеленый свет деревьев, голубые небеса. Другое, повернутое к стене ухо оставалось в тени, оно казалось сделанным из белого материала, мягкого и пластичного – ухо из воска. Я наблюдал за Анте Павеличем, за его большими волосатыми руками, его крепким, упрямым низким лбом, его чудовищных размеров ушами. Что-то похожее на жалость вызывал у меня этот простой, добрый и душевный человек, щедро одаренный чувством человечности. В последние месяцы положение в стране значительно ухудшилось. Партизанские восстания вспыхнули по всей стране, от Земуна до Загреба. Глубокая искренняя печаль изрезала морщинами бледное землистое лицо поглавника. Как страдает, думал я, это великодушное сердце!

Вошел полковник П. и сообщил о приходе посла Италии Раффаэле Казертано.

– Пусть войдет, – сказал Анте Павелич, – посол Италии не должен ждать в приемной.

Казертано вошел, мы долго, в простой сердечной обстановке обсуждали с ним современное положение. По ночам партизанские отряды доходили вплоть до пригородов Загреба, но верные усташи Павелича скоро должны были покончить с надоедливыми партизанами.

– Хорватский народ, – сказал Павелич, – желает справедливого и доброго правительства. На то здесь я, чтобы утвердить добро и справедливость. Пока шел разговор, я разглядывал лозовую корзинку, стоявшую на столе поглавника. Крышка была приподнята, было видно, что корзинка полна дарами моря, похоже, устрицами, но уже без раковин, такие иногда выставляют на больших подносах в витринах магазина «Фортнум энд Мейсон» на Пикадилли. Казертано посмотрел на меня, подмигнул и сказал:

– Ты не отказался бы сейчас от хорошей тарелки супа из устриц?

– Это далматские устрицы? – спросил я поглавника.

Анте Павелич поднял крышку и, демонстрируя нам склизкую, желатинообразную массу, сказал с улыбкой, со своей доброй усталой улыбкой:

– Это подарок от моих верных усташей, двадцать килограммов человеческих глаз.

XIV

Of their sweet deaths[261]

Луиза смотрела на меня широко раскрытыми глазами с выражением отвращения и боли на бледном лице.

– J’ai honte de moi, – сказала она тихо с жалкой улыбкой. – Nous devrions tous avoir honte de nous[262].

– Pourquoi devrais-je avoir honte de moi?[263] – сказала Ильзе. – Я вовсе не стыжусь. I’m feeling myself pure, innocent and virginal, as a Mother of God[264]. Война меня не касается, она ничего не может против меня. Je porte un enfant dans mon ventre, je suis sacrée. Mon Enfant! N’avez-vous jamais pensé que mon еnfant pourrait être le petit Jésus?[265]

– Нам не нужен еще один маленький Христос, – сказал я, – каждый из нас может спасти мир. Каждая женщина может родить нового Христа, каждый из нас может, насвистывая, взойти на Голгофу и, напевая, дать себя пригвоздить к кресту. Сегодня не так трудно стать Христом.

– Ça ne dépend que de nous, – сказала Ильзе, – de nous sentir pures et innocentes comme la Mère de Dieu[266]. Война не может меня замарать, она не может запачкать ребенка в моем чреве.

– Ce n’est pas la guerre qui nous salit[267], – сказала Луиза, – это мы, мы сами пачкаем наши мысли, каждое наше чувство. Nous sommes sales. C’est nous-mêmes qui souillons nos enfants dans notre ventre[268].

– Je m’en fous de la guerre[269], – сказала Ильзе.

– О Ильзе! – с упреком сказала Луиза.

– Don’t be so Potsdam, Louise; je m’en fous de la guerre[270].

– Давайте я расскажу вам историю о детях Татьяны Колонны, – сказал я. – Это тоже христианская история, Луиза.

– Я боюсь ваших христианских историй, – сказала Луиза.

– Я расскажу вам о детях Татьяны Колонны. Летом 1940-го, когда Муссолини объявил войну Англии, служащие посольства Италии в Каире покинули Египет и вернулись в Италию. Секретарь королевского посольства в Каире князь Гвидо Колонна оставил жену Татьяну и двоих детей в Неаполе, в доме своей матери и последовал дальше в Рим, где провел некоторое время в ожидании нового назначения от Министерства иностранных дел. Однажды ночью Татьяну разбудила сирена воздушной тревоги. Эскадрилья английских бомбардировщиков летела низко над крышами домов. Это была первая бомбардировка Неаполя. Было много жертв и тяжелых разрушений, их, конечно же, было бы больше, если бы Неаполь не защитила кровь святого Януария, единственная противовоздушная оборона, на которую могли рассчитывать несчастные неаполитанцы. Оба ребенка Татьяны были так сильно напуганы, что младший заболел и пролежал несколько недель в бреду и лихорадке. Как только малыш выздоровел, Татьяна отправилась с детьми к мужу, которого тем временем определили секретарем посольства в Стокгольм. Когда Татьяна приехала в Стокгольм, был уже конец зимы и стайки воробьев предвещали скорое возвращение весны. Однажды утром, когда дети Татьяны еще спали, в их комнату через открытое окно влетел воробей. Дети проснулись и в страхе закричали: «Мама! Мама! На помощь!» Татьяна вбежала в комнату и увидела побелевших и дрожащих от страха детей, кричащих, что английский самолет ворвался к ним через окно и летает по комнате. Бедный воробей скакал по мебели, чирикал, напуганный криками детей и приходом Татьяны, он вылетел бы в окно, но его обмануло зеркало шкафа, в которое он тыкался клювом раз за разом. Наконец воробей нашел открытое окно и улетел прочь. Малыши заболели, они лежали в кроватках, похудевшие и бледные, смотрели в небо и со страхом ждали, что английский самолет вот-вот влетит в открытое окно. Ни врачи, ни лекарства не могли излечить их от необычного испуга. Весна почти закончилась, бледное летнее пламя уже горело в чистом небе Стокгольма, с деревьев Карлаплана доносилось воробьиное щебетание, а лежащие в постелях дети, едва заслышав птичий щебет, дрожали от страха. Однажды Татьяна принесла детям большую коробку с игрушками: там были маленькие заводные самолеты, набитые паклей тряпичные птицы, книги с картинками, где были самолеты и птицы. Сидя в кроватях, дети стали играть тряпичными птицами и жестяными самолетами, крутили пальцем пропеллер, перелистывали книжки с картинками. Мама объяснила малышам разницу между самолетом и птицей, рассказала о жизни воробьев, о жизни черноголовок, зарянок и других птиц, о полетах знаменитых авиаторов. Каждый день она приносила и расставляла на мебели птичьи чучела, вешала под потолком маленькие жестяные самолеты, раскрашенные красным и голубым, вешала на стену деревянные клетки с золотистыми, беззаботно щебетавшими канарейками. Когда малыши начали поправляться, Татьяна стала выводить их поиграть под деревьями парка Скансен; сев на траву, они заводили пружины и запускали свои жестяные самолеты, те, подпрыгивая, катились по траве. Затем Татьяна крошила на камне хлеб, птицы слетались со всех сторон, щебетали и клевали крошки. В конце концов, одним прекрасным днем она повела детей в аэропорт Бромма показать им вблизи большие трехмоторные самолеты, каждое утро летавшие в Финляндию, в Германию и в Англию. Воробьи живо скакали в траве, чирикали себе и не боялись огромных алюминиевых птиц, которые с высоким гулом набирали на взлетном поле скорость, чтобы отправиться в полет, или спускались с высокого далекого неба, чтобы мягко приземлиться на траву. Так выздоровели двое детей Татьяны Колонны. Теперь они не боятся птиц, знают, что воробьи не бомбят города и что даже английские воробьи не делают этого.

– How charming! Прелестно! – воскликнула Ильзе, всплеснув руками.

– Очень красивая история, – сказала Луиза, – почти сказка.

И добавила, что история детей Татьяны Колонны напомнила ей некоторые рисунки Леонардо да Винчи, где женские и детские головки нарисованы вперемешку со скелетами птиц и летательных аппаратов.

– Конечно, – сказала она, – Татьяна Колонна чиста и благородна, как женщина Леонардо.

– О да, – сказала Ильзе, – конечно, она чиста и благородна, как женщина с рисунка Леонардо. Конечно, Татьяна похожа на птиц и детей: elle croit au ciel. Pourriez-vous imaginer un oiseau ou un enfant qui ne croit pas au ciel?[271]

– Il n’y a plus de ciel en Europe[272], – сказала Луиза.

– Татьяна как бабочка, – сказал я, – она придумывает чудесные сказки, чтобы шепотом рассказывать их цветам. До того как Татьяна рассказала своим детям, что птицы не бомбят города, для них было истиной, что это птицы сбрасывают бомбы на них.

– Les papillons aiment mourir[273], – сказала Луиза.

– Это одна женщина, будучи уже при смерти, сказала мне однажды, что les papillons aiment mourir и что существуют два вида роз: бессмертные, которые живут вечно, et celles qui aiment mourir[274].

– Даже мертвые розы – бессмертны, – сказал Ильзе.

– Шекспир любил запах мертвых роз, – сказал я, – of their sweet deaths are sweetest odours made[275]. Однажды вечером меня пригласили на обед в итальянское посольство, прием был организован на вилле на берегу Ванзее. Была ясная ночь, во льду отражалась луна последних зимних дней.

И хотя сидевшие за столом молодые немецкие дамы были исключительно красивы и изысканны, все же что-то низменное было в их ясных глазах, в блеске их кожи и волос. Они смеялись ледяным отвлеченным смехом и смотрели друг другу в лицо слегка затуманенным взором. Эта манера смеяться и смотреть друг на друга придавала их красоте неприятный оттенок сообщничества и разобщенности одновременно. В вазах из Нимфенбурга и Мейсена, расставленных на мебели, и в огромном сосуде из Мурано в форме раковины, стоявшем посреди стола, в туманном свете утренней лагуны гордо несли свой расцвет прекрасные розы: белые, алые и молочно-розового цвета, цвета девичьего тела. Розы привезли из Венеции тем же утром, они стояли, еще насыщенные влажным венецианским воздухом, крики гондольеров с пустынных предрассветных каналов еще дрожали на их крупных просвечивающихся лепестках. Свет серебряных канделябров мертвенно отражался в саксонском фарфоре, как отблеск стоячей воды, мягко угасая в глубоком сиянии расставленного на столе хрусталя, в его морозном сверкании альпийского утреннего льда и в блеске плоских застекленных поверхностей, отделявших закрытую веранду, в которой мы сидели, от парка и от неподвижных вод озера Ванзее под холодной луной.

По лицам сидевших за столом пробегал слабый отблеск от розовой атласной скатерти, накрытой старинными цвета светлой слоновой кости буранскими кружевами, а может, это отсвечивали розы, скрытое дыхание которых своим мягким ароматом создавало в комнате атмосферу венецианской лоджии в тот час, когда запах ила лагун смешивается с дыханием садов. На стенах, покрытых свежим слоем лака после легкомысленного ремонта, подавившего первоначальные цвета, висели несколько полотен французской школы, напоминавшие работы Ватто: это были натюрморты, сверкающие розы на фоне темного пейзажа со статуями, темными деревьями, серебряными амфорами, зеленью и фруктами. Розы выглядели тенями роз, так что взгляд, останавливаясь на живых венецианских розах, с молодым задором выглядывающих из саксонских ваз и из муранской раковины, находил в них отзвук воспоминаний об увядших розах, живое, сегодняшнее воспоминание о розах дней давно минувших.

Сотрапезники сидели несколько скованно, опершись неподвижно о спинку стула, втянув грудь; они ели, инстинктивно отстраняясь от пищи и глядя вверх. Женщины разговаривали неожиданно мягкими, ласковыми голосами, казавшимися далекими, отвлеченными и угасающими. Они сидели с утомленными и отстраненными лицами. Изысканная элегантность их одежды, причесок и грима выглядела результатом усилий скорее бессознательных, благодаря которым богатство, беззаботность в тратах, привилегии рода и положения и гордость, прежде всего гордость, представляли собой претензию на духовное величие. Добродетель, в высшей степени свойственную женщине – умение наслаждаться настоящим и ускользающим, по Фаусту, мгновением, – они, казалось, предали своим тайным страхом перед временем, перед уходящей молодостью, омрачили своей скрытой нетерпимостью, не умеющей принять печаль событий и текучесть времени. Недобрая зависть, горькие сожаления, горделивая неудовлетворенность собой брали верх над всем остальным в их природе и над некоей разновидностью чувственной сословной гордыни.

Мужчины за столом, напротив, были безмятежны, можно сказать, расслабленны, в некотором смысле даже безразличны. Среди них было несколько итальянцев, один швед, посол Бразилии, остальные все – немцы из дипломатического круга: из-за постоянного контакта с иностранцами, от привычного пребывания вдали от Германии они выглядели людьми не немецкой крови, людьми почти свободными, хотя, быть может, втайне опасливыми и настороженными из-за своей непохожести на остальных немцев. В отличие от женщин, у мужчин был спокойный вид, они раскованно, без тени подозрительности и спеси смеялись, как если бы само их пребывание за столом на вилле итальянского посольства удаляло их на тысячи миль от жестокости, мрака и бед Германии в ту страшную зиму. – Эдди – солдат? Настоящий солдат? – смеясь, спросил граф Дорнберг, начальник протокольного отдела Министерства иностранных дел Германии, человек почти двухметрового роста, которому его остроконечная бородка придавала вид фавна; он склонился над столом, упершись волосатыми руками в атласную скатерть.

– Настоящий солдат, – ответил я.

– Eddi sera bien gêné de se déshabiller sous les yeux de ses camarades[276], – сказала Вероника фон Клем.

– Pauvre Eddi, il est si timide![277] – сказала княгиня Агата Ратибор.

Несколько дней назад на Капри Аксель Мунте поведал мне историю Эдди Бисмарка. Эдди уехал с Капри провести несколько недель в имении Бисмарков в Швейцарии, но военное командование неожиданно вызвало его оттуда в Германию. Так Эдди оказался в казармах Страсбурга в отчаянии и, как сказала Вероника, très gêné, в большом затруднении. Рассказывая об армейских приключениях Эдди Бисмарка, Аксель Мунте смеялся; обнажая острые зубы, он стоял, опершись о трость в накинутом на худые плечи плаще, голова его тряслась от смеха, а окружающий морской пейзаж с оливковыми деревьями и скалами, к которому он прислонялся как к стене, казалось, сотрясался от грозовых раскатов. Мы стояли на вершине его башни Материта, и неуемное зловредное коварство Акселя Мунте сверкало под голубым небом Капри, как одинокое дерево; даже трава не росла у его ног, в его иссушающей пыльной тени, даже земля вокруг него потрескалась, а из трещин изредка высовывались ящерицы тусклого зеленого цвета. Человек, земля, деревья и ящерицы казались написанными кистью Эль Греко. Достав из кармана письмо Эдди Бисмарка, Аксель Мунте стал громко читать его, как старый комедиант на потеху публике, намеренно спотыкаясь на каждом слове, останавливаясь в конце каждой фразы со злобным фырканьем в седую бородку, этот деревянный человек повторял по нескольку раз одно и то же слово, раздражаясь и делая вид, что не знает, как произнести его. «Рядовой Эдди Бисмарк! – кричал Аксель Мунте, подняв руку и размахивая письмом как знаменем. – Рядовой Эдди Бисмарк! Вперед, шагом марш! Für Gott und Vaterland! Ih! Ih! Ih! За Бога и Фатерланд!»

– Но это справедливо и благородно, – сказал посол Италии Дино Альфиери своим дурашливым и ласковым голосом, – что Германия призвала под ружье лучших своих сынов. И это прекрасно, что Бисмарк сражается простым солдатом в армии рейха.

Все рассмеялись, а Дорнберг сказал с особым значением:

– C’est grâce à Eddi que l’Allemagne gagnera la guerre[278].

Несколькими днями раньше перед отъездом с Капри в Финляндию я спустился в Гранде-Марину и, бродя по узким улочкам, зажатым между высоких стен в пятнах морской соли, оказался перед «Фортино», виллой Моны Уилльямс, где Эдди Бисмарк в отсутствие оставшейся в Америке Моны ревностно исполнял должность housekeeper, домоправителя. Шел дождь, и вилла «Фортино» имела меланхоличный нездоровый вид.

«Господин Бисмарк отправился на войну», – сказал садовник, увидев меня проходящим мимо. Образ светловолосого застенчивого Эдди, чистящего картошку на армейской кухне в Страсбурге, наполнил меня злорадным весельем. «Господин граф отправился на войну, вперед, марш! Für Gott und Vaterland!» – кричал Аксель Мунте, захлебываясь в сухом смехе и злобной радости и размахивая письмом Эдди.

– На поле боя Эдди будет, конечно же, прекрасным солдатом, достойным своего имени, – сказал Альфиери, и все рассмеялись.

– Eddi est un très gentil garçon, je l’aime beaucoup, – сказала Анна Мария Бисмарк, – cette guerre, sans lui, ne serait qu’unе guerre da goujats[279].

Анна Мария – шведка, она замужем за братом Эдди, князем Отто фон Бисмарком, советником немецкого посольства в Риме.

– Le nom qu’il porte est trop beau pour un champ de bataille[280], – иронично заметил граф Дорнберг.

– Je ne verrais rien de plus ridicule, pour un Bismarck, que de se faire tuer dans сette guerre[281], – сказала Анна Мария.

– Oh, oui! Ce serait vraiment ridicule[282], – злорадно молвила княгиня Агата Ратибор.

– N’est-ce pas?[283] – сказала Анна Мария, бросив на Агату ласковый пренебрежительный взгляд.

Какая-то спесивая и злобная мелочность проскальзывала в разговоре между Вероникой и Агатой, который они вели с вялым изяществом и без блеска. Слушая этих молодых и красивых женщин, я думал о работницах из предместий Берлина. Был как раз тот час, когда они возвращаются кто домой, кто в Lager после долгого рабочего дня на военных заводах Нойкёльна, Панкова, Шпандау. Не все они из рабочих. Многие из добрых буржуазных семейств, кто-то из государственных служащих, но всех затянули шестеренки принудительных работ. Многие из них – «рабыни» из Польши, Украины, Белоруссии, Чехословакии, на груди у них вышито «Р» или «Ost». Но все работницы, и женщины из буржуазного сословия, и рабыни с оккупированных территорий, помогают друг другу, уважают и защищают друг друга как могут. Они работают по десять-двенадцать часов в день под надзором эсэсовцев с автоматами, передвигаясь в ограниченном пространстве, обозначенном меловой линией на полу. Вечером они выходят усталые и неумытые, почерневшие от машинного масла, с покрытыми ржавчиной и металлической пылью волосами, с сожженной кислотой кожей на лице и руках и темными кругами под глазами от лишений, страха и тревоги. И ту же тревогу, тот же страх, но извращенный и отравленный высокомерной беззастенчивой чувственностью и гордостью, я находил в тот вечер в молодых немецких женщинах, сидящих за столом в посольстве Италии. Их toilettes доставлены контрабандой из Парижа, Рима, Стокгольма, Мадрида в чемоданах дипломатических курьеров вместе с духами, пудрой, перчатками, туфлями и бельем. Хотя своей элегантностью они не кичились, нет. Они слишком хорошо воспитаны, их гордость не снисходила до таких мелочей, принадлежавших им по праву, qui leur étaient dues. Но и их элегантность, без сомнения, была составной частью их патриотизма, который не следовало сбрасывать со счетов. Их партиотизма. Они гордились страданиями, несчастьями и бедами немецкого народа, всеми ужасами войны, которые они, будучи в привилегированном положении, считали своим правом с народом не разделять. Это и был их патриотизм: жесткое приятие собственного страха, тревог и всех бедствий немецкого народа.

В этой теплой, освещенной сияющей, как застывший мед, луной и розовым пламенем свечей, застеленной ворсистыми коврами комнате слова, жесты и улыбки молодых женщин с сожалением воскрешали в памяти видения счастливого безнравственного мира, мира наслаждений и низкопоклонства, которое и есть плата за его чувственность и тщеславие; мертвенный запах роз и приглушенный блеск древнего серебра и фарфора вызывали в памяти эти видения вместе с могильным привкусом разложившейся плоти. В манере, с какой Вероника фон Клем (Вероника – жена функционера немецкого посольства в Риме, она совсем недавно вернулась из Италии с собранными в баре отеля «Эксельсиор», на обедах княгини Изабеллы Колонны и в гольф-клубе Аквасанты свежими сплетнями, которыми щедро делились граф Галеаццо Чиано и его политические и светские придворные) рассказывала о последних римских скандалах, и в том, как молодые немецкие женщины – княгиня Агата Ратибор, Мария Тереза, Алиса, графиня фон В*, баронесса фон Б*, княгиня фон Т* – комментировали эти слухи, присутствовал легкий налет презрения, которому остальные женщины – итальянки или американки по рождению, шведки, мадьярки, Вирджиния Казарди, княгиня Анна Мария фон Бисмарк, баронесса Эдельштам, маркиза Теодоли, Анджела Ланца и баронесса Джузеппина фон Штум – противопоставляли благожелательность коварную и ироничную и тем не менее горькую и жалящую.

– С некоторого времени много говорят о Филиппо Анфузо, – сказала Агата Ратибор, – и очень похоже на правду, что прекрасная графиня Д* перешла из объятий Галеаццо Чиано в объятия Анфузо.

– Это доказывает, – сказала маркиза Теодоли, – что в настоящее время Анфузо в большом фаворе у Чиано.

– Peut-on en dire autant de Blasco d’Ajeta? – сказала Вероника. – Il a hérité de Ciano la petite Giorgiana, et cela fait dire qu’il est en disgrâce[284].

– Бласко никогда не впадет в немилость, – сказала Агата. – Его отец – камергер двора, он защищает его от короля; Галеаццо Чиано, зять Муссолини, защищает его от дуче, а жена, ревностная католичка, защищает его от Папы. А чтобы защититься от самого Чиано, он всегда найдет под рукой какую-нибудь Джорджину.

– Римская политика, – сказала Вероника, – делается четырьмя-пятью beaux garçons, красавчиками, взявшими на себя труд обмениваться между собой тремя десятками одних и тех же самых глупых в Риме женщин.

– Quand ces trente femmes auront passé la quarantaine, – сказала княгиня фон Т*, – il y aura la révolution en Italie[285].

– Pourquoi pas quand ces quatre ou cinq beaux garçons auront plus de quarant ans?[286] – сказала Анна Мария фон Бисмарк.

– Ah! Ce n’est pas la même chose, – сказал Дорнберг, – les hommes politiques, on les renverse plus facilement que trente vieilles maîtresses[287].

– Au point de vue politique, – сказала Агата, – Rome n’est qu’une garçonniere[288].

– Ma chère, de quoi vous plaignez-vous? – сказала Вирджиния Казарди с американским акцентом. – Rome est une ville sainte, la ville que Dieu a choisie pour avoir un pied à terre[289].

– J’ai entendu un joli mot sur le Comte Ciano, – сказала Вероника, – je ne sais pas si je puis le répéter, il vient du Vatican[290].

– Vous pouvez le répéter, – сказал я, – le Vatican aussi a des escaliers de sеrvice[291].

– Lе Comte Ciano fait l’amour, dit-on au Vatican, et il croit faire de la politique[292].

– Фон Риббентроп, – сказала Агата, – рассказал мне, что во время подписания «Стального пакта» в Милане граф Чиано смотрел на него так, что ему стало неловко.

– A vous entendre, – сказал я, – on croirait que le Ministre von Ribbentrop aussi a été la maîtresse de Ciano[293].

– Теперь и он перекочевал в объятия Филиппо Анфузо, – сказала Агата.

Вероника рассказала, что графиня Эдда Чиано, к которой она не скрывала искренней симпатии, в последнее время много раз высказывала намерение развестись с графом Чиано, чтобы выйти замуж за молодого флорентийского патриция маркиза Эмилио Пуччи.

– Est-ce que la Comtesse Edda Ciano, – спросила княгиня фон Т*, – est une de ces trente femmes?[294]

– En politique, – сказала Агата, – Edda est celle, des trente, qui a le moins de succès[295].

– Итальянский народ обожает ее, как святую. Не нужно забывать, что она дочь Муссолини, – сказал Альфиери.

Все рассмеялись, а баронесса фон Б* обратилась к Альфиери:

– Le plus beau des ambassadeurs était aussi le plus chevaleresque des hommes[296].

Все опять рассмеялись, а Альфиери грациозно поклонился и сказал:

– Je suis l’ambassadeur des trente plus jolies femmes de Rome[297].

Его слова вызвали откровенный смех всех собравшихся за столом.

Таким образом, приписанное графине Эдде Чиано намерение выйти замуж за молодого маркиза Пуччи оказалось не чем иным, как простой сплетней. Но в словах Вероники и в замечаниях молодых немецких дам (сам Альфиери, жадный до сплетен, и прежде всего до сплетен римских, предпочитал в определенных случаях чувствовать себя, как он говорил, скорее послом тридцати милейших дам Рима, чем послом Муссолини) эта сплетня становилась фактом национальной важности, фундаментальным событием итальянской жизни и подвергала молчаливому осуждению всех итальянцев. Беседа долго вилась вокруг графа и графини Чиано, потом собеседники перемыли косточки молодому министру иностранных дел вместе с его ватагой золотой молодежи, красавицами палаццо Колонна и денди палаццо Киджи; далее прошлись насчет соперничества, интриг и ревности этого элегантного и раболепного двора, к которому сама Вероника с гордостью принадлежала (Агата Ратибор тоже пристала бы к нему, если бы не оказалась той, кого Галеаццо Чиано, будучи сам немного vieille fille, старой девой, ненавидел больше всего на свете, то есть vieille fille); собеседники перемыли косточки всем приближенным ко двору представителям цвета нации с его ищущим выгоды раболепием, жадностью до почестей и удовольствий, моральной индифферентностью, свойственной обществу, разложившемуся изнутри. Постоянно и гордо разлагавшееся итальянское общество, циничная и вместе с тем отчаявшаяся пассивность всего итальянского народа перед лицом войны сравнивались с героизмом народа немецкого; казалось, каждая из них – Вероника, Агата, княгиня фон Т*, графиня фон В*, баронесса фон Б* – хотела сказать: «Вот, смотрите, как я страдаю, смотрите, до чего голод, трудности, лишения и жестокости войны довели меня, – смотрите и краснейте». Наверное, остальные молодые дамы, чувствовавшие себя в Германии иностранками, краснели, не имея другой возможности скрыть улыбку, которую вызывала в них эта светская хвала героизму немецкого народа и блеск горделивых телес, элегантные туалеты и дорогие драгоценности; хотя, возможно, в глубине души они чувствовали себя равными всем остальным и одинаково с ними виновными.

Напротив меня между графом Дорнбергом и бароном Эдельштамом сидела женщина уже далеко не цветущая, она устало улыбалась фривольным и коварным фразам Вероники и ее подруг. Я ничего не знал о ней, разве только то, что она итальянка, что ее девичья фамилия Антинори и что она замужем за видным чиновником Министерства иностранных дел рейха послом бароном Брауном фон Штумом, его имя частенько мелькало в тогдашней немецкой политической хронике. С болезненной симпатией я наблюдал ее усталое, изможденное, но еще моложавое лицо, ее светлые, полные чарующей мягкости, почти тайного целомудрия глаза и мелкие морщины на висках и вокруг печального рта. Итальянская доброта и мягкая прихоть, как любовный взгляд, повисший на прикрытых ресницах, еще не совсем погасли в ее лице и глазах. Она изредка посматривала на меня, я чувствовал, что ее взгляд останавливался на мне с доверием и отрешенностью, которые тревожили меня. В один прекрасный момент я заметил, что она оказалась объектом недоброжелательного внимания Вероники и ее подруг, осматривавших с женской иронией ее непритязательное платье, не покрытые лаком ногти, невыщипанные и ненакрашенные брови, ненапомаженные губы, они испытывали чуть ли не злорадное удовольствие, находя в ее лице, во всей личности Джузеппины фон Штум признаки тревоги и страха, непохожего на их собственный, признаки грусти не немецкой, отсутствие гордости за лишения других людей, которым они сами беззастенчиво демонстрировали свое высокомерие. Но постепенно мне открылся тайный смысл этого взгляда, в котором я видел немую мольбу, как если бы эта женщина просила у меня сочувствия и помощи.

Сквозь слегка запотевшее стекло скованное льдом озеро Ванзее выглядело как огромная плита сверкающего мрамора, на которой следы, оставленные коньками и буерами, выглядели таинственными эпиграфами. Высокий черный лес под лунным сиянием окружал озеро, как тюремная стена. Вероника вспоминала зимнее солнце на Капри, проведенные там графиней Эддой Чиано и ее фривольным двором зимние дни.

– Невероятно, – сказал Дорнберг, – какими людьми окружает себя графиня Чиано. Я никогда не видел ничего подобного даже в Монте-Карло, в окружении vieilles dames à gigolos[298].

– Au fond, Edda est une vieille femme[299], – сказала Агата.

– Mais elle n’a que trente ans![300] – воскликнула княгиня Т*.

– Trente ans c’est beaucoup, – сказала Агата, – quand on n’a jamais été jeune[301], – и добавила, что графиня Чиано и не была молодой, она всегда оставалась старухой, ее дух и характер, капризный и деспотичный нрав всегда были старушечьими. Как старые барыни, окружающие себя услужливо улыбающимися приживалками, она не терпела рядом с собой никого, кроме как безропотных компаньонок, легко доступных любовников и сомнительных личностей, умеющих развлекать ее.

– Она смертельно скучна, – заключила Агата, – ее злейший враг – скука. Она проводит целые ночи за игрой в кости, как негритянка из Гарлема. Она – этакая госпожа Бовари. Vous voyez ça d’ici ce que cela peut donner, une Emma Bovary qui serait, en plus, la fille de Mussolini[302].

– Elle pleure souvent. Elle passe des journées entières, enfermée dans sa chambre, à pleurer[303], – сказала Вероника.

– Elle rit tout le temps, – злорадно сказала Агата, – elle passe souvent le nuit à boire au milieu de sa jolie cour d’amants, d’escroсs et de mouchards[304].

– Ce serait bien pire, – сказал Дорнберг, – si elle buvait toute seule[305].

Он рассказал, как познакомился в Адрианополе с несчастным английским консулом, скучающим до смерти, который, не желая пить в одиночестве, садился вечерами перед зеркалом в своей пустой комнате и молча накачивал себя спиртным до тех пор, пока его отражение в зеркале не начинало смеяться. Тогда он вставал и шел спать.

– Через пять минут такого пития Эдда запустила бы стаканом в зеркало, – сказала Агата.

– Она серьезно больна грудью и знает, что долго не протянет, – сказала Вероника. – Ее экстравагантность, ее капризный и деспотический характер – все это от болезни. Иногда мне ее жалко.

– У итальянцев она не вызывает никакой жалости, – сказала Агата, – они ее ненавидят. Почему они должны ее жалеть?

– Итальянцы ненавидят всех тех, кому угодливо прислуживают, – презрительно сказала графиня фон В*.

– Ce n’est peut-être qu’une haine de domestiques mais ils la détestent[306], – сказала Агата.

– Каприоты не любят ее, – сказал Альфиери, – но уважают и прощают ей все ее выходки. Бедная графиня, говорят они, в чем она виновата? Ведь она – дочь умалишенного. На Капри народ странно понимает историю. После прошлогодней болезни я поехал поправить здоровье на Капри. Рыбаки из Пиккола-Марины – они считают меня немцем, поскольку я посол в Берлине, – увидав мою худобу и бледность, сказали: «Не принимайте все близко к сердцу, синьор, что с того, ежели Гитлер проиграет войну? Подумайте лучше о своем здоровье!»

– Ха-ха-ха! – рассмеялся Дорнберг. – Подумайте лучше о здоровье! Ce n’est pas une mauvaise politique[307].

– On dit qu’elle déteste son père[308], – сказала княгиня фон Т*.

– В сущности, я думаю, что она таки ненавидит своего отца, – сказала Вероника, – а вот отец ее обожает.

– А Галеаццо? – сказала баронесса фон Б*. – On dit qu’elle le méprise[309].

– Elle le méprise peut-être, mais elle l’aime beaucoup[310], – сказала Вероника.

– En tout cas, elle lui est très fidèle[311], – с иронией сказала княгиня фон Т*.

Все рассмеялись, а Альфиери, le plus beau des ambassadeurs et le plus chevaleresque des homes[312], сказал:

– Ah! Vous lui jetez donc la première pierre?[313]

– Мне было восемнадцать, когда я бросила мой первый камень, – сказала княгиня фон Т*.

– Если бы Эдда получила хорошее образование, – сказала Агата, – она стала бы отменной нигилисткой.

– Не знаю, в чем состоит ее нигилизм, – сказал я, – но что-то дикое в ней наверняка есть. По крайней мере такого же мнения придерживается и Изабелла Колонна. Однажды вечером за обедом в одном видном римском доме зашел разговор о княгине Пьемонтской. Графиня Чиано сказала: «Династия Муссолини, как и династия Савойя, не протянет долго. Я кончу, как княгиня Пьемонтская». Все окаменели. Княгиня Пьемонтская сидела за тем же столом. Однажды на балу в палаццо Колонна графиня Чиано сказала шедшей навстречу Изабелле: «Je me demande quand est-ce que mon père se décidera à balayer tout ça»[314]. Однажды мы разговаривали с ней о самоубийствах. И вдруг она говорит: «У моего отца никогда не хватит мужества покончить жизнь самоубийством, Малапарте». Я ей сказал: «Так научите его, как это делается». На следующее утро комиссар полиции пришел просить меня от имени графини Чиано избегать с ней встреч.

– Et vous ne l’avez jamais plus recontrée?[315] – спросила княгиня фон Т*.

– Лишь однажды спустя какое-то время. Я гулял в роще за моим домом, когда встретил ее на тропинке. Я заметил ей, что она могла бы обойтись без прогулок по моей роще, если не хочет видеть меня. Она странно взглянула и сказала, что хотела поговорить со мной. «Что же вы хотели сказать мне?» – спросил я. У нее был печальный и пристыженный вид: «Ничего, могу только сказать, что если бы захотела, то могла бы погубить вас». Она протянула мне руку: «Останемся добрыми друзьями, хотите?» «Мы никогда не были добрыми друзьями», – ответил я. Эдда молча удалилась. Уходя, она обернулась и улыбнулась мне. Это сильно взволновало меня. С того дня мне глубоко жаль ее. Должен признаться, что у меня по отношению к ней суеверное чувство. Она похожа на Ставрогина.

– Похожа на Ставрогина, говорите? – переспросила княгиня фон Т*. – А почему вы думаете, что на Ставрогина?

– Elle aime la mort[316], – ответил я, – у нее очень странное лицо: в определенные дни на нем маска убийцы, а в другие дни – маска самоубийцы. Я бы не удивился, если бы однажды мне сообщили, что она кого-то убила или покончила жизнь самоубийством.

– Oui, elle aime la mort[317], – сказал Дорберг, – на Капри она часто выходит ночью одна, взбирается на вершину скалы над морем, балансируя, ходит по гребню отвесных круч. Однажды ночью крестьяне видели ее на стене над пропастью Тиберия, она сидела, свесив ноги в пустоту. Она высовывается с вершины Мильяры над провалом глубиной в пятьсот метров, как с балкона. Однажды ночью во время грозы я своими глазами видел ее шагающей по крыше Чертозы и перескакивающей с одного купола на другой, как завороженная кошка. Да, она любит смерть.

– Est-ce qu’il suffit d’aimer la mort, – сказала графиня фон В*, – pour devenir un assassin ou pour se suicider?[318]

– Достаточно любить смерть, – ответил я, – а это и есть тайная мораль Ставрогина, таинственный смысл его страшного признания. Муссолини знает, что его дочь из породы Ставрогиных, и боится этого, он приказывает наблюдать за ней, желает знать о каждом ее шаге, каждом слове, каждой мысли, каждом пороке. Он дошел до того, что бросает ее в объятия человека из полиции, чтобы мочь, хоть и чужими глазами, шпионить за дочерью в моменты ее отрешения. Что он хотел бы вытянуть из нее, так это признание Ставрогина. Его единственный враг, его истинный соперник – его дочь. Она же его тайная совесть. Вся черная кровь Муссолини не в венах отца, а в жилах дочери. Если бы Муссолини был законным королем, а Эдда принцессой-наследницей, ему пришлось бы убрать ее, чтобы чувствовать себя уверенно на троне. В сущности, Муссолини счастлив, что его дочь ведет беспорядочный образ жизни, доволен всем злом, что ее подстерегает. Он может спокойно править. Но может ли он спокойно спать? Эдда неутолима, она изводит себя по ночам. Однажды между отцом и дочерью случится кровь.

– Voilà une histoire bien romanesque, – сказала княгиня фон Т*. – Еst-ce que ce n’est pas celle d’Œdipe?[319]

– Да, возможно, – сказал я, – в том смысле, что тень Эдипа есть и в Ставрогине.

– Я думаю, вы правы, – согласился Дорнберг, – достаточно любить смерть. Одного врача из немецкого военного госпиталя в Анакапри вызвали однажды в отель «Квизизана» для осмотра графини Чиано, которую терзали сильные и постоянные головные боли. Таким образом ему довелось впервые увидеть ее вблизи. Капитан Кифер – хороший немецкий врач, он умеет видеть вглубь и знает, что природа болезней таинственна. Он вышел из комнаты графини Чиано очень взволнованным. А потом рассказал, что заметил на ее виске белое пятно, очень похожее на шрам от выстрела. И добавил, что, без сомнения, это шрам от пистолетного выстрела, которым однажды она поразит себя в висок.

– Еще одна романтическая история! – воскликнула княгиня фон Т*. – J’avoue que cette femme commence à me passionner. Vous croyez vraiment qu’elle se tuera, à trente ans?[320]

– Не беспокойтесь, она застрелится в семьдесят, – неожиданно сказала Джузеппина фон Штум.

Все удивленно посмотрели на нее и рассмеялись. Я молча разглядывал эту женщину, она была очень бледна и улыбалась.

– Elle n’est pas de la race des papillons[321], – сказала Джузеппина фон Штум с презрением в голосе.

После этих слов на несколько секунд установилось неодобрительное молчание.

– В последний раз, когда я возвращалась из Италии в Америку, – сказала наконец Вирджиния Казарди с американским акцентом, – я взяла с собой итальянскую бабочку.

– Un papillon? Quelle idée![322] – воскликнула Агата Ратибор, она казалась раздраженной, почти обиженной.

– Римскую бабочку с Аппиевой дороги, – сказала Вирджиния.

Бабочка села в тот вечер ей на волосы, когда она ужинала с друзьями в остерии со странным названием, в остерии рядом с могилой Цецилии Метеллы.

– Что же за странное название было у той остерии? – спросил Дорнберг.

– Она называлась «Здесь никогда не умирают», – ответила Вирджиния. Джузеппина фон Штум рассмеялась, пристально посмотрела на меня, тихо сказала: «Какой ужас!» – и прикрыла рот рукой.

– Эта римская бабочка была не похожа на других, – сказала Вирджиния. Она доставила бабочку в картонной коробке в Берлин и выпустила ее на свободу в своей спальне. Бабочка принялась летать по комнате, потом села на блестящее зеркало, где оставалась неподвижной несколько дней, изредка слабо пошевеливая робкими, деликатными голубыми усиками.

– Il se regardait dans le miroir[323], – сказала Вирджиния.

Через несколько дней утром она нашла ее на зеркале мертвой.

– Il s’était noyé dans le miroir[324], – сказала баронесса Эдельштам.

– Это легенда о Нарциссе, – сказала маркиза Теодоли.

– Vous croyez que le papillon s’est noyé?[325] – спросила Вероника.

– Les papillons aiment mourir[326], – тихо сказала Джузеппина фон Штум.

Все рассмеялись. Раздраженный глупым смехом, я посмотрел на Джузеппину.

– C’est sa propre image qui l’a tué, sa propre image refétée dans le miroir[327], – сказала графиня Эмо.

– Je crois que c’est même son image qui est morte la première, – сказала Вирджиния, – c’est toujours comme ça que se passent ces choses[328].

– Ее изображение осталось отраженным в зеркале, – сказала баронесса Эдельштам. – Бабочка не умерла, она отлетела прочь.

– Papillon. C’est un joli nom: papillon[329], – сказал Альфиери. – Вы заметили, что слово «бабочка» во французском языке мужского рода, а в итальянском – женского? On est très galant avec les femmes, en Italie[330].

– Vous voulez dire avec les papillons[331], – сказала княгиня фон Т*.

– В немецком тоже, – сказал Дорнберг, – слово «бабочка» – мужского рода: der Schmetterling. У нас в Германии тенденция к прославлению мужского рода.

– Der Krieg, «война», – сказала маркиза Теодоли.

– Der Tod, «смерть», – сказала Вирджиния Казарди.

– В греческом «смерть» тоже мужского рода: бог Танатос, – сказал Дорнберг.

– Но в немецком «солнце» – женского рода: die Sonne, – заметил я. – Нельзя понять историю немецкого народа, если не иметь постоянно в виду, что это история народа, у которого «солнце» – женского рода.

– Hélas! Vous avez peut-être raison[332], – сказал Дорнберг.

– En quoi Malaparte a-t-il raison?[333] – сказала с иронией Агата. – Слово «луна» в немецком языке мужского рода: der Mond. Это тоже очень важно для понимания истории немецкого народа.

– Конечно, – сказал Дорнберг, – это тоже очень важно.

– Все, что есть таинственного в немцах, – сказал я, – все, что в них есть болезненного, происходит от женского рода слова «солнце»: die Sonne.

– Oui, nous sommes malheureusement un peuple très féminin[334], – сказал Дорнберг.

– Кстати, о бабочках, – сказал Альфиери, обращаясь ко мне, – не вы ли написали в одной из ваших книг, что Гитлер – бабочка?

– Нет, – ответил я, – я написал, что Гитлер – женщина.

Все удивленно и в некотором замешательстве переглянулись.

– Действительно, – сказал Альфиери, – мне показалось абсурдным сравнивать Гитлера с бабочкой.

Все рассмеялись, а Вирджиния сказала:

– Il ne me viendrait jamais l’idée de mettre Hitler à sécher, comme un papillon, entre les pages de Mein Kampf. Ce serait vraiment bizarre[335].

– Такая мысль могла прийти в голову лишь монастырской воспитаннице, – сказал Дорнберг, улыбаясь в короткую бородку фавна.

Было время Verdunkel, затемнения, и, чтобы не отказываться от вида заледеневшего, сверкающего под луной озера, Альфиери не стал опускать занавеси и закрывать окна, а потушил все свечи. Призрачное отражение луны тихонько вошло в комнату и разлилось по хрусталю, фарфору и серебру, как далекая мелодия. Мы остались в тишине и серебристой полутьме, предоставленные своим мыслям; слуги бесшумно двигались вокруг стола в лунном свете, в прустовском свете, казавшемся отраженным «от моря почти створоженного, сизоватого, как молочная сыворотка»[336]. Была ясная, без дуновения ветерка ночь, деревья торчали неподвижно против бледного неба, снег отблескивал голубым.

Мы долго молча сидели и смотрели на озеро. В самой тишине был тот же горделивый страх, та же тоска, что я заметил в смехе и голосах молодых немецких дам.

– C’est trop beau, – вдруг сказала Вероника, резко вставая. – Je n’aime pas être triste[337].

Все прошли за ней в залитый светом салон, и вечер еще долго длился в приятной беседе. Джузеппина села рядом со мной, она молчала. Мне показалось, что эта женщина хочет заговорить со мной, но, взглянув на меня несколько раз, она встала и вышла. Я больше не видел ее в тот вечер, может, она уехала раньше: мне показалось, я слыхал скрип колес на снегу и шум удаляющегося мотора. Было два часа ночи, когда мы оставили Альфиери и Ванзее. Я сел в одну машину с Вероникой и Агатой, тоже направлявшимися в Берлин. По дороге я спросил Веронику, знакома ли она с Джузеппиной фон Штум.

– Она итальянка, – сказала Вероника.

– She is rather crazy[338], – добавила Агата скрипучим голосом.

Однажды вечером я ехал в вагоне метро, набитом потными и давно не мытыми людьми с пепельными лицами. И вдруг напротив я увидел Джузеппину фон Штум, сидевшую с большим тюком на коленях. Она улыбнулась мне и сказала, покраснев:

– Добрый вечер.

Она была одета очень непритязательно, почти бедно, эта женщина с голыми, потрескавшимися красными руками, – такие трещинки оставляет на коже щелок. Джузеппина показалась мне истощенной, ссутулившейся, она побледнела и похудела, под глазами появились красные круги, губы посинели. Как бы извиняясь, она сказала мне, что вышла купить что-нибудь на ужин, пришлось простоять четыре часа в очереди, теперь она спешит домой, немного задержалась и поэтому волнуется, как там оставленные дети. Потом добавила: «Жизнь нелегка». Джузеппина улыбалась, ее голос дрожал, иногда лицо покрывалось краской.

Она спросила о новостях из Италии, призналась, что с удовольствием вернулась бы хоть на несколько дней в Рим или в Умбрию, к своей матери, нужно бы отдохнуть, но нельзя: долг немецкой женщины (она покраснела, говоря «немецкой женщины») предписывал ей, как и любой другой немке, оставаться в Германии и вносить свой вклад в дело войны. Я спросил:

– А приятно чувствовать себя итальянкой здесь, на севере, не правда ли?

Она ответила:

– Я, пожалуй, уже не итальянка, Малапарте, я – немецкая женщина.

Тень печали прошла по ее лицу, тень униженности и безнадежности. Она рассказала, что из троих детей ее мужа (она вышла замуж за барона фон Штума, когда тот остался вдовцом с тремя детьми от первого брака) один погиб в России, второй остался изувеченным, а третий лежал с ранением в берлинском госпитале. Из троих ее детей от барона фон Штума второй, мальчик десяти лет, трагически погиб несколько месяцев назад в бассейне тирольской гостиницы. Джузеппина занималась домом, уборкой, стиркой, готовкой, стояла в очередях, провожала старшую в школу и кормила грудью маленького.

– У меня больше нет молока, я истощена, Малапарте, – сказала она и покраснела.

Так понемногу она опустилась на самое дно темного, пустынного мира женщины в военной Германии, на дно мрачного, полного тревоги мира, мира без надежды и без милосердия.

(Посол барон Браун фон Штум был горд тем, что его жена разделяет с немецкими женщинами тяготы и страдания войны. Он не захотел, чтобы Джузеппина пользовалась привилегиями жен дипломатов и высших чиновников Министерства иностранных дел рейха. «Я хочу, чтобы моя жена была примером для всех, чтобы она разделила судьбу немецкого народа». Страдания, тяготы, непосильный труд и немое отчаяние его жены венчали трудовой день верного, преданного прусского чиновника. Он гордился тем, что Джузеппина работает и страдает как рядовая немка. Посол барон фон Штум гордился тем, что его жена стоит в очередях в магазинах, сама тащит домой мешок с месячной нормой угля, моется не в ванне, а стоя на полу, готовит пищу на кухне; сам он обедал в клубе Министерства иностранных дел, когда не принимал участия в частых и роскошных официальных приемах. Шеф-повар «Ауслендер клуба» был знаменит на весь Берлин 1942 года. Вина в клубе были действительно отменными: он сам предпочитал красное вино винам белым, он пил «Шатонеф-дю-Пап», а не какое-то там мозельское или рейнское. Его любимым коньяком был «Курвуазье». Зимой он предпочитал «Хеннесси». «J’ai connu Monsieur Hennessy en 1936, à Paris»[339], – говорил он. Вечером он возвращался домой поздно в роскошном автомобиле министерства и гордился тем, что его жена бледна, измучена и пребывает в страхе и тревоге. Посол барон Браун фон Штум – честный и верный чиновник рейха, вплоть до самопожертвования преданный долгу, немецкой родине и рейху. Ja, ja, heil Hitler.)

Вдруг Джузеппина сказала:

– Я приехала, всего хорошего.

Это была не моя остановка, мне нужно было ехать дальше, но я встал тоже, взял ее тяжелый тюк и сказал:

– Позвольте, я провожу вас.

Мы поднялись по лестнице, вышли из станции метро и прошли несколько улиц уже в темноте. Грязный снег скрипел под нашими ногами. Мы поднялись в лифте на третий этаж, подошли к двери, и Джузеппина сказала:

– Зайдете?

Но я знал, что ей нужно приготовить ужин дочке, покормить малыша, привести в порядок дом, и ответил:

– Спасибо, мне нужно идти, у меня важная встреча, я зайду, с вашего разрешения, как-нибудь в другой раз, тогда и поговорим…

Я хотел сказать «поговорим об Италии», но удержался, может, от стыда, а может, просто потому, что было жестоко говорить тогда об Италии. И потом, неизвестно, существовала ли еще Италия на самом деле? Может, это сказка – Италия, сновидение, кто знает, существует ли еще страна Италия, поди узнай. Пожалуй, ее уже не было, да какая там Италия! Так я спустился по ступеням, смеясь, и вовсе не был уверен, что Италия еще действительно существовала. Я спустился, смеясь, по ступеням и, выйдя на улицу, сплюнул на грязный снег.

– Да какая там Италия!

Несколько месяцев спустя, возвращаясь из Финляндии, я остановился на пару дней в Берлине. Как обычно, у меня была только транзитная виза и, как обычно, мне не разрешили задержаться в Германии больше чем на два дня. Вечером на вилле на озере Ванзее, когда посол Альфиери своим дурашливым и любезным голосом сказал мне в конце обеда, что Джузеппина фон Штум выбросилась из окна, я не почувствовал удивления: уже много месяцев я знал, что Джузеппина выбросилась из окна. Я знал это с того вечера, когда, смеясь, спускался по ступеням и говорил во весь голос: «Да какая там Италия!», когда плевал в грязный снег и громко говорил: «Да какая там Италия!»

XV

Девушки города Cороки

– Oh! qu’il est difficile d’être femme![340] – сказала Луиза.

– А барон Браун фон Штум, – сказала Ильзе, – узнав о самоубийстве жены…

– …и глазом не повел. Слегка покраснел и сказал: «Heil Hitler!» В то утро он, как обычно, председательствовал в Министерстве иностранных дел на пресс-конференции с представителями иностранной прессы. Выглядел он совершенно благополучно. На похоронах Джузеппины не было ни одной немецкой женщины, не было даже жен коллег посла фон Штума. Похоронная процессия была небольшой: группа итальянских рабочих из организации Тодта, несколько берлинских итальянцев и служащих итальянского посольства. Джузеппина оказалась недостойной быть оплаканной немецкими женщинами. Жены немецких дипломатов гордятся страданиями, нищетой и лишениями своего народа. Немецкие жены немецких дипломатов не выбрасываются из окон и не кончают жизнь самоубийством. Heil Hitler! Посол барон фон Штум шел в похоронной процессии в мундире гитлеровского дипломата, время от времени он подозрительно оглядывался и краснел. Он стыдился, что его жене (ах! жене итальянке) не хватило сил выдержать страдания немецкого народа.

– Parfois j’ai honte d’être femme[341], – тихо сказала Луиза.

– Почему, Луиза? Давайте я расскажу вам историю о девушках из городка Сороки, который стоит на реке Днестр, что в Бессарабии.

Это были несчастные еврейские девушки, они прятались от немцев в лесах и полях. В полях зерновых и в бессарабских лесах между Бельцами и Сороками было много еврейских девушек, которые очень боялись немцев, боялись попасть им в лапы.

Их не пугали немецкие лица, лающие хриплые голоса, голубые глаза, тяжелая, размашистая поступь, но их пугали немецкие руки. Они не боялись их арийских шевелюр и автоматов: они боялись их рук. Когда колонна немецких солдат появлялась на дороге, еврейские девушки, прятавшиеся в полях и в лесах среди акаций и берез, дрожали от страха, и, если одна из них начинала плакать или кричать, подруги затыкали ей рот ладошкой или пуком соломы. Бедняжка продолжала кричать и отбиваться, боясь попасть в немецкие лапы, она уже ощущала под своей одеждой цепкие мерзкие руки, чувствовала, как железные пальцы проникает в ее тайную плоть. Еврейские девушки прятались в полях, растянувшись в борозде среди пшеничных стеблей, в лесу из теплых золотистых растений, и замирали, чтобы не шевелить колосья. Если в безветренную погоду немцы замечали шевеление хлебной нивы, они кричали: «Achtung! Партизаны!» – и выпускали автоматные очереди по пшеничному золоту. Еврейские девушки соломой затыкали раненым подругам рты, чтобы те не кричали, умоляли молчать, упершись коленом в грудь, прижимали их к земле, зажимали горло одеревеневшими от страха пальцами, только бы те не кричали.

Им было по восемнадцать-двадцать лет, они были молоды и красивы, а уродицы и калеки оставались сидеть взаперти в домах бессарабских гетто и, подняв занавеску, смотрели на проходящих немецких солдат и дрожали от страха. Может, не только страх, но что-то еще вызывало дрожь в тех бедных горбатых, хромых и увечных девушек со следами золотухи, или оспы, или экземы. Они дрожали от страха, поднимая занавески, чтобы посмотреть на идущих мимо немцев, испуганно отшатывались от их случайного взгляда, нечаянного жеста или слова и, смеясь, краснея и покрываясь испариной, перебегали, хромая и наталкиваясь одна на другую, к другому окну в темной комнате, чтобы увидеть уже свернувших за поворот немецких вояк.

Прятавшиеся в полях и лесах девушки испуганно бледнели, услышав шум моторов, стук лошадиных копыт или шум колес на дорогах, ведущих из Бельц через Сороки и дальше через Днестр на Украину. Они жили, как дикие животные, питаясь тем скудным провиантом, который удавалось добыть у крестьян: куском хлеба или мамалыгой, крохами брынзы. Иногда перед закатом немцы выходили на полевую охоту на еврейских девушек. Они расходились, как растопыренные пальцы огромной руки, они прочесывали пшеничные поля и перекликались молодыми хрипловатыми голосами: «Курт! Фриц! Карл!» – так охотники в загоне прочесывают вересковую пустошь, чтоб поднять куропаток или перепелок.

Застигнутые врасплох испуганные жаворонки взмывали в пыльном воздухе заката, солдаты провожали птиц взглядом, а спрятавшиеся в пшенице девушки затаив дыхание смотрели на сжимающие приклады руки, немецкие руки, неотвратимо цепкие руки, покрытые белесым, похожим на овечий очес пухом, которые то появлялись, то пропадали среди колосьев. Вот загонщики уже близко, они шагают, пригнувшись, слышится их громкое, хриплое дыхание. Они шагают до тех пор, пока не вскрикнет одна, потом другая, потом еще.

Однажды санитарная служба 11-й немецкой армии решила открыть в городке Сороки военный бордель. Но кроме старух и уродиц других женщин в городке не оставалось. Город был разрушен немецкими и русскими минометными обстрелами и бомбежками, почти все население бежало, молодые ушли с советскими войсками за Днепр, уцелел только городской парк и квартал вокруг старинного, построенного генуэзцами замка, что стоит на западном берегу Днестра посреди лабиринта из низеньких деревянных и глиняных домишек, населенных нищими татарами, румынами, болгарами и турками. С высоты нависающей над рекой кручи был виден зажатый между Днестром и крутым лесистым холмом город с разрушенными или почерневшими от пожарищ домами, некоторые из них еще дымились за парком. Таким был город Сороки на Днестре – почти стертое с лица земли поселение с запруженными военными колоннами дорогами, – когда в одном уцелевшем доме под стеной генуэзского замка был открыт военный бордель.

Военное командование выслало патрули на отлов еврейских девушек, еще прятавшихся в полях и лесах в окрестностях города. Когда бордель торжественно, с военной помпой был открыт официально прибывшим командиром 11-й армии, с десяток бледных, с опухшими от слез глазами девушек принимали генерала Шоберта и его свиту. Все были очень молоды, некоторые совсем еще девочки. На них были не длинные халаты из красного, желтого, зеленого шелка с широкими рукавами (традиционный наряд женщин в восточных борделях), а все лучшее из их собственного гардероба: непритязательные приличные платья простых провинциальных девушек, в которых они очень походили на студенток (многие из них и были студентками), собравшихся у одной из подруг для подготовки к экзаменам. У всех был испуганный, робкий и пристыженный вид. За несколько дней до открытия заведения их видели шагающими по дороге в сопровождении двух автоматчиков, каждая несла тюк, или кожаный чемодан, или перевязанный шпагатом сверток. У всех припорошенные пылью волосы, нацеплявшиеся на юбки колосья, порванные чулки; одна босоногая прихрамывала, неся туфельку в руке.

Однажды вечером, месяц спустя после открытия борделя, зондерфюрер Шенк, проездом оказавшийся в городке, пригласил меня сходить к еврейским девушкам. Я отказался, Шенк рассмеялся, поглядывая на меня с насмешливым видом.

– Это не проститутки, а девушки из добропорядочных семейств, – сказал он.

– Я знаю, что это порядочные девушки, – ответил я.

– Не стоит их так уж оплакивать, – сказал Шенк, – это же еврейки.

– Я знаю, что это еврейские девушки, – ответил я.

– Ну и? – спросил Шенк. – Может, вы думаете, что их обидит наш визит?

– Вы не можете понять некоторых вещей, Шенк, – ответил я.

– А что тут понимать? – удивился Шенк.

Я ответил:

– Эти несчастные девушки не проститутки, они продаются не по своему желанию. Их заставили проституировать. Они имеют право на уважение. Это военнопленные, а вы используете их недостойным образом. Какой процент от заработка этих несчастных немецкое командование записывает на свой счет?

– Их любовь не стоит ничего, – сказал Шенк, – это бесплатное обслуживание.

– Значит, это принудительная работа?

– Нет, это бесплатное обслуживание, – ответил Шенк, – и потом, в любом случае не стоит им платить.

– Не стоит платить? Почему?

Тогда зондерфюрер Шенк поведал мне, что через пару недель закончится их смена, их отправят домой и заменят другой командой.

– Домой? – переспросил я. – Вы уверены, что их отправят домой?

– Конечно, – смущенно ответил Шенк и слегка покраснел, – домой, в больницу, не знаю. Может, в концентрационный лагерь.

– А почему вместо бедных еврейских девушек вы не возьмете в бордель русских солдат?

Шенк долго смеялся, он хлопал меня по плечу и смеялся:

– Ach so! Ach so! Вот это да!

Я был уверен, он не понял, что я хотел сказать, он, конечно же, думал, что я намекаю на историю в Бельцах, где в одном доме «Лейбштандарт СС» держал тайный бордель для гомосексуалистов. Даже не поняв, что я хотел сказать, он залился смехом и похлопал меня по плечу.

– Если бы вместо бедных еврейских девушек там были русские солдаты, было бы забавнее, nicht wahr? – сказал я.

На этот раз Шенк решил, что все понял, и рассмеялся еще сильнее. Потом серьезно сказал мне:

– Вы считаете, что все русские – гомосексуалисты?

– Вы узнаете об этом в конце войны, – ответил я.

– Ja, ja, natürlich, мы узнаем это в конце войны, – и рассмеялся еще громче.

Однажды поздним вечером около полуночи я направился к генуэзскому замку, спустился к реке, прошел бедный квартал и, постучав в дверь дома, вошел. В просторной комнате, освещенной подвешенной к потолку керосиновой лампой, три девушки сидели на диванах, стоявших вдоль стены. Деревянная лестница вела на второй этаж. Из верхних комнат доносился скрип дверей, легкие шаги и разговор далеких, погребенных во мрак голосов.

Девушки подняли взор и оглядели меня. Они собранно сидели на низких диванах, покрытых безвкусными румынскими коврами в желтую, красную и зеленую полоску. Одна читала книгу; как только я вошел, она положила ее на колени и стала молча разглядывать меня. Все походило на сцену в борделе кисти Паскина. Девушки молча смотрели на меня, одна трогала свои черные вьющиеся волосы, собранные на лбу, как у ребенка. В углу комнаты на накрытом желтой шалью столе стояли несколько бутылок пива, цуйки и двойной ряд стаканов в форме кубка.

– Gute Nacht, – после длинной паузы сказала та, что трогала волосы.

– Buna seara, – ответил я по-румынски.

– Buna seara, – сказала девушка с робкой улыбкой.

Я не сознавал в тот момент, зачем пришел в этот дом, хотя знал, что пришел сюда втайне от Шенка не из любопытства или из неосознанной жалости, а для того, в чем теперь моя совесть, пожалуй, не хочет признаться.

– Уже поздно, – сказал я.

– Мы скоро закрываем, – сказала девушка.

Ее подруга тем временем встала с дивана и, поглядывая на меня, лениво прошла к граммофону, покрутила рукоятку и поставила иглу на край пластинки. Женский голос раздался из граммофона, зазвучало танго. Я подошел и снял иглу с пластинки.

– Warum? – спросила девушка, уже поднявшая руки, чтобы начать со мной танец, и, не ожидая ответа, отвернулась и снова села на диван. Она была невысокого роста и слегка полновата, на ее ногах были домашние тапочки из материи зеленого цвета. Я тоже сел на диван, девушка подобрала юбку, чтобы освободить мне место, и пристально посмотрела на меня. Она улыбалась, не знаю почему, но ее улыбка вызвала во мне раздражение. Наверху открылась дверь и женский голос позвал:

– Сюзанна.

По лестнице спускалась худая бледная девушка с распушенными по плечам волосами, она держала в руке зажженную свечу, завернутую в желтую бумагу. Она была в шлепанцах, на руке висело полотенце; придерживая полу красного, похожего на тунику платья, перетянутого поясом на талии, она остановилась посреди лестницы, внимательно посмотрела на меня, наморщила лоб, как если бы мое присутствие было ей неприятно, потом обвела всех уже не таким недовольным, но все же подозрительным взглядом, посмотрела на граммофон, на напрасно крутящуюся с легким шорохом пластинку, оглядела нетронутые бокалы, выстроенные в ряд бутылки и, зевнув, сказала чуть хрипловатым голосом, прозвучавшим жестко и неприветливо:

– Пошли спать, Сюзанна, уже поздно.

Девушка, которую пришедшая назвала Сюзанной, рассмеялась, посмотрела на подругу с несколько насмешливым видом:

– Ты устала, Люба? А что ты делала, что так устала?

Люба не ответила, она села на диван напротив и, зевая, стала рассматривать мою форму. Потом спросила меня:

– Ты не немец. Кто ты?

– Итальянец.

– Итальянец?

Девушки смотрели на меня с вежливым любопытством. Читавшая закрыла книгу и остановила на мне усталый, отсутствующий взгляд.

– Красивая страна Италия, – сказала Сюзанна.

– Я предпочел бы, чтобы она была некрасивой, – сказал я, – красота, если только это одна красота, – ни к чему.

– Я хотела бы поехать в Италию, – сказала Сюзанна, – в Венецию. Хотелось бы пожить в Венеции.

– В Венеции? – удивилась Люба и рассмеялась.

– А ты поехала бы со мной в Италию? – спросила Сюзанна. – Я никогда не видела гондолу.

– Если бы я не была влюблена, – ответила Люба, – то поехала бы хоть сейчас.

Ее подруги рассмеялись, одна сказала:

– Мы ведь все влюблены.

Все опять рассмеялись и странно посмотрели на меня.

– Nous avons beaucoup d’amants[342], – сказала Сюзанна по-французски с мягким акцентом румынских евреев.

– Ils ne nous laisseraient pas partir pour l’Italie, – сказала Люба, зажигая сигарету, – Ils sont tellement jaloux![343]

Я рассматривал ее удлиненное узкое лицо, маленький, как у ребенка, рот с тонкими губами, массивный восковой нос с красноватыми ноздрями. Она курила, поднимая взгляд к потолку и выдыхая дым с заученным безразличием, в ее светлом взгляде была покорность и вместе с тем отчаяние.

Девушка с книгой на коленях встала и, держа обеими руками книгу, сказала:

– Noapte buna.

– Noapte buna, – ответил я.

– Noapte buna, dòmnule capitan, – повторила девушка и с робким изяществом, несколько неловко поклонилась мне. Она повернулась и направилась к лестнице.

– Дать тебе свечу, Зоя? – спросила Люба, провожая ее взглядом.

– Спасибо, я не боюсь темноты, – ответила Зоя, не обернувшись.

– Tu vas rêver de moi?[344] – крикнула Сюзанна.

– Bien sûr! Je vais dormir à Venise![345] – сказала Зоя и исчезла за дверью.

На несколько секунд мы остались в тишине. Далекий рокот грузовика мягко бился в оконное стекло.

– Vous aimez les Alemmands?[346] – вдруг спросила Сюзанна.

– Pourquoi pas?[347] – ответил я несколько настороженно, что не осталось незамеченным.

– Ils sont gentils, n’est-ce pas?[348]

– Il y en a qui sont très gentils[349].

Сюзанна окинула меня долгим взглядом и с непередаваемым выражением ненависти сказала:

– Ils sont très aimables avec les femmes[350].

– Ne la croyez pas, au fond, elle les aime bien[351], – сказала Люба.

Сюзанна рассмеялась и странно посмотрела на меня. Ее глаза побелели и расширились, готовые вылезти из орбит.

– Elle a peut-être quelque raison de les aimer[352], – сказал я.

– О да, – сказала Сюзанна, – они – моя последняя любовь.

Ее глаза наполнились слезами, но она улыбалась. Я ласково погладил ее руку, Сюзанна склонила голову на грудь, слезы заливали ее лицо.

– Не плачь, – сказала хрипло Люба, отбросив сигарету, – у нас еще два дня чудесной жизни. Это ведь немало, как ты думаешь? Разве нам не хватит?

Она возвысила голос и потрясла руками над головой, как бы прося защиты, потом полным ненависти, презрения и горя, полным страха голосом прокричала:

– Еще два дня, два дня, и нас отправят домой! Всего лишь два дня, а ты плачешь? Плачешь именно теперь? Мы уйдем отсюда, понимаешь?

Она бросилась на диван, спрятала в подушках лицо, задрожала и сквозь зубовный стук тем же испуганным голосом повторила:

– Два дня! Только два дня!

Один тапок соскользнул с голой ноги, ударился о деревянный пол, обнажилась розовая нога в белых шрамах. Маленькая детская нога. Ей пришлось отшагать много миль, неизвестно откуда она пришла, сколько стран ей пришлось пересечь, спасаясь бегством, прежде чем ее взяли и силой определили в этот дом, подумал я.

Сюзанна молчала, опустив лицо на грудь, ее рука оставалась в моих руках. Казалось, она не дышит. Вдруг она тихо спросила, не глядя на меня:

– Вы думаете, они отправят нас домой?

– Они не могут заставить вас оставаться здесь всю жизнь.

– Каждые двадцать дней они меняют девушек, – сказала Сюзанна, – вот уже восемнадцать дней, как мы здесь. Еще два дня, и нас сменят. Нас уже предупредили. Как вы думаете, они действительно отпустят нас домой? Я чувствовал, что она чего-то боится, но не мог понять чего. Потом девушка рассказала, как учила французский в школе в Кишиневе, ее отец был коммерсантом в городе Бельцы, а вот Люба – дочь врача, другие ее подруги тоже студентки. Люба училась музыке, играла на фортепиано как ангел, могла бы стать знаменитой пианисткой.

– Когда она уедет отсюда, то сможет снова взяться за учебу, – сказал я.

– Кто знает? После всего, что здесь случилось. И потом, неизвестно, куда нас отправят.

Люба подняла голову, ее лицо сжалось, как сжимается кулак, только глаза странно сверкали на восковом лице. Она дрожала как в лихорадке.

– Да, я обязательно стану известной пианисткой, – сказала девушка.

Она рассмеялась и стала рыться в карманах халата в поисках сигарет. Потом встала, подошла к столу, открыла бутылку пива, наполнила три стакана и подала нам на деревянном подносе. Ее шаг был легким и бесшумным.

– Хочется пить, – сказала Люба, жадно выпила и закрыла глаза.

Стояла удушающая жара, в едва прикрытые окна входило густое дыхание летней ночи. Люба шагала по комнате босиком с пустым стаканом в руке, глядя неподвижным взглядом прямо перед собой. Другая ее подруга, не произнесшая до этого ни слова, будто не слушавшая разговора и не понимавшая, что происходит вокруг, тем временем заснула, отклонившись на спинку дивана в своем жалком заштопанном платье, одну руку держа на лоне, вторую, сжатую в кулак, – на груди. Со стороны парка время от времени слышался сухой треск выстрелов. С противоположного берега Днестра, со стороны холмов возле Ямполя доносился рокот артиллерии, угасавший в удушающей ночной жаре как в шерстяной кудели. Люба остановилась возле заснувшей подруги и долго молча смотрела на нее. Потом сказала, обратившись к Сюзанне:

– Нужно отнести ее в постель, она устала.

– Мы работали весь день, – сказала Сюзанна как бы извиняясь, – и смертельно устали. Днем мы обслуживаем солдат, а с восьми до одиннадцати приходят офицеры. Ни минуты покоя.

Она говорила отстраненно, как об обыденной работе, не проявляя никакого отвращения. Она встала и помогла Любе поднять подругу; едва поставив ноги на пол, та сразу проснулась и, мыча, как от боли, отрешенная и расслабленная, повисла на руках подруг, которые повели ее к лестнице; скоро стон и шаги погасли за закрытой дверью.

Я остался один. Керосиновая лампа под потолком дымила, я встал отрегулировать пламя, лампа продолжала мигать, заставляя метаться по стенам мою тень и тени от мебели, бутылок и других предметов. Может, лучше было уйти. Я сидел на диване и смотрел на дверь. Я смутно чувствовал, что делаю плохо, оставаясь в том доме. Наверное, мне лучше было уйти, прежде чем вернутся Люба и Сюзанна.

– Я боялась, что уже не застану вас, – сказал за моей спиной голос Сюзанны. Она бесшумно спустилась вниз и медленно двигалась по комнате, приводя в порядок бутылки и стаканы, потом села рядом со мной на диване. Она припудрила лицо и теперь выглядела еще бледнее. Потом спросила меня, долго ли я пробуду в Сороках.

– Не знаю, может, два-три дня, не больше, – сказал я, – мне нужно будет съездить на фронт в Одессу. Но я скоро вернусь.

– Вы думаете, немцам удастся взять Одессу?

– Мне все равно, что делают немцы.

– Хотела бы и я так говорить…

– О! Мне жаль, Сюзанна, простите… – сказал я и после неловкой паузы добавил: – Все то, что делают немцы, – бесполезно: чтобы выиграть эту войну, нужно другое.

– Знаете, кто выиграет войну? Вы думаете, победят немцы, англичане, русские? Войну выиграем мы. Люба, Зоя, Марика, я и все прочие, такие, как мы. Войну выиграют проститутки.

– Замолчите, – сказал я.

– Войну выиграют проститутки! – повторила Сюзанна, почти крича.

Потом беззвучно рассмеялась и дрожащим голосом напуганной девочки спросила:

– Вы думаете, они отправят нас домой?

– А почему бы им не отправить вас домой? – ответил я. – Или вы боитесь, что вас отправят в другой такой же дом?

– О нет, через двадцать дней такой работы мы ни на что не годны. Я их уже видела, других.

Она замолчала, я заметил, как у нее дрожат губы. В тот день ей пришлось обслужить сорок три солдата и шесть офицеров. Она уже не могла выносить такую жизнь. Не столько от отвращения, сколько от физической усталости. Не столько от отвращения, повторила она и улыбнулась. Меня покоробило от ее улыбки: казалось, она хочет оправдаться, а может, что-то еще было в ее двусмысленной улыбке, свое и потаенное. Она рассказала, что девушки предыдущей смены выглядели доведенными до предельного состояния, уезжая отсюда. Уже не женщины, а привидения выходили из дома с жалким скарбом, чемоданами, свертками и тряпками в руках. Два эсэсовских автоматчика загнали их в кузов грузовика, отправлявшегося неизвестно куда.

– Хочу домой, – сказала Сюзанна, – я хочу домой.

Лампа задымила снова, жирный запах керосина расходился по комнате. Я ласково сжимал в своих руках руку Сюзанны, дрожавшую, как испуганный птенец. Ночь сопела на пороге, как больная корова, ее горячее дыхание входило в комнату вместе с шелестом деревьев и журчанием реки.

– Я видела, как они выходили отсюда, – сказала Сюзанна и задрожала, – это были призраки.

Мы надолго замолчали, сидя в полутьме, горькая грусть опустилась мне на душу. Я не верил своим собственным словам. Мои слова стали фальшивыми и злыми.

– До свидания, Сюзанна, – сказал я тихо.

– Не хотите подняться? – спросила она.

– Уже поздно, – ответил я и направился к двери. – До свидания, Сюзанна.

– Au revoir, – сказала Сюзанна и улыбнулась.

Ее улыбка сияла на пороге, небо было полно звездами.

– Вы ничего не знаете о судьбе тех бедных девушек? – спросила Луиза после долгой паузы.

– Я знаю, что через два дня их увезли оттуда. Каждые двадцать дней немцы четко меняют состав. Выходящих из борделя девушек заставляли подняться в кузов грузовика и увозили к реке. Шенк мне сказал потом, что не стоило их очень оплакивать, они больше ни на что не годились. Они были как тряпки. И потом, это еврейки.

– Elles savaient qu’on allait les fusiller?[353] – спросила Ильзе.

– Elles le savaient. Elles tremblaient de peur d’être fusillées. Oh! elles le savaient. Tout le mоnde le savait, à Soroca[354].

Когда мы вышли на воздух, на небе вовсю сияли звезды. Они сверкали, холодные и мертвые, как стеклянные глаза. От станции доносились гудки паровозов. Бледная весенняя луна висела в прозрачном небе, деревья и дома казались сделанными из липкого, мягкого материала. Внизу над рекой пела птица. Мы спустились к реке по пустынной дороге и сели на берегу.

Вода шумела в темноте, как шаги босых ног по траве. В ветвях, уже освещенных бледной луной, запела еще одна птаха, вдали и вблизи ей ответили другие. Крупная птица пролетела беззвучно над деревьями, спустилась почти к самой воде и медленно, неуверенно перелетела через реку. Мне пришла на память летняя ночь в римской тюрьме «Реджина Коэли», когда птичья стая села на крышу тюрьмы и принялась щебетать. Они, конечно же, прилетели с Яникульского холма. Они вьют гнезда на дубе Торквато Тассо, подумал я тогда. Я думал о том, что они вьют гнезда на дубе Тассо, и плакал. Я стыдился своих слез, но, когда долго находишься в заключении, птичье пение становится сильнее человеческой гордости, сильнее человеческого одиночества.

– О Луиза, – сказал я.

Сам того не желая, я взял руку Луизы и ласково сжал ее в своих руках. Луиза мягко убрала руку и посмотрела на меня скорее с удивлением, чем с упреком. Ее удивил мой неожиданный жест, может, она жалела, что ушла от моей болезненной ласки, я же хотел сказать ей, что мне вспомнилась рука Сюзанны в моих руках, маленькая потная рука Сюзанны из борделя городка Сороки, мне вспомнилась рука русской военнопленной работницы, которую я тайком пожал в вагоне метро в Берлине, – широкая шершавая ладонь, потрескавшаяся от кислоты. Мне казалось, что я сижу рядом с несчастной еврейской девушкой на диване в борделе города Сороки, что я сижу рядом с Сюзанной, и мне стало очень жаль Луизу Прусскую, мне стало жаль княгиню Империи Луизу фон Гогенцоллерн. Птицы пели вокруг в блеклом свете луны. Обе девушки молча смотрели на текущую вдоль насыпи воду, на ее приглушенное темнотой сверкание.

– J’ai pitié d’être femme[355], – тихо сказала Луиза на своем потсдамском французском.

Часть пятая. Северные олени

XVI

Голые мужчины

Губернатор Лапландии Каарло Хиллиля поднял бокал и сказал:

– Màlianne.

Мы сидели за обедом в губернаторском дворце в Рованиеми, столице Лапландии, городе у Северного полярного круга.

– Полярный круг проходит прямо под столом между нашими ногами, – сказал Каарло Хиллиля.

Граф Августин де Фокса, посол Испании в Финляндии, наклонился под стол посмотреть, все рассмеялись, а де Фокса тихо сквозь зубы процедил: «Ces sacrés ivrognes!»[356] Все были пьяны, с бледными и мокрыми от пота лбами, со сверкающими стеклянными глазами, глазами пьяных финнов, которые алкоголь окрашивает переливами перламутра. Я сказал де Фокса:

– Августин, ты слишком много пьешь.

Августин ответил:

– Да, ты прав, много, это последняя.

А Олави Коскинену, произносившему с поднятой рюмкой «мàlianne», он сказал:

– Спасибо, я не пью.

Но губернатор пристально посмотрел на него:

– Vous refusez de boire à notre santé?[357] Я тихо сказал де Фокса:

– Ради Бога, Августин, не оплошай, говори всегда «да», ради Бога, только «да».

И де Фокса говорил «да», постоянно «да», он всякий раз поднимал бокал и говорил «мàlianne», он краснел, его лоб сверкал от пота, глаза неуверенно блуждали за запотевшими стеклами очков. Помоги нам Бог, думал я и смотрел на него.

Наверное, приближалась полночь. Окутанное тонкой туманной вуалью солнце сверкало на горизонте, как завернутый в папиросную бумагу апельсин. Призрачный северный свет с леденящей силой врывался в открытые окна, ослепительно, как в хирургической операционной, освещая необъятных размеров зал в стиле финского модерна с низким потолком, белыми стенами и розоватым березовым полом, где мы сидели за обедом вот уже шесть часов. Высокие узкие окна выходили на широкую долину Кеми и Оунаса и на заросли Оунасваары на горизонте. На стенах висели несколько старинных ryya, домотканных ковров, сработанных лапландскими пастухами и финскими крестьянами на их примитивных ткацких станках, и милые глазу гравюры шведов Шёльдебрандта и Авеелена и француза виконта де Бомона. Один очень ценный ryya с вытканными на нем деревьями, северными оленями, луком и стрелами был выполнен в розовых, серых, зеленых и черных тонах, второй – тоже очень редкий ковер – в доминирующих белом, розовом, зеленом и коричневом. Гравюры изображали пейзажи Остроботнии и Лапландии, виды Оулу, Кени, Оунаса, порта и рыночной площади в Рованиеми. (В конце XVIII и в начале прошлого века, когда Шёльдебрандт, Авеелен и виконт де Бомон выреза́ли на медных листах эти прекрасные гравюры, Рованиеми был всего лишь большим селением финских первопроходцев, лапландских рыбаков и пастухов оленьих стад, живших в рубленых домах, окруженных высоким частоколом: все селение грудилось вокруг рынка, кладбища и красивой деревянной, выкрашенной в серое церкви, построенной итальянцем Басси в неоклассическом шведском стиле, украшенной деталями во французском стиле Людовика XV и в русской менере времен Екатерины Великой – эти детали встречаются в белой крашеной мебели, которой гордятся старые дома финских пионеров Северной Остроботнии и Лапландии.) Между окнами и над дверью висели старинные пуукко с гравированным лезвием и костяной рукоятью, обтянутой тонкой мягкой кожей северного оленя. У каждого сидевшего за столом финна на поясе тоже висел свой пуукко. Губернатор сидел во главе стола на накрытом шкурой белого медведя стуле. Я сидел, неизвестно почему, по правую руку от губернатора, а посол Испании граф Августин де Фокса, непонятно почему, – по левую от него руку. Де Фокса был недоволен.

– Ce n’est pas pour moi, tu comprends, – говорил он мне, – с’est pour l’Espagne[358].

Титу Михайлеску тоже был пьян, он говорил де Фокса:

– Ah! C’est pour les Espagnes, n’est-ce pas? Pour tes Espagnes[359].

Я пытался успокоить де Фокса, «я не виноват», говорил я ему.

– Tu ne représentes pas l’Italie, toi, et alors? Pourquoi es-tu assis à sa droite?[360] – говорил де Фокса.

– Il représente ses Italies, n’est-ce pas, Malaparte, que tu représentes tes Italies?[361] – говорил Михайлеску.

– Tu gueule![362] – говорил ему Августин.

Я сходил с ума от пьяных разговоров и слушал, как с заторможенной и церемонной злостью спорили между собой Михайлеску и де Фокса.

– Ne t’en fais pas, le Gouverneur est gaucher[363], – говорил ему Михайлеску.

– Tu te trompes, il n’est pas gaucher, il louche[364], – отвечал де Фокса.

– Ah, s’il louche, ce n’est pas la même chose, tu devrais protester[365], – говорил ему Михайлеску.

– Tu penses qu’il louche exprès pour me faire asseoir à sa gauche?[366] – говорил де Фокса.

– Bien sûr, il louche exprès[367], – отвечал Михайлеску.

Тогда граф Августин де Фокса, посол Испании, обратился к Каарло Хиллиле, губернатору Лапландии:

– Monsieur le Gouverneur, je suis assis à votre gauche, je ne suis pas à ma place[368].

Каарло Хиллиля удивленно посмотрел на него:

– Comment? Vous n’êtes pas à votre place?[369]

Де Фокса поклонился:

– Vous ne trouvez pas, que je devrais être assis à la place de Monsieur Malaparte?[370]

Губернатор еще более удивленно посмотрел на него, повернулся ко мне и спросил:

– Comment? Vous voulez changer de place?[371] Все недоуменно смотрели на меня.

– Mais pas du tout, je suis assis à ma place[372], – отвечал я.

– Vous voyez? – сказал с триумфом губернатор, повернувшись к послу Испании. – Il est assis à sa place[373].

Тогда Титу Михайлеску сказал де Фокса:

– Mais, mon cher Augustin, tu ne vois pas que Monsieur le Gouverneur est ambidextre?[374]

Де Фокса покраснел, протер салфеткой очки и сконфуженно сказал:

– Oui, tu as raison, je ne l’avais pas remarqué[375].

Я сурово посмотрел на Августина:

– Tu as trop bu[376].

– Hélas! – отвечал Августин с глубоким вздохом.

Мы сидели за столом уже шесть часов, и после красных раков из Кеми, после шведских закусок, после свинины и копченых оленьих языков, после супа из капусты и свиных шкварок, после огромных, цвета девичьих губ, лососей из Оунаса, после жарко́го из оленины и печеной медвежатины, после салата из подсахаренных огурцов на туманном горизонте трапезы между пустыми бутылками водки, мозельского и «Шато Лафита» на небосклоне цвета авроры появился наконец коньяк. В этот традиционный для финского обеда час коньяка все неподвижно сидели в глубоком молчании и только пристально смотрели друг на друга, прерывая тишину одним лишь словом «мàlianne».

Хотя трапеза подошла к концу, челюсти губернатора Каарло Хиллиля продолжали издавать глухой, продолжительный, почти угрожающий звук. Ему было чуть больше тридцати, этому низкорослому человеку с очень короткой, глубоко ушедшей в плечи шеей. Я смотрел на его толстые пальцы, могучий торс, короткие, мускулистые руки. У него маленькие, косого разреза глаза под тяжелыми красными веками, неширокий лоб, темно-русые вьющиеся, даже курчавые коротко стриженные волосы и полные, синеватые, чуть потрескавшиеся губы. Он говорил, низко опустив голову, почти касаясь подбородком груди, и всякий раз поджимал губы, поглядывая снизу вверх. В его глазах сверкал диковатый хитрый огонек, он поглядывал на всех упрямым тяжелым взглядом.

– Гиммлер – гений, – сказал Каарло Хиллиля, стукнув кулаком по столу. В то утро он четыре часа беседовал с Гиммлером, чем был очень горд.

– Heil Himmler, – сказал де Фокса и поднял рюмку.

– Heil Himmler, – сказал Каарло Хиллиля, посмотрел на меня суровым осуждающим взглядом и добавил: – И вы хотите заставить нас поверить, что встречались и разговаривали с Гиммлером и не узнали его?

– Повторю еще раз: я не знал, что это был Гиммлер, – ответил я.

Несколькими днями раньше, вечером в вестибюле отеля «Похьянхови», у лифта стояла группа немецких офицеров, а возле самой двери – среднего роста человек в гитлеровской форме, похожий на Стравинского, с монгольскими чертами лица, выдающимися скулами, близорукими рыбьими глазами, отливавшими белизной за сильными линзами очков как за стеклом аквариума, во взгляде застыло странно жестокое, отвлеченное выражение. Он громко говорил и смеялся. И уже закрывал скользящую дверь лифта, собираясь нажать кнопку, когда я сноровисто протиснулся между офицерами, прежде чем они могли задержать меня, и влетел в лифт. Удивленный человек в форме сделал движение вытолкнуть меня, я, в свою очередь, оттолкнул его тоже и, закрыв дверь лифта, нажал кнопку. Так я оказался в железной клетке с глазу на глаз с Гиммлером. Он удивленно, несколько раздраженно смотрел на меня, побледнев и, как мне показалось, несколько обеспокоившись. Отступив в угол кабины и вытянув руки как для защиты, он внимательно смотрел на меня своими рыбьими глазами и нервно дышал. Я удивленно посмотрел на него. Сквозь окна лифта мелькали офицеры и гестаповцы, спешно скачущие вверх по лестнице, сталкиваясь друг с другом на площадках. Я повернулся к человеку в форме и попросил извинения за то, что, прежде чем нажать кнопку, не спросил, какой ему нужен этаж.

– Третий, – сказал он и улыбнулся, похоже, с облегчением.

– Мне тоже на третий, – сказал я.

Лифт остановился на третьем этаже, я открыл дверь, жестом пропуская его первым, но человек поклонился, вежливо указал мне на дверь, и под удивленными взглядами офицеров и агентов гестапо я вышел первым. Только я залез под одеяло, как эсэсовский офицер постучал в мою дверь. Гиммлер приглашал меня в свой номер выпить пунша. «Гиммлер? Pèrkele!» – сказал я себе. Гиммлер? Что ему от меня надо? Где я встречался с ним? Мне и в голову не приходило, что это мог быть человек из лифта. Гиммлер? Вставать мне не хотелось, да и потом это было приглашение, а не приказ. Я попросил передать Гиммлеру, что благодарю за приглашение, прошу извинить за отказ, и сослался на усталость и пребывание в постели. Немного погодя в дверь постучали снова. На этот раз это был человек гестапо. Он принес в дар от Гиммлера бутылку коньяка. Я поставил два стакана на стол и предложил ему выпить.

– Prosit, – сказал я.

– Heil Hitler, – ответил агент.

– Ein Liter, – сказал я.

В коридоре было полно агентов гестапо, вся гостиница была окружена эсэсовскими автоматчиками.

– Prosit, – сказал я.

– Heil Hitler, – ответил агент гестапо.

– Ein Liter, – сказал я.

На следующее утро директор гостиницы любезно попросил освободить комнату, меня перевели на первый этаж в конец коридора в комнату с двумя кроватями, одну из которых занимал человек из гестапо.

– Ты нарочно не узнал его, – сказал мой друг Яакко Леппо и недружелюбно посмотрел на меня.

– Я никогда не видел его раньше, как я мог его узнать?

– Гиммлер необыкновенный и очень интересный человек, – сказал Яакко Леппо, – ты должен был принять его приглашение.

– Это персонаж, с которым я не хочу иметь ничего общего.

– Вы не правы, – сказал губернатор, – прежде чем познакомиться с ним, я тоже считал, что Гиммлер – страшный человек с пистолетом в одной руке и с плетью в другой. Но, поговорив с ним четыре часа, я понял, что Гиммлер – человек исключительно высокой культуры, артист, настоящий артист, благородная душа, открытая всем человеческим чувствам. Скажу больше: душа сентиментальная.

Губернатор сказал именно так: «сентиментальная душа». И добавил, что теперь, узнав его ближе и будучи удостоенным четырехчасовой беседы, он, если бы пришлось, изобразил бы Гиммлера с Евангелием в одной руке и молитвенником – в другой. Губернатор так и сказал: «С Евангелием в одной руке и молитвенником – в другой» и стукнул кулаком по столу.

– У него ничего не было в руках, – сказал я.

– Тогда это был не Гиммлер, а кто-то другой, – тяжело выдохнул де Фокса.

– Именно так, Евангелие и молитвенник, – сказал губернатор и стукнул кулаком по столу.

– А ты нарочно притворился, что не знаешь его, – сказал мой друг Яакко Леппо, – ты знал прекрасно, что это был Гиммлер.

– Вам грозила серьезная опасность, – сказал губернатор, – кто-нибудь мог посчитать это покушением и пристрелить вас.

– У тебя будут неприятности, – сказал Яакко Леппо.

– Мàlianne, – сказал де Фокса и поднял бокал.

– Мàlianne, – хором ответили все.

Сотрапезники сидели, выпятив грудь, откинувшись на спинки стульев и покачивая головами как от сильного ветра. Сухой плотный запах коньяка расходился по комнате. Яакко Леппо пристально, с враждебным блеском в мутных глазах смотрел на де Фокса, на Титу Михайлеску и на меня.

– Мàlianne, – говорил губернатор Каарло Хиллиля и поднимал бокал.

– Мàlianne, – повторяли хором остальные.

Сквозь большие окна я смотрел на печальные и пустынные, полные безнадежности долины Кеми и Оунаса, на светящуюся глубокую перспективу лесов, вод и небес. Величественный горизонт, освещенный пронзительным северным светом, неистовым и чистым, открывался в глубине затерянных неровностей гористых вершин; лесистые холмы прятали в своих мягких складках болота, озера и северные реки. Я любовался пустынным высоким небом, этой стремниной застывшего света в холодном блеске листвы и вод. Весь тайный, сокровенный смысл призрачного пейзажа заключался в небе, в голубом цвете небес, в его чрезмерности, в пустынном, застывшем цвете, прожженном чудесным белым светом холодного и мертвенного мелового блеска. Под этим небом (там, где бледный диск ночного солнца казался нарисованным на белой стене) деревья, камни, трава и вода истекали странным веществом, липким и текучим, это и был медовый свет севера, призрачный ослепительный северный свет. И человеческое лицо в этом застывшем чистом блеске казалось гипсовой маской, немой и незрячей. Лицо без глаз, без губ, без носа, бесформенная и гладкая гипсовая маска, как головы яйцеголовых персонажей с полотен де Кирико.

На освещенных пронзительным, падавшим из окна белым светом лицах сотрапезников обрывки теней, капли синевы трепетали во впадинах между веком и бровью и во взглядах из-под век. Северный свет сжигает всякий признак жизни, любую видимость человечности во всем, кроме глаз. Свет придает человеку мертвенный вид. Повернувшись к губернатору, я сказал ему с улыбкой, что и его лицо, как и у всех остальных за столом, напомнило мне лица спавших на рыночной площади солдат, которых я встретил той ночью, когда приехал в Рованиеми. Солдаты спали на земле, подстелив себе соломы. У них были гипсовые лица: без глаз, без губ, без носов, – гладкие лица яйцеобразной формы. Закрытые глаза спящих солдат были единственным живым местом, куда свет ложился робким легким прикосновением, образуя теплое гнездо, каплю тени, легкий мазок голубого цвета. Единственным живым местом в тех лицах был этот легкий мазок тени.

– Яйцеобразное лицо? У меня тоже яйцеобразное лицо? – сказал губернатор. Обеспокоенно посмотрев на меня, он потрогал свои глаза, губы и нос.

– Да, – сказал я, – именно яйцеобразное.

Все удивленно смотрели на меня и ощупывали свои лица. Тогда я рассказал, что мне довелось увидеть в Соданкюле, где я остановился на ночь по дороге в Петсамо. Была ясная белая ночь, деревья, дома, холмы – все казалось сделанным из гипса. Ночное солнце было слепым оком без ресниц.

Со стороны Ивало подъехала санитарная машина и остановилась возле небольшой гостиницы, где располагался временный госпиталь. Несколько одетых в белое санитаров (ах, этот ослепительный белый цвет их льняных халатов!) принялись извлекать из машины носилки и ставить их на траву. Трава тоже была белая, слегка подкрашенная прозрачной голубой вуалью. На носилках в неестественных позах лежали ледяные неподвижные гипсовые статуи с овальными гладкими головами без глаз, без носов, без губ. С яйцеобразными головами.

– Статуи? – сказал губернатор.

– Вы хотите сказать, что это были статуи, гипсовые статуи? Их привезли в госпиталь на санитарной машине?

– Именно статуи, – ответил я, – гипсовые статуи. Вдруг серое облако закрыло небо, из неожиданной тени вышли в своей истинной форме существа и предметы, растворенные до этого в застывшем белом световом потоке. В потоке затененного облаками света гипсовые статуи на носилках неожиданно превратились в человеческие тела, гипсовые маски – в человеческие лица из плоти, в живые человеческие лица. Это были люди, раненые солдаты. Они следили за мной удивленными неуверенными взглядами, поскольку и я на их глазах вдруг превратился из гипсовой статуи в живого человека.

– Мàlianne, – серьезно сказал губернатор, глядя на меня удивленным неспокойным взглядом.

– Мàlianne, – повторили все хором, поднимая полные до краев рюмки с коньяком.

– Что случилось с Яакко? Он с ума сошел? – сказал де Фокса и сжал мне руку.

Яакко Леппо сидел неподвижно, опустив голову на грудь, с бесстрастным лицом и глазами, полными черного огня. Он тихо бормотал что-то, потом медленно опустил на пояс правую руку, вытащил из ножен пуукко с рукоятью из оленьей кости, резко поднял свою короткую, толстую руку с ножом и пристально посмотрел в лицо Титу Михайлеску. Все последовали его примеру и вытащили свои пуукко из ножен.

– Нет, не так, – сказал губернатор.

Он тоже извлек из ножен пуукко и повторил движение охотника на медведей.

– Я понял, прямо в сердце, – сказал побледневший Титу Михайлеску.

– Да, прямо в сердце, – повторил губернатор и изобразил смертельный удар ножом сверху вниз.

– Медведь падает на землю, – сказал Михайлеску.

– Да, падает, но не сразу, – сказал Яакко Леппо, – он делает несколько шагов вперед, пошатывается, потом падает. Очень красивый момент.

– Ils sont tous ivres morts, – тихо сказал де Фокса, сжимая мне руку, – je commence à avoir peur[377].

– Не показывай вида, что ты трусишь, ради Бога! Если заметят, что ты боишься, они могут обидеться. Они неплохие парни, но, когда выпьют, становятся как дети, – сказал я.

– Да, неплохие, я знаю, – сказал де Фокса, – что они как дети. Но я боюсь детей.

– Чтобы показать свою храбрость, ты должен твердо говорить «мàlianne» и, глядя им прямо в лицо, одним духом опрокидывать рюмку.

– Я больше не могу. Еще одна рюмка – и я поплыл, – сказал де Фокса.

– Ради Бога! Не напивайся! Когда напивается испанец, это становится опасным.

– Señor Ministro, – сказал финский офицер, майор фон Гартманн, обращаясь к де Фокса по-испански, – во время гражданской войны в Испании я учил моих друзей из терции[378] игре с пуукко. Очень интересная игра. Хотите, я и вас научу, Señor Ministro?

– Je n’en vois pas la nécessité[379], – сказал де Фокса с подозрительным видом. Майор фон Гартманн закончил кавалерийскую школу в Пинероло, воевал добровольцем в Испании в армии Франко, и, как воспитанному, но властному человеку, ему нравилось вежливое подчинение.

– Вы не хотите, чтобы я научил вас? Но почему? Этой игре вы должны научиться, Señor Ministro. Смотрите. Ладонь левой руки с расставленными пальцами кладется на стол, в правой руке – пуукко, вы быстрым ударом втыкаете нож между пальцами в стол.

Говоря так, он поднимает пуукко и наносит удар между растопыренными пальцами. Кончик ножа втыкается между указательным и средним пальцами.

– Видали? – спрашивает майор фон Гартманн.

– Válgame Dios![380] – восклицает побледневший де Фокса.

– Хотите попробовать, Señor Ministro? – спрашивает фон Гартманн и протягивает де Фокса пуукко.

– Я с удовольствием попробовал бы, – отвечает де Фокса, – но не могу расставить пальцы. У меня руки, как у утки лапы.

– Странно! – недоверчиво говорит фон Гартманн. – Покажите!

– Ça ne vaut pas la peine, – говорит де Фокса, пряча руки за спину, – c’est un défaut, un simple défaut de naissance, je ne peux pas écarter les doigts[381].

– Покажите, – говорит фон Гартманн.

Все привстают, чтобы увидеть пальцы посла Испании с утиными перепонками, де Фокса сует руки под стол, засовывает их в карманы, прячет за спиной.

– Vous êtes donc un palmipède? – говорит губернатор, втыкая в стол пуукко. – Montrez-nous vos mains, Monsieur le Ministre[382].

Все ожесточенно размахивают ножами и встают из-за стола.

– Un palmipède? – говорит де Фокса. – Je ne suis pas un palmipède. Pas tout à fait. Ce n’est qu’un peu de peau entre les doigts[383].

– Il faut couper la peau, – говорит губернатор, показывая свой длинный пуукко, – ce n’est pas naturel d’avoir des pattes d’oie[384].

– Des pattes d’oie? – говорит фон Гартман. – Vous avez déjà la patte d’oie, à votre âge, Señor Ministro? Montrez-moi vos yeux[385].

– Les yeux? – спрашивает губернатор. – Рourquoi les yeux?[386]

– Vous aussi vous avez la patte d’oie, – говорит де Фокса, – montrez donc vos yeux[387].

– Mes yeux? Мои глаза? – говорит обеспокоенный губернатор.

Все привстают, чтоб посмотреть вблизи на глаза губернатора.

– Мàlianne, – говорит губернатор и поднимает рюмку.

– Мàlianne, – хором повторяют все.

– Vous ne voulez pas boire avec nous, Mоnsieur le Ministre?[388] – укоризненно спрашивает губернатор, обращаясь к де Фокса.

– Monsieur le Gouverneur, Messieurs, – серьезно отвечает посол Испании, вставая, – je ne peux plus boire. Je vais être malade[389].

– Vous êtes malade? – говорит Каарло Хиллиля. – Vous êtes vraiment malade? Buvez donc[390]. Мàlianne.

– Мàlianne, – говорит де Фокса, не поднимая бокала.

– Buvez donc, – говорит губернатор, – quand on est malade, il faut boire[391].

– Ради Бога, Августин, выпей, – прошу я де Фокса, – если они поймут, что ты пьян, тебе конец. Чтобы дать им понять, что ты не пьян, нужно пить, Августин.

В компании с финнами нужно пить: кто не пьет и не напивается с ними, кто пропускает два-три раза «мàlianne», кто отстает на два-три стакана, становится человеком, которому нельзя доверять, и все смотрят на него с подозрением.

– Ради Бога, Августин, не дай им заметить, что ты еще не пьян!

– Мàlianne, – говорит де Фокса, садится на свое место и поднимает бокал.

– Выпейте, господин посол, – говорит губернатор.

– Válgame Dios! – восклицает де Фокса, закрывает глаза и одним духом выпивает полную до краев рюмку конька.

Губернатор снова наполняет рюмки и говорит «màlianne».

– Мàlianne, – повторяет де Фокса и поднимает рюмку.

– Ради Бога, Августин, не напивайся, – прошу я де Фокса, – пьяный испанец – это страшно. Не забывай, что ты – посол Испании.

– Je m’en fous[392], – говорит де Фокса. – Мàlianne.

– Испанцы не умеют пить, – говорит фон Гартманн, – во время осады Мадрида я оказался вместе с терцией под университетским городком…

– Что? – говорит де Фокса. – Мы, испанцы, не умеем пить?

– Ради Бога, Августин, не забывай, ты посол Испании.

– Suòmelle, – говорит де Фокса и поднимает бокал.

«Suòmelle» означает «Да здравствует Финляндия».

– Arriba España![393] – говорит фон Гартманн.

– Ради Бога, Августин, не напивайся!

– Ta gueule![394] Suòmelle! – говорит де Фокса.

– Да здравствует Америка! – говорит губернатор.

– Да здравствует Америка! – говорит де Фокса.

– Да здравствует Америка! – повторяют все хором и поднимают бокалы.

– Да здравствует Германия, да здравствует Гитлер! – говорит губернатор.

– Ta gueule! – говорит де Фокса.

– Да здравствует Муссолини! – говорит губернатор.

– Ta gueule! – говорю я и поднимаю бокал.

– Ta gueule! – говорит губернатор.

– Ta gueule! – повторяют все хором и поднимают бокалы.

– Америка, – говорит губернатор, – великий друг Финляндии. В Соединенных Штатах живут сотни тысяч финских эмигрантов. Америка – наша вторая родина.

– Америка, – говорит де Фокса, – это рай для финнов. Когда умирают европейцы, они надеются попасть в рай. Когда умирают финны, они надеются попасть в Америку.

– Когда умру я, – говорит губернатор, – я не отправлюсь в Америку. Я останусь в Финляндии.

– Конечно, – говорит Яакко Леппо, буравя де Фокса злым взгядом, – живые или мертвые, мы хотим остаться в Финляндии, и после смерти тоже.

– Конечно, – говорят все и смотрят на де Фокса враждебным взглядом, – когда умрем, мы останемся в Финляндии.

– J’ai envie de caviar[395], – говорит де Фокса.

– Vous désirez du caviar?[396] – переспрашивает губернатор.

– J’aime beaucoup le caviar[397], – говорит де Фокса.

– В Испании много икры? – спрашивает префект Рованиеми Олави Коскинен.

– Il y avait du caviar russe, dans le temps[398], – говорит де Фокса.

– Русская икра? – переспрашивает губернатор и морщит лоб.

– Le caviar russe est excellent[399], – говорит де Фокса.

– Русская икра отвратительна, – говорит губернатор.

– Полковник Мерикаллио, – говорит де Фокса, – рассказал мне очень забавную историю о русской икре.

– Полковник Мерикаллио погиб, – говорит Яакко Леппо.

– Мы были на берегу Ладоги, – начинает де Фокса, – в лесах Райкколы. Несколько финских сиссит нашли в русских окопах полную банку какого-то жира темно-серого цвета. Однажды полковник Мерикалио вошел в корсу на передовой как раз, когда сиссит смазывали этим жиром зимние сапоги. Полковник потянул носом воздух и сказал: «Странный запах». Пахло рыбой. «Это сапожный крем пахнет рыбой», – ответил сиссит и показал полковнику жестяную банку. В банке была икра.

– Русская икра только и годится для смазки сапог, – презрительно говорит губернатор.

В этот момент распахивается дверь, влетает вестовой и кричит:

– Генерал Дитль!

– Господин посол, – говорит губернатор, вставая из-за стола и обращаясь к де Фокса, – немецкий генерал Дитль, герой Нарвика и верховный главнокомандующий Северного фронта, оказал мне честь, приняв мое приглашение. Я рад и горд, господин посол, что вы встретите в моем доме генерала Дитля.

Снаружи доносился необычный шум: лай собак, мяуканье, хрюканье – казалось, стаи собак, котов и диких свиней сцепились между собой в вестибюле дворца. Мы удивленно смотрели друг на друга. Наконец дверь распахнулась, и на пороге появился на четвереньках генерал Дитль, за ним на четырех конечностях вползли по одному несколько его офицеров. Странная процессия, лая, хрюкая и мяукая, сбилась в центре зала, где генерал Дитль, встав на ноги по стойке смирно, поднес руку к козырьку и громовым голосом прокричал финское пожелание здоровья чихнувшему:

– Nuha!

Я смотрел на странного человека, стоящего перед нами: это был высокий, худой, даже совершенно худой, как кусок высохшего дерева, грубо оструганный каким-нибудь старым баварским столяром, субъект. С готическим лицом, как у деревянной скульптуры работы старых немецких мастеров. У него были живо сверкающие, дикие и детские одновременно глаза, удивительно волосатые ноздри, изрезанные множеством тончайших морщин лоб и щеки. Темные гладкие короткие волосы, падающие на лоб, как челка у пажей с картин Мазаччо, придавали его лицу что-то монашеское и одновременно юношеское – это впечатление неприятно усиливала его манера смеяться, кривя рот. Его движения были импульсивными, лихорадочными, они выдавали нечто болезненное в его натуре, присутствие внутри и вне его чего-то такого, что и ему самому не было приятно, что, и он чувствовал это, преследовало и угрожало ему. Правая рука была повреждена, и даже короткие, неспокойные движения поврежденной руки, казалось, говорили о том неизвестном и таинственном, что преследовало и угрожало ему. Это был молодой еще человек немного старше пятидесяти лет. Но и в нем тоже, – как и в его молодых Alpenjäger, альпийских стрелках, из Тироля и Баварии, рассеянных по диким лесам Лапландии, по болотам и тундре Арктики и по всему бесконечному фронту, что от Петсамо и от полуострова Рыбачьего спускается вдоль берегов Лицы вплоть до Алакуртти, до Саллы, – и в его лице, в зеленовато-желтом цвете кожи, в его печальном, униженном взгляде были видны признаки разложения, напоминавшего проказу: такой хворью люди страдают на Крайнем Севере, от этого старческого разложения выпадают волосы и зубы, оно испещряет глубокими морщинами лицо, обволакивает еще живое человеческое тело грязным желтовато-зеленым налетом, который обычно покрывает гниющие тела. Вдруг он посмотрел на меня взглядом укрощенного, поджавшего хвост зверя. Некая униженность и безысходность в его глазах глубоко втревожила меня. Таким же удивленным животным взглядом, таким же загадочным взглядом смотрели на меня немецкие солдаты, молодые Alpenjäger генерала Дитля, уже беззубые и безволосые, с белым, заострившимся, как у покойника, носом, бродившие, печальные и задумчивые, по дремучим лесам Лапландии.

– Nuha! – крикнул Дитль, потом спросил: – А где Эльза?

Вот и Эльза, маленькая, худенькая и ладная, одетая как куколка, хрупкая как ребенок (Эльзе Хиллиле уже восемнадцать, но выглядит она еще ребенком), она входит через дверь в глубине зала, в руках у нее большой серебряный поднос с бокалами пунша. Она медленно шагает, мелко семеня по розовому березовому полу. С улыбкой подходит к генералу Дитлю, грациозно кланяется и говорит:

– Yväpäivä, добрый день.

– Yväpäivä, – отвечает Дитль, с поклоном берет с серебряного подноса бокал пунша, поднимает его и кричит: – Nuha!

Офицеры его свиты тоже берут бокалы с пуншем, поднимают их и кричат:

– Nuha!

Дитль запрокидывает голову, выпивает одним духом, офицеры дружно делают то же самое. Маслянисто-сладкий растительный запах пунша расходится по залу. Такой же маслянисто-сладкий запах издает северный олень под дождем, это запах оленьего молока. Я закрываю глаза, и мне кажется, что я в лесах Инари на берегу озера у устья Юутуанйоки. Идет дождь, небо – лицо без глаз, белое лицо мертвеца. Дождь глухо бормочет в листьях деревьев и в траве. Старая лапландка сидит на берегу озера с трубкой в зубах, она смотрит на меня бесстрастно, не моргая. Стадо северных оленей пасется в лесу, олени поднимают головы и смотрят на меня. У них обреченный, унылый взгляд, таинственный взгляд мертвого человека. Запах оленьего молока расходится под дождем. Немецкие солдаты в москитных сетках на лицах и в перчатках из оленьей кожи на руках сидят под деревьями на берегу. У них обреченный, унылый взгляд, таинственный взгляд мертвого человека.

Генерал Дитль обнимает за талию малышку Эльзу и тянет ее через зал танцевать вальс, который все напевают хором, прихлопывая в ладоши и в такт постукивая по стаканам рукоятками пуукко и ножей Alpenjäger. Группа молодых офицеров стоит возле окна, они молча пьют и наблюдают за танцующими. Один из них поворачивает ко мне голову, смотрит, но не видит меня. Я узнаю князя Фридриха Виндишгреца, я улыбаюсь и зову его по имени: «Фрики», но он отворачивается в другую сторону и там ищет того, кто окликнул его. Ему непонятно, откуда долетел голос, зовущий из далекого, такого далекого прошлого.

Стоящий передо мной человек это уже не молодой Фрики времен Рима, Флоренции и Форте-деи-Марми – это старик с хмурой, призрачной тенью на челе, и тем не менее от его прежней привлекательности еще что-то осталось, не везде явствуют признаки разложения. Я вижу, как он поднимает бокал, шевелит губами, говоря «Nuha!», запрокидывает голову, выпивает пунш, вижу, как с этим движением хрупкие лицевые кости натягивают кожу, череп белесо сверкает под редкими волосами, жалко поблескивает мертвая кожа на лбу. У него тоже выпадают волосы и зубы шатаются во рту. За восковыми ушами изгиб хрупкого затылка ослабленного болезнью ребенка, хрупкого затылка старика. Руки дрожат, когда он ставит бокал на стол. Ему двадцать пять, Фрики, и у него таинственный взгляд мертвого человека.

Я приближаюсь и тихо зову: «Фрики!» Фридрих медленно оборачивается, медленно узнает меня: я как утопленник с разложившимся лицом, неторопливо всплывающий из глубин памяти; Фрики понемногу узнает, грустно оглядывает меня, изучает мое разложившееся лицо, усталый рот, мой тусклый взгляд. Он молча жмет мне руку, мы очень долгое мгновение смотрим друг на друга, улыбаемся, и за этот очень долгий миг мне вспоминается Фридрих на пляже в Форте-деи-Марми, где солнце разливается по песку медовым потоком, сосны вокруг моего дома источают золотистый и теплый медовый свет (Клара уже вышла замуж за князя Фюрстенберга, а Суни влюблена), мы поднимаем глаза и смотрим из окна на светлый блеск небес, воды и деревьев. Бедный Фрики, думаю я. Фридрих неподвижно стоит перед окном, почти не дышит, молча смотрит на медленно удаляющиеся бескрайние лапландские леса, на расплывающуюся зеленую и серебряную перспективу рек, озер, заросших холмов под белым ледяным небом. Я касаюсь руки Фридриха – пожалуй, это ласка. Фридрих поворачивает ко мне желтое, морщинистое лицо, его глаза блестят обреченно и уныло. Вдруг я узнаю его взгляд.

Я узнаю его взгляд, меня охватывает дрожь. Это взгляд животного, с ужасом думаю я, таинственный взгляд животного. У него глаз северного оленя, думаю я, обреченный, молящий олений взгляд. Я хочу сказать ему: «Нет, Фрики, только не ты», но встречаю олений взгляд, обреченный покорный взгляд северного оленя. «Нет, Фрики, только не ты», но Фридрих молча смотрит, как смотрел бы северный олень. Как если бы олень смотрел на меня обреченным, потерянным взглядом.

Все остальные офицеры, однополчане Фридриха, еще так молоды: двадцать, двадцать пять, тридцать лет, у всех желтые морщинистые лица с признаками старости, разложения и смерти. У всех обреченный олений взгляд. Это звери, с ужасом думаю я, дикие звери. У всех в глазах прекрасное, чудесное смирение и печаль дикого зверя, у всех кротость и печаль лесного зверя, у всех задумчивое, меланхоличное звериное безумие, чудесная невинность, страшное милосердие. Христианское милосердие, оно есть у всех зверей. Зверье – Христос, думаю я, и у меня дрожат губы, дрожат руки. Я смотрю на Фридриха, смотрю на его товарищей: у всех одинаково морщинистые порочные лица, одинаково голый череп, одинаково беззубая улыбка, одинаково олений взгляд. Даже немецкая жестокость потухла на их лицах. У них Христовы глаза, звериные глаза. Неожиданно приходит на память то, что мне рассказали сразу после моего приезда в Лапландию, о чем говорят шепотом, как о чуде (а это действительно чудо), о котором нельзя говорить вслух, мне приходит на ум услышанное сразу по приезде в Лапландию о молодых немецких солдатах, об Alpenjäger генерала Дитля: они тихо вешаются на деревьях в лесной чаще или сидят целыми днями на берегу озера, смотрят в горизонт, потом стреляют себе в висок, или в чарах безумия бродят по лесу, как дикие звери, и бросаются в свинцовые воды озер, или лежат на ковре из лишайника под гудящими на ветру соснами и ждут смерти, отдаются сладости умирания в студеном лесном одиночестве.

«Нет, Фрики, только не ты», – хотел я сказать ему. Но Фридрих спрашивает меня:

– Ты не видел в Риме моего брата?

Я отвечаю:

– Да, я видел его однажды вечером перед отъездом в баре «Эксельсиора», – хоть и знаю, что Уго мертв, хоть и знаю, что князь Уго Виндишгрец, офицер итальянских военно-воздушных сил, погиб, объятый пламенем в небе над Александрией. Но я отвечаю: – Да, я видел его в баре «Эксельсиора». Он был с Маритой Гульельми.

Фридрих спрашивает:

– Как он?

Я отвечаю:

– Нормально, спрашивал о тебе, просил передать привет, – хотя знаю, что Уго мертв.

– Он не передал мне письма? – говорит Фридрих.

– Мы встретились случайно накануне моего отъезда, у него не было времени написать, он просил передать тебе привет, – отвечаю я, хотя знаю: Уго мертв.

Фридрих говорит:

– Он хороший парень, Уго.

Я отвечаю:

– Да, он молодец, его все любят, он шлет тебе привет, – хоть и знаю, что Уго нет в живых.

Фридрих смотрит на меня и говорит:

– Иногда я просыпаюсь ночью и думаю, что Уго нет в живых.

Он смотрит на меня звериным оком, оленьим, таинственным взглядом лесного зверя, какой бывает у мертвого человека.

– Почему ты думаешь, что твой брат умер? Я видел его в баре «Эксельсиора» перед отъездом из Рима, – говорю я, хоть и знаю, что Уго мертв.

– Чем плохо быть мертвым? – говорит Фридрих. – Ничего плохого, это не запрещено. Разве запрещено быть мертвым?

Тогда я вдруг говорю ему:

– Эх, Фрики! Уго мертв. Я видел его в баре «Эксельсиора» перед моим отъездом из Рима. Он был уже мертвый. Он просил меня передать тебе привет. Он не мог написать письмо, потому что был уже мертвый.

Фридрих смотрит на меня оленьим глазом, своим унылым, обреченным оленьим глазом, таинственным звериным взглядом, каким смотрит мертвый человек. Фридрих улыбается и говорит:

– Я знал, что Уго умер. Я знал это задолго до его смерти. Чудесная это штука – быть мертвым.

Он наливает мне, я беру стакан, моя рука дрожит.

– Nuha, – говорит Фридрих.

– Nuha, – говорю я.

– Хотел бы я вернуться в Италию на несколько дней, – говорит Фридрих после долгой секунды молчания, – хотел бы побывать в Риме. Такой молодой город Рим.

Потом добавил:

– А что поделывает Паола? Давно ее видел?

– Я встретил ее на гольфе однажды утром незадолго до отъезда. Она красива. Я очень люблю ее, Фрики.

– Я тоже ее люблю, – говорит Фрики, потом спрашивает: – А что делает графиня Чиано?

– Что она может делать? То же, что и все.

– Ты хочешь сказать…

– Да нет, Фрики.

Он смотрит и улыбается. Потом говорит:

– А чем занимается Луиза? А Альберта?

– О Фрики, – говорю я, – они занимаются проституцией. Это очень модно сейчас в Италии – заниматься проституцией. Все стали проститутками: Папа, король, Муссолини, наши любимые князья, кардиналы, генералы – все занимаются проституцией в Италии.

– В Италии так было всегда, – говорит Фридрих.

– Так было и так будет. Я тоже, как и все, много лет был проституткой. Потом мне опротивела такая жизнь, я взбунтовался и попал в тюрьму. Но быть узником – это тоже значит быть проституткой. И совершать героические поступки, даже сражаться за свободу – тоже один из видов проституции в Италии. И даже говорить, что это ложь и оскорбление памяти павших за свободу – тоже один из видов проституции. Выхода нет, Фрики.

– В Италии так было всегда, – говорит Фридрих. – Все та же родина под развевающимися знаменами в глубинах того же белого чрева:

В глубины белого чрева

Зовет меня отчизна,

Под флаги, что полощут на ветру…

– Разве не ты написал эти стихи?

– Да, это мои. Я написал их на острове Липари.

– Печальное стихотворение. Кажется, оно называется «Ex-voto»[400]. Обреченная поэзия. Чувствуется, что оно написано в тюрьме. – Он посмотрел на меня, поднял стакан и сказал: – Nuha.

– Nuha, – сказал я.

Мы помолчали бесконечно долгую секунду. Фридрих улыбался и смотрел на меня глазами дикого зверя, потерянными и обреченными глазами. Дикие крики донеслись из глубины зала. Я обернулся и увидел генерала Дитля, губернатора Каарло Хиллиля и графа де Фокса, стоящих в окружении немецких офицеров. Время от времени раздавался неожиданный резкий голос Дитля, тонувший в оглушительных криках и смехе. Я плохо разбирал, что декламировал Дитль, мне показалось, он очень громко повторял слово «traurig», что значит «печальный». Фридрих посмотрел вокруг и сказал:

– Это страшно. День и ночь постоянные оргии. А тем временем количество самоубийств среди солдат и офицеров катастрофически увеличивается. Сам Гиммлер приехал сюда, чтобы попытаться положить конец этой эпидемии самоубийств. Скоро он прикажет арестовывать мертвецов и хоронить их со связанными руками. Он считает, что с самоубийствами можно бороться с помощью террора. Вчера он приказал расстрелять троих Alpenjäger за попытку повеситься. Гиммлер не знает, как это чудесно – быть мертвым.

Он посмотрел на меня своим оленьим взглядом – таинственным, животным, каким смотрят глаза мертвого человека.

– Многие стреляют себе в висок. Многие топятся в озерах и реках, самые молодые из нас. Другие в бреду шатаются по лесу.

«Trrraaauuurrriiig!» – вопил на высокой ноте генерал Дитль, подражая страшному свисту штурмового самолета «Штука», а генерал авиации Менш кричал «Bum!», доводя вой до страшного взрыва бомбы. Все орали хором, свистели, издавали дикие звуки губами, руками, ногами, изображали треск падающих стен и свист завывающих осколков, разлетающихся в небесах после взрыва бомбы. «Trrraaauuurrriiig!» – вопил Дитль. «Bum!» – кричал Менш. Все хором подхватывали безумные крики. Сцена дикая и гротескная, варварская и инфантильная одновременно. Генерал Менш – маленький, худой человек пятидесяти лет с желтым лицом в сетке тонких морщин, с беззубым ртом, с редкими седыми волосами и узкими недобрыми глазами. Он кричал «Bum!» и сверлил де Фокса странным ненавидящим и презрительным взглядом.

– Halt! – вдруг крикнул генерал Менш и поднял руку. Повернувшись к де Фокса он грубо спросил: – Как будет по-испански «traurig»?

– Triste, – ответил де Фокса.

– Попробуем «triste», – сказал Менш.

– Trrriiisssteee, – прокричал генерал Дитль.

– Bum! – крикнул Менш.

Он поднял руку и сказал:

– Нет, «triste» не пойдет… Испанский – не военный язык.

– Испанский – христианский язык, – сказал де Фокса, – это язык Христа.

– Ага, Христос! – сказал Менш. – Попробуем Христа.

– Crrriiissstooo! – прокричал генерал Дитль.

– Bum! – прокричал генерал Менш, потом поднял руку и сообщил: – Нет, Христос не пойдет.

К генералу Дитлю подошел офицер, что-то тихо сказал ему, Дитль повернулся к нам и твердо объявил:

– Господа, вернувшийся из Петсамо Гиммлер ожидает нас в штабе. Мы идем воздать ему почести от имени немецких солдат.

И вот мы на большой скорости несемся в машине по пустынным улицам Рованиеми, погруженным в белое небо, рассеченное розовым шрамом горизонта. Может, еще десять вечера, а может, уже шесть утра. Только бледное солнце покачивается над крышами домов матового цвета, река печально сверкает между деревьями.

Мы подъезжаем к военному городку, расположенному на опушке серебристой березовой рощи сразу за городской чертой. Здесь находится Генеральный штаб верховного командования Северным фронтом. К Дитлю подходит офицер и, смеясь, говорит:

– Гиммлер в сауне для офицеров. Полюбуемся на голенького.

Взрыв смеха покрывает его слова. Дитль почти бегом направляется к рубленной из сосновых бревен сауне, стоящей в глубине леса. Он толкает дверь, мы заходим внутрь.

Интерьер сауны – это финская печь, состоящая из собственно печи и котла, из которого на раскаленные камни, уложенные над испускающим приятный запах березовых дров очагом, капает вода, поднимая облака пара. На ступенчато расположенных вдоль стены полках сидит и лежит с десяток голых мужчин. Десяток белых и жирных, размякших и беззащитных мужчин. Таких голых, что, кажется, и кожи-то на них нет. Их телеса похожи на мякоть ракообразных, они бледно-розового цвета и испускают кисловатый раковый запах; у них широкая, жирная грудь с отвисшими припухлыми сосками. Их суровые, насупленные, типично немецкие лица, похожие скорее на маски, резко контрастируют с дряблыми белыми телами. Голые мужчины сидят или лежат на полках, как усталые трупы. Время от времени они с трудом поднимают руку, чтобы почесаться и вытереть пот, стекающий с их белесых тел, покрытых желтыми веснушками, словно сыпью. Люди сидят или лежат на полках, как усталые трупы.

Голые немцы чудесным образом беззащитны. Они перестают быть таинственными. Больше не внушают страха. Тайна их силы не в их телах, черепах и конечностях – она в их форме. Они настолько голые, что чувствуют себя одетыми, только когда одеты в форму. Их настоящая кожа – военная форма. Если бы народы Европы знали, какая дряблая, беззащитная нагота прячется под feldgrau, защитным цветом, немецкого мундира, германская армия больше не внушала бы страха даже самому слабому и плохо вооруженному народу. Ребенок мог бы оказать сопротивление целому немецкому батальону. Достаточно увидеть их голыми, чтобы понять тайный смысл жизни и истории этой нации. Нагие немцы предстали перед нами робкими и стыдливыми трупами. Генерал Дитль взметнул руку и громко крикнул:

– Heil Hitler!

– Heil Hitler! – ответили нагие мужчины, с трудом подняв вооруженные березовыми вениками руки.

Веник – это плеть для порки, самого важного момента сауны, самого святого ее ритуала. Но жест вооруженной веником руки был вялым и беззащитным.

На нижней полке среди голых мужчин сидел человек, которого я, кажется, узнал. Пот стекал по его выступающим скулам и по всему лицу, на котором близорукие глаза без очков отблескивали белесым неясным светом, как глаза рыбы. Он в гордом высокомерии держал голову прямо, изредка отбрасывая ее назад, и от этого неожиданного резкого движения из глазных впадин, из ноздрей и из ушей вырывались струйки пота, как если бы вся голова была полна водой. Руки он держал на коленях, как наказанный школяр. Из-под рук выглядывал небольшого размера розовый и дряблый живот со странно выпуклым пупком, казавшимся на фоне нежно-розовой плоти хрупким бутоном розы, – это был детский пупок на старческом животе.

Я никогда не видел такого голого и такого розового живота, он был таким мягким, что хотелось ткнуть в него вилкой. Крупные капли пота сбегали вниз по груди, скользили по нежной коже живота и, как роса на кустике, собирались на лобке, под которым висели два небольших нежных орешка, прикрытые бумажным фунтиком; сам владелец казался гордым своими орешками, как Геркулес своим геройством. Человек будто растворялся в воде прямо на наших глазах, так сильно он потел; я стал бояться, что через несколько мгновений от него не останется ничего, кроме пустой оболочки из дряблой кожи, потому что и кости, казалось, размягчались, становились желатинообразными и вытекали из тела. Он выглядел как фруктовое мороженое в духовке. Один «аминь» – и от него не останется ничего, кроме лужи пота на полу.

Когда Дитль поднял руку и сказал «Heil Hitler», человек встал, и я узнал его. Это был человек из лифта, Гиммлер. Он стоял перед нами (плоские ступни, большой палец ноги, странно загнутый вверх), короткие руки висели вдоль тела. Потоки пота фонтанировали с кончиков пальцев. Даже лобок струил водяной поток, так что Гиммлер походил на статую писающего мальчика в Брюсселе. На дряблой груди заросли шерсти образовывали маленькие короны, ореолы светлой шерсти, пот струился из сосков, как молоко.

Опираясь о стену, чтобы не поскользнуться на мокром полу, он повернулся и показал круглые выпуклые ягодицы, на которых отпечаталась текстура деревянной полки. Обретя наконец равновесие, он поднял руку и открыл было рот, но стекающий по лицу пот залил его и помешал сказать «Heil Hitler». По этому знаку, который окружающие приняли за команду начать бичевание, голые мужчины подняли плети-веники, вначале отхлестали друг друга, потом по общему согласию принялись хлестать плечи, спину и бока Гиммлера, постепенно увеличивая силу ударов.

Березовые ветки оставляли на вялых телесах белые отпечатки листьев, отпечатки сразу же становились розовыми и быстро исчезали. Неустойчивая поросль из березовых листьев появлялась и тут же исчезала с кожи Гиммлера. Нагие мужчины поднимали и опускали веники с дикой яростью, только короткий свист тяжелого дыхания вылетал из распухших губ. Вначале Гиммлер пытался защититься, укрывая лицо руками, он смеялся вымученным смехом, выдававшим злобу и страх. Когда веники перешли к пояснице, голый Гиммлер стал подставлять ударам то один, то другой бок, прикрывая живот руками; поднимаясь на цыпочки, он втягивал голову в плечи и хохотал под ударами истерическим смехом, будто страдал скорее от щекотки, чем от избиения. Наконец Гиммлер увидел оставленную нами открытой дверь и, прокладывая себе дорогу вытянутыми вперед руками, скользнул в проем, преследуемый не перестававшими хлестать его голыми людьми, подбежал к реке и нырнул в воду.

– Господа, – сказал Дитль, – в ожидании, пока Гиммлер закончит купание, я приглашаю вас выпить по стаканчику в моем доме.

Мы вышли из леса, пересекли лужок и, следуя за Дитлем, вошли в небольшой деревянный дом. Мне показалось, что я переступил порог милого домика в горах Баварии. В камине с треском пылали еловые дрова, приятный запах смолы расходился в теплом воздухе. Мы принялись пить, крича хором «Nuha!» и всякий раз по сигналу Дитля и Менша поднимая бокалы. Пока остальные с пуукко и ножами Alpenjäger в руках наблюдали, как Менш и де Фокса изображали заключительные моменты корриды (Менш был быком, де Фокса – торреро), генерал Дитль сделал знак Фридриху и мне следовать за ним, мы вышли из зала и вошли в его кабинет. В углу у стены стояла полевая койка. На полу лежали шкуры полярного волка, на полевой койке вместо покрывала – великолепная шкура белого медведя. Пришпиленные стальными кнопками, на стенах висели многочисленные фотографии с горными пейзажами: там были виды Торри-дель-Вайолет, Мармолады, Тофаны, виды Тироля, Баварии, Кадоры. На столе у окна в кожаной рамке стояла фотография женщины с тремя девочками и одним мальчиком. Женщина выглядела изящной и безыскусной. Из соседней комнаты доносился резкий голос генерала Менша, сопровождавшийся взрывами смеха, дикими воплями, хлопаньем ладош и шарканьем ног. От голоса Менша звенели оконные стекла и стоящие на камине оловянные бокалы.

– Пусть парни развлекутся немного, – говорит Дитль, растянувшись на койке.

Генерал обращает к окну взгляд, взгляд северного оленя, обреченный и унылый, – и у него тоже этот непостижимый звериный взгляд, каким смотрят глаза мертвого человека. Белое солнце падает сбоку на деревья, на казармы Alpenjäger, выстроившиеся вдоль лесной опушки, на деревянные офицерские домики. С реки доносятся голоса и смех купающихся. Гиммлер, розовый живот Гиммлера. Птица кричит на ветвях сосны. Дитль закрыл глаза, он спит. Сидящий в накрытом волчьими шкурами кресле Фридрих тоже закрыл глаза и спит, откинув руку, его другая рука лежит на груди – маленькая, белая, детская рука. Хорошо быть мертвым. Далекий рокот моторов повисает в серебристой зелени березовой рощи. Далеким пчелиным гулом гудит в высоком, прозрачном небе самолет. В соседней комнате продолжается оргия с дикими криками, со звоном разбитых бокалов, с хриплыми голосами и буйным детским смехом. Я склоняюсь над Дитлем, победителем Нарвика, героем немецкой войны и немецкого народа. Он тоже Зигфрид и вместе с тем он – кот, герой и вместе с тем – koppâroth, жертва, kaputt. Хорошо быть мертвым.

Из соседней комнаты сквозь шум ссоры прорывается высокий голос Менша и низкий – де Фокса. Я выглядываю за порог. Менш стоит перед бледным и потным де Фокса. У обоих в руках бокалы, у окружающих их офицеров – тоже.

Генерал Менш говорит:

– Выпьем за здоровье сражающихся за свободу Европы. Выпьем за Германию, Италию, Финляндию, Румынию, Венгрию…

– …Хорватию, Болгарию, Словакию… – подсказывают остальные.

– …Хорватию, Болгарию, Словакию… – повторяет Менш.

– …Японию…

– …Японию… – поторяет Менш.

– …Испанию… – говорит граф де Фокса, посол Испании в Финляндии.

– Нет, за Испанию – нет! – кричит Менш.

Де Фокса медленно опускает бокал. Его лоб блестит от пота.

– …Испанию… – повторяет де Фокса.

– Nein, nein, Spanien, nicht! – кричит генерал Менш.

– Испанская «Голубая дивизия», – говорит де Фокса, – сражается на Ленинградском фронте вместе с немецкими войсками.

– Nein, Spanien, nicht! – кричит Менш.

Все смотрят на стоящего перед генералом бледного и решительного де Фокса, испанец смотрит на Менша с гордостью и гневом.

– Si vous ne buvez pas à la santé de l’Espagne, – говорит де Фокса, – je crierai merde pour l’Allemagne[401].

– Nein! – кричит Менш. – Spanien nicht!

– Merde pоur l’Allemagne![402] – кричит де Фокса, поднимает бокал и смотрит на меня сверкающим взглядом триумфатора.

– Браво де Фокса, – говорю я, – ты победил.

– Vive l’Espagne, merde pour l’Allemagne!

– Ja, ja! – кричит Менш, поднимая бокал. – Merde pour l’Allemagne!

– Merde pоur l’Allemagne! – повторяют все хором и поднимают бокалы. Все обнимаются, кто-то падает на пол, генерал Менш ползет на четвереньках, пытаясь схватить бутылку, которая медленно катится по деревянному полу.

XVII

Зигфрид и лосось

– Обитые человеческой кожей кресла? – недоверчиво спросил Курт Франц.

– Именно так, обтянутые человеческой кожей кресла, – повторил я.

Все рассмеялись. Георг Бендаш сказал:

– Удобные, должно быть, кресла.

– Да, очень мягкая и тонкая кожа, – сказал я, – почти прозрачная.

– В Париже, – сказал Виктор Маурер, – я видел книги, переплетенные в человеческую кожу, а вот кресла не доводилось видеть никогда.

– Эти кресла стоят в замке графа ди Конверсано в Апулии, в Италии, – сказал я, – они сделаны приблизительно в средине XVII века. Граф ди Конверсано убивал своих врагов и приказывал сдирать с них шкуру, сдирать со всех: священников, дворян, мятежников и бандитов, а потом повелевал обить ею кресла для большого зала в своем замке. Там есть кресло, спинка которого обтянута кожей с груди и живота одной монахини. Еще и сейчас видны груди и соски, они потерты и блестят от долгого использования.

– От использования? – сказал Георг Бендаш.

– Не забывайте, многие сотни людей садились в те кресла за три столетия, – сказал я. – Мне кажется, этого времени достаточно, чтобы потерлась даже грудь монахини.

– Этот граф ди Конверсано, – сказал Виктор Маурер, – наверное, был настоящим чудовищем.

– А шкурами всех убитых вами в эту войну евреев, – сказал я, – сколько сотен тысяч кресел можно было бы обтянуть?

– Миллионы, – сказал Георг Бендаш.

– Шкура еврея ни на что не годится, – сказал Курт Франц.

– Конечно, шкура немца намного лучше, – сказал я, – из нее можно было бы выделывать великолепную кожу.

– Rien ne vaut le cuir d’Hermès[403], – сказал Виктор Маурер, которого генерал Дитль называл «le Parisien», парижанином. Виктор Маурер, кузен Ганса Мольера, пресс-секретаря немецкого посольства в Риме, был из Мюнхена, он много лет прожил в Париже, а теперь состоял в личной команде капитана Руперта. Для Виктора Маурера Париж – это бар отеля «Ритц», а Франция – его друг Пьер Кот.

– После войны, – сказал Курт Франц, – шкура немцев не будет стоить ничего.

Георг Бендаш рассмеялся. Он лежал в траве, закрыв лицо сеткой от комаров, жевал березовый лист и, поднимая сетку, время от времени сплевывал в траву. Рассмеявшись, он сказал:

– После войны? Какой войны?

Мы сидели на берегу реки Юутуанйоки, недалеко от озера. Река шумно бежала среди валунов. Над деревней Инари поднимался голубой дымок, лапландские пастухи варили суп на оленьем молоке в подвешенных над огнем медных котелках. Солнце покачивалось на горизонте как от ветра. Голубоватую лесную зелень с ласковым шелестом травы и листьев продували струи теплого ветра. Стадо оленей паслось на другой стороне реки. Сквозь деревья озеро светилось серебристыми разводами зеленого и розового фарфора, прекрасного мейсенского фарфора, оно просвечивалось робкими, чувственными зелеными и теплыми розовыми тонами, сгущающимися тут и там до сияющего бледного пурпура. Начинал накрапывать дождь, непрекращающийся летний дождь северного края. Почти неслышный всепоглощающий шорох пробежал по лесу. Вдруг поток солнечных лучей обрушился на окрашенную зеленым и розовым поверхность озера, едва слышный звон прозвучал в воздухе – с таким болезненным, нежным звоном лопается фарфор.

– Для нас война уже кончилась, – сказал Курт Франц.

Война нас не касалась. Мы были вне войны, в далеком краю, в неизвестном времени, вне человечества. Уже больше месяца мы топтали леса Лапландии, тундру вдоль реки Лицы, пустынные, голые, студеные камни фиорда Петсамо, выходящего в Ледовитый океан, красные сосновые и белые березовые рощи на берегу озера Инари, лысые холмы, тундру возле поселка Ивало; уже больше месяца жил я среди странного народа: молодых баварцев и тирольцев, беззубых и облысевших Alpenjäger с пожелтевшими морщинистыми лицами и униженными, отчаянными глазами диких зверей. Я спрашивал себя, что же на самом деле могло так глубоко изменить их? Они оставались немцами, каких я встречал под Белградом и Киевом, под Смоленском и Ленинградом, с такими же хриплыми голосами, твердыми лбами и разлапистыми, тяжелыми руками. Но что-то чудно чистое и невинное было теперь в них, чего никогда до этого мне не удавалось обнаружить в немцах. Может, животная жестокость, невинная, как жестокость младенцев и зверей. Они говорили о войне как о чем-то забытом, давно прошедшем, с тайным презрением и обидой за насилия, голод, разрушения и убийства. Они казались удовлетворенными жестокостью природы, как если бы одинокая жизнь в этих бескрайних лесах, удаленность от цивилизации, надоедливая бесконечность зимней ночи, долгие месяцы мрака, изредка разрываемые сполохами северного сияния, мучения бесконечного летнего дня с висящим день и ночь над горизонтом солнцем заставили их отказаться от собственно человеческой жестокости. В них появилась безнадежная униженность диких зверей, непостижимое ощущение смерти. Их глаза стали глазами оленьими – темными, глубокими и блестящими, – с таким же непостижимым животным взглядом, как взгляд мертвого человека.

(Как-то ночью мне не спалось, и я пошел в лес. Было за полночь, белесые небеса были чудесным образом прозрачны, как сделанные из папиросной бумаги. Вначале мне показалось, что на небе ни облачка, таким ясным и прозрачным было небо, его бесконечно глубокое пустынное пространство. Сверху сыпал невидимый дождик, пронизывал до костей; он ласково шуршал в листьях деревьев и кустов и в ярком ковре лишайника. Я углубился в лес, прошел больше мили, когда хриплый голос по-немецки приказал мне остановиться. Ко мне подошли патрульные Alpenjäger с противокомариными сетками на головах. Это была одна из многих команд, специально обученных военным операциям в арктических лесах: они прочесывали леса и холмы в районе Ивало и Инари в поисках норвежских и русских партизан. Мы укрылись за скалами, сели возле костра из валежника, закурили и разговорились под легким, пахнувшим смолой дождем. Они сказали, что нашли следы волчьей стаи, но еще раньше узнали о близости волков по беспокойству оленьего стада. Все солдаты были выходцами с тирольских и баварских гор. Из глубины леса изредка долетал хруст веток и хриплый птичий крик.

Так мы мирно беседовали, негромко переговариваясь, – как всегда происходит в этом климате, где человеческий голос звучит чуждо уху другого человека, звучит фальшиво навязчиво и отстраненно, это полный отчаяния голос скрытой тоски, которая не может иначе выразить и проявить себя, кроме как в себе самой, в звуке и в отражении звука, говорящем о той же тоске, – когда в сотне шагов увидели среди деревьев стаю похожих на собак животных с короткой шерстью серовато-ржавого цвета. Волки, сказали солдаты. Волки пробегали близко, они поглядывали на нас красными горящими глазами. Казалось, они доверяли нам и совершенно нас не боялись. И в их доверии было не только миролюбие, а, я бы сказал, нечто отвлеченное, некое благородное и печальное безразличие. Они бежали легко и бесшумно быстрым длинным шагом, сноровистым и мягким. Ничего звериного в них не было, только благородная робость, нечто от гордой и жестокой покорности. Один из солдат поднял винтовку, но его товарищ отвел ствол в сторону. Это был отказ от свойственной человеку жестокости. Как если бы человек в нечеловеческих условиях не нашел другого способа выразить свою человечность, кроме как в принятии звериной печали и покорности.)

– Уже несколько дней генерал фон Хойнерт вне себя, – сказал Георг Бендаш, – у него не получается поймать лосося. Вся стратегия немецкого генерала бессильна против лосося.

– Немцы, – сказал Курт Франц, – плохие рыболовы.

– Les poissons n’aiment pas les Allemands[404], – сказал Виктор Маурер.

Лейтенант Георг Бендаш, адъютант генерала кавалерии фон Хойнерта, был первым немцем, с кем я столкнулся по прибытии в Инари. В своей гражданской жизни он был судьей в Берлине, этот широкоплечий человек лет за тридцать, с выступающей челюстью, сутулой походкой и взглядом исподлобья. «Такой взгляд, – говорил он, – судье не очень-то к лицу». Он часто сплевывал на землю с выражением глубокого презрения на темном, цвета выделанной свиной кожи лице. Именно из-за цвета кожи его лица мы и начали говорить об обтянутых человеческой кожей креслах графа ди Конверсано. Привычка сплевывать на землю, говорил Бендаш, не очень идет адъютанту немецкого кавалерийского генерала. «Но у меня на то есть свои причины», – добавлял он. Иногда казалось, что Бендаш плюет на всех немецких генералов. Из его слов не вытекало, а он был очень осмотрителен в словах, что он очень уж уважает Гитлера и всех его генералов. Оказавшись перед выбором между генералом фон Хойнертом и лососями Лапландии, он встал на сторону лососей. Но, по сути, как и все немцы, будь они судьи или нет, генералам он подчинялся. В том-то и беда всех лососей Европы: немцы тоже на стороне лососей, но подчиняются генералам.

Едва приехав в Имари, я отправился на поиски спального места. Смертельно усталый, я валился с ног от бессонницы. Проехав шестьсот километров через всю Лапландию и добравшись до Инари, я мечтал броситься в постель и поспать. Но постелей в Инари было немного. Весь поселок насчитывал не более четырех-пяти деревянных домов, сгрудившихся вокруг подобия сельского магазина, владелец которого, господин Юхо Никянен, принял меня с сердечной улыбкой и разложил передо мной весь свой лучший товар: целлулоидные расчески, финские ножи с рукоятью из рога северного оленя, таблетки сахарина, перчатки на собачьем меху и мазь от комаров.

– Кровать? Кровать, чтобы спать? – сказал Юхо Никянен.

– Конечно, чтобы спать.

– И вы спрашиваете это у меня? Я не торгую кроватями. Как-то была у меня полевая койка, но я продал ее три года назад директору акционерного банка из Рованиеми.

– А вы не подскажете, – спросил я, – кто мог бы уступить мне свою кровать хотя бы на несколько часов?

– Уступить вам кровать? – переспросил Юхо Никянен. – Вы хотите найти кого-то, кто уступит вам свою очередь поспать? Хм, это непросто. Наши постели заняли немцы, а на тех, что остались, мы сами спим по очереди. Попробуйте обратиться к госпоже Ирье Палмунен Химанке. Может, в ее гостинице найдется свободная кровать или ей удастся убедить кого-то из немецких офицеров уступить вам на несколько часов свою. А в ожидании очереди можно и на рыбалку сходить. Я недорого уступлю вам все нужное для ловли лосося.

– В реке много лососей?

– Было очень много до того, как немцы начали строить мост через Юутуанйоки. Но плотники уж очень расшумелись своими топорами, пилами и молотками, а шум лососям не нравится. В Ивало немцы тоже построили мост, и лососи ушли из Ивалойоки. А еще немцы рыбачат с гранатами. Это настоящее убийство. Они уничтожают не только лососей, но и всю остальную рыбу. Они думают, что с лососями можно обращаться, как с евреями. Мы этого не допустим. Позавчера я сказал генералу фон Хойнерту, что, если немцы, вместо того чтобы воевать с русскими, будут продолжать военные действия против рыбы, мы встанем на защиту лососей.

– Ну, с лососями, – сказал я, – легче воевать, чем с русскими.

– Вы ошибаетесь, – ответил Юхо Никанен, – лососи отчаянно храбры, их нелегко победить. По-моему, воюя против лососей, немцы допускают большую ошибку. Придет день, и немцы будут бояться даже лососей. Тем и кончится. Последняя война тоже так кончилась.

– А тем временем лосось уходит из ваших вод, – сказал я.

– Не из страха, конечно, – сказал Юхо Никанен с сожалением в голосе, – немцев лососи не боятся. Они их презирают. Немцам нельзя доверять, особенно на рыбалке. Они не знают, что такое fair play, честная игра. Они уничтожают лососей ручными гранатами, вы понимаете? Они думают, рыбалка – это не спорт, а форма Blitzkrieg. Лосось – самое благородное животное в мире. Он предпочтет умереть, чем нарушить законы чести. Против джентльмена он бьется до последнего, оставаясь сам джентльменом, каковым и является, а смерть встречает как герой, но он никогда не унижается до того, чтобы стать на одну доску с нечестным противником. Он предпочтет изгнание бесчестью борьбы с недостойным противником. Немцы в бешенстве, что лососей больше нет в наших реках. А знаете, куда эмигрируют наши лососи?

– В Норвегию?

– Э, вы думаете, норвежцам живется лучше, чем лососям? Ведь немцы есть и в Норвегии. Они мигрируют за Рыбачьи острова к Архангельску и Мурманску.

– А, так значит, в Россию?

– Да, они отправляются в Россию, – сказал Юхо Никанен.

Его бледное финское лицо с выступающими скулами раскололось на тысячи мелких морщин, как выставленная на солнце глиняная маска. Я понял, что он улыбается.

– Они идут в Россию, – сказал он. – Остается надеяться, что одним прекрасным днем они вернутся без красного околыша на голове.

– Вы уверены, что они вернутся?

– Вернутся. И быстрее, чем мы думаем, – сказал Юхо Никанен и, понизив голос, добавил: – Можете мне верить, немцы проиграют эту войну.

– Ага, – воскликнул я, – вы хотите сказать, немцы проиграют войну?

– Я хочу сказать, войну против лососей, – сказал Юхо Никанен. – Здешний народ, лапландцы и финны, все, естественно, стоят за лососей. Позавчера нескольких немецких солдат нашли мертвыми на берегу реки. Вероятно, их убили лососи, вам не кажется?

– Возможно, – сказал я, – и я с удовольствием отпраздную победу лососей, дорогой господин Никанен. Их дело – правое, как и всего человечества и цивилизации. А пока мне нужна постель, чтобы выспаться.

– Вы очень устали? – спросил Юхо Никанен.

– Я умираю от усталости и недосыпания.

– Советую вам обратиться к госпоже Ирье Палмунен Химанке.

– Ее гостиница далеко отсюда?

– Не больше мили. Вероятно, вам придется спать с немецким офицером.

– В одной постели?

– Немцы любят спать в чужих постелях. Если вы скажете, что у вас нет постели, для вас, наверное, найдется какое-то место.

– Спасибо, господин Никанен, kiitoksia pàllion, большое спасибо.

– Yäpäivä.

– Yäpäivä.

Госпожа Ирья Палмунен Химанка, женщина чуть старше тридцати лет с усталым, грустным лицом, любезно приняла меня. Она сразу сказала, что попросит лейтенанта Георга Бендаша, адъютанта генерала фон Хейнерта, уступить мне одну из своих кроватей.

– И на скольких кроватях спит этот господин? – спросил я.

– В его комнате две кровати, – сказала госпожа Ирья Палмунен Химанка, – надеюсь, он соизволит уступить вам одну. Но немцы, вы знаете…

– Мне плевать на немцев. Я хочу спать.

– Мне тоже плевать, но до определенного предела. Немцы…

– У немцев никогда не нужно спрашивать разрешения. Если кто-то просит разрешения у немца, можно быть уверенным, что он получит отказ. Все превосходство нации господ заключается в том, чтобы говорить «нет». У немцев не нужно ни спрашивать, ни вымаливать разрешения. Позвольте действовать мне, госпожа Ирья Палмунен Химанка, я уже прошел лососевую школу.

Грустные глаза госпожи Ирья Палмунен Химанка неожиданно засияли.

– Что за благородные люди итальянцы! – сказала она. – Вы первый итальянец, которого я встречаю в жизни, но я не знала, что итальянцы встанут на защиту лососей от немцев. Вы ведь союзники немцев. Вы благородные люди.

– Итальянцы тоже из породы лососей. Все народы Европы сейчас – лососи.

– Что будет с нами, – сказала госпожа Ирья Палмунен Химанка, – если немцы уничтожат всех лососей в наших реках или вынудят их уйти? В мирное время мы жили за счет страстных рыболовов, к нам в Лапландию приезжали на лето из Англии, Канады, из Северной Америки. Ах, эта война…

– Поверьте мне, госпожа Химанка, эта война кончится, как все остальные: лососи прогонят немцев.

– На все воля Божья! – воскликнула госпожа Ирья Палмунен Химанка. Тем временем мы поднялись на второй этаж. Гостиница в Инари похожа на альпийский приют: двухэтажная деревянная постройка, к которой примыкает маленький трактир, где лапландские пастухи и рыболовы собираются по воскресеньям после церковной службы поговорить об оленях, лососях и водке, прежде чем возвратиться в свои времянки и чумы, затерянные в бесконечных арктических лесах.

Госпожа Ирья Палмунен Химанка остановилась перед дверью и негромко постучала.

– Herein![405] – раздался хриплый голос изнутри.

– Лучше я войду один, – сказал я, – дайте мне сделать все самому. Увидите, у меня получится.

Я толкнул дверь и вошел. В маленькой, обшитой березой комнате стояли две кровати. В кровати возле окна лежал Георг Бендаш, накрыв лицо сеткой от комаров. Не сказав даже «добрый вечер», я бросил на свободную кровать свой вещмешок и плащ. Георг Бендаш приподнялся на локтях, оглядел меня с головы до ног, – так судья оглядывает злодея, – улыбнулся и, продолжая улыбаться, стал ласково, с крайней учтивостью цедить сквозь зубы грязные ругательства. Он смертельно устал, провел весь день на ногах с генералом фон Хойнертом по пояс в ледяном потоке Ютуанйоки и хочет спать.

– Приятного отдыха, – пожелал ему я.

– Вдвоем в одной комнате спится плохо, – сказал Георг Бендаш.

– Втроем спится еще хуже, – сказал я и растянулся на постели.

– Интересно, сколько сейчас времени? – спросил Георг Бендаш.

– Десять.

– Десять утра или десять вечера?

– Десять вечера.

– Почему бы вам не пойти погулять по лесу пару часов? – сказал Георг Бендаш. – Дайте мне поспать спокойно хотя бы еще пару часов.

– Я тоже хочу спать, а прогулка подождет до завтра.

– Здесь все равно, вечер или утро. В Лапландии солнце светит даже ночью, – сказал Георг Бендаш.

– Я предпочитаю солнце днем.

– Вы тоже приехали за этими проклятыми лососями? – спросил меня Бендаш после короткой паузы.

– Лососи? Еще остались лососи в этой реке?

– Да, есть один, но не дает себя поймать, шельма.

– Только один?

– Один, – сказал Георг Бендаш, – но огромная бестия, хитрая и отважная. Генерал фон Хойнерт запросил подкреплений в Рованиеми, он не оставит Инари, пока не поймает лосося.

– Подкреплений?

– Генерал, – сказал Георг Бендаш, – всегда генерал, даже на рыбалке. Вот уже десять дней мы стоим по брюхо в воде. Сегодня ночью мы чуть не поймали его. Этой ночью лосось за малым не прошел меж наших ног. Прошел совсем близко, но наживку не взял. Генерал вне себя, он говорит, что лосось смеется над нами.

– Смеяться над вами!

– Смеяться над немецким генералом! – сказал Георг Бендаш. – Но завтра прибывают, наконец, подкрепления, которые генерал запросил в Рованиеми.

– Батальон Alpenjäger?

– Нет, один Alpenjäger, капитан Карл Шпрингеншмит, специалист по ловле альпийской форели, он из Зальцбурга. Вы не читали его книгу «Тироль на Атлантическом океане»? Тиролец всегда тиролец, даже на берегу Ледовитого океана, и если он специалист по форели, то знает, как ловить лосося, вам не кажется?

– Форель не лосось, – сказал я и улыбнулся.

– Кто знает? Капитан Шпрингеншмит говорит – да, генерал фон Хойнерт говорит – нет. Посмотрим, кто прав.

– Но это недостойно немецкого генерала – просить подмоги, чтобы справиться с одним-единственным лососем.

– Генерал, – сказал Георг Бендаш, – всегда генерал, даже если ему противостоит всего лишь один лосось. В любом случае, капитан Шпрингеншмит должен будет ограничиться несколькими полезными советами: генерал хочет все сделать самостоятельно. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Георг Бендаш растянулся на спине и закрыл глаза, но почти сразу открыл их, вскочил на постели и как у обвиняемого на допросе спросил мое имя, фамилию, гражданство, место и дату рождения, национальность, вероисповедание и расовую принадлежность. Потом достал из-под подушки бутылку водки и наполнил два стакана.

– Prosit.

– Prosit.

Он снова растянулся на постели, закрыл глаза и, улыбаясь, заснул. Солнечные лучи били прямо в лицо, комната наполнилась комарами. Я провалился в сон и проспал, наверное, уже несколько часов, когда мне послышался слабый стук кастаньет. Бендаш крепко спал, накрыв лицо сеткой от комаров, как ретиарий, умирающий на арене древнеримского цирка. Меня разбудил неожиданный короткий и мягкий звук кастаньет. Или шелест травы и шорох ветвей. Нет, это был звук кастаньет. Казалось, бесконечная процессия проходит под окнами. Шествие испанских танцовщиц, ночная процессия танцовщиц из Севильи, направляющихся в святилище Девы Марии Макарены: они шевелят кастаньетами, гибко изогнув правую руку над головой, а левую уперев в бедро.

Это был настоящий стук кастаньет, и понемногу он становился все сильнее, все четче и ближе. (И все же этому звуку не хватало отголоска тех запахов, что обычно сопровождают стук кастаньет: запаха увядших цветов и запаха блинчиков и ладана.) Звенели сотни и сотни кастаньет. Бесконечное шествие андалузских танцовщиц, скользящих в сверкающем обрамлении ледяного ночного солнца. Но их не сопровождали ни крики толпы, ни грохот петард, ни клокочущая триумфом музыка. Только высокий, сухой и все более близкий стук кастаньет.

Я вскочил с постели и разбудил компаньона. Георг Бендаш приподнялся на локтях, прислушался, посмотрел на меня, улыбнулся и четко сказал в свойственной ему ироничной манере:

– Это олени. Два отростка на задних копытах во время бега ударяются друг о друга и звучат как кастаньеты. – Потом добавил: – Вы тоже приняли их за испанских танцовщиц? Генерал фон Хойнерт в первый свой вечер в этих местах тоже подумал, что это андалузские танцовщицы. Мне пришлось привести оленя к нему в комнату, а было два часа ночи.

Он сплюнул на пол и с улыбкой снова заснул.

Я выглянул в окно. Стадо из нескольких сотен оленей бежало галопом вдоль опушки леса к реке. В гиперборейском лесу они были призраками средиземноморья и жарких южных стран. Призраками Андалузии, смазанными оливковым маслом и прожаренными на солнце. В ледяном сухом воздухе я вдыхал призрачный, воображаемый запах человеческого пота.

Лучи ночного солнца прокалывали сбоку маленькие острова, разбросанные в центре озера, и окрашивали их в цвет крови. Вдали в поселке Инари жалобно скулила собака. Небо покрывала рыбья чешуя, чешуйки поблескивали и дрожали в ледяном слепящем свете. Мы с Куртом Францем спускались к озеру по лесистому склону холма. Среди сотни расположенных посреди озера островов мне попался на глаза священный для лапландцев маленький островок Уконсаари, самое почитаемое языческое святилище во всем Инари. На этом конусообразном острове, который ночное солнце окрашивает красным, как конус вулкана, древние лапландцы собираются весной и осенью, чтобы принести в жертву демонам оленей и собак. Еще и сегодня лапландцы испытывают священный трепет перед островом Уконсаари и, тронутые бессознательным воспоминанием или мрачной тоской по старинным языческим обрядам, не приближаются к нему без особой нужды.

Мы устроились отдохнуть под деревом и смотрели на огромное серебристое озеро, раскинувшееся под холодным пламенем ночного солнца. Война далеко. Я не ощущал неприятного человеческого запаха: запаха человека потного, человека раненого, человека голодного, человека мертвого – этого отравляющего воздух в странах несчастной Европы запаха. Ощущался запах смолы, холодный слабый запах северной природы, запах деревьев, воды и земли, запах дикого зверя. Курт Франц курил свою короткую норвежскую трубку «Лиллехаммер», которую купил в магазинчике господина Юхо Никянена. Я исподтишка наблюдал и принюхивался к нему. Это был человек, похожий на всех остальных, может, и на меня. От него шел запах дикого зверя. Запах белки, лисицы, оленя. Запах волка. Да, запах летнего волка, когда голод не ожесточает его. Звериный запах, запах волка летней порой, когда трава – зеленая, ветер – теплый, а не скованная льдом вода бежит, бормоча, через леса вдоль тысяч берегов, бежит навстречу гладкому озеру; все это смягчает жестокость и кровожадность волка, притупляет его жажду крови. Курт Франц испускал запах сытого волка, волка на отдыхе и в покое, так что впервые за три года я чувствовал себя спокойно рядом с немцем. Мы были далеки от войны, мы были вне войны, вне человечества, вне времени. Война была далеко от нас. Она издавала запах летнего волка, запах немецкого мужчины по окончании войны, когда он уже не жаждет крови. Мы спустились с холма и, выйдя из леса у поселка Инари, прошли мимо загона, огороженного высоким забором из белых березовых стволов.

– Это Голгофа северных оленей, – сказал Курт Франц.

Осенний ритуал забоя оленей – своего рода Пасха лапландцев, он напоминает обряд заклания агнца.

– Северный олень – Христос лапландцев, – сказал Курт Франц.

Мы зашли в просторный загон. Против холодного сильного света, скользящего по траве, перед моими глазами вырисовались ни на что не похожие чудесные заросли: тысячи и тысячи рогов северного оленя, где сложенные в фантастическом переплетении в огромные кучи, где в кучи поменьше, местами одинокие, как костяные кустики. Легкая плесень зеленого, желтого, пурпурного цвета покрывала самые старые рога. Было много рогов молодых, еще мягких, едва покрытых жесткой роговой оболочкой. Одни широкие и плоские с правильными ответвлениями, другие в форме ножа, похожие на стальные клинки, торчащие из земли. У ограды были свалены в кучу тысячи и тысячи оленьих черепов в форме ахейского шлема, с пустыми треугольными глазницами в твердой лобной кости, белой и гладкой. Все эти рога напоминали стальное снаряжение павших на поле брани воинов. Ронсеваль животных. Но не было следов борьбы: кругом порядок, покой и высокая торжественная тишина. Только легкий ветерок пробегал по лугу, травинки подрагивали между неподвижными костяными ветвями этих удивительных зарослей.

Осенью встревоженные и ведомые инстинктом и тайным призывом стада оленей пересекают огромные расстояния и приходят к своим диким Голгофам, где их ждут лапландские пастухи, сидящие на корточках в «шапке четырех ветров», nelyäntuulen lakki, отброшенной назад на затылок, с коротким пуукко, сверкающим в маленькой руке. (Чудесна хрупкость и малость рук лапландцев. Это самые маленькие и хрупкие руки в мире. Чудесное, достойное удивления, очень тонкое устройство, но сработанное из очень прочной стали. Тонкие, терпеливые и хваткие пальцы, точные, как захват часовщика из Шо-де-Фона или гранильщика алмазов из Амстердама.) Олени покорно и кротко подставляют яремную жилу под смертельное лезвие финского ножа и умирают без крика, с патетической безнадежной покорностью.

– Как Христос, – говорит Курт Франц.

Трава в загоне растет жирная, она полита оленьей кровью. Но кончики некоторых кустарников будто обожжены большим пламенем, может, это жар и огонь самой крови красит их в красное и обжигает.

– Нет, это не кровь, – говорит Курт Франц, – кровь не обжигает.

– Я видел, как одна только капля крови сжигает целые города, – говорю я.

– Мне делается противно при виде крови, – говорит Курт Франц, проводя рукой по лбу с розовыми, чесоточными залысинами. – Кровь – грязная штука. Она пачкает все, чего касается. Блевотина и кровь – это две вещи, от которых мне противно.

Он сжимает в беззубом рту мундштук своей «Лиллехаммер», иногда вынимает трубку и зло сплевывает на землю. Пока мы идем по поселку, две старые лапландки с порога своего дома следят за нами взглядом, поворачивая в нашу сторону свои желтые морщинистые головы. Они сидят на корточках и курят гипсовые трубки, сложа руки на коленях. Идет легкий дождь, большая птица летит низко над кронами сосен, изредка издавая хриплый однотонный крик.

У гостиницы генерал фон Хойнерт готовился к рыбной ловле. На нем были высокие до середины бедра лапландские сапоги из оленьей кожи, на руках – длинные до локтей перчатки на собачьем меху, сам он был закутан в широкую сетку от комаров и теперь стоял и ждал, когда его подручный лапландец Пекка закончит укладывать снасти в мешки. Генерал фон Хойнерт был в полном боевом снаряжении (лоб закрыт стальной каской, большой маузер на ремне), он опирался на длинное удилище, как немецкий копейщик на свое копье. Время от времени он бросал пару слов стоящему рядом капитану Alpenjäger, маленькому, коренастому, седовласому тирольскому горцу, розовощекому и смешливому. На почтительной дистанции за генералом стоял по стойке смирно Георг Бендаш, тоже экипированный, вооруженный и весь закутанный в сетку. Он кивнул мне, и по движениям губ я понял, что он произнес несколько отборных берлинских ругательств.

– На этот раз, – сказал генерал фон Хойнерт, обращаясь ко мне, – победа у меня в кармане.

– Ну, раньше вам не очень-то везло, – сказал я.

– Я тоже так думаю, мне не очень везло, – сказал генерал фон Хойнерт, – но капитан Шпрингеншмит так не думает. Вина, должно быть, моя: лососи капризны и упрямы, а я пренебрегал их настроением. Серьезнейший просчет. К счастью, капитан Шпрингеншмит просветил меня насчет настроения форелей и, пожалуй…

– Форелей? – спросил я.

– Да, форелей. А что? – сказал генерал фон Хойнерт. – Капитан Шпрингеншмит, известный на весь Тироль специалист по ловле форели, утверждает, что лапландскому лососю свойственна такая же смена настроения, как и тирольской форели. Разве не так, капитан?

– Jawohl! – сказал капитан Шпрингеншмит и поклонился. И повернувшись ко мне, добавил по-итальянски с мягким тирольским акцентом: – Форели никогда нельзя показывать, что вы спешите. Нужно обладать терпением. Поистине монашеским терпением. Если форель поймет, что у рыболова уйма времени и терпения, она становится нервной, злится и делает глупости. Форель…

– Да, форель, а лосось?

– Лосось, как форель, – сказал капитан с улыбкой. – Форель нельзя назвать терпеливой: ей быстро надоедает ждать, и она летит навстречу опасности. Если взяла наживку, ей конец. Потихоньку, осторожно и мягко рыболов ведет ее к себе. Как в детской игре. Форель…

– Да, форель, но лосось? – спросил я.

– Лосось, – сказал капитан Шпрингеншмит, – не что иное, как крупная форель. Перед самой войной в Ландеке в тирольских горах…

– Похоже, – сказал генерал, – мой лосось самый крупный из всех, каких видели эти воды. Огромнейшая бестия и отчаянно храбрая. Вообразите, позавчера он чуть не ткнул меня рылом в колени.

– Такая непочтительность, – сказал я, – заслуживает наказания.

– Проклятый лосось, – сказал генерал фон Хойнерт, – он один остался в Юутуанйоки. Он вбил себе в голову, что силой прогонит меня с реки и останется здесь хозяином. Но мы посмотрим, кто упрямее, немец или лосось.

Он рассмеялся, широко распахнув рот, широкая сетка от комаров заколебалась.

– А может, – сказал я, – его раздражает ваша генеральская форма? Вам надо было одеться в цивильное платье. Это не fair play — идти на лосося в генеральской форме.

– Was? Was sagen Sie, bitte?[406] – спросил генерал, потемнев лицом.

– Вашему лососю, – продолжил я, – вероятно, не хватает чувства юмора. Капитан Шпрингеншмит мог бы, наверное, сказать вам, как нужно вести себя с лососем, который лишен чувства юмора.

– С форелью, – сказал капитан, – нужно быть похитрее. Господин генерал должен делать вид, что стоит посреди реки совсем с другой целью, о которой форель и не подозревает. Форель нужно брать только обманом.

– На этот раз он от меня не уйдет, – убежденно сказал генерал фон Хойнерт.

– И вы нау́чите лососей относиться с почтением к немецким генералам, – сказал я, смеясь.

– Ja, ja! – воскликнул генерал. Потом потемнел лицом и с недоверием взглянул на меня.

Но здесь на пороге гостиницы появилась госпожа Ирья Палмунен Химанка с бутылкой водки и рюмками на подносе. Она с улыбкой подошла к генералу, наполнила рюмки до краев, первую подала генералу, потом – всем нам.

– Prosit, – сказал генерал фон Хойнерт, подняв рюмку.

– Prosit, – повторили мы хором.

– За Бога и Фатерланд, – сказал я.

– Heil Hitler, – ответил генерал.

– Heil Hitler, – повторили все.

Тем временем подоспел еще с десяток Alpenjäger, укутанных в комариную сетку и вооруженных автоматами. В их задачу входило сопровождать генерала до реки и потом охранять его по обоим берегам от возможного налета русских или норвежских партизан.

– Пошли, – сказал генерал и тронулся в путь.

Мы молча последовали за ним, со всех сторон сопровождаемые солдатами. Невидимый дождь шелестел в листве. Птица крикнула из чащи, среди сосен со звуком кастаньет пробежало стадо оленей. В холодном свете ночного солнца серебрился лес. Мы шагали вдоль берега по колено в мокрой от дождя траве. Георг Бендаш искоса с видом побитой собаки поглядывал на меня. Время от времени генерал фон Хойнерт оглядывался назад и молча вперял свой взгляд в Бендаша и Шпрингеншмита. «Jawohl!» – говорили в один голос офицеры и вздергивали к краю стальной каски правую руку. Наконец после почти часового перехода мы пришли к стремнине.

В том месте Юутуанйоки расширялась на просторном ложе из огромных гранитных валунов, обтекаемых пенным течением, сильным, но неглубоким. Пекка и остальные лапландцы, несшие снасти и мешки со снаряжением, устроились в укрытии под скалой, часть солдат эскорта рассеялась вдоль реки, часть проверила брод, перешла на противоположный берег и расположилась спиной к реке. Генерал фон Хойнерт внимательно осмотрел свою снасть, проверил механизм катушки, повернулся к Бендашу и Шпрингеншмиту, сказал «пошли» и вошел в воду в сопровождении обоих офицеров. Я остался на берегу и сел под деревом рядом с Куртом Францем и Виктором Маурером.

Река пела высоким, полным голосом, иногда срываясь на крик или опускаясь на низкие, глубокие басовые тона. Стоя посреди течения по живот в воде, генерал держал удочку, как ружье, и, оглядываясь по сторонам, своим видом почти убеждал, что стоит посреди реки совсем не с той целью, о которой мог подумать лосось. Бендаш и Шпрингеншмит держались рядом, чуть сзади, по-военному исполненные почтения к начальству. Пекка и остальные лапландцы сели в кружок, закурили трубки и молча смотрели на генерала. Птицы галдели среди сосен.

Прошло около двух часов, когда лосось неожиданно напал на генерала фон Хойнерта. От рывка длинное удилище согнулось, задрожало, все натянулось, генерал затоптался, с дрожью в коленях сделал один, два шага вперед, однако с честью выдержал неожиданную атаку. Битва началась. Рассеянные по берегу лапландцы, солдаты эскорта, Курт Франц, Виктор Маурер и я затаили дыхание. Генерал вдруг опять двинулся вперед и длинными, тяжелыми шагами пошел вдоль течения, с силой погружая сапоги в воду; упираясь правой ногой то в один, то в другой валун, он отступал с поля боя с заученной медлительностью. (То была не новая даже для немецкого генерала тактика, поскольку ловля лосося требует, чтобы территория сдавалась в наступлении.) Генерал изредка останавливался, укреплял с трудом отвоеванные, а на самом деле потерянные позиции (исходя из логики лососевой рыбалки), упрямо сопротивлялся постоянным бешеным рывкам соперника, пока понемногу и неторопливо, осторожно маневрируя стальной ручкой намотки, не начал сматывать лесу на катушку, подтягивая к себе доблестного лосося. Лосось, в свою очередь, уступал очень неохотно и с заученной медлительностью, он то показывал из воды свою сверкающую розоватым серебром спину, ударами хвоста поднимая в воздух столбы пенной воды, то высовывал наружу свою длинную морду с распахнутым ртом и выпученными неподвижными глазами. Как только лосось находил опору в виде двух валунов, где он ложился поперек, или особо сильный поток течения, на который можно было опереться хвостом, он делал неожиданный, очень сильный рывок и тащил соперника к себе, тянул его вниз по течению на стальном тросе. Всем наступательным предприятиям лосося генерал фон Хойнерт противопоставлял свое жесткое немецкое упрямство, свою прусскую спесь, свое самолюбие и чувство, что на карту поставлен не только его личный престиж, но и честь мундира. Он напряженно испускал хриплые короткие «Achtung!», оборачивался к Бендашу и Шпрингеншмиту, сипло выкрикивал им слова, которые заглушал высокий громкий шум потока. Но какую помощь мог оказать бедный Георг Бендаш своему генералу в такой момент в борьбе с таким лососем? Как мог помочь ему бедный Шпрингеншмит в борьбе с такой форелью? С каждым шагом генерала вперед Георг Бендаш и капитан Шпрингеншмит не могли сделать ничего, кроме как тоже продвинуться на шаг вперед; так, шаг за шагом, уступая сильнейшим рывкам смелого лосося, генерал и двое его офицеров спустились вниз по течению на целую милю.

Борьба продолжалась с переменным успехом уже три часа, когда я заметил ироничную улыбку, зарождавшуюся на желтом, морщинистом лице Пекки и на лицах остальных лапландцев, сидевших с глиняными трубками в зубах. Я посмотрел на генерала. Он стоял посреди стремнины в полном боевом снаряжении: стальная каска на лбу, внушительный маузер на поясе, комариная сетка на лице. Широкие красные лампасы на его генеральских штанах мертвенно отблескивали на ночном солнце. Казалось, он уже не в силах долго сопротивляться упрямой мощи противника. Что-то зарождалось в нем, я чувствовал это, угадывал в его нетерпеливых жестах, в его разгневанном лице, в его акценте, с каким он часто кричал «Achtung!», это был акцент уязвленной гордости и затаенного беспокойного страха. Генерал был взбешен, он боялся. Он боялся осрамиться. Уже прошли три часа в борьбе с лососем, и было не совсем достойно немецкого генерала, чтобы рыба так долго диктовала условия. Он начинал бояться худшего. И если бы еще он был один, но перед нашими глазами, под ироничными взглядами лапландцев, под взглядами солдат эскорта, расположившихся по берегам реки… И потом, уже был прецедент с Советской Россией. Нужно было кончать. Страдало достоинство немецкого генерала, всех немецких генералов, всей немецкой армии. И потом, уже был прецедент с Советской Россией.

Генерал фон Хойнерт вдруг повернулся к Бендашу и хрипло крикнул:

– Genug! Erschiesst ihn![407]

– Jawohl! – ответил Бендаш и направился к лососю. Медленной безжалостной поступью он спустился вниз по течению, подошел вплотную к вздымавшему буруны и волны, тащившему генерала на глубину лососю, остановился, вынул из кобуры пистолет, нагнулся над отважным зверем и в упор дважды выстрелил ему в голову.

Часть шестая. Мухи

XVIII

Гольф с гандикапом

– Oh no, thank God![408] – воскликнул сэр Эрик Драммонд, первый лорд Перт, посол Его Британского Величества в Италии. Это было осенним днем 1935 года.

Солнце пронзало розовое с зелеными краями облако, его золотой луч ударял в стол и заставлял звенеть фарфор и хрусталь. Бесконечные пространства римского пригорода раскинули перед нашими глазами глубокую даль из пожелтевших трав, обожженной земли и зеленых деревьев, где под октябрьским солнцем одиноко сверкали мраморные гробницы и розоватые арки акведуков. Могила Цецилии Метеллы горела в осеннем пламени, а пинии и кипарисы на Аппиевой дороге покачивались на ветру, пахнущем тимьяном и лавром.

Завтрак уже заканчивался, солнце купалось в бокалах, тонкий запах портвейна расходился в сладком и теплом воздухе цвета меда. С полдюжины римских княгинь американских и английских кровей сидели за столом и улыбались Бобби, дочери лорда Перта, вышедшей недавно замуж за графа Сэнди Мэнесси. Бобби рассказывала, как Беппе, одноглазый смотритель пляжа в Форте-деи-Марми, одним прекрасным днем, когда Home Fleet, флот метрополии, в самый деликатный момент дипломатического напряжения между Англией и Италией по эфиопским вопросам вошел в полной боевой готовности в Средиземное море, так вот, Беппе сказал ей тогда: «Англия, как и Муссолини, всегда права, особенно, когда не права».

– Do you really think England is always right?[409] – спросила лорда Перта княгиня Дора Русполи.

– Oh no, thank God! – воскликнул лорд Перт и покраснел.

– Любопытно узнать, – сказала княгиня Джейн ди Сан Фаустино, – правда ли то, что рассказывают о вашем caddy[410] и о Home Fleet?

Несколько дней спустя после захода Home Fleet в Средиземное море лорду Перту случилось играть в гольф. Мячик отскочил и упал в грязную лужу. «Ты не горишь желанием пойти достать мячик?» – сказал лорд Перт своему caddy. «А почему бы вам не послать туда ваш Home Fleet?» – ответил маленький римский caddy. Возможно, все было не так, но эта история привела в восторг весь Рим.

– Что за прелестная история! – воскликнул лорд Перт.

Солнечные лучи били прямо в лицо лорда и, коварно высвечивая нежно-розовые лоб и губы и прозрачно-голубые глаза, подчеркивали все то детское и женственное, что есть в любом англичанине благородных кровей, а это и чудесная робость, и краска невинности, и детская стыдливость – все эти качества по прошествии лет и с приобретением опыта и веса не то чтобы увядают или потухают, наоборот, они оживают и чудесным образом расцветают в зрелом возрасте, расцветают в том качестве англичан, которое приходит вместе с седыми волосами, а качество это – способность покраснеть в любой момент и совершенно без причины. Был теплый золотой день, беспокойный осенний день, могилы на Аппиевой дороге, разлапистые латинские пинии, желто-зеленые пригороды Рима, его грустный и торжественный вид – все это обрамляло розовое лицо лорда Перта, тонко и живо гармонировало со светлым его лбом, с голубыми глазами, с белыми волосами и робкой, несколько печальной улыбкой.

– Britannia may rule the waves, but she cannot waive the rules[411], – сказал я, улыбаясь.

Все вокруг рассмеялись, а Дора Русполи с хриплым, летящим акцентом сказала, обратив к лорду Перту свое бледное лицо:

– C’est une grande force, pour une nation, de ne pas pouvoir bouscules les lois de la tradition, isn’t it?[412]

– To rule the waves, to waive the rules… – сказала Джейн ди Сан Фаустино, – ненавижу игру слов.

– Это шутка, которой очень гордится Хаммен Вейфер, – сказал я.

– Хаммен Вейфер – это gossip writer[413], n’est-ce pas? – спросила меня Дора Русполи.

– Что-то в этом роде, – ответил я.

– Вы прочли книгу Сесила Битона «Нью-Йорк»? – спросил меня Уильям Филлипс, посол Соединенных Штатов, он сидел рядом с Корой Антинори.

– Сесил – очень симпатичный мальчик, – сказала дочь Уильяма Филлипса Беатрис, или просто Бэ, как звали ее друзья.

– Это хорошая книга, – сказала Кора Антинори.

– Жаль, – сказала Джейн ди Сан Фаустино, – что в Италии нет таких писателей, как Сесил Битон. Итальянские писатели провинциальны и скучны. У них нет sense of humour.

– В этом не только их вина, – сказал я, – ведь сама Италия – это провинция, а Рим – столица провинции. Вы можете представить себе книгу о Риме, написанную Сесилом Битоном?

– А почему нет? – сказала Дороти ди Фрассо. – По части толков и сплетен Риму не в чем завидовать Нью-Йорку. Чего не хватает Риму, так это не сплетен, а писателя-сплетника, такого, как Сесил Битон. Вспомните сплетни про Папу и Ватикан. Что касается меня, то я никогда не вызывала столько пересудов в Нью-Йорке, сколько вызываю в Риме. And what about you, my dear![414]

– Personne n’a jamais fait de potins sur moi[415], – сказала Дора Русполи, бросив на Дороти полный оскорбленного достоинства взгляд.

– On nous traite tout simplement comme des poules et cela, au moins, nous rajeunit[416], – сказала Джейн ди Сан Фаустино.

Все рассмеялись, а Кора Антинори сказала, что факт проживания в провинции, наверное, не единственная причина, по которой итальянские писатели скучны.

– И в провинции, – заключила она, – могут жить интересные писатели.

– Тот же Нью-Йорк, по сути, – сказала Дора, – провинциальный город.

– Что за ересь! – воскликнула Джейн, бросив на Дору презрительный взгляд.

– Отчасти это зависит также и от природы языка, – заметил лорд Перт.

– Язык имеет огромное значение, – сказал я, – и не только для писателей, но и для народов и государств. В определенном смысле война – это ошибка синтаксиса.

– Или, еще проще, ошибка произношения, – сказал Уильям Филлипс.

– Прошло то время, когда слово «Италия» и слово «Англия» писались по-разному, а произносились одинаково.

– Может быть, – сказал лорд Перт, – речь идет просто о произношении? Это именно тот вопрос, которым я задаюсь всякий раз, когда заканчиваю беседу с Муссолини.

Я представляю себе лорда Перта беседующим с Муссолини в огромном зале палаццо Венеция. «Пусть войдет посол Англии», – говорит Муссолини своему дворецкому Наварре. По сдержанному сигналу Наварры дверь покорно отворяется, лорд Перт переступает порог, медленно идет по полированному узорчатому мрамору прямо к большому ореховому столу, расположенному перед камином XVI века. Муссолини ждет его, опершись то ли о стол, то ли о камин, он улыбается и идет навстречу, вот два человека останавливаются друг против друга: Муссолини – весь собранный и напряженный от постоянного усилия соблюдать приличия, изображая готовность к услугам, он покачивает белой, огромной, словно надутый шар, головой, круглой, лысой и жирной головой, отягощенной свисающей на затылке сразу за ухом кистой, и лорд Перт – прямой, улыбающийся, осторожный и осмотрительный, его лоб светится легким детским румянцем. Муссолини верит в себя, если еще во что-то верит, но не верит в несовместимость логики и везения, воли и судьбы. У него теплый, серьезный и даже нежный голос, в котором иногда звучат странные, глубоко женские интонации, нечто болезненно женское. Лорд Перт не верит в себя. Oh, no, thank God! Он верит в силу, престиж, незыблемость флота и Банка Англии, в sense of humour своего флота и в fair play Банка Англии. Он верит в тесную связь между игровыми полями Итона и полями сражений Ватерлоо. Муссолини стоит прямо перед ним, он одинок и знает, что не представляет никого, кроме себя самого. Лорд Перт – не кто иной, как представитель Его Британского Величества.

Муссолини говорит: «How do you do?»[417] – как если бы говорил: «I want to know how you are»[418]. Лорд Перт говорит: «How do you do?» – как если бы говорил: «I don’t want to know how you are»[419]. У Муссолини акцент крестьянина из Романьи, он произносит слово «проблема», слово «Средиземноморье», слово «Суэц», слово «Эфиопия», как если бы произносил слова «скопоне» (карточная игра), «ламбруско» (сорт дешевого красного вина), «комицио» (собрание), «Форли». У лорда Перта акцент undergraduate, выпускника, Оксфорда, у которого есть далекие корни в Шотландии, акцент колледжа Святой Магдалины, отеля «Митра», острова Месопотамия и графства Пертшир. Он произносит слово «проблема», слово «Средиземноморье», слово «Суэц» и слово «Эфиопия», как произносил бы слова «крикет», «серпантин», «виски», «Эдинбург». У него улыбающееся, но непроницаемое лицо, он только слегка шевелит губами, едва касаясь произносимых слов, его взгляд таинствен и глубок, будто он видит и с закрытыми глазами. Лицо Муссолини бледное и пухлое, одеревенелое в любезной гримасе вынужденной непринужденности и деланного расположения, его толстые губы шевелятся, как бы обсасывая слова, глаз распахнут и округлен, а взгляд напряжен и неспокоен. Это взгляд человека, который знает, что есть покер, а что не есть покер. Взгляд лорда Перта – взгляд человека, знающего, что есть крикет, а что не есть крикет.

Муссолини говорит: «Я хочу».

Лорд Перт говорит: «Мне хотелось бы».

Муссолини говорит: «Я не хочу».

Лорд Перт говорит: «Мы не можем».

Муссолини говорит: «Я считаю».

Лорд Перт говорит: «Полагаю; могу ли я высказать; могу ли я предложить; могу ли я считать».

Муссолини говорит: «Несомненно».

Лорд Перт говорит: «Скорее всего; может быть; возможно; почти; вероятно».

Муссолини говорит: «По моему мнению».

Лорд Перт говорит: «Согласно общественному мнению».

Муссолини говорит: «Фашистская революция».

Лорд Перт говорит: «Италия».

Муссолини говорит: «Король».

Лорд Перт говорит: «Его Величество Король».

Муссолини говорит: «Я».

Лорд Перт говорит: «Британская Империя».

– У Идена, – сказала Дороти ди Фрассо, – тоже было некоторое непонимание с Муссолини. Похоже, они по-разному произносили одни и те же слова.

Дора Русполи принялась рассказывать историю, вызвавшую болезненное любопытство римского общества во время последнего пребывания Энтони Идена в Риме. Сразу по окончании устроенного в его честь в посольстве Великобритании завтрака Иден в одиночестве ушел из посольства. Было три пополудни. В шесть он еще не вернулся. Лорд Перт начал беспокоиться. Молодой секретарь посольства Франции, всего несколько дней назад прибывший в палаццо Фарнезе, резиденцию французского посольства в Риме, прямо из дворца на Кэ д’Oрсе, резиденции Министерства иностранных дел Франции в Париже, и как прилежный новичок по примеру Шатобриана и Стендаля слонявшийся по коридорам и лестницам музеев Ватикана, вдруг увидел сидящего на крышке этрусского саркофага между палицей Геракла и длинным белым бедром Дианы Коринфской молодого блондина с тонкими усиками, погруженного в чтение переплетенного в темную кожу томика: это были, как ему показалось, стихи Горация. Молодой дипломат вспомнил фотографии на первых полосах римских газет того дня и узнал в одиноком читателе Энтони Идена, который, уединившись в полумраке ватиканского музея, наслаждался чтением од Горация и отдыхал от однообразной тоски обедов и званых приемов, переговоров и дипломатических бесед, а может, кто знает, и от непобедимой скуки при мысли о себе самом, которой подвержен всякий родовитый англичанин. Это открытие, простодушно поведанное секретарем французского посольства своим коллегам и трем-четырем встреченным им в Охотничьем клубе и в баре «Эксельсиора» римским князьям, живо заинтересовало местное общество, обычно несколько апатичное по натуре, по традиции и по тщеславию. В тот вечер за обедом у Изабеллы Колонны не говорили ни о чем ином. Isabelle était ravie[420]. Простой факт жизни Идена, которым можно было вполне пренебречь, показался ей знаком свыше. Иден и Гораций! Изабелла не помнила ни одной строчки из Горация, но ей казалось, что, без сомнения, должно быть что-то общее между Иденом и древним, дорогим и любимым латинским поэтом. Ее очень расстроило, что она сама без подсказки не догадалась, что общего могло быть между Горацием и Энтони Иденом.

На следующий день с десяти утра весь цвет римского общества как бы случайно собрался в музеях Ватикана, каждый держал под мышкой или в ревнивых руках как бы ставший родным томик Горация. Но Энтони Иден так и не появился, и в полдень все разочарованно разошлись. В ватиканских музеях было жарко, и Изабелла Колонна с Дорой Русполи остановились в оконной нише, чтобы подышать свежим воздухом и дать уйти tous ces gens-là[421]. Оставшись наедине с Дорой, она сказала:

– Ma chère, regardez donc cette statue. Ne ressemble-t-elle à Eden? C’est un Apollon, sans doute. Oh! il ressemble à un Apollon, he’s a wonderful young Apollo[422].

Дора подошла к статуе и сквозь розовую пелену своей близорукости тщательно осмотрела ее:

– Ce n’est pas un Apollon, ma chère, regardez donc de plus près[423].

Это была статуя женщины – может, Дианы, может, Венеры.

– Le sexе n’a aucune importance, dans ces afaires. Vous ne trouvez pas que ça lui ressemble tout de même?[424]

В течение нескольких часов Гораций стал очень моден. На столах гольф-клуба в Аквасанте, на хлопчатобумажных в красно-белую шотландскую клетку скатертях, рядом с сумочками от Гермеса, рядом с пачкой сигарет «Кэмел» или «Голд Флейк» и зажигалкой от Данхилла стали постоянно появляться томики Горация а-ля Скьяпарелли[425], то есть завернутые в платок или помещенные в шелковый чехол, как в последнем номере журнала «Вог» рекомендовала делать Скьяпарелли для защиты книг от раскаленного песка морских пляжей или от влажной пыли полей для гольфа. Однажды на столе был найден оставленный, может и нарочно, старинный венецианский томик «Од» Горация в великолепном переплете XVI века с золотыми оковками. Тиснение переплета сверкало (хотя золото от времени немного осыпалось) гербами рода Колонна, не хватало только герба рода Сурсоков, но все и так догадались, что это была livre de chevet, настольная книга, Изабеллы.

На следующее утро Иден отправился в Кастель-Фузано, и едва известие об этом распространилось по Риму, как кортеж роскошных машин блокировал дорогу на Кастель-Фузано, откуда Иден, после короткого купания и солнечной ванны, давно уехал. Разочарованные и злые друг на друга, все вернулись в Рим. Вечером в доме Дороти ди Фрассо эта chasse au trésor, погоня за сокровищем, была единственной темой разговоров; от Дороти досталось всем, кроме Изабеллы, которая, по словам Дороти, обнаружила, что один ее предок из рода Сурсоков прожил много лет в Константинополе во времена Эдуарда VII и в Лондоне во времена правления Абдул-Хамида; оказалось, что этот предок перевел оды Горация на арабский язык. Таким образом, нашлось нечто общее между Сурсоком, Горацием и, конечно же, Иденом, и это неожиданное родство с Энтони Иденом наполняло Изабеллу законной гордостью. Затем Иден внезапно отбыл в Лондон, и за гольфом в Аквасанте все стали смотреть друг на друга то с подозрением, как ревнивые любовники, то с печальной доверительностью, как любовники обманутые. Изабелла, которой кто-то прибывший из Форте-деи-Марми поведал о невинной инсинуации Джейн (это был намек на ритуальный банкет, который на Востоке следует за похоронами), в последний момент отменила свой обед. А Дора полетела в Форте-деи-Марми, чтобы посвятить Джейн в события и сплетни этой чудесной, насыщенной страстями недели.

– Ah! Toi aussi, ma chère! – сказала Джейн ди Сан Фаустино. – Je t’ai vue de loin avec un tel visage ce jour-là. Je me suis dit tout de suite: ça y est, elle s’est cogné le petit juif[426].

– Что за необыкновенный город Рим! – сказал лорд Перт. – Здесь вечность витает в воздухе. Все становится легендарным, даже светские сплетни, вот и сэр Энтони Иден стал частью легенды. Il lui a suf d’un séjour d’une semaine dans la Ville Éternelle, pour entrer dans l’éternité[427].

– Qui, mais il en est sorti bien vite, le malin![428]

Это был золотой век для гольф-клуба, счастливые, драгоценные для Аквасанты дни. Потом пришла война, и course, поле, для гольфа превратилось в своеобразную paseo, аллею, где молодые римлянки гуляли под взглядами Галеаццо Чиано и его приближенных, держа сверкающие drives, клюшки, для гольфа в маленьких белых руках. Звезда Галеаццо, взошедшая в красноватых военных испарениях, быстро взлетела над горизонтом, и новый золотой век и по-новому счастливые, драгоценные дни вернулись в гольф-клуб, где все имена, манеры, взгляды и костюмы стали несколько излишне новыми и слишком ярко окрашенными, чтобы не вызывать подозрения, иногда и несправедливого, какое обычно вызывают мужчины и вещи слишком новые в этом слишком старом мире, где подлинность никогда не определялась ни новизной, ни молодостью. Сам чрезвычайно быстрый взлет Галеаццо и его двора был ярким признаком незаконности, в чем было невозможно ошибиться.

Уже уехали англичане, уехали французы, многие другие иностранные дипломаты собирались покинуть Рим, место англичан и французов заняли немецкие дипломаты, а на место старого свободного изящества и счастливой отрешенности пришел чувственный упадок нравов, определенное недоверие и неопределенный дискомфорт. Робкое улыбчивое изящество являла собой княгиня Анна Мария фон Бисмарк (ее шведское ясное лицо казалось вышитым по голубому шелку небес на фоне пиний, кипарисов и могил Аппиевой дороги) и другие молодые женщины немецкого посольства, к нему примешивались жеманность и скованность, тонкий сладостный скулеж и сожаление от ощущения себя иностранкой в Риме – городе, в котором любая другая иностранка чувствует себя римлянкой. Молодой двор Галеаццо Чиано был легкомысленным и расточительным, это был двор тщеславного и капризного вельможи, в который попадали только по женским рекомендациям, а покидали только из-за внезапной немилости правителя, это был рынок, где торговали улыбками, почестями, должностями и синекурами. Королевой двора, как водится, была женщина, однако не молодая и красивая фаворитка Галеаццо, а женщина, при которой сам Галеаццо был фаворитом, poulain, жеребчиком, которую римское общество приняло уже давно, хотя и не без упрямого сопротивления вначале, которая заняла определенное главенствующее положение при дворе, положение, доставшееся ей с фамилией, рангом, состоянием и ангельской душевной склонностью к интригам; беспокойное историческое чутье и осознание социальной значимости своего класса подавляли в ней изначально слабое и неуверенное политическое чутье.

Уже не оспариваемое положение «первой леди» Рима, замешательство, в котором по причине военной неразберихи и неуверенности в будущем оказалось римское общество, своего рода языческое отчаяние, которое зарождается в жилах старой католической аристократии с приближением любой угрозы, а также крушение моральных принципов и устоев, что является предвестником глубоких изменений, – все это помогло княгине Изабелле Колонне за короткое время превратить свой палаццо на площади Святых Апостолов в цитадель принципов вседозволенности, которые на политическом и светском поприще с новым живым блеском представлял граф Галеаццо Чиано и его двор. Это оказалось неожиданностью только для тех, кто не ведал о политической кухне римской знати в последние тридцать-пятьдесят лет, или для тех, кто, не будучи посвященным в «придворные тайны» цвета общества, не принимал в расчет истинное положение Изабеллы в римском свете.

То, что Изабелла на многие годы взяла на себя роль непреклонной весталки самых суровых принципов законности, не мешало тому, что la petite Sursock, маленькую Сурсок (так называли Изабеллу первое время после ее бракосочетания, когда она только приехала в Рим из Каира и Константинополя вместе с сестрой Матильдой, женой Альберто Теодоли), многие считали parvenue, выскочкой, и что в дорического ордера доме рода Колонна она представляла ордер коринфский. Затем, оказавшись перед лицом итальянской вседозволенности, которую Муссолини и его «революция» вознесли на пьедестал, Изабелла на несколько лет, вплоть до конкордата, взяла на вооружение сдержанность и с чистой улыбкой отошла, так сказать, «к окну». Она отрегулировала свои отношения с увиденной из окна палаццо Колонна «революцией», строго следуя этикету и протоколу, что позже послужило ей при составлении знаменитого контракта о сдаче внаем жилья несчастной миссис Кеннеди, которая долго жила квартиросъемщицей в апартаментах палаццо Колонна. В тот день когда Изабелла открыла свои двери Итало Бальбо, «законопослушный» Рим этому не удивился, и нельзя сказать, что эта новость привела к скандалу. Но, наверное, никто так и не понял истинных и тайных причин как изменившегося поведения Изабеллы, так и присутствия Итало Бальбо в салонах дворца на площади Святых Апостолов.

Не только для Изабеллы и римского общества, но и для всего итальянского народа война стала тем, что испанцы в тавромахии называют el momento de verdad, моментом истины, то есть моментом, когда человек стоит перед быком со шпагой в руке: в этот миг и проявляются verdad, истинные качества и человека, и стоящего перед ним животного. Все человеческое и животное тщеславие рассыпается в прах, человек в этот момент наедине со зверем наг и одинок, как и сам зверь. В начале войны, в тот самый момент истины, Изабелла тоже была одинока и беззащитна, но она распахнула массивные двери палаццо Колонна перед Галеаццо Чиано и его придворными, тем самым сделав очевидным свой окончательный выбор между принципами законопослушания и принципами вседозволенности и превратив дворец на площади Святых Апостолов в то, чем был парижский епископат во времена кардинала де Ретца, то есть в вертеп королевства; во дворце собиралось все двусмысленное и фальшивое, всплывшее на поверхность в последние годы того нового Рима и новой Италии, в которой Изабелла, взяв на себя роль кардинала де Ретца, правила как королева, не отказываясь, однако, от древней и сладостной коварной предрасположенности души к тирании, и где Галеаццо фигурировал скорее как средство этой тирании, но не как тиран.

Уже не было белых роз и красной зимней клубники – королевских даров первого урожая, которые до начала войны прибывали ежедневным авиарейсом из Ливии, присылаемые Итало Бальбо для украшения стола Изабеллы (Итало Бальбо был мертв, и мертвы были розы и зимняя клубника из Ливии), но были улыбающиеся лица, цветущие щеки, клубничные губы молодых дам, которые Изабелла предлагала в виде королевских даров первого урожая ненасытному тщеславию Галеаццо.

Во времена эфемерного правления Итало Бальбо записные красавцы-остряки Рима, остававшиеся такими же, какими их описывал еще Стендаль, сравнивали застолье Изабеллы с дорожкой для запуска в политический и светский полет, самый высокий и рискованный. Это оттуда Бальбо отправился в свой рейс через Атлантику, оттуда же он поднялся и в свой последний полет. Теперь стол Изабеллы, с того времени как им стал править Галеаццо, стал неким Алтарем Отечества, под тем столом не хватало только неопознанного трупа. (Хотя, кто знает, может, рано или поздно неопознанный труп там появится.) Ни одна молодая женщина, которой Галеаццо мог мимоходом полюбоваться на каком-нибудь приеме, ни один заметный иноземец, ни один амбициозный галантный кавалер, ни один денди из палаццо Киджи, страстно добивающийся продвижения по службе или теплого места в хорошем посольстве, не мог избежать обязанности, которой, в сущности, каждый добивался всеми возможными способами, а именно: заплатить Изабелле и Галеаццо положенную дань в виде праздничного венца из роз на их головы. Теперь избранные особы пересекали порог палаццо Колонна как тайные и в то же время явные сообщники, почти как заговорщики известного всем заговора. Приглашение во дворец Изабеллы уже не имело какой-либо подлинно светской значимости, разве только политическую. Но и в политической ценности приглашений на площадь Святых Апостолов многие обманывались.

Первой и, может быть, единственной среди всех, еще перед тем, как открыть ему двери палаццо Колонна, Изабелла поняла, что граф Галеаццо Чиано, молодой галантный министр иностранных дел, счастливый зять Муссолини, в политике внешней и внутренней не стоил ничего. Почему же тогда Изабелла подняла над палаццо Колонна знамя Галеаццо Чиано? Те, а их было немало, кто наивно упрекал ее в покровительстве Галеаццо только из-за светских амбиций (можно ли вообразить более смешное обвинение?) или в страсти к интригам, видимо, забыли, что «первая леди Рима», конечно же, не имела нужды улучшать свое положение в свете, тем более укреплять его, и что от союза с Галеаццо она могла только все потерять и ничего не приобрести. С другой стороны, известно, какой могла быть судьба союза, заключенного с графом Чиано. Нужно отдать справедливость светскому гению Изабеллы, величию ее социальной политики: никто, даже Муссолини, не смог бы царить в Риме, будучи против Изабеллы. В деле завоевания власти Изабелле нечему было учиться, она уже совершила свой поход на Рим, причем почти на двадцать лет раньше, чем Муссолини. И нужно признать, ей это удалось намного лучше.

Причины увлечения Изабеллы графом Галеаццо гораздо более сложны и глубоки. В стране, где общество шло к окончательному упадку и гибели, где принципы исторической, политической и социальной законности не пользовались больше авторитетом у народа, где классы, которым предназначено сохранять общественные устои, потеряли всякое уважение, в стране, которая (Изабелла чувствовала это своим безошибочным инстинктом рода Сурсоков) уже начала становиться самой большой восточной страной Запада («единственный восточный город мира, не имеющий европейского квартала» – это определение лорда Розбери с точки зрения политической Рим заслуживал больше, чем Неаполь), – в такой Италии только триумф принципов вседозволенности мог бы гарантировать мирное преодоление страшного социального кризиса, предопределенного и подготовленного войной, то есть реализацию высшего предназначения консервативных классов в периоды тяжелых социальных потрясений: спасения того, что можно спасти.

Вот от таких людей и раздался в адрес Изабеллы простодушный упрек в том, что она променяла высокую нравственность на вседозволенность. А на языке высшего света это значило, что она предпочла графа Галеаццо Чиано князю Пьемонтскому, который в глазах консервативных кругов олицетворял собой принципы нравственности, то есть законности и сохранения социального status quo, и был единственным человеком, способным гарантировать мирное преодоление кризиса в рамках конституции. Если и есть в Европе знатный и добродетельный человек, то это князь Пьемонтский, наследный принц Умберто Савойский. Его обаяние, красота и доброта, его улыбающаяся простота были именно теми качествами, которых итальянский народ ищет в своей знати. Ему не хватало некоторых других качеств, необходимых для выполнения той миссии, которую консервативные круги возлагали на него. Что же касается ума, то князь Пьемонтский обладал им в такой мере, что, по общему мнению, ему должно было его хватить. Что до чувства собственного достоинства, то было бы несправедливым отказать ему в наличии такового. Он обладал им, хотя и не совсем тем, которым, по мнению консерваторов, должен обладать в минуты опасности вельможа. На языке испуганных консерваторов выражение «чувство собственного достоинства» в приложении к родовитому человеку означает ту особую разновидность достоинства, которая обеспокоена спасением не только монархического принципа, конституционных институтов и интересов династии, но и всего того, что стоит за этим принципом, этими институтами и интересами – то есть всего социального устройства. С другой стороны, рядом с князем Пьемонтским не было человека, который разъяснил бы ему, что означает выражение «чувство собственного достоинства» для консерваторов в период тяжелого и опасного социального кризиса. Что касается княгини Пьемонтской, на которую многие возлагали большие надежды, то она была не тем человеком, с которым Изабелла могла найти понимание. В период тяжелого социального кризиса, когда не только королевское семейство с его династическими интересами, а абсолютно все втянуто в опасную игру, такая особа, как княгиня Изабелла Колонна, урожденная Сурсок, не могла допустить иного общения с княгиней Пьемонтской, кроме как основанного на равенстве сторон. Изабелла называла княгиню «фламандкой», и этот эпитет из ее едких уст вызывал в памяти образ одной из filles plantureuses, пышнотелых дев, фламандской живописи с огненными волосами, необъятными бедрами и с вялым и прожорливым ртом. Изабелла считала, что некоторые проявления в поведении княгини Пьемонтской определенно странны, по правде говоря, даже несколько неосмотрительны: ее знакомства с людьми, враждебными монархии, или даже с коммунистами, позволяли полагать, что княгиня Пьемонтская предпочитала прислушиваться к советам мужчин, более того – враждебных мужчин, а не к откровениям женщин и даже подруг. «У нее нет подруг, и она не склонна заводить их» – такой вывод сделала Изабелла, которая сильно расстроилась, но не за себя, а, разумеется, за la pauvre Flamande, бедную фламандку.

Ясно, что выбор Изабеллы между князем Пьемонтским и графом Галеаццо Чиано не мог не пасть на последнего. Но среди многих причин, заставивших ее предпочесть графа Чиано князю Пьемонтскому, была одна глубоко ошибочная. Что Чиано политически и исторически был самым искренним выразителем принципов вседозволенности, самым ярким представителем «прирученной революции», как называли ее консервативные слои (а прирученная революция всегда полезнее для социальной стабильности, чем разъяренная или просто бездеятельная реакция), в этом можно было не сомневаться. Но Изабелла допустила фатальную ошибку, пойдя на поводу у всеобщего убеждения, что Чиано мог бы стать противником Муссолини, мог бы олицетворять собой не только в действительности, но и в сознании итальянского народа единственно верную политику «спасения того, что можно спасти», то есть политику дружбы с Англией и Америкой, что он мог бы стать, если не «новым человеком», которого все ждали (Галеаццо был слишком молод, чтобы в тридцать шесть лет считаться новым человеком в стране, где новыми полагают только людей, перешедших семидесятилетний рубеж), то по меньшей мере человеком завтрашнего дня, тем, кого востребовала серьезность и неопределенность положения. Насколько эта ошибка была серьезной и чреватой последствиями, станет видно позже, как и то, что Изабелла явилась орудием Провидения (того самого Провидения, с которым она через Ватикан установила самые добрые отношения) для ускорения и придания стиля агонии приговоренного к гибели общества.

В заблуждение, что граф Галеаццо Чиано был противником Муссолини, человеком, на которого Лондон и Вашингтон взирали с доверием, впали многие, не одна только Изабелла. Сам Галеаццо, тщеславный и самодовольный оптимист, в глубине души был убежден, что пользуется симпатией у всего английского и американского общества, что, по расчетам Лондона и Вашингтона, является единственным в Италии человеком, способным принять (после неизбежного бесславного окончания войны) непростое наследство Муссолини и без непоправимых разрушений, бесполезного кровопролития и серьезных социальных волнений совершить переход от фашистского режима дуче к новому режиму, навеянному либеральной англосаксонской цивилизацией. Что, в конце концов, он единственный, кто может гарантировать Лондону и Вашингтону восстановление социального порядка, который Муссолини грубо нарушил и который война грозила до основания потрясти.

Да и как могла несчастная Изабелла не впасть в благородное заблуждение, когда в этой восточной по крови женщине, скорее египтянке, любовь к Англии составляла часть натуры, воспитания, привычек, моральных и материальных принципов? Поэтому она и стремилась найти или выдумать в других людях то, что глубоко и сильно чувствовала в себе и желала видеть в других. С другой стороны, в Галеаццо – в его натуре, характере, в манерах и внешних проявлениях, которые, казалось, обнаруживали в нем политика, – она открыла черты, внушающие ей доверие, возрождающие в сердце живые, великие надежды, чуть ли не создающие ощущение идеального родства между ней и графом Чиано, а были это недобрые восточные черты итальянского характера, прежде не проявлявшиеся так сильно, как когда критическое военное положение страны стало приближаться к своему фатальному исходу. У Галеаццо было много таких черт, еще более обострившихся, как он сам с удовлетворением сознавал, то ли из-за его не тосканских, а греческих корней (он родился в Ливорно, но его предки, простые рыбаки, владевшие несколькими жалкими лодками, пришли из Формии, что возле Гаэты; да и сам Ливорно – единственный из всех итальянских городов, где Восток со всей своей подлинной непосредственностью цветет пышным цветом), то ли из-за плохого воспитания, которое он получил от своей чудесной фортуны, то ли, наконец, из-за его типично восточного, как у паши, отношения к богатству, славе, власти и любви. Неслучайно Изабелла инстинктивно почувствовала в Галеаццо своего, одного из рода Сурсоков.

Так, за короткое время Изабелла стала вершителем политической жизни Рима, разумеется, в том совершенно светском смысле, какое имеет слово «политика» в высшем свете. На чей-то неискушенный взгляд, остановившийся на разных проявлениях ее улыбчивой дерзости, она могла показаться даже счастливой. Но это ее счастье, как всегда случается в силу непонятных обстоятельств в разложившемся обществе тревожных времен упадка, постепенно обретало черты морального безразличия, печального цинизма, точным отражением которых был маленький двор, собиравшийся за столом ее дворца на площади Святых Апостолов.

За этим столом собиралось все лучшее и худшее, что мог предложить Рим в отношении имен, манер, репутаций и нравов. Приглашения в палаццо Колонна составляли, пожалуй, предмет самых амбициозных, хотя и легко удовлетворяемых вожделений не только молодых женщин римского высшего света (уже начинали переступать фатальный порог забытые Венеры с юга, отпрыски ломбардских семейств, жительницы Пьемонта и Венеции, спустившиеся с Севера составить соперничество римским конкуренткам, и не одной удалось смешать в собственной утробе новую безродную кровь Чиано с благородной и знатной кровью семейств Т*, Ч* и Д*), но и мелких артисток «Чинечитта́», римской киностудии, к которым в последнее время как бы из-за некоторой совершенно прустовской утомленности или из-за кажущейся нужды в искренности, казалось, все больше тянуло графа Чиано.

С каждым днем увеличивалось количество «вдов Галеаццо», как называли тех наивных фавориток, впавших в немилость у легко воспламенявшегося и очень легко утомлявшегося как в делах государственных, так и в делах любовных графа Чиано, которые приходили излить свои слезы, свои признания и свою ревность на грудь Изабеллы. В назначенный день три раза в неделю между тремя и пятью пополудни Изабелла принимала «вдов Галеаццо», этот день окрестили «вдовьим днем». Она встречала «вдовиц» с распростертыми объятиями и улыбкой, словно поздравляя с тем, что им удалось избежать некоей опасности или некоей неожиданной удачи; казалось, она испытывала необычайную радость, единственное в своем роде удовольствие, болезненное, почти физическое наслаждение, когда вплетала свой несколько визгливый смех и слова неизмеримой радости в слезы и плач бедных «вдовиц», в которых было больше злобы, унижения и гнева, чем искреннего горя и глубокой любовной муки. Это были мгновения, когда злой гений Изабеллы, ее гений интриг и иллюзий взмывал к благородным высотам подлинного искусства, свободной игры, бескорыстной, почти невинной безнравственности: она смеялась, шутила, становилась жалостливой и плакала, но всегда с искрящимися радостью и удовольствием глазами, как бы проникаясь таинственной мстительностью за слезы гнева и унижений тех бедняжек. В искусстве этой игры Изабеллы materiam superabat opus[429]. Сокровенная тайна Изабеллы, которую недоброе любопытство Вечного города уже столько лет напрасно пыталось разгадать и выведать, могла быть раскрыта в такой момент чьим-то нескромным глазом, если бы патетичная сцена триумфа Изабеллы и «вдовьего» унижения потерпела стороннего наблюдателя; однако того немногого, что просачивалось из признаний какой-нибудь «вдовы», удивленной и озадаченной странной радостью Изабеллы, было вполне достаточно, чтобы пролить разоблачительный свет, мутный и сентиментальный, на таинственную натуру несчастной Изабеллы.

С каждым днем все более сгущалась вокруг Галеаццо и его элегантного и раболепного двора атмосфера безразличия, презрения и ненависти, определяющая, пожалуй, моральный климат всей несчастной Италии тех дней. Может быть, в определенные моменты и сама Изабелла чувствовала, как темнеет вокруг нее неясный горизонт, но она не видела того, чего не хотела видеть, целиком погруженная в свои химерические надежды, в построения своей благородной интриги, которая должна была дать Италии возможность преодолеть страшное, неизбежное испытание поражением и, как новой Андромеде, броситься искать спасения в любовных объятиях английского Персея. Все постепенно рушилось вокруг нее, и граф Чиано с каждым днем все более усугублял положение своими тщеславными выходками, своим непониманием реальной ситуации в стране, подтверждая тем самым то, что она (возможно, только она одна) уже давно поняла: влияние Галеаццо в Италии – ничтожно, в политике он играет исключительно формальную, декоративную роль. Однако все это еще не могло посеять в ее душе горечь и недоверие, раскрыть ей глаза, подтолкнуть к осознанию своей фатальной ошибки, все это приводило лишь ко все более глубокому погружению в великолепную иллюзию и давало новые основания для гордости за Чиано. Галеаццо – человек завтрашнего дня, и какое имело значение, если он не был человеком дня сегодняшнего? Изабелла была единственной, кто еще верил в него. Этот милый богам молодой человек, человек, которого щедрые и завистливые боги с избытком одарили удивительными качествами и еще более удивительным везением, однажды мог бы спасти Италию, он мог бы сквозь языки пламени пронести ее на руках к безопасному и щедрому лону Англии. В эту свою апостольскую миссию Изабелла вложила огонь Флоры Макдональд[430].

Ничто не могло отвратить ее от заблуждения, что Галеаццо (благодаря умелой и неутомимой пропаганде Изабеллы в Ватикане, – где с самого начала войны нашел себе убежище посол Его Британского Величества при Святом Престоле Осборн, – Лондон и Вашингтон знали, какой любовью и уважением окружил графа Чиано итальянский народ) был единственным человеком, на которого могла рассчитывать английская и американская политика в Италии, человеком, на которого Лондон и Вашингтон могли тайно положиться в день подведения итогов, в тот день, который англичане называют the morning after the night before[431]. Даже осмотрительность ее многочисленных влиятельных друзей в Ватикане, их сильные сомнения, советы быть умереннее и покладистее, их поджимания губ и покачивания головой, даже ледяная сдержанность английского посла Осборна не могли заставить ее прозреть. Если бы кто-нибудь сказал ей: «Галеаццо слишком дорог богам, чтобы мочь надеяться на спасение», если бы кто-нибудь открыл, какая завидная судьба, высокая доля отпущена завистливыми богами тем, кого они любят больше всего, и сказал ей: «Судьба Галеаццо – быть агнцем Муссолини в грядущую Пасху, и только с этой целью он его вскармливает», Изабелла огласила бы залы палаццо Колонна своим хриплым смехом: «Mais, mon cher, quelle idée!»[432] Боги тоже слишком любили Изабеллу.

В последнее время, когда война стала показывать свое истинное лицо, свое таинственное обличье, некое печальное сообщничество стало зарождаться между Изабеллой и Галеаццо, оно неосознанно вело их ко все более открытому моральному попустительству, к тому фатализму, что рождается от слишком долгой привычки к иллюзиям и взаимному обману. Регулирующий их отношения закон был, пожалуй, тем же самым, что правил на приемах и галантных празднествах в палаццо Колонна, это был не прустовский закон Фобура Сен-Жермена, не новый закон Мейфэра, не еще более новый закон Парк-авеню, а легкий и щедрый закон Beaux quartiers, кварталов знати, Афин, Каира и Константинополя. Это был закон всепрощения; основанный на капризах и скуке, он был милостив к любому сомнению совести. В этом развращенном дворе, раболепной королевой которого была Изабелла, Галеаццо играл роль скорее восточного паши – розоватого и упитанного, улыбающегося и деспотичного, а чтобы соответствовать рахат-лукумовской обстановке палаццо Колонна, ему не хватало, пожалуй, только туфель с загнутыми носами и чалмы.

После длительного отсутствия, проведя год с небольшим на русском фронте, на Украине, в Польше и Финляндии, однажды утром я наконец вернулся в гольф-клуб в Аквасанте. Я устроился в углу террасы, и странное чувство дискомфорта и беспокойства овладело мной при взгляде на медленные, неуверенные движения игроков на далеком гребне невысоких холмов, которые на фоне пиний и кипарисов, украшавших могилы Горациев и Куриациев, мягко двигались навстречу красным аркам акведуков. Было утро ноября 1942-го, пригревало солнце, влажный ветер доносил с моря густой запах водорослей и трав. Невидимый самолет жужжал в голубом просторе, его рокот падал с неба, как звонкая пыльца. Всего несколько дней назад я вернулся в Италию после долгого лечения в клинике Хельсинки, где перенес серьезную операцию, лишившую меня сил. Ходил я, опираясь на трость, а вид имел бледный и изнуренный. Игроки в гольф маленькими группами начинали возвращаться в клуб. Красавицы палаццо Колонна, денди из бара «Эксельсиора», ироничный штат сдержанных молодых секретарей из палаццо Киджи, резиденции итальянского Министерства иностранных дел, проходили мимо, приветствуя меня улыбкой, некоторые были удивлены, увидев меня: они не знали о моем возвращении в Италию и думали, что я еще в Финляндии. Увидев меня бледным и измученным, они на миг останавливались спросить, как я поживаю, не холодно ли было в Финляндии и надолго ли я приехал в Рим, или, может, скоро опять собираюсь возвращаться на финский фронт. Стакан мартини дрожал в руке, я был еще слаб, отвечал «да» или «нет» и смотрел в их лица, смеясь про себя, пока не подошла Паола, и мы сели за столик возле окна в стороне ото всех.

– Ничего не изменилось в Италии, правда? – спросила меня Паола.

– О нет, в Италии все изменилось, – сказал я, – просто невероятно, как все изменилось.

– Странно, я ничего не заметила, – сказала Паола.

Она смотрела в сторону двери, потом вдруг воскликнула:

– Вот Галеаццо, ты находишь, что и он изменился?

Я ответил:

– Галеаццо тоже изменился. Все изменились. Все с ужасом ждут, когда наступит великий Koppârott, великий Kaputt, – все ждут великого Кота.

– Чего ждут? – воскликнула Паола, широко раскрыв глаза.

Вошел Галеаццо. Потирая руки, он на секунду остановился на пороге, поджав губы, рассмеялся, задрал подбородок, поприветствовал кого-то, широко раскрыл глаза, сердечно улыбнулся, не разжимая, однако, губ, потом окинул долгим взглядом женщин, коротким – мужчин. Не переставая потирать руки и вертя головой направо и налево, выпятив грудь вперед и подобрав живот, пытаясь тем самым скрыть свою полноту, он пересек зал и сел за стол в углу, где к нему тотчас же присоединились Сиприен дель Драго, Бласко д’Айета и Марчелло дель Драго. Притихшие при его появлении до приглушенного бормотания голоса́ вновь стали громче, все принялись звучно перебрасывать фразы от одного стола к другому, как с одного берега реки на другой. Все называли друг друга по именам, обращаясь с одного конца зала в другой, и оборачивались к Чиано, чтобы убедиться, что не остались незамеченными и не услышанными им, поскольку только на него и были рассчитаны все эти громкие призывы, легкие радостные взвизги, эти улыбки и порхающие взгляды. Время от времени Галеаццо поднимал голову и вступал в общий разговор, он громко говорил, пристально глядя то на одну молодую женщину, то на другую (его взгляд совсем не останавливался на мужчинах, как будто в помещении были одни только женщины), улыбался, лукаво заигрывал, делал знаки поднятой бровью или мясистыми отвислыми губами с кокетством, на которое женщины отвечали излишне громким смехом, наклонившись к столу, откинув голову назад, чтобы лучше слышать, и исподтишка ревниво оглядываясь и присматривая одна за другой.

За столом рядом с нашим сидели Лавиния, Джанна, Жоржетт, Анна Мария фон Бисмарк, князь Отто фон Бисмарк и два молодых секретаря из палаццо Киджи.

– Сегодня с утра у всех довольный вид, – сказала Анна Мария фон Бисмарк, обращаясь ко мне. – Есть какие-то новости?

– Что может быть нового в Риме? – ответил я.

– Я снова в Риме. Вот вам и новость, – сказал Филиппо Анфузо, подходя к столу фон Бисмарка.

Филиппо Анфузо приехал в то утро из Будапешта, куда был послан недавно, чтобы заменить посла Джузеппе Таламо в посольстве королевства Италии.

– О Филиппо! – воскликнула Анна Мария.

– Филиппо, Филиппо! – послышалось вокруг.

Анфузо с улыбкой поворачивался ответить на приветствия, у него, как всегда, был растерянный вид, он крутил головой, как если бы ему мешал фурункул на шее, и, как всегда, он не знал, куда девать свои руки: то опускал их вдоль туловища, то совал в карманы. Его словно вырезанное из дерева лицо блестело, как будто его недавно покрыли лаком, черный цвет его блестящих волос казался слишком черным даже для такого человека и посла, как он. Он смеялся, его очень красивые и немного таинственные глаза сверкали, он смеялся и хлопал ресницами с обычным для него томным и сентиментальным видом. Единственным его слабым местом были колени: вывернутые внутрь, они касались друг друга, и он молча страдал от этого. «Филиппо, Филиппо!» – кричали все вокруг. Я заметил, что Галеаццо запнулся на средине фразы, поднял на Анфузо глаза и нахмурился. Он ревновал. Я удивился, что он мог ревновать к Анфузо. Слабым местом Чиано тоже были колени, они выворачивались так, что соприкасались. Общим у Галеаццо и Филиппо было одно – колени.

– Американцы высадились вчера в Алжире, – сказал Анфузо, садясь между Анной Марией и Лавинией за стол фон Бисмарков, – вот объяснение того, что все сегодня так счастливы.

– Taisez-vous, Filippo, ne soyez pas méchant[433], – сказала Анна Мария.

– Справедливости ради нужно отметить, что все были так же счастливы, когда Роммель захватил Эль-Аламейн, – сказал Анфузо.

Четыре месяца назад, в июне, когда итальянские и немецкие войска по приказу Роммеля подошли скорым маршем к Эль-Аламейну и, казалось, должны с минуты на минуту войти в Александрию и Каир, Муссолини в форме маршала империи в спешке вылетел на египетский фронт, везя в своем багаже знаменитый «меч Ислама», которым несколько лет назад его торжественно одарил Итало Бальбо, губернатор Ливии. В свиту Муссолини входил также губернатор Египта, которого дуче должен был с великой помпой ввести в эту должность в Каире. Губернатором Египта был назначен Серафино Маццолини, бывший посол Италии в Египте, он тоже в великой спешке отбыл самолетом в Эль-Аламейн в сопровождении целой армии секретарей, машинисток, переводчиков, экспертов по арабским вопросам и блестящего генерального штаба, уже переполненного ругающимися, кусающими друг друга и оглушающими ливийскую пустыню шумом своих ревнивых и капризных жалоб любовниками, мужьями, братьями и кузенами фавориток Галеаццо Чиано и несколькими гордыми и меланхоличными, уже впавшими в немилость любовниками Эдды. Ливийская война, говорил Анфузо, не приносила счастья фаворитам гаремов Эдды и Галеаццо: всякий раз, когда англичанам удавалось продвинуться по пустыне вперед, кто-нибудь из этих придворных персонажей попадал к ним в плен. Тем временем поступавшие из Эль-Аламейна новости дали нетерпеливому Муссолини возможность совершить триумфальное вступление в Александрию и Каир, за что разозлившийся Роммель отказывался принять его. «Зачем он явился сюда? – говорил Роммель. – Кто его послал?» Уставший ждать Муссолини шагал взад-вперед перед бедным губернатором Египта, онемевшим и бледным. В Риме еще кровоточили и саднили раны у тщеславных придворных палаццо Киджи и палаццо Колонна после назначения губернатором Египта Серафино Маццолини, и главным вопросом для многих было не завоевание Египта, а то, как помешать Серафино Маццолини заполучить Каир. Тогда все верили в англичан. Сам Чиано, хотя и по другим причинам, не был доволен тем, как шли дела, и выставлял напоказ свою ироничную недоверчивость. «Ах, вот как! В Каир!» – восклицал он, имея в виду, что Муссолини никогда туда не попадет. Но в сущности, единственным приятным фактом для Галеаццо на фоне многих неприятностей в те победные для Эль-Аламейна дни был, по словам Анфузо, отъезд Муссолини из Рима хотя бы на несколько дней: «наконец-то он не будет надоедать».

– Отношения между Чиано и Муссолини, – заметил я, – не кажутся очень уж хорошими даже сегодня, по крайней мере так говорят в Стокгольме.

– Il souhaite peut-être à son beau-père quelque petite défaite[434], – сказал Анфузо, подражая марсельскому акценту.

– Vous n’allez pas prétendre que la guerre, pour eux, n’est qu’une questione de ménage[435], – сказала Анна Мария.

– Hélas! – воскликнул Филиппо, глубоко вздохнув и подняв свои красивые глаза вверх.

– У Сиприен сегодня скучающий вид, – сказала Жоржетт.

– Сиприен слишком остроумна, – сказал Анфузо, – чтобы находить Галеаццо интересным.

– В сущности, это верно: Галеаццо, если разобраться, скучный человек, – сказала Анна Мария.

– Je le trouve, au contraire, très spirituel et très amusant[436], – сказал князь Отто фон Бисмарк.

– Он, без сомнения, значительно более интересен, чем фон Риббентроп, – сказал Филиппо. – Знаете, что говорит фон Риббентроп о Галеаццо?

– Naturellement, – сказал обеспокоенным голосом Отто фон Бисамрк.

– Non, vous ne le savez pas, – сказала Анна Мария. – Racontez donc[437], Филиппо.

– Фон Риббентроп говорит, что Галеаццо был бы великим министром иностранных дел, если бы не занимался внешней политикой.

– Для министра иностранных дел, – сказал я, – нужно признать, он занимается ею совсем немного. Его ошибка в том, что он слишком много занимается политикой внутренней.

– Совершенно верно, – сказал Анфузо, – он только этим и занимается с утра до вечера. Его приемная стала филиалом министерства внутренних дел и управления фашистской партии.

– Назначение префекта или федерального секретаря, – сказал один из двух секретарей министерства иностранных дел, – его больше волнует, чем назначение посла.

– Мути был его ставленником, – добавил второй.

– А теперь они ненавидят друг друга до смерти, – сказал Анфузо. – Полагаю, их отношения испортились после назначения графа Маджистрати послом в Софию.

– А при чем здесь Мути? – спросил фон Бисмарк.

– Чиано занимался внутренней политикой, а Мути – политикой внешней, – ответил Филиппо.

– Галеаццо – странный человек, – сказал я, – он тешит себя иллюзией, что популярен в Америке и Англии.

– Это еще что, – сказал Анфузо, – он считает себя очень популярным и в Италии!

– Si ça lui fait plaisir[438], – сказал фон Бисмарк.

– Moi, je l’aime beaucoup[439], – сказала Анна Мария.

– Si vous croyez que cela changera le cours de la guerre![440] – сказал Анфузо, смешавшись и покраснев.

Анна Мария улыбнулась и посмотрела на Анфузо:

– Vous aussi vous l’aimez beaucoup, n’est-ce pas, Filippo?[441]

– Je l’aime beaucoup, naturellement, mais à quoi cela sert-il? Si j’étais sa mère je tremblerais pour lui[442], – сказал Анфузо.

– Pourquoi ne tremblez-vous pas pour lui, si vous l’aimez?[443] – спрсила Анна Мария.

– Je n’ai pas le temps. Je suis trop occupé à trembler pour moi-même[444].

– Да что с вами со всеми сегодня? – сказала Лавиния. – Может, это война вас сделала такими нервными?

– Война? – переспросил Анфузо. – Какая война? Людям плевать на войну. Вы видели плакаты, развешенные по приказу Муссолини на всех стенах и заборах?

Везде висели большие трехцветные плакаты, на которых огромными буквами было написано: «Мы воюем».

– Он правильно сделал, напомнив нам об этом, – добавил Анфузо, – потому что все уже забыли о войне.

– L’état d’esprit du peuple italien dans cette guerre est vraiment très curieux[445], – сказал князь Отто фон Бисмарк.

– Я задаюсь вопросом, – сказал Анфузо, – на кого свалил бы ответственность Муссолини, если дела на войне пошли бы плохо?

– На итальянский народ, – сказал я.

– Нет, Муссолини никогда не сваливает ответственность на многие головы. Ему нужна только одна голова. Одна из тех, что словно нарочно создана для таких вещей. Он свалил бы все на Галеаццо. Если нет, то что ему тогда здесь делать, Галеаццо? Муссолини держит его только для этого. Посмотрите на его голову, разве она не для этого создана?

Все обратили взгляды на графа Чиано, на его круглую, слегка припухшую, немного крупноватую голову.

– Un peu trop grande pour son âge[446], – сказал Анфузо.

– Vous êtes insupportable, Filippo[447], – сказала Анна Мари.

– Я считал, что ты дружишь с Галеаццо, – сказал я Анфузо.

– У Галеаццо нет друзей, и они ему не нужны. Он не знает, что с ними делать. Он презирает их и обращается с ними как с лакеями, – сказал Филиппо, потом со смехом добавил: – Ему достаточно дружбы с Муссолини.

– Mussolini l’aime beaucoup, n’est-ce pas?[448] – сказала Жоржетт.

– Oh, oui, beaucoup![449] – сказал Анфузо. – В феврале 1941 года во время злополучной греческой кампании Галеаццо поручил мне позвонить в Бари обсудить министерские дела. Это был очень тяжелый для Чиано момент. В то время он был подполковником, командовал эскадрильей бомбардировщиков, что базировалась на аэродроме в Палезе под Бари. Муссолини его очень раздражал, он называл его «упрямцем». В те дни у Муссолини была встреча в Бордигере с Франко и Серрано Суньером. Галеаццо в последний момент, уже стоящему с чемоданом в руках, было приказано остаться дома. Он сказал мне: «Муссолини меня ненавидит». В тот же вечер Эдда позвонила ему и сказала, что их старший сын Фабрицио тяжело заболел. Известие глубоко взволновало Галеаццо. Он расплакался, потом сказал мне: «Он ненавидит меня, ничего не поделаешь, он меня ненавидит, – затем добавил: – Он всегда не любил меня, этот человек».

– Не любил? – сказала, смеясь, Лавиния. – О Боже, как мужчины самонадеянны!

– Если не ошибаюсь, Галеаццо тогда чуть не подал в отставку, – сказала Джанна.

– Галеаццо никогда не уйдет добровольно, – сказал Анфузо. – Он слишком любит власть. Il couche аvec son fauteuil de ministre, comme avec une maîtresse. Со своим министерским портфелем он ложится в постель, как с любовницей. Он дрожит от страха при мысли, что его в любой момент вышвырнут вон.

– В те дни в Бари, – сказал я, – у Галеаццо была еще одна причина бояться. Именно в те дни на встрече в Бреннеро Гитлер передал Муссолини меморандум Гиммлера против Галеаццо.

– А не был ли этот меморандум направлен скорее против Изабеллы Колонны? – сказала Анна Мария.

– Qu’en savez-vous?[450] – спросил ее Отто фон Бисмарк с легким беспокойством в голосе.

– Tout Rome en a parlé pendant un mois[451], – ответила Анна Мария.

– Это был очень неприятный момент для Галеаццо, – сказал Анфузо. – Даже самые близкие друзья отвернулись от него. Бласко д’Айета сказал мне по этому поводу, что, выбирая между Галеаццо и Изабеллой, он встал бы на сторону Изабеллы. Я ответил ему: «А между Гитлером и Изабеллой?» Ясно, речь не шла о том, что нужно обязательно выбирать между графом Галеаццо Чиано и княгиней Изабеллой Колонной, но люди так думают. Однажды утром Галеаццо попросил меня прийти к нему домой. Было непривычно рано, около восьми. Я застал его в ванной. Он вышел из ванны и, растираясь полотенцем, сказал мне: «Фон Риббентроп нанес мне удар в спину. За Гиммлером стоит фон Риббентроп. Кажется, в этом меморандуме просят моей головы. Если Муссолини отдаст мою голову фон Риббентропу, он покажет себя таким, каким мы все его знаем, – подлым трусом». Потом, прижимая обеими руками свой голый живот, добавил: «Надо немного похудеть». Растершись насухо, он отбросил халат, встал голым перед зеркалом и принялся приглаживать волосы пучком травы, которую ему прислали из Шанхая: эту траву китайцы используют вместо бриллиантина. «Хорошо еще, – сказал он, – что я не министр иностранных дел Китайской Республики, – и добавил: – Ты знаешь Китай не хуже меня, это удивительная страна, но подумай, что ждало бы меня, попади я в Китае в немилость». И он принялся описывать мне китайскую казнь, которую ему случилось видеть на улицах Пекина. С привязанного к столбу приговоренного срезают по кусочку все мясо, оставляя нетронутыми нервные волокна, артерии и вены. Человек становится своего рода каркасом из костей, вен и артерий, сквозь который пролетают мухи и сквозят лучи солнца. Подвергаемый такой казни человек может прожить несколько дней. На самых страшных деталях Галеаццо останавливался с мучительным удовольствием и весело смеялся. Чувствовалось желание казаться жестоким и одновременно страх и бессильная ненависть. «Муссолини придумал казнь значительно более жестокую, чем китайская, это пинок под задницу», – говоря это, он потрогал свой зад. «Беда не в самом по себе пинке, – сказал он, – а в его ожидании, в постоянном, непрекращающемся ожидании, ежедневном, ежечасном, ежеминутном». Я в шутку сказал ему, что и он и я, по счастью, предусмотрительно обзавелись упитанными задницами. Галеаццо помрачнел и, ощупывая свой зад, спросил: «Моя задница тебе действительно кажется упитанной?» Его очень расстроило известие, что у него жирная задница. Уже одеваясь, он сказал мне: «Муссолини никогда никому не отдаст мою голову. Он боится. Он прекрасно знает, что все итальянцы за меня. А итальянцы знают, что я единственный на всю Италию имею мужество противостоять Муссолини». Он упивался этой иллюзией, и не мне было разубеждать его, поэтому я промолчал. С тех пор он искренне убежден, что сопротивляется Муссолини. В действительности Галеаццо дрожит с утра до вечера в страхе получить пинок под зад. Перед Муссолини Галеаццо, как и остальные, как и все мы, – запуганный лакей. Всегда с львиной отвагой говорит ему «да». А за спиной Муссолини он ничего не боится. Если бы у Муссолини была пасть на спине, Галеаццо без колебаний сунул бы в нее голову, как это делают укротители с кровожадным зверем. Говоря о войне, о Муссолини, о Гитлере, он рассказывает вещи порой самые удивительные, в выдумке и остроумии ему не откажешь. Некоторые политические ситуации он оценивал как человек, знающий свое дело и кое-какие чужие дела. Однажды я спросил его, что он думает о вероятном исходе войны.

– И что он вам ответил? – спросил Отто фон Бисмарк с ироничной улыбкой.

– Что еще нельзя сказать, кто выиграет войну, но уже известно, кто ее проиграл.

– И кто же? – спросил фон Бисмарк.

– Польша и Италия.

– Не слишком интересно, кто проиграет, – сказала Анна Мария, – интереснее знать, кто выиграет.

– Не будьте такой прямолинейной, – сказал Анфузо. – Это государственная тайна. Не правда ли, это государственная тайна? – обратился он к фон Бисмарку.

– Naturellement, – сказал князь Отто фон Бисмарк.

– В своих суждениях Галеаццо иногда бывает очень неосмотрительным, – сказал Филиппо Анфузо. – Если бы стены его кабинета в палаццо Киджи и стол Изабеллы умели бы говорить, Муссолини и Гитлер услышали бы кое-что пикантное.

– Ему надо быть поосторожнее, – сказала Жоржетт, – ведь стол Изабеллы – говорящий.

– Encore cette vieille histoire![452] – сказал фон Бисмарк.

Когда в начале 1941 года на встрече в Бреннеро Гитлер передал Муссолини направленный против Галеаццо меморандум Гиммлера, эта новость вызвала в римском свете сначала удивление, потом страх, а потом открытое и злорадное удовлетворение. Но за столом Изабеллы над меморандумом смеялись как над плохой шуткой нерадивой, распоясавшейся прислуги. «Гитлер, да он goujat[453]», – говорила Изабелла. В действительности меморандум метил не так в графа Чиано, как в княгиню Изабеллу Колонну, которую Гиммлер назвал «пятой колонной». В нем со скрупулезной точностью слово в слово и день в день излагались все беседы за столом Изабеллы, и не только слова Галеаццо, Эдды и Изабеллы, замечания особ, известных своим именем, социальным положением в государственных органах или политическим влиянием, не только суждения о войне или о военно-политических промахах Гитлера и Муссолини, Чиано или иностранных дипломатов, часто посещавших палаццо Колонна, – в нем приводились даже светские сплетни, женское злословие, невинные слова о второстепенных лицах, таких, как Марчелло ди Драго или Марио Панса. Острые словечки Эдды о том или ином персонаже, о Гитлере, фон Риббентропе, фон Макензене, рассказы о ее частых поездках в Будапешт, Берлин и Вену; нескромные замечания Чиано о Муссолини или Франко, о Хорти или Павеличе, о Петене или Антонеску; беспощадные суждения Изабеллы о вульгарных любовницах Муссолини и ее горькие предсказания об исходе войны вместе с забавными флорентийскими сплетнями Сандры Спаллетти и скандальными историями каких-то молодых немецких или итальянских артисток с «Чинечитта́», о любовных похождениях Геббельса и Паволини – все это составляло предмет подробнейшего отчета. Бо́льшая часть в нем была посвящена любовной жизни Галеаццо, его непостоянству, ревности его фавориток, развращенности его маленького двора. Что спасло графа Чиано от гнева Муссолини, так это честь, которой была удостоена в меморандуме Гиммлера Эдда. Доклад мог бы привести к гибельным для Галеаццо последствиям, если бы не содержал ни одного слова против Эдды, ни слова о ее любовных историях, об опасных связях ее подруг, о скандалах в Кортине д’Ампеццо и на Капри. Обвинения против своей дочери вынудили Муссолини защищать и своего зятя. Меморандум Гиммлера, однако, посеял сомнения в среде придворных Галеаццо и Изабеллы. Кто сообщил Гиммлеру все детали? Слуги палаццо Колонна? Дворецкий? Кто-то из любовников Изабеллы и Галеаццо? Назывались разные имена; под подозрение попала молодая отвергнутая любовница, чья гордость была уязвлена сместившей ее соперницей. Каждая «вдовица» была тщательно допрошена, осмотрена и обыскана.

– En tout cas, ce n’est ni vous ni moi[454], – сказала Изабелла графу Чиано.

– Moi, sûrement pas[455], – ответил Галеаццо.

– Quelle histoire![456] – сказала Изабелла, воздев глаза к расписанному Пуссеном потолку.

Единственным последствием меморандума Гиммлера стало временное удаление Галеаццо из Рима: он был отправлен в Бари, в эскадрилью бомбардировочной авиации, базирующуюся на аэродроме в Палезе, и на какое-то время в залах палаццо Колонна и палаццо Киджи о нем стали говорить, только понизив голос или с показным безразличием (но Изабелла, хоть и была глубоко уязвлена его «я здесь ни при чем», в глубине сердца оставалась верной Галеаццо, ce n’est pas à son âge qu’une femme peut se tromper[457]); о нем говорили не как о впавшем в немилость, а как о человеке, которого она может настигнуть в любой момент. Выражаясь спортивной терминологией, the ball wasn’t now at his foot[458].

– Je parie, – сказала Анна Мария, грациозно повернувшись к Филиппо Анфузо, – que dans le rapport de Himmler il n’y avait pas un seul mot sur vous[459].

– Il y avait toute une page sur mа femme et cela suft[460], – ответил со смехом Анфузо.

– Toute une page sur Maria? Ah! Pauvre Maria, quel honneur![461] – сказала Жоржетт без тени злорадства.

– Et sur moi? Est-ce qu’il y avait aussi toute une page sur moi?[462] – смеясь, спросила Анна Мария.

– Ваш вопрос, – ответил я, – того же свойства, что и заданный мне однажды генералом Шобертом.

Это было на Украине в первые месяцы русской кампании. Генерал фон Шоберт пригласил меня на ужин в штаб-квартиру командования армией, за столом нас было человек десять. Фон Шоберт спросил меня, что я думаю о положении немецкой армии в России. «Мне кажется, – ответил я, намекая на итальянскую пословицу, – что немецкая армия в России похожа не на цыпленка в пакле, а на цыпленка в степи».

– Ah! Mon Dieu! – воскликнула Анна Мария.

– Très amusant[463], – сказал фон Бисмарк, улыбаясь.

– Ты уверен, – сказал Филиппо Анфузо, – что генерал фон Шоберт понял, что ты хотел сказать?

– Надеюсь, понял.

Генерал фон Шоберт бывал в Италии и немного говорит по-итальянски. Но когда переводчик лейтенант Шиллер, выбравший себе немецкую национальность, хотя сам он урожденный тиролец из Мерано, пытаясь передать смысл этой итальянской пословицы, перевел мой ответ, генерал фон Шоберт сурово, с недоумевающим упреком спросил меня, как это так, что в Италии цыплят держат в пакле.

– Мы не держим их в пакле! – ответил я. – Это народная поговорка говорит о том, в какую передрягу попадает бедняга цыпленок, если ему вздумается забраться в паклю.

– У нас в Баварии, – сказал генерал фон Шоберт, – цыплят разводят в опилках или в соломенной сечке!

– Но у нас в Италии цыплят тоже выращивают в опилках или в соломе!

– Тогда почему вы говорите о пакле? – спросил генерал фон Шоберт и наморщил лоб.

– Да это всего-навсего поговорка, так говорят! – ответил я.

– Хм, странно… – сказал генерал.

– У нас в Восточной Пруссии цыплят разводят в песке, это очень рационально и недорого, – сказал полковник Генерального штаба Старк.

– И у нас в Италии в местах с песчаной почвой тоже держат цыплят в песке! – ответил я.

Я начинал потеть и тихо попросил переводчика, ради Бога, помочь мне выпутаться из этой истории. Шиллер улыбался и смотрел на меня искоса, как бы желая сказать: «Сам влип в историю, а мне тебя выпутывать!»

– Если это так, – сказал генерал фон Шоберт, – я не понимаю, при чем здесь пакля. Понятно, что это пословица, но в каждой пословице всегда есть доля правды. И, несмотря на ваши утверждения об обратном, это значит, что в Италии кое-где цыплят таки выращивают в пакле, а это метод нерациональный и жестокий.

Он буравил меня суровым взглядом, в котором начинал гореть мерцающий огонек недоверия и презрения. Я хотел ответить ему: «Да, господин генерал, я не осмеливался сказать, но истина в том, что цыплят в Италии выращивают в пакле, и не в некоторых районах, а везде: в Пьемонте, в Ломбардии, в Тоскане, в Умбрии, в Калабрии, на Сицилии, – везде, во всей Италии; и не только цыплят, но и детей, все итальянцы выращены в пакле. Разве вы не знали, что все итальянцы выросли в пакле?» Тогда, может быть, он понял бы меня, а может, и поверил бы, но никогда бы не догадался, насколько правдивы были бы мои слова. А пока я обливался потом и повторял, что нет, это неправда, что нигде в Италии не выращивают цыплят в пакле, что так говорят в народе, что это народная поговорка, ein Volkssprichwort. Но здесь майор Ханбергер, уже давно пристально смотревший на меня стеклянным серым взглядом, холодно сказал мне:

– Тогда объясните мне, при чем здесь степь? Ладно, пакля, вы прекрасно объяснили вопрос с паклей. Но степь? При чем здесь степь? Was hat die Steppe mit den Kücken zu tun?[464]

Я повернулся к переводчику, моля о помощи, взглядом прося его избавить меня, ради Бога, от этой новой, еще более серьезной опасности, но с ужасом заметил, что Шиллер тоже начал потеть, что лоб его тоже покрылся испариной, а лицо побледнело; я испугался, оглянулся вокруг, увидел, как все буравят меня суровым взглядом. Пропал, подумал я, и принялся повторять еще раз, два и три раза, что речь идет о поговорке, о народном присловье, о простой игре слов.

– Хорошо, – сказал майор Ханбергер, – но я не понимаю, при чем здесь степь с цыплятами.

Начиная раздражаться, я бесстрастно ответил, что немецкая армия в России – совсем как цыпленок в степи, не больше и не меньше, именно как цыпленок в степи.

– Хорошо, – сказал майор Ханбергер, – но я не понимаю, что странного в цыплятах в степи. В каждой украинской деревне много кур, а поэтому и цыплят, и мне это не кажется странным. Цыплята как цыплята, хоть и в степи.

– Нет, – ответил я, – эти цыплята не такие.

– Не такие? – сказал майор Ханбергер, удивленно глядя на меня.

– В Германии, – сказал генерал фон Шоберт, – наука разведения кур достигла неизмеримо больших высот, чем в Советском Союзе. И очень вероятно поэтому, что степные цыплята значительно уступают в качестве немецким цыплятам.

Полковник Старк изобразил на листке бумаги образцовый курятник, разработанный в Восточной Пруссии; майор Ханбергер вспомнил многочисленные статистические данные, и понемногу беседа превратилась в настоящую лекцию о научном подходе в выращивании цыплят, в которой приняли участие остальные офицеры. Я молча вытирал со лба пот, а генерал фон Шоберт, полковник Старк и майор Ханбергер внимательно смотрели на меня, прерывали свою лекцию и говорили, что так и не поняли, что может быть общего между немецкими солдатами и цыплятами; остальные офицеры смотрели на меня с глубоким презрением, пока генерал фон Шоберт не встал и не сказал:

– Schluss![465]

Все встали из-за стола, вышли и разбрелись по улицам городка каждый к своему ночлегу. К зеленоватому небу поднимался круглый, желтоватый луч света. Прощаясь со мной, переводчик Шиллер сказал:

– Надеюсь, вы поняли, что с немцами острить не надо!

– Ach so! – ответил я подавленно и побрел спать. Но заснуть не мог: миллионы цикад трещали в ночной тьме, мне казалось, я слышу писк миллионов цыплят в бескрайней степи. Уснул я, когда уже пели петухи.

– C’est adorable![466] – воскликнула Анна Мария, хлопая в ладоши.

Все смеялись, а князь Отто фон Бисмарк смотрел на меня странным взглядом:

– Vous avez beaucoup de talent, – сказал он, – pour raconter de jolies histoires. Mais je n’aime pas vos poussins[467].

– Moi, je le adore![468] – сказала Анна Мария.

– А вам я могу сказать правду, – сказал я, обращаясь к Отто фон Бисмарку, – в Италии цыплят выращивают в пакле. Но это та правда, о которой нельзя говорить. Не будем забывать, что мы воюем.

В этот момент к столу подошел Марчелло дель Драго.

– Воюем? – сказал он. – Вы еще говорите о войне? Нельзя ли о чем-нибудь другом? Война уже не в моде.

– Oui, en efet, elle est un peu démodée, – сказала Жоржетт, – on ne la porte plus, cette année[469].

– Галеаццо просил узнать, – сказал Марчелло, обращаясь к Анфузо, – не сможешь ли ты зайти сегодня на минуту в министерство?

– Почему нет? – ответил тот с ироничным и несколько упрямым видом. – Ведь мне за это платят.

– Около пяти, хорошо?

– В шесть меня больше устроит, – ответил Анфузо.

– Тогда в шесть, – сказал Марчелло дель Драго и, кивнув головой в сторону молодой дамы за соседним столом, спросил, кто она такая.

– Comment? Vous ne connaissez pas Brigitte? – спросила Анна Мария. – С’est une grande amie à moi. Elle est jolie, n’est-ce pas?[470]

– Ravissante[471], – сказал Марчелло дель Драго.

Возвращаясь к столу Галеаццо, он дважды обернулся в сторону Бригитты. Тем временем многие стали расходиться, направляясь к полю для гольфа. Мы остались еще поболтать и немного позже увидели, как Марио Панса проводил Галеаццо к столу Бригитты. Анна Мария заметила вслух, что Галеаццо толстеет.

– Во время прошлой войны, – сказал Анфузо, – все худели; теперь же все толстеют. Мир действительно перевернулся. Кто теперь что разберет? Бисмарк заметил (и я не сказал бы, что в его словах не было иронии), что embonpoint, тучность, – признак морального здоровья.

– Европа уверена в победе, – сказал он.

Люди стали тощими, заметил я, достаточно проехать по Европе, чтобы убедиться, как отощали люди.

– И все же, – добавил я, – народы уверены в победе.

– Какие народы? – спросил фон Бисмарк.

– Все, и немецкий, естественно, тоже, – ответил я.

– Вы говорите «естественно», – сказал иронично фон Бисмарк.

– Самые тощие – рабочие, – сказал я, – естественно, и немецкие рабочие тоже, и рабочие вообще больше всех уверены в том, что выиграют войну.

– Vous croyez?[472] – сказал фон Бисмарк с некоторым недоверием.

Граф Чиано стоял перед Бригиттой и по привычке громко говорил, смеялся и вертел головой по сторонам. Бригитта сидела, уперев локти в стол и склонив голову на ладони, подняв на министра свои прекрасные, полные невинного лукавства глаза. Потом Бригитта встала и вышла вместе с Галеаццо в сад, где они стали прохаживаться вокруг бассейна, ведя томную беседу. Граф Чиано с галантным видом громко и гордо о чем-то вещал. Все наблюдали происходящее и перемигивались с понимающим видом.

– Ça y est![473] – сказала Анна Мария.

– Brigitte est vraiment une femme charmante[474], – сказал фон Бисмарк.

– Galeazzo est très aimé des femmes[475], – сказала Жоржетт.

– Здесь нет ни одной дамы, у которой бы не было романа с Галеаццо, – сказал Анфузо.

– Я знаю кое-кого, – сказала Анна Мария, – кто не терял от него головы.

– Да, но здесь ее нет, – сказал Анфузо и помрачнел.

– Qu’en savez-vous?[476] – сказала Анна Мария со слегка агрессивным кокетством.

В этот момент вошла Бригитта и подошла к Анне Марии. Она весело и чувственно смеялась.

– Будьте внимательны, Бригитта, – сказал Анфузо, – граф Чиано выигрывает все свои сражения.

– Oh! je sais, – ответила Бригитта, – on m’a déjà avertie. Moi, au contraire, je perds toutes mes guerres. Mais je suis de guerre lasse, et Galeazzo ne m’intéresse pas[477].

– Vraiment?[478] – сказала Анна Мария с недоверчивой улыбкой.

Мы тоже вышли в сад и под осенним солнцем, в запахе меда и увядших цветов направились к первой метке для мяча. Игроки появлялись и пропадали в складках местности, как пловцы среди гребней волн. Мелькали сверкающие на солнце кончики клюшек, гольфисты поднимали сомкнутые руки к небу и оставались на миг в этой молитвенной позе, потом клюшки, сверкая, опять прочерчивали в зеленом воздухе широкую дугу и исчезали, потом появлялись снова, как на огромной балетной сцене. Ветер выдувал в траве нежную мелодию, голоса скакали по полю – зеленые, желтые, красные, синие, – расстояние придавало им гибкую звонкость, мягкость и отрешенность. Группа молодых дам сидела в траве, перебрасываясь шутками и смеясь. Все поворачивали головы в сторону Галеаццо: тот прохаживался невдалеке с Бласко д’Айетой, проводя смотр этого соблазнительного парада молодых, коварных дам. Это был bouquet самых красивых лиц и самых славных имен Рима; среди смеющихся громче других женщин с более свежими телами, более дерзкими глазами и более алыми губами, с более развязными и смелыми манерами было несколько самых молодых и красивых женщин Флоренции, Венеции и Ломбардии. Одна была в красном, другая в голубом, третья в сером, четвертая – в платье телесного цвета. Одна носила короткие вьющиеся волосы, заслуженно гордясь высоким божественным лбом и чистых линий устами, у другой волосы были собраны на затылке, третья приподнимала их на висках, – все вместе они открывали солнцу и свежему воздуху свои смеющиеся лица: Марита с видом Алкивиада, Паола с видом Форнарины, Лавиния с видом Аморрориски, Бьянка с видом Дианы, Патриция с видом Сельваджи, Мануэла – Фьяметты, Джорджина – Беатриче, Энрика – с видом Лауры. Нечто уступчивое и вместе с тем невинное было в тех лбах, в тех глазах и губах. Триумф разврата сверкал в их ясных, розовых лицах, в их влажных, полных чувственной стыдливости взорах из-под сени ресниц. Долгие порывы ветра освежали теплый воздух, гордое солнце золотило стволы пиний, руины могил на Аппиевой дороге, кирпич, камни и осколки древнего мрамора, рассеянные среди кустов ежевики по краю поля. Сидящие возле бассейна молодые англоманы из палаццо Киджи разговаривали между собой, пожалуй, излишне громко по-английски, некоторые слова долетали до нас, облагороженные ароматом табака «Кэпстен» и «Крэйвен микстур». По вызолоченному усталым пламенем осени фарватеру прогуливались взад-вперед старые римские матроны – в девичестве Смит, Браун, Самуэль, напыщенные douairières, дамы в тюрбанах, опирающиеся на трость с серебряным набалдашником, vieilles beautés, перезрелые красотки, поколения д’Аннунцио с чинной поступью, с подведенными черным глазами и длинными хрупкими белыми руками. Девочка с растрепанными волосами бежала с криком за молодым блондином в брюках-гольф. Живая, хотя немного усталая, слегка поблекшая сцена, потрепанная на краях, как старая цветная гравюра.

Вдруг Галеаццо заметил меня, оставил Бласко д’Айету, подошел и положил мне руку на плечо. Мы не разговаривали уже больше года, и я не знал, что сказать ему.

– Давно вернулся? – спросил он меня с легким упреком в голосе. – Почему не заходишь ко мне?

Он говорил доверительно и с некоторой необычной для него отрешенностью. Я ответил, что был в Финляндии, серьезно болел и сейчас еще очень слаб.

– Я очень устал, – добавил я.

– Устал? Хочешь сказать, что тебе все опротивело? – спросил он.

– Да, мне все опротивело.

Он посмотрел на меня, потом сказал:

– Увидишь, скоро дела пойдут лучше.

– Лучше? Италия – мертвая страна, – сказал я. – Что ты хочешь от мертвеца? Остается только предать его земле.

– Никогда не знаешь, как все обернется, – сказал он, – никогда нельзя загадывать.

– Может, ты и прав, нельзя загадывать.

Я знал его с детства, он всегда защищал меня ото всех, хоть я об этом не просил. Он защищал меня в 1933-м, когда меня приговорили к пяти годам, защищал, когда меня арестовали в 1938, в 1939, в 1941-м, он защищал меня от Муссолини, от Стараче, от Мути, от Боккини, от Сенизе, от Фариначчи; я был глубоко и сердечно благодарен ему, несмотря ни на какие политические соображения, мне было жаль его; хотел бы и я однажды быть в состоянии помочь ему. Кто знает, может, я смогу помочь ему когда-нибудь. Но теперь ничего нельзя было поделать. Не оставалось ничего иного, кроме как похоронить его. По крайней мере, я был уверен, что его хотя бы похоронят. Имея стольких друзей, можно было надеяться, что его все-таки похоронят.

– Будь осторожен со стариком, – сказал я ему.

– Я знаю, он ненавидит меня. Он ненавидит всех. Иногда я спрашиваю себя, не сошел ли он с ума. Ты думаешь, еще можно что-то сделать?

– Пожалуй, уже ничего не поделаешь. Слишком поздно. Ты должен был что-то предпринять в сороковом, чтобы не дать ему втянуть Италию в эту постыдную войну.

– В сороковом? – переспросил он и рассмеялся так, что мне это не понравилось. Потом добавил: – Война могла сложиться иначе.

Я молчал. В моем молчании были печаль и настороженность, он уловил это и сказал:

– Я не виноват. Это он захотел войны. Что я мог сделать?

– Уйти.

– Уйти? А потом?

– Потом? Ничего.

– Это не помогло бы, – сказал он.

– Это не помогло бы, но ты должен был уйти.

– Уйти, уйти. Всякий раз, когда мы говорим об этом, ты повторяешь одно и то же. Уйти! А потом?

Галеаццо отпрянул от меня и скорым шагом направился к зданию клуба, остановился на пороге и вошел.

Я остался, прошелся по полю и тоже вошел в клуб. Галеаццо сидел в баре между Сиприен и Бригиттой, рядом расположились Анна Мария, Паола, Мария, Жоржетт, Филиппо Анфузо, Марчелло дель Драго, Бонарелли, Бласко д’Айета и молоденькая, незнакомая мне девушка. Галеаццо рассказывал о своем объявлении войны послам Франции и Англии.

Когда посол Франции Франсуа-Понсе вошел в его кабинет в палаццо Киджи, граф Чиано сердечно принял его и сразу сказал:

– Vous comprenez certainement, Monsieur l’Ambassadeur, pour quelle raison j’ai demandé à vous parler?[479]

– Je ne suis pas très intelligent, d’habitude, – ответил Франсуа-Понсе, – mais cette fois-ci comprends[480].

Тогда граф Чиано, стоя за столом, прочел ему официальную ноту об объявлении войны: «Au nom de Sa Majesté le Rоi d’Italie, Empereur d’Ethiopie»[481] и так далее.

Франсуа-Понсе смешался и сказал:

– Alors, c’est la guerre[482].

– Oui.

Граф Чиано был в форме подполковника авиации. Посол Франции сказал:

– Et vous, qu’est-ce que vous allez faire? Vous allez jeter des bombes sur Paris?[483]

– Je pense que oui. Je suis officier, et je ferai mon devoir[484].

– Ah! Tâchez au moins de ne pas vous faire tuer. Ça ne vaut pas la peine[485].

Сказав это, посол Франции растрогался и произнес еще несколько слов, которые Галеаццо не счел возможным повторить. Пожав друг другу руки, граф Чиано и Франсуа-Понсе расстались.

– Так что же мог сказать посол Франции? – спросила Анна Мария. – Любопытно узнать.

– Очень интересную вещь, – ответил Галеаццо. – Но я не могу повторить ее.

– Бьюсь об заклад, он сказал тебе какую-то дерзость, – предположила Марита, – поэтому ты и не хочешь нам рассказать.

Все рассмеялись, Галеаццо громче всех.

– Он был вправе сказать какую-нибудь дерзость, – ответил Галеаццо, – но на самом деле не сказал ничего обидного. Он был очень взволнован. Дальше Галеаццо рассказал, как принял ноту об объявлении войны посол Великобритании. Сэр Перси Лорейн вошел и сразу спросил, зачем его вызвали. Граф Чиано прочел ему официальную ноту об объявлении войны: «Au nom de Sa Majesté le Rоi d’Italie, Empereur d’Ethiopie» и так далее. Сэр Перси Лорейн внимательно выслушал, стараясь не пропустить ни слова, затем холодно спросил:

– Это точный текст объявления войны?

Гарф Чиано не мог сдержать удивления:

– Да, это точный текст.

– Ah! – воскликнул сэр Перси Лорейн. – May I have a pencil?[486]

– Yes, certainly, – граф Чиано протянул ему карандаш и лист бумаги с грифом Министерства иностранных дел.

Посол Великобритании аккуратно перегнул лист, отрезал ножом для бумаги гриф, проверил заточку карандаша и сказал графу Чиано:

– Не изволите ли продиктовать мне то, что вы прочли?

– С удовольствием, – ответил граф Чиано, удивившись. Он медленно, слово в слово еще раз прочел ноту об объявлении войны. Когда он закончил диктовать, бесстрастно склонившийся над листом бумаги сэр Перси Лорейн встал, пожал графу Чиано руку и направился к двери. На пороге он задержался на секунду и, не оборачиваясь, вышел.

– Vous avez oublié quelque chose, dans votre récit[487], – с легким шведским акцентом сказала Анна Мария фон Бисмарк.

Галеаццо удивленно и несколько обеспокоено посмотрел на Анну Марию:

– Je n’ai rien oublié[488].

– А вот и да, ты кое-что забыл, – сказал Филиппо Анфузо.

– Ты забыл поведать нам, – сказал я, – что сэр Перси Лорейн обернулся на пороге и сказал: «Вы думаете, война будет легкой и очень короткой. Vous vous trompez[489]. Война будет очень долгой и очень нелегкой. Au revoir[490].

– Ah! Vous aussi vous le saviez?[491] – сказала Анна Мария.

– Откуда ты узнал? – спросил меня Галеаццо с видимым недовольством.

– Мне рассказал граф де Фокса, посол Испании в Финляндии. Об этом знают все. Это секрет Полишинеля.

– Je l’ai entendu reconter pour la première fois à Stockholm, – сказала Анна Мария. – Tout le mond le savait, à Stockholm[492].

Галеаццо только улыбался, не знаю, от раздражения или оттого, что попался. Все смотрели на него и тоже улыбались, а Марита крикнула:

– Take it easy[493], Галеаццо.

Женщины вежливо подсмеивались над ним, Галеаццо тоже пытался улыбаться, но фальшь звучала в его смехе, что-то в нем надломилось.

– Прав был Франсуа-Понсе, – сказала Патриция, – ça ne vaut pas la peine[494].

– Oh non, vraiment, ça ne vaut pas la peine de mourir[495], – сказала Жоржетт.

– Умирать не хочет никто, – сказала Патриция.

Галеаццо помрачнел и расстроился. Все принялись обсуждать сотрудников графа Чиано. Молодые дамы принялись перемывать косточки послу В., едва вернувшемуся из Южной Америки и сразу разбившему свой бивуак в гольф-клубе, чтобы быть постоянно на виду у Галеаццо в надежде не остаться обойденным и забытым.

– Je joue au golf même dans l’antichambre du Palais Chigi[496], – сказала Сиприен.

Патриция завела разговор об Альфиери, и все дамы вскричали, что для Италии большая удача иметь такого посла, как Дино Альфиери. «Он так красив!» В то время по всей Италии ходила потом оказавшаяся придуманной каким-то остряком история о том, как один немецкий военный летчик, застав свою жену в постели с Альфиери, отхлестал его плетью по лицу.

– Боже мой! – воскликнула Патриция. – Его могли изуродовать!

Анна Мария спросила Галеаццо, правда ли, что он отправил Альфиери послом в Берлин, потому что ревновал к нему? Все рассмеялись, Галеаццо тоже, хотя было понятно, что это ему не понравилось.

– Я – ревновать? Это Геббельс ревнует, это он хочет, чтобы я отозвал Альфиери.

– О Галеаццо, оставь его на месте, – сказала Марита без задней мысли, – в Берлине так хорошо!

Все разразились хохотом. Потом стали обсуждать Филиппо Анфузо и его мадьярских возлюбленных.

– В Будапеште, – сказал Филиппо, – женщины и знать меня не хотят. Мадьярки все брюнетки, поэтому сходят с ума от блондинов.

Тогда Жоржетт повернулась к Галеаццо и спросила, почему он не пошлет в Будапешт посла-блондина?

– Блондины? А кто у нас блондин? – сказал Галеаццо и принялся считать на пальцах служащих блондинов.

– Ренато Прунас, – подсказала одна.

– Гульельмо Рулли, – назвала другая.

Но Галеаццо терпеть не мог Рулли, он никогда не пропускал случая уколоть его, поэтому, наморщив лоб, сказал:

– Нет, Рулли – нет.

– Я блондин, – сказал Бласко д’Айета.

– Да, Бласко, Бласко, пошли его в Будапешт, – закричали дамы.

– А почему нет? – сказал Галеаццо.

Но Анфузо, которому шутка не понравилась, ибо он хорошо знал, как происходит подбор и выдвижение послов в палаццо Киджи, повернулся с улыбкой к Бласко д’Айете и жестко сказал ему:

– Ты всегда готов утащить у меня из-под носа мое место, – намекая на то, что Бласко однажды уже заменил его на посту главы кабинета графа Чиано.

Все женщины принялись возмущаться, почему Альберто еще не был произведен в советники, а Буби не удалось войти в кабинет министров, и почему Гиджи переведен в Афины, когда так успешно работал в Бухаресте, и почему Галеаццо не решается назначить Чезарино послом в Копенгаген вместо Сапуппо, «который уже так давно работает, что неизвестно, чем он занимается в Дании».

– Хочу вам рассказать, – сказал Галеаццо, – как посол Сапуппо воспринял новость о вторжении немцев в Данию. Сапуппо клялся и божился, что немцы не окажутся настолько глупыми, чтобы занять Данию. Вирджилио Лилли клялся и божился в обратном. Посол Сапуппо говорил: «Но дорогой Лилли, скажите, что делать немцам в Дании?» Лилли отвечал: «Зачем вам знать, что делать немцам в Дании? Вам важно знать, придут они в Данию или не придут». «Не придут», – говорил Сапуппо. «Придут», – говорил Лилли. «Но, дорогой Лилли, – говорил Сапуппо, – вы хотите знать больше, чем я?» Вирджилио Лилли жил в отеле «Британия». Каждое утро ровно в восемь старый седой камердинер с розовым, обрамленным длинными бакенбардами лицом, одетый в синюю с золотыми пуговицами ливрею, пунктуально входил в его спальню, держа поднос с чаем, ставил его на столик возле кровати и с поклоном говорил: «Voilà votre thé, comme d’habitude»[497]. Эта сцена повторялась двадцать дней каждое утро точно в восемь и заканчивалась одной и той же фразой: «Voilà votre thé, comme d’habitude». Однажды утром старый камердинер вошел, как обычно, ровно в восемь и с обычной интонацией в голосе с поклоном сказал: «Voilà votre thé, comme d’habitude les Allemands sont arivés»[498]. Вирджилио вскочил с постели и позвонил послу Сапуппо сообщить, что немцы ночью вошли в Копенгаген. История очень развеселила всех, а смеявшийся вместе со всеми Галеаццо, казалось, пришел в себя после недавнего конфуза. От Сапуппо разговор перешел к войне, и Марита сказала:

– Какая скука!

Остальные запротестовали, потому что американских фильмов больше не показывали, во всем Риме не было ни капли виски, ни пачки американских или английских сигарет, а Патриция сказала, что на этой войне мужчинам остается делать только одно – воевать, если у них есть к этому желание и время. («Желание будет, – сказал Марчелло дель Драго, – а вот времени не хватит».) А женщинам остается ждать прибытия англичан и американцев с победными запасами «Кэмела», «Лаки Страйка» и «Голд Флейка».

– A whale of a lot of Camel[499], – сказала Марита на жаргоне журнала «Нью-Йоркер».

Все принялись говорить на странном английском Оксфорда и «Харперс Базара».

Вдруг в открытое окно влетела муха, потом вторая, потом еще десять, еще двадцать, сто, тысяча, и за несколько секунд туча мух наводнила бар. Это был час мух. Каждый день в определенное для каждого сезона время жужжащие рои мух налетали на гольф-клуб Аквасанты. Игроки отмахивалсь клюшками, побросав сумки в траву, caddy отбивались от черных вихрей сверкающих насекомых, старые римские матроны – в девичестве Смит, Браун, Самуэль, напыщенные дамы в тюрбанах, перезрелые красотки поколения д’Аннунцио – все спасались бегством, отбиваясь руками и тростями с серебряным набалдашником.

– Мухи! – крикнула Марита, вскочив на ноги.

Все рассмеялись, а Марита сказала:

– Это смешно, но я боюсь мух.

– Марита права, – сказал Филиппо Анфузо, – мухи приносят беду.

Взрыв смеха встретил слова Филиппо, а Жоржетт заметила, что Рим каждый год поражает какая-то напасть: то мыши, то пауки, то тараканы.

– А с началом войны появились мухи, – сказала она.

– Гольф в Аквасанте знаменит мухами, – сказал Бласко д’Айета. – В Монторфано и в Уголино все смеются над нами.

– И нечего смеяться, – сказала Марита, – если война продлится еще немного, нас всех съедят мухи.

– Мы заслужили такой конец, – сказал Галеаццо, вставая.

Взяв под руку Сиприен, он направился к двери, и все последовали за ним. Проходя мимо, он взглянул на меня, похоже, вспоминая что-то, оставил руку Сиприен, положил свою мне на плечо и, продолжая идти рядом со мной, повел меня, почти подталкивая. Мы вышли в сад и стали молча прогуливаться взад-вперед, вдруг Галеаццо, как бы продолжая вслух свою мысль, сказал:

– Ты помнишь, что сказал мне однажды об Эдде? Тогда я разозлился на тебя и не дал тебе закончить. Ты был прав. Мой настоящий враг – Эдда. Она не отдает себе в этом отчета, это не ее вина, не знаю, я ее ни о чем не спрашиваю, но чувствую: Эдда – опасна для меня, я должен остерегаться ее как врага. Если однажды Эдда отдалится от меня, если что-то другое войдет в ее жизнь, что-то серьезное, я пропаду. Ты знаешь, отец ее обожает, он никогда не сделает мне ничего, если это будет больно ей, но он только и ждет удобного случая. Все зависит от Эдды. Я несколько раз пытался дать ей понять, насколько опасны для меня некоторые ее выходки. Может, в том, что она делает, и нет ничего плохого, я не знаю и не хочу знать. Но с Эддой невозможно разговаривать, она упрямая и странная женщина. Никогда не знаешь, чего можно ждать от нее. Иногда она пугает меня.

Он говорил отрывисто своим хриплым, бесцветным голосом, отмахиваясь от мух однообразными движениями белой полной руки. Назойливые злые мухи гудели вокруг нас, иногда с далеких площадок до нас долетали мягкие слабые звуки ударов клюшек по мячу.

– Не знаю, кто распускает эти нелепые слухи об Эдде, о ее намерении расторгнуть наш брак, чтобы выйти замуж не знаю за кого. Ах, эти мухи! – воскликнул он с нетерпеливым жестом, потом добавил: – Все это болтовня. Эдда никогда не сделает ничего подобного. Но ее отец стал настораживать уши. Увидишь, мне недолго осталось быть министром. Знаешь, что я думаю? Я всегда останусь Галеаццо Чиано, даже если не буду больше министром. В моральном и политическом отношении я даже выиграю, если Муссолини вышвырнет меня вон. Ты знаешь, каковы итальянцы: они забудут мои ошибки и неправоту, чтобы не видеть во мне ничего, кроме жертвы.

– Жертвы? – сказал я.

– Ты думаешь, итальянский народ не знает, кто за все в ответе, кто единственный ответственен за все? Думаешь, люди не отличают меня от Муссолини? Не знают, что я был против войны, что я все сделал…

– Итальянский народ, – сказал я, – ничего не знает, ничего знать не хочет и ни во что не верит. Ты и остальные должны были сделать что-нибудь для предотвращения войны в сороковом, чем-то рискнуть. Тогда было самое время дорого продать свою шкуру. Теперь ваша шкура ничего не стоит. Но вам слишком нравилась власть, вот в чем дело. Итальянцы это знают.

– Поверь мне, если бы я сейчас ушел…

– Пожалуй, слишком поздно. Пойдете на дно все вместе с ним.

– Что я должен был сделать тогда? – сказал Галеаццо, взвизгнув от нетерпения. – Что ты еще хочешь от меня? Чтобы я дал себя выбросить вон, как грязную тряпку, когда будет угодно ему? Чтобы я согласился тонуть вместе с ним? Я не хочу умирать.

– Умирать? Ça ne vaut pas la peine[500], – ответил я словами посла Франции Франсуа-Понсе.

– Именно так, ça ne vaut pas la peine, – сказал Галеаццо, – и потом, зачем умирать? Итальянцы – молодцы, они не хотят ничьей смерти.

– Ты ошибаешься, – сказал я, – итальянцы уже не те, что были. Они с удовольствием посмотрят на вашу смерть, твою и его. Твою и его, и всех остальных.

– И чем поможет наша смерть?

– Ничем. Ничем не поможет.

Побледневший Галеаццо молчал, на его лбу выступил пот. В этот момент мимо группы возвращавшихся в клуб игроков проходила девушка, помахивая сверкающей на солнце короткой клюшкой для гольфа.

– Красивая девушка! – сказал Галеаццо. – Хотел бы, а? – и ткнул меня локтем в бок.

XIX

Кровь

Освободившись из римской тюрьмы «Реджина Коэли», я сразу отправился на вокзал и сел в поезд на Неаполь. Было 7 августа 1943-го. Я бежал от войны, от скитаний, от сыпного тифа, от голода, бежал от тюрьмы, от вони в камере без воздуха и света, от соломенной подстилки, от несъедобной похлебки, от клопов и от блох, от полной дерьма параши. Мне хотелось домой, на Капри, в мой одинокий дом над морем.

Дойдя до конца жестоких, длиной в долгие четыре года скитаний по Европе через войны, кровь и голод, через сожженные деревни и разрушенные города, я был растерзан, подавлен и измучен. Тюрьма, снова тюрьма, в Италии все – тюрьма. Тюрьма, люди с оружием и люди в наручниках – это Италия. После долгих месяцев заключения Марио Аликата и Чезарини Сфорца освободились вместе со мной и теперь шли к себе домой, а я шел к моему поезду на Неаполь. Очень хотелось домой. Поезд был набит беженцами – стариками, женщинами, детьми, офицерами, солдатами, священниками и полицейскими; на крышах вагонов сгрудились солдаты с оружием и без, в форме и без: оборванные, грязные, побитые, полураздетые до непристойности, но веселые – они летели навстречу неизвестности, напевая и смеясь, возбужденные и охваченные трепетным ожиданием неведомого.

Все бежали от войны, от голода, от чумы, от разрушений, от ужаса, от смерти; все бежали к войне, к голоду, к разрушениям, к ужасу и к смерти. Все бежали от смерти, от немцев, от бомбардировок, от нищеты, от страха, все стремились в Неаполь: к смерти, к немцам, к бомбардировкам, к нищете и страху, к полным нечистот и экскрементов убежищам для голодных, обезумевших людей. Все бежали от отчаяния, от жалкого, возбуждающего отчаяния проигранной войны, все бежали навстречу надежде на окончание голода, страха, стрельбы, навстречу жалкому, возбуждающему отчаянию проигранной войны. Все бежали от Италии, все стремились к Италии.

Было очень жарко. Мне не удалось помыться, я был в том же виде, в каком сидел в камере № 462 в левом секторе тюрьмы «Реджина Коэли»: с отросшей бородой, спутанными волосами, изломанными ногтями; еще оставался при мне сладкий запах жирных клопов. В купе нас было двадцать, тридцать, сорок, кто знает сколько набившихся и притиснутых друг к другу людей с распухшими от жажды губами и лиловыми лицами; мы стояли на цыпочках и, вытянув шеи и широко распахнув рты, хватали воздух; мы были как висельники, толчки вагона заставляли нас качаться, как в петле. Когда с неба слышалось «та-та-та», поезд резко тормозил, все выскакивали на землю, забивались в канавы и ямы вдоль насыпи и смотрели вверх, пока «та-та-та» не стихало. На каждой станции наш поезд встречал длинные, стоящие или идущие навстречу груженные солдатами и оружием немецкие эшелоны. Немцы смотрели на нас серыми колючими глазами. Сколько усталости было в их глазах, сколько ненависти и презрения. Товарищи по вагону говорили: «Куда они едут?» Кто-то из сидящих рядом спросил, не с фронта ли я.

– Какой фронт? – ответил за меня другой. – Фронта больше нет. И войны нет. Нет неминуемой победы. Нет «да здравствует дуче». Нет ничего. Какой фронт?

Я сказал:

– Я из «Реджина Коэли».

Солдат подозрительно посмотрел на меня:

– А что это – «Реджина Коэли»? Монастырь?

– Тюрьма, – ответил я.

– Какая тюрьма? – сказал солдат. – Тюрем больше нет. Нет больше тюремщиков, тюрем и карцеров. Нет ничего. Нет больше тюрем в Италии. Конец тюрьмам, конец Италии. Больше нет ничего.

Все рассмеялись, глядя на солдата. Это было жалкое и болезненное, недоброе веселье, смех отчаяния. Все смеялись ему в лицо, я тоже смеялся. «Нет больше тюрем в Италии, – говорили мы, – нет тюрем, ха-ха-ха!» Смеялись все в нашем купе, в коридоре, в других купе, в других коридорах, в других вагонах, смеялись все, смеялся весь поезд, даже машинист и кочегар, смеялся весь поезд от первого вагона до последнего, подпрыгивая и извиваясь на ходу. И так, смеясь во всю глотку, поезд издал гудок, замедлил ход и остановился посреди огромной кучи развалин и окровавленного дерьма. Это был город Неаполь.

Сквозь черный, сверкающий рой мух солнце било по крышам и асфальту, жар исходил от развалин вокруг распотрошенных дворцов, тучи песка и пыли поднимались под ногами редких прохожих. На первый взгляд город казался пустым. Но вот понемногу из переулков и из дворов стал доноситься шум, придушенный крик, слабый далекий треск, и проникающий в тайники ба́ссо[501], в узкие высокие расщелины между дворцами, которые и есть благородные улицы древнего Неаполя, взгляд мог различить людей: они стояли, шагали, жестикулировали, кто-то сидел на корточках возле разожженного меж двух камней огня, уставившись на кипящую в жестянке из-под керосина или в кастрюле, в сковороде или кофейнике воду; там спали вперемешку мужчины, женщины, дети, они спали на матрасах, на соломе, на подстилках из чего угодно, на кучах мусора, в тени готовых обрушиться остатков стен или у входа в черные, вырытые во влажном туфе пещеры, ведущие в подземное чрево города. В жалких жилищах были люди: кто стоял, кто лежал на высоких, железных или латунных барочных кроватях, украшенных орнаментом с изображениями святых или Мадонны, кто молча лежал и ждал чего-то, свернувшись на пороге с печальным выражением лица не знающего что делать в этой жизни неаполитанца. Оказавшийся не совсем безжизненным, вначале город показался мне молчаливым. Я видел бегущих, жестикулирующих людей, видел движения их губ, но не слышал ни голосов, ни звуков; потом понемногу стал рождаться неясный крик, мне показалось, что шум в пыльном воздухе обрел форму и содержание, когда прорвался вдруг равномерным, непрекращающимся гулом полноводной горной реки.

Оглушенный и одуревший от адского грохота, я шагал вниз к порту по широкой, прямой и длинной улице в ослепляющих вихрях пыли, поднятой с развалин морским бризом. Солнце било золотым молотом по террасам и фасадам домов, поднимая в воздух жужжащие тучи черных мух. Подняв глаза, я пробежал взглядом по распахнутым окнам и балконам: там стояли женщины, они расчесывали волосы, глядя в небо как в зеркало. Поющие голоса долетали с верхних кварталов, мелодию сразу подхватывали тысячи губ, они звонко перебрасывали ее из уст в уста, от окна к окну, с улицы на улицу, как это делают жонглеры с цветными шарами. Мальчишки, те, что поменьше – совсем голые, чуть постарше – в тряпье и рваных рубашках, бегали стаями взад и вперед, кричали, потные и возбужденные, увлеченные какой-то занятной и все же бесшумной игрой; если присмотреться, все они были заняты маленькой коммерцией: кто нес корзинку салата, кто пригоршню древесного угля, кто банку какого-то варева, кто вязанку дров, другие, как муравьи соломинку, увлеченно тащили обгоревшую деревянную балку, старый разбитый предмет меблировки, бочку или добытую из руин домашнюю утварь. Запах мертвечины доносился из-под развалин, над которыми жужжали жирные ленивые мухи с золочеными крыльями. Наконец я увидел море.

Море растрогало меня, и я заплакал. Ничто в мире: ни река, ни равнина, ни гора, ни дерево, ни облако не воплощает в себе свободу так, как море. Сама свобода не олицетворяет собой свободу так, как море. Заключенный долгие часы и дни, месяцы и годы видит перед собой одни только стены, белые гладкие стены, стены видятся ему морем, но не синим, а белым и гладким, без волн и без ряби, жалким под скудным светом из зарешеченного окна. Такое вот море, такая свобода: белое, гладкое, пустынное море и зыбкая, холодная свобода.

А здесь передо мной было теплое море, ласковое неаполитанское море, свободное синее море Неаполя с мелкими барашками, с легким шумом стремящими свой бег под ласкающим ветром, – пахнущее солью и розмарином море. Синее-синее море, бесконечно свободное, взъерошенное ветром море, не белое холодное и гладкое море тюремных стен, а голубое, теплое и глубокое. Передо мной было море, олицетворение свободы, я смотрел на него с вершины спуска, идущего через площадь прямо к воде, и плакал, и не смел приблизиться, не смел протянуть к нему руки, боясь, что оно пропадет, исчезнет за горизонтом от прикосновения моей грязной, заскорузлой ладони с обломанными ногтями.

Я стоял и плакал посреди улицы, смотрел на далекое море и не слышал пчелиного гула в высоком голубом небе, не замечал бегущих в укрытие людей, пока какой-то парень не подошел, тронул меня за руку и ласково сказал: «Синьо, они летят». Только тогда я почувствовал, как меня обволакивает кричащая толпа, стремящаяся вниз по ведущей к сверкающему морю улице. Я с трудом понимал, где нахожусь, но по колоннам одной церкви узнал, как мне показалось, виа Санта-Лючия. Люди входили в большие ворота и пропадали в потайном лазе. Я собирался последовать за ними и тоже спрятаться в подземелье, когда поднял глаза и остолбенел. Людская толпа молча двигалась на меня из переулков и ступенчатых улочек, ведущих с Пиццофальконе и с Монте-ди-Дио. Таинственные стаи лемуров, теней умерших и монстров, живущих, забившись в свои норы, в гроты, в бассо этого района Неаполя, прозябающих в мрачных сплетениях переулков Паллонетто, надвигались на меня тесно сбившейся массой, как идущая на приступ рать. Они шли медленно и безмолвно в абсолютной тишине, которая наступает перед разрывами первых снарядов, шли в святом ореоле своего одиночества и страшного уродства. Хромые, горбатые, безрукие, безногие, – таких «чудовищ» туринцы содержат взаперти, подальше от людских глаз в милосердном приюте Коттоленго. Война прервала их монашеское затворничество в тайниках домов, где сострадание, священный ужас, предрассудок людей и стыд родных всю жизнь прятали их, приговоренных к мраку и тишине. Поддерживая друг друга, эти оборванные, полуголые «чудовища» медленно шли вниз, их лица сложились в гримасу, но гримасу не страха, а ненависти и гордости. От непривычно слепящего света, или от призрачного блеска, или от ужаса перед неминуемым шквалом огня и железа на их лицах застыла сатанинская усмешка, злобная, враждебная всему живому гримаса; адский свет сиял в их горящих лихорадкой и влажных от спасительных слез глазах. Омерзительная улыбка кривила их слюнявые рты. У всех слюна и пена на губах – печать страха и бессильной ярости.

Там были девы в непотребном тряпье с выпадающими сквозь дыры в сорочке грудями, покрытые растительностью женщины; одна, вся заросшая, с торчащими как щетина волосами, держала за руку мужа или брата лет тридцати с выпученными, неподвижными глазами, со сведенными параличом, изуродованными костной болезнью ногами, она вела его, шагая с обнаженной грудью: одна – маленькая, усохшая, сожженная до черноты хворью, съеденная раком, вторая свисала дряблой лентой почти до живота. Там были закутанные в тряпки скелеты, чьи черепа с натянутой на костях желтой кожей обнажали в страшном оскале зубы; были древние старцы с собачьими мордами без зубов и волос; были девушки с чудовищно большими, раздутыми головами, насаженными на крошечные, худосочные тела; были необъятных размеров, заплывшие жиром старухи со вздутыми животами, с маленькими иссохшими птичьими головками, из которых торчали жесткие, взъерошенные, как перья, засаленные волосы; были изможденные дети с обезьяньими личиками. Кто полз на четвереньках, кто хромал на сделанных из чего придется костылях, кто катился в жалкой коляске, подталкиваемый сотоварищами. Этих «чудовищ» переулки Неаполя хранили в святом целомудрии в своих сокровенных тайниках, им поклонялись как заступникам в магической вере, которая и есть тайная религия здешнего народа. Впервые за время существования этих мучеников война вытолкнула их на свет божий, и их молчаливый марш к пещерам был процессией святых идолов, шествием божества Плутона, выгнанного на свет подземными катаклизмами и возвращавшегося теперь обратно в таинственные подземные лабиринты.

Вдруг я увидел среди них бога. Я увидел неявного еще бога, окруженного поклонением «чудовищ», увидел божка этого «двора чудес». Он медленно шел впереди в окружении толпы мерзких карликов. Это был человек или животное, щуплое, невеликого роста создание, полностью скрытое от глаз непосвященных: на голову ему было наброшено желтое шелковое покрывало, каким в Неаполе бедняки украшают свою постель, оно широкими складками свисало до ног и колыхалось на морском ветру. Кто-то из карликов поддерживал и направлял идущее под покрывалом божество, другие приглушенными хрюкающими воплями прокладывали дорогу среди калек, уродцев и слепых или расчищали путь, убирая с дороги камни, кирпичи и куски штукатурки, чтобы божество не споткнулось, поддерживали края покрывала, чтобы оно не соскользнуло и ветер не поднял его, открывая взглядам профанов страшную тайну, однако мне удалось, к своему ужасу, увидеть под поднятым ветром краем покрывала худую и бесформенную, волосатую, как у животного, ногу.

Божество медленно шло вниз, как слепое, вытянув руки под покрывалом, его колени подгибались под непомерным весом таинственной ноши на голове. В том месте, где должна была быть голова, под покрывалом колыхалось нечто большое и бесформенное, оно сползало то на одну сторону, то на другую; удивляло то, что божество не заботила возможность падения ноши на землю, оно не прилагало усилий, чтобы поддержать в равновесии этот бесформенный тяжелый предмет. Мороз прошел по коже, мне подумалось, что безобразное чудовище, тайное божество Неаполя могло быть мужчиной или женщиной с головой животного – теленка, козы или собаки, судя по величине, скорее теленка; может, оно было двуглавым, что казалось очень вероятным: желтая накидка колыхалась так, как если бы обе головы двигались каждая сама по себе. Переулок, откуда спускалось божество, был загроможден грудами обломков, почти все дома были или повреждены, или разрушены; оно шагало по безжизненным руинам как по пустыне, уходило от своего тайного убежища и направлялось теперь в лоно земли, в подземное царство Плутона в недрах Неаполя. Божество шло мне навстречу в окружении уродцев и карликов, покачивая под покрывалом чудовищными головами; не помню, кричал я или пятился назад, но, выведенный из оцепенения воплями наступавших, я обернулся в поисках укрытия и оказался у входа в пещеру, куда в леденящем молчании, под одиночные детские крики и женские всхлипы, направлялась толпа неприкасаемых во главе со страшным божеством; они шагали, волоча ноги по пыли и кускам штукатурки, сложив руки на груди, раскрыв свои пасти, готовые кусать, рвать на куски и пожирать плоть; они молча шли сквозь толпу, прокладывая дорогу к зловонному входу в пещеру. Их молчание таило недобрую угрозу.

Подталкиваемый уродцами, я тоже вошел в пещеру. Это был темный, глубокий грот, одна из подземных галерей, где проходит городской водопровод времен Анжуйского правления; галереи образуют в недрах Неаполя разветвленный и неисследованный лабиринт. Иногда они выходят на поверхность в виде колодца посреди дороги, о таких колодцах упоминал еще Боккаччо в своей новелле об Андреуччо из Перуджи. В темных пещерах, в тысячах вырытых в туфе галереях странные оборванные люди нашли спасение от бомб, здесь в пугающей вседозволенности они жили уже три года: ворочались в собственном дерьме, укладывались спать на добытое из руин тряпье, торговали чем придется, справляли свадьбы и похороны, устраивали свои дела, содержали магазины, занимались контрабандой. Пройдя несколько шагов по подземному городу, я оглянулся назад и через входной проем увидел, как задрожал морской пейзаж и густые тучи пыли и дыма поднялись над портом. Звуки взрывов долетали в страну Плутона уже ослабленными, стены пещеры подрагивали, струйки песка вытекали из трещин в туфе после каждого взрыва. Навстречу летели звуки не плача и всхлипываний и не зубовного скрежета, а крики и пение; сквозь шум толпы доносились зовущие и отвечающие на призыв голоса, – я узнал древний, ликующий голос Неаполя, его истинный голос. Мне показалось, что я окунулся в шум базара или веселящейся на площади толпы, возбужденной ритмами и литургическими песнопениями религиозного шествия. Это был подлинный Неаполь, живой город, проживший три года под бомбами, переживший голод и чуму, это был человечный Неаполь, город переулков, бассо, лачуг и кварталов без света и солнца, и без хлеба. Покачивающиеся под сводами пещер электрические лампочки освещали тысячи лиц, и лица будто двигались, что создавало иллюзию веселого сборища на ночной площади города или народного празднества в бедном квартале Неаполя.

Я никогда не чувствовал близости к этому народу, до этого я всегда был чужаком в Неаполе, никогда не был своим в толпе, которую раньше считал далекой и чужой; но теперь я был в рваном мундире, потный и пропыленный, давно небритый, с засаленными грязными руками и лицом; несколько часов назад я покинул тюремную камеру и теперь находил в этой толпе немного человеческого тепла и чувства человеческой солидарности, находил подобную моей обездоленность, те же страдания, хотя и несравненно более глубокие, подлинные и давние, чем мои собственные. Века, фатальность и вера в чудо сделали их страдания святыми, в сравнении с ними мои мучения были просто тяготами человека без глубоких корней в прошлом. В сравнении с их страданием, не впавшим в отчаяние, освещенным великой прекрасной надеждой, моя убогая безнадежность была чувством, которого я должен был стыдиться.

В тех местах, где пробитая долотом галерея образовала при оседании туфа ниши и каверны, и в местах разветвлений подземных галерей анжуйского акведука на стенах пещер горели яркие огни. На кострах кипели кастрюли с похлебкой – видимо, это были общественные кухни, запрещенные Муссолини; такие кухни покинутый синьорами и правителями народ организовывал на свои средства, чтобы не умереть с голоду. Запах картофельного и фасолевого супа поднимался от очагов, слышался знакомый крик: «Две лиры! Две лиры суп из зелени, всего две лиры!» Глиняные тарелки, миски, жестяные банки, разного рода бачки, поднятые вверх сотнями рук, проплывали над морем голов, качаясь над толпой, бросая отблески в отражениях электрических ламп; сквозь красные сполохи огня слышались звуки хлебающих ртов, жующих челюстей, звон тарелок и небогатой посуды из олова и жести; время от времени жевание замедлялось, челюсти останавливались, голоса и крики затухали, призыв водоноса или продавца жарко́го замирал на лету, все замолкали и вслушивались, пугающая тишина, прерываемая хриплым свистящим дыханием толпы, подавляла галдеж и шум: волна бомбового разрыва с грохотом прибоя расходилась по галереям до самых дальних гротов мрачного лабиринта. И снова тишина, как на церковной службе, сострадательное и сочувственное молчание. «Бедняги!» – выдохнул кто-то рядом, думая о грохоте рушившихся домов, о погребенных заживо в подвалах и под обломками людях, живущих вблизи порта. Раздалось негромкое пение: женские голоса затянули погребальные литании, странного вида оборванные, бородатые и невероятно грязные священники в черных, припорошенных белой пылью сутанах до пят вплели свои голоса в женский хор, время от времени на варварской латыни, смешанной с неаполитанскими словами, благословляя толпу и отпуская людям все их грехи. Люди выкрикивали имена погибших близких, имена оставшихся в опасности родных, живущих в близких к порту районах, особо подверженных бомбежкам, имена воюющих на море и на суше. Слышались призывы: «Мике-е-е! Рафили-и-и! Кармили-и-и! Кончити-и-и! Мари-и-и! Дженнари-и-и! Паска-а-а! Пеппи-и-и! Макулати-и-и!» Люди протягивали к священникам руки, сжимая в кулаке в память о погибшем кто прядь волос, кто лоскут кожи, или ткани, или обломок кости. Послышались долгие, безостановочные всхлипы, люди пали на колени и, воздев руки к небу, стали взывать к Мадонне-дель-Кармине, к святому Януарию, к святой Лючии; разрывы бомб сотрясали землю, напрасно корежили воронками гору, горячим дыханием врывались в мрачные, зловонные галереи. Едва закончилась бомбежка, как, вливаясь в женский плач и молитвы священников, снова послышались певучие призывы продавцов жареных сладостей, торговцев картофельными лепешками, разносчиков воды: «Свежая вода! Свежая вода!» Зазвенели монеты в ящиках для подаяний, которые оборванные святые братья и изможденные монахини проносили, потряхивая, сквозь толпу; отражаясь от стен и затухая вдали, послышался визгливый смех, напев, веселый голос, звук женского имени. Голос античного Неаполя, его древний голос восстал и звонко взлетел ввысь, как голос моря.

Женщина забилась в родовых схватках, закричала, застонала и по-собачьи заскулила. Сразу десять, сто добровольных повивальных бабок, местных кумушек с засаленными волосами, радостно сверкая глазами, поспешили к роженице по камням и обломкам и сгрудились вокруг нее, когда роженица издала громкий вопль. Кумушки наперебой кинулись к новорожденному; одна самая проворная и ловкая, жирная и бесформенная старуха с растрепанными волосами выхватила малыша из рук соперниц, обняла, ощупала его, подняла повыше, чтобы не отняли, вытерла краем платья, плюнула малышу в личико, обтерла, облизала его; а вот и священник, чтобы окрестить новорожденного. «Дайте воды!» – крикнула женщина. Со всех сторон потянулись бутылки, кофейники, кувшины. «Назовите его Бенедетто! Благословенный, назовите его Бенедетто! Назовите его Януарием! Януарием! Януарием!» – послышались крики из толпы.

Крики и призывы затихли в громком подземном шуме, где напевы, и смех, и долгие музыкальные призывы разносчиков воды, продавцов жареных разностей и прочих бродячих торговцев сливались, как разные голоса одного напева, одной жизни, они сливались с ржанием лошадей, которых возницы тоже завели в галерею подальше от беды. И вот огромная пещера стала похожа на ночную площадь, на праздничный вечер Пьедигротты, когда веселый шум затихает над городом, люди возвращаются из Фуоригротты, сходят с каруселей и остаются на площади подышать свежим воздухом, прежде чем выпить последний перед сном стакан лимонада, съесть последний сладкий бублик и пойти спать под пожелания доброй ночи и здоровья, под громкие прощания между кумовьями, друзьями и родственниками.

Мальчишки у входного проема объявили, что опасность миновала. Все стали передавать из уст в уста новости о разбитых домах, о погибших и раненых, о пропавших под развалинами; толпа уже начинала двигаться к выходу, когда с вершины башни из домашней утвари, построенной в пещерной нише, как с высоты неожиданно распахнувшегося балкона, выступил великий всезнайка с густой черной бородой, он вознес над толпой свое величественное тело, воздел руки и провозгласил: «О люди добрые, о дети добрых жен, что же это за бордель! Изыди! Изыди! Изыди!» – движениями рук он гнал пришельцев от своей трибуны, тер глаза и раскрывал зев, как если бы толпа чужаков угрожала его привилегиям, наводила на них тень, шла на захват подземного царства, где он обосновался царем и правителем.

Мне показалось, что я нахожусь где-то на виа Руа Каталана, или на Догана-дель-Сале, или на Спецьерия-Веккья, что в районе порта, – впечатление было таким сильным, что я поднял глаза к черному потолку из туфа в поисках Везувия с гипсовой трубкой в зубах на горизонте, кутающего шею в розовый шлейф дыма, будто поглядывающий из окна на море старый матрос. Так понемногу, смеясь и болтая, называя друг друга по именам, как на выходе из театра после представления, толпа высыпала из пещеры наружу, и каждый выходящий, делая первые шаги под ослепительным светом, спотыкался и, подняв глаза, с тревогой смотрел на густые клубы дыма и пыли, висящие над городом. Небо было мутного голубого цвета, а море сверкало зеленым изумрудом. Поднимаясь с толпой вверх по виа Толедо, я оглядывался по сторонам в надежде встретить знакомое лицо или друга, кто мог бы приютить меня на ночь, пока не придет с Капри пароходик, который отвезет меня к моему дому. Уже два дня как пароход с Капри покинул причал Санта-Лючия, и кто знает, сколько еще дней мне придется ждать его, чтобы вернуться домой. Ближе к закату жара становилась все более влажной и тягостной, казалось, что шагаешь завернутый в шерстяное одеяло. Остатки разрушенных домов по обеим сторонам улицы под ласковым небом голубого шелка были зрелищем более жестоким и мрачным, чем разрушенные дома Варшавы, Белграда, Киева, Гамбурга и Берлина под их неспокойными и дымными, холодными и блеклыми небесами. Леденящее одиночество сжимало мне сердце, я оглядывался в надежде встретить знакомое лицо среди одетых в тряпье людей, в чьих белых от голода, бессонницы и тревоги глазах светилось достоинство и отвага.

Стаи мальчишек расположились среди развалин с убогой утварью, матрасами, стульями и горшками, добытыми из-под руин, из-под обрушившихся балок и искореженного железа; в горах битого кирпича и штукатурки они вырыли себе норы, под полуразрушенными стенами устроили жалкие землянки для ночлега. Девочки хлопотали возле наскоро устроенных очагов, в жестяных банках они готовили ужин для мальчиков, самые маленькие из которых голышом играли среди мусора, занятые своими стеклянными шариками, цветными камушками, осколками зеркал; мальчики постарше бродили с рассвета до заката в поисках пропитания или работы: они переносили чемоданы и свертки с одного конца города на другой или помогали эвакуированным перетаскивать скарб от дома до порта или вокзала. Они тоже относились к дикому семейству беспризорных, которых я видел в Киеве, Москве, Ленинграде и Нижнем Новгороде сразу после гражданской войны и великого голода в России. Под развалинами, где они вырыли норы и из жести и обгоревших досок соорудили убогие землянки, может быть, среди множества заживо погребенных еще были те, в ком теплилась жизнь, может быть, там еще дышали люди, на которых за три года войны, разрухи и уничтожения заложил свой фундамент новый Неаполь, сильнее истощенный, обтрепанный и кровоточащий, но и более выносливый, благородный и подлинный, чем Неаполь древний. Из разрушенного города бежали знатные, богатые и власть предержащие, осталась только армия оборванного люда с глазами, полными вековой ненасытной надежды, беспризорники с упрямыми ртами и лбами, на которых голодное одиночество татуировкой вывело страшные и таинственные письмена. Я шел по ковру из битого стекла, по битой штукатурке, по останкам вселенского кораблекрушения, и древняя надежда зарождалась во мне.

Время от времени меня останавливал растерянный крик: «Берегись! Берегись!» Мальчишки и собаки, задрав головы вверх, отпрянули назад, остальные, сидевшие на земле, тоже смотрели вверх на качающуюся, а затем падающую в облаках пыли стену. После глухого грохота мальчишки и собаки с радостными криками и лаем бросались к развалинам наводить порядок в своих лачугах, поврежденных обвалом. По мере спуска к рынку разрушенных домов попадалось больше, некоторые горели, толпы оборванцев пытались потушить пожар чем придется: кто-то засыпал огонь мусором, другие передавали по цепочке ведра с морской водой, набранной в порту, кто-то вытаскивал из пламени, не давая ему пищи, балки, куски древесины, мебель и утварь. В городе беготня, взаимная выручка, переноска домашнего скарба из разрушенных домов в пещеры, стремительный бег тележек с зеленью в места наибольшего скопления ищущих убежища людей. Покрывая шум и грохот, поднимался чистый, музыкальный призыв бесстрастного разносчика воды: «Свежая вода! Свежая вода!» По центральным улицам шли отряды полицейских, поверх плакатов с портретом Муссолини и призывом «Да здравствует Дуче!» они развешивали плакаты с портретами короля и маршала Бадольо; команды других полицейских ходили по улицам с ведрами черной краски и выводили на стенах: «Да здравствует верный королю Неаполь! Да здравствует монархия в Неаполе!» Как и в старину, надписи были единственной помощью нового правительства истерзанному городу. Через виа Кьяйя и Пьяцца-деи-Мартири спускались к морю повозки, груженные обломками, загромождавшими проход немецких военных колонн; обломки сбрасывали с обрыва на виа Караччоло, где высится колонна Догали. Среди обломков попадались разложившиеся части человеческих тел – руки, ноги и головы; от повозок расходилось зловоние, люди бледнели, когда они проезжали мимо. На повозках сидела бледная от бессонницы, усталости, страха и отвращения жалкая порода монатто, большей частью возчики из поселений возле Везувия, привыкшие каждое утро на тех же повозках привозить в город зелень и фрукты.

Все помогали друг другу, я видел бледных, осунувшихся людей, они бродили среди руин с бутылками и черепками с водой и кастрюлями с похлебкой, предлагая жалкую пищу и воду самым обездоленным, самым старым и тяжелобольным, лежавшим среди развалин в опасной тени неустойчивых стен. На улицах брошенные грузовики, легковые машины, оставленные на развороченных рельсах трамвайные вагоны, пролетки с мертвыми лошадьми между оглобель. Тучи мух роились в пыльном воздухе. Молчаливая толпа собралась на площади возле оперного театра Сан-Карло, люди будто только что очнулись от долгого сна – на лицах удивление и страх, глаза ослеплены холодной свинцовой молнией; они стояли перед закрытыми магазинами, перед поврежденными осколками металлическими жалюзи; на площадь въезжали запряженные изнуренными ослами повозки с утварью в сопровождении несчастных, страшных на вид оборванцев, они шли, волоча ноги по пыли и обломкам штукатурки, смотрели пытливо в небо и без перерыва кричали: «Mo’ vèneno! Mo’ vèneno! ’e bi’! ’e bi’! ’e bi’ ’lloco!» – что значит: «Вот они летят, вот они! Смотри! Видишь! Смотри, дурачина!» На этот заунывный вопль возбужденная толпа поднимала взоры в небо, и крик «Mo’ vèneno! ’e bi’! ’e bi’!» летел от дома к дому, от улицы к улице, но никто не двигался и не делал попытки спастись, будто все уже привыкли к этому крику, будто стал привычным сам страх, а опасность стала делом повседневным; бомбежка больше не внушала ужаса, как если бы великая усталость лишила людей сил искать спасения. Когда с неба раздался высокий, отдаленный пчелиный гул, только тогда толпа прянула во дворы и как по волшебству, исчезла в пещерах. Только несколько стариков и мальчишек остались бродить по пустынным улицам да одуревшая от голода неопределенного возраста женщина, которую выскочивший из норы человек быстро втащил за руку в укрытие.

Над разрушенными и чудом уцелевшими домами разлилось нечто ликующее, поначалу мне непонятное: это было ласковое, холодное сияние небес над городом Неаполем. Но в сравнении с ослепляющим жаром руин под солнцепеком, с белыми, как мел, кучами осыпавшейся штукатурки, в сравнении с четким, режущим силуэтом чистых стен небо казалось черным, оно было темно-голубого цвета звездной, но безлунной ночи. В какую-то секунду это же самое небо казалось сделанным из твердого материала, из черного камня: город раскинулся белыми руинами, потухшими пожарищами, мрачный и скорбный под темно-голубыми, почти черными, жестокими и чудотворными небесами.

Родовитые князья и знать, богачи и буржуа, власти и иже с ними покинули Неаполь, в городе не осталось никого, кроме бедноты, кроме бесчисленных полчищ оборванцев, не осталось никого, кроме неисчислимого, непостижимого «неаполитанского континента». Я провел ночь в доме друга, в старом доме на холме, что высится над крышами Кьятамоне и Ривьера-ди-Кьяйя, а утром увидел маленький пароходик, причаливший к Санта-Лючии. Сердце забилось в груди, и я поспешил в порт.

Но едва я покинул Монте-ди-Дио и свернул в лабиринт Паллонетто, меня стало преследовать слово, его со странным акцентом нашептывал тайный голос. Слово летело из окон и с балконов, звучало из черных пещер, из нищих подвалов, из дворов и переулков. Вначале слово было новым, будто никогда не слышанным, может, давно и прочно затерянным в тайниках памяти. Вначале я не понимал его смысла и мне не удавалось уловить его: для меня после четырехлетних скитаний скозь войну, резню, голод, через сожженные деревни и разрушенные города это слово было непонятным, оно звучало в ушах как слово чужого языка.

Вдруг я услышал слово отчетливо и четко, как звон хрустального стекла, услышал из дверей бассо. Я заглянул в дверь и осмотрелся. Бедная комната, почти полностью занятая железной кроватью и комодом со стеклянным колпаком – такими накрывают восковые фигурки Святого Семейства. В углу на печурке дымилась кастрюля. У очага стояла согбенная старуха, краем подола раздувая огонь, она стояла неподвижно, повернув лицо к двери и прислушиваясь. Поднятый подол обнажил желтые костлявые голени и сверкающие заостренные коленки. На покрывале из красного шелка дремал кот. В колыбели возле комода спал грудной ребенок. Две молодые женщины стояли на коленях на полу, сложив руки и обратив лица к небесам, обе застыли в молитве. Древний старик, закутанный в зеленую с красными и желтыми цветами шаль, сидел между кроватью и стеной с поджатыми губами и неподвижными глазами, его правая рука с согнутыми как против сглаза пальцами свисала вдоль бедра, он был похож на статую с этрусского надгробия. Старик внимательно смотрел на меня. Вдруг губы его зашевелились, и слово вылетело из беззубого рта: «’О sangue!»

Я отпрянул от испуга. Это слово вызывало у меня отвращение. Четыре года пугающее, жуткое немецкое слово «Blut» надоедливо звучало в ушах, как капающая из трубы вода: Blut, Blut, Blut. И вот теперь итальянское слово «sangue» внушало мне страх и отвращение и вызывало тошноту. Хотя что-то чарующее было в том голосе и звуке. Так нежно звучало на губах древнего старца «’о sangue». Удивительно древнее и новое слово. Казалось, я слышу его впервые, хотя оно звучало ласково и знакомо моему уху. Казалось, звук голоса вспугнул молодых женщин и старуху, они неожиданно вскочили на ноги и с криком «’О sangue! ’О sangue!» вышли из дома, сделали несколько неуверенных шагов по переулку и вдруг бросились бежать вслед за толпой, что поднималась к церкви Святой Марии Египетской и взывала: «’О sangue! ’О sangue!»

Я тоже двинулся за причитающей толпой. Через мост Кьяйя мы дошли до Санта-Терезелла-дельи-Спаньоли; из всех переулков, что как ручейки сбегают с вершины холма к виа Толедо, спускались потоки людей с тревогой, отчаянием и невыразимым умилением на лице. Они издавали неясный шум, в котором можно было различить только «’О sangue!».

За четыре года войны, мытарств, голода и разрухи я впервые слышал, чтобы слово «кровь» произносилось с таким святым, проникновенным почтением. В любой части Европы – в Сербии, в Хорватии, в Румынии, в Польше, в России, в Финляндии – в этом слове звучали ненависть, страх, презрение, радость, ужас, варварское сочувствие, чувственное удовольствие и всегда наполнявший меня негодованием и отвращением акцент. Слово «кровь» стало для меня страшнее, чем сама кровь. Коснуться крови, омыть руки в жалкой крови, оросившей все земли Европы мне было не так противно, как услышать слово «кровь». И в Неаполе, именно в Неаполе, в самом несчастном, самом голодном, униженном, заброшенном, измученном городе Европы, вот где я услышал, как слово «кровь» произносят с религиозным трепетом, со святым почтением, с глубоким чувством сострадания, с подлинной невинностью, чистотой и человечным теплом, произносят чистым, невинным голосом, каким неаполитанский люд произносит слова «мама», «дитя», «небо», «Матерь Божья», «хлеб», «Иисус». Из беззубых ртов, с бледных, искусанных губ крик «’О sangue!» летел вверх как молитва, как святое слово. Векам голода и рабства, затянутого в тогу дремучего варварства и варварства коронованного и помазанного, векам нищеты, эпидемий холеры, разврата и стыда не удалось задушить в несчастном благородном народе святого уважения к крови. С криками, плачем, воздев руки горе, толпа бежала к собору, люди взывали к чуду крови, оплакивали напрасно пролитую кровь, политую кровью землю, окровавленное тряпье, смешанную с дорожной пылью драгоценную кровь человечью, сгустки крови на стенах тюремных камер. В лихорадочно блестевших глазах, на бледных, мокрых от пота костлявых лбах, в воздетых к небесам трясущихся руках явилось великое сострадание и святой испуг: «’О sangue!» Впервые после четырех лет безжалостной, жестокой и беспощадной войны я слышал, как слово «кровь» произносили с религиозным трепетом и святым почтением, его произносили губы голодных и преданных, брошенных на произвол судьбы людей, людей без крова, без хлеба, без последнего приюта. После четырех лет это слово снова звучало как слово Божье. Надежда, покой и мир наполняли меня при звуке «’o sangue»! Наконец я пришел к концу моих скитаний, это слово – мой порт, моя последняя станция, мой причал, где я смогу наконец коснуться земли людей, земли нормальных людей.

Небо было ясным, зеленое море сияло на горизонте как огромный луг. Медовый солнечный сок стекал на фасады домов, на вывешенное как знамена белье. Вдоль карнизов крыш, вдоль зазубрин разрушенных бомбами стен, по краям рваных ран дворцов небо ткало голубым цветом свой тонкий рисунок. С мистралем доносился вкус и запах моря, молодое биение волн о скалы, одинокий горестный крик моряков. Как голубая река пробегали небеса над разрушенным городом, полным забытых покойников, над единственным в Европе городом, где кровь человеческая была еще свята, над этим добрым, сострадательным людом, у которого еще осталось уважение и стыд, любовь и почтение к человеческой крови, – небеса скользили голубой рекой над людьми, для которых слово «кровь» было еще словом надежды и духовности. Дойдя до собора, толпа пала на колени, моля отворить двери: «’О sangue!» – крик святого гнева сотрясал стены домов.

Я спросил стоящего рядом, что произошло. Прошел слух, что бомба упала на собор и разрушила крипту, где хранились две раки с чудотворной кровью святого Януария. Это был только слух, но он мгновенно распространился по городу, проник в самые отдаленные уголки, в самые глубины пещерного города. Казалось, что за все четыре года до того дня ни одна капля крови не была пролита, несмотря на миллионы погибших во всей Европе, казалось, ни одной капли крови не впитала еще земля. И вот при известии, что две драгоценные раки разбиты, что несколько сгустков крови Святого потеряны, весь мир сразу покрылся кровью, казалось, вены всего человечества разверзлись, чтобы насытить жаждущую, ненасытную землю. На ступени собора вышел священник и призвал людей к молчанию, он воздел руки к небесам и провозгласил, что кровь Святого осталась нетронутой. «’О sangue! ’О sangue! ’О sangue!» Коленопреклоненная толпа рыдала, взывала к крови Святого, у всех засияли лица, слезы радости прокладывали борозды на грязных голодных лицах, высшее блаженство охватило сердце каждого, как если бы ни одна капля крови вообще не должна была больше упасть на жаждущую землю.

По дороге в порт я свернул в заваленный обломками переулок позади пьяцца Франчезе. Вонь непогребенных трупов отравляла воздух. Черные мухи глухо жужжали среди стен. Густые клубы дыма поднимались над портом. Жестокая жажда мучила меня, облепленные черными мухами губы распухли. Все фонтаны стояли сухие, во всем городе не было ни капли воды. Я свернул перед двумя львами и пошел назад к театру Меркаданте. Мертвый ребенок лежал на тротуаре, казалось, он спит. Рой мух крутился над его лбом, изрезанным страшными складками. Я свернул на виа Медичи. За статуей Меркаданте горел дом. Стаи мальчишек гонялись друг за другом и громко кричали. От моих шагов тучи мух взлетали вверх, садились на мое потное, покрытое пылью лицо и лезли в глаза. Пугающая вонь поднималась от куч мусора. Доносился резкий кисловатый запах моря. В конце виа Медина я увидел открытый бар, бросился к нему и, запыхавшись, остановился на пороге.

Пустая мраморная стойка была усеяна осколками стекла. За железным столиком сидел полный, дряблый телом человек в хлопчатобумажной майке с коротким рукавом. Выдающаяся отвисшая грудь выглядывала из-под приклеенной по́том майки. Человек обмахивался сложенной вдвое газетой и изредка грязным платком вытирал пот со лба. Туча мух вилась в воздухе и еще тысячи сидели на потолке, на стенах, на разбитых зеркалах. На стене за стойкой висели портреты короля и королевы, князя и княгини Пьемонтских, тоже черные от мух.

– Вы не дадите мне стакан воды? – сказал я.

Человек посмотрел на меня и, продолжая обмахиваться газетой, сказал:

– Стакан воды?

– Страшная жажда, я больше не могу.

– У вас жажда и вы хотите стакан воды?

– Да, – сказал я, – стакан воды. Дьявольски хочется пить.

– Хм, стакан воды! – воскликнул человек и повел бровью. – И вы не знаете, что вода нынче на вес золота? Во всем Неаполе нет ни капли воды. Вначале мы будем умирать от голода, потом станем умирать от жажды, а если выживем, будем умирать от страха. Стакан воды!

– Хорошо, – сказал я, садясь за столик, – я подожду, пока кончится война.

– Ничего не остается, как запастись терпением, – сказал человек. – Видите ли, я не двинулся из Неаполя ни на шаг. Вот уже три года я жду здесь конца войны. Когда падают бомбы, я закрываю глаза. Я не двинусь с места, даже если разрушат дом. Ничего не остается, кроме терпения. Посмотрим, кто терпеливее, война или Неаполь. Вы вправду хотите воды? Под стойкой найдете бутылку, там должно быть немного воды. Стаканы вон там.

– Спасибо, – сказал я.

Я нашел под стойкой бутылку, в ней было немного воды, в шкафу рядами стояли штук двадцать битых и ни одного целого стакана. Я напился из горлышка, отгоняя мух рукой.

– Проклятые мухи!

– Именно так, – сказал человек, обмахиваясь газетой, – проклятые мухи!

– А почему бы и вам в Неаполе не объявить войну мухам? У нас в северной Италии: в Милане, Турине, во Флоренции и даже в Риме муниципалитеты организовали борьбу с мухами, и в наших городах не осталось ни одной.

– Ни одной мухи в Милане?

– Ни одной. Мы их всех перебили. Ради гигиены, чтобы избежать инфекций и болезней.

– Хе, мы в Неаполе тоже начали борьбу с мухами, мы даже объявили им войну. Вот уже три года, как мы воюем с мухами.

– Так почему же тогда так много мух в Неаполе?

– Хе, чего же вы хотите, господин хороший, мухи победили!

Село Песчанка на Украине, август 1941

Пунта-дель-Массулло, Капри, сентябрь 1943

Автобиографические материалы

Вместе с романом «Капут» мы публикуем некоторые автобиографические материалы, имеющие прямое к нему отношение, а именно: несколько страниц из «Journal d’un étranger à Paris» («Дневника чужака в Париже», впервые опубликованного издательством «Казелла» в 1944 году в Неаполе и сразу же переведенного на многие языки, в котором имеются многочисленные ссылки на роман); за ними следуют отрывки из «Письма к немецким интеллектуалам» и из «Письма к немецкой молодежи», опубликованного вместе с первым в 1952 году.

I

Le comte Augustin de Foxà, dont j’ai fait la célébrité avec Kaputt, a donné une interview au journal de Madrid A. B. C. Dans ses déclarations, sans doute pour se venger de certains passages de Kaputt qui ne lui plaisent pas, a affirmé que tout ce qu’il y a de spirituel dans Kaputt, c’est de lui. Très bien. J’ai toujours dit, dans Kaputt, quand c’est de Foxà qui parle, que c’est de Foxà qui parle. Je n’ai rien inventé, pas même les mots d’esprit que j’entendais de la bouche de de Foxà. Kaputt est un roman historique, dont les personnages ne sont pas du temps de Louis XIII, mais de notre temps. Ce sont des personnages historiques, mais contemporains. De Foxà est un des hommes de plus d’esprit que j’ai jamais rencontré. Quand ils sont spirituels, les Espagnols sont les hommes les plus spirituels du monde. Lisant les déclarations faites à l’A.B.C. je me suis demandé pourquoi je n’ai pas raconté, en Kaputt, l’histoire des prisonniers espagnols. Et comme de Foxà ne la raconte pas, je la raconterai moi-même, pour que cette histoire ne se perde, ne s’oublie. D’autant plus que si de Foxà la racontait, il l’abîmerait. Autant il est bon causeur, autant il est mauvais éscrivain. N’en deplaise pas à de Foxà, mais ses histoires je les raconte mieux que lui.

En février 1942, j’étais sur le front de la Kannas, entre le Lac Lagoda et Leningrad, auprès de Général Edqvist, qui commandait une division finlandaise sur ce point délicat du front. Un jour, le Général Edqvist me fait appeler.

«Nous avons fait dix-huit prisonniers espagnols» me dit-il.

«Espagnols? Vous êtes donc en guerre avec l’Espagne?»

«Je ne sais rien» dit-il «le fait est que nous avons fait, cette nuit, dix-huit prisonniers russes, qui se déclarent espagnols et qui parlent espagnol».

«Très étrange».

«Il faut les interroger. Vous parlez sans doute l’espagnol».

«Non, je ne parle pas l’espagnol».

«Enfin, vous êtes italien, vous êtes donc plus espagnol que moi. Allez, interrogez-les, et après on verra».

Je vais, je trouve les prisonniers gardés à vue dans une baraque, je leur demande s’ils sont russes ou espagnols. Je parle en italien, lentement, ils me répondent en espagnol, lentement, et l’on se comprend parfaitement.

«Nous sommes des soldats sovietiques, mais nous sommes espagnols».

Et l’un d’eux m’explique qu’ils sont des orphelins de la guerre civile espagnole, que leur parents étaient morts dans les bombardements, dans les représailles etc. et qu’un beau jour on les a mis sur un bateau soviétique, à Barcelone, et envoyés en Russie, où ils ont été nourris, habillés, instruits, où ils ont appris un métier, où il sont devenus soldats rouges.

«Mais nous sommes espagnols».

Oui, je me rappelle avoir lu dans les journaux, au temps de la guerre civile en Espagne (j-étais à Lipari, dans ces années-là) que les Russes avaient transporté en URSS plusieurs milliers d’enfants de rouges espagnols, pour les soustraire aux bombardement, et à la famine.

«Êtes-vous iscrits au Parti communiste?» je leur demande.

«Naturellement».

«Bon, ne le dites pas. Vous l’avez dit à moi, à présent, assez. Ne le répétez à personne. Vous comprenez?»

«Non, nous ne comprenons pas».

«Cela n’a aucune importance. Si j’y pense, moi-aussi je n’y comprends rien non plus. Seulement, voilà, je crois qu’il vaut mieux que vous ne répétiez à personne que vous êtes espagnols, soldats rouges inscrits au Parti communiste».

«Non, nous ne pouvons pas accepter ce compromis. Nous avons été élevés à dire la vérite. Il n’y a aucun mal à être communiste. Nous ne cacherons pas que nous sommes communistes».

«Bon. Faites comme vous voudrez. En attendant, sachez que les Finlandais sont un peuple honnête et humain, que parmi les soldats finlandais aussi il y a des communistes, mais ils combattent pour leur pays, que la Russie à attaqué en 1939. Être communiste n’a aucune importance, je veux dire. Mais vous me comprenez». «Nous, nous ne comprenons pas. Nous comprenons que vouz nous faites de la propagande. C’est tout».

«Non, ce n’est pas tout. Sachez que je ferait tout mon possible pour que vous n’ayez pas d’ennuis. Vous me comprenez?»

«Oui».

«Alors, au revoir. Je viendrai demain vous voir».

J’allai chez le Général Edqvist, et je lui racontai ma conversation avec les espagnols».

«Que faut-il faire?» me demande le Général Edqvist, «vous comprenez: leur position est délicate. Ce sont communistes, des espagnols volonaires dans l’armée rouge. Évidemment, c’étaient des enfants, quand on les a envoyés en URSS. Ils ne sont pas responsables de l’éducation qu’on a leur donnée. Moi, je veux bien les sauver. Le mieux c’est que vous télégraphiez à votre ami de Foxà, Ministre d’Espagne. Priez-le de venir à mon nom, je lui consigne les prisonniers, et il fera ce qu’il voudra».

L’envoyai une dépêche à de Foxà, conçue dans ces termes: «Fait dix-huit prisonniers espagnols viens vite les prendre en consigne».

Deux jours après de Foxà arrivait en traîneau, par un temps de loup, avec une temperature da 42 degrés sous zero. Il était mort de froid et de fatigue. Dés qu’il me vit, il me cria:

«De quoi te mêles-tu? Pourquoi m’as-tu télégraphié? Qu’est-ce que je peux faire, moi, de ces dix-huit prisonniers espagnols rouges? Je ne peux pas les loger chez moi. A présent il faut que je m’en occupe. De quoi te mêles-tu?»

«Mais tu es le Ministre d’Espagne».

«Oui, mais de l’Espagne franquiste. Ils sont rouges. Enfin, je m’en occuperai. C’est mon devoir. Mais de quoi te mêles-tu, je voudrais le savoir».

Il était furieux. Mais de Foxà a le coeur bon, et je savais qu’il aurait fait tout son possible pour aider ces malheureux. Il va voir les prisonniers, je l’accompagne». «Je suis le Ministre de l’Espagne de Franco» dit de Foxà «je suis espagnol, vous êtes espagnols, je viens vous aider. Que puis-je faire pour vous?»

«Pour nous? Rien» ils lui répondirent. «Nous ne voulons rien avoir à faire avec le représentant de Franco».

«Vous faites des caprices? J’ai voyagé deux jours et deux nuits pour venir ici, et vous me renvoyez? Je ferai tout mon possible pour vous aider. L’Espagne de Franco sait pardonner. Je vous aiderai».

«Franco est notre ennemi, il a tué nos parents, nous vous prions de nous laisser tranquilles».

De Foxà alla trouver le Général Edqvist.

«Il sont têtus. Mais je ferai mon devoir, malgré eux. Je vais télégraphier à Madrid, pour demander des instructions, et l’on fera ce qu’on nous ordonnera de Madrid».

Les jour après de Foxà repartait en traîneau pour Helsinki. Il était assis dans le traîneau, et il me dit:

«Occupes-toi de ce qui te regarde, tu comprends? C’est par ta faute que je suis dans ce pétrin. Tu entends?»

«Adios».

«Adios».

Quelques jours après, un de ces prisonniers tomba malade. Le médecin dit: «Fluxion des poumons. Très dangereux».

Le Général Edqvist me dit: «Il faut avertir de Foxà».

Je télégraphiai donc à de Foxà: «Un prisonnier malade, trè grave, viens vite avec médicaments chocolat cigarettes».

Deuv jours après de Foxà arrivait en traîneau. Il était furieux.

«De quoi te mêles-tu?» me cria-t-il dés qu’il me vit: «est-ce ma faute si ce malheureux est tombé malade? Qu’est-ce que je puis faire, moi? Je suis seul, à Helsinki, tu le sais, je n’ai pas d’attaché, pas de collaborateurs, rien, je dois tout faire moi-même. Et tu me fais balader ainsi par un temps de loup à travers la Finlande, de quoi te mêles-tu?»

«Il est malade, écoute, il va mourir, il faut bien que tu sois là. Tu représentes l’Espagne, tout de même».

«Bon, bon, allons le voir».

Il apportait avec lui une immense quantité de médicaments, de nourriture, de cigarettes, de vêtements chauds. Il avait fait les choses bien royalement, mon bon Augustin.

Le malade le reconnut, lui sourit même. Ses camarades étaient là, taciturnes et hostiles. Ils regardaient de Foxà avec un regard de mépris haineux.

De Foxà resta deux jours, puis il rentra à Helsinki. Avant de monter dans le traîneau, il me dit:

«Pourquoi te mêles-tu de choses qui ne te regardent pas? Quand est-ce que tu comprendra de me laisser tranquille? Tu n’es pas espagnol, tout de même. Laisse moi tranquille, tu comprends?»

«Adios, Augustin».

«Adios, Malaparte».

Trois jours après le malade mourut. Le Général me dit:

«Je pourrai le faire ensevelir tout simplement» dit-il, «mais je pense qu’il serait mieux d’avertir de Foxà. Cet homme est espagnol. Qu’en pensez-vous?»

«Oui, je pense qu’il faut avertir. C’est un geste de politesse».

Et je télégrafai à de Foxà: «Malade vient mourir viens vite il faut l’enterrer». Deux jours après de Foxà arrivait. Il était furieux.

«Veux-tu finir de m’embêter?» me cria-t-il dès qu’il me vit, «de quoi te mêlestu? Tu veux donc me faire devenir fou? Naturellement, si tu me dis que le type est mort qu’il faut l’enterrer, et que je dois être présent; naturellement il m’est impossible de ne pas venir. Mais si tu ne m’avais pas averti, hein? je ne vais pas le resusciter, avec ma présence».

«Non, mais tu es l’Espagne. On ne peut pas l’enterrer comme un chien, dans ce bois, loin de son pays, de l’Espagne. Au moins, si tu es là, c’est tout diférent, tu comprends? C’est comme si toute l’Espagne était là».

«Naturellement, je comprends» dit de Foxà, «c’est pour cela que je suis venu. Mais, tout de même, pourquoi te mêles-tu de ces histoires? Tu n’es pas espagnol, vàlgame Dios!»

«Il faut l’enterrer gentilment, Augustin. C’est pour cela que je t’ai averti».

«Oui, je sais. Bon, bon, n’en parlons plus. Où est le mort?»

Nous allâmes voir le pauvre enfant mort, que ses camarades veillaient dans la petite baraque où on l’avait déposé. Les prisonniers espagnols regardérent de Foxà d’un air sombre, presque menaçant».

«Nous l’enterrerons» dit de Foxà, «suivant le rite catholique. Les Espagnols sont catholiques. Je veux qu’il soit enterré comme un vrai, comme un bon espagnol».

«Nous ne permettrons pas cela» dit l’un des prisonniers, «notre camarade était athée, comme nous tous. Il faut respecter ses opinions. Nous ne permettrons pas qu’il soit enterré suivant le rite catholique».

«Je représente l’Espagne, ici, ce mort est espagnol, un citoyen espagnol, je l’enterrerai suivant le rite catholique. Vous me comprenez».

«Non, nous ne vous comprenons pas».

«Je suis le Ministre d’Espagne, je ferai mon devoir. Si vous ne comprenez pas, cela m’est indiférent».

Et de Foxà s’en alla.

«Mon cher Augustin» lui dis-je, «le Général Edqvist est un gentilhomme. Il n’aimera pas que tu forces les opinions d’un mort. Les Finlandais sont des hommes libres, ils ne comprendront pas ton geste. Il faut chercher un compromis».

«Oui, mais je suis le Ministre de Franco, je ne peux pas, tout de même enterrer un espagnol sans le rite catholique. Ah, pourquoi ne l’avez-vous pas enterré sans moi? Tu vois, tu vois ce que tu as fait, avec ta manie de te mêler des choses qui ne te regardent pas?»

«Bon, bon, ne t’inquiète pas, on fera les choses pour le mieux».

Nous nous rendîmes chez le Général.

«Évidemment» dit le Général Edqvist, «si le mort était athée, comme il était communiste, on ne peut pas l’enterrer suivant le rite catholique. Je comprends, vous êtes le Ministre d’Espagne, et vous ne pouvez pas…»

Je proposai de faire venir le prêtre catholique italien de Helsinki, le seul prêtre catholique qui fût à Helsinki. (A Helsinki il y avait aussi l’Évêque catholique, un hollandais, mais on ne pouvait pas faire venir l’Évêque). On télégraphia donc au prêtre catholique. Deux jours après le prêtre arriva. Il comprit la situation, et il arragea les choses pour le mieux. C’était un prêtre de la haute Lombardie, un montagnard, très simple, très fin, très pur.

Le jour après eut lieu l’enterrement. La bière était portée par quatre de ses camarades. Un drapeau de l’Espagne de Franco était déposé au fond de la fosse, creusée à la dynamite dans la terre glacée. Une section de soldats finlandais était rangée sur un côte de la fosse, dans le petite cimitiére de guerre finlandais dans une clairière dans le bois. La neige luisait doucement dans la faible lueur du jour. La bière était suivie par le Ministre de Foxà, par le Général Edqvist, par moi, et par les prisonniers rouges, et par quel-ques soldats finlandais. Le prêtre se tenait à cinquante pas de la fosse, vêtu de son étole, son livre de prières dans la main. Ses lèvres remuaient en silence, il disait les prières des morts: mais à l’écart, pour ne pas violer les opinions du mort. Quand la bière fut descendue dans la fosse, les soldats finlandais, tous protestants, déchargèrent leurs fusils en l’air. Le Général Edqvist, moi, les officiers et soldats finlandais saluèrent portant la main au calot. Le Ministre de Foxà salua tendant le bras, à la fasciste. Et les camarades du mort levèrent le bras, le poing fermé. Le jour après de Foxà repartit. Avant de s’asseoir dans le traîneau, il me prit à l’écart, et me dit:

«Je te remercie de tout ce que tu as fait. Tu as été très gentil. Excuse-moi si je t’ai un peu engueulé, mais tu comprends… Tu te mêles toujours de choses qui ne te regardent pas!»

Quelques jours passèrent. Les prisonniers rouges attendaient toujours la réponse de Madrid qui ne venait pas. Le Général Edqvist était un peu nerveux. «Vous comprenez» me disait-il, «je ne peux pas garder éternellement ces prisonniers ici. Il faut décider quelque chose. Ou bien c’est l’Espagne qui les réclame, ou bien il faudra que je les envoie dans un camp. Leur situation est délicate. Il vaut mieux les garder ici. Mais je ne peux pas les garder éternellement». «Ayez encore un peu de patience, la réponse arrivera sans doute».

La réponse arriva: «On ne reconnaîtra comme citoyens espagnols, que ceux des prisonniers qui déclareront être espagnols, accepter le régime de Franco, et manifester le désir de rentrer en Espagne».

«Allez leur expliquer la situation» me dit le Général Edqvist.

J’allai voir les prisonniers, je leur expliquai la situation.

«Nous ne reconnaissons pas le régime de Franco, nous ne voulons pas rentrer en Espagne» répondirent les prisonniers.

«Je respecte votre fidélité à vos opinions» dis-je, «mais je vous fais remarquer que votre position est très délicate. Si vous reconnaissez de combattre contre les Finlandais en tant qu’espagnols rouges, vous serez fusillés. Les lois de la guerre sont les lois de la guerre. Faites le possible pour que je puisse vous aider. Je vous en supplie, réféchissez. Au fond, vous êtes espagnols. Tous les espagnols rouges qui se trouvent en Espagne ont bien accepté le régime de Franco. Les rouges ont perdu la partie, leur loyauté ne leur empêche pas de reconnaître que Franco est vainqueur. Faites comme les rouges qui vivent en Espagne. Acceptez votre défaite».

«Il n’y a plus de rouges, en Esapgne. Ils ont été tous fusillés».

«Qui vous a raconté cette histoire?»

Nous avons lu cela dans les journaux soviétiques. Nous ne reconnaîtrons jamais le régime de Franco. Nous préférons être fusillés par les Finlandais que par Franco».

«Écoutez, je m’en fous de vous, de l’Espagne rouge, de l’Espagne de Franco, de la Russie, mais je ne peux pas vous abandonner, je ne vous abandonnerai pas. Je ferai tout mon possible pour vous aider. Si vous ne voulez pas reconnaître le régime de Franco, exprimer le désir de rentrer en Espagne, eh bien, je signerai la déclaration pour vous. Je ferai un faux, mais je vous suaverai la vie. Entendu?» «Non. Nous protesterons, nous déclarerons que vous avez abusé de notre signature. Nous vous prions, laissez-nous tranquilles. Et mêlez-vous de ce qui vous regarde. Êtes-vous espagnol? Non. Et alors, de quoi vous mêlez-vous?»

«Je ne suis pas espagnol, mais je suis un homme, je suis un chrétien, je ne vous abandonnerai pas. Je vous répète, laissez-moi vous aider. Vous rentrerez en Espagne, et là-bas vous ferez comme tous les autres, come tous les rouges, qui ont loyalement accepté leur défaite. Vous êtes jeunes, je ne vous laisserai pas mourir».

«Voulez-vous nous laisser tranquilles?»

Je m’en allai tristement. Le Gènéral Edqvist me dit:

«Il faut avertir le Ministre de Foxa, lui télégraphier qu’il vienne ici regler luimême cette question».

Je télégraphiai à de Foxà: «Prisonniers refusent viens vite les persuader».

Deux jours après de Foxà arrivait. Le vent du nord soufait avec violence, de Foxà était couvert de verglas. Dès qu’il me vit:

«Encore toi» me cria-t-il, «mais peut-on savoir de quoi te mêlez-tu? Comment veux-tu que j’arrive à les persuader, s’ils ne veulent pas? Tu ne connais pas les Espagnols, ils sont têtus comme de mulets de Tolède. Pourquoi m’as-tu télégraphie? Que veux-tu que je fâsse, maintenant?»

«Va leur parler» lui dis-je, «peut-être…»

«Oui, oui, je sais, c’est pour cela que je suis venu. Mais tu comprends, enfin…» Il alla voir les prisonniers, et moi je l’accompagnai. Les prisonniers furent irrémovibles. De Foxà les pria, les supplia, les menaça. Rien à faire.

«On nous fusillera. Bon. Et après?» disaient-ils.

«Après je vous enterrerai suivant le rite catholique!» criait de Foxà écumant de rage, les larmes aux yeux. Car mon cher Augustin est bon, et il souffrait, de ce magnifique et terrible entêtement.

«Vous ne ferez pas ça» disaient les prisonniers, «usted es un hombre honesto». Ils étaient tout de même émus, eux-aussi. De Foxà repartit accablé. Avant de partir il pria le Général Edqvist de garder les prisonniers encore quelque temps, et de ne rien déciser sans l’avoir averti. Il était assis dans le traîneau, et il me dit: «Tu vois, Malaparte, c’est de ta faute si je me trouve dans un tel état».

Il avait les larmes aux yeux, sa voix tremblait.

«Je ne peux pas penser au sort de ces pauvres garçons. Je les admire, je suis fer d’eux, des vrais espagnols. Oui; des vrais espagnols, fers et braves. Mais tu comprends…? Il faut fair tout le possible pour les sauver. Je compte sur toi». «Je ferai tout mon possible. Je te promets qu’ils ne mourront pas. Adios, Augustin».

«Adio, Malaparte».

J’allais chaque jour trouver les prisonniers, je tentais de les persuader, mais en vain.

«Nous vous remercions» me disaient-ils, «mais nous sommes communistes, nous n’accepterons jamais de reconnaître Franco».

Un jour le Général Edqvist me fit appeler.

«Allez voir ce qui arrive à ces prisonniers. Ils ont presque assommé un de leurs camarades. Et nous n’arrivons pas à comprendre pourquoi».

J’allai voir les prisonniers. Un s’eux était plein de sang, et il restait assis par terre dans un coin de la piéce, protégé par un soldat finlandais armé de la suomikuonipistoli, le fameux fusil mitralleur finlandais.

«Qu’avez-vous fait à cet homme?»

«C’est un traître» me répondirenr-ils, «un traditor».

«C’est vrai?» dis-je au blessé.

«Oui, je suis un traditor. Je veux rentrer en Espagne, je n’en peux plus. Je ne veux pas mourir. Je veux rentrer en Espagne. Je suis espagnol. Je veux rentrer en Espagne».

«C’est un traître! Un traditor!» disaient les camarades, le regardant d’un regard plein de haine.

Je fis enfermer «el traditor» dans une baraque à part, et je télégraphiai à de Foxà: «Il traditor veux rentrer en Espagne viens vite». Deux jours après de Foxà arriva. La neige tombait. Il était aveuglé par la neige, blessé au visage par les glaçons que les sabots des chevaux soulevaient de la piste glacée. Dès qu’il me vit:

«De quoi te mêles-tu? Peut-on savoir porquoi tu te mêles des choses qui ne te regardent pas? Tu n’as pas fini de m’embêter avec tes histoires? Où est-il, ce traître?» «Il est là, Augustin».

«Bon. Allons le voir».

«El traditor» nous reçut en silence. C’était en garçon de vingt ans, blond, aux yeux clair, très pâle. Il était blond commes les espagnols blonds, il avait les yeux clairs comme les espagnols aux yeux clairs. Il se mit à pleurer. Il dit: «Je suis un traître. Yo un traditor. Mais je n’en peux plus. Je ne veux pas mourir. Je veux rentrer en Espagne». Il pleurait, et nous regardait avec des yeux pleins de peur, d’espoir, de prière.

De Foxà était ému:

«Ne pleure pas» lui dit-il, «on va t’envoyer en Espagne. Tu y sera bien reçu. On te pardonnera. Ce n’est pas de ta faute si les Russes ont fait de toi, qui étais un gosse, un communiste. Ne pleure pas».

«Je suis un traître» disait le prisonnier.

«Nous sommes tous des traîtres» dit soudain de Foxà à voix basse.

De Foxà lui fit signer, le jour après, une déclaration, et partit le jour même.

Avant de partir il alla chez le Général Edqvist:

«Vous êtes un gentilhomme» lui dit-il, «donnez-moi votre parole que vous sauverez la vie de ces malheureux. Ce son des chic types. Il préfèrent mourir, plutôt que renier leur foi».

«Oui, ce sont des chic types» dit le Général Edqvist, «je suis un soldat j’admire le courage et la loyauté même chez les ennemis. Je vous donne ma parole. Du reste, je suis déjà d’accord avec le Maréchal Mannerheim. On les traitera comme des prisonniers de guerre. Partez sans crainte, je réponds de leur vie».

De Foxà serra la main du Général Edqvist en silence, la gorge éntraglée par l’émotion. Quand il s’assit dans le traîneau, il souriait.

«Enfin» me dit-il, «tu auras fini de m’embêter avec toutes ces histoires! Je vais télégraphier à Madrid, et dés j’aurai le réponse, on verra. Merci, Malaparte». «Adios, Augustin»

«Adios».

Quelques jours après arriva la réponse de Madrid. Le prisonniers fut accompagné à Helsinki, où l’attendaient un officier et un sousofficier espagnols. «El traditor» partit en avion pour Berlin, et de là pour l’Espagne. Il était clair que les autorités espagnoles voulaient monter l’afaire. Le prisonnier était comblé d’attentions, il partait plein de joie.

Deux mois après je rentrai à Helsinki. C’était le printemps, les arbres de l’Esplanade étaient couverts de feuilles neuves, d’un vert tendre, les oiseaux chantaient dans les branches. La mer, au fond de l’Esplanade était verte aussi, elle paraissait couverte, elle aussi, de feuilles neuves. J’allai prendre de Foxà à sa villa de Bruneparken, nous marchions ensemble de long de la mer, pour nous rendre au Kemp. L’ile de Suomenlinna était blanche d’ailes de muettes.

«Et le prisonnier, el traditor? Tu as de ses nouvelles?»

«Encore?» cria de Foxà, «mais de quoi te mêles-tu?»

«Cet homme, j’ai fait moi aussi quelque chose, pour lui sauver la vie».

«J’ai failli perdre mon poste, pour ce type là! Et c’est de ta faute».

Il me raconte que «el traditor» avait été reçu à Madrid fort bien. On le promenait dans les cafés, dans les théatres, dans la plaza dos toros, dans les stades, dans les cinémas. On le montrait, les gens disaient: «Tu vois ce beau garçon? Il était communiste, il a été fait prisonnier sur le front russe, il combattait avec les Russes. Il a voulu rentrer il a reconnu Franco en Espagne. C’est un brave garçon, un bon espagnol».

Mais «el traditor» disait:

«Ça, un café? Il faut voir les cafés de Moscou».

Et il riait. Il disait:

«Ça, un théatre? Un cinéma? Il faut voir les theâtres et les cinémas de Moscou».

Et il riait On l’emmena au stade. Il dit à haute voix:

«Cela, un stade? Il faut voir le stade de Kiev».

Et il riait. Tout le monde se retournait, et il disait à haute voix:

«Cela, un stade? Le stade de Kiev, celui là est un stade!»

Et il riait.

«Tu comprends!» me dit de Foxa, «tu comprends? C’est de ta faute. C’est aussi de ta faute. A Madrid, au Ministère, on était furieux contre moi. Tout cela pour ta faute. Cela t’ apprendra à te mêler des choses qui ne te regardent pas».

«Mais enfin, ce garçon… qu’est-ce qu’on lui a fait?»

«Que veux-tu qu’on lui fasse? On ne lui a rien fait» dit Augustin avec une voix étrange, «de quoi te mêles-tu?»

Il sourit. «On l’avait enterré selon le rite catholique».

Граф Августин де Фокса́, которого я сделал знаменитым, описав его в романе «Капут», дал интервью мадридской газете «А.В.С.». В своих заявлениях, сделанных, без сомнения, в отместку за некоторые не понравившиеся ему в романе пассажи, он заявил, что все остроумные высказывания в «Капуте» принадлежат ему. Очень хорошо. Когда в романе говорит де Фокса, я всегда уточняю, что говорит де Фокса. Я никогда не придумывал ничего, даже тех острот, которые слышал из его уст. «Капут» – исторический роман, хотя его персонажи – люди нашего времени, а не времен Людовика XIII. Это исторические, но современные персонажи. Де Фокса – один из самых остроумных людей, кого я встречал в жизни. Когда испанцы острят, они самые остроумные люди на свете. Прочтя его заявления в газете, я задался вопросом, почему в моем романе я не поведал историю об испанских пленных. И поскольку де Фокса не рассказал ее, я сделаю это сам, чтобы она не оказалась потерянной и забытой. Тем более если бы ее рассказал де Фокса, он бы все испортил, потому что насколько он хороший рассказчик, настолько плохой писатель. Да не прогневается де Фокса, но такие истории я умею описывать лучше, чем он.

В феврале 1942 года я был прикомандирован к финской дивизии под командованием генерала Эдквиста, которая занимала непростой участок фронта на Карельском перешейке между Ладожским озером и Ленинградом. Однажды генерал вызвал меня к себе.

– Мы взяли восемнадцать испанских пленных, – сказал мне он.

– Испанских? Вы воюете с Испанией?

– Я не знаю, – сказал он, – дело в том, что этой ночью мы взяли в плен восемнадцать русских, которые по-испански объявили себя испанцами.

– Очень странно.

– Я хочу, чтобы их допросили. Вы, без сомнения, говорите по-испански.

– Нет, по-испански я не говорю.

– Ну, в конце концов, вы итальянец, значит, больший испанец, чем я. Итак, допросите их, потом посмотрим.

Я вышел, нашел пленных под охраной в бараке и спросил их, русские они или испанцы. Я медленно говорил по-итальянски, они так же медленно отвечали мне по-испански, и мы прекрасно понимали друг друга.

– Мы советские солдаты, но мы испанцы.

И один из них объяснил мне, что они – сироты участников гражданской войны в Испании, их родные погибли от бомбардировок или от репрессий, в один прекрасный день их погрузили в Барселоне на советский корабль и отправили в Россию, где накормили, одели, обучили, дали профессиональное образование и сделали солдатами Красной армии.

– Но мы – испанцы.

Тогда я вспомнил, как в газетах писали, что во времена гражданской войны в Испании (я был тогда на острове Липари) русские увезли в СССР несколько тысяч детей красных испанцев, чтобы спасти их от голода и бомбардировок.

– Вы состоите в коммунистической партии? – спросил я.

– Конечно.

– Хорошо, не говорите больше об этом. Вы сказали это мне, и довольно. Больше не говорите об этом ни одному человеку. Вы поняли?

– Нет, мы не понимаем.

– Ну, это неважно. Думаю, я и сам ничего не понимаю в этом. Единственное, в чем я уверен, так это в том, что для вас будет лучше, если вы не скажете больше никому, что вы испанцы, красные солдаты и состоите в коммунистической партии.

– Нет, мы не можем пойти на такой компромисс. Нас приучили говорить правду. Нет ничего плохого в том, чтобы быть коммунистом. Мы не скрываем, что мы коммунисты.

– Хорошо. Делайте как хотите. Пока же знайте, что финны – честные и человечные люди, среди финских солдат тоже есть коммунисты, но они сражаются за свою землю, на которую Россия напала в тридцать девятом году. Быть коммунистом – не так важно, хочу я сказать. Ну, вы меня понимаете.

– Мы не понимаем вас. Мы понимаем ваши слова как пропаганду. Вот и все.

– Нет, это не все. Знайте, что я сделаю все от меня зависящее, чтобы у вас не было неприятностей. Теперь вы понимаете?

– Да.

– Тогда, до свидания. Я приду к вам завтра.

Я пошел к генералу Эдквисту и передал ему разговор с испанцами.

– Что делать? – спросил меня генерал Эдквист. – Вы понимаете, они в сомнительном положении. Они коммунисты, испанские добровольцы в Красной армии. Их детьми привезли в СССР, это очевидно, и они не отвечают за данное им воспитание. Что касается меня, я хочу их спасти. Будет лучше всего, если вы телеграфируете вашему другу де Фокса, послу Испании. От моего имени попросите его приехать, я передам ему пленных, и пусть он делает с ними что хочет.

Я послал де Фокса телеграмму такого содержания: «Взяты в плен восемнадцать испанцев, приезжайте скорее и заберите их».

Через два дня де Фокса приехал поездом. Стоял собачий холод, сорок два градуса ниже нуля. Де Фокса умирал от холода и усталости. Едва увидев меня, он закричал:

– И чего ты суешься не в свое дело? Зачем прислал мне телеграмму? Что мне прикажешь делать с этими восемнадцатью пленными красными испанцами? Я не должен заниматься ими, а ты делаешь так, что все ложится на мои плечи. Чего ты вмешиваешься?

– Но ты посол Испании.

– Да, но Испании франкистской, а не красной. Ладно, я займусь ими, это мой долг. Но почему в это вмешиваешься ты, хотел бы я знать?

Де Фокса разъярился. Но сердце у него доброе, и я знал, что он сделает все возможное, чтобы помочь несчастным пленным. Он пошел к пленным, я последовал за ним.

– Я посол франкистской Испании, – сказал де Фокса, – я испанец, вы тоже испанцы, я хочу вам помочь. Что я могу сделать для вас?

– Для нас? Ничего, – ответили пленные. – Мы не хотим иметь дела с представителем Франко.

– Вы начинаете капризничать? Я потратил два дня и две ночи, чтобы добраться сюда, а вы отвергаете мою помощь? Я делаю все, чтобы помочь вам. Испания Франко умеет прощать. Я помогу вам.

– Франко – наш враг, он убил наших родителей, мы просим вас оставить нас в покое.

Де Фокса пошел к генералу Эдквисту.

– Они упрямы. Но я выполню свой долг, несмотря ни на что. Я запрошу по телеграфу указаний из Мадрида, и все будет сделано согласно их распоряжениям.

На следующий день де Фокса уехал в Хельсинки. Уже в поезде он сказал мне:

– Занимайся своими делами, понял? Это из-за тебя я впутался в эту историю. Уразумел?

– Adios.

– Adios.

Через несколько дней один из пленных заболел. Врач сказал, что у него воспаление легких, и очень серьезное.

Генерал Эдквист сказал мне:

– Нужно сообщить де Фокса.

Я послал де Фокса телеграмму: «Пленный очень серьезно заболел приезжай скорее с медикаментами шоколадом сигаретами».

Через два дня де Фокса приехал поездом. Он был в бешенстве.

– Чего ты вмешиваешься? – закричал он, едва увидев меня. – Разве я виноват, что бедняга заболел? Что я могу сделать? Я один в Хельсинки, ты знаешь, у меня нет ни атташе, ни сотрудников – никого, я все должен делать сам. А ты заставляешь меня в собачий холод тащиться через всю Финляндию сюда. Чего ты суешься в это дело?

– Послушай, человек заболел, он умирает, поэтому нужно, чтобы ты был здесь. Все-таки ты представляешь Испанию.

– Хорошо, хорошо, пойдем проведаем его.

Он привез с собой несметное количество лекарств, продуктов, сигарет, теплой одежды. В подобных ситуациях он проявляет королевскую щедрость, мой добрый Августин.

Больной узнал его и даже улыбнулся. Его товарищи тоже были с ним, молчаливые и недружелюбные. Они смотрели на де Фокса полным ненависти и презрения взглядом.

Де Фокса пробыл два дня и уехал в Хельсинки. Перед посадкой в вагон он сказал мне:

– Зачем ты суешься в дела, которые тебя не касаются? Когда ты наконец оставишь меня в покое? Ты все же не испанец. Оставь меня в покое, понял?

– Adios, Августин.

– Adios, Малапарте.

Через три дня больной умер. Генерал мне сказал:

– Я полагаю, его нужно просто похоронить, но я думаю, что будет лучше известить де Фокса. Этот человек – испанец. Что вы думаете на этот счет?

– Да, я думаю, нужно известить де Фокса. Это будет гуманно.

Я отправил де Фокса телеграмму: «Больной умер приезжай скорее на похороны».

Через два дня приехал взбешенный де Фокса.

– Когда ты прекратишь надоедать мне? Чего ты вмешиваешься? Ты хочешь довести меня до помешательства? Конечно, если ты говоришь мне, что этот тип умер, что его нужно похоронить, долг велит мне присутствовать при этом, и я не могу не приехать. Если бы ты не телеграфировал, мне не пришлось бы тащиться сюда, парня все равно не воскресить.

– Да, но ведь ты – это Испания, Августин. Нельзя похоронить его как собаку в лесу, вдали от родной земли, от Испании. По крайней мере, когда ты здесь, все иначе, ты понимаешь? Это как если бы вся Испания была здесь.

– Да, конечно, я понимаю, – сказал де Фокса, – поэтому я и приехал. Но все же, чего ты вмешиваешься в эти дела? Ты же не испанец, vàlgame Dios!

– Нужно похоронить его по-человечески, Августин. Поэтому я и известил тебя.

– Да, я знаю. Хорошо, хорошо, давай не будем больше об этом. Где покойник?

И мы пошли в барак к бедному новопреставленному, возле которого были его товарищи. Испанские пленные мрачно, почти с угрозой смотрели на де Фокса.

– Мы похороним его, – сказал де Фокса, – по католическому обряду. Испанцы все католики. Я хочу, чтобы его похоронили как доброго католика.

– Мы не позволим, – сказал один из пленных. – Наш товарищ атеист, как и мы все. Это нужно уважать. Мы не дадим хоронить его по католическому обряду.

– Я представляю здесь Испанию, покойник – испанец, гражданин Испании, мы похороним его по католическому обряду. Вы понимаете меня?

– Нет, мы совсем вас не понимаем.

– Я – посол Испании и выполняю свой долг. Если вы не понимаете, это меня не касается.

И де Фокса удалился.

– Дорогой Августин, – сказал я ему, – генерал Эдквист – джентльмен. В его намерения не входит, чтобы ты нарушил волю покойного. Финны – свободные люди, они этого не поймут. Нужно найти компромисс.

– Да, но я посол правительства Франко и категорически не могу позволить похоронить испанца без католического обряда. И почему вы не могли похоронить его без меня? Ты это знаешь, ты знаешь, что делаешь. Ох, эта твоя мания вмешиваться не в свои дела…

– Хорошо, хорошо, я больше не буду тебя тревожить и не буду вмешиваться.

Мы пошли к генералу Эдквисту.

– Очевидно, – сказал генерал, – что, если покойный – коммунист и атеист, как утверждают его товарищи и чему я верю, его нельзя хоронить по католическому обряду. Я понимаю, вы посол Испании, и вы не можете…

Я предложил послать за итальянским священником, единственным католическим священнослужителем в Хельсинки (в Хельсинки имелся еще и католический епископ, голландец, но посылать за епископом было бы слишком). Отправили телеграмму католическому священнику. Через два дня священник приехал. Он понял ситуацию и все устроил в лучшем виде. Он был из северной Ломбардии, горец, очень простой, очень маленький и чистенький священник.

Похороны состоялись на следующий день. Гроб несли четыре товарища покойного. Знамя франкистской Испании положили на дно могилы, вырытой в замерзшей земле с помощью динамита. Отделение финских солдат выстроилось на краю могилы на скромном военном кладбище посреди маленькой поляны в лесу. Снег мягко сыпал в слабом отблеске дня. За гробом следовали посол де Фокса, генерал Эдквист, я, военнопленные и несколько финских солдат. Священник в епитрахили и с псалтырем в руках держался шагах в пятидесяти от могилы. Из его уст не доносилось ни звука, он произносил заупокойные молитвы, но в сторону, дабы не нарушать волю покойного. Когда гроб был опущен в землю, отделение финских стрелков, состоящее из протестантов, разрядило винтовки в воздух. Генерал Эдквист, финские солдаты, офицеры и я сделали под козырек. Посол де Фокса отсалютовал по-фашистски, выбросив руку вперед. Товарищи покойного подняли сжатую в кулак руку. На следующий день де Фокса уехал. Перед посадкой в вагон он отвел меня в сторону и сказал:

– Я благодарен тебе за все, что ты сделал. Ты добрый человек. Извини, если я тебя немного отругал, но ты понимаешь… Ты все время вмешиваешься в дела, которые тебя не касаются!

Прошло несколько дней. Красные военнопленные ждали ответа из Мадрида, ответ задерживался. Генерал Эдквист слегка нервничал.

– Поймите, – говорил он мне, – не могу же я вечно стеречь этих пленных. Нужно что-то решать. Или их отзовут в Испанию, или их нужно отправить в лагерь. Положение шаткое. Лучше держать их здесь, но не могу же я сторожить их целую вечность.

– Наберитесь еще немного терпения, ответ, без сомнения, скоро придет.

Вскоре пришел ответ: «Военнопленные, объявившие себя испанцами, будут признаны испанскими гражданами, если признают режим Франко и пожелают вернуться в Испанию».

– Пойдите и объясните им их положение, – сказал мне генерал Эдквист.

Я пошел к пленным и все им рассказал.

– Мы не признаём режима Франко и не хотим возвращаться в Испанию, – ответили пленные.

– Я уважаю то, что вы не меняете своего решения, – сказал я, – но должен заметить, что ваше положение очень шаткое. Если вы признаете, что сражались против финнов как красные испанцы, вас расстреляют. На войне действуют военные законы. Сделайте так, чтобы я мог вам помочь. Одумайтесь, прошу вас. Ведь, в сущности, вы – испанцы. Все красные испанцы в Испании уже давно признали режим Франко. Красные проиграли, их верность своему делу не мешает им признать, что Франко победил. Делайте и вы, как красные в Испании. Признайте ваше поражение.

– Красных в Испании больше нет. Их всех расстреляли.

– Кто вам сказал?

– Прочитали в советских газетах. Мы никогда не признаем режим Франко. Пусть лучше нас расстреляют финны, чем Франко.

– Знаете, вы мне надоели, мне надоела красная Испания, франкистская Испания, Россия. Но я не могу вас оставить, и я вас не оставлю. Я сделаю все, чтобы вам помочь. Если вы не хотите признавать режим Франко и возвращаться в Испанию, ладно, я сам подпишу заявление за вас. Возьму на себя подлог, но спасу вам жизнь. Вы поняли?

– А мы будем протестовать, мы заявим, что вы подделали наши подписи. Оставьте нас в покое, пожалуйста. И занимайтесь своими делами. Вы ведь не испанец? Нет. Тогда чего вы вмешиваетесь?

– Я не испанец, но я человек и гражданин и не оставлю вас. Повторяю, позвольте мне помочь вам. Вы вернетесь в Испанию и будете жить, как и все красные, признавшие свое поражение. Вы молоды, и я не дам вам погибнуть.

– Оставьте нас в покое.

Я расстроился. Генерал Эдквист сказал мне:

– Надо известить об этом господина посла, послать ему телеграмму, чтобы он сам приехал уладить этот вопрос.

Я послал де Фокса телеграмму: «Пленные отказываются приезжай скорее убедить их».

Через два дня приехал де Фокса. Дул сильный северный ветер, де Фокса заледенел как сосулька. Едва увидев меня, он закричал:

– Опять ты? Когда я от тебя избавлюсь? Ты хочешь, чтобы я приехал и убедил их против их воли? Ты не знаешь испанцев, они упрямы, как толедские мулы. Зачем ты прислал мне телеграмму? Что я должен, по-твоему, делать, раз уж я приехал?

– Пойти поговорить с ними, – сказал я ему, – может быть…

– Да, да, я знаю, для этого и приехал. Но пойми ты, в конце концов…

Он пошел к пленным, я направился с ним. Пленные были неумолимы. Де Фокса просил, умолял, угрожал – все было бесполезно.

– Нас расстреляют. Ладно. А потом? – сказали пленные.

– А потом я прикажу похоронить вас по католическому обряду! – крикнул де Фокса, распаляясь до слез.

Поскольку мой дорогой Августин – добрый человек, такое великое ужасающее упрямство выводило его из себя.

– Вы этого не сделаете, – сказали пленные, – usted es un hombre honesto, вы – порядочный человек.

Они тоже расстроились. Де Фокса уезжал расстроенный. Перед отъездом он попросил генерала Эдквиста подержать пленных еще какое-то время под охраной и ничего не решать без его ведома. Перед посадкой в вагон он сказал мне:

– Это все ты, Малапарте, это по твоей милости я оказался в таком положении.

Его голос дрожал, а в глазах стояли слезы.

– Я не могу больше думать о судьбе этих бедных парней. Я обожаю их, я горжусь ими, они настоящие испанцы. Да, настоящие испанцы, гордые и храбрые. Ты понимаешь… Нужно сделать все возможное для их спасения. Я рассчитываю на тебя.

– Я сделаю все. Обещаю тебе, они останутся живы. Adios, Августин.

– Прощай, Малапарте.

Я каждый день приходил к пленным, пытался переубедить их, но все было напрасно.

– Мы вам благодарны, – говорили они, – но мы – коммунисты и никогда не признаем Франко.

Однажды генерал Эдквист вызвал меня к себе.

– Пойдите посмотрите, что там происходит с этими пленными. Они чуть не убили одного из своих, непонятно почему.

Я пошел к пленным. Один из них сидел окровавленный в углу на земле под охраной финского солдата, вооруженного suomikuonipistoli, знаменитым финским автоматом.

– За что вы его?

– Он предатель, – ответили мне, – un traditor, предатель.

– Это правда? – спросил я раненого.

– Да, я предатель. Я хочу в Испанию, я больше не могу. Я не хочу умирать. Хочу вернуться в Испанию. Я испанец и хочу в Испанию.

– Он предатель! Un traditor! – сказали его товарищи и посмотрели на него полным ненависти взглядом.

Я приказал поместить «предателя» в отдельный барак и телеграфировал де Фокса: «Предатель хочет вернуться в Испанию приезжай скорей».

Через два дня приехал де Фокса. Шел снег. Снег слепил глаза, льдинки вылетали из-под копыт лошадей и били в лицо. Увидев меня, де Фокса сказал:

– Чего ты опять вмешиваешься не в свое дело? Скажи на милость, чего ты лезешь в дела, которые тебя не касаются? Ты прекратишь когда-нибудь впутывать меня в эти дела? Где этот предатель?

– Под арестом, Августин.

– Ладно, пошли к нему.

Предатель встретил нас молчанием. Это был парень лет двадцати, светлоглазый и очень бледный блондин. Блондин, какими бывают испанцы-блондины, и светлоглазый на испанский манер. Он заплакал и сказал:

– Я предатель. Yo un traditor. Но я больше не могу. Я не хочу умирать. Я хочу в Испанию.

Он плакал и смотрел на нас глазами, полными страха, надежды и мольбы. Де Фокса был тронут:

– Не плачь, – сказал он, – тебя отправят в Испанию. Там тебя хорошо встретят, простят, ведь не твоя вина, что русские сделали из тебя коммуниста, когда ты был еще мальчиком. Не плачь.

– Я предатель, – сказал пленный.

– Мы все – предатели, – неожиданно сказал де Фокса тихим голосом.

На следующий день де Фокса дал пленному подписать заявление и в тот же день уехал. Перед отъездом он зашел к генералу Эдквисту:

– Вы – джентльмен, – сказал он, – дайте мне слово, что эти бедняги не погибнут. Это настоящие парни, они скорее умрут, чем отрекутся от своих убеждений.

– Да, они настоящие парни, – сказал генерал Эдквист, – я солдат и уважаю мужество и стойкость врага. Даю вам слово. Я уже получил согласие маршала Маннергейма. С ними будут обращаться как с военнопленными. Поезжайте и не тревожьтесь, я отвечаю за их жизнь.

Де Фокса молча пожал руку генералу Эдквисту, от волнения будучи не в состоянии произнести ни слова больше. Подойдя к поезду, он улыбнулся:

– В конце концов, – сказал он, – ты втянул-таки меня в эту историю! Я телеграфирую в Мадрид, а когда придет ответ, посмотрим. Спасибо, Малапарте.

– Adios, Августин.

– Adios.

Через несколько дней пришел ответ из Мадрида. Пленного отправили в Хельсинки, где его встретили испанский офицер и унтер-офицер. «Предателя» отправили самолетом сначала в Берлин, а потом в Испанию. Было ясно, что испанские власти хотели инсценировать прецедент. Пленного окружили вниманием, он уезжал в веселом настроении.

Два месяца спустя я вернулся в Хельсинки. Была весна, деревья на Эспланаде выпустили первые нежно-зеленые листики, птицы щебетали на ветках. Море в конце Эспланады было тоже зеленым, оно тоже казалось покрытым зелеными листьями. Я зашел за де Фокса на его виллу в Бруннспаркене, и мы вместе пошли вдоль моря по направлению к отелю «Кемп». Остров Суоменлинна был белым от птичьих перьев после линьки.

– А как там пленный предатель? Есть о нем известия?

– Опять? – вскричал де Фокса. – Да какое тебе до него дело?

– Я сделал кое-что для этого человека, я спас ему жизнь.

– Я лишился моего поста из-за этого типа! Все по твоей вине.

И он рассказал мне, что «предатель» благополучно прибыл в Мадрид. Он посещает кафе, театры, бои быков, стадионы, кинотеатры. При виде его люди говорят:

– Видишь того парня? Он был коммунистом, его взяли в плен на русском фронте, он воевал на стороне русских. Он захотел вернуться и признал режим Франко. Молодец парень, хороший испанец.

А «предатель» говорит:

– И это кафе? Видели бы вы кафе в Москве.

И смеется. Потом говорит:

– И это театр? Кино? Видели бы вы театры и кино в Москве.

И смеется. Ему показали стадион. Он громко говорит:

– И это стадион? Видели бы вы стадион в Киеве.

И смеется. Люди окружили его, а он громко говорит:

– И это стадион? Киевский стадион, вот это стадион!

И смеется.

– Ты понимаешь, – сказал де Фокса, – нет, ты понимаешь? И все по твоей вине. Все это по твоей вине. В министерстве в Мадриде все ополчились против меня. И все по твоей вине. Это научит тебя не вмешиваться не в свои дела.

– Но все-таки что они сделали с тем парнем?..

– А что ты хочешь, чтобы с ним сделали? Ничего с ним не сделали, – сказал он странным голосом, – да и какое тебе до этого дело?

Он улыбнулся:

– Его похоронили по католическому обряду.

II

Un jeune juif de l’Afrique du Nord, M.F.J. Temple, m’écrit de Montpellier une lettre charmante, pour me dire qu’il a combattu in Italie avec les troupes françaises du Général Juin, qu’il est écrivian, qu’il a lu Kaputt et qu’il s’indigne des stupides (moi je les trouve charmantes) légendes que l’on fait courir sur moi. Il m’envoie en même temps un recueil de vers, publié chez Charlot, et la coupure d’un article qu’il y a bien des mois il a fait paraître dans un journal de Tanger. Il y a dans l’article quelques lignes qui m’ont fait rire. «Que M. ait connu des Ambassadeurs, qu’il ait fréquenté des Rois, qu’y a-t-il de plus naturel si l’on sait que l’auteur de Kaputt fut diplomate?» M. Temple ne saura jamais combien je lui sais gré de sa jolie défense.

Un jour, en 1923, je fus invité par M. Doumergue, Président de la Republique, à l’Elysée. Il voulait me connaître, car, pendant son séjour à Bordighera, en Italie, quelqu’un lui avait parlé de moi, lui avait lu quelques pages de moi. M. Doumergue me reçut fort aimablement, dans un salon tout rouge. Il me dit à un certain moment: «Je ne puis vous offrir qu’un vermouth. Je ne suis pas un Roi, l’étiquette républicaine m’oblige à la muferie. Un jour vous raconterez qu’un Président de la République Française vous a dit: «Il n’y a rien à écrire, pour un écrivain sur le Président. Nous sommes des personnages bien pâles. Le peuple français n’aime pas qu’on se distingue. Il hait tout ce qui ne lui ressemble pas». Je lui répondis: «Monsieur le Président, le peuple français ne vous ressemble guère. Hélas, oui, les Rois sont les Rois de tout un peuple, un Présidnet de la République ne représente que les petites gens. Et les petits évènements. L’histoire vous échappe etc.» Un jour etc.»

(Chamonix, 23 marzo 1948)

Некто М. Ф. Й. Темпль, молодой еврей из Северной Африки, прислал мне из Монпелье милое письмо, чтобы сообщить, что он воевал в Италии во французских частях генерала Жюэна, что он писатель, прочел «Капут» и возмущен глупыми (я нахожу их очаровательными) легендами, которые ходят обо мне. Вместе с письмом он прислал сборник стихов, изданный Эдмоном Шарло, и выдержки из статьи, во благо мое опубликованной им в «Журналь дэ Танжер». Вот несколько строк из этой статьи, они заставили меня посмеяться: «То, что М. (Малапарте) был на короткой ноге с послами и что его принимали короли, все это более чем естественно, если знать, что автор романа “Капут” служил дипломатом». М. Темпль так никогда и не узнает, как я ему благодарен за эти милые слова в мою защиту.

Однажды в 1923 году президент Французской Республики мсье Думерг пригласил меня в Елисейский дворец. Он захотел познакомиться со мной, поскольку во время его пребывания в Бордигере в Италии кто-то упомянул мое имя, да и он сам прочел несколько страниц моего текста. Мсье Думерг принял меня очень любезно в отделанном красным салоне. Во время беседы он вдруг сказал: «Я могу предложить вам только вермут. Я не король, республиканский этикет обязывает меня держаться просто. Однажды вы расскажете, что президент Франции сказал вам: “Вот, писателю нечего написать о президенте. Президент – фигура скорее бледная. Французский народ не любит тех, кто выделяется. Он ненавидит всех, кто на него не похож”». Я ответил ему: «Господин президент, французский народ мало похож на вас. Разумеется, если король – суверен всей нации, то президент, увы, представитель лишь малых сих. И влияет на события мелкого масштаба. Поэтому вы не делаете историю и т. д. Однажды и т. д.».

(Шамони, 23 марта 1948)

III

Je rencontre Max Dorian. Voilà quatorze ans que je ne le vois pas. Il m’invite prendre un verre, chez Fouquet. Nouis étions bons amis., en 1931, en 1933. Il travaillait chez Denoel, il faisait le service de presse pour les livres de L. F. Céline. Il venait de temps en temps chez Grasset. Puis, je fus arrété, condamné, déporté à Lipari. Pendant ma deportation il m’écrivait très souvent, m’envoyait des journaux, des revues. Puis ce fut la guerre, je le perdis de vue. Quand parut Kaputt en France, il publia sur moi quelques lignes stupides et méchantes dans un hebdomadaire de Nice: Midi. Je lui répondis vertement, et de même fit Henry Muller, dans Garrefour, qui avait été pris à partie par Dorian, sans aucune raison. Après cet incident, il m’écrivit très amicalement. Je ne lui gardais pas rancune de ses propos idiots et lâches, je suis tellement habitué à être trahi pas les amis! Nous nous asseyons à une table de Fouquet, comme si de rien n’était. Nous parlons de la pluie et du beau temps. Il me dit qu’il va partir pour l’Amérique, où sa femme l’attend. Et soudain il me dit: «Tu sais pourquoi je t’ai attaqué dans Midi?» Je lui réponds que je ne le sais pas. «Parce que tu étais heureux» me dit-il. Je le regarde étonné. «Es-tu sûr que j’étais heureux, à Paris, en 1931, 1933?» je lui demande. «Tu aimais une femme, elle était jolie» me dit-il «elle venait de l’Italie pour te rejoindre ici, quand elle partait elle pleurait. Elle était très jolie, tres douce». Je n’étais pas heureux à Paris, en ces années-là» je lui dis «je santais ce qui allait m’arriver, j’en avais le pressentiment. Je pleurais très souvent, sans aucune raison. Demande-le à Daniel Halévy, à Pierre Bossand Massenet, à Guehénno, à Henry Muller, à Sabatier, à mes amis d’alors, domande leur si j’étais heureux, en ce temps-là». «Je ne sais pas ce qui signife être heureux» me dit Dorian. «Et après tout, ce n’est pas un crime d’être heureux» lui dit-je. «Elle était très jolie» me dit-il «elle t’aimait beaucoup. Tu étais heureux».

Nous nous taisons un long moment. La salle de Fouquet est desert, tout le monde est sur la terrasse. Les voix font un bruit doux à travers les vitres. Ce sont des voix étrangères, roumaines, italiennes, espagnoles, américaines, des voix étrangères. Mais la voix de Dorian est française. Je n’aime pas entendre toutes ces voix éntrangères, à Paris. Je voudrais que Dorian me parle, de sa voix rapide, de sa voix française. Malgré tout, je l’aime. Je suis fidèle à l’amitié. Quand un ami me trahit, je demeure fidèle au souvenir de son amitié. Je ne peux pas le haïr, car son amitié m’était chère, car le souvenir de son amitié m’est cher. «Pourquoi m’as-tu ofensé?» je lui demande, «pourquoi m’as-tu calomnié? Tu sais bien que tout ce que tu as dit de moi était faux.» «Oui, je le sais» me répond-il «mais tu étais heureux. Et tu ne voyais pas que moi j’étais malheureux». «Tu es fou» lui dis-je. «Qui t’a dit que je suis fou?» me répond-il en me regardant fixement et rougissant «c’est vrai, j’ai faille devenir fou tout à fait. Ce n’est pas ma faute. Je ne le faisais pas exprès. Ma femme voulait m’abandonner. Tu ne me garde pas rancune?» «Non, je ne te garde pas rancune. Je te comprends.» «Veux-tu venir dîner demain soir chez moi? Il y aura les Troubetzko. Je voudrais que tu sois encore mon ami.» «Je suis ton ami. Tu le sais.» «Non. Tu n’aimes pas les hommes malheureux.»

Как-то я встретил Макса Дориана, с которым мы не виделись четырнадцать лет. Он пригласил меня принять по стаканчику «У Фуке». В 1931-м и 1933-м мы были добрыми друзьями. Он работал у Деноэля, писал отзывы на книги Л. Ф. Селина для прессы. Время от времени он появлялся в издательстве Грассе. Потом меня арестовали, осудили и депортировали на остров Липари. Во время моей ссылки он часто писал мне, присылал газеты и журналы. Потом началась война, и я потерял его из виду. Когда во Франции вышел роман «Капут», он опубликовал на страницах выходящего в Ницце еженедельника «Миди» несколько глупых и злобных заметок на мой счет. Я резко ответил ему, то же самое сделал Генри Миллер из журнала «Карфур» («Перекресток»), которому тоже досталось от Дориана ни за что ни про что. После того инцидента он написал мне очень дружественное письмо. Я не таил на него зла за те подлые, идиотские сплетни, я уже привык, что меня постоянно предают друзья! Мы уселись за столик в заведении Фуке как ни в чем не бывало. Поговорили о дожде и о нашем прекрасном прошлом. Он сказал мне, что собирается уезжать в Америку, где его ждет возлюбленная. Потом вдруг спросил:

– Знаешь, почему я напал на тебя в «Миди»?

Я ответил, что не знаю.

– Потому что ты был счастливчиком.

Я удивленно посмотрел на него.

– Ты уверен, что я был счастливчиком в Париже в 1931-м и 1933-м? – спросил я его.

– Ты любил одну симпатичную женщину, – сказал он, – она приезжала к тебе из Италии, а когда уезжала, плакала. Это была очень красивая и милая женщина.

– Мне вовсе не везло в те годы в Париже, – сказал я, – я чувствовал, что-то надвигается, я предчувствовал это. И часто плакал без причины. Спроси об этом у Даниэля Галеви, у Пьера Боссана Массне, у Гуенно, у Генри Мюллера, у Сабатье, у моих тогдашних друзей, спроси их, был ли я счастлив тогда.

– Я не знаю, что такое быть счастливым, – сказал мне Дориан.

– Но разве это преступление – быть счастливым? – сказал я.

– Она была очень красива, – сказал он, – и очень любила тебя. А ты был везунчиком.

Мы надолго замолчали. Ресторанный зал был пуст. Вся публика сидела на террасе. Сквозь стекло доносились приглушенные голоса, сплошь чужие: румынские, итальянские, испанские, американские – чужие голоса. А голос Дориана – голос француза. Я не люблю слушать чужие голоса в Париже. Мне милее, когда Дориан скороговоркой говорит на своем французском. Несмотря ни на что, я люблю его. Я верен дружбе. Когда меня предает друг, я остаюсь верным памяти дружбы. Я не могу ненавидеть, потому что высоко ценю дружбу, а память о дружбе дорога мне и сейчас.

– Почему ты обидел меня? – спросил я его. – Зачем оклеветал? Ты хорошо знаешь: все, что ты сказал обо мне – ложь.

– Да, я знал и знаю это, – ответил он, – но ты был счастливчиком и не знал, каково было мне, невезунчику.

– Ты сумасшедший, – сказал я.

– Кто тебе сказал, что я сумасшедший? – ответил он, пристально глядя на меня и краснея. – Это правда, я чуть не сошел с ума. Но не моя в том вина. Я делал это ненамеренно. Моя возлюбленная собиралась бросить меня. Теперь ты не сердишься?

– Нет, больше не сержусь. Я понимаю тебя.

– Не хочешь пообедать со мной завтра вечером? Будут Трубецкие. Хотелось бы, чтобы ты остался моим другом.

– Я и так твой друг, ты это знаешь.

– Нет. Ты не любишь невезунчиков.

IV

Меня заставило написать вам как раз нежелание защищаться от выдвинутых после публикации моей книги «Капут» в Германии обвинений в том, что я враг немецкого народа и хулитель германского имени. Это обвинение совершенно не важно для меня и ничуть меня не волнует, как никогда не волновали злобная клевета и ложь на мой счет, будь они сказаны во Франции или в Италии, в Америке или в Германии.

Цель моего письма – повторить то, что я уже имел возможность сказать вам на конференциях, в дружеских личных беседах и в интервью немецкой прессе во время моего последнего длительного пребывания в вашей стране. А понравятся вам мои слова или нет, это не имеет никакого значения. Вам нравится только ложь, вы ненавидите тех, кто говорит правду о событиях в Германии за последние двадцать лет. Если бы мне захотелось завоевать ваши симпатии, прежде всего я не должен был бы публиковать «Капут» на немецком языке, затем я должен был бы поступать так, как поступают многие иностранцы, и французы тоже, когда приезжают в вашу страну: восхвалять вас, притворяться, что все плохое, сказанное о нацизме, это враждебная клевета; я должен был бы петь под сурдинку, воспевать то время, когда вы, склонившиеся под злобной, жестокой тиранией Гитлера, сами были тиранами для многих народов Европы. Я всегда ненавидел нацизм и всегда открыто писал и говорил об этом, я всегда считал нацистов бандой жестоких и недалеких тиранов, я всегда испытывал глубокое сострадание к немецкому народу, жившему под пятой жесточайшей тирании и не имевшему возможности протестовать.

Теперь, когда Гитлер уже несколько лет как мертв, а нацизм побежден, было бы бесполезно, глупо и неуместно вновь говорить о нем, если бы нацизм, как это явствует по многим приметам, не только не демонстрировал свою живучесть, но и не являл готовности, пусть и под другим именем и под другими знаменами, вновь выйти на сцену в той же ненавистной роли, которую он играл при Гитлере. Я не хочу быть пророком. Да речь и не идет о пророчестве, речь идет о ясном видении нашего будущего. Вы боитесь возрождения нацизма, поэтому у вас нет мужества сказать немцам правду, поэтому вы и оставляете иностранному мыслителю возможность сказать то, что не осмеливаетесь сказать сами.

Вам, немцам, не суждено стать свободными людьми: свобода вас страшит. И хотя ваши философы дали самые исчерпывающие определения свободы, остается признанным фактом, что на практике сама концепция свободы ускользает от вас. Вы не можете и не умеете быть свободными. Любое ваше побуждение к свободе становится новой формой тирании. Вы умеете быть свободными только по закону, и чем более жестоким и негуманным становится закон, тем более свободными вы считаете себя. По вашему мнению, концепция свободы состоит в повиновении. Кому? Неважно. Подчинение – вот ваше стремление к свободе. Вы подчиняетесь только тому, кто по праву носит командирский мундир. Человеку в платье гражданском, без мундира и атрибутов законной власти вы не подчинитесь никогда. Но унтер-офицеру, государственному чиновнику, любому человеку в мундире – да. С радостью, с удовольствием, с тайным наслаждением, что удивляет и ужасает всех свободных людей. Для наглядности хочу привести здесь картину вашего понимания свободы:

Свобода для немцев – это повиновение: I – мундиру; II – рангу; III – закону (порядку); IV – званию.

В июле 1941 года я был офицером итальянской армии на русском фронте. В те дни 200 тысяч итальянских солдат экспедиционного корпуса прибывали в Россию. Я сидел с солдатами над обрывом реки Днестр возле городка Ямполь на Украине. Возле берега купался немецкий генерал. Вдруг немецкий танк принялся палить с городской мостовой по немецким солдатам, переправлявшимся по наплавному мосту через реку. Случилось нечто непредвиденное, что создало некоторую панику среди переправлявшихся немцев. Немецкий генерал, совершенно голый, выскочил из воды и принялся громко отдавать приказы. Хотя и был голым…

V

Это письмо, а не очерк на исторические, нравственные или политические темы, это не доклад, а письмо, и как любое письмо, это беседа или продолжение бесед, которые были у меня со многими из вас в последнее время, то есть в течение трех летних месяцев, проведенных мной в Германии в 1951-м. В апреле прошлого года в Каннах я встречался с молодежью из «Киноклуба» Готтинга, в июне в Берлине – с молодыми людьми из Freiе Universität[502] и со многими другими молодыми немцами, студентами и рабочими. И цель этого моего письма – вернуться к дискуссии и еще шире и свободнее обсудить вопросы, составлявшие тему тогдашних дружеских бесед. Свободнее, говорю я, хотя, как вы, так и я, обсуждали все достаточно свободно, без всяких условностей, предубеждений и лицемерия. Но в этом письме я позволяю себе больше вольности, так как несколько месяцев назад мы говорили о предположениях, о событиях еще не случившихся, тогда как сегодня тему этого письма определяют предвиденные нами события, которые сбылись или сбываются.

Без ложной оглядки или ссылок скажу сразу, что сейчас, в эти месяцы, Германия переживает значительно более важный период, чем с 1945-го по 1949-й или 1950-й, то есть в годы после поражения и краха. В то время имели место отчаяние, метания, нигилизм, коллективное моральное и интеллектуальное самоистязание всей немецкой нации. Существовала опасность, что страна станет иностранной колонией в более или менее скрытой форме. У Европы и Америки были на этот счет явные намерения. Немецкому народу грозила ужасная перспектива, особенно страшная для немецкой молодежи, страшная для новых поколений, для всех тех, кого нельзя считать ответственными ни за политику, ни за войны Гитлера. Подобный способ подвергнуть наказанию весь немецкий народ вместе с невиновными вызывал отвращение у честных и разумных людей как в Европе, так и в Америке: это был типично гитлеровский подход в отношении всех народов порабощенной Европы, характерный своим расизмом и оккупационной политикой.

К счастью для всех, от этой политики довольно скоро отказались, чем и отдалили от немецкой молодежи опасность распространения на нее решений Нюрнбергского процесса. Противником этой политики с самого начала была гражданская молодежь Европы и Америки. Молодые люди всех цивилизованных стран стали вашими лучшими защитниками. Молодым европейцам и американцам претила мысль, что немецкая молодежь может подвергнуться серьезному наказанию, которого она явно не заслуживала…

VI

…Немецкой молодежи угрожает серьезная опасность, и эта опасность – реакция. Нацисты, крупные промышленники и банки вновь пытаются завоевать уже однажды потерянную власть. Генералы призывают бывших соратников сплотиться, отбросы национал-социалистической партии вновь объединяются, открыто организовываются во всей Германии, особенно в нижней Саксонии, noyautage[503] начинает распространяться среди всех слоев населения, включая рабочий класс. Наступил великий момент. Американцы – сторонники военного возрождения Германии, направленного против угрозы Советской России. Наконец вновь появилась возможность поднять головы. Используя благоприятные обстоятельства, Германия начинает просить уменьшения бремени репараций. Брошен на карту уголь Рурского бассейна. С надеждой на военное возрождение в Германии крепнет моральный дух военных, промышленников и реакционеров. Крупная буржуазия чует запах наживы и уже маячит за неонацистскими генералами, неонационалистами и антисоветчиками. Немецкая армия, которую возрождают под предлогом защиты Европы от советской угрозы, в действительности должна обеспечить немецкий реванш. Всякая надежда на свободную, сильную в деле мира и труда Германию уже, пожалуй, растаяла. Те, кто знакомы с объективным положением в Германии, знают, что демократия в Германии уже потерпела поражение. За несколько недель глубокие изменения произошли в общественном мнении Германии. Если еще несколько недель назад немецкое общественное мнение в отношении проблемы вооружений характеризовал лозунг ohne mich – без меня (то есть «если хотите воевать – воюйте, но ohne mich, без меня»), то теперь он теряет свое значение. Возрожденный мираж новой немецкой армии очаровывает немецкую душу. Открыто превозносятся великие военные традиции германцев, увенчанные славой во время последней войны. Можно услышать слова: «Мы захватили Францию за пять недель, мы дошли до Волги, Египта и Норвегии. Мы – лучшие в мире солдаты. Мы не сломлены, хотя нас и победили с помощью предательства и материального перевеса. Но на поле боя мы остаемся непобедимыми». В этих словах – законная гордость любого немецкого солдата, но сегодня они служат сторонникам политики реванша. Здесь никто не думает о том, что новая немецкая армия может быть противопоставлена Советской России. Для этого, говорят немцы, есть американцы, здесь достаточно Америки. Но все задумываются о задаче немецкой армии на будущее. Задаче возместить поражение 1945-го. И потом, странно говорить об этом, никто в Германии не верит в возможность завоевания Европы русскими. Если будет война, говорят немцы, Россия не пойдет вперед, она будет защищаться, а чтобы лучше защищаться, она отступит к своим границам. В общем, перед новой немецкой армией будет стоять задача не защищать Европу, а с помощью Америки, Англии, Франции и других отвоевать границы на востоке. А уже потом, по окончании войны, эта армия повернет на запад. Возрождаются старые немецкие мечты. А слова бывших нацистов опять становятся высокомерными и оскорбительными. В газетах, пока еще неявно, но последовательно начинают появляться упреки в адрес союзников. Хорош любой предлог для возбуждения против союзников общественного мнения. Критика в адрес оккупационных войск звучит почти открыто в трамваях, в кафе, на улицах. Немецкая наглость, то есть наглость немецких реакционеров, становится сильнее с каждым днем. И вот уже и молодежь, массы молодых людей, неуверенных и неспокойных, искренних в своем желании…

1952 г.

Примечания

1

Так, в баснословные времена, после наводнений и потопов, из земли вышли вооруженные люди, истребившие друг друга (фр.). Перевод А. Г. Горнфельда и М. М. Ковалевского, пересмотренный А. И. Рубининым. (Здесь и далее в написании слов латиницей сохранена орфография автора.) Здесь и далее – примеч. перев.

2

«У Германтов» – название 3-го тома романа М. Пруста «В поисках утраченного времени».

3

Конец века (фр.).

4

Аксель Мунте (1857–1949) – шведский врач и писатель.

5

Кажется, что он живет в окружении птиц и цветов. Иногда я спрашиваю себя, действительно ли он любит птиц и цветы (фр.).

6

Это цветы его очень любят (фр.).

7

А птицы тоже любят его? (фр.)

8

Ах, эта каналья Мунте (фр.).

9

Милый Мунте, у него действительно чувствительное сердце и благородная душа (фр.).

10

…Прошедшая слава… былое величие… – Из стихотворения Э. А. По. «К Елене» (англ.).

11

И что же, они ели с удовольствием? (фр.)

12

Не правда ли? (нем.)

13

Еще бы! (нем.)

14

О, это было бы забавно! (нем.)

15

Замолчите (фр.).

16

Да, конечно, нужно и русских пленных как-то использовать (фр.).

17

Я рад, что вы… Не уезжайте в Италию, побудьте еще немного в Швеции, здесь вы совсем излечитесь от перенесенных страданий (фр.).

18

«У Кота-котовича» (нем.) – пивная в немецком стиле.

19

Эдда Чиано – дочь Бенито Муссолини, жена министра иностранных дел в его правительстве, графа Галеаццо Чиано.

20

Я устала (фр.).

21

Ну, разве она не очаровательна, не так ли? (фр., англ.)

22

Кладбища и ночь созданы для того, чтобы спать (фр.).

23

Итальянский народ их очень любит, не правда ли? (фр.)

24

Да, народ их очень любит (фр.).

25

«На балконе» (шв.).

26

Париж был тогда так молод (фр.).

27

Глубину партера сверхъестественными, дивными горизонтальными огнями (фр.) – Здесь и далее роман «У Германтов» цитируется в переводе Н. Любимова.

28

Белых цветов, пушистых точно крыло, похожих и на перо, и на венчик, как некоторые морские растения (фр.; неточная цитата).

29

Прелестной, утонченной умышленной холодностью в манере Мериме или Мельяка, обращенной к богам полусвета Жокей-клуба (фр.).

30

Как рыба за стеклом аквариума (фр.).

31

Одним жестом велит садиться морским чудищам, плавающим в глубине грота (фр.).

32

Вы, несомненно, знакомы с мадам де Германт? (фр.)

33

Подобные доисторическим крылатым чудовищам (фр.).

34

Опорочит пошлостью даже еле слышного звука целомудрие тишины (фр.).

35

Кто знает, может быть, одним из тех, кто воплощен под именем Эльстир (фр.).

36

Париж, увы! (фр.)

37

Не говорите ничего Акселю Мунте, прошу вас. Он хитрый старик, расскажет всем, что видел меня плачущим (фр.).

38

Назад (нем.).

39

Господин капитан (рум.).

40

Я тоже очень горжусь своими руками (фр.).

41

Форма женской военизированной организации «Лотта Свярд» (существовала в Финляндии с 1919 по 1944 год).

42

Крутись, вертись, деревянная лошадка (фр.). – Из стихотворения П. Верлена.

43

Cпой мне душевную песню, пока собираю мой жалкий скарб, карельское солнце кукует «ку-ку» (фин.).

44

Боже, живой ты в дарохранительнице, пронзенный иглами света Отца твоего. Ты трепещешь, как лягушечье сердце, помещенное пытателями в стеклянную колбу (исп.).

45

Вы ожесточены, мне жаль вас (фр.).

46

Я вам за это очень признателен. Мне самому себя жаль. Мне стыдно от жалости к самому себе (фр.).

47

О, вы ожесточились. Хотел бы я вам помочь… (фр.)

48

Война сама по себе – не что иное, как сновидение (фр.).

49

Замолчите… Ах! Если бы я мог страдать, как вы! (фр.)

50

Боже, побрей Короля! (Искаженное начало британского гимна: «God Save the King!» – «Боже, храни Короля!»)

51

Вы испорченный ребенок (нем., фр.).

52

Франция (нем., букв. «империя Франка»).

53

Богом в империи Франка (нем.).

54

Да, жаль! (нем.)

55

Удивительно! (нем.)

56

Не правда ли? (нем.)

57

Сверхчеловек (нем.).

58

Замок польских королей в Кракове.

59

Мне вот нравятся остроумные люди, а вы очень остроумны (фр.).

60

Внимание! (нем.)

61

Энгельберт Дольфус (1892–1934) – канцлер Австрии, был убит представителями пронацистски настроенных кругов в результате попытки государственного переворота.

62

Бальдассаре Кастильоне (1478–1529) – автор четырехтомной «Книги о придворном», имевшей большой успех в Европе.

63

О, вы гадкий! (фр.)

64

Я вовсе не остроумный человек и ответить не сумею. Не сделаете ли это за меня вы? (фр.)

65

О, я-то знаю, какой вы неостроумный человек (фр.).

66

Огонь! (нем.)

67

Не беспокойтесь обо мне, я стреляный воробей (фр.).

68

Зонтик, помилуйте, в моем возрасте это будет смешно (фр.).

69

Ах, как это хорошо! (фр.)

70

Вы смеетесь надо мной (фр.).

71

Что за несчастные люди (фр.).

72

Спасибо, но я принимаю знаки внимания только от друзей (фр.).

73

Подумать только, стул, что за вздор! (фр.)

74

Невероятно, эти бедняги чувствуют себя здесь как дома (фр.).

75

Я их очень люблю (фр.).

76

Прекрасно, не правда ли? (нем.)

77

«Песня Хорста Весселя» – гимн Национал-социалистической немецкой рабочей партии (1930–1945).

78

О, вы это хорошо понимаете! (фр.)

79

О да, я люблю тебя, а ты спишь. Очень забавно, не правда ли? (фр.)

80

Это правда, что вы находите их очень хорошенькими? (фр.)

81

И все-таки среди них есть очень миленькие и изящные (фр.).

82

Ах, парижанки! (фр.)

83

А разве есть еще парижанки? (фр.)

84

Кажется, польки моются недостаточно часто (фр.).

85

О да! Они ужасные грязнули (фр.).

86

На том стою и не могу иначе… (нем.)

87

Пока я жив, да поможет мне Бог! (нем.)

88

Мой дорогой (нем.).

89

Городской служащий, во времена эпидемий чумы увозивший больных и мертвых.

90

Однажды вы станете свободными, вы будете счастливыми, придет день – и вы свободны (фр.).

91

Кортеж Орфея (фр.).

92

Я тоже так считаю! (нем.)

93

Ваше здоровье! (лат.)

94

Свет! (рум.)

95

Что на уме у тебя, Мариоара… (рум.)

96

Нет, мсье Малапарте нет в Париже (фр.).

97

Я – один из его друзей (фр.).

98

Что за несчастные люди (фр.).

99

Спасибо, но я принимаю знаки внимания только от друзей (фр.).

100

У нас нет о нем известий… может быть, мсье Малапарте еще в тюрьме в Италии, может, на войне, где-то в России, в Африке, в Финляндии, может, погиб, может, в заключении, кто знает? (фр.)

101

Нет, их нет, они недавно уехали (фр.).

102

Мсье Галеви нет дома (фр.).

103

Он нам совсем не пишет (фр.).

104

Это не от гордыни, вы знаете, это от стыда. Это от стыда заключенного, от стыда и тоски загнанного, брошенного в камеру человека, пожираемого насекомыми, бессонницей, лихорадкой, снедаемого одиночеством и жестокостью. Да, мадам Мартиг, собственной жестокостью (фр.).

105

Может, он забыл нас… Может, он и вас забыл, всех вас (фр.).

106

О нет! Он нас не забыл. Он стыдится своих страданий, он стыдится того, во что нас всех превратила война. Вы же его знаете, ведь вы же его знаете, мадам Мартиг (фр.).

107

Да, мы хорошо знаем мсье Малапарте (фр.).

108

Английская государственная система образования (англ.).

109

Никогда не нужно спешить, если все равно опоздал (фр.).

110

Чувство юмора (англ.).

111

Правящие десять тысяч (англ.).

112

О, простите, сэр (англ.).

113

Как поживаете, госпожа? (рум.)

114

Хорошо, очень хорошо, господин капитан (рум.).

115

Мы геройский народ… – начало фашистского гимна «Джовинецца».

116

Правда?

117

Да, это люди низкой культуры (нем.).

118

Очень любезно с вашей стороны (англ.).

119

Вы большой хитрец, мой дорогой Малапарте (фр.).

120

Трианон – два дворца Версальского комплекса, Шёнбрунн – летняя резиденция Габсбургов под Веной.

121

Олимпия Боронат (1867–1934) – известная итальянская певица, колоратурное сопрано.

122

Уланы, уланы, красавцы уланы, за вами томятся влюбленные панны (пол.).

123

И каждая пани, будь мужней иль вдовой, за вами, уланы, помчаться готова (пол.).

124

Играйте же, ничего не случилось (фр.).

125

Великолепно неподготовленного к продолжительному ничтожеству жизни (англ.).

126

Имеется в виду «панорамный купол Фортуни» – система смены декораций в театре, изобретенная Мариано Фортуни-и-Мадрасо (1861–1949).

127

Женщины были бы очень польщены (фр.).

128

Польским хозяйством (нем.).

129

Вам не стыдно так богохульствовать? (фр.).

130

Если бы Иисус Христос был боксером, он уже отправил бы вас в нокаут (фр.).

131

Джованни Пьерлуиджи да Палестрина (1525–1594) – итальянский композитор, автор более ста месс.

132

Земную жизнь пройдя до половины… – Перевод с итал. М. Лозинского.

133

Да, это народ без культуры (нем.).

134

Обожаю такие вещи (фр.).

135

Всю дорогу наш родимый лес (лат.).

136

Погруженного в пьяный сон (лат.).

137

До свидания (лат.).

138

В древнеримских банях помещение для перехода от холодных ванн к горячим, здесь: предбанник (лат.).

139

Здесь: парилка (лат.).

140

Дорогой посол, вы знакомы с мсье Ивало, не так ли? (фр.)

141

Я не спрашиваю, знаете ли вы мадам Ивало. Я хочу знать, знакомы ли вы с мсье Ивало? (фр.).

142

Вы знаете, что он мне сказал по поводу Испании и Финляндии? Я встретил его сегодня вечером в баре отеля «Кемп». Он был с советником Хаккарайненом. Вы знакомы с советником Хаккарайненом, не так ли? (фр.)

143

А знаете ли вы, какая разница между Испанией и Финляндией? (фр.)

144

При чем здесь термометр? Она вовсе не отмечена на термометре (фр.).

145

По словам мсье Ивало, разница в том, что Испания – страна скорее сочувствующая, чем воюющая, а Финляндия – скорее воюющая, чем сочувствующая (фр.).

146

Почему вы смеетесь? (фр.)

147

А правда ли, дорогой посол, вы сказали мадам Макклинток, что у нее перышки торчат я уж и не знаю, в каком месте? (фр.)

148

Вот как! Вы отпираетесь? (фр.)

149

Так вы отпираетесь? Признайтесь, вам не хватает мужества повторить мне то, что вы сказали мадам Макклинток (фр.).

150

К несчастью, да (фр.).

151

Ха-ха! Презабавно, не правда ли? (фр.)

152

Дорогая Елена, а ведь это южноамериканцы, отнюдь не коренные испанцы, носят перья на голове (фр.).

153

Ты поняла, дорогая? Испанцы в Южной Америке носят перья на голове! (фр.)

154

Моя жена выучила диск наизусть. Прошу, дорогая (фр.).

155

Это чудесно, не правда ли? (фр.)

156

Я вам не соперник, я – муж. Испания – жена моя, а вы ее любовник (фр.).

157

Я люблю испанских призраков. Они очень благородны и хорошо воспитаны (фр.).

158

Змея (исп.).

159

О моя змейка с древнего Нила (исп.).

160

Нижнего женского белья (фр.).

161

Заставьте ваших монахов перепечатывать манускрипты на машинке (фр.).

162

Ваше здоровье! (шв.)

163

В Лондоне полно людей, только вернувшихся из Швеции, они пьют под skoll и говорят друг другу snap (англ.).

164

Здесь: грубый звук, например – «пердь» (англ.).

165

Хорошо быть гражданином нейтральной страны, не так ли? Можно пить без обязательного пожелания победы или поражения. Snap за мир в Европе (фр.).

166

Как! И в этих обстоятельствах вы говорите «skoll»? (фр.)

167

Я иногда охотно ошибаюсь (фр.).

168

Обожаю словечко «snap», snap за Германию и snap за Англию (фр.).

169

Snap за Германию и skoll за Англию (фр.).

170

На твоем месте, я ответил бы ему: «Вы – дерьмо» (фр.).

171

Эти слова в некоторых случаях очень непросто произнести (фр.).

172

Вы считаете меня неспособным сказать немцу то, что при Ватерлоо Камбронн сказал англичанам? (фр.)

173

Это монашеское кушанье вам ничего не напоминают? (фр.)

174

Они напоминают мне Испанию. В Испании полно монастырей и пуков монашек. Как католик и испанец я высоко ценю деликатность, с какой вы напоминаете мне о моей стране (фр.).

175

Я не намекаю этим блюдом ни на Испанию, ни на католичество. Это монашеское блюдо напоминает мне детство. А вам оно не напоминает ваше детство? Дети его очень любят. А у нас в Швеции хоть и нет монастырей, но есть «пуки монашек». Это не возвращает вас в детство? (фр.)

176

У вас очаровательная манера возвращать ваших гостей в детство. Этот отменный десерт заставляет думать о неувядающей юности Испании. И как ее сына, меня это тоже касается, увы! Как ее сын, и тем более испанец, я молод и развращен. К несчастью, можно быть молодым и уже развращенным. Латинские народы все развращены (фр.).

177

И все же это благородная развращенность. Знаете, что мне сказал позавчера один друг из посольства Соединенных Штатов? Мы разговаривали о войне, о Франции, Италии, Испании, и я сказал, что латинские народы прогнили. Он ответил, что, может, все и прогнило, но пахнет еще неплохо (фр.).

178

Но какую Испанию вы любите? Испанию Бога или людей? (фр.)

179

Испанию людей, конечно (фр.).

180

Это я здесь турист (фр.).

181

Ведь он совершенно католический, не правда ли? (фр.)

182

Фелисите Робер де Ламенне (1782–1854) – французский философ, сторонник либерального католицизма и отделения церкви от государства.

183

Как добрый католик и добрый испанец, я готов принять Маркса и Ленина, если вместо того, чтобы разделять их социальные и политические теории, я мог бы обожать их как cвятых (фр.).

184

Вам ничто не запрещает поклоняться им как святым. Вы же падаете на колени перед королем Испании. Почему бы вам не наделить коммунистов божественными правами? (фр.)

185

В том и состоит идеал Испании Франко (фр.).

186

И вы тоже? (фр.)

187

Надеюсь, речь не идет об официальном демарше (фр.).

188

Позвольте спросить, ваши перчатки не из собачьего ли меха? (фр.)

189

Фелисите Робер де Ламенне (1782–1854) – французский философ, сторонник либерального католицизма и отделения церкви от государства.

190

Как! Вы теперь тоже вскидываете лапку? (фр.)

191

Вы не находите, что лучше вскинуть одну лапку, чем поднять обе? (фр.)

192

Меня это больше не удивляет с тех пор, как люди перестали трудиться руками и приветствовать друг друга, снимая шляпу; теперь же приветствуют, едва делая ручкой, а трудятся, даже не снимая шляпы (фр.).

193

Браво, д’Уар! Ваша взяла, я – пас (фр.).

194

Французский бесконечен в познании (фр.).

195

Почему нет? (нем.)

196

От нем. fett – «жирный».

197

Так точно (нем.).

198

Стой! (нем.)

199

Все по порядку. Пошли! (нем.)

200

Один литр (нем.).

201

Берлин курит «Юно» (нем.).

202

Из натурального молока (нем.).

203

Давайте, ребята, давайте! (рум.)

204

Увы! Мы воюем с белой расой (фр.).

205

О! Почему, ну почему и собаки тоже? (фр.)

206

Я люблю русских собак, это они, должно быть, отцы смелых русских мальчишек (англ.).

207

Парикмахер-брадобрей (фин.).

208

Мой дорогой, можете приходить на службу, когда вам заблагорассудится, но не слишком опаздывайте (фр.).

209

Это тот молодящийся турок, который обожает коньяк (фр.).

210

Ах! Так это вы тот молодящийся турок? (фр.)

211

О, я был отчаянно турецким турком! Но это было, увы, когда я был отчаянно молод (фр.).

212

Вовсе нет, мой дорогой (фр.).

213

Слово чести, уверяю вас, вы ошибаетесь (фр.).

214

К туркам во все времена было несправедливое отношение (фр.).

215

Бога нельзя убить (фр.).

216

«Blue book» – книга правительственных документов и циркуляров (англ.).

217

Не беспокойтесь, британцы никогда не будут славянами (англ.).

218

Это может показаться забавным, но я боюсь (фр.).

219

Я тоже боюсь, и это совсем не забавно (фр.).

220

Страх мне доставляет наслаждение (фр.).

221

Ты храбрый пес, не правда ли? (англ.)

222

Она очень расстроена, бедное дитя, будьте с ней поласковее (англ.).

223

Как поживаете? (фр.)

224

Я больше не могу (фр.).

225

Я больше не могу вести жизнь мелких буржуа (фр.).

226

Порой я спрашиваю себя, тем более что я немецкая женщина, должна ли я любить немецкий народ? Человек из рода Гогенцоллернов должен любить свой народ, не правда ли? (фр.)

227

Вы никого не должны любить. Но вообще немцы все-таки очень милы (фр.).

228

О да, они очень милы (фр.).

229

Вы не находите, что все это мило, очень мило? (фр.)

230

Вы не имеете права мучить меня (фр.).

231

Это не что иное, как христианская история, Луиза. Разве вы не принцесса императорского дома Германии из рода Гогенцоллернов? Разве вы не из тех, кто может называться юной дочерью добропорядочного семейства? Тогда почему вам нельзя рассказать христианскую историю? (фр.)

232

Вы не имеете права (фр.).

233

Замолчите, прошу вас… Разве вы не видите, что я дрожу? Вы пугаете меня (фр.).

234

Мне не нравится видеть, как улыбаются чудовища (фр.).

235

О, как мило! (англ.)

236

Немцы любят все немецкое, а Зигфрид – настоящий немец (фр.).

237

Вот так они учатся убивать евреев (фр.).

238

Вы не имеете права… (фр.)

239

Вы очень плохо образованны, Луиза (фр.).

240

Я уже больше не Зигфрид. Я сейчас скорее кошка, чем принцесса империи (фр.).

241

Да, Луиза, вы скорее рабочая пчела, чем принцесса Гогенцоллерн (фр.).

242

Вы полагаете? (фр.)

243

Что за милая история! (англ.)

244

Прочь отсюда! Здесь люди! (нем.)

245

Сыпной тиф (нем.).

246

Ребенок (нем.).

247

О да, я знаю… (фр.)

248

Сыпной тиф (нем.).

249

Они любят смотреть в зеркало (фр.).

250

Их там сотни и тысячи (фр.).

251

У меня будет ребенок, хайль Гитлер! (англ., нем.)

252

Единственный способ оставить Гитлера с носом – это завести ребенка (фр.).

253

Дом моды (фр.).

254

Отчего он выглядел как монашка (фр.).

255

Я очень люблю розы и предпочитаю их лаврам (фр.).

256

Одно лишь утро (фр.).

257

Одно утро? Да это же вечность! (фр.)

258

Рано или поздно Россия падет (фр.).

259

Она вас уложит на лопатки (фр.).

260

Счастливо (фр.).

261

А у душистых роз иной конец… – В. Шекспир, сонет LIV. Перевод с англ. С. Маршака.

262

Мне тошно от самой себя. Мы все должны стыдиться себя (фр.).

263

Почему это я должна стыдиться себя? (фр.)

264

Я чувствую себя чистой, невинной и девственной, как Матерь Божья (англ.).

265

Я вынашиваю в чреве ребенка, я – святая. Мой ребенок! Вам и в голову не приходит, что мой ребенок может стать маленьким Иисусом? (фр.)

266

Это зависит только от нас – чувствовать себя чистыми и невинными, как Матерь Божья (фр.).

267

Это не война нас марает (фр.).

268

Мы сами грязны. Это мы сами пачкаем наших детей в нашем чреве (фр.).

269

Меня воротит от войны (фр.).

270

Не будь такой ханжой, Луиза, меня воротит от войны (фр.).

271

Она верит в небеса. Вы можете представить себе птицу или ребенка, которые не верят в небеса? (фр.)

272

В Европе больше нет небес (фр.).

273

Бабочки любят умирать (фр.).

274

И те, что любят умирать (фр.).

275

А у душистых роз иной конец: их душу перельют в благоуханье… – В. Шекспир, сонет LIV. Перевод с англ. С. Маршака.

276

Стеснительному Эдди будет неловко раздеваться перед своими товарищами (фр.).

277

Бедняжка Эдди, он такой робкий! (фр.)

278

Это благодаря Эдди Германия выиграет войну (фр.).

279

Эдди славный мальчик, я его очень люблю, а эта война без него будет просто войной плебеев (фр.).

280

Имя, которое он носит, слишком славное для полей сражений (фр.).

281

Но и нет ничего более смешного для человека из семейства Бисмарк, чем дать себя убить на этой войне (фр.).

282

О да! Это было бы действительно смешно (фр.).

283

Не так ли? (фр.)

284

Не говорят ли то же самое о Бласко д’Айете? Он унаследовал от Чиано маленькую Джорджину, а это заставляет всех говорить, что он впал в немилость (фр.).

285

Когда эти тридцать достигнут сорокалетнего возраста, вот тогда в Италии и случится революция (фр.).

286

А что же случится, когда этим четырем или пяти красавчикам перевалит за сорок? (фр.)

287

Ах, это разные вещи. Мужчин-политиков легче опрокинуть, чем тридцать престарелых матрон (фр.).

288

С политической точки зрения Рим не что иное, как мальчишник (фр.).

289

Моя дорогая, на что вы жалуетесь? Рим – святой город, который Господь выбрал, чтобы обосноваться на земле (фр.).

290

Я знаю одну милую сплетню о графе Чиано, но сомневаюсь, можно ли ее рассказать: она идет из Ватикана (фр.).

291

Вы смело можете рассказать ее, в Ватикане тоже пользуются черными ходами (фр.).

292

В Ватикане говорят, что граф Чиано занимается любовью, воображая, что занимается политикой (фр.).

293

К вашему сведению, говорят, что министр фон Риббентроп тоже побывал любовником Чиано (фр.).

294

Так значит графиня Эдда Чиано одна из тех тридцати женщин? (фр.)

295

В политике Эдда одна из тридцати, пользующаяся минимальным успехом (фр.).

296

Самые красивые послы еще и самые галантные мужчины (фр.).

297

Я – посол тридцати самых милых дам Рима (фр.).

298

Старых сводниц (фр.).

299

В сущности, Эдда старая женщина (фр.).

300

Но ей не больше тридцати лет! (фр.)

301

Тридцать лет – это много, ведь молодость не вернешь (фр.).

302

Представьте себе: Эмма Бовари и она же дочь Муссолини (фр.).

303

Она частенько плачет, проводит дни напролет взаперти и в слезах (фр.).

304

Она все время смеется и часто проводит ночи в пьяных оргиях со своей потешной свитой любовников, проходимцев и доносчиков (фр.).

305

Было бы хуже, если бы она пила в одиночестве (фр.).

306

Может, это всего-навсего ненависть слуг, но они ее терпеть не могут (фр.).

307

Это неплохая политика (фр.).

308

Говорят, она ненавидит своего отца (фр.).

309

Говорят, она им пренебрегает (фр.).

310

Да, иногда пренебрегает, но все же очень любит его (фр.).

311

В любом случае, она ему слишком верна (фр.).

312

Самый красивый из послов и самый галантный из мужчин (фр.).

313

А, так вы бросаете в него первый камень? (фр.)

314

Я задаюсь вопросом, когда же мой отец решится вымести все это вон? (фр.)

315

И вы больше не встречались с ней? (фр.)

316

Она любит смерть (фр.).

317

Да, она любит смерть (фр.).

318

Достаточно ли любить смерть, чтобы стать убийцей или самоубийцей, вот в чем вопрос (фр.).

319

Вот истинно романтическая история. В ней есть что-то от истории Эдипа (фр.).

320

Признаюсь, эта женщина начинает меня живо интересовать. Вы верите, что она действительно застрелится в тридцать лет? (фр.)

321

Она не из породы бабочек (фр.).

322

Бабочку? Что за вздор! (фр.)

323

Она смотрелась в зеркало (фр.).

324

Ей надоело смотреться в зеркало (фр.).

325

Вы верите, что бабочка может заскучать? (фр.)

326

Бабочки любят умирать (фр.).

327

Это ее собственное изображение ее убило, ее отраженное в зеркале изображение (фр.).

328

Я верю, что изображение умирает первым, подобные вещи всегда так происходят (фр.).

329

Бабочка. Забавное слово – «бабочка» (фр.).

330

В Италии с женщинами очень галантны (фр.).

331

Вы хотите сказать, с бабочками (фр.).

332

Увы, может быть, вы и правы (фр.).

333

В чем это Малапарте прав? (фр.)

334

Да, к несчастью, мы слишком женственный народ (фр.).

335

Мне никогда бы не пришло в голову засушить Гитлера, как бабочку, между страницами «Майн кампф». Это было бы слишком (фр.).

336

Цитата из романа М. Пруста «Обретенное время». Перевод с фр. А. Година.

337

Это слишком красиво. Я не люблю грустить (фр.).

338

Она совсем сумасшедшая (англ.).

339

Я познакомился с мсье Хеннесси в 1936-м в Париже (фр.).

340

Ах, как трудно быть женщиной! (фр.).

341

Порой мне стыдно, что я женщина (фр.).

342

У нас масса любовников (фр.).

343

Они не позволят нам уехать в Италию. Они так ревнивы! (фр.).

344

Идешь смотреть мои сны? (фр.)

345

Конечно! Я иду спать в Венецию! (фр.)

346

Вы любите немцев? (фр.)

347

Почему бы и нет? (фр.)

348

Они добрые люди, не так ли? (фр.)

349

Некоторые из них очень добры (фр.).

350

Они очень любезны с женщинами (фр.).

351

Не верьте ей, в сущности, она их очень любит (фр.).

352

У нее, должно быть, есть какая-то причина любить их (фр.).

353

Они знали, что их расстреляют? (фр.)

354

Знали. Они дрожали от страха при мысли, что их расстреляют. О, они знали. Все в городке Сороки знали об этом (фр.).

355

Я жалею, что я женщина (фр.).

356

Чертовы пьяницы! (фр.)

357

Вы отказываетесь выпить за наше здоровье? (фр.)

358

Это нужно не мне, пойми, это нужно Испании (фр.).

359

А! Так это нужно Испаниям, не так ли? Твоим Испаниям (фр.).

360

Вот ты не представляешь Италию, и что же? Почему ты сидишь по правую от губернатора руку? (фр.)

361

Он представляет свои Италии, не правда ли, Малапарте, ты представляешь твои Италии? (фр.)

362

Ну, ты и морда! (фр.)

363

А я тебе говорю, что губернатор – левша (фр.).

364

Ты ошибаешься, он вовсе не левша, он косоглазый (фр.).

365

А, ну если он косой, это меняет дело, ты должен протестовать (фр.).

366

Ты думаешь, что это из-за косоглазия он посадил меня слева от себя? (фр.)

367

Конечно, он явно страдает косоглазием (фр.).

368

Господин губернатор, я сижу слева от вас, но я не на своем месте (фр.).

369

Как? Вы уже не на вашем месте? (фр.)

370

Вы не находите, что я должен сидеть на месте господина Малапарте? (фр.)

371

Как? Вы хотите сменить свое место? (фр.)

372

Вовсе нет, я сижу на своем месте (фр.).

373

Вот видите, он сидит на своем месте (фр.).

374

Ну, дорогой Августин, разве ты не видишь, что господин губернатор и левша и правша одновременно? (фр.)

375

Да, ты прав, у меня больше нет возражений (фр.).

376

Ты слишком много выпил (фр.).

377

Они все в стельку пьяны, я начинаю побаиваться (фр.).

378

Здесь: терция – отряд наемников (исп.).

379

В этом нет необходимости (фр.).

380

Господи Боже! (исп.)

381

Не стоит… Это порок, просто врожденный порок, я не могу расставить пальцы (фр.).

382

Так, стало быть, вы перепончатолапый? Покажите-ка нам ваши руки, господин посол (фр.).

383

Перепончатолапый? Я вовсе не перепончатолапый. Вовсе нет. Там всего лишь немного кожи между пальцами (фр.).

384

Это разрежет кожу… Это ненормально – иметь гусиные лапы (фр.).

385

Гусиные лапы?.. У вас уже гусиные лапки? В вашем-то возрасте, господин посол? Покажите мне ваши глаза (фр.).

386

Глаза? Почему глаза? (фр.)

387

У вас тоже гусиные лапки. Вы тоже покажите ваши глаза (фр.).

388

Вы не хотите больше выпить с нами, господин посол? (фр.)

389

Господин губернатор, господа, я не могу больше пить. Мне становится плохо (фр.).

390

Вам плохо? Вам действительно плохо? Так выпейте! (фр.)

391

Выпейте! Когда человеку плохо, ему нужно выпить (фр.).

392

Плевать (фр.).

393

Вперед, Испания! (исп.)

394

Заткнись! (фр.)

395

Мне хочется икры (фр.).

396

Вы хотите икры? (фр.)

397

Я очень люблю икру (фр.).

398

В старые времена была русская икра (фр.).

399

Русская икра великолепна (фр.).

400

«По обету» (лат.).

401

Если вы не выпьете за Испанию, я крикну: «Германия – дерьмо!» (фр.)

402

Германия – дерьмо! (фр.).

403

Ничто не сравнится с кожей от Гермеса (фр.).

404

Рыба не любит немцев (фр.).

405

Войдите! (нем.)

406

Что? Что вы говорите? (нем.)

407

Все, хватит! Пристрели его! (нем.)

408

О нет, слава Богу! (англ.)

409

Вы действительно думаете, что Англия всегда права? (англ.)

410

Кэдди – мальчик, подающий клюшки и мячи для гольфа (англ.).

411

Британия может править морями, но она не может пренебрегать правилами (англ.).

412

Невозможность нарушать законы и традиции – это ведь большая сила нации, не так ли? (фр.)

413

Репортер светской хроники (англ.).

414

А что уж говорить о вас, моя дорогая! (англ.)

415

Обо мне никто никогда не сплетничал (фр.).

416

С нами обращаются просто как с «цыпочками», но, по крайней мере, мы от этого молодеем (фр.).

417

Как поживаете? (англ.)

418

Я хочу знать, как вы поживаете (англ.).

419

Меня не интересует, как вы поживаете (англ.).

420

Изабелла была в восторге (фр.).

421

Всем этим людям (фр.).

422

Дорогая, посмотри на эту статую. Она не напоминает тебе Идена? Это, без сомнения, Аполлон. Ах, как он похож на Аполлона, он вылитый молодой Аполлон (фр., англ.).

423

Это не Аполлон, дорогая, посмотри поближе (фр.).

424

Пол здесь не имеет никакого значения. Вы не находите, что он все равно похож? (фр.)

425

Эльза Скьяпарелли (1890–1973) – знаменитый в 30-е годы итальянский стилист и модельер.

426

Ах, ты тоже хороша, дорогая моя! Я видела тебя в тот день, хоть и издалека, и сразу сказала себе: ну вот, эта тоже втюрилась в еврейчика (фр.).

427

Ему хватило всего лишь недели пребывания в Вечном городе, чтобы приобщиться вечности (фр.).

428

Да, и быстренько убраться из нее, хитрец он эдакий (фр.).

429

Материал превзошло мастерство. – Овидий, «Метаморфозы», кн. II (лат.).

430

Флора Макдональд (1722–1790) – сторонница движения за восстановление на английском престоле дома Стюартов.

431

Утро после бурной ночи (англ.).

432

Ну, мой дорогой, что за вздор! (фр.)

433

Замолчите, Филиппо, не будьте таким гадким (фр.).

434

Может быть, он желает своему тестю какого-нибудь маленького поражения (фр.).

435

Не станете же вы утверждать, что война для них не что иное, как семейный вопрос (фр.).

436

А я, наоборот, нахожу его очень остроумным и забавным (фр.).

437

Нет, вы этого не знаете. Расскажите же (фр.).

438

Только бы это доставляло ему удовольствие (фр.).

439

Что до меня, я его очень люблю (фр.).

440

Если вы считаете, что это изменит ход войны (фр.).

441

А вы тоже его очень любите, не так ли, Филиппо? (фр.)

442

Естественно, я его очень люблю, но при чем здесь это? Если бы я был его матушкой, я бы дрожал за него (фр.).

443

Почему же вы не дрожите за него, если любите? (фр.)

444

У меня больше нет на это времени. Меня слишком волнует дрожь за себя самого (фр.).

445

Умонастроения итальянского народа в этой войне действительно очень любопытны (фр.).

446

Немного крупновата для его возраста (фр.).

447

Вы невыносимы, Филиппо (фр.).

448

Муссолини его очень любит, не так ли? (фр.)

449

О да, очень! (фр.)

450

Откуда вы знаете? (фр.)

451

Весь Рим вот уже месяц говорит об этом (фр.).

452

Опять эти старые сплетни (фр.).

453

Хам (фр.).

454

В любом случае, это не вы и не я (фр.).

455

Я, конечно же, здесь ни при чем (фр.).

456

Что за дела! (фр.)

457

В ее возрасте женщина не может ошибаться (фр.).

458

Он не владел в тот момент мячом (англ.).

459

Держу пари, что в меморандуме Гиммлера нет ни слова о вас (фр.).

460

Но в нем целая страница посвящена моей даме, и это утешает (фр.).

461

Целая страница посвящена Марии? Ах! Бедняжка Мария, какая честь! (фр.)

462

А обо мне? Нет ли там странички и обо мне? (фр.)

463

Весьма забавно (фр.).

464

При чем здесь степь вместе с цыпленком? (нем.)

465

Закончили! (нем.)

466

Восхитительно! (фр.)

467

У вас большой талант рассказывать забавные истории. Но мне совсем не по душе ваши цыплята (фр.).

468

А по мне, они восхитительны (фр.).

469

Действительно, война уже несколько не в моде, в этом году о ней уже больше не говорят (фр.).

470

Как? Вы не знакомы с Бригиттой? Это моя большая приятельница. Она мила, не правда ли? (фр.)

471

Очаровательна (фр.).

472

Вы полагаете? (фр.)

473

Вот и сладилось! (фр.)

474

Бригитта в самом деле очаровательная женщина (фр.).

475

Галеаццо большой сердцеед (фр.).

476

Откуда вам знать? (фр.)

477

О, я знаю, меня уже предупредили. А я, наоборот, все сражения проигрываю. Но мне надоела война, и Галеаццо меня вовсе не интересует (фр.).

478

Правда? (фр.)

479

Вы, конечно, понимаете, господин посол, причину, по которой я вызвал вас на переговоры? (фр.)

480

Хотя обычно я не очень догадлив, но на этот раз я понимаю (фр.).

481

От имени Его Величества Короля Италии, Императора Эфиопии… (фр.)

482

Итак, это война (фр.).

483

А вы, что вы собираетесь делать? Будете сбрасывать бомбы на Париж? (фр.)

484

Думаю, что да. Я офицер и буду выполнять мой долг (фр.).

485

Ах, тогда постарайтесь поменьше убивать, не стоит этого делать (фр.).

486

Можно карандаш? (англ.)

487

Вы кое-что упустили в вашем рассказе (фр.).

488

Я ничего не упустил (фр.).

489

Вы ошибаетесь (фр.).

490

До свидания (фр.).

491

А, так вы уже знаете? (фр.)

492

В первый раз я услыхала эту историю в Стокгольме. Там об этом знают все (фр.).

493

Не бери в голову (англ.).

494

Оно того не стоит (фр.).

495

О да, это не стоит того, чтобы умирать (фр.).

496

В гольф я играю даже в вестибюле палаццо Киджи (фр.).

497

Вот ваш чай, как обычно (фр.).

498

Вот ваш чай, как обычно, пришли немцы (фр.).

499

Великое множество сигарет «Кэмел» (англ.).

500

Оно того не стоит (фр.).

501

От итал. basso – «низ»; в Неаполе жилое помещение с дверью на уровне тротуара и без окон.

502

Свободный университет (нем.).

503

Создание ячеек (фр.).

Content

Курцио Малапарте
Капут

Часть первая. Лошади

I Le côté De Guermantes

II Лошадиная родина

III Лошади во льду

Часть вторая. Крысы

IV «God Shave The King!»

V Запретные города

VI Крысы в городе Яссы

VII Польский крикет

Часть третья. Собаки

VIII Зимняя ночь

IX Красные собаки

X Летние ночи

XI Взбесившееся ружье

Часть четвертая. Птицы

XII Стеклянный глаз

XIII Корзинка устриц

XIV Of their sweet deaths

XV Девушки города Cороки

Часть пятая. Северные олени

XVI Голые мужчины

XVII Зигфрид и лосось

Часть шестая. Мухи

XVIII Гольф с гандикапом

XIX Кровь

Автобиографические материалы

I

II

III

IV

V

VI

Примечания