Александр Доронин

Кузьма Алексеев

Роман

Там, в лесах густых…

С горы Отяжка, сплошь покрытой непроходимым лесом, донесся трубный лосиный зов. Лесной царь словно призывал кого-то разделить свое одиночество, а, может быть, заявлял о своих правах на эту гору, лес, весь окружающий его мир.

Жители Сеськина в эту зиму видели лося часто и дивились его огромному росту. Крупную голову лесного красавца венчали лопатообразные рога: каждый о шести ветках, выросших из единого широкого корня. На лбу его — белая приметная звездочка. Спина, крепкая и мощная, лоснилась на солнце. Люди между собой называли лося Отяжкой — по имени горы, на которой он появился. И после каждой нечаянной встречи с ним рассказывали друг другу обо всех мельчайших подробностях. Лось сторонился человека, к селу близко не подходил, но и гору не покидал. А гора Отяжка была для сеськинцев их хранительницей и кормилицей. С северной стороны она защищала село от пронизывающих ветров и метелей. Летом и осенью кормила грибами, ягодами да дикими яблоками, которых в лесной чаще было видимо-невидимо. Давала тепло очагам, а нередко наполняла котлы дичью. Однако лосей до нынешнего года там не водилось. А этот откуда-то пришел и уходить не спешит.

Лось подогнул передние ноги и опустился на колени, покрытые ороговевшими мозолями, и снова замычал. Трубно, надсадно. В глазах его тревогой полыхнуло пламя — это отразились пылающие на вершине горы костры. Около них суетились люди. До лося долетали их громкие голоса. Кто они, эти двуногие? Не те ли, которые прошлой весной убили его лосиху, а его самого обожгли чем-то горячим?

Тогда они мирно паслись в Лысковском лесу, наслаждаясь первой зеленью, теплом, слушая птичьи голоса. Прекрасный день не обещал ничего худого. Оба лося чутко прислушивались только к одному: как вздрагивал и ворочался в материнском чреве их детеныш, которого они ждали со дня на день. Они увлеклись и пропустили опасность. Рядом раздался оглушительный грохот, и лося ослепила яркая вспышка. Лосиха повалилась на бок. Ее стон заглушили своим стрекотаньем сороки. Лось не подчинился инстинкту, остался на месте, не в силах осознать беду. И только, когда раздался второй удар и его ногу обожгло огнем, он молнией метнулся в кусты, и заросли ивняка надежно укрыли его от опасности. Несколько раз он в отчаянии звал подругу. Но отвечало ему только эхо.

Лось укрылся на дне глубокого оврага, по дну которого, тихо журча, текла узенькая прохладная речка. Он жадно напился. Вода смыла кровь с его ноги, пробитой мушкетной пулей, и облегчила его страдания. Потом он много дней отлеживался под большой корягой и ждал, когда боль покинет его израненные тело и душу. Ночью на него смотрели звезды, перемигиваясь друг с другом, а днем — старый ястреб, стороживший свое гнездо на соседнем дереве и ворчливо переговаривающийся со своей самкой: «Курр, кырр…» Лось не понимал ни языка звезд, ни языка ястреба, он только шумно и тяжело вздыхал и закрывал глаза, чтобы не видеть своего бесконечного одиночества.

Когда он смог встать на раненную ногу и на всех четырех спуститься к воде на дно оврага, то понял — пора уходить. Он покинул лес, где они с лосихой провели не одну зиму, родной и такой знакомый. Два дня и две ночи он шел, куда вел его вечный инстинкт жизни. Гора и густой лес вокруг показались ему безопасными, а люди, которых он видел издали, не делали попыток бросить в него огонь. Он остался тут. И теперь, шевеля толстыми губами, втягивая ноздрями воздух, пахнувший сладким дымом, он спокойно разглядывал село, спрятавшееся в ложбине, а потом, величаво повернув рогатую голову в сторону костров на вершине, опять протяжно заревел. Ответа не было. И лось, раздвинув своей могучей грудью кусты, скрылся из виду.

* * *

В наступающих сумерках вырубленная углежогами поляна на вершине горы при ярком свете костров казалась нарисованной на холсте: четкие контуры деревьев по краям, раскаленно-красные пятна огней посредине. Приглядевшись и привыкнув к контрасту света и тьмы, можно было различить остальное — четыре пузатые печи, сложенные из камней, и четыре человеческие фигуры возле них. Здесь жгли уголь на поташ. Сначала печи набивали дубовыми и ольховыми дровами, которые жгли, получали уголь, из угля — золу. Затем эту золу разводили водой, полученной кашицей обмазывали сосновые чурбаки, жгли их снова до получения золы уже беловатого цвета, которая и звалась поташом. Без него не обходилось ни мыловаренное, ни стекольное, ни военное производство. Правда, об этом сеськинские мужики не имели никакого представления. Они лишь знали, что поташ, который их заставляют добывать хозяева, в драку берут купцы и на лодках везут в Нижний Новгород, Москву, Астрахань и другие неведомые им города.

Одно только Сеськино поставляло десятки тысяч пудов поташа, уничтожая для этого лучшие леса графини Софьи Сент-Приест, князей Петра Трубецкого и Егора Грузинского.

Перед крайней печью, разинутая пасть которой была охвачена огнем, на куче сосновых веток сидели трое бородатых мужиков и паренек. Пламя освещало их чумазые лица. Все слушали одного. Виртян Кучаев, так звали бородача, заунывным голосом тянул грустную эрзянскую песню. В ней рассказывалось о барине, который глумился над своими крепостными. За то и повесили обидчика в глухом лесу на осине. Когда Виртян умолк, слышно было только потрескивание дров в печах. Все молчали и думали о своем. Тишину нарушил паренек:

— Дядя Виртян, а кто это в лесу давеча кричал? Леший? Или загубленная душа барина?

— Дурак ты, Николка! — Засмеялся Виртян. — То лось себе жену зазывает, от тоски кричит. — Мужики дружно посмеялись над парнем, а Виртян, уже обращаясь к ним, продолжил: — А что, если мы в село сходим, а, братцы? Там девки Пурнамо кудос1 собрались, слышь, распевают? А тут Николка один справится…

Никто не спросил согласия паренька, а он тоже промолчал: молодой, значит, старших слушаться должен.

— Не засни смотри! Дров во время подкидывай! — С этими напутствиями мужики ушли.

Николка остался один. Сел между печей, где посветлее, и с опаской поглядывал в гущу леса. Со стороны села в наступившей тишине были хорошо слышны женские голоса. Они пели о густых травах в поле, о реке Теше, об удачливых охотниках. Николка заслушался и забыл о своих страхах. Но вдруг затрещали ветки, справа закачались кусты. Николка схватил лежащую наготове толстую палку, сунул ее одним концом в печь («А вдруг медведь?!») и замер. Из кустов выбрался на поляну человечек с котомкой на спине, в лаптях, с батогом в руках.

— Ба, дедушка Видман! А я-то думал, медведь пожаловал… Откуда ты в такую пору?

— Бортья проведать ходил да припозднился. Ноги теперь плохо слушаются. Ну да еще немного до дома осталось, вот посижу — отдохну с тобой и добреду.

Старик сбросил котомку со спины, кряхтя опустился на лапник. Руки у него были жилистые, бугрились почерневшими бороздами вен. Лицо невеселое, брови насуплены, поседевшая редкая бороденка висела разлохмаченной куделью. Он о чем-то тихо бормотал, растирая натруженными ладонями усталые колени. «Они, наверное, ноют», — жалостливо подумал Николка, а вслух спросил:

— Дедушка, слышишь, как в селе поют?

— Пусть поют, пока других забот нет.

— А я вот все думаю, почему все песни такие печальные? — Николка от смущения, что задал такой необычный вопрос, сдвинул выпачканной в саже рукой потрепанную заячью шапку на кудатлой голове.

Но старик на него не смотрел и даже как будто не слушал. Думал о чем-то о своем. Но вот наконец он вздрогнул, оторвавшись от тяжких дум.

— Говоришь, печальные?.. Да ведь у каждой песни, сынок, свое начало есть, как у всякой речки. Вот даже наша Сережа начало имеет — ручеек маленький. А потом по разным местам течет, все слезы людские собирает. А слез немало — судьба у нашего народа тяжелая: хоть и златом шито, да горем покрыто. Вот и рассказывают люди об этом в песнях. — И видя, что паренек внимательно слушает, старик назидательно добавил: — Ты еще молод и глуп, жизни не видел, только и знаешь, что наше Сеськино, медвежий темный угол, где все потонули в невежестве, горько живем, темно…

— Я знаю, — возразил горячо Николка, — там, за морями-океанами, где плавают три кита и царь-рыба, счастье великое есть. Так в одной песне поется.

— Не знаю, не знаю! Только вот на Волге-реке, где я частенько бывал, тоже царь-рыба водится, только народ-то, вроде нас, горемычных, плачет постоянно.

От сухих поленьев, которыми Николка наполнил печи, пламя загудело с новой силой. Вокруг посветлело, предметы залило багровым цветом. Даже залатанная холщовая сумка старика выкрасилась в багрянец.

— Прошлой осенью я с тятей на Макарьевской ярмарке тоже кое-что видел и слышал. — Николка бросил на старика обиженный взгляд. — Там одного нищего торговцы хотели побить, а тятя не дал учинить расправу, спас бедолагу, потом накормил в трактире. Он и порассказал нам о своих несчастьях. Был это крестьянин из-под Лыскова. В неурожайный год, чтобы как-нибудь поправить в хозяйстве дела, отправился в отход. Мыл золото в Сибири, валил лес. Работал, как проклятый. Скопил деньжат и вернулся домой. А жена с детишками от голода померли, не дождавшись его. Вот и клянет жизнь-судьбу, скитается, пьянствует, ворует.

— Эх, чего и говорить, сынок, живем хуже собак. Некому за нас заступиться… Верепаз1, и тот нас оставил… Да и то, сами его предали, попам пятки лижем да доскам молимся, забыли веру отцов и дедов, а новая счастье не принесла.

— И отец мой так же говорит, дедушка! — признался Николка. — Да еще добавляет про волю-вольную, которую у народа обманом отобрали слуги царские.

— Голова твой отец, Кузьма Алексеевич! — с уважением заключил старик и, помолчав, спросил: — Когда он домой-то возвернется?

От вопроса Николка сразу сник. Дела отца ему были неведомы. Тоскуя по нему, одновременно и сердился, что отец имеет от него какие-то тайны. А он ведь уже не маленький…

Старик, кряхтя, стал подниматься:

— Засиделся я, старый пень, пора и до дому. Спасибо тебе, сынок, за тепло и разговоры. А об отце не тужи — вернется, дела, видно, задержали.

После ухода деда Видмана Николка продолжал думать о своем отце, который уже второй месяц как в Нижнем. Он присылал с кем-нибудь из односельчан редкие скупые весточки, сам же домой не торопился. Дела его, видно, не закончены. Кузьма Алексеев, его отец, работает на купца Строганова. Приказчиком служит, перед всеми подряд не кланяется. А жечь уголь Николка пришел вместо матери, сейчас их черед. От такого поручения он чувствовал себя счастливым и важным. Одно только червяком точило его душу: неразделенная любовь. Словно уголь в груди горячий — то разгорится, то потухнет… Давно Николке нравится дочка управляющего, черноокая красавица, барышня настоящая, отцовская любимица… Да не смотрит она в сторону Николки, не замечает паренька бесхитростного и простого. Ей, наверное, только царевич под стать.

Страдает Николкино сердце от безнадежности: не быть ему любимым. А разум сопротивляется, ищет выход, решение этой трудной задачи. Может быть, не все еще потеряно? Может, полюбит его красавица? Вот совершит он что-нибудь такое…

И Николка, глядя на огонь, принялся мечтать о своих подвигах.

* * *

Шагая не спеша домой, Видман Кукушкин думал о своей пасеке. В эту зиму, радовался он, пчел удастся сберечь. Омшанник вовремя утеплен, да и медовой подкормки достаточно. Почти весь собранный по осени мед он потратил на пчел. Лето было засушливым, взятки скупыми, откуда взяться меду. Лучше год без меда, чем совсем остаться без пчел. А старик предчувствовал, что зима будет суровой (по всем приметам выходило!), поэтому хорошо позаботился о своих питомцах: подновил и утеплил омшанник, пожертвовал медом. Если уцелеют пчелы — не погибнет с голоду и семья. На деньги от проданного меда Видман покупает муку, пшена, соли и много чего другого. А нынче придется пояса потуже завязать. Но не беда, выручат корова, овцы. Сена им запасли вдосталь. И к слову сказать, корова, поросенок и овцы тоже на мед ранее куплены. Вот что такое мед для сельчанина!

Думы старика тревожит только мысль о дочери. Окся пятый год без мужа. Русский зять Видмана, Листрат, которого Окся в Лыскове себе приглядела, в тюрьме сидит. Где — никто не ведает. Поначалу его в Нижний отправили, оттуда — Бог ведает куда. Окся ждет, горюет, а от Листрата ни слуху, ни духу. А ведь мог бы прислать весточку, грамоту зятюшка знает. Тут бы, в селе, тоже грамотеи нашлись, прочитали. Вон Кузьма Алексеев не только письмо, а и Псалтырь без запинки прочтет. Он много чего знает, умен, да к тому же свой, сельский человек, ему можно довериться.

Дочка пятую зиму подушку слезами мочит, словно Богу молится, все твердит: «Листратушка, Листратушка…» Как бы умом не повредилась! Видман уж с ней и так, и эдак, уговаривал замуж за Игната Мазяркина пойти, мужика хорошего, работящего. А она в ответ: «У меня законный муж имеется! И он скоро вернется ко мне». И когда это «скоро» наступит? Еще через пять лет, когда состарится? Но она ничего слушать не хочет. Одна у нее отрада — сын Никита, вот его любит-голубит. А малец — копия Листрата: русые волосы, светлые глаза, острый подбородок. Да и характером в отца уродился — ершистый, непокорный, однако добрый и любознательный. Любит деда вопросами мучить: что, где да почему? Восемь годков внуку, а рассуждает иногда совсем по-взрослому. Вот на днях спрашивает: «А почему это, дедушка, люди по-разному живут?»

При воспоминании о внуке лицо старика засияло, морщины разгладились, а обветренные сухие губы сложились в улыбку. «Вот пострел, — произнес с восхищением Видман, — это ведь он на управляющего Козлова намекал! А я сразу-то и не понял…»

Управляющего своего сеськинцы не любили и боялись. Злая собака, а не человек. Последний кусок отнимет, не пожалеет. Куда ему столько добра? Говорит, все графине Сент-Приест в Петербург отправляет. А ей зачем столько возов с хлебом, мясом, маслом и прочим добром? Десять видов податей собирает управляющий с эрзян: барыне — плати, царю — плати, в казну губернскую — плати, церкви — плати… Попам всегда мало, сколько ни дай. Вон какой храм всем миром выстроили, будто терем царский: купола золотые, колокольня высокая, стены беленые. Но отпевать и крестить — опять попу сельскому Иоанну плати.

А еще шесть дней в неделю выходи работать на графские поля, уголь жги, лес вали, тес распиливай — только знай горбаться. Как полуголодному и полураздетому крепостному все это выдержать? Как осилить? И ведь не убежишь от такой жизни никуда. И жизнь эту, как грязную рубаху, с плеч не скинешь. Человек к родному месту пуповиной привязан, с ним нелегко расстаться. Это Видман по себе знает. В молодости с мужиками ходил бурлачить на Волгу, баржи тяжелые таскал. С тех пор у него рубцы на плечах. Богатства там не нажил, а вот здоровье подорвал. В непогоду поясницу ломит, да и сердце порой так прихватит, что дышать нечем. Одно спасение — отвары трав, которые сам Видман и готовит. А хворей-то все больше становится с каждым годом — старость на пятки наступает… Поэтому и трав приходится запасать каждый год все больше и больше. Видман все лесные тропы и поляны в округе хорошо знает. Нигде краше родных мест не встречал. Одна только поляна Вирявы2 чего стоит! Незнающие люди, очарованные разноцветьем трав летом и обилием ягоды-брусники осенью, могут попасть в беду. Поляна эта — топкое непроходимое болото. И таких мест в лесах вокруг Сеськина немало. Лес безопасен разве что зимой, после лютых морозов. Потому и лесозаготовки ведутся в крае только тогда, когда болота замерзают, да и мошка с комарами не донимают.

Про поляну Вирявы среди сеськинцев легенды и были рассказывают. Будто каждую ночь над поляной огромными огненными столбами факелы вспыхивают, а вокруг них идемевсть3 пляшут. А лунными звездными ночами в конце лета с неба падают звезды, и болото их бесшумно проглатывает одну за другой.

Во время своих блужданий по лесу Видман не раз это видел своими глазами, видел и другие удивительные чудеса. Как-то раз спустился он в Рашлейский овраг, а там у журчащего звонкого родничка стоит девица-красавица. Нагая. Волосы золотистые по плечам и спине распущены, ветерок прядями играет. Стан девичий тонкий, как веретено точеное, лицо утренней зарей пылает. Но сама поникшая какая-то, словно потерянная. Вылитая дочка Оксюшка! Наклонилась хозяйка леса к роднику и стала в зеркале воды свою красу разглядывать. Не утерпел Видман, от волнения с ноги на ногу переступил. Хрустнула под ним сухая ветка. Лесная красавица испуганно вскрикнула и резвой козочкой скакнула в густые заросли. Больше ее Видман не видел. Постоял-постоял, затылок почесал, головой покачал и домой пошел. Это по молодости он горяч был, женщин любил, ни одну мимо не пропускал, целовал-миловал, песни им пел. Вот в ту пору встретить бы в лесу красавицу — уж не отпустил бы, догнал, чего бы это ему ни стоило. Даже ее колдовских чар не испугался бы! А ныне состарился Видман, тешился только воспоминаниями.

Усталый и голодный, он вернулся домой, позвал дочь с огорода, чтоб она ему щей налила да молочка с погреба принесла. И пока ел, рассказывал Оксе о бывалой встрече в лесу. Знал, она смеяться над ним не будет. Дочка точно не смеялась, только отвернула от отца вспыхнувшее румянцем лицо и горячо поддержала:

— Точно, тятенька, это Вирява! Истинно — Вирява! Помнишь, как в прошлом годе кужодонский парень из лесу не вернулся? Сказывают, его хозяйка леса в болото завела… А какая, говоришь, твоя-то была? Красивая?

И Видман вновь начал свой рассказ, стараясь не упустить из виду ни одну деталь. Окся жадно слушала, покачивая от удивления головой в сороке Видман так и не вспомнил, что у дочери под сороку4 упрятаны пышные соломенного цвета косы. Не вспомнил об этом старик и сейчас, бредя по лесу домой. Он продрог и устал, хотелось есть, с утра во рту ни росинки.

В лесу было хоть и холодно, но ощутимо пахло весной — растаявшей сосновой смолой, распустившимися почками и набухшим влагой снегом. Где-то над головой старика слышалась дробь дятла, который старался долбить изо всех сил, словно хотел разбудить все вокруг от зимней спячки. Его не слышала разве только река. Вон ее уже видно Видману сквозь стволы сосен. Но река еще крепко спит, укрытая толстым снежным одеялом.

Видман представил свое лоскутное одеяло на теплой печи, и ноги зашагали веселей. Вот уже и околица, и самый первый дом с краю — его собственный.

* * *

Окся молилась, стоя на коленях под образами. На киоте слабо тлел огонек лампадки. На плечи женщины накинут легкий заношенный зипун. По полу тянуло холодом, но она не чувствовала его. В ее душе, распахнутой Богу, пылал жаркий огонь любви и веры. Она молила о возвращении мужа, об исполнении давних желаний, о милости к ее исстрадавшемуся сердцу. Только любви ей недоставало в ее тяжелой жизни: отняли мужа, услали на каторгу.

Окся истово перекрестилась отяжелевшей рукой и оглянулась. На печи заворочался и что-то забормотал Никитка. Набегался за день и во сне, наверное, все бегает да дерется. Каково ему без отца? Конечно, дед Видман любит внука и учит его всему, что сам знает. Да ведь то дед! Да и стар он уже, не вечен. Окся, вспомнив об отце, прислушалась — не слышно ли его шагов, совсем пропал, старый… И, обратив лицо к иконам, вознесла новую молитву о здравии родителя.

Надо признаться, женщина в глубине души больше уповала не на самого Господа, а на его Мать. Икона Богородицы с Младенцем приковывала ее внимание больше. Деве Марии она доверяла все свои мысли без утайки, надеясь на Ее милость и сострадание. Наконец, почувствовав себя совсем обессиленной и продрогшей, Окся, отбив последние поклоны, встала с колен и прилегла на скамью у теплого бока печи. Уснула сразу, как только голова коснулась старого тулупа. И тут же увидела, как в избу влетает ворон, широко распахнув свои черные, как ночь, крылья. От них по всей избе поднялся ветер, погасли лампада на киоте и свеча на столе. Окся в испуге села на лавку, прикрываясь зипуном. А ворон увидел ее, налетел, царапая когтями зипун, и человеческим голосом прокричал:

— Позор-р! Пр-родаешь своего бога! Пр-ропащая! Окся вскинула руки — то ли ворона прогнать, то ли к Богородице обратиться за помощью. Ворон шарахнулся от нее в сторону и с тревожным криком вылетел вон. И тут Окся услышала голос. «Послушай, раба божья, — говорила Богородица, — муж за твои грехи страдает, кандалы носит. В дубовой роще Господа не ищи…» Окся вздрогнула и проснулась. В избе полутемно, тихо и пусто. Лампада и свеча погасли, только тоненький стебелек дыма тянулся от свечного фитиля к потолку. Из узкого окна сочился последний свет уходящего дня. Окся перекрестилась троекратно и тяжело вздохнула, вспомнив Листрата. Она познакомилась с ним весной.

Вместе с сеськинскими женщинами резала торф для князя Грузинского в большом болотистом овраге Лысковского леса. Здесь же, в лесу, мужики дрова заготавливали. Среди них был и Листрат Дауров. Они сразу приглянулись друг другу и расстаться больше не смогли. Окся вернулась домой с женихом. У Листрата не было ни отца, ни матери, ни добра нажитого. Поэтому он остался жить в доме тестя. С весны до глубокой осени работал с Кузьмой Алексеевым на Волге: для купца Строганова возили соль из Астрахани. Вскоре Никитка родился, единственная их распустившаяся почка… А потом Листрата обвинили в поджоге лодок у пристани и посадили в тюрьму.

Тоска острым ножом полоснула по сердцу женщины. Словно черный ворон когтем достал. Дышать стало тяжко. Окся встала и подошла к окну — там воздух свежее. В вечерних сумерках ей хорошо была видна тоненькая рябина под окном, одинокая и озябшая, как она сама. Эту рябину они с Листратом привезли той весной из лесу. Плохо растет, бедняжка, болеет, сохнет. Видно, в одиночестве даже дереву несладко.

В сенях послышались шаги и покашливание отца. Окся поспешила открыть дверь, чтобы в темноте старый не наткнулся на что-нибудь. Кряхтя и охая, Видман перешагнул через порог и позволил дочери снять с него полушубок и валенки. Пока дочь хлопотала возле него, он успел оглядеться и, потянув носом воздух, сурово спросил:

— Опять свечи жгла, Богу своему кланялась? Сколько раз тебе говорить, бестолковая!..

— А как, тятенька, пчелки? Живы ли они? — быстро увела разговор в сторону Окся, знавшая, что спорить с отцом себе дороже.

Уловка подействовала. Взгляд старика подобрел.

— Пчелки наши живы. Вот Чипаз5 землю согреет, они и полетят по белу свету, мед нам в ульи принесут.

— Вот и хорошо, тятенька! Устал ты, поди? Давай ешь, я за заслонкой кашу ячневую оставила, теплая еще. Да спать ложись.

После ужина она помогла отцу забраться на печь, укрыла его дерюжкой (под лоскутным одеялом сладко спал Никитка) и шепотом сообщила деревенские новости. Старик узнал, что домой вернулся Кузьма Алексеев, что, по его словам, он наведывался в судебную палату, чтобы расспросить о Листрате. Ему было сказано, что Дауров отправлен этапом в Сибирь.

— Ничего, ничего, доченька, — погладил Видман дочь по голове, — зятек молодой, крепкий, выдержит, домой вернется! Не плачь!

* * *

Кузьма Алексеев вышел на крыльцо и некоторое время постоял, держась рукой за дверной косяк, словно боялся упасть. Оглядел открывающуюся его взору картину — замусоренный двор, покосившиеся поленницы дров, остатки снега на гумне, кучи навоза, накопившиеся за зиму, — вздохнул и стал осторожно, держась за перила, спускаться по ступеням. Потом, пошатываясь, словно пьяный, пошел в хлев, навестить живность.

Мотало его из стороны в сторону и заставляло подгибать ослабевшие колени ни хмельное, принятое по случаю возвращения, а злая лихорадка, прицепившаяся к нему в эту зиму. Но сейчас, вдыхая утренний с весенним морозцем воздух, он почувствовал прилив сил, вот и решил осмотреть хозяйство, хоть жена и упрашивала полежать под теплым полушубком. Тем более, что она пожаловалась на лесных непрошеных «гостей»: кабанов и зайцев, разоряющих копёшки сена на задах усадьбы.

Корова лежала, медленно и лениво пережевывая жвачку. На появление хозяина отреагировала коротким вопросительным «му-у» — дескать, «а, заявился наконец-то!» В другой клети завозились овцы с ягнятами. Проснулся и пес Шайтан. Вылез из конуры и ходил неотрывно за хозяином, то и дело норовя ткнуть его холодным влажным носом в руку.

— Ладно уж, давай свой загривок, почешу! Хороший пес, умный пес! — Кузьма потрепал свалявшуюся собачью шерсть. Шайтан завилял хвостом, радостно заскулил. — Ну, пойдем дальше посмотрим.

Перед хлебным амбаром Кузьма остановился, посмотрел на сельскую улицу. В этот ранний час на ней безлюдно. Тихо. За соломенными крышами домов темнеет выгнутый коромыслом лес. На восточном конце его рассветное небо своими ало-розовыми губами ласкало макушки деревьев. Скоро покажется солнце и согреет воздух, растопит остатки снега.

Кузьма полной грудью вдохнул утреннюю свежесть и почувствовал, как в него влилась сила. Исчезли слабость и дрожь, зрение стало ясным, мысли четкими. Это ощущение ему было знакомо: родные места, родной воздух всегда молодили его, оживляли.

Он скучал вдали от дома, тосковал по этим окрестностям. Вон там, на краю села, когда-то был отцовский приземистый домишко. В нем Кузьма родился, сделал первые шаги, научился самостоятельно есть за огромным столом ложкой… Да мало ли чего он там сделал в первый раз! Но домишко сожгли злые завистники. Отец поехал на ярмарку в Нижний — теленка продавать — и как в воду канул. Воры ли на деньги его позарились, в пути ли он замерз, звери ли задрали? Никто и никогда уже об этом не узнает… Были и другие потери: из того дома забрали на царскую службу старшего брата Андрея. Уже все положенные сроки прошли, а его все нет, о нем ни слуху, ни духу. Из родительского дома увезли и старшую сестру Василису. Взял ее замуж арзамасский житель. Матушку свою безутешную Кузьма проводил в последний путь уже отсюда, из своего дома, построенного собственными руками. Он тогда с младшим братом Сашей гнул хребет на купца Строганова — нанимались к нему грузить соль на баржи. Только Саша и остался из всей семьи, живет здесь, на Верхнем конце. Удалось срубить и ему домишко.

Кузьма из-за слабости все же не решился идти на зады, вернулся к своему дому. Зашел с заветренной стороны, присел на завалинку, озабоченно оглядев ее крепость: не осыпалась ли за зиму, может, следует подправить? Вообще-то дом Алексеевых еще крепок, не стар, как и сам хозяин. На улицу глядят два окна да на двор два. Передняя часть избы, самая просторная, сложена из самодельного кирпича. Задняя — из бревен. Кирпичи они с Матреной сами готовили. Глины в ближнем овраге за гумном — пруд пруди, не ленись таскать. Печку для обжига во дворе соорудили. Да так ловко у них получилось — все односельчане удивлялись их умению. Только Кузьма не удивлялся: с такой женой, сноровистой да ловкой, все нипочем. И сам он многое умел, навидавшись всего в чужих приволжских краях. На заработки он уходил ранней весной, возвращался поздней осенью, когда лед сковывал реки, и соляные баржи вставали на прикол.

Матрена одна управлялась с хозяйством, а еще родила мужу и вырастила трех дочерей да сына Николку. Старшая дочь, Нуя, уже замужем, а Любаша с Зеркой еще невестятся.

Со стороны улицы раздалось конское ржание. Кузьма прислушался: подвода свернула в сторону его дома. «Кого это в такую рань несет?» — встревоженно подумал он и поспешил к воротам.

На козлах восседал Гераська Кучаев, односельчанин, работник Строганова. Громко ругаясь, он натянул вожжи, остановил лошадь. С ее морды падала пена. Измученная гонкой и плохой дорогой, она тяжело дышала.

— Гераська, ты что это животное-то не жалеешь, дурень? Чего так гнать приспичило?

— За тобой приехал, Кузьма леляй6! — виноватым голосом оправдывался парень. — Строганов приказал тебя срочно доставить.

— Что за спешка? Или он баржи по льду перегонять будет, пока река не тронулась?

— Зачем тебя купец зовет, он сам тебе скажет, мне не ведомо, — обиженно ответил Гераська. — Да и некогда мне тут размусоливать, ехать надо.

— Успеет купец. Лошадь лучше пожалей, загнал совсем. — Кузьма взял за уздечку и решительно повел гнедую в ворота.

Кучаев не спорил. Лошадь накрыли попоной, сами вошли в дом.

Хозяйка топила печку. Пахло сдобными лепешками и подгорелым молоком. Увидев вошедших мужчин, одернула подоткнутый подол холщовой рубахи-панар, и от этого движения заплясала бахрома на пулае, звякнули колокольчики, заискрились блестки и бисер, щедро украшавшие набедренник. Лицо женщины раскраснелось под стать алым лентам ее сороки — то ли от печного огня, то ли от присутствия постороннего, и потому сразу не поймешь — молода она или не очень…

Пока мужчины раздевались и усаживались за стол, она успела подать им горшок со свежеиспеченными пресными лепешками и две кружки кислого молока. Заметив красноречивый взгляд мужа, выбежала в другую половину дома и вернулась со жбаном пуре7.

— Вот хозяюшка как меня балует, — заулыбался Кузьма, — к моему приезду сварила. Как раз и гостю с дороги хорошо принять! Пей, Гераська, да забудь ты про своего купца хоть не надолго. Чай, у своих-то еще не был?

— Нет пока, успею заглянуть. Правду сказать, мне в родительском доме нет местечка даже переночевать. Считай, три семьи в одной каморке ютятся. Это вон у тебя хоромы!

Кузьма на это ничего не ответил, только допил бражку, крякнул и длинным ласковым взглядом посмотрел на жену, продолжавшую возиться у печки с ухватом и корчагами.

— Ладно, пойду загляну к своим да подремлю где-нибудь часок, — решил наконец Гераська, осоловевший от пуре и сытных горячих лепешек.

Кузьма вышел проводить гостя на крыльцо, поинтересовался:

— А ты опять купеческие амбары стережешь?

— Да куда деваться… Правда, нынче у меня под рукой только четыре амбара, зато…

Но Кузьма его даже не слушал, размышляя, зачем же его зовет хозяин. Уж не приказчиком ли поставить хочет в новый магазин?

— А еще я слышал — Силантий Митрич внезапно из Петербурга воротился, — перебил Кузьма разглагольствования Гераськи о своей службе у купца. — К чему бы это?..

— Да, прибыл старый хрыч! Да не один, а с новой молодой женой. Красавица! Все Лысково дивится на нее, когда они в церковь идут. У князя Грузинского днюют и ночуют, развлекают старого петуха. Так, бают, князь-то от красотки без ума, подарки дарит… Вчерась вышел я из амбара, вожусь с запорами, глядь, идет парочка — гусь да гагарочка. На князе шуба из куницы нараспашку, а на купчихе доха короткая, а из-под нее юбка парчовая овечьим хвостом виляет. А сама-то — веселым-весела, пухлые губы яркие, как малина, глаза блестят…

Кузьма вполуха слушал болтовню парня. Раздражение, глухое и темное, выплыло откуда-то из глубины души. У богатых одни заботы, у бедных — другие. Баловство купца и князя, их порочная и неправедная жизнь будили в Кузьме недовольство и протест. Как же несправедливо устроен мир! Одним — беспросветное рабство, изнурительный труд и нищета. Другим — безделье, сытость и роскошь. Почему же так? Ведь солнце, которое в этот момент показалось из-за кромки леса, светит всем одинаково, и все одним и тем же воздухом дышат, земля под ногами все та же.

Гнедая, словно благодаря за отдых, ткнулась влажной мордой в руку Кузьмы, и он очнулся от мрачных дум, потрепал ее по бархатной шее.

* * *

В Сеськино весна обычно приходит в конце марта. По утрам сугробы становятся похожими на набухшие груди рожениц — дотронься, и из них потечет благодатная влага. Днем подует легкий ветерок, и сверху прозрачной кисеей упадет мелкий дождик. А когда небесный купол приподнимется, уйдут на север облака, то солнце приласкает землю. Зазвенят ручейки, соединяясь в шумные ручьи в оврагах, на проталинах сядут отдохнуть прилетевшие из теплых краев грачи, на дворе защелкает по-хозяйски скворец. В душе — ликованье! Хочется петь вместе со скворцом; прошли холода, впереди лето красное, а с ним — тепло и радость, волнующие заботы хлеборобские.

В этом году весна припозднилась: ни ручьев, ни птичьих песен, ни солнца ласкового. Только изредка покажет светило свою золотую голову из-за свинцовых туч — и вновь спрячется, словно боится кого-то. И кто же так напугал всесильного небесного хозяина? Кто приказ ему такой дал: не показываться?

Холодно, мрачно и промозгло на улице. Рыхлый серый снег по ночам сковывает мороз, а днем осевшие сугробы и раскисшие дороги мешают пройти-проехать. Люди сидят по домам, мрачные, полные дурных предчувствий. Наконец сельские старики не выдержали. Обсудили между собой и решили пойти к Видману Кукушкину просить совета. Всех мучил один вопрос: до каких пор ждать тепла, настоящей весны? Ведь в амбарах у всех осталось только горстями отсчитанное зерно — на семена. Долго ли смогут сберегать его, полуголодные, подъевшие все запасы за долгую зиму? Соблазн так велик…

Видман слывет в родном селе сырьжей8. Он и заклинания знает, и силу трав, и мудрости разные. Хворого излечит, вора укажет, судьбу напророчит. Все может дедушка Видман. И что ему стоит совет землякам дать?!.

Пришли мужики, топчутся гурьбой у окон. Хозяин вышел в шубейке нараспашку, поздоровался не спеша с каждым и выслушал просьбу, не проронив ни слова. Потом крякнул, погладил щуплую бороденку и засмеялся:

— Вы, мужики, точно дети малые! Иль не знаете, что у каждого времени года свой нрав, свои прихоти.

Мужики онемели: смеется над ними старик, издевается. Что-то знает сам, а от них таит… Загудели недовольно и с опаской — обидишь ведуна, хуже будет, но ничего не сказали. Бормоча себе что-то под нос, уже развернулись уйти, но не успели. Видман вдруг, повысив голос и уже без улыбки, опять заговорил:

— Вот что скажу, эрзяне! Ответа хотите, так получите! Вы сами виноваты, что нет доброй весны. Забыли своих богов, в церковь ходите, отца Иоанна слушаете. А ведь он своим кадилом да свечами восковыми вас всех от мира отринул, разум ваш замутил. Вы, как быки на заклание, за ним идете. Его Бог, может, для русских и хорош, но не для нас, эрзян. Погубит вас этот Бог. Сначала весны нет, потом лета не будет, а следом — жизни. Думайте, эрзяне!

— Да мы думаем, да что толку! — раздался из толпы робкий голос. — Знаешь ведь, как в церковь нас гонят: и силой, и угрозами. Полицейский с плетью чуть что — и у ворот…

— Так ведь у плети рукоять есть. За нее сподручно ухватится вам самим, а не полицейскому. Эх, несчастные, старик вас должен учить, что делать! У самих в головах пусто!..

У крыльца воцарилась тишина. Все молчали. Только слышались тяжелое сопение стариков да вздохи. Видман смотрел на односельчан и горестно качал головой. Вдруг с березы, что росла у забора, раздалось робкое, словно осторожное прищелкивание скворца:

— Чок! Чок! Чок-чок-чи!

Старики ахнули, оживились. Будто теплым черемуховым ветром повеяло, заиграли воды в оврагах, будто капель зазвенела.

— Чок-чок-чи! Чок-чок-чи! — голос певца становился все увереннее и громче.

Слушавшие его люди поняли: даже птица, невзрачная, маленькая и слабая, полна веры в лучшее, она приветствует жизнь, хотя и выпала на ее долю нелегкая судьба — перелет в неприветливые родные края, встретившие ее холодом и голодом. И ведь не унывает, поет, радуется жизни.

— Ах, молодец, скворушка! — Видман вытер слезы со щёк заскорузлой ладонью. — Знает, как утешить и вразумить нас, бестолковых.

— Верно говоришь! Все верно сказал!

— Истина твоя, Видман!

— Мудрый ты человек, Видман! Словно глаза незрячие открыл. — Эрзяне наперебой благодарили и хвалили своего ведуна, пожимали ему руки, кланялись. А когда все чувства были высказаны, расселись по сторонам (кто на ветхие ступеньки крыльца, кто на бревна, кто на корточки) и повели неспешный разговор о сельских делах, о скором севе, о кровопийце управляющем (Григорий Козлов у всех как кость в горле), о возвращении Кузьмы Алексеева.

* * *

Скворец кликал весну не зря. Она не заставила себя больше ждать, пришла во всей красе: искрилось солнце в лужах, пели ручьи, кричали грачи на березах… Вместе с зимой кончался и великий пост. Сеськинцам он был навязан не только попом, больше — нуждой. Редька, капуста, горох, огурцы и пареная тыква, хлеб пополам с картошкой да каша на воде не от хорошей жизни на столах. А у кого-то и этого не хватает: не столько едят, сколько глядят.

В семействе Григория Мироновича Козлова в пост строгий запрет на скромную пищу строжайший: нечего Бога гневить, других грехов хватает. Подчиняются отцовским требованиям десятилетний сын Афонька и дочь Ульяна. Ничего, мяса, масла и яиц они и после Пасхи наедятся — такого добра полные амбары! Что отец хозяйке графине в Петербург собирает, то и сам имеет вдосталь. Сумел, кроме этого, еще и деньжат скопить тайком.

Сегодня, обрадованный наступившим теплом, Григорий Миронович вышел на крыльцо с небольшим черпачком. В нем — серая дрожащая масса — овсяный кисель. Григорий Миронович размахнулся и выплеснул содержимое черпака в сторону тесовых ворот, произнося при этом:

— Дедушка Мороз, не бей мой овес, наполни мои амбары золотым зерном!

Из-за двери, в щелку, за отцом подглядывал любопытный Афонька. Очень ему хотелось выйти и самому разливать кисель по двору. Но он боялся отца. Крут тятенька, рука у него тяжелая, мальчик давно в этом убедился: не раз получал трепку за свои проказы. А пожалеть Афоньку некому — маманя умерла, когда он был еще совсем маленький. Сестрица же сама все больше сторону отца держит, говорит:

— Так тебе, чертенок, и надо! Не будешь баловаться.

Но все-таки не выдержал сорванец, шмыгнул на крыльцо и спрашивает:

— Тятя, зачем ты мороза просишь, ты же говорил, что Господь все дает?..

Григорий Миронович от неожиданности (сын стоял за спиной, он его не видел) чуть черпачок не уронил. Обернулся и посмотрел сердито, дескать, кто посмел ему мешать? У Афоньки рот открыт, уши розовые торчат из-под русых вихров, и глаза косые хитрущие — без тени страха. «Вот, дьяволенок, поддел отца! Умно, ничего не скажешь…» В душе Григорий Миронович восхищался сыном: ум остер, сам шустер, все видит и примечает, не по годам разумен. Но виду не подавал, чтоб не избаловать. Вот и сейчас шлепнул сына пониже спины и сказал:

— Любопытен больно. Вырастешь — поймешь. А сейчас рот закрой, а то ворона влетит.

— Пусть, я ее тогда съем.

Тут уж Григорий Миронович не выдержал, рассмеялся, еще раз шлепнул сына:

— А ну, беги по своим делам, в отцовские не встревай.

Афонька клубком скатился с крыльца и, разбрызгивая грязь, помчался на улицу. Отец с любовью смотрел ему вслед. Наследник растет. Для него старается, копит добро. Может, купцом станет, самостоятельным хозяином… Конечно, управляющий и дочь свою любит, но иначе, чем сына. За девку и вершка земли не дают, а скоро и саму со двора уведут, да еще с добром-приданным. А там еще неизвестно, какой зять окажется…

Из конюшни вышел работник, Игнат Мазяркин. В руках — пустые ведра-бадейки. Понятно, скотину поил.

— Ей, дубина ты стоеросовая, чай, не забыл воду-то подогреть, как велено тебе было? — управляющий кинулся к Игнату, заглянул в пустые бадейки, потом в ворота конюшни, словно надеялся там найти ответ на свой вопрос. Игнату же он не дал и рта открыть, продолжая свои угрозы:

— Смотри у меня, скинет кобыла или корова, самого порешу! Говорил тебе, холодного пойла им нельзя!

— Да что я, дурак, сам знаю! — Игнат с обидой прервал хозяйскую ругань и добавил: — Не первый год тебе служу и за скотиной хожу, как другие матеря за детками не ходят.

— Ладно, — примирительно сказал Григорий Миронович, хорошо понимая, что работник прав. Однако лишняя острастка и Игнату не помешает, радивее будет. — Поезжай за сеном на дальний выгон. Там еще стожок нетронутый остался. Привези, а то ведь сопрут, голытьба окаянная…

Игнат пошел запрягать лошадь, хозяин — следом за ним в конюшню. Все обошел, проверил — остался доволен. Скотина в тепле и чистоте, напоена-накормлена. Правда, несколько лошадей в стойлах отсутствовали — отправились подводами в Нижний с мясом. На базаре у Григория Мироновича свой человек имеется. Поможет мужикам мясо продать и купить рыбу. Рыбу ту в местной лавке Григорий Миронович с выгодой продаст или у сельчан выменяет на что-нибудь нужное. Лавка в Сеськине самому управляющему принадлежит, тут уж с графиней доходом он не делится. А доход хороший, постоянный. В прошлом году благодаря этому новую конюшню на сорок голов поставил. Строение основательное: рубленые сосновые стены, крыша тесовая. В стойлах даже полы настелены. Дворец, а не конюшня. Пока она, правда, наполовину пустует. Да это дело поправимое, уже нынешней весной хороший приплод ожидается. Поэтому и бережет Григорий Миронович пуще глаз стельных коров и жеребых кобыл. А на развод в прошлом году он купил на Макарьевской ярмарке породистого жеребца Чингисхана. Вот он сейчас в стойле нетерпеливо бьет копытом. Увидев хозяина, заржал приветливо и потянулся мордой через загородку. Знает, что получит угощение. Григорий Миронович достал из-за пазухи краюшку хлеба и дал любимцу, ласково потрепал атласную шею. Немалые деньги выложил за жеребца. Но ни разу не пожалел об этом. Могучий вороной красавец с белой звездочкой на лбу каждый день его душу радует. И потомство от него ожидается ценное. Нет, не жаль Григорию Мироновичу той сотни рублей, совсем не жаль. У самой графини таких жеребцов нет…

Всем в округе известно, что коневод Козлов отличный. Ради хорошего рысака ничего не пожалеет. На первом месте у него всегда лошади, а потом уж все остальное. Так вот и с женой было. Приболела Фима, не обратил внимания сначала, потом денег пожалел, чтоб к докторам в Нижний свезти хворую. Посчитал, что только напрасный разор будет, — толку от этих городских лекарей все равно нет, им бы только поживиться за счет людских страданий. Поэтому лечили Фиму местные знахарки.

Но больной становилось все хуже и хуже, таяла, как свеча, тихо, без жалоб. И умерла ярким летним днем в середине июня, когда цветущий сад гудел от пчел. Если бы не две веточки — Ульяна и Афонька — можно подумать: и не было Фимы на свете. Ни сожалений, ни печали на душе у Григория Мироновича. Честно говоря, ему труднее было бы смириться с потерей какой-нибудь из своих кобыл. А жена, что ж, Бог дал, Бог взял!

Управляющий и сейчас, расхаживая по конюшне, и, поглаживая и ощупывая своих любимиц, вспоминал о покойной жене без грусти, зато с легкой досадой. Забота о детях теперь легла на его плечи. А забота немалая. Девку надо просватать. Из Афоньки что-то путное вырастить. За ним глаз да глаз нужен. «Ишь ты, пострел, уж тут как тут! К жеребцам прямо под копыта лезет», — Григорий Миронович оглянулся в поисках плетки или вожжей, когда заприметил сына, притаившегося в темном углу конюшни.

— Афоня! Марш на улицу! Не пугай лошадей, окаянный!

Мальчик и не думал уходить. Он только сменил убежище на другое, при этом что-то зацепил, в стойле упали вилы, загремели ведра.

— Ох, и за что мне такое наказание? Что делать с этим озорником?

Иногда Григорию Мироновичу становилось не по себе от мыслей, приходящих в голову. Дети казались помехой, а все труды и хлопоты о достатке — бессмысленными. «Когда „косая“ постучит в ворота, пойдешь за ней налегке. Нажитое богатство с собой не возьмешь. А оставлять детям — все равно что пускать на ветер. Человек ценит только то, что кровью и потом сам добыл. Зажгу костер напоследок — и все в него! Пусть Афонька свое сам наживает!»

Эти мысли бросали Григория Мироновича в дрожь. Но все же он часто к ним возвращался. И постоянно говорил детям, что добро нажил сам, своими руками, забывая правду (или не желая ее вспоминать). Когда-то, лет двадцать тому назад, Гришка Козлов был голь перекатная. Только и богатство, что силища немереная и руки проворные. Да сподобился жениться на богатой невесте. Фима была уж девка-перестарок, да и лицом не вышла: рябая, рыжая и косоглазая. Много лет работал Григорий на тестя, как вол. И наконец дождался счастья: перед своей кончиной тот все подписал зятю, в том числе и должность свою — управляющего княжеским имением — передал…

Беспокойно заржал Чингисхан, отвлекая Григория Мироновича от мыслей о прошлом. В стойле у жеребой кобылы он увидел рыжие вихры сына и рассвирепел:

— Я кому говорю?! Тебе или пню безмозглому? Раз слов не понимаешь, придется по-другому объяснять.

Он снял со столба уздечку и веревку, поймал за шиворот упиравшегося Афоньку, привязал его к этому же столбу и спустил с него грязные портки.

— Чего замолчал, гадёныш, прикусил язык-то?

— Я не гаденыш, ты сам гад!

— Как ты с отцом разговариваешь, стервец? Придется тебя проучить как следует. — И Григорий Миронович стеганул уздечкой по голым тощим ягодицам сына. На них сразу же проступили два красных рубца. Афонька взвизгнул, как испуганный поросенок.

— Ну как, по вкусу пришлась березовая каша?

— По вкусу, по вкусу… — Афонька оскалился, смело глядя на отца и показывая свои мелкие и редкие, как у мышонка, зубы. — Вот вырасту и тебя тоже «угощу».

«В мать пошел, чертенок этакий, и в деда: такой же упертый. Его сейчас хоть до смерти запори — пощады не попросит». Афонька не плакал, а только шмыгал носом да рукавом шубейки размазывал по щекам сопли, кидая в сторону отца злые взгляды. «И точно, угостит, когда состарюсь. Вот этой же уздечкой и угостит однажды…»

Григорий Миронович повесил уздечку, надел на сына штаны, поправил ему шубейку, ощутив под руками худенькие ребрышки и быстро, как у пойманного зайчонка, колотящееся сердечко. В глазах защипало, а по груди прошла какая-то теплая волна.

— Эх, сынок, ничего-то ты не понимаешь! Глуп еще. И отца не слушаешь. А отец тебе только добра хочет, оттого и учит. Ты вон балуешься в стойлах, а не разумеешь, какая беда может случиться…

Афонька молчал и, казалось, слушал его. А Григорий Миронович разошелся и стал рассказывать о породистых рысаках, о своих планах, не заметив, что больно вцепился пальцами в острое мальчишечье плечико.

— Пусти меня, — захныкал Афонька, бесцеремонно прервав откровения отца. — Мне больно. Ты меня не любишь… Вот возьму и сбегу из дома. Поплачешь еще.

Григорий Миронович опомнился, словно проснулся. «Господи, прости меня, грешного, прости и помилуй», — прошептал еле слышно, а вслух сыну сказал:

— Вот вырастешь, сынок, и сам поймешь…

— Вырасту, вырасту, — прошмыгал угрожающе мальчонка, — и с цыганами убегу!

— Что? Чего мелет твой поганый язык? — опять распалился отец. — Я те убегу, муравьиная твоя душонка, только попробуй!

Григорий Миронович снова потянулся за уздечкой, но Афонька больше не стал испытывать судьбу, дал стрекача в полуоткрытые ворота.

* * *

Услышав голодное мычание коровы во дворе, Кузьма решил сходить за ригу — там прошлой осенью он складывал три стожка кое-какого сена пополам с овсяной соломой. Лето было засушливым, и накосить с двух паев удалось совсем немного клевера. Да и скормили его быстро — пока корова была в запуске и после отела. Может, в тех стожках что осталось?

Он взял старенькую полуразвалившуюся плетюху и побрел за ригу. Стожков не было и в помине. От них остались лишь желтые плешины в почерневшем снегу — кучки соломенной трухи. Значит, Матрена без него скормила скотине и эти запасы. Как дотянуть теперь до пастьбы? Выгонят ведь стадо не скоро. Один-единственный выход: просить сена у Козлова, кормами только он богат в это время года.

Наполнив мякиной плетенку, Кузьма собрался было обратно идти, но передумал, опустился на кучку. Хорошо-то как вокруг! В чистом голубом небе солнышко широко улыбалось, рассыпая во все стороны искры света, словно золотые червонцы падали в снежный подол земли. Они согревали землю подобно ласковым рукам матери.

Кузьма глянул в сторону речки Сережи. Глаза ослепило еще сильнее — то сияли солнечные лучи, отраженные от ледяных глыб. Река была перегорожена торосами. Льдины-громадины, наползая одна на другую, давили и кромсали извилистые берега. Вода в реке поднялась и устремилась к ближнему лесу и сельским огородам. «Речка-невеличка, а поди ж ты, всю окрестность вокруг половодьем опоясала, — восхищаясь силою реки, подумал Кузьма. — Значит, и в малом большие силы могут таиться». От такого «открытия» ему стало почему-то радостно и легко. Он схватил наполненную плетюху и по талой воде — шырк-шырк — торопливо поспешил ко двору. Со стороны реки в это мгновение раздался глухой треск. Кузьма невольно оглянулся и опешил: через речку, прыгая со льдины на льдину, пробирался на этот берег незнакомый мужчина. «Дурень, не думает, что голову потеряет задарма! В водоворот угодит вместе с ледяной глыбой — пиши пропало, костей не найдешь». В позапрошлом году кучер лысковский хотел было на резвой своей тройке проскочить в половодье… Только через месяц из Теши вытащили тарантас, а кучер и лошади до сих пор где-то плавают…

Кузьма бросил плетенку на межу огорода и побежал к берегу, крича на ходу:

— Вправо, впра-а-а-во бери, жук навозный!

Льдина, на которой стоял мужчина, к счастью, в сторону водоворота не пошла. Это немного успокоило Кузьму и он, перейдя с бега на шаг, подумал о том, какие причины гонят людей в лапы смерти. Бог их знает… Возможно, беда какая, а возможно, лень-матушка: человек в гости торопится да поленился в обход идти. Поди, узнай его помыслы!

Из села, встревоженные криками Кузьмы и треском ломающихся льдин, уже спешили к берегу люди: и женщины, и мужчины, и дети, и старики. Вскоре берег наполнился народом. Даже сам Петр Симеонов, сельский бургомистр, тут. Его кряжистая фигура выделяется среди толпы. В карих глазах его привычная плутовская насмешка. Cнял шапку, утирает пот со лба. В селе Петра Анисимовича побаиваются, кулаки у него как кувалды, не раз он их поднимал на людей. Вот и сейчас он стоит, глядит на всех свысока, точно перед ним не люди, а клопы копошатся.

На берегу и Ефим Иванов, здешний сотник. Он русский, родом из соседней Березовки. Хотя и без солдат, все равно командир: осанистый, прямой, как слега. С ним четыре сына почему-то оказались, они подстать отцу — худые и длинные, глаза навыкате, крупные носы крючками.

Максим Москунин, сельский староста, прибежал последним. Пятеро дочерей прячутся за его спиной, все красавицы, стройные, румяные, косы русые до пояса. Старшую Лукерью уж старой девой кличут. А она в самом соку — с трудом прикрывает вязаной кофточкой пышную, вздымающуюся от быстрой ходьбы грудь.

А рядом Савельев Филипп, кузнец. Он на всю округу славен уменьем своим, грамотный, толковый. И голос у него приятный, басистый. На свирели играет так, хочешь — не хочешь, а пойдешь в пляс. По вечерам Филипп оставляет свою бездетную половину, а сам — на Верхний порядок, где обычно собирается молодежь, и до полночи развлекает их своей волшебной дудочкой.

В сторонке, особо ото всех, собралась семейка Лаврентия Кучаева. Теперь уж он старик, а в молодости, рассказывают, драчун из драчунов был: чуть что — первым за чужой ворот хватался. Теперь он и сам скукожился, и лицом на вялую репу похож стал. Однако характер его не переменился — собственной злобой насквозь пропитан. Когда кто-нибудь по наивности спросит, сколько ему лет, он цепным псом кидается и кричит: «А ты чо, а ты чо, прадеда свово пережил?» Старший сын его, Виртян, и остальные четверо — оглобли оглоблями, тоже здесь стоят, на половодье глянуть пришли. В сторону реки то и дело летели их презрительные плевки и злобные выкрики в адрес плывущего на льдине человека.

О судьбе его печалились другие, стоящие на берегу люди — сельская беднота: сапожник Захар Кумакшев с женою Авдотьей, работник управляющего Козлова Игнат Мазяркин, вдовушки Зинаида Будулмаева и Анастасия Манаева. Они причитали, охали, ахали, кричали безумцу слова сочувствия, советы.

Затаив дыхание, со страхом и радостью глядели люди на громадные льдины, проплывавшие по реке. Между ними окунались и выныривали из воды маленькие. Там, у излучины, где река суживалась и берега почти сталкивались, льдины скрипели, трещали, прыгали и лезли друг на друга, выползали на берег. Зрелище завораживало. И никто не заметил, как Кузьма Алексеев, отыскавший где-то лодку, столкнул ее в воду и, прыгнув в нее, поплыл между льдин, отталкиваясь от них веслом. У людей были свои заботы.

— Слава Мельседею Верепазу9, хорошую весну нам послал! — первым нарушил всеобщее молчание Лаврентий Кучаев. — Топерича и пшеничка уродится.

Все знали, что каждую весну Лаврентий обещает им богатый урожай. Только на суглинке и песке к исходу лета один осот произрастал. Но так хотелось верить, и они с благоговением слушали.

— Богаче богатого нонче хлеба уродятся. Гляди-ка, какая густая пена речная. Гляди, Филипп, — старик толкнул в плечо подошедшего Савельева.

— Неужто так в самом деле? — не поверил кузнец. — Из пены одни пузыри выскакивают, и те лопаются…

— А ты напиши у себя на лбу, берестяная твоя голова: когда в половодье желтая пена идет — на землю нам бог наш Нишкепаз доброе лето шлет. Где лето доброе, там и хлеба густые, колосистые. Понял?

— Да, но…

— Понял, ай нет, горшок ты недоляпанный? Али ты способен только девок щупать? — Лаврентий, широко зевнув, искоса посмотрел в сторону Зинаиды Будулмаевой. Он явно намекал на тайную связь Филиппа с молоденькой вдовушкой.

— А ты-то много пшеницы собрал, Лаврентий Петрович? И для чего тебе много-то? Одной ногой уже в могиле стоишь, — медведем насел на старика Игнат Мазяркин. — По пене речной легко обещать богатые урожаи, тут мозгов не надо.

— Ах ты, сопляк, чего в дела сурьезные встреваешь? Видали — нашелся тоже хлебороб! — Лаврентий огрызнулся и юркнул за спину своего кряжистого сына. — Говночист барский, вот ты кто!

Игнат готов был затеять свалку, если бы не встал промеж враждующих сторон Максим Москунин:

— Хватит языки попусту чесать, смотрите лучше на реку!

— Да это же в лодке Кузьма! Вот отчаянный! — Филипп с восторгом следил за пловцом.

Вот лодка достигла края льдины, где обреченно стоял человек в черном, встала против течения реки, и речной чудак, изловчившись, прыгнул в нее. Кузьма поднял весла и снова стал грести что было силы, только уже против течения. «Похоже, попа спас на свою голову», — кольнуло в сердце Филиппа. Попов он не любил, поэтому сразу потерял интерес и к спасенному, и к спасателю. Отвернулся от реки и подошел к Зинаиде. Та вспыхнула пламенем и, опустив глаза, прошептала:

— Ночью придешь ныне, а, Филиппушка?

— А это уж какую ночку бог пошлет… Ежели темную, то жена не увидит пропажи…

Шушукающиеся между собой женщины прыснули со смеху. Но никто не обратил на них внимание, все бросились к реке, чтобы помочь вытащить на берег приближающуюся лодку.

* * *

Никита места себе нигде не находил — его тянуло на улицу, но признаться дедушке открыто боялся. Вот сейчас все дома: дедушка перед порогом насаживал на лопаты черенки, мать замешивала тесто. Мука давно кончилась, и до нового урожая придется печь хлеб из чего придется: из лебеды, березовых сережек, картофельной шелухи…

— Можно, я к батюшке схожу? — не вытерпел мальчик. — Он просил зайти, иконы почистить.

Видман промолчал, только искоса взглянул на внука. Мать же обрадовалась, похвалила:

— Ко святому делу, сынок, стремишься, молодец!

Отец Иоанн нравился Никите — читать его научил. Батюшка все знает, в разных краях бывал, раньше в Нижнем жил, а вот в прошлом году в Сеськино приехал. Никита впервые его увидел в церкви, куда он с матерью к заутрене пришел. Стояли они впереди всех, у алтаря. Батюшка подозвал Никиту к себе, сунул в руки зажженную свечку, сказал назидательно:

— Сначала, сын мой, тебе причаститься надо.

После службы батюшка опять обратился к Никите:

— Приходи ко мне домой, сынок. Там боговерованию тебя научу по-настоящему.

… В церкви батюшки Иоанна не оказалось. Никита заглянул в просвирочную, святой отец частенько наведывался туда пробовать красное вино. Навстречу мальчику темной тенью вырос незнакомый монах.

— Кто такой? — сердито спросил он.

— Да то сиротиночка, душа безвинная, — поспешил на защиту Никиты отец Иоанн. Он сидел за столом, с рассеянным видом катал меж пальцев какие-то камушки. — Садись, чадо, да послушай. А ты, Гавриил, — обратился он к монаху, — для просветления разума что-нибудь из Евангелия нам почитай.

Монах своим острым, как лезвие, взглядом пронзил Никиту, потом широко улыбнулся и сел за стол. Достал из-под полы своей рясы сверток, развязал. Там оказался большой шуршащий бумажный лист. Протянул его Иоанну, сказал сухо:

— Вот, прочти. Дороже Евангелия будет.

Отец Иоанн подвинул поближе к монаху сальную свечку и сказал:

— Со слепыми глазами какое уж чтение… Как-нибудь уж ты сам, Гавриил.

Монах стал читать так, словно прислушивался к словам, любуясь собственным красивым голосом: «Пришли времена положить конец издевательствам князей да епископов. Забыв о прощении моем, на Россию-матушку одни несчастья навлекли. Куда ни пойдешь, куда ни глянешь — целые племена и народы сиротами остаются, как обездоленные матери без детей, без любимых чад своих…»

Глаза у монаха сверкали злобным огнем, голос звучал набатом: «Князей на суд призову, пусть мое пресветлое имя царское не поганят… Я, император Александр I, всем сердцем и душою болящий за свой народ…»

— Покажи-ка сей указ царский? — не выдержав, встал со своего места отец Иоанн. Бумагу, которую протянул ему монах, он приладил возле пылающей свечки. Глаза его заскользили по написанному. Наконец он перевел дух и строго произнес: — Указ сей не царский вовсе. Это ты сам его сочинил, вот что я тебе скажу. Царские указы не такие, милый. Я их видел у архиепископа Вениамина, знаю.

— Тогда какие же они, скажи? — буркнул сникший как-то сразу монах. — Выходит, ты не веришь самому императору? Эх ты, святой отец! А еще спасителем эрзян считаешь себя. А ты разве не видишь, какую смуту инородцы поднимают? Почему ты противников Бога не коришь, не проклинаешь?

Поп погладил густую свою бороду и тихо сказал:

— Чего ты от меня хочешь, Гавриил?

— Солдат из Нижнего призови, чтоб покончить с язычниками.

— Думаешь, эрзяне тебе в спину вилы не воткнут? Подумай об этом, Гавриил.

Монах заметался по сторожке волчком, попавшим в капкан. Наконец, что-то бормоча, выбежал на улицу. Отец Иоанн встал со своего места, подошел к мальчику и, обняв его за плечи, ласковым шепотом стал учить Никиту:

— Ты гляди, чадо, с закрытым ртом ходи, помалкивай. Ты ничего не слышал здесь. Мы просто Святое Писание читали. Понял?

Никита словно и не слышал его вопроса. На его лице отражались удивление и страх. Он тихо спросил:

— Батюшка, а кто ж у нас в Сеськине главнее, ты или мужики?

Иоанн укоризненно покачал головой:

— В селе нашем, чадо, как и на всей земле нашей, главнее и важнее всех Господь Бог наш. Он на небе людей сотворил и спустил на землю, теперь ими управляет, судит и испытывает. Он наш Спаситель, Покровитель и Судья.

— Главнее даже наших эрзянских богов, да?

— Конечно, Никита.

— А вот и обманываешь, батюшка! Сильнее эрзянских богов нет никого.

Вид у батюшки стал грозный, он уже не гладил Никиту по плечам, а сердито спросил:

— Где, от кого ты слышал подобную ересь, сын мой?

— От дяди Кузьмы.

— Это он сказал тебе одному?

— Дядя Кузьма это говорил дедушке.

— А ты, сын мой, слушай, да не всем верь. Ну ладно, беги домой, у меня дела. Да смотри, помни, что я не велел тебе болтать языком.

* * *

Когда Верепаз-Всевышний на седьмом небе раздавал людям судьбы, эрзянским девушкам досталась самая плохая — без счастья и любви. После замужества их ждали тяготы семейной жизни: приставания свёкора, придирки свекрови и постоянный изнурительный труд. Сноха чаще всего была основным работником в мужнином семействе. Для этого порой и замуж брали. Хорошо еще, если муж добрым да покладистым окажется… А если сопляк малолетний или старик придурковатый? Хотя и это еще полбеды. Беда — когда свекор проходу не дает, при каждом удобном случае норовит завалить в укромном местечке. А кому пожалуешься? Муж и свекровь тебя же обвинят. Только и остается терпеть.

Редко, очень редко встречается такая любовь, которую водой не залить, льном-долгунцом не связать. Такая любовь до самой глубокой старости белой лебедицей по небу летает.

Будулмаевой Зинаиде не повезло. Ее выдали замуж рано, в пятнадцать лет. Совсем еще юной была. Отец не спросил даже, хочет ли Зинаида выходить за того, кого ни разу в глаза не видывала. Явились однажды к ним в дом сватья, поели-попили и по рукам ударили. На свадьбе Зинаида боялась взглянуть на сидящего рядом жениха, во время обряда говорила заученные слова, трепеща от страха перед предстоящим.

Чужой мужчина, так внезапно ставший ее хозяином, пугал до темноты в глазах. И ночью, ложась в постель, голову свою под подушку совала, сжав зубы, ждала, что будет дальше. Такие уж мордовские обычаи: кого выбрали в мужья тебе, с тем и живи всю жизнь, согласно пословице: обвенчает поп — развенчает гроб.

От таких пут никто из женщин и не старался освободиться. Попробуй только какие-нибудь вольности, живо кнут мужа или свекра по спине пройдется. А у Зинаиды свекор к тому же цыганом был. Старый Будулай лет двадцать назад остановился в Сеськине кузнецом поработать. Зашел к одной несчастной вдовушке да так и остался, пучеглазый черт. Муженек Зинаиды, его сын, был тоже черен лицом, кольцами завитые кудри его свисали до самых плеч. Но характером крут, любить не умел. Натерпелась несмышленая молодка от него. Погиб он при заготовке дров.

В скором времени и родители Зинаиды и старый свекор на тот свет отправились. Маялась, маялась Зинаида одна да и взяла к себе жить свекровь. Теперь они как две кукушки живут — ни яиц от них, ни цыплят. Кукуют в пустом доме. А тут, откуда ни возьмись, напала на женщину любовь нечаянная. Присушил ее Филипп Савельев, сельский кузнец. Да так, что дня без него прожить не мыслит. Но доставался ей Филипп только по ночам. И по утрам от горячих поцелуев губы Зинаиды алели, как пышные маки на огороде. Провожая милого, жаркая вдовушка горячо шептала: «Филиппушка, завтра придешь? Любый мой! Останься, успеешь еще…» — «Боюсь, проснется старая стерва. Пора мне», — отвечал Филипп, снимая с шеи руки Зинаиды. Она опять обнимала. Он снова снимал их, пьянея от жарких слов.

Через затянутое бычьим пузырем окошко брезжил жиденький рассвет. Тихонько мерцал, словно боялся пройти мимо их дома. Ветвистая, одинокая березка нагнулась к самому окошку и царапала веткой по поверхности сухого бычьего пузыря, поскрипывала, словно хотела помешать влюбленным миловаться, предостерегая от чего-то. Ей помогал и ветер, шуршащий соломой на крыше. Но мужчина и женщина ничего не видели и не слышали, кроме тревожных стуков своих сердец.

Филиппа тоже когда-то женили, не спросив. Про Агафью, будущую жену, до свадьбы он ничего не знал. Сосватали и привели ему невесту из соседнего Кужодона. Надели ему на шею, как лошади, хомут, носи — не спрашивай. Хомут этот не снять, не выбросить — развод считался самым позорным делом, сродни сумасшествию.

Зинаида поняла, о чем думает возлюбленный, поэтому, прижимаясь к нему, прошептала:

— Наша долюшка, Филиппушка, друг друга любить молча, тайно, чтобы злые языки в селе нам не мешали. А там видно будет… Мельседей Нишкепаз даст нам счастья.

Филипп ее не слушал. Ему почему-то вспомнился Кузьма Алексеев. Кого он спас на реке? Зачем к отцу Иоанну приходил этот монах? Кто его послал, с каким делом? Филипп опустил ноги с постели на земляной пол, стал торопливо одеваться.

С печки послышался кашель бабки Акулины. Хотя она и была туговата на уши, зато глаза острые. Поэтому Зинаида перед запечьем повесила занавеску, она немного спасала от любопытства свекрови…

— Когда придешь? — прошептала напоследок молодуха.

В ответ раздался хлопок закрываемой двери. Филипп ушел, как неотвратимо уходят дни, недели, месяцы и годы… А там и старость порог переступит. Зачем Верепаз посылает несчастную любовь, эту грешную радость?..

* * *

Агафья бросила в печку сухих поленьев, подожгла. Огонь мгновенно вспыхнул, загудел, веселясь и приплясывая. С печки соскочила взлохмаченная кошка и, жалобно мяукая, закрутилась возле ног женщины.

— У-у, пугало огородное, все не насытишься никак. Вроде хозяина своего, до полночи на улице шляешься, а теперь тебе молочка дай. Подожди немного, корова еще не доена.

Привязанный в углу избы теленок тоже подал свой голос — замычал на весь дом.

Агафья наполнила два чугунка нечищеной картошкой — поросятам, в один из них сунула несколько головок репы (это для себя и мужа) и снова прилегла на лавку. Ноги мучительно ломило, а в сердце будто кто кол воткнул — не вздохнуть, не охнуть. От травяной настойки, которую Филипп принес от Кузьмы Алексеева, сердечные боли немного отступили. Но как заставить умолкнуть сердечные думы, которые роились, как пчелы, летали, гудели, больно жалили Агафью? О мужниных полуночных прогулках Агафья знала давно, поэтому ревела ночами, как корова перед отелом, когда обнаруживала, что мужа рядом в постели нет. После этого, казалось, и утро не наступало, а светлый день ночью оборачивался. Такова, видно, ее судьба. Сказать, что она не любит своего мужа, нельзя, она привыкла к его присутствию, как одинокая ивушка, растущая у дороги, привыкает к холодным порывам ветра. Узы семейные могли бы дети крепить, да детей не дал им Верепаз. Но не только в этом была причина их постоянных ссор и взаимной неприязни. Дело было в давно отшумевшей их свадьбе. Тогда Филипп осерчал на тестя за то, что тот дал мало приданного за свою дочь. Всего-то — коровенку тощую, кое-какую одежонку, две кадушки да три рубля деньгами. Зятьку этого оказалось мало. На новый дом еще денег потребовал от тестя, видишь ли… А откуда у мужика лапотного богатства? Где ему взять? Кроме Агафьи, у него еще было трое детей мал мала. Да не муженек ей попался, а гонитель за богатством. Сейчас скотину держат, усадьба немаленькая, огород есть — не хуже, чем у других. А Филиппу все мало. Одну репу согласен жевать, над каждым куском трясется, собственными руками взвешивает ей муку на хлеб в запертом на ключ чулане. И всегда строго предупреждает: «Это тебе на три дня!»

В сенях послышались шаги. В избу зашел Филипп. Сапоги свои, видимо, за дверью оставил, в избу вошел босиком, встал перед нею, потягиваясь и позевывая.

— Нагулялся, чай, в волюшку, милый? — с издевкой спросила Агафья, чувствуя, как в сердце вонзилась острая игла.

— Да вот до ветру бегал, живот что-то схватило, всю ночь маюсь.

— Это тебя Верепаз наказывает за твои грехи. — Агафья помолчала, прислушиваясь к боли в сердце. Муж тоже молчал. И она сменила гнев на милость: — Иди уж, ложись спать, а не то растянешься посреди кузни. Да еще тебе на сход идти. Кузьма за всех вас, дураков, о завтрашнем дне думает…

— Тогда разбуди меня, чтоб не проспал, — залезая на печку, строго сказал Филипп.

— Ой-ой, пес блудливый, еще командует! На уме одни любовные утехи, до самой старости в молодых бы хаживал!

— Ну, разошлась, уснешь теперь! Тьфу!

Филипп слез с печки, прошел в переднюю, открыл окно. Повеяло сыростью и холодом. Их домик стоит на самом берегу Сережи. Из окна хорошо видно, как река гонит свои сердитые волны. В эту минуту за спиной Филиппа раздался истерический смех жены:

— Ха-ха-ха! На задницу свою глянь-ка! Не Зинка ли штаны прогрызла?!

— Ты что, рехнулась? — рявкнул Филипп.

Но жена продолжала смеяться, хлопая себя по бедрам от охватившего ее восторга. Филиппу ничего не оставалось, как снять штаны. Ох ты! В самом деле они были с большим изъяном: на ягодицах зияла дыра.

— Ну ладно, потешилась и будет! — грозно прикрикнул на жену сконфуженный Филипп. Он совсем забыл о досадном случае. Скрываясь по задворкам, пробираясь воровски домой, он не заметил в предрассветных сумерках соседского пса, и тот безжалостно вырвал из его штанов целый клок.

Греховодная любовь к добру не приведет, это точно.

* * *

Куда бы ни кинула весна свой ласковый взгляд, всюду становилось тепло, приходила радость. В поле заглянула — хлеба дружно зазеленели, глаз не оторвать. Приласкала взором лужок — там цветы пышным ковром поднялись. Пролетела над лесом — и запели тысячи разных птичьих голосов. Через речку прошла — рыбки начали в воде играть-резвиться.

Ходит-бродит весна, сама себя нахваливает: «Краше меня на всей земле не сыскать, я сильнее всех на этом свете. Не только травы и зверье своей воле подчиняю, но и человека. В мое время он в моей власти». И в самом деле, вон красавица по воду идет, подняла голову, услышала жаворонка, вздохнула грустно: ответит ли ей милый взаимностью, сладится ли у них любовь? Вечером она приоденется, волосы свои приберет — и на гулянку с подружками побежит, оглядываясь, не поджидает ли друг верный у ворот?

Парни сельские тоже покой потеряли. От румяных девичьих лиц, ярких платков и звонких голосов голова кругом идет и дух перехватывает. Если самые желанные глаза рядом сияют, значит, весна пришла.

У людей старшего возраста свои заботы. Надо чем-то скот накормить, а на сушилах уже пусто, одна труха осталась. Надо инвентарь к севу подготовить, старый поизносился, а новый купить не на что. Однако все трудности не мешают мечтать о хорошем урожае и прибавке скота. На то и весна!

Всем сердцем радовались ее приходу и старики. Выползали степенно под окна, на завалинку, грели ноющие кости, перекликались с соседями. Пережита еще одна тяжелая зима, вместе с ней ушли мысли о смерти. Весной умирать кому хочется?..

А тут еще Пасха на пороге, светлое Христово Воскресение! Главное, страстную неделю пережить. Голодно, пост великий затянулся, а в сусеках у большинства сеськинцев одни мыши пищат.

* * *

Отец Иоанн, собирая к вечерне своих прихожан, молитвы читал не длинные. Он давно заметил, что старославянские слова и выражения оставляли мужиков равнодушными и наводили скуку. Откуда им, эрзянам, знать мудреный язык церковников? Он сам-то зачастую просто заучивал тексты, не совсем понимая их смысл. Но Пасха — праздник особый: Заступник человеческий воскрес из мертвых, доказав этим истину — за добро и страдания воздастся, даруется Божья милость и благодать, прощаются грехи.

Так отец Иоанн объяснял народу смысл праздника, стремясь пробудить в темных душах свет божественного разума. И откуда ему, христианину в шестом поколении, было знать, что вчерашние язычники, вслух не возражая своему духовному наставнику, по-своему радуются приходу Светлого Воскресения? Для них это было начало новой жизни, пробуждение после долгого зимнего сна.

Вместе с первым весенним новолунием в каждый дом приходили надежды, вера в лучшее — смерть, действительно, отступала за далекую кромку леса, когда по утрам на востоке рождался новый день. А тут, кстати, и праздник. И, как всякий праздник, он нес радостную суету, ожидание чего-то необычного. Хотелось чудес и сказок, чтобы измученные люди забыли хоть на время о горестях, бедах, лишениях и нехватках.

Вдруг, скажем, ковер-самолет опустится в конце села, на нем, в золотом возке, медовые пряники, румяные пироги и душистое вареное мясо. Это — ребятишкам. А взрослым — кучи денег и одежды красивые… Ну да ладно, ковер-самолет за околицу не прилетит, зато в каждом доме из закромов и тайников хозяйки достанут накопленное и припрятанное к этому дню: масло, яйца, солонину, а то и курочку или кабанчика зарежут. А за теплой печкой уже и бражка в корчаге пенится… И в самом деле, чем ни сказка?

В пасхальное воскресение все встают раным-ранешенько. Хозяйка всем обновки подает: кому рубаху, кому штаны, кому лапти или онучи новенькие, а кому и просто чисто выстиранный со свежей заплаткой шушпан. Ой-ой-ой! Разве бывают дни богаче пасхальных? Пока умываешься и одеваешься, стол уже уставлен всякой-всячиной: пшеничными пирогами, блинами пухлыми, кислым молоком и парным, крашеными яйцами, бражкою и квасом ядреным… В семье все, и взрослые, и дети, широко распахнутыми глазами смотрят на хозяина дома. Им может быть престарелый дедушка, а если такового нет, то отец или старший брат.

Вот дед встал перед образами, принаряженный, под горшок стриженный, жиденькие седые волосы смазаны репейным маслом. Начинает читать молитву, как умеет. За ним усердно крестятся все домочадцы. На всю избу слышно, как дед нараспев старательно выводит: «Седеймариця Верепазомок, лездак тенек…»10

И это продолжается до тех пор, пока не кончится молитва. Потом все чинно усаживаются за стол: сначала взрослые, потом дети.

Хозяйка дома, мать семейства, сидит на другом конце стола, ближе к печи. То и дело встает, чтобы опять наполнить чашки и плошки горячими щами и кашей. Носит, ставит, угощает: «Ешьте, ешьте, мои дорогие, я вам еще поднесу!» Сама успеет ложку поднять, и то хорошо. Зато домочадцы уминают за обе щеки. Ух, какие блины масляные! Возьмешь за горячие бока, окунешь в холодное кислое молоко или в сметану — и в рот! Вкусно! «Ну а пуре что не пробуете?» — заботливо спрашивает мать и ставит на край стола полный жбан. Пуре в нем так и пенится, клокочет. Первый ковш — хозяину, разумеется. Он выпьет, крякнет от удовольствия, вытрет бороду, подкрутит усы, улыбнется и скажет: «Кеме, вадря пуресь!»11 Смотришь, и другие потянули к нему руки, хорошо запить пуре жирную пищу, от которой отвык.

Справились с блинами и пирогами, с пуре рассчитались. Но из-за стола никто не спешит выходить, все ждут, когда встанет хозяин. Он всю ночь был в церкви, ходил ко всенощной, домой явился только на рассвете. Вместе с ним были сыновья с женами, дочери незамужние. Теперь после обильной трапезы всех в сон клонит. Отец милостиво разрешает отдохнуть. А потом опять надо идти в церковь — к обедне. Вот наконец хозяин встал, перекрестился и полез на печку спать. Домочадцы, кто помоложе, дружно высыпали на улицу.

Там тоже праздник: зеленеют луга, тропы просохли, поют скворцы, солнышко улыбается во весь рот.

Вдоль порядка стайками ребятня бегает — яйца собирают. Из дома в дом шумной гурьбой ходят, холщевые их сумки уже переполнены крашеными яйцами и пирогами.

* * *

Жизнь села в крепкий узел связана устоявшимися традициями. Через родовые правила и обычаи не перешагнешь. А в селе все до единого родные, все друг другу сватья-кумовья, сестры-братья, свояки-свояченицы, тести-тещи, тетушки-дядюшки — сродники близкие и дальние. Поди, не посчитайся с ними! И человек, вознамерившийся совершить что-либо, сразу ощущал себя малым ребенком, забредшим в прибрежные заросли Сережи, где густо переплелись ветви кустарников и деревьев. Нет дороги ни вперед, ни назад. Таковы сельские обычаи, опутавшие каждого сеськинца с рождения до самой смерти.

Кроме этого, свободу действий каждого сельчанина ограничивала и местная власть. Разгневаешь старосту Максима Москунина — беги от него без оглядки. Петр Симеонов, бургомистр, живым тебя слопает. Сотник Ефим Иванов, которого за глаза зовут Бородавкой, живо замахнется на тебя кнутом. Да и не только власть, но и простые сеськинцы, более или менее выбившиеся из нищеты, человеколюбием не отличались. Например, в характере сапожника Захара Кумакшева — презрение к людям. Он на всех посматривал, словно рост человека хотел укоротить. Да и злобы в нем было через край, только попадись к нему на язык… У кузнеца Филиппа Савельева зимой и снега не выпросишь. «Хлеб да соль, хозяин!» — скажет ему прохожий по простоте душевной. А он в ответ: «Ем да свой, а ты рядышком постой!»

Зато Кучаевы последний кусок от себя оторвут и отдадут. Казалось, открытые сердца. А глянешь поглубже, узнаешь их получше, — там, внутри, зависть живет, как зверек когтистый. А Зинаида Будулмаева, несмотря ни на что, только и мечтает чужого мужа заарканить. Да, разные сеськинцы, хотя и живут по одним законам и обычаям. Но не только характеры отличают их. Главное в другом…

Сеськино разделено на две половины: на Нижнем конце живут верующие во Христа, на Верхнем конце — те, кто по-прежнему верит в своего бога — Нишкепаза. Два порядка сельских, словно раздвоенная ива, хотя оба ствола растут от одного корня.

Христиане — в большинстве люди с достатком, дома у них крепкие. Два века живи, простоят, не сгниют. Дворы обнесены высокими дощатыми заборами, перед каждым из них растут березы или тополя. На Верхнем конце села жители богатством не отличались. Домишки и дворишки низенькие, крытые обветшалой соломой, вместо окошек — маленькие прорезанные отверстия, затянутые бычьими пузырями.

И тем не менее оба порядка справляли большие праздники совместно, как единая семья. Вот и сегодня весна звала за околицу, откуда начинались склоны горы Отяжки, покрытые свежей изумрудной травой. Простор вокруг и ширь неоглядная! Над головой небо бездонное! Тезэнь покш читнестэ мазый палясо-панарсо Сеськинась веленек лисни, весе киштезь-морсезь яксить, пултнить толбандят, алт катаить, нуримасо нурсить.12

Сегодня даже луга радостные, на них солнышко свое тепло не пожалело, щедро выплеснуло. И ни малейшего дуновения ветра. Издали на людей, собравшихся на лугу, молча глядел зеленеющий лес, заботливо прикрывая их собой от холодных ветров, так непостоянных в это время года. Вдруг да подует расшалившийся озорник и испортит праздник! А лес тут как тут — на страже.

Эхо разносило по округе песни, смех, крики. Под Отяжкой плясали и веселились девки и парни. А на притоптанной лужайке группа молодежи пристроилась катать яйца. Сколько крашеных яиц шерстяным мячиком выбьешь из ряда — все твои. Не заденешь ни одного, другой участник будет мячик бросать. И так до тех пор, пока все яйца на кону не окажутся выигранными.

Лаврентий Кучаев глядел, глядел и тоже потребовал мячик.

— Пустите, пустите старичка! — захохотали девчата и потеснились, пропуская деда Лаврентия в круг. — Может, он попадет хоть раз!

Потеха заключалась в том, что «мазил» иногда наказывали — заставляли бегать за шерстяным клубочком, который битой отбивали на другой край поляны.

Старик Лаврентий два яйца сбил: желтое и оранжевое. В это время его сын Виртян на качелях с ветерком раскачивался. Качели крепились на толстых надежных жердях. Сверху, на перекладине, привязаны вожжи, меж которыми лежала доска для сидения. Внуки Лаврентия, Семен и Помраз, за веревку раскачивали эту доску.

— Вот дурни, нашли занятие! — сердито прогремел старик в сторону сыновей и что есть силы ударил битой по мячику. Тот — бац! — и ожег Зинаиду по ноге.

— На мне женишься, дедушка! — хихикнула вдова, но увидев в толпе любопытных Агафью Савельеву, быстро спряталась за спины игроков. Жену Филиппа она побаивалась. Та не раз уже драла ее за волосы. Самого Филиппа на лугу не было, он ушел с Кумакшевым рыбачить.

Гулянье продолжалось до самого вечера. Затем молодые люди собрались перед домом Зинаиды и там продолжали играть на тростниковой дудочке, пели и плясали.

Целую пасхальную неделю стояла хорошая погода. Каждый день на улице игры, песни… Чего-чего, а веселиться эрзяне умеют.

* * *

Отец Иоанн настойчиво учил сеськинцев главной молитве светлого праздника: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав». Поэтому каждый из сельчан знал — можно верить в воскрешение усопших. А для этого сначала надо вспомнить об этих самых ушедших. День поминовения — Радуница — наступает сразу после пасхальной недели, во вторник на Фоминой неделе. Тут уж отцу Иоанну заботиться не приходилось, на кладбище сеськинцы шли без напоминаний. У эрзян всегда был древний обычай общего поминовения предков. Всем селом (раньше это было осенью, после сбора урожая) собирались на кладбище, особо почитаемом месте — калмолангсо13 — вспоминали своих умерших родственников и друг друга стряпней, брагой, яйцами угощали. Вопли и причитания женщин сменялись шумными воспоминаниями о покойных. И так — целый день.

Сеськинцы считали, что умершие становятся ближе к богам, поэтому им устраивали моления, обращались с различными просьбами: о даровании детей, о здоровье, о благополучии. К предкам обращались за советом, знакомили с новыми членами семьи, к ним приходили пожаловаться в тяжелые минуты жизни.

Сеськинцы и без отца Иоанна знали, зачем они идут на кладбище в родительский день. Хоть он и говорил им что-то о прощении грехов, о загробной жизни и адском пламени, им оставалось понятным только одно: пришел день, когда пора отдать дань покойным родственникам. И поэтому почти в каждом доме в этот день варили квас предков — атянь пуре и зажигали свечу предков — атянь штатол.

В Верхнем порядке Сеськина в древних своих богов и покровителей верили крепче, чем русскому попу. Эрзяне даже утверждали, что святые лики икон — это спустившиеся с неба на землю боги, а горящие свечи перед ними — это огонь, зажженный Мельседей Нишкепазом, самым Всевышним богом-творцом.

Длинною вереницею двинулись люди на новое кладбище, которое было вблизи села. Старое — на том конце Рашлейского оврага, в дубовой роще, где давно уже не хоронили. Да и хоронили там не так, как теперь, с крестами. Покойника клали в гроб, выдолбленный из ствола дерева, привозили на кладбище, оставляли на высоком дубовом пне или подвешивали на дуб до лучших времен. Сойдет снег, выроют могилу, погребут покойника.

Новое кладбище опоясано высоким частоколом. Перед широкими тесовыми воротами — большая угрюмая часовня. Правда, сейчас часовню прикрыли одетые в нежную зеленую листву ивы и тополя. Сережки верб грустили пушистыми воробушками. Между деревьями извивались змейками извилистые тропинки, присыпанные песком, словно указывали, кому и куда идти и где остановиться, где начать свои рыдания. Столики, скамеечки, ограждения. Каждая могилка — отдельный семейный домик, куда покойного приносят раз и навсегда.

Люди не спешили расходиться по могилам, собрались возле часовни. Из нее вынесли стол, накрытый белым холстом. Видман Кукушкин поставил на него, хлеб, две миски с крашеными яйцами и начал читать молитву об усопших. Голос его был хрипловатым, по лицу пробегали морщинистые тени.

Видман Кукушкин старательно повторял: «Макст, Верепаз, кулозтненень свалшкань оймсема…»14 Затем запел сельский церковный хор. Настя Минаева высоким чистым голосом выводила: «Благословен еси, Господи, научи мя оправданиям Твоим». Ее поддержали жена Виртяна Кучаева, Раиса, Зинаида Будулмаева, Авдотья Кумакшева и Матрена Алексеева.

«Кадык эрить Тонь уреть валдо райсэ…»15, — продолжал хриплым голосом нараспев Видман.

Топтавшиеся с ноги на ногу и скучавшие мужики, на которых усыпляюще действовал голос жреца, оживлялись при звуках красивого припева. На глазах стариков даже слезы наворачивались. Наконец Видман замолк, поднял руку, и устало поплелся в сторожку.

Ворота кладбищ со скрипом отворились, и народ растекся по кладбищенским тропинкам. Вскоре почти у каждого холмика, поросшего первой весенней травкой, сидела семья.

К покойникам обращались одни женщины. Они плакали и причитали, просили прощения у усопших за свои прегрешения. Под кресты бражку лили, блины и яйца клали. Когда посетители кладбища разойдутся по своим жилищам, покойники будут вспоминать их за щедрым угощением, выйдя из своих мрачных могил на белый свет, такой ласковый и нежный, как сама весна. Прилетят и божьи птички полакомиться.

Среди односельчан на кладбище находился и Кузьма Алексеев. Посидев с женой и детьми на могилах своих родичей, он пошел от группы к группе поминавших, присаживался, говорил, других слушал. Люди уважительно расступались, давали ему место в семейном кругу. Кузьма — свой человек, коренной житель, покойных знавал лично и говорит всем понятные вещи, не то, что отец Иоанн. А говорил он о том, что надо молиться богу не чужими словами, а своими, эрзянскими. И тогда Бог обязательно услышит, ударят двенадцать громов, и сойдут на землю ангелы, чтобы судить мир. И после этого суда останутся на земле только те, кто предан эрзянской вере, кто принимает эрзянские законы, язык, одежду и обычаи.

Старики согласно кивали, молодые недоверчиво, но внимательно слушали, а потом задавали вопросы. Кузьма терпеливо объяснял еще и еще раз.

* * *

— Дедушка, а кто на земле главнее всех: царь, боярин или поп-батюшка? — спросил Никита, положив ложку на стол.

Видман мокрой ложкой стукнул любимого внука по лбу. У того аж слезы из глаз брызнули, лицо покрылось краской стыда.

— Ты больше думай о том, как во время скотину со двора выгонять да поросят кормить, ветрогон! Увижу, вокруг отца Иоанна вертишься, ноги оторву.

Видман сомневался в душе, следует ли так говорить о священнослужителе: как ни говори, тот назначен на службу по воле самого архиепископа. Однако батюшка иногда как помешанный бывает — непонятные молитвы читает, непонятному учит…

— Это не наше дело вовсе — в чужие дела вникать, — добродушно журил дед внука. — Наша первейшая забота — землю пахать и скотиной заниматься, а то от голода околеем. Потому, внучек, главный на земле человек — пахарь. Он весь свет кормит: и царя, и барина, и попа.

Видман положил ложку, повернулся к огромной иконе, которую откуда-то притащила дочь, крякнул. Хотя это и испортило ему настроение, однако никуда не денешься — Окся упряма, как он сам, они — ветки одного дерева, все равно сделает по-своему.

— Дома нечего торчать да ловить блох! — бросил он сердито внуку. — У нас с тобой во дворе куча дел.

Не успел дед ковшом зачерпнуть холодной воды, а мальчишки уж и след простыл.

«Дедушка, наверное, от Мельседея Верепаза произошел, — думал, стоя у крыльца, Никита, — как барин от Христа. Они самые главные на свете. Только для чего же батюшка мне внушает, что на земле все люди одинаковые: и богатые, и бедные, и работяги, и лодыри?»

Никита любит в церковь ходить и дома у батюшки Иоанна бывает. Живет тот одиноко, дом его большой, в три горницы. И во всех — иконы. На столе огромную книгу держит, Евангелие зовется. Одно-единственное плохо — написанное в этой книге Никите непонятно. Мальчик раньше знал только тех, кто в Сеськине живет, а тут, оказывается, есть царь и князья. Когда батюшка начнет рассказывать о людях, родной стране, голова у мальчика как флюгер вертится: куда ветерок, туда и разумок. По словам батюшки Иоанна, есть такие города, где одни черные люди проживают. Есть такие широкие реки, по ним парусники плавают. Есть город Петербург, его столицей России зовут. Этот город не для простолюдинов, в нем жители в одних кафтанах ходят да в сапогах кожаных. Богатые!

Никита видел, как дедушка и матушка, согнувшись в три погибели, работают в поле. Несмотря на это, управляющий каждой осенью отбирал у них хлеб. Частенько к ним заходили монахи и тоже что-то выпрашивали. От податей и оброков разных хоть в петлю лезь. Однажды Иоанн признался, что делать так духовным людям не пристало, что когда-нибудь Бог за жадность и алчность богатых накажет. Когда только?

Никита гнал прутиком на ближний луг овцу с ягнятами и думал совсем не по-детски о жизни. При мысли о дедушке ему будто кто в сердце занозу вонзил. Болеет, очень болеет дедушка. Целыми ночами не спит, все вертится и вертится на печи. Телом и лицом исхудал, одна тень от него осталась.

— Никита! — послышалось со стороны дома.

Это кричала мать. «Ох, совсем из головы вылетело, забыл!» — встрепенулся мальчик. Сегодня они с матушкой в барский дом убираться идут, их очередь. Управляющий за это всегда либо грош дает, либо что из провизии. Правда, при этом все ворчит и ругается: «Дармоеды! Ишь, сколько вас развелось!»

— Был бы отец, так бы он с нами не разговаривал, — громко, в полный голос сказал Никита, словно его кто мог слышать. Только овца подняла голову, посмотрела на Никиту и испуганно заблеяла. — Вот вырасту, я им всем покажу, кто на свете самый главный! — Никита с досадой стегнул прутом овцу, и она резво побежала на луг, а за ней засеменили два черных маленьких комочка.

* * *

Виртян Кучаев вышел на крыльцо. В избе было душно и дымно, а улица испускала свежие запахи зелени и речной воды. Во дворе жена Раиса доила корову. Рядом с ней топталась соседка Настя Минаева и без умолку рассказывала сельские новости. Виртян закрутил цигарку, от нечего делать прислушался к бабьей болтовне. Настя в красках описывала переполох в доме управляющего. У Григория Козлова пал любимый жеребец Чингисхан.

— Виданное ли дело — железный шкворень проглотил, бедняга!

Раиса ахала. Корова испуганно лягалась, грозя опрокинуть бадейку с молоком. А Настя начинала рассказ заново, то хватаясь за голову, то хлопая себя по бедрам. От услышанного у Виртяна задрожали ноги. Он сел на ступеньку крыльца, боясь дышать. Вспомнил последнюю поездку в Нижний. Туда его послал управляющий с обозом лосиных туш. Мясо староста Максим Москунин выгодно продал татарам, а на вырученные деньги купил Козлову пятьдесят пудов соленой рыбы и восемьдесят мешков овса. Десять мешков погрузили на телегу Виртяна. По дороге домой в один из мешков он воткнул железный штырь. Он, видимо, и сгубил жеребца. Задуманная Виртяном месть удалась на славу. Прошлой весной Козлов забрал у него участок посевной земли, которые давал на пять лет. Теперь один остался, а ртов-то сколько, поди прокорми! Двое неженатых сыновей, мать с отцом, да сам с Раисой… Еще один сын, Гераська, правда, в Лыскове он живет, большим человеком считается, служит у купца Строганова. А здесь, в доме, еще женатые сыновья есть: Помраз с Арсентием с женами и детишками мал мала меньше да Семён-холостяк. Как столько народа в избе помещается, Виртян и сам удивлялся. Да что ж делать, в тесноте — не в обиде! А у Козлова даже лошади вольготней живут, у каждой свое теплое, чистое стойло.

* * *

Весной о земле сказ особый. И мысли и хлопоты сельчанина по весне только о земле. Это и понятно: весна дает жизнь всему, что будет посеяно. А потому весной дорог каждый клочок земли.

С давних пор ведется: весна пришла — пора паевые участки распределять. Черноземы под горой Отяжка ежегодно по жребию доставались сельчанам, которые заботливо ухаживали за землицей: возили навоз со дворов, торф с лесного болота. А нынче прошел слух, что графиня запретила дележку земли и отдает ее управляющему в аренду.

Как только весть облетела все село, мужики посмелее бросились к Козлову, но тот даже за ворота никого не пустил, сказался больным. Село забурлило. Староста Москунин вынужден был собрать сход.

В центре села, у лавки управляющего, сгрудилась шумная толпа. На крыльце лавки — Москунин. Управляющий так и не показывался.

— Эрзяне, послушайте, что скажу! — пытался перекричать всех Москунин. — Плетью обуха не перешибешь! Хозяйка не дает нам нынче свои земли. Шуми, не шуми — ничего не исправишь. Это ее земля, ее воля…

— Обществу, значит, фигу с маслом, а Козлову нашу землицу?!

— Не бывать этому!

— Лучше по домам идите. Драку затеете, еще хуже будет.

— А ты, трусливый пес, перестань нас пугать. Мы пуганые!

Больше всех возмущался Кузьма Алексеев, не прятался за чужие спины, смело говорил, что думает:

— Мужики! Уступим сейчас — потеряем все, что имеем. Надо драться!

И решил сход: идти за правдой к самому губернатору в Нижний и спросить, как им поступить в данном случае. Выбрали из сельчан пять ходоков. Возглавил их Алексеев. «Кузьма, — говорили крестьяне, — знает, к кому подойти и как действовать. Все ходы и выходы в Нижнем ему знакомы».

Через три дня посланники вернулись от губернатора и сообщили, что поле он разрешил пахать под наблюдением управляющего.

— Без него обойдемся, а то он наши паи отберет! — уверил мужиков Алексеев и добавил, что у него бумага гербовая имеется, которая выручит в случае чего.

И вот наступил день выхода в поле. С утра было солнечно и тепло. Люди и обозы двинулись под Отяжку, на поля. Два дня восемьдесят лошадей пахали и боронили черноземы. Фыркали натруженно лошади, покрикивали пахари. Кто сохой пахал, кто железным плугом. Белели мужицкие рубахи, пестрели женские платки и кофты. Слышались смех, плач детей. Работа кипела.

Виртян Кучаев пахал со своими четырьмя сыновьями парою лошадей тот пай, который отобрал у них Козлов. Думал-думал Виртян да и пустил лошадку на отобранный участок, который находился на самом краю поля. За плугом сыновья ходили по очереди. Освободившийся от работы Семен подошел к отцу.

— Тятя, отпусти меня к тетке Оксе помочь, она с Никиткой одна пашет. Дед Видман, говорят, хворает. Да и какой из него пахарь?..

Виртян почесал бороду, сказал добродушно:

— И Арсентия забери с собой, чего ему под телегой-то лежать?

Окся неловко держала плуг, он ее не слушался, и борозда получалась кривая. Никитка, который вел под уздцы лошадь, ворчал недовольно:

— Мамка, да ты крепче, крепче держи, а то срамно у нас получается…

— Не переживай, сынок, — успокаивала его Окся, — это лемех притупился сильно, вот и борозда косая.

— Да и Серко постарел, слабый он, — поддержал мать Никитка, видевший, что она сама из сил выбивается. — Ему уж двадцать лет в обед, как дедушка говорит.

— Может, отдохнем, сынок?

— Отдохнем, — согласился мальчик. — А потом ты, мамка, Серка будешь водить, а я за сохой похожу.

— Походишь, милый, когда вырастешь…

— Вот приедет отец, вдвоем станем с ним пахать. Дедушку под телегой спать уложим, пусть в тени отдыхает. Здесь хорошо, в чистом поле…

— Где он теперь, отец-то твой? — вздохнула Окся. — Да, как на грех, деда лихоманка затрясла. В последнее время что-то он еле ноги носит.

Грустную речь матери прервал Никитка, радостно закричав:

— А вот и помощники к нам пришли!

Три лошади остановились в конце их участка. Кучаевы подъехали, а с ними Кузьма Алексеев с сыном. Такими силами их участочек с гулькин нос раз плюнуть вспахать! И в самом деле, Окся с сыном не успели и глазом моргнуть, а мужчины уже закончили пахоту и распрягли лошадей. Высокие пласты свежих борозд лежали на весеннем поле, испаряя и распространяя вокруг себя неповторимый и несравнимый ни с чем аромат вечной жизни.

А грачей-то сколько налетело! Для них сегодня — пир горой!

— Алкине сюк теть, Кузьма, ды тыненк, од алят!16 — поклонилась женщина помощникам. — Минсь Никита марто уш вийстэ лисинек.

— Не за что, тетушка Окся, в одном селе живем, помогать друг другу должны, — важно ответил за всех Семен.

Кузьма молча улыбнулся.

Неожиданно раздался раскат грома, и сверху, из большого облака, посыпались горошинами крупные капли дождя. С горизонта ползла громадная черная взлохмаченная туча. Брюхо ее разорвалось, треснуло прямо над Сережей. Ливень хлынул, как вода из ведра. Молнии сверкали, ослепляя, гром оглушал.

Землепашцы сбились на краю поля в тесную кучу и, как испуганные овцы, в страхе глядели на разбушевавшуюся стихию. Молились и крестились, кто как мог. Гроза пугала и одновременно радовала — она сулила хороший урожай.

* * *

Настает время, когда человеку приходится подводить итог всей прожитой жизни. Старость крепко держит за руку и ведет навстречу смерти. И если жизнь позади остается, хоть и трудно прожитая, но достойная, человеку не о чем сожалеть. Так и Видман Кукушкин, лежа целыми днями на жесткой лавке, смирился со своей судьбой, покорно ждал конца своего пути. «Я прожил отпущенные мне годы без обмана и зла, — думал старик, — вспоминая детство, юность, зрелость. — Всегда поступал по справедливости, не гневил богов. Все рано или поздно уходят к праотцам из этого мира. Теперь очередь моя».

Соседи приходили его проведать. Таков обычай — успеть проститься с умирающим, получить от него последнее приветное слово, а, если надо, и совет. Деда Видмана в селе уважали, почитали за мудрость и доброту. Он всегда и всем помогал, учил, как поступить, напоминал о древних обычаях и традициях. В этом тщедушном сухоньком старике жил мощный народный дух, помогавший и ему, и его сородичам преодолевать все невзгоды. И вот дух угасал. Видмана покинули силы, и он мысленно молил Нишкепаза помочь ему дойти путь до конца, умереть так же достойно, как жил.

В ночь перед субботой старику стало особенно худо: дышать тяжело, на грудь словно камень навалился. Окся до глубокой ночи плакала и причитала у божницы над сундуком, в котором хранились смертные одежды отца.

Лежа на скамейке перед окошком, Видман старался не слушать жалобы дочери своему Богу, а ловил звуки, доносившиеся с улицы: шум деревьев, шорохи дождя и ветра. Не заметил, как уснул. Вместе с первыми лучами солнца проснулся, разбуженный победным петушиным криком. «Жив!» — радость заполнила сердце, захотелось встать, подышать свежим воздухом. Опираясь на попадающиеся под руку предметы, он вышел на крыльцо.

Утро обещало ясный погожий день. Долго стоял Видман в раздумье, вдыхая всей грудью свежую прохладу. К нему подходили вставшие с зарей сельские жители, справлялись о его здоровье. В голосах их он чувствовал какое-то скрытое недоумение, а может, и упрек: дескать, ты еще жив, старик? А мы уже давно с тобой простились, приготовились оплакивать. Но Видман не обижался на людей. «Они слишком заняты своими заботами, чтобы понять, что творится с человеком на краю жизни, — думал он. — Вот придет время, и каждый, ступив на эту дорогу, сам поймет…»

Он смотрел вокруг себя: вдаль на гору Отяжку, на птиц в голубой вышине, на белые пуховые облака. «Вот и я скоро, как эти птички, улечу из жизни, — молнией мелькнуло у него в голове, и по морщинистым щекам покатились слезы. — Видимо, в последний раз вижу эту красоту… Надо бы Никитке лебедя выстругать, я ему давно обещал», — вспомнил вдруг Видман, и от этой мысли у него даже сил прибавилось. Он позавтракал на радость дочери и снова вышел на улицу.

У стены избы под защитой небольшого навеса стоял верстак. Видман принес подходящий чурбачок из сарайчика, рубанок — и стал работать. Слабость давала о себе знать: он то и дело вытирал рукавом пот со лба, выступающий градом. Глаза жгло от соленого пота. Зипунчик свой повесил на гвоздь, расстегнул ворот рубахи.

От чурбачка исходил золотистый свет, ласковым теплом касаясь каждой грани заготовки. Видман жадно вдыхал медовый запах липового чурбака. Он давно уже научился по аромату определять древесину. Морозцем тянет от березовых поленьев, острым перцем — от дубовых досок.

Видман водил рубанком по шероховатой поверхности липового полена, и под ноги ему падали золотые завитушки стружек. Приходилось часто отдыхать, ожидая, когда затихнут толчки в сердце. Никитка давно просил его сделать «деревянную птичку», обиженно напоминая: «Дедушка, ты всем нашим сельским ребятишкам их подарил, а про меня забыл».

Еще немного чуть-чуть построгать и… Видман почувствовал: еще одно движение, один взмах рубанком, и он свалится с ног. Остановился, радостно рассматривая сделанную игрушку — летящего лебедя: крепкий клюв, длинная изогнутая шея, мощные перистые крылья. Того и гляди, взмахнет ими и улетит прочь. Видман стал полировать игрушку и не сразу заметил, как подошел внук.

— Дедушка, ты почему обедать не идешь? Мамка тебе кричала-кричала, а ты не слышишь.

— Ой, Никитушка, видно, уши мои заложило, как у нашего петуха во время квохтанья, обо всем забыл.

Но мальчик его не слушал. Он стоял, восторженно глядя на лебедя. Глаза его сияли радостью. Видман протянул внуку игрушку и сам тоже почувствовал нахлынувшую волну счастья, которая вскоре накрыла его с головой. Мальчик улыбался. Лицо старика было торжественным.

* * *

Над рекою Сережей плыл белоснежный туман, а на прибрежную траву легли первые неясные солнечные тени. Солнце, робко выглянувшее из-под подола неба, улыбнулось плутоватой улыбкой невестиной подруги, заглядевшейся на жениха, и тут же, нанизав золотые искорки на нити-лучи, повесило их огромным золотым ожерельем на шею молчаливого леса.

На реке слышались плеск воды и приглушенные голоса рыбаков — они с вечера поставили свои сети, а теперь собрались вытаскивать их, предвкушая богатый улов.

— Чу, братцы, слышите? — остановил всех самый старший.

Внезапно окружавшая их тишина нарушилась: заржали лошади, защелкали кнуты, закричали люди. Рыбаки заметили полицейских, идущих по другому берегу реки. По реке, высоко подняв свои морды над водой, плыл табун лошадей. Мужчины бросили невод, спрятались в густых прибрежных кустах, стали наблюдать за погонщиками.

— Господи, Нишкепаз, Гнедка бы моего только не поймали! Без него я сгину! Вместо него готов руку на отруб дать, — завыл Виртян.

— Перестань скулить, или я тебе рот заткну! — показал Филипп свой увесистый кулак. — Плетей захотел?

Виртян, чтобы заглушить свои вопли, уткнулся лицом в росистую траву. Григорий Козлов недавно наказал его за то, что он отказался возить навоз. Положили Виртяна на скамейку, и лично сам управляющий десять раз прошелся по его пояснице соленым прутом. Сколько стыда он принял, а все из-за чего? Гнедка Виртян пожалел. Конь и так работает без отдыха, да и не молод уже. Вот и бережет его. А каково без коня семье? Филиппу легко говорить: женка его, как кадушка полная, бог им детей не дал, от голода не околеют. К тому же и ремесло у него выгодное — вся округа ему работу несет. В семье же у Виртяна четырнадцать ртов, все есть просят, а жена под старость опять брюхатая ходит. Что они будут без лошади делать?

Но Филипп все же прав: нечего высовываться, надо быть незаметным, в ссору со служивыми людьми нельзя встревать — одно мокрое место оставят. Их сабли остро отточенные, не заметишь, как на куски разделают. Подати все растут, а с ними и недоимки. Вот и ходят полицейские, забирают у должников последнее. Думал про это Виртян, а у самого сосало под ложечкой от страха. Да, видно, не только у него. Один за другим мужики принялись нашептывать молитвы, прося у Всевышнего защиты.

— Помоги нам, Боже всемилостивый, сохранить добро наше, — первым зашептал Филипп. — Обереги от злых государевых слуг и бесстыжего барина! Они душат нас непосильными податями, издеваются над нами, как пожелают…

— Не дай им Гнедка, Господи, хоть он и старый, а все ж на пахоту годный, — шептал Виртян. Ему уже мерещилось, как полицейские развязывают путы с передних ног коня. — Ну для чего им моя старая кляча? И у царя, и у графини целые конюшни молодых быстрых рысаков…

Туман незаметно рассеялся, золотистыми бисеринками росы осел на траву. В ближайшем лесочке защебетали птицы, где-то вблизи стучал дятел. Рыбаки собрали свои снасти и двинулись в село вслед за служивыми. На околице мирно паслась лошадь. Это Гнедко спокойненько набивал живот росистой травкой там, где его оставил хозяин. Поднимет передние, связанные путами ноги и — прыг вперед. Увидев хозяина, лошадь заржала. Виртян от радости и сам готов был заржать. Не тронули!

Но ликовать было рано: над селом тревожно гудел церковный колокол, словно предвещал беду. Что делают в Сеськине непрошеные гости?

Жителей собрали в середине села, перед церковью. Никто не знал и не ведал, что случилось. Люди взволнованно переспрашивали друг друга, не слышал ли кто, зачем пожаловали государевы стражи. Неведомое всегда пугает человека больше, чем любая очевидная неприятность.

Приезжие перед церковью поставили стол, накрыли зеленым сукном. Перед столом встал во весь рост высокий, с большим животом мужчина, одетый в мундир. Рядом с ним — бургомистр Петр Анисимович Симеонов и староста Максим Москунин.

— Сельчане! — своим скрипучим голосом начал Симеонов, стараясь перекричать гул толпы. — Из Нижнего к нам прислали председателя земского суда господина Ребиндера решить наши споры с управляющим.

— Чего их решать? — раздался из толпы сердитый голос. — Все и так ясно: земля наша, делить нам с управляющим и графиней нечего…

— Да вот и Кузьма Алексеев скажет, — добавил громко другой, — кому и по какому праву принадлежит землица!

Через ряды крестьян пробрался наконец к столу Алексеев и, потрясая зажатой в кулаке бумагой, прокричал:

— Земляки! Не слушайте никого! Я вам уже рассказывал об этой дарственной. Как ни прятал ее управляющий, утаить не смог. Вмешался Мельседей Верепаз, наказал Козлова за обман — все вы помните пожар в его усадьбе! — и явил нам дарственную царицы Екатерины. Разоритель и вор Козлов хочет присвоить наши земли. Не бывать этому!

— Не бывать! — рявкнула толпа.

— Отставить! Теперь меня слушайте! — оттолкнув Козлова, с кулаками двинулся на Кузьму Ребиндер. — Указ ваш устарел. Государыня давно в земле сырой. Законы и порядки изменились. Вы должны послушать, что вам говорят представители власти, — кивнул он в сторону управляющего и старосты, — а вы бунтуете. До губернатора дошли слухи, что вы засеяли графские земли, вилами закололи трех лошадей управляющего, разбили окна конторы.

— Надо поучить их уму-разуму! — метал гром и молнии разгневанный Козлов. — Пусть знают свое место, псы шелудивые!

Толпа гудела, словно растревоженный улей. Мужики выкрикивали угрозы, рвались к столу, потрясая кулаками. Но на пути встали полицейские. Они окружили собравшихся плотным кольцом и, размахивая нагайками, сгрудили всех в тесный комок. Хрипели лошади, почуяв опасность, свистели нагайки, выли бабы. Гомон вскоре улегся. Все ждали, что будет дальше. Гадать долго не пришлось. У церкви остановилась подвода, полная свежесрезанных прутьев тальника, а вместо стола была поставлена широкая скамья.

Козлов с двумя дюжими полицейскими вытаскивали из толпы тех, кто засеял поле под Отяжкой. Их ждали розги. Когда люди поняли, что их ожидает, то сделали попытку вырваться из кольца. Да не тут-то было — конские копыта и свинцовые наконечники нагаек остановили порыв.

* * *

У каждого живущего на земле свои печали и заботы. С ними легко справляться, если в сердце живет радость. Но откуда брать человеку жизненных сил, ведь радость и счастье не падают с неба манной небесной?

Об этом часто думала Окся, особенно по вечерам, когда одиночество особенно невыносимо. Дневные заботы закатились за горизонт вместе с солнышком, а тоска, словно луна на небе, заполняет всю душу. И не спится женщине. Нет ей покоя от горьких дум.

Вышла Окся на крыльцо, прислонилась к дверному косяку. Поплакать бы, да не плачется, слезы давно закончились. И тут до ее слуха донеслась песня:

Ой, у Ивановой Марюши

Несчастная судьба,

Несчастная судьба-судьбинушка…

Окся хорошо знает эту песню об эрзянской девушке, выданной замуж за нелюбимого. Сама часто любит напевать ее за работой. Но сейчас, в вечерней тишине села, негромкие слова песни, дополняемые щемящими душу соловьиными трелями, особенно трогают сердце:

Живет Машенька

Со своим мужем несогласно,

Не в согласии.

За одним столом они

Вместе не едят.

Из одного ковшика

Они не пьют,

И на одну кровать

Вместе не ложатся.

Не чуя под собой ног, Окся пошла на голос, к реке. Где-то на берегу, в одиночестве, сидит и поет Игнат Мазяркин. Его голос ни с кем не спутать. Опустил, знать, в воду невод и ждет, когда тот наполнится шустрой рыбешкой. Красивый голос у него, до самого сердца доходящий. Когда Игнат пел, у Окси появлялось страстное желание поймать эту песню, как птицу, а потом отпустить в небо вместе с той болью, которую она носила в душе, будто тяжелый камень. Может, тогда перестанет болеть сердце о пропавшем муже?..

Придерживая накинутую на плечи шаль, Окся спешила в сторону реки. Ветки краснотала хлестали ее по лицу, но она ничего не замечала. Песня звала ее и манила.

Наконец ноги принесли ее к древнему дубу, где они когда-то с Листратом собирали желуди и отдыхали в шалашике во время веселого сенокоса. Вокруг стояла звенящая медовая тишина. Женщине казалось, что она слышит даже спрятавшихся в песок юрких ящериц.

Песня давно затихла или, может, Игнат уснул? Но зато теперь Окся хорошо различала ночные звуки — шепот речных волн, шелест листвы, бормотание тетеревов где-то неподалеку. Резко прокричал филин. Старый одинокий дуб тихо дремал на берегу реки. Сладкий ли сон он видел, думал ли о навсегда ушедшей молодости?

Окся подошла и обняла могучий ствол великана, жалея то ли его, то ли себя и мысленно утешая: не стоит печалиться об ушедшем времени, есть еще что-то впереди, может быть, счастье… И словно в подтверждение этих светлых мыслей она услышала новые звуки: тяжелое дыхание, вздохи, плеск воды. У крутой излучины реки она явственно увидела огромного лося. «Отяжка!» — пронеслось в ее голове. Дикий лесной бык, подогнув передние ноги, пил речную воду. Окся наблюдала за ним, по-прежнему чутко прислушиваясь к шорохам и звукам вокруг. Чувства, переполнявшие ее, искали выход: ни поговорить, ни пожаловаться ей некому… И с очередным выдохом из груди ее вырвался стон, больше похожий на крик раненой птицы.

Лось от испуга вздрогнул и прыгнул в воду, подняв огромными боками фонтаны воды. Он поспешил уплыть на другой берег, где темнели густые заросли кустарников, подальше от непонятных звуков.

И снова вокруг воцарилась тишина. Рыбак неуверенно и негромко запел новую песню. В ней он рассказывал о недавно сосватанной девушке, которая ждет-пождет своего суженого:

Вчера взятая невестка

Вожака журавлей спросила:

— Видели ли моего суженого?

Вожак журавлей ей отвечает:

— Не видел, невестка, твоего мужа,

Не заметил, молодая жена, твоего суженого…

Окся прислушалась, слова песни ей не понравились, опять душу до крови разбередят. И она хотела было повернуть домой, но голос Игната стал громче, и Окся невольно вслушивалась:

Вожак воронов отвечал ей:

— Видели мы твоего мужа,

Встретили мы твоего суженого.

По одну сторону дороги лежит его голова,

По другую сторону — тело,

По дороге течет его кровь…

Села Окся на траву, слезы градом полились из глаз. За что ей такая горькая судьба? Куда пойти, кому пожаловаться?

Пожалуй, она знает, где искать утешения, только вот отец не одобряет ее тяги к Господу, да и многие жители Сеськина отворачиваются от нее, когда она идет из церкви. Как ей быть, скажите на милость? Возможно, русский бог залечит ее душевную рану, и она отдохнет?

Оксе пришла мысль: завтра же, не теряя времени, пойти к батюшке и открыть ему свою изболевшуюся душу. Отец Иоанн — добрый человек, Никитку грамоте учит. Может, ее научит, как жить дальше?..

* * *

Отец Иоанн встретил женщину с радостью. После вечерней службы он гасил свечи, собирал их и складывал в плетеную корзину. Услышав, зачем Окся явилась к нему в такое позднее время, оторвался от своего занятия, подошел к ней, благословил и после этого участливо сказал:

— Слышал, слышал, дочь моя, тяжело тебе приходится. Жена без мужа, что тростинка в поле — всем ветрам приходится кланяться.

— Истинно, батюшка, — Окся не стала кривить душой, — не придумаю, как жить дальше. Отец постарел, ослаб, одной ногой в могиле. Сынишка мал, неразумен. Кто охранит меня от бед и трудностей?

— А ты, милая, на Господа надейся, у него защиты проси. Господь наш, Иисус Христос, один заступник и спаситель.

— За что ж мне доля-то такая выпала?

— Господь наш терпел лишения и нам велел. Он тебя на прочность испытывает: выдюжишь — к себе в Царствие небесное возьмет. — Отец Иоанн подвел Оксю к иконостасу и, пальцем тыча в иконы, загадочным голосом сказал: — Смотри, здесь вся земная жизнь Христа. Жил в лишениях и умер мучительной смертью на кресте, спасая наши грешные души. Испытания посланы нам для очищения от грехов. Страдания — это прямой путь в Царствие небесное. Вот смотри, это Матерь Божия, Богородица, простая, земная женщина. Марией звали. Она и не помышляла о вознесении на небо, а вот довелось ей быть матерью Христа, видеть страдания и смерть сына. Много горя пережила эта женщина, и после смерти Господь взял ее в свое небесное царство.

Окся оцепенела, слушая батюшку. За всю прожитую жизнь никто не спрашивал, чем она живет, о чем думает. А батюшка, гляди-ка, понял и утешил: за муки земные ее на том свете наградят светлым раем. Неслыханное обещание!

Голос отца Иоанна стал громче и суровее:

— Хочешь, дочь моя, за Сыном Отца небесного следовать — каждый день в церковь приходи и перед алтарем свечки ставь. Отец небесный через Сына своего все грехи тебе простит, и душа твоя очистится.

— Вместе с Никиткой стану в церковь ходить!

— Я слышал, муж твой лодки у Строганова пожег? Малец пойдет его дорогой — добра не жди. Мальчик он, вроде бы, неплохой, однако за ним глаз да глаз нужен… Ну, ступай с Богом, устал я.

После ухода женщины отец Иоанн загасил оставшиеся свечи и, заперев за собой тяжелые дубовые двери, постоял на крыльце. Улица была погружена в темноту. С ближнего пруда тянуло свежестью. Из-под высоких раскидистых берез выскользнула и метнулась огромная тень. К крыльцу подошел кряжистый мужик с увесистой дубиной — церковный сторож.

— Пошли, батюшка, провожу до дому.

Поп опасался ходить в одиночку. На прошлой неделе, когда он шел после службы домой, кто-то злонамеренно бросил в него камень. Спина до сих пор болит. Язычники не раз разбивали вдребезги церковные окна.

Отец Иоанн шагал с оглядкой, втянув голову в плечи, несмотря на присутствие внушительного охранника. Кто знает, что на уме у этих непокорных эрзян? Христианская вера в Сеськине приживалась трудно. Многим она была не по нутру. И поэтому отец Иоанн переживал: как бы нижегородский епископ не прогнал его с прихода! Но сегодня из глубины сомнений забил родничок надежды. Одну заблудшую душу Иоанну Дмитриеву удалось заполучить в расставленные сети.

* * *

Вот и май позади, за ним июнь отсчитал свои дни. Лето вступило в свои права. Пришла пора сенокосная. К ней готовились в каждом доме основательно. Мужики отбивали и точили косы, делали вилы и грабли, чинили телеги, пасли лошадей ночами, а днем кормили овсом: добрый отдохнувший конь — главный помощник на сенокосе. Да и о себе не забывали люди. Резали овец — без мяса какой косец! Квасили молоко — без кислого молочка в жару пропадешь. Почуешь жажду, кислое густое молоко смешаешь с холодной родниковой водицей — пей, пока душенька не воспрянет. Ни пота обильного от этого напитка, ни дрожи телесной. Готовили также квас. Он на хлебушке выстоянный, ядреный, сытный, с кислинкой. Жажду тоже хорошо утоляет.

Заботились перед сенокосом не только о животе, но и о внешнем виде. В залатанной или рваной рубахе не выйдешь на сенокос, люди засмеют. Луг сенокосный — место общественное, святое. На нем каждый на виду. Поэтому одевались во все свежее, красивое, что придает человеку силы, создает доброе настроение, поднимает дух. Не удивительно, что именно на покосе парни невест себе выбирают, а девушки — суженого.

День спросонок не успел открыть свой розовый рот, а семья Алексеевых уже в пути. Дорога вилась вдоль реки Сережи. Тонконогую вороную вел в поводу Николка. Любава с Зеркой спят в телеге на сене. До самой глубокой ночи они пели и плясали под окнами Зинки Будулмаевой. Молодость путами не стреножишь, вырвется и убежит…

Утро разгулялось погожее. Щебетали птицы, блестела роса на траве. Воздух пропах медостоем насквозь, хоть бери и на базар вези! Через час доехали до своего шалаша. Перед ним — куча золы и таганок. Здесь можно варить пищу. Сделаешь шагов двадцать — выйдешь на Сережу, берег которой опоясан густым кустарником и хмелем. Сейчас река безмятежна, без волн. Воды ее голубеют, отражая в себе небесную высь. До головокружения пахнет диким луком и горькой полынью. Тишину нарушает крик чибиса, да надоедливо пищат над ухом комары. В глубоких бездонных омутах, каких на Сереже немало, прячутся ленивые сомы, а по мелководью плавают красноперки и огольцы. Такая уж Сережа река: где воробью по колено, а где не достанешь и дна.

Кузьма постоял на берегу, наслаждаясь видом, раскинувшимся перед ним. В груди защемило: родимая сторона всегда волновала его душу, пробуждала самые глубокие чувства. Словами это не передашь. Кузьма вернулся к шалашу. Захватив косы и грабли, принялся учить дочерей косить траву:

— Косу надо вот так держать. Косите не спеша, а то быстро устанете. Коса в ваших руках должна соловьем петь! — И Кузьма засмеялся, шлепнув Зерку по мягкому месту. — Ясно?

И первым вышел валить травостой. Жик-жик, жик-жик! Шелковистый пырей Кузьма резал под корень, ни одной травиночки за собой не оставляя. За ним двигалась с косой жена, за ней — Николка. Отстала от всех Любаша. Зерка попыталась было косить, но быстро бросила и пошла растрясать скошенные валки. Закончив свой длинный ряд, Матрена пошла готовить обед.

Любаша устала, ладони стерла до крови, они горели огнем. Кузьма приложил к мозолям листья лопуха, завязал тряпицей и предложил дочери:

— Может, тоже к сестре пойдешь валки ворошить? — Любаша упрямо помотала головой. — Ну, тогда окосиво держи крепче, тогда левая рука не будет соскальзывать. Эка, дите мамино…

Однако Кузьма был доволен упрямством дочери. Хороши девки, не лентяйки, да и красавицы на загляденье. Может, и мужья хорошие найдутся?

Остановились передохнуть. Сели в тени деревьев. Жарко. На девушках просторные ситцевые сарафаны. Их нынешней весной Кузьма купил в Лыскове, когда последний раз работал у Строганова. На лето он там не остался, хотя купец и уговаривал. Хватит, не молодой уж.

Низинный берег Сережи заполнен косарями. И мужики, и бабы шумные, нарядные. Возле Алексеевых косила Зинаида Будулмаева, чуть поодаль — Кучаевы и Захар Кумакшев. Сашка, младший брат Кузьмы, работал рядом. Свой пай он скосил еще вчера. Во время отдыха пришел к родне — поговорить, квасу попить. Ростом он ниже старшего брата, но зато коренаст и широкоплеч. Левый глаз его немного косит — в прошлом году наткнулся на сучок при рубке леса.

Сашка присел возле брата, ущипнул Зерку за мягкое место и пошутил:

— Ну как, племяшка, научилась косить, или больше женихов выглядывала?

— А ты сам-то, дядя, стог метал или больше в лесу прохлаждался?

— Ах ты, востроглазая, все углядела!

— Да, дядюшка, признайся лучше: на свидание ходил?

— Угадала, егоза! Говорят, Отяжка в нашем лесу вновь появился.

— Недавно мы с девчатами собирали землянику в Рашлейском овраге, так там и его видели. Огромный, как красная гора! И не хромает больше, видно, раны совсем зажили…

— У лося, дочка, одна забота: бока нарастить, живот набить, — вступил в разговор Кузьма. — Другое дело — люди. Счастье себе ищем. Плохо, правда, что забываем своего истинного Бога, души у нас пустые. Вот Григорий Козлов, чистый эрзянин, считает Иисуса Христа своим Господом, в Оранский скит ездит молиться. А что, у тамошних монахов сердца добрее что ли?

— Так там брат его, Зосим, — вставила в разговор свое слово и Любаша.

— Понятное дело — родная душа. Но если предашь своих богов, ты предашь и своих родичей, всех предков. Хотя густому туману аромат луговых цветов не заглушить, а все-таки…

Что хотел сказать этим отец, Николка не понял и поэтому спросил:

— Тятенька, человек совершит грех и не побоится ни Бога, ни людей, его могут простить?

Кузьма, задумавшись, ответил не сразу, и Николка опередил его:

— Если человек покается, чего не простить! Но ведь чаще зло делают намеренно и не думают каяться… Вот наш управляющий какие беды народу принес. Как его простишь?

Кузьма потрепал сына за вихры и, одобрительно кивнув брату, встал точить косу. Вслед за ним поднялся и Сашка, ушел на свой надел.

К вечеру принялись метать в стога сухое сено. На помощь пришел Семен Кучаев. Его семейство уже закончило косьбу личного пая, сено уложили в аккуратные стожки. Семен — парень могучий, в плечах сажень. Одним навильником полстога поднимет.

Зерка жалела парня:

— Ты, дурень, понемногу бери, а то надорвешься!

— Вот замуж тебя возьмет, и ты, доченька, тоже будешь так работать, — засмеялась Матрена. Она собирала подсохшее сено в валки и издали наблюдала за всеми.

В этот момент на пыльной дороге, что опоясывала луга серой лентой, пронеслась пара рысаков, запряженных в тарантас. В нем сидели управляющий Козлов и его дочь Ульяна. Николка бросил работать и долго глядел им в след.

— Шею свернешь, сынок! Что это ты загляделся? — полюбопытствовал отец.

— Эта семейка вроде осиного гнезда, от нее надо держаться подальше. Да и Ульяна — не нашего поля ягода, — добавил своим густым басом Семен.

* * *

Потонув в своих нерадостных думах, Видман Кукушкин плелся по густому лесу одному ему известной тропинкой. Под лаптями пружинил мох, шагов не слышно. Солнышко где-то высоко-высоко, заплуталось в вершинах деревьев. А здесь, внизу, словно не лес, а желтая пропасть. Поднимешь голову — не выбраться из нее на белый свет! Да Видману этого и не хочется, так бы шел и шел, вдыхая густой аромат и слушая разговоры лесных обитателей.

Издалека берет начало этот лес, от самой Волги-матушки. Этот край не только старику, а и быстроногим лосям не обойти. Тут самые могучие сосны растут. Их красные кроны, словно церковные свечи, стоят прямо, торжественно. Там, за соснами, спряталась от ветра березовая рощица, как стайка юных девушек. В болотистых местах вместе с раскидистыми ивами растут задумчивые клены. Изредка то тут, то там можно встретить дубы, ясени, липы.

Лес не пугал Видмана, он часто останавливался, прислушивался к его дыханию. Раз старик вспугнул диких кабанов. Стадо дремало позади лесного ручейка. Видман затаился: дикие свиньи могут своими зубами-кинжалами на куски разорвать, если им что не понравится.

Затем прошел мимо медвежьей берлоги. Накрытое сухими ветками укрытие хозяина леса притаилось под поваленной молнией сосной. Из отверстия берлоги исходил дурной тяжелый запах. Встреча с медведем обещала мало приятного. Его зимой брать надо, во время спячки. А сейчас он без труда кости может тебе поломать. А вот лосиные следы. Трое здесь проходило: лось с лосихой и детеныш. Скоро Видман их увидел, этих гордых лесных красавцев. На небольшой полянке они пощипывали травку. Долго Видман наблюдал за животными из-за ствола дерева. Ноги онемели, спина затекла, и дед решил присесть на пушистый мох. Но под ним звонко хрустнула сухая сосновая шишка. Лосиха с тонконогим лосенком прыгнули в ближайший кустарник, а самец, обернувшись на звук, встал в боевую позу и трубно замычал. Видман, не дожидаясь, когда лось кинется в атаку, вышел из укрытия и ласково сказал:

— Ладно, ладно, прости старика, нарушил ваш покой!

Лось в ответ вновь затрубил громко и протяжно, и ушел в заросли кустарника с гордо поднятой головой, демонстрируя свое превосходство и силу. Видман вслед ему только головой покачал: какой горделивый! А человек живет, живет, и никто его ни во что не ставит, он как обыкновенный дождевой червь — кому помешает — раздавят… Зачем тогда рождаться на белый свет, если пользы от тебя с подсолнечное зернышко?..

* * *

Окся долго наблюдала за отцом, до тех пор, пока тот не скрылся из виду. Уговаривала его не ходить в лес, слаб ведь совсем. Но он не послушал. Что теперь будет?

После выгона стада с соседкой Настей Манаевой собрались идти на просеку за смолой. Вернулись оттуда вечером. В доме один Никита. Отец не вернулся из лесу и на следующее утро. Окся побежала к Виртяну Кучаеву. Тот поднял мужиков на поиски старика. Видмана нашли в овраге Ракшлейка у родничка, бьющего фонтаном из-под округлого дикого камня. Он лежал лицом вниз. Тело уже окоченело, худые скулы были белыми.

На следующий день собрались всем селом проводить Видмана в последний путь. Смерть старика взволновала всех. Он лежал на широкой лавке у окна, как бы думая свою неоконченную думу.

Под покойником — лыковая дерюжка, под поседевшей головой вместо подушки — трава-чебрец. Холодное тело обернуто в холстину, ноги обуты в новенькие лапти. В изголовье положили ковшик и копейку, чтобы покойный мог на том свете утолить жажду и при желании сходить на ярмарку. К ногам положили лапотную колодку — плети лапти для оставшихся на земле родных и близких. На таганке, на черной сковородке, шипели раскаленные угли, изгоняя из избы нечистый дух.

Виртян принес из чуланчика ворожейный камешек Видмана, положил возле покойного и, вытерев рукавом непрошеную слезу, вышел на улицу. Под окнами шестеро плотников выдалбливали гроб из огромной дубовой колоды. У забора, привязанный за недоуздок, хрупал свежескошенный клевер Серко.

Женщины входили в избу, причитая и плача. Мужчины только стискивали зубы, с порога кланялись и молча уходили. Одинокий Никита глядел на дедушку, широко раскрыв глаза. Он пытался постичь, что же произошло с ним и как к этому теперь относиться.

Когда гроб с крышкою были готовы, их уложили на телегу. Серко заставили встать меж оглоблей, стали запрягать.

Угли на сковородке догорели, погасли. Кузьма Алексеев повернулся к четырем парням, стоящим на пороге. Те подошли, повернули мертвеца ногами к двери — таким образом Видману был открыт путь в иной мир, к усопшим родственникам и односельчанам. Его вынесли на улицу и положили в только что изготовленную колоду.

Кузьма взглянул вверх — солнце на небе все увеличивалось и увеличивалось в размерах, оно готово было выплеснуть через край свое огненное варево на землю.

— Легкой дороги тебе, Видман! — сказал Кузьма.

Окся запричитала:

— Ох, отец мой любимый,

Ох, отец, кормилец мой,

Ох, куда мне теперь идти?

Ох, куда теперь, батюшка, мне выйти?

Кому теперь я поручу

Свои дела нелегкие?

Без тебя теперь, отец родной,

Некому мне помогать…

Вслед за ней заголосили старушки. Мужики тихо тронули лошадь. Тут Окся вскрикнула и опрометью бросилась в избу. Она забыла, чему учили ее старушки, и, пока не поздно, поспешила исправить оплошность. На шестке разожгла пучок соломы. Солома догорела, и только тогда она вернулась к ожидавшей ее процессии. Вот теперь можно быть спокойным: покойник не вернется домой.

Дорога на кладбище поросла высоким папоротником-орляком. Каждый росточек петушиным гребешком наклонялся к земле под колесами телеги. Серко еле-еле волочил ноги.

Вслушиваясь в слова взрослых, Никита понял, что едут они на старое кладбище, которое было в конце Рашлейского оврага. Там покойников хоронят не как обычно, в земле, а вешают на дерево: поднимут колоду наверх, привяжут, помолятся и разойдутся, оставив мертвеца с самим собой навечно. На новом кладбище, что в конце села, роют глубокую яму, Никита сам это видел, в эту яму опускают гроб и засыпают землей. На край свежей могилки ставят крест.

Шагая позади телеги среди взрослых, Никита слушал, что люди говорили о дедушке.

— Добрый человек был наш Видман, его доброту мы век не забудем.

— Да и знахарь был умелый…

— Людей шибко уважал…

«Я тоже стану, как мой дедушка, людям помогать!» — твердо решил про себя мальчик, и от этого на его душе стало легко и приятно. По малости своих лет он еще не знал, что упавший от ветра старый трухлявый дуб освобождает для молодых побегов жизненное пространство, дарит небо и свет. Дед Видман сколько раз видел в лесу эту картину. Сегодня, когда старика везли на кладбище, солнце с высоты посылало свои ласковые лучи маленькому мальчику, шагавшему за гробом.

У каждого — свой бог

Оранскому скиту тридцать восемь лет. Когда-то на его месте был мужской монастырь, который мало-помалу потерял свою былую привлекательность и могущество. Пустующие кельи и единственный храм Рождества Христова купили старец Савватий и монах Гермоген, которые приехали из Улангерского скита, что под селом Семеновым. Вначале тут было всего шестеро монахов, теперь ¬ — восемьдесят. О величии братия не помышляет. Забота у них одна: как бы сохранить старые церковные традиции. Скит-то раскольничий, собрались в нем люди старой веры, которые божьи храмы с новыми никонианскими обычаями и распорядками называют «антихристосовым двором» и против таковых настраивают окрестное русское население.

Держат домашних животных, четыре пасеки, развели огромный сад, построили три водяные мельницы и две ветряные, имеют чесально-прядильные станки, маслобойню, прядильный цех, шьют сапоги и шапки. Пошлины всякие государству не платят, наоборот, в скит постоянно привозят золото, железо, хлеб, лен-долгунец. Все это доставляется с берегов Волги и Дона, из Сибири и Севера, отовсюду, где живут староверы, с которыми братия поддерживает связь.

У Оранского скита и место прекрасное: стоит он у самого истока реки Теши. Вокруг него добрые пахотные земли, луговые низины, родники и озера, богатые рыбой. С трех сторон скит загорожен могучим частоколом из толстых смолистых бревен. С четвертой стороны его охраняет крутой берег реки, который вытянулся капризной девичьей губою. Дополнительно вырыт крутой земляной вал, защищающий скит от нападения со стороны реки. Вал огорожен высоким тыном. Настоящая боевая крепость, а не скит!

Зимой земляной вал обливается водою. Кроме этого скит охраняют пятьдесят вооруженных ружьями воинов. Охранники — молодые дюжие парни, которые дезертировали с царской службы. Постриглись в монахи — и пропали для остального мира.

Под восточными воротами скита прорыт подземный ход, который пересекает Тешу и выходит далеко в лес. В случае отступления при неожиданном нападении врагов монахи, прихватив с собой самое ценное, могут уйти в безопасное место.

Порядки в ските строгие: слушайся и молчи! Земным богом считается здесь игумен Гермоген, бывшая правая рука Савватия. Сам Савватий давно уже лежит в земле под березой, где любил молиться. Теперь сюда приходят просить отпущения грехов и заступничества старца.

В жаркую пору сенокоса монахам нелегко приходится — целыми днями на жаре, на ногах, а вечерами и по утрам часами на коленях в изнурительных молитвах. Никаких радостей. Даже поесть досыта не удается. То пост, то схима, то зарок. А правду сказать: Гермоген экономит на братии, своих дармовых работниках. Одни из них свято верят любым его словам, другие боятся высказывать недовольство, ведь тут же окажешься по ту сторону частокола нищим и бездомным. Остается одно бедному монаху: молить Господа о лучшей доле. Только Господь что-то не спешит проявлять милость. Ни у кого из братьев кусок хлеба не стал слаще, сон длиннее, а ноша легче…

* * *

Келарь Еремей носил на поясе ключи от двух амбаров, где хранились съестные припасы. При необходимости отпускал мяса, рыбы и прочего столько, что сам удивлялся, как братия до сих пор еще жива. На стол Гермогена вдвое больше уходило. Он не гнушался мясным даже в Великий пост… И… ничего! — ходит жив-здоров…

В ските келья Зосима Козлова находилась самой последней. Не келья, а нора: одно оконце, ширина — два шага, длина — три шага. В прибитом к стене ящике лежали все его вещи: запасные штаны и рубаха. Правый угол был заставлен иконами. Зосиму казалось: чем тяжелее ему жить, тем больше светлеет его душа. Тревожил только холод, которого он боялся больше всего на свете.

Из сеней, где топилась печь, тепло доходило в келью плохо. Зимой его нора покрывалась инеем. Зосим согревал свое тело собственным дыханием, забравшись под толстое шерстяное одеяло, которое давно облезло и свалялось. В сильные морозы еще дырявым зипунчиком укрывался. Этот зипунчик уже давно привез ему брат, Григорий Козлов. Других подарков в последние годы не привозил, хотя в ските бывает каждый месяц. Но Зосим не ропщет. Судьба монашеская им самим выбрана. Это «счастье» он сам выпросил у Бога. Двумя руками вцепился в него, словно клещ, не отдерешь ничем. Конечно, не от прекрасной жизни он отказался от света белого, нужда заставила. Григорию повезло — женился на богатой дочери управляющего графини. Хотя лицо жены и было в сплошных бородавках, а душа в прыщах, да богатство это все перевесило. А вот Зосим так не смог бы, его душа чистая, ангельская. Он от зла молитвами спасался, за день по тысячи поклонов отбивал. Иногда, правда, Зосим ругал себя за то, что эрзянских богов предал. Спасал его от отчаяния русский друг Тимофей. Неразлучны они всюду, как родные братья. Вот и нынче Тимофей пришел спросить, почему Зосим из кельи никуда не выходит, лежит на широкой скамейке печальнее осени. Зосим встал было, шагнул, да ноги подогнулись, как ватные.

— Что за болезня ко мне пристала, брат? — жалобно спросил он Тимофея и утер рукавом рубахи вспотевшее лицо.

Тимофей промолчал, отвернулся к окну и, перебирая в тонких пальцах четки, зашептал молитву.

— Как там, на улице-то? — оторвавшись от грустных дум, спросил Зосим.

— Солнышко печет, от жары не передохнуть, — по губам Тимофея скользнула еле заметная улыбка.

— Гермоген как, мор его забери, к заутренне приходил? — приподнялся на локте Зосим.

— Придет, открывай шире рот! Дрыхнет он в это время без задних ног…

— Эх-ма, убежать бы туда, где жизнь, где счастье да волюшка-воля! — вырвалось с языка Зосима.

Тимофей опять промолчал, только жарче стал молитву нашептывать да быстрее четки перебирать. Глаза его, серые, водянистые, прикрытые каким-то туманом, от удивления расширились. В них застыл страх.

— Убег бы давненько, да некуда и денег нет, — продолжал Зосим. — Емельян Иванович, не позабуду вовек, и то о них кручинился. Опрокинет, бывало, чарку-другую в рот и скажет: «Мне б сейчас золото-богатство, я б сильнее царя был…»

Зосим в молодости в армии Пугачева служил, и этим часто бахвалился перед Тимофеем. Прослышали бы про это в ските — в подвал бы холодный опустили. И-и-хх! — При имени Пугачева и теперь многие дрожали.

— Ты все-таки хорошенько подумай, куда податься из скита, — приглушив голос, сказал Тимофей. — Тогда, может быть, и я за тобою пойду!

— Гермоген, говоришь, и ноне в церковь не ходил? — Зосим повернул было беседу в другое русло, но друг был уже на пороге.

— Дался тебе Гермоген! Лучше бы о брате своем спросил. Он опять в скит приехал. Попросил бы у него чего — загнешься здесь в сырости и голоде…

— Нищему богач не брат, — грустно ответил Зосим и махнул рукой. — Иди уж, а то искать тебя станут.

Когда становилось невмоготу, Зосим брал в руки Евангелие. Вот и теперь он раскрыл Святое Писание и стал читать то место, где рассказывалось о страданиях Иисуса Христа. Читал Зосим, а сам думал о другом: как выйти из того темного оврага, куда он попал сам, добровольно? Подумал и о Тимофее. Его в скиту Лаптем прозвали и не очень-то любили. Зосим сдружился с ним после одной совместной рыбалки. Знал его и раньше, но как-то не обращал внимания. Тогда от ледяного ветра, поднимающегося от реки, Зосим насквозь промерз. Тимофей окликнул его, позвал погреться у костра, налил черепок горячей ухи. Монах, хоть и был правой рукою Гермогена, работал, как все, от темна до темна. Тогда, на ветряном берегу, он молча чистил рыбу. Дело было обыденным, много ума не требовало. Греясь у костра, Зосим разговорился с Тимофеем, и тот рассказал о себе.

Тимофей Федорович Семихвостов родился в Нижнем Новгороде. Отец и братья его были купцами. Но Тимофея торговля не интересовала. Он решил идти в Макарьевский монастырь, постричься в монахи. Тамошний игумен Корнилий послал его учиться в Петербург, в духовную семинарию, после окончания которой Тимофея оставили при семинарии. Но молодой неугомонный иерей связался из любопытства с сектантами. Когда на секту начались гонения, Тимофей, предупрежденный верным другом (теперь тот дослужился до епископа), успел скрыться. После этого где только он не побывал! И постоянно, повсюду чувствовал себя ненужным человеком. В Оранский скит он попал ещё при Савватии, но старец по каким-то непонятным причинам не доверял ему. И тогда он пристал к Гермогену, который рвался к власти. Когда это ему удалось, Тимофей получил свою долю наград: Гермоген окрестил его «великим апостолом». Тимофей прочитал множество книг, знал три языка. Такой союзник игумену, конечно, и был нужен, ведь он сам грамотой не владел. Гермоген управлял людьми с помощью хитрости и коварства: кого ласкал, кого пугал, кого задабривал. Постоянно натравливал монахов друг на друга. Тимофей же был молчалив, из уст его нельзя было услышать ни единого слова. Скоро Зосим привязался к нему всем сердцем. Высказывал и открывал ему все свои сокровенные чувства. И тем не менее иногда задумывался: почему это Тимофей зачастую спрашивает, что он думает об игумене? Почему о покойном Савватии говорил плохо? Сотни вопросов лесными дятлами долбили голову Зосима. И не было на них ответа. Сегодня добавились новые …

* * *

В ските ходили слухи, что Гермоген, будучи келарем в Улангерском ските, умертвил не одного раскольника. Поэтому его боялись и оранские братья. Игумен никого не баловал, не приближал к себе. Когда его единственный сын уронил словечко в защиту новых церквей, Гермоген выгнал его из скита. Из всех святых он считал истинным только протопопа Аввакума, которого в Пустозерском монастыре сожгли заживо в срубе и который родился на берегу Волги, в местечке недалеко от их скита, в селе Григорове. В это село Гермоген ежегодно ходит на всеобщее моление… «Как и Аввакум, я не отступлю, — обещал он перед святыми иконами в церкви. — Скит свой сохраню в старой вере».

Однако поклонники двуперстного моления не были солидарны друг с другом. Этому были свои причины. Раскольников разделяли тысячи и тысячи километров. Скиты раскинулись от Соловков до далекой Сибири. Каждый жил по своим законам. Вместе с этим давила на них и внешняя сила: церковный синод, губернаторы, суды, местные помещики. Спасатели старых православных порядков были объявлены еретиками, их преследовали все, в чьих руках была власть. И многие не выдерживали: либо вставали на путь предательства, либо лишали себя жизни, разуверившись в главном деле жизни. Этому способствовали и сами раскольники. В одном селе за попытку креститься в церкви молодой женщине отрубили три пальца. В другом — нововеру вырвали глаз. И тут, в округе, каждый знал: попробуй скажи плохо про Гермогена — не жить тебе спокойно. Оранский игумен мстил каждому, кто вставал на его пути.

Среди провинившихся и попавших в немилость оказался и Зосим, который и не бунтовал вовсе, а только «потерял усердие к ежедневным молитвам».

Его позвали в «храм духовника», как называли домик Гермогена. Старец сидел под иконами, на голове черный клобук, на груди — золотой крест, в руках — тяжелый посох, украшенный разноцветными каменьями и резьбой. Все монахи в скиту, кроме Гермогена, носили штаны и рясы из грубого домотканого полотна, а под них надевали рубахи из конского волоса «для усмирения плоти». В «храм духовника» никого не допускали — он считался чем-то вроде небесного рая. Зосим, дрожа от страха, встал у двери. В помещении было дымно — перед иконами чадили двенадцать восковых свечей, источая аромат. На скамье вдоль стены сидели верные «апостолы» игумена. Их было четверо: Тимофей — «чистейшая душа», Марк мягкосердечный, Павел неподдающийся, Иона неподкупный. Зосим, встретившись с взглядом Гермогена, упал на колени.

Гермоген обратился к нему ласковым голосом, как бы его успокаивая:

— Приготовился, сын мой, раскрыть нам свою душу?

— Готовый я, — задрожал Зосим.

— К приходу знамения Господа готовый?

— Готовый…

— Хвалю, хвалю, — сморщенным ртом заулыбался Гермоген. Повернулся к своим «апостолам», спросил: — От души ли глаголит нам сей раб божий, а? Ведает ли он, в какой святой храм мы ввели его?

Павел — широколобый, сухонький старичок — поклонился духовнику и зашипел над ухом Гермогена:

— Святейший отче, у этого смерда душа чернее черного!

Гермоген перекрестился:

— Святой отец, огради нас от нечистого духа! Вразуми апостолов своих! — со своего места поднялся Марк. Под черной рясой худое, точно сухая хворостинка, тело, спина согнулась коромыслом. — Господь, спаситель наш! Помоги нам очиститься от грехов и избави нас от дьявола в образе человека. — Монах красноречиво посмотрел на стоящего перед ним Зосима.

По спине Зосима пробежал холодок. Не хотелось верить собственным ушам. Так это же суд над ним творят! А Зосим знал — редко кто оставался в живых после скитского подобного судилища. Таким образом и Савватия к кресту прибили. И вот теперь Зосим предстал перед ними…

Выслушав Марка, старец строго обратился к Тимофею:

— Раб божий, Тимофей, скажи нам, о чем ты думаешь?

Тимофей мельком взглянул на Зосима и, согнувшись пополам, подобострастно произнес:

— Братия, восхвалим нашего духовного наставника за его мудрость и заботу о нас…

— Господь с тобой, отче!

— Дай, Господи, тебе здоровья!

— Пусть Христос одарит тебя Своими милостями…

Монахи с жаром крестились, клали поклоны и готовы были разбить лбы об пол.

Не славил только игумена Иона, которому отрубили в Соловецком монастыре пальцы. Иона культей правой руки долбил свой лоб и что-то бормотал.

Зосим молчал, с укоризной глядя в сторону друга. «Эх, Тимофей, Тимофей!..»

— Молодец, Тимоня! Порадовал! — Гермоген красным глазом зыркнул в сторону «апостолов». — Скоро, возможно, я тебе посох свой пастырский да крест золотой передам.

В келье повисла внезапная тишина. Тимофей стоял, разинув рот. Что это? Игумен его испытывает? Им овладела паника: так и не сообразив, как ответить Гермогену, Тимофей заскулил, как лиса, попавшая в капкан.

Павел, словно ото сна очнувшись, завопил:

— Бесы! Бесы рядом! Изыди, нечистая! — и стал, крестясь, пятиться от Зосима.

— Во имя Отца и Святаго духа!.. — дрожащим голосом шептал молитву Марк.

Иона резво вскочил со своего места и спрятался за черную спину игумена.

У Зосима потемнело в глазах, и он лишился чувств…

Гермоген не обращая на него внимания, повернулся лицом к иконам и сердито бросил:

— Вяжите колдуна!

Сталкиваясь и давя друг друга, «апостолы» кинулись на Зосима.

— Рот ему тряпкою заткните! — приказал игумен, при этом сурово взглянул на Тимофея. Теперь он был не слабосильный старик, каким любил показывать себя перед монахами, от злобы у него расширились ноздри, и, казалось, даже рост увеличился.

Зосима прислонили к стене, руки вставили в железные кольца.

Свечи потушили. За уходящими со скрипом захлопнулась дверь.

* * *

Четверо дней и ночей Зосиму показались вечностью. Связанные кисти рук одеревенели так, что он их не чувствовал. Онемело и его тело: ни сесть, ни лечь. Мучила жажда. Позвать на помощь некого. Последний друг его, Тимофей, и тот предал. Наконец опять заскрипела дверь. Вошел Гермоген. Ткнув пленника посохом, спросил:

— Не сдох еще?

Зосим в ответ только застонал.

— Заруби себе на носу, еретик, да хорошенько: я не таких ломал, на колени перед собою ставил. Понял? В Улангерском монастыре вельможи у меня в ногах валялись. А ты, гнилой пенек, меня обвинять вздумал!

— Пей, пей кровушку мою, может, насытишься. — Зосим почему-то совсем не чувствовал страха. — Скольких людей ты погубил, изверг. А Богом оправдываешься! На том свете тебе это зачтется. Сам Савватий допрос тебе учинит.

У Гермогена изо рта брызнула пена:

— Скорее сам отправишься к Савватию в гости.

— И то верно: ты, Гермоген, в другое место попадешь, прямиком в ад. Взгляни на себя, сатана! Рога свои видишь?

Гермоген изо всей силы стукнул его посохом по лицу. Дверь за ним снова громко скрипнула.

Боли Зосим не почувствовал, хотя из разбитых ноздрей и зубов брызнула кровь. Теперь он думал о том, зачем люди, подобные Гермогену, живут на земле? Ему бы, божьему человеку, добро творить, а он Бога затмил, себе поклоняться заставляет. Нет, такая вера Зосиму ни к чему! Да и не только ему. Остальным тоже. Только что толку сейчас от этого прозрения? Может, и жизни-то на один вздох осталось?.. Под утро, когда скит видел свой десятый сон, в «храм духовника» ввели и Тимофея. С двух сторон его тянули за веревки Марк и Павел. Привязали к стене напротив Зосима, где также были прибиты железные кольца.

— Друга к тебе привели, чтоб со скуки не умер. Двоих вас крысы, думаю, не съедят. Криками своими станете их отгонять, — съехидничал Марк.

— На свою голову лаешь, пес поганый, — буркнул Зосим. — Гермоген и до вас доберется, подождите…

Когда «апостолы» ушли, Зосим бросил Тимофею:

— Вот теперь я понимаю, почему тебя так прозвали — лапоть ты и есть лапоть.

Тимофей грустно опустил голову, не зная, что ответить. Конечно, ему было очень стыдно, но разве от этого легче теперь?..

* * *

В Оранский монастырь Григорий Козлов попал уже под вечер. Ульяну оставил на попечение кужодонской родни — в мужском ските ей делать нечего.

Возле широких ворот монастыря — часовня, а рядом кладбище, густо заросшее кустарником. С краю — бревенчатая церковь, построенная из могучих бревен. К темному лесочку в два порядка вытянулись келии монахов, как птичьи гнезда, сплетенные наспех. На колоколенке бил колокол, лаяли собаки.

Григорий Миронович остановился перед самой большой кельей, служившей для приезжих гостиницей, распряг лошадей. Тут, как из-под земли, появился молоденький монах и сообщил:

— Если вы к старцу Гермогену, то он, изволите знать, на вечерне. Пойдемте, я провожу вас…

Вошли в церковь. Скромная снаружи, изнутри она была пышно убрана. На стенах висело множество икон, великих и малых, даже с оконных проемов смотрели лики древних святых. Богатый, искрящийся золотом иконостас с дорогими иконами освещался множеством свечей и лампад, вокруг которых плавали голубые дымные колечки. На клиросе пел хор. Игумен стоял перед аналоем в блестящей искрами желтой мантии. Широкогрудый, широкоплечий, седоволосый старик, густая борода его свисала до пояса. Своим густым басом он начинал молитву, а хор подхватывал:

— «Благослави еси, Господи, научи мя оправданиям Твоим…»

Управляющий терпеливо достоял службу, слушая певчих. Это было единственное, что привлекало его во всем этом лицедействе. Он всегда искренне верил только в богатство, дающее власть над людьми. Вера в Бога была, по его мнению, этими же богатыми и сильными мира сего придумана, чтоб держать в повиновении «овечье стадо» — не зря так в Святом Писании простой народ называется.

Когда служба закончилась, игумен увидел пробирающегося к нему сквозь толпу монахов Козлова. После обычного, как всегда, теплого приветствия Гермоген громко объявил:

— Чистосердечнейшие жители нашего обителя! Возрадуемся: сегодня к нам явился сосед наш, управляющий графини Сент-Приест, который всей душою верит в благочестие старой православной веры. Уважает старые традиции. Поклонимся же ему за его радение и пожелаем доброго здоровья и долгих лет жизни!

Монахи дружно поклонились до полу. Гермоген махнул рукой — все пошли к выходу. А Григория Мироновича он взял ласково за локоть и сказал:

— Потрапезничать не погнушаетесь со мной, милейший?

Гость только кивнул, от переполнивших его грудь радостных чувств он забыл все слова.

«Пять рублей маловато будет, — подумал он про себя, — пожалуй, десять дам…»

А когда Гермоген упомянул о его усопших родителях и о своих молитвах во спасение их душ, у Григория Мироновича и вовсе на сердце потеплело. «Двадцать рублей не пожалею», — твердо решил он и, сунув в карман руку, извлек бумажник. Протянул деньги Гермогену. Старец быстро сцапал их и спрятал в недрах своей рясы.

Келарь Еремей, который был жителем села Кужодона, семенил вслед за игуменом. Неожиданно он шепнул Козлову на ухо:

— Если б знали твои односельчане, как ты денежками-то швыряешься, не поверили бы!

И ухмыльнувшись тихо в рыжую жидкую бороденку, исчез в темноте, как растаял.

* * *

По пути в трапезную игумен вдруг спросил своего гостя:

— Слышал я, в селении вашем Кузьма-пророк какой-то объявился, будто мордовских богов проповедует?

Григорий Миронович неохотно стал рассказывать об Алексееве: сам он не вникал в это дело, да, честно говоря, и не понимал ничего в речах Кузьмы. Чувствовал только, что добром это не закончится, плачет по смутьяну острог или даже виселица.

Гермоген выслушал внимательно и сказал:

— Нынешние церкви, сам знаешь, я не признаю, новые церковные уклады и книги не жалую. Ими русскую душу не осветишь. И все же, думаю, он, этот Кузьма Алексеев, власти не божеской, а собственной хочет. От этого эрзянского жреца нам, истинным правоверам, добра не перепадет. Мудрецов на Руси всегда было много. И не наша это забота, сосед дорогой.

Григорий Миронович игумена не слушал, думал о своем. Из Петербурга пришло письмо, в котором графиня Сент-Приест опять требует денег. Целую тысячу рублей! Откуда он возьмет столько? Собрать с селян? У них за душой и копейки не найдешь. В прошлогоднее дождливое лето весь урожай сгнил на корню. Если только домашний скот продать…

В трапезной Григория Мироновича усадили напротив Гермогена. Еремей и трое «апостолов» съежились по его левую руку. Марк прочитал краткую молитву, все перекрестились и принялись за похлёбку, которую принес худощавый невзрачный монах: каждому свою миску.

Григорий Миронович до смерти проголодался и с жадностью набросился на еду. Гермоген приторным голоском обратился к нему:

— Может, красной рыбки приказать принести? Губы посолить, а?

— Спасибо, святой отец. Не привык я к разносолам, — смиренно сказал Козлов, не поднимая головы от глиняной миски.

После того, как был съеден суп, Гермоген поднялся, помолился и первым вышел на улицу. На крыльце остановил Марка, приказал ему:

— Завтра к рассвету баньку истопишь. Да смотри у меня, сухие дрова чтобы были, без угару. Для мягкого парку квасу доброго припаси. Не забудь венички березовые.

— Всё будет, святой отец, — Марк торопливо удалился.

Гермоген обратился к Павлу:

— Пока мы по чистому воздуху прогуливаемся, самовар поставь. Чтобы хорошенько скипел. Понял? Мед в сотах принеси! И яблок.

Немного погодя, игумен привел гостя в большую горницу монастырской гостиницы. В середине ее стоял выскобленный добела длинный стол. В центре стола свистел самовар. Еремей расставлял угощения: соленые грибы, мясо вареное, резаные дыни, мёд, изюм, пряники, орехи.

— Я рад, соседушка, что ты к нам пожаловал, — прислонясь к широкой спинке мягкого кресла, улыбнулся Козлову Гермоген. — И обратился к Еремею, уже приказным тоном: — Налей-ка нам винца сладенького, — показал на узкогорлый кувшин в центре стола. — И вновь елейным голосом гостю: — Перед чайком понемногу, Григорий Миронович, не соизволите пропустить? Настойка облепихи, говорят, уж больно ядрена! — Гермоген пристально глядел, как келарь разливает по чаркам вино.

— Мне прямо неловко, святой отец. Хорошо ли — в ските-то пить?.. — Григорий Миронович аж растерялся…

— Мы, сосед, гостей всегда хорошо встречаем. Конечно, разносолов мало, амбары наши полупустые… Кто чего привезет, тем и гостей потчуем., — слащаво лопотал игумен и вдруг, словно заметив чего-то, рявкнул на Павла: — Что я тебе давеча наказывал, ворон корчуровский? Где икра, которую из Поморья прислали?!.

— Тык… тык… приказа твоего не было, — попятился к двери «апостол».

Гермоген уже как будто забыл про икру, угощал, не переставая:

— Не попробуете ли грибочки, нашего, собственного засола… А вот мясцо — нежная зайчатинка… В наших лесах этого добра — не ленись, лови!

Выпили по стопочке, принялись за грибочки, закусили квашеной капустой, сдобренной конопляным маслом.

— Святой отец, а что сам-то не пьешь? — Григорий Миронович кивнул на нетронутую чарку.

— Чин не позволяет, сын мой! По уставу вина нельзя иноку употреблять, дьявольский это соблазн на пути к праведной жизни.

— Да за святость твою, отче, Господь тебе и не такой грех простит.

— Хорошо сказал, Григорий Миронович! Истинно хорошо… Ну а если не простит, то пусть на тебя сей грех запишет. — Смех забулькал где-то в глубине горла Гермогена. Он подмигнул Козлову, перекрестился и лихо опрокинул в себя наполненную вином чарку.

«Апостолы» и гость последовали его примеру.

Вернулся Павел и сообщил: монахи наловили свежей рыбы, варят уху, скоро принесут.

— Бог им в помощь. Не оставили старика без внимания. Да и тебе, Григорий Миронович, после долгой, утомительной дороги наваристая ушица очень кстати оказалась бы. Садись, отец Павел, в ногах правды нет. Выпей-ка полстаканчика за нашего доброго гостя. Двадцать верст отмахал, чай, устал, притомился.

Наполненную чарку отец Павел высосал до единой капли и даже без закуски, все смотрел, как собравшиеся хватали с огромного блюда куски мяса — зайчатину и лосятину, дышащие ароматным паром. Снова выпили. Тут и уху принесли. Дух от нее шел — язык проглотишь! Котелок в миг опустошили, резво стуча ложками.

Григорий Миронович и изюмчик попробовал, и мед сотовый.

Над историей грехопадения Адама и Евы «апостолы» долго зубоскалили. Даже безъязыкий Иона от смеха куском рыбы подавился.

— Уймитесь, ироды! — остановил вакханалию игумен. — Не согреши женщина единожды, вас бы и на белом свете не было…

Все присмирели, а Григорий Миронович, чтобы перевести разговор, спросил:

— Как дела вашего скита идут, святой отец?

— Скит наш, сам видел, не маленький, и мне, старику, обо всем приходится заботиться. О жилье постоянно думаю, об одежде и пище. А кто за табуном лошадей да за стадом коров смотреть будет? Опять-таки я. Быть главою братии, думаешь, легко? Да если б знал ты скитскую жизнь — волосы б встали дыбом! Не бывает, конечно, и без греха, чего там говорить…

Прислуживающий гостям монах внес осётра с тертым хреном. К нему — большой кувшин квасу. На новую закуску кинулся один Иона. Друзья его уже бодали носами стол.

— Батюшка, дозволь, я их разведу по кельям, — обратился к игумену Еремей, хотя и сам еле стоял на ногах.

— В самом деле, разойдитесь, братья, по местам, а то, гляжу, совсем человеческий облик потеряли… Ох, слаб и грешен человек — вместилище порока!

Когда келарь уволок пьяных и в трапезной воцарилась тишина, Григорий Миронович спросил о брате.

— Как Зосим-то, прилежно Богу служит? Да здоров ли?

Гермоген долго молчал, словно припоминая что-то. Оторвавшись от мрачных дум, ответил туманно:

— Мы, монахи, люди подневольные. Наша жизнь в руках божиих. Каждый день из церкви — в келью, из кельи — в святой храм… Как Бог попустит, так и живем. Так что с Господа весь спрос… — И, видя, что управляющий опять хочет задать вопрос, сказал: — Утро вечера мудренее… Теперь отдыхать, гость дорогой, отдыхать. — Гермоген, кряхтя, поднялся из-за стола.

* * *

Согласно раскольничьему уставу, париться в бане монахам не разрешалось. Как и купаться в речке или где-либо. Открыть обнаженное тело — грех большой, а вот ходить грязному-неумытому, значит, подвергать свою плоть испытанию. Не люби свое тело, истощай его постами да коленопреклонениями денно и нощно, носи вериги тяжелые, терпи болезни — вот что наказывали блюсти греческие патриархи, чьи обычаи когда-то были привезены на русскую землю киевскими князьями. Однако у русского народа искони свои традиции. И одна из них: попариться в жаркой баньке с душистым веничком в руках. Приверженцами этой народной традиции были новгородские священники. За ними уж и другие осмелились. В том числе и Гермоген. В ските ему построили баню. Туда посыльный монах привел Козлова вскоре после обеда. Пол предбанника был застелен мягкой душистой травкой, стоящие вдоль стен скамейки выскоблены добела, на стенах — множество веников, дубовых, березовых, липовых, с добавками из трав. Внутри бани — тоже скамейки, двухъярусный полок, кадки с водой, лохань с квасом. Парили Григория Мироновича два молодых монаха. На нем уже два веника истрепали, хлеставши, а эрзянин все кричит:

— Пару давай, поддавай еще пару!

Парни на дикие камни в каменку квасу плескали ковш за ковшом, ковш за ковшом. И березовый веник сменили крапивой, пропаренной в мятном отваре.

Григорий Миронович только мычал от удовольствия. И, наконец, не выдержав, бросился в предбанник, где стояла огромная бадья с холодной водой. Он перевалился через край, с головой окунулся:

— У-у-х! Хорошо! Как жить-то хочется, братцы!

Вскоре он опять лежал на раскаленной лавке, а монахи опять охаживали его вениками с двух сторон.

— Хо-ро-шо!..

Четыре раза нырял Григорий Миронович в бадью с холодной водой, четыре раза забирался на полку… И выпил за это время четыре ковша квасу.

После бани Козлова позвали ужинать. Теперь он сидел за столом только с келарем и Гермогеном. Об остальных Григорий Миронович спросить не решился. Ели пшенную кашу, жареные грибы, запеченную в тесте щуку, блины с черной икрой, кисель из калины. Опьяневший от еды и бани, Козлов на мягкую постельку свалился после этого замертво.

Утром к нему зашел Еремей и повел показывать обитель. Но сначала зашли в уже знакомую трапезную выпить чаю. К чаю подали кагор. Настроение у Григория Мироновича заметно улучшилось. Смотреть кельи он пошел с удовольствием. Однако, когда вышел на свет из очередной темной норы-кельи, он поскучнел.

— И все у вас так маются? — спросил он по-эрзянски келаря.

— Нет, не все. — Признался Еремей. — У богатых монахов келии побольше. Есть даже в две горницы. Здесь даже бывшие помещики и купцы проживают. Питаются они отдельно, на собственные деньги.

Еремей показал земляку конюшни. В одной из них держали лошадей для продажи. Спины высокие, бока крутые лоснились, одно загляденье… В развалюхе-дворе держали рабочих лошадей. Тяжеловесы, видать: могучие ноги, широкие зады. Перед конюшней — телеги, в стороне сложены друг на друга сани-розвальни. Еремей показал и тарантас на рессорах. На нем ездит сам игумен.

— У купца Строгонова прошлый год купили, — сообщил он.

Зашли в мастерские. В одной мастерили бадьи, в другой шили рясы и сапоги, в третьей писали иконы. И повсюду монахи работали не поднимая голов. Еремей позвал и на пасеку, но идти туда Козлову не захотелось. Неожиданно он спросил келаря:

— А почему к брату моему, Зосиму, не отвел меня?

Оцепенел от ужаса Еремей, не знает, что в ответ и сказать. Оглянулся, как вор, и прошептал:

— Обещай не выдать меня, земляк?.. Хочу помочь тебе по-свойски. В полночь, когда скит заснет, рысаков твоих вона туда загоню, — келарь показал налево, где белела березовая рощица. — Там, прикусив язык, ожидай. Мы с тобой люди одного рода-племени, друг друга должны выручать, сгрызут нас поодиночке… Гермогену — ни слова… Все опосля расскажу-объясню.

* * *

От той березы, на которой повесили Савватия и которая в прошлом году была расщеплена молнией, остался лишь голый ствол. На верхушке его Гермоген приказал прибить поперечную перекладину — получилось подобие креста.

В полночь, когда скит спал, Зосима подвесили на эту перекладину, прикрутив веревками руки и ноги. Гермоген не любил непокорных и собирался прилюдно наказать строптивого монаха, чтоб остальным неповадно было проявлять недовольство и несогласие с ним, хозяином скита. Вот уедет почетный гость, тогда и расправу учинять можно. Для сожжения монаха привезли воз сухих веток и старую солому. За одни сутки, повисев на березе, Зосим почернел так, словно его уже опалил костер. Глаза ввалились, нос вытянулся, заострился. В первый день монах не сдавался, все молитвы свои шептал, божьим судом Гермогену грозил. На второй день от жажды и усталости он потерял сознание. Хорошо, ночью пошел дождь и, накренив бороду наискосок, старик сумел утолить мучительную жажду, немного окреп, пришел в себя.

На третьи сутки к стоящей напротив него зеленой березе привязали Тимофея. Он ревел грудным младенцем, просил и умолял не отправлять его на тот свет, проклинал своих мучителей — «апостолов», которые были когда-то его друзьями. Когда те ушли, Зосим сказал ему хриплым голосом:

— Хоть помри по-человечески, достойно, раз уж жил, как Иуда…

Тимофей-Лапоть поднял голову, из широко открытого рта вырвалось булькающее: «Пп-рости…».

— Бог простит. Его моли о милосердии.

— Прости, прости… — еще долго бормотал Тимофей, пока тоже не провалился в беспамятство.

Зосим погрузился в свои прерванные думы. Он ругал себя, что раньше не ушел из скита, а только возмущался здешними порядками: «В тюрьме, братья, и то лучше!»

Чепуху нес, конечно. Свободу в тюрьме Зосим тоже не видывал. Он дважды побывал в остроге. В первый раз попал в молодости за службу Емельке Пугачеву. Выпустили через восемь лет — пошел в раскольничий монастырь в Поморье. За непокорство властям и Синоду монастырь закрыли, Зосима и еще десяток самых истовых раскольников посадили на пять лет. Затем Зосим (в миру Федор Козлов) веселым ветром из скита в скит кочевал. Когда ему эта судьбина изрядно надоела, вернулся в родимое Сеськино. Да и здесь хорошего оказалось мало: единственный брат, Григорий Козлов, встретил его неприветливо. Хотя и у Григория тесть и теща были старообрядцы и его заставили молиться двумя перстами, он не понял брата. Пришлось Зосиму искать новое пристанище. В Оранском ските шестой год мучается. Жизнь зря прожита. Ни друзей верных, ни родных, ни детей. «Устал я от земной жизни, знать, пришло время отправляться на тот свет. Забери меня, Господь, Спаситель рода человеческого, открой врата в царство небесное», — молился Зосим, когда сознание ненадолго возвращалось к нему.

— Живой? — Кто-то изо всех сил дернул его за бороду. Зосим открыл туманные глаза, но не осознал, где он и что с ним происходит. Гермоген мучает? «Жгите дьявола каленым железом!» — доносилось до его ушей. Зосим закричал было, что он не дьявол, да губы не пошевелились. Впал в забытье. Когда очнулся, почувствовал: кто-то сильно трясет его за плечи. И знакомый голос спрашивает: «Ну, теперь ты все свои грехи искупил, старый дурак?». Зосим силился вспомнить, чей это голос, но не смог. Над головой его мерцали и покачивались огоньки — то ли свечи, то ли звездочки небесные? «Хорошо, очень хорошо, — с облегчением вздохнул Зосим, — Господь услышал меня, к себе забрал».

По лесной дороге неслась тройка отдохнувших на монастырских кормах лошадей. В тарантасе крепко спал завернутый в кошму старый монах.

* * *

Когда Зосим очнулся, над ним с глиняной чашей стояла крючконосая старуха. Седые волосы ее распущены, как у ведьмы, телом она дряхлая, горбатая.

— Где я, неужто в ад попал? — пересохшим языком облизнув треснутые губы, спросил Зосим.

— По раю бегаешь, — проскрипела старуха и к губам монаха прислонила чем-то наполненную посудину. — Это лекарство. Выпей, не умрешь, не бойся. Брат твой, Григорий, тебя сюда привез. Вылечи, говорит, а потом отпусти по вольному свету рыскать…

Густой напиток, похожий на сосновую смолу, издавал горьковатый запах. Зосим проглотил его, скривив губы. Положил поудобнее голову и стал рассматривать избу, в которой оказался. Перед дверью, в полутьме, подремывала глинобитная печь. К ней прижалась коротенькая скамейка. Печь топилась по-черному. Стены и потолок, как воронье крыло, черные.

— Так где сам Григорий? — обратился к старушке Зосим.

— Домой, конечно, на своем тарантасе укатил. Куда же еще? — прошамкала старая беззубым ртом.

Репештя

Летние ночи коротки: не успели звезды с синего подола неба исчезнуть, как уж восточный край его начинает светлеть, предвещая восход солнца.

А на Сереже слышны молодые голоса, смех, песни, то здесь, то там в темноте блестит свет костра. Сеськинская молодежь собралась в эту ночь, чтобы славить щедрое лето.

На девушках и парнях — венки из цветов и трав. Заводила местной молодежи — высокий русоволосый парень — опустил на воду широкую протесину, а на ней стоит, расставив в стороны «руки», соломенная кукла в золотистом соломенном сарафане и венке из ромашек и васильков. Это подарок Ведяве, покровительнице воды. Масторава, покровительница земли, Вирява, покровительница леса, и Норовава, покровительница поля, тоже получат свои подарки, чтоб уродились в этом году хлеба «соломой с оглоблю, с дугу колосом, с колядовую лепешку зерном».

Доска с соломенной куклой плывет по реке в лунном свете, а с берега слышится песня:

Пойдемте, друзья, в ржаное поле,

Пойдемте, друзья, в ржаное поле,

В ржаное поле,

В ржаное поле.

По лугам — в ржаное поле…

Много добра принесло нынешнее щедрое лето, но как его ни держи за руку, оно уходит. Скоро макушка лета осеннего пальца коснется… Впереди жатва, а там не до песен, будешь трудиться до глубокой ночи…

Глядели-поглядывали на небо молодые люди, ждали, когда по нему во всю прыть пробежит быстроногий лось. По словам стариков, в самую короткую ночь в году лось копытами своими счастье высекает всем, кто его видел. Однако ночь кончается, а никакого лося никто не видел. Только светлая дорога журавлиная тяжелым пулаем17 опоясала небесную талию. Да над самым лесом, там, где река прятала свои воды в тени густого леса, острым серпом выглянул молодой месяц. Он осветил развесистую иву на том берегу, свесившую свои ветви до самой воды. Казалось издали, что ивушка своими гибкими тонкими руками пытается достать отражающиеся в воде первые лучи солнца. Тихий ветерок помогает ей — вот ветви взлетели над водой. Но, увы, лучи исчезли в серебристой речной ряби. Не поймать их иве! А тут с криком «Пить! Пить! Пи-ить!» из зарослей осоки вылетели кем-то потревоженные утки. И опять тишина над рекой. Даже песня замолкла.

Сеськино просыпалось. Поначалу прокричал петух в крайней избе, за ним соседский. И гляди уж, закудахтали куры, залаяли собаки, замычали коровы. Муравьями засновали по дворам люди. Что и говорить, летний день год кормит. Даже самый малый ребенок знает: лето теплое проспишь — зиму холодную проклянешь. Зима-то обязательно спросит, что ты делал летом.

* * *

Оксе Кукушкиной Кузьма Алексеев зарезал овцу. Пока снимал шкуру и потрошил, возле него вертелся Никита, без конца задавая вопросы:

— Дядь Кузьма, почему батюшка Иоанн про эрзян плохо говорит? — вдруг спросил мальчик.

Алексеев не сразу ответил. Вымыл руки, разжег цигарку.

— Кто тебе сказал? — спросил он.

— Я сам слышал от батюшки. Когда монах Гавриил приходил. Ну тот, который в церковь всех креститься звал.

— И что же Иоанн говорил? — Кузьма выпрямился.

— Эрзяне, сказал он, точно осока на ветру. Куда ветерок, туда и их разумок…

— Даже так? — засмеялся Кузьма. — Ну и что этот рыжий монах ему на это ответил?

— Из осоки, говорит, мы рогожи крепкие плетем…

Не закончив мысли на полуслове, Никита бросился навстречу матери, которая вынесла бадью горячей воды для промывки овечьих кишек. Тут же к ним подошел Виртян Кучаев с внуками Сураем да Адушем. В руках у них наряженные палки, на плечах холщевые сумки.

— На Репештю18 собирайтесь! — вытянув гусиную шею, сказал Адуш, мальчишка лет десяти.

Окся ойкнула и снова побежала в избу. Вынесла картофельные ватрушки, поцеловала мальчишек.

— Растите большими, здоровыми пахарями да сеятелями добрыми.

— Смотрите, не опаздывайте, — запихивая в свою котомку ватрушки, сказал Сурай. — Священный дуб после взятия из него в полночь горящей свечки пламенем, говорят, пылает. И ты, дядь Кузьма, приходи, — повернулся мальчик в сторону Алексеева.

— Приду, как не прийти, — в добром расположении духа ответил Кузьма. В полночь он сам для освящения поляны посылал Виртяна и Филиппа Савельева. Для подобных дел они первейшие помощники, самые толковые.

Ребятишки обошли село вдоль и поперек. Повсюду их встречали желанно и радостно. В их сумки кто вареное яичко положит, кто сладкий пряник или пирожок румяный. Только к управляющему Козлову в хоромы зайти не решились, побоялись привязанного к воротам рычащего огромного волкодава. Да известно всем, что управляющий на моляны никогда не ходит. Не отпускает и сына своего, Афоньку. А уж про Ульяну, спелую невесту, и говорить не приходится — ту Григорий Миронович бережет пуще своих глаз.

Все село загудело:

— В Репештю, в Репештю!..

* * *

После ухода дяди Кузьмы Никита с большим куском баранины, который мать завернула ему в лопухи, — так в жару мясо дольше не испортится — собрался к отцу Иоанну. Батюшка скотину не держит, его кормит и поит всё село. Шагая по тропинке мимо большого пруда, мальчик вспоминал о дедушке. Второй месяц, как старик Видман покоится в земле, на том свете, а вот перед глазами Никиты он все еще как живой. Никита мысленно обращается к нему, рассказывает новости.

День жаркий, как раскаленная сковородка. Горячий песок под ногами жег пятки, по телу ручейками стекал пот. Вытирая его рукавом рубашки со лба и шеи, Никита остановился у мостков — хорошо бы искупаться! Но тут откуда ни возьмись — Афонька. Длинный и худой, словно оглобля. Желто-зеленые глаза сверкали по-кошачьи.

— Опять к попу иконы чистить торопишься, кукушонок? — поставил на тропку свою ногу Афонька. — Попробуй, пройди! Гони выкуп!

Никита испугался не за себя, Афонька ведь может отобрать у него мясо. И он решил соврать:

— За мною дядя Кузьма идет, наш сельский жрец. Я его свечи несу.

Голос у Афоньки сразу же стал добродушным:

— Не трусь, не трону! Осиные гнезда разорять пойдешь?

— А где они?

— Да вона! — Афонька показал в сторону козловских амбаров. — Там их видимо-невидимо.

— Хорошо, на обратном пути пойду с тобой, — пообещал Никита.

Отец Иоанн как раз оказался дома. На нем была надета совсем не ряса, в которой он постоянно выходил к людям, а холщовая рубашка. Мясо потрогал, понюхал, спросил недовольно:

— А мать почему сама не пришла, лень?

— Некогда ей, батюшка. К большому дню готовится. Вы разве не слышали — завтра на Репештю пойдем? Благословлять хлеб нового урожая.

— Слышал-слышал, не глухой, — скривил губы отец Иоанн. Он подошел к широкой бадейке, зачерпнул ковш воды, жадно выпил.

«Видимо, голова опять трещит с похмелья. Каждый день лопает вино», — подумал Никита. Ему не очень нравился и монах Гавриил, который и весною, и осенью не выходил из Сеськина. Однажды Никита, протирая иконы в церковном чулане, подслушал их разговор и понял: на дядю Кузьму они готовят какую-то жалобу. Голос Гавриила до сих пор в ушах бьет могучим колоколом: «Кузьму в тюрьму посадим, язычникам вдоль спины кнут жгучий пустим…»

— И мать, говоришь, на Репештю пойдет? Ну, Бог с нею…

Никита ушел с недобрым чувством. Проходя мимо пруда, опять наткнулся на Афоньку, выскочившего из ивняка. Никита уже забыл про свое обещание.

— Ну как, пойдем? — спросил Афонька. В руках его ковш воды и свежий веник из полыни.

— А это зачем?

— Там увидишь. Пойдем.

Дошли до заброшенного погреба. Когда-то в нем хранили картошку. Теперь в его бревнах осы свили гнездо. Афонька нашел под ногами ветку, подал Никите и сказал:

— Лезь в погреб, развороши гнезда, а я в это время водой их залью, чтоб не улетели. Понял?

— Угу.

Никита спустился в погреб, веточкой протыкал отверстия, осы зажужжали, поднялись над гнездом и давай жалить Афоньку, поливающего их водой. Афоньке ничего не оставалось, как бежать. Да разве убежишь от быстрых, как молния, ос. Вблизи погреба — крапивный овражек. Афонька — куда-куда? — и — бултых! — в этот овраг. Где не покусали осы, обожгла крапива.

Долго еще из оврага раздавались Афонькины вопли.

* * *

Священная поляна, Репештя, куда эрзяне собирались на моления, совершенно сказочное место: куда ни глянешь — древние, могучие дубы-великаны и в человеческий рост трава, в траве россыпь цветов. Верхушки дубов, казалось, достают до неба. Кряжистые стволы свои зарыли в землю пузатыми бадьями. Сколько раз громы небесные пытались вырвать их с корнем, сколько раз молнии секли их желто-зеленым своим огнем, но со своего места деревья не сдвинулись. На плечах своих тучи держат, ревущие бури-ураганы им нипочем. Иди-ка, поставь таких на колени!

На середине поляны из-под огромного, с мельничный жернов камня, булькал родник. Прозрачная вода текла в ближайший овражек, под горку, откуда река Сережа берет свое начало. Из овражка сперва выбивается робкий ручеек, затем в лесу оборачивается в маленькую речушку, а у села Сеськина она уже весенним половодьем разливается, торопит свои шумные воды в Тешу, а оттуда — в великую Волгу-матушку…

От родниковой воды ломит зубы, до того она холодна. Однако простуда никому не грозит. Наоборот, вода в роднике целительна. Нарывы, чирьи всякие, другие болячки заживают быстро. Превосходное лекарство от всех недугов! Над родником, который заботливо огорожен слегами, зеленым навесом встали четыре дуба, древних, кряжистых. Дремали, ветками своими лениво помахивали. Лет по двести этим охранникам. Жилистые, гнутые ветки их подпирали друг друга. На нижние, самые толстые ветки положены три широкие доски. К самому могучему дереву, которому эрзяне дали имя Озкс-Тумо19, были прибиты иконы со святыми ликами. На каждой полке стояли свечи. Под дубом с восточной стороны поставлен стол, накрытый белым полотном. Во время чтения молитвы, как обычно, Кузьма Алексеев смотрел на запад.

Дубы каждый год были очень плодоносны и богаты желудями. Желуди крупные, размером с яблоко, но их никто никогда здесь не собирал… Сколько хочешь их мни, топчи лошадьми, телегами дави, а вот собирать их, ни-ни! — за это за волосы оттаскать могут. Однажды один эрзянин из Кужодона, позавидовав, наполнил золотистыми желудями свою телегу, так на следующий день кобыла его двуногого жеребеночка ему подкинула. Да и в Сеськине был случай. Один старик взял да прошлогодние желуди собрал и поджег. Те не сгорели, а его дом со всеми постройками в небо костром вихрастым взлетел. Хорошо еще, старуху соседи успели вынести из горящей избы, а то бы обуглилась. В позапрошлом году, предпоследний поп-батюшка, вместо которого нынче отец Иоанн, в полночь в родниковую воду мешок золы сыпанул. Под утро церковный сторож, что пришел к нему звать на службу, нашел его посреди пола мертвым.

Давным-давно в стволе Озкс-Тумо кто-то сделал топором отметину — углубление. Теперь эрзяне в каждый свой приход сюда, на Репештю, в разросшемся дупле свечу зажигают. Это делают каждый раз, когда идут на большое, серьезное дело: медведя или лося валить, или лес рубить. Молодые ставят свечи перед своей свадьбой, старики — перед предстоящей кончиной. Все ожидали от священного дуба радости и счастья, добра и богатства, теплых зим и обильных урожайных дождей. Дупло, словно устье большой сельской печки — чернее черного. От постоянно горящих в нем свечей оно стало похоже на кузнечный горн. Дупло это с каждым годом росло и увеличивалось. Теперь в нем можно было стоять в полный рост. Можно было, но в него заходить никто не смел, это считалось страшным грехом. Священное дерево, освещенное изнутри, казалось суеверным людям восходящим солнцем жизни. Деды и прадеды их поклонялись силам природы: солнцу на небе, земле, лесу, воде — всему, что их окружало и от чего зависела их жизнь.

Вот и нынче сельские жители собрались у заветного родника, пригоршнями черпали студеную целительную воду, трепетно подносили к своим губам и пили, пили, благодарно вознося свои молитвы Мельседей Верепазу. О чем шептали они и просили от Озкса-Лисьмапри20 — знали лишь сами. Слышно было в лесной тиши говорливое журчание родника да веселый щебет божьих посланцев — вольнолюбивых птиц. Но грустинка уходящего, отступающего лета чувствовалась и здесь: бабочками порхали падающие с деревьев пожелтевшие листья, багровели земляничные поляны, один лишь красный клевер беззаботно приплясывал под ветерком.

Вот люди встали под дубом. Филипп Савельев зажег священную свечу. Огромное дупло засветилось от множества вспыхнувших в этот момент маленьких тонконогих свечек по числу древних богов.

На Кузьме Алексееве эрзянские праздничные одежды: руками жены шитые льняные штаны, белая вольная рубашка, которая подпоясана нарядным плетеным кушаком. На ногах липовые новенькие лапти, портянки белеют первым выпавшим снегом. Веревочки на них тонкие-претонкие, только при пристальном взгляде заметные.

С двух сторон возле жреца встали Виртян Кучаев и Филипп Савельев. Моление началось. Кузьма говорил о нынешнем годе, хвалил его. Жаловаться нечего, весна была теплой, лили благодатные дожди, по утрам выпадали обильные росы. Теперь же на полях густые хлеба колышутся. Рожь золотая совсем, колосья с палец толщиной. Высоки и яровые: ячмень, овес, чечевица, просо… Гречка, правда, еще низкая, но до прихода осени и она успеет созреть. Щедрыми на урожай оказались, по словам Кузьмы, сады и огороды.

— Мельседей Верепаз! — слышалось со всех сторон.

— Когда пшеничные снопы телеги давят, и они от тяжести скрипят, — рассказывал далее жрец, — а коровки наши нам вдосталь молока дают — все это Верепаза дар. Не будем забывать об этом, поклонимся Ему!

— Многие из нас, — продолжал Алексеев, — Христу молятся. Это дело, конечно, личное, каждый о своей душе заботится. Но все же нам, эрзянам, нельзя о собственных богах забывать. Им молились наши предки. Разве у Иисуса Христа найдется время для нас, эрзян? Разве Он знает о наших чаяниях? Слышал я от верных людей, что Христос чин с себя сложил. Другое дело — Мельседей Верепаз… Вот кому надо верить! Будет знамение: громыхнут двенадцать громов и на землю сойдет Давид с ангелами. Они будут судить мир. После этого на земле останутся только те, кто исповедует нашу веру. Все станут носить эрзянские одежды, чтить наши обычаи.

— Ух ты!!! — выдохнула толпа.

Закачалась листва на Озкс-Тумо, вспыхнула и ярче загорелась священная свеча в дупле.

— Эрзяне не будут пахать боярские земли, а будут жить свободно, в единой семье, помогая друг другу.

— О-о-о! — снова задрожала поляна от сотен голосов.

— Вся сторона эрзянская оденется в белые рубашки и праздничные платья… Все будут счастливы. Если все же пропадет наша вера Мельседей Верепазу, пропадет и язык наш родной. Молиться богам своим можно только на том языке, который нам дается с молоком матери…

Долго Кузьма объяснял односельчанам, что ждет их в будущем и как надо жить. Потом призвал всех, как и полагалось в день моления, вкусить жертвенной пищи. Загорелись костры, запахло дымом и мясом. А у костров снова разговоры о наболевшем. Алексеев опять терпеливо объясняет:

— Мельседей Верепаз всем необходимым нас наградил, да только беда, эрзяне: все засеянное и выращенное нашими руками сами возим в амбары графини Сент-Приест. — Кузьма повернулся в сторону жителей соседних сел — Сивхи и Тепелева — и только теперь увидел: среди них были и русские из Ломовки и Инютина, где хозяин князь Петр Трубецкой. — Барских амбаров да чуланов нам не переполнить! А тут еще кровососы управляющие последний кусок отнимают. Нашими трудами добытое в Нижний уходит да в Лысково. Там базары и ярмарки многочисленные наш хлебушек и другое добро в большие деньги оборачивают. А меха, которые добывают наши охотники, украшают одежды графини Сент-Приест. А мы по весне, чтоб не умереть с голоду, сережки березовые в хлеб запекаем… Кто же нас защитит, скажите на милость?..

С Репешти перешли на склон горы Отяжки, где были поставлены длинные столы. На них баранина в чашках глиняных, просяная каша с маслом, пироги с луком и картофельные ватрушки с румяной корочкой. Из толстопузых бочек лилось пенистое крепкое пуре. Выпив и закусив, помянув своих богов, собравшиеся вновь захотели послушать удивительные речи Кузьмы. Он забрался на пустую бочку и с жаром сказал, показывая рукой на столы:

— Все вы видите, как щедра наша земля. С сегодняшнего дня запомните: что вырастили мы на земле сами — все наше!

С закрытым ртом никто не стоял. То и дело раздавались голоса. Хотя и грубыми они были — старики мягко да приветливо говорить не умели — все равно в этих голосах слышалось наболевшее, искреннее:

— Хлебушек гнить на корню не дадим!..

— Густой ноне уродился ленок, если самим его на базар свезти — разбогатеем…

К западу клониться уже стало солнышко, лучи его мало-помалу стали угасать. Над ним белое облачко распушило длинный хвост по всему горизонту. Все росло и расширялось это облако и вскоре зелень лесов и золотые дали полей покрыло черным платком. Женщины с ребятишками уже давно разбежались по своим домам — слушать скучные споры-разговоры мужиков большого желания у них не было. А у мужиков — то ли от выпитого пуре, то ли от возбуждающих речей Кузьмы — силушка разыгралась. Решили побороться. Против Семена Кучаева поставили Игната Мазяркина. Оба широкоплечие, бойкие, ловкие в драках. Ни один не уступал другому. Быками ревели, взбрыкивали, босыми ногами рыли-топтали луг. Наконец Семен поднял Игната на себя и — хлоп! — бросил его на землю, навалившись всем своим телом. Игнат вытянулся и замер.

— Кучаев нарушил правила, — староста Москунин полез было со своей нагайкой на Семена, но старики не дали, встали на его защиту. К молодым парням лезть со своей правдой — круглым дураком останешься.

Семен протянул руку низвергнутому другу. Тот встал, стряхивая со штанов пыль и грязь, захохотал:

— Так будешь и дальше драться, на невесту свою сил не хватит!

Зерка Алексеева, во время борьбы стоявшая за спиной подруги, еще дальше отступила, покраснев, как мак. Тут Луша Москунина, грудастая старая девка, закричала:

— Пошли к Насте Манаевой под окошко! Вечер там проведем.

Молодежь дружно двинулась к селу.

* * *

Нынче Николке Алексееву исполнилось четырнадцать лет. Утром мать поцеловала его в розовые щеки, ласково сказала:

— С днем рождения, сынок! Расти сильным и умным. Будь нам с отцом отрадою, успокоением под старость лет, а сестрам — помощником…

Из села Кужодона приехала отмечать Николкин день рождения старшая сестра Нуя. Четвертый год как она замужем. Муж ее эрзянин, ростом с оглоблю, в охапке занес в избу капризного ребеночка.

— Дедуська, я лесных олесков тебе пливёз. Кусные! — уже на пороге закричал он Кузьме.

— Ой, внучок-внучок, мой боровичок! — Матрена выхватила из рук зятя малыша, затискала, зацеловала.

Из глиняного кувшинчика Кузьма налил зятю крепкой медовухи шипящей, сказал с улыбкой:

— Запомните, дети: от бражки бывает разум в растяжку. Кто любит рюмку, тот наденет сумку…

Девки прыснули от смеха, а Баюш ехидно спросил:

— А тогда зачем, тетяй21, на всех праздниках люди пьют бражку, а в церкви батюшка даже вино наливает?

— Если так у церковников заведено, значит, не за нами грех. Пей, содамо22, пока угощают!

— А ты слышал, Кузьма, отец Иоанн нас хлебушек благословить зовет? — не удержалась Матрена.

— А что, поля замуж выходят? — засмеялся хозяин дома.

— Кадилом длинным нечистые силы, говорит, разгонять будет.

Николка с сестрами вышел на крыльцо — в споры взрослых лезть им нечего. Солнышко уже к послеобеденному часу покатилось, в притихшем воздухе чувствовалась прохлада.

— Лето пройдет, опять зимние холода нагрянут. Эх, не люблю я зиму, от нее полгода скука, — потягиваясь, молвила Любава. Повернулась к сестре, спросила: — И сегодня что ли у Манаевой Настеньки соберемся?

Зерка передернула худенькими плечиками, словно не ей вопрос был задан вовсе, а кому-то другому. Вчера до самой глубокой полночи они с Семеном Кучаевым бродили по берегам Сережи, бросали в воду цветы.

А Любава не унималась, не обращая внимания на молчавшую сестру:

— И Уленька Козлова вчера выходила! Случаем, не подруженьку себе искать? Точно девица-лебедица: в желтом шелковом сарафане, бусы на ней не из речных ракушек, а из настоящего жемчуга. Хотела дотронуться — ударила меня по рукам. Вот коза!

Николке стало скучно, и он вышел в сад. Ой, что это такое? Кто-то забыл закрыть калитку в огород, оставив ее открытой настежь, и туда забрались куры, роются в огуречных грядках. Мать не станет разбираться, его за уши отдерет, уж как пить дать…

Комочками земли Николка стал выгонять кур, думая про себя об Уле: «Новую кепку и рубашку надену, отцовские сапоги обую, которые недавно мамка из Макарьева для меня купила. Тогда обязательно ей понравлюсь…»

Тут его окликнул отец:

— Пойдем-ка, сынок, глянем на рожь. Не мужицкое это дело, кур пасти…

Николка обрадовался. Подражая отцу, он любил шелушить на ладонях колоски и пробовать на зуб налитые золотом зерна: поспели те или нет. Да из сельских жителей кто, скажите, не любит выезжать на поля? В полях родимых вся их судьба. Поле, вот что было главным в жизни сельских людей. Кормило и радовало, как солнце радует землю своим ласковым постоянным светом.

* * *

Правда, радовали сельчан не только поля, но и леса. Какие только богатства они не таили! На всё Сеськино разнеслась добрая новость: пошли грибы! Все, от мала до велика, с кузовками, лукошками, плетеными корзинками разбрелись между деревьев. Дома не удержался и Лаврентий Кучаев: с сынами, внучатами двинулся понаведать любимые «грядки». Договорились меж собою, где встретиться, и разошлись. Семен с Арсением двинулись вдоль Рашлейки, по бережку, сам старик повернул Сурая с Адушем к большому густому леску, что у подножия Отяжки. В прошлом году оттуда он принёс для засола четыре кадушки белых груздей.

— В траве одни цветочки водятся да жучки разные. За мною шагайте, пострелята, да не забывайте, воробьиные мозги: грибы не любят беготни, — старик повел внучат к дубовой роще. Он верил, что под тонконогим подлеском должны быть дубовики. Но на заветном месте было пусто. Обойдя участок в роще вдоль и поперек, старик подумал: «Добрым грибам, видимо, не поспело времечко». Сделал еще кружочек, уже собирался было позвать внучат домой, как в овражке, рядышком, что был прикрыт ельничком, напал на тьму-тьмущую рыжиков. Долго стоял, раскинув в удивлении руки, словно боялся, что вспугнет дорогую находку. Грибы росли длинными рядами, тесно прижавшись друг к дружке, будто говорили между собой: «Вот пришли дураки к нам и стоят, разинув рот». Конечно, несведущий человек сразу же бросился бы их срывать. Только нет, деда Лаврентия не обманешь. Он приказал ребятишкам стоять и ждать его на одном месте, сам наклонился над одним грибочком, посмотрел, потрогал. Не выдержал, срезал один, губами чмокнул:

— Ах, хорош! Не зря к царскому столу ставится…

Срезанный под самый корешок гриб он протянул младшему внуку. Сурай, подражая дедушке, тоже поцеловал шляпку гриба.

* * *

Поспела рожь. Событие, которого ждет сельский житель целый год. Слагает о нем песни, былины, которые передаются затем из поколения в поколение. Умирают одни люди, на смену им рождаются другие, а по-прежнему приходит срок — и вот скошена рожь, связана в золотистые снопы. На ток солнечный доставлена, в ригу. Много разных песен об этом рассказывают. И постоянно в них тебя, рожь золотая, прославляют. Ой ты, рожь… По полям раскинулась безбрежным, неоглядным морем и нет тебе на земле ни конца ни края. Тихо шепчешься с кем-то о чем-то, отяжелевшая, усталая. Тучными, созревшими колосьями ты шуршишь, как шелк чистый. Ой ты, рожь…

… Кузьма Алексеев ходил вдоль края своего надела. Густая рожь трогала его руки, целовала в лицо, словно рассказывала ему, как ее земля кормит-поит. И у человека появилось желание рассказать ей о самом сокровенном, что лежит на сердце.

— Вот у кого надо учиться силе жизни, сынок, — показал Кузьма рукой на поле. — Видишь, какой рост, Николка!

— Вижу, отец, как не видеть. Однако боюсь я, что хлеб наш управляющий отберет. Долгов у нас уж очень много.

Что правда, то правда. Радость и в прошлом году была недолгой: хлеб осенью обмолотили, убрали, просеяли, а тут из Лыскова налоговики нагрянули. Опять пришлось в долги лезть, по сусекам одни мыши бегали.

Алексеевы видели, не одни они урожаем любуются — полсела сюда пришло. Старики радостно протирали ладонями колосья, говорили о жатве, с боязнью поглядывали на помутневшее в облаках небо. Того и жди, пойдут затяжные дожди, — все выращенное предадут гнили и порухе.

* * *

Давно разошлось по домам стадо. В темных избах, натрудившись за день, люди спали. Лишь молодые парни и девки собрались под окнами Насти Манаевой. И так каждый вечер, и весною, и летом. Настя овдовела три года назад, муж ее утонул в Сереже. Живет Настя со свекровью. Девки и ребята расселись на приготовленных для сруба бревнах и поют песни. Коренной запевалой в этом деле считалась Лукерья Москунина. Так много песен у неё — как подсолнечные семечки их лузгает. Сама Лукерья, точно нежеребая кобыла, но в ее сторону никто не поглядывал: родня вся ее слыла чахоточной. Хотя сама Лукерья — кровь с молоком, здоровее ее еще девку поискать, но людям рот не заткнешь.

После песни плясуны выходят. В рожок им играют, посвистывают. Семен Кучаев на гармони наяривает. Гармошку ему купил на Макарьевской ярмарке старший брат Гераська, который вот уже третий год работает у купца Строганова. Гармошка маленькая, на коленях помещается, да голос ее уж больно звонкий — за околицей слыхать. Поначалу молодые люди дивились этому, затем пообвыкли, гармошка стала привычной, без нее не проходит ни один вечер. Девчата, понятное дело, тайно любили гармониста, и чего скрывать, Семен и сам красавец — лицо чистое, кудри кольцами вьются, глаза голубые, ясные. Парень по Зерке Алексеевой страдает. Во время игры на гармошке накренит голову и украдкой поглядывает в ее сторону. А Зерке-то этого и надо. Сама к Семену не лезла, но и не убегала от него. В полночь, когда нет поблизости подруг, они остаются наедине. При людях свои чувства не принято показывать. Таковы здешние обычаи. В сегодняшний вечер за молодыми людьми увязался Николка. Сердечко его сжалось от горя: Уленька Козлова на гулянку не вышла. Сестра уже несколько раз прогоняла его домой, наконец Николка по знакомой тропинке пошел домой, а тут перед ним любимая девушка. Нарядная, серьги в ушах блестят при лунном свете.

— Ты куда это? — сорвалось с языка Николки.

— Ты не кудахтай, куда-куда! Куда хочу, туда и иду. Могу и с тобой…

У Николки от радости дар речи пропал. Остановились у крайней избы.

— Пойдем к нашему дому, там посидим, — предложила девушка.

— Папенька твой собак не спустит?

— Нынче он с Афонькой на пасеке ночует. Зосим с ними.

— Оранский монах в гости явился? — удивился Николка.

— Был монахом, теперь у нас жить будет. Скит оставил. — Вчера утром Уля слышала разговор нежданного гостя и отца. Отец прогонял нового пришельца, держать того в доме не хотел. Про это Николке она не сказала, конечно, сообщила только: — В скиту нелад идет. Гермоген, тамошний игумен, всех загрыз. Дядя Зосим сказал, что очерствела его душа от монашеской жизни, старость свою в Сеськине хочет провести.

За сельской околицей, миновав пруд, дошли незаметно до пологого склона Отяжки. Именно тут Григорий Козлов выстроил свой новый терем, отделившись от села. Вокруг терема — сад, окруженный высокими, стройными развесистыми липами. Навстречу пришедшим из калитки ринулись две собаки. Но узнав хозяйку, остановились и, скуля, через щель в заборе улезли в сад, где было, видимо, их логово. Но и там еще долго рычали и поскуливали, точно жаловались на свою молодую хозяйку, которая лишила их добычи.

Вошли в садовый домик. Уля зажгла свечку. Домик в две горенки. В маленькой — спальня, а в более просторной стоял стол, вокруг которого — широкие скамейки. В углу большой горницы — божница с иконой Богородицы.

— И вы матери Христа молитесь? — спросил Николка.

— Так папенька велит, — наклонила голову Уля. Робко пригласила гостя сесть за стол, сама устроилась напротив, заглядывая ему в глаза, словно искала в них что-то.

Николка, набравшись смелости, спросил:

— Что, нравлюсь я тебе?

— Нравишься, даже очень… — Уля сконфуженно наклонила голову, — только я боюсь, введу во гнев папеньку, он за богатым зятем гоняется… Да и с твоим отцом он никак не ладит… Твой родитель, говорит папенька, от Христа нас отлучает. Это великий грех. Так и мой дядя говорит.

— А он, дядя Зосим, этого Христа в глаза видывал? За одним столом с ним сиживал, как вот мы с тобою? — разгорячился Николка. — В чем вина эрзянских богов, зачем вы их на колени ставите?..

Уля думала про себя и не раз, отчего село раздвоилось: жители одного порядка в церкви молятся, другого — в Репеште. И сейчас не удержалась, спросила у Николки об этом. Тот долго молчал, наконец ответил:

— Бог небесный, как отец мой считает, один. Всемогущий и невидимый. В Репеште его душа. Она находится внутри старого дуба, на поляне Озкс-Тумо.

— Разочек хоть покажи мне, я посмотрю, где это.

— Ее увидит только тот, кто верит в силу нашего Озкса23 и в наших богов земных, — возгордился Николка.

Уля обиженно надула губы. Увидев это, Николка смилостивился:

— Ладно, приходи на Репештю с нами, увидишь. Вот закончится жатва, осенью опять Озкс проведем.

— Пойду, если возьмешь, обязательно.

Уля встала, из корзины у окна взяла яблоки, стала угощать гостя. Оба с хрустом ели и улыбались. Не заметили даже, как за окном собралась гроза, прогремел гром, горницу осветило синим пламенем.

— Ой, боюсь! — закричала девушка.

— Не бойся, бог грома добрых людей не трогает! — поглаживая девичью руку, успокаивал ее Николка.

— По-твоему, я девушка добрая?

— Ага! — тихо прошептал Николка.

Новый раскат грома заглушил слова его признания.

— Холодное молоко выпила, небось?

— Да, это… сами знаете, буренку мы недавно продали. Вымя у нее что-то испортилось…

— Иди ко мне садись, а то бабы расспросами замучают, — выручил соседа Кузьма.

На поле Кузьма с Николкой распрягли лошадок и, стреножив, пустили их на луг вблизи дороги. Мужики принялись косить рожь. Вначале шел Кузьма. За ним поспешал Филипп, третьим шел Николка. Рожь высокая, густая. Солома хороша и на подстилку, и на корм сгодится, а уж о зерне и говорить нечего. Оно — кормилец дома и основа жизни.

Женщины вязали скошенные стебли в тучные снопы, ставили их в суслоны. Только и мелькали их пестрые передники, яркие платки, да покачивались малиновые кисти Матрениного пулая. Николка остановился поточить бруском косу и встал было перед отцом, тот не пустил.

— Пятки тебе подрежу, не лезь, хребет успеешь наломать. За всю жизнь много травы и хлебушка придется валить. Не на себя, так на барина…

— Батя, а почему графиня Сент-Приест в наше село не заглядывает? — вытирая рукавом рубахи пот со лба, спросил Николка.

— Для чего сюда приезжать? Денежки ей Козлов во время доставляет. Соберет наши долги, да с прихватом еще кое-что, продаст в Нижнем на ярмарке — вот тебе и деньги. Графиня-то знать не знает, как хлебушек растет. Думает, наверное, что он сам в амбары попадает. Калачи у ней не переводятся, а, может, баранки да пряники сдобные, на меду да на сливках.

— Ну и разговор! — возмутился Филипп. — У меня живот к спине прилип, до смерти проголодался, целый каравай бы уплел, а не то, что пряники.

— Чего же молчал? — растерялся Кузьма.

— А вы меня не спрашивали, а самому как-то неудобно просить есть. Я всю ночь на реке рыбу ловил. Вернулся домой, гляжу, вы уже тронулись, перекусить не успел, — оправдывался сосед.

— Иди, в телеге найдешь что поесть, — сказал Кузьма и снова взмахнул косой.

Пока Филипп утешал свой живот, отец с сыном прошли еще один покос. К полудню участок наполовину был свален. По лицам мужчин градом струился пот, спины их гудели. В ожидании обеда присели отдохнуть, перевести дух. Николка, расстелив свой зипун, лег на спину и смотрел на синее безбрежное небо, по которому медленно плыли кучевые облака. Зерка ушла к ближайшему роднику за водой, отец пробивал свою косу.

— Видишь, какие они красивые, — Матрена показала мужу на участок, где гордо стояли снопы. Они были похожи на золотистые шалашики, внутри их и в дождь не промокнешь, так они густо и плотно расставлены. При сушке не упадет на землю ни одно зернышко.

— В нынешний год хлебушек у нас будет, — с явным удовольствием улыбнулся Кузьма. — И нам хватит, и подати уплатим.

— Хватит-то хватит, да как бы Зерка наша замуж не вышла. На свадьбу-то сколько надо, — беспокойно сказала Матрена. — И Любашенька соком наливается, — влюбленным взглядом показала мать на повзрослевшую девушку, которая в этот момент в березовой роще ломала ветки. — Как, сынок, у твоей старшей сестры есть жених? — обратилась она к Николке.

Николка ее не слушал, в голове его вертелся сорвавшийся с языка Ули вопрос: «Что, нравлюсь я тебе?»

— Что молчишь, язык отсох? У Любаши возлюбленный имеется, спрашиваю я тебя? — Подступая с большим черпаком к сыну, Матрена требовала ответа.

— Есть, есть! — Николка вскочил со своего зипуна и, хохоча, побежал к березовой роще.

Вскоре Николка с Любашей вернулись. Лицо девушки пылало и было в красных пятнах.

— Ох, моя родимая, да это что с тобой? — подбежала к ней встревоженная мать.

— Пчелы бешеными псами накинулись. — Любаша схватила кувшин с родниковой водой и стала умываться.

— Медку захотелось. Она ведь у нас сластена, — издевался над сестрой Николка.

— Намочи тряпицу и приложи к ужаленным местам, — посоветовал дочери Кузьма, а сам засмеялся: — Жениху тебя теперь и не узнать…

— Вам всё смех, а мне хоть плачь, — расхныкалась от боли и обиды Любаша.

— Пойдем, доченька, в шалаш, у меня там другое средство есть, быстро поможет. А вы, зубоскалы, наливайте себе похлебки, нечего зря время вести…

В шалаше Матрена намочила свой платок мочой, прислонила к лицу дочери.

— Так, детка, быстрее все пройдет. Полежи чуток и приходи обедать.

* * *

Кузьма чистил в хлевах у коровы и овец. Кидая в небольшое окошечко навоз, торопился: какая-то непонятная тревога подгоняла его, беспокоила с самого утра. С крыльца его окликнул Николка:

— Тетяй, гость к нам пожаловал!..

На крыльце Кузьма протер лапти, вошел в дом. Там его ожидал Зосим Козлов. Кузьма поздоровался и пригласил старика за стол. Матрена с дочерьми трепали в другой половине шерсть, Николка куда-то убежал, оставил их одних.

Зосим был сам не свой: спина сгорблена, как у старого волка, скулы вытянуты, волосы словно снегом запорошены. За шесть лет, пока Кузьма его не видел, Зосим сильно изменился. Видно, несладко в монастыре пришлось…

Зосим принялся жаловаться на своего брата Григория. Тот выгнал его на пасеку. Иди-ка поживи в диком дремучем лесу, от тоски околеешь, превратишься в зверя. Теперь Зосим с Кузьмою не пререкался, как раньше, чей Бог лучше, зато люто проклинал игумена Гермогена, про которого слышал много и Кузьма. Вот, к примеру, у князя Трубецкого купил Гермоген Кужодонский кордон и поселил там двух схимников. Ходили те старички-схимники в грязных лохмотьях по ближним селам и звали молиться двуперстием в новый скит, обещали жизнь райскую. Нет уж, дудки, теперь Зосима не обманешь, монастырские милости он испробовал. Однако, хоть на брата и сердился, но понимал, что только он один о нем заботится: от смерти спас, приют дал, хоть и в лесу. Пшена, муки привозит, наведывает его, с голоду не дает пропасть.

Кузьма слушал-слушал жалобное нытье гостя и не выдержал, сказал резко:

— Ты сам виноват, Зосим, в своих несчастьях! Зачем изменил нашей вере, свой народ предал? Вот теперь тебя, как пса шелудивого, и гонят все со двора — ни тем не нужен, ни этим.

— Прав ты, Кузьма Алексеевич, как всегда. Не зря тебя люди слушают. Вот и я к тебе пришел за советом. Примет ли меня общество, если вернусь?

— Общество-то примет. Да только сам-то ты готов ли постоять за наше исконное, древнее? Знаешь ведь, не жалуют наших богов сейчас власти, спокойно не дают нам молиться. Еще помнишь, наверное, как десять лет назад разорили нашу Репештю?..

В тот день Кузьма со своим отцом из Кужодона возвращались и, проходя мимо Озкс-Тумо, такое увидели, что волосы встали дыбом.

Прибывшие из Нижнего солдаты рубили топорами изображения богов, которым молились всем селом. Покровительницу лесов — Виряву — в щепки изрубили. На родник воз земли опрокинули. Даже Озкс-Тумо подожгли было, да хорошо, что пожар не занялся. Как ни просили Кузьма с отцом полицаев не трогать священное место, те свое черное дело не бросили. «Мы вам денег соберем, только Репештю не трогайте!» — на коленях просили со слезами отец и сын. Какое там! Полицмейстер Сергеев хохотал на весь лес: «Найдёте, дикари, чему помолиться, в лесу деревьев много!».

Потом четыре дня всем селом очищали поруганное, истоптанное место, чистили родник. С Видманом Кукушкиным Кузьма ходил за советом к главе Оранского скита, ныне покойному Савватию. Тот их успокоил: «Полицейские пришли и ушли, а вам здесь жить. Делайте по-своему». И теперь на поляне Озкса горят свечи, священный дуб еще крепче стал. А как же иначе? Пока народ жив, душа его жива — Репештя существует.

Кузьма часто сиживал у Савватия и всегда удивлялся, на него глядя: сам ростом невелик, слаб, а какая сила духа! Сколько любви пылало в его груди, сколько тепла и света сверкало в его глазах! Он не только Богу своему служил, он и людям свет нес. Кузьма у него многому научился. Евангелие впервые прочел, обсуждал, спорил, спрашивал у Савватия, чего не мог сам постичь. Игумен и о себе рассказывал, как к Богу пришел. «Жил я, — вспоминал старец, — одним днем. Носил офицерские погоны, катался в карете с собственным гербом. А вот душа моя молчала, словно мертвая: ни желаний, ни стремлений. Женщины меня любили, да и я их тоже. Однажды полк наш послали против Емельяна Пугачева. Молодой я был, бесстрашный, лихо саблей махал, не задумываясь, чьи головы летят. Когда восставших стали вешать на столбах и на деревьях, душа моя вздрогнула. Казалось, что я весь в крови… И оставил я службу, ушел в Улангерь, затем в Оран. После долгих размышлений понял: Библия не по словам Господа сделана, а ее сочинили люди, которые жили задолго до нас, в разные времена. Она учит нас, как жить сегодня». При этом Савватий нередко добавлял: «Не Библии верь, а восходящему над землей нашей солнцу. В Священном Писании слова — закон, а в настоящей жизни — солнце диктует порядок». И обещал старцу Кузьма: до последнего своего вздоха он будет вытаскивать людей из тьмы, возвращать им законы, которые учат любви и справедливости. «Живи для общей пользы, — учил старец. — Пусть река веры остановит мутные воды, и в твою душу прольется свет. Будут тебя за это подвергать гонениям — терпи, темнота людская побеждается не сразу. Взгляни на восток — там сверкает золотом солнце, в лесу же темным-темно, как в глубоком колодце. Не бойся темноты, гони ее от себя прочь, она непременно отступит…»

Савватий также научил Кузьму готовить лекарства из трав. Кузьма много раз видел собственными глазами, как змеи и разные гады испуганно шарахались от старца прочь, от его проницательного взгляда, как он свистом своим повелевал следовать за ним, что-то приговаривая. И змея лезла к нему за пазуху, выползая из-под ворота рубашки. Этому учился и Кузьма. «Все земные твари и все звери под человеческой рукою находятся, — учил Савватий. — Выше человека по разуму никого не было, нет — и не будет…»

Однако змею в человеческом облике распознать и победить Савватий не смог. Гермоген, подобно змее ползучей, влез в доверие и смертельно ужалил. Старик в одночасье скончался. На место его встал тот, которого Савватий считал своею правой рукой, верным другом. Однажды Кузьма ездил в скит, спрашивал о причинах смерти Савватия, только запуганные обитатели скита души свои перед ним не раскрыли. Об одном-единственном лишь услышал: Гермоген считает себя земным богом, и люди дрожат перед ним от страха. Гермоген, конечно, виновен был в смерти Савватия, да где найдешь правду? Да и не его это, Кузьмы, дело. Пусть монахи сами разбираются, кому служить. У него же своя цель: уберечь народ эрзянский и его веру от поругания таких, как Гермоген. Сейчас, слушая Зосима, Кузьма еще раз утвердился в правильности выбранного пути. Либо народ обретет прочную веру, либо окажется, подобно Зосиму, на перепутье. И это зависит теперь от него, Кузьмы Алексеева.

У Алексеевых Зосим задержался до тех пор, пока из передней не вышли женщины. Любаша с Зеркой пошли встречать стадо, Матрена занялась ужином. Гость нехотя поднялся со скамьи.

Кузьма все последующее время думал о Зосиме. Иногда они встречались. В каждый свой приход в село Зосим обещал вернуться в Сеськино. Обещание оказалось пустым словом. Проходили дни, недели, а отшельник так и не вернулся к людям.

* * *

Осень накрыла лес багряно-золотым пологом. Ночи стали холодными, и только днем на солнцепеке все становилось по-прежнему: порхали бабочки, цвели поздние травы, щебетали птицы.

Отяжка дремал в густом осиннике. Неподалеку на поляне стояла молодая тонконогая лосиха. Сегодня она не щипала травку, а рыла ногами землю, дрожа всем телом. Из-за деревьев показался молодой самец, тот, который уже несколько дней ходит за ней и с которым не раз вступал в драку Отяжка. Чуя соперника, Отяжка трубно заревел. Это было предупреждение молодому: дескать, проваливай, пока жив. Это одновременно был и зов. Самка слушала его, приподняв уши. Затем она снова стала рыть ногами землю. Казалось, еще минута, и лосиха кинется на зов. Только нет, она наклонила к земле свою морду и стала щипать траву. Тогда молодой лось смело вышел из-за высоких деревьев, закрутился вокруг нее. Ломая кусты, на поляну выскочил Отяжка. Голова его, увенчанная могучими ветвистыми рогами, качалась из стороны в сторону, нижняя губа отвисла. Молча, как привык, одним ударом он свалил молодого быка и, мыча, двинулся к лосихе. Та бросилась бежать в глубь леса. Сделав большой круг, остановилась на другой поляне. От спины Отяжки валил пар. Но отдохнуть ему не удалось. Из кустов на него кинулся молодой лось и вонзил свои острые рога в правую ляжку. Отяжка не ожидал коварного нападения и присел на передние ноги. Но пока соперник разбегался для нового удара, Отяжка успел развернуть свое могучее тело и встретил нападавшего во всеоружии: ветвистые рога молодого переплелись с мощными рогами Отяжки. И в лобовой атаке равных ему не было. Самка в сторонке щипала траву. Она ждала, когда победит сильнейший. Отяжка победил. Молодой бык, весь в крови, печально замычал и подался в овраг. Отяжка радостно метнулся в сторону самки, и та торопливо пошла ему навстречу. Потом они спустились в овражек и легли отдохнуть, положив друг на друга головы. Отяжка всю ночь, не смыкая глаз, сторожил свою новую подругу. Утром спустился к роднику, попил, посмотрел на отражение в воде и протяжно замычал. Из-за деревьев на его зов выбежала самка, торопливо и страстно. Морды их соединились в одно целое…

* * *

Настя Манаева простоволосая, в одной рубахе, слонялась из угла в угол, лениво решая: еще поспать или лучше поесть. Тут, пустив в избу клубы морозного воздуха, вошла ее мать, бабка Охима. Лицо бледное, руки дрожат.

— Идут! — крикнула и повалилась на лавку.

— Кто идёт? — потягиваясь всем своим сытым телом, спросила Настя. Вчера до самой полночи молодые люди у нее в избе раскидывали бобы. Ей самой несколько раз выпало: зимою нынешней найдется ей жених.

— Бургомистр Петр Симеонов со сборщиками податей ходят по селу. Из изб выносят что под руку попадет. — Бабка Охима плакала и причитала: — Скоро до нас дойдут! Последнюю седелку, боюсь, отберут. Ироды…

Когда-то Настя с мужем мечтали обзавестись лошадью. Седло, как и положено, приобрели заранее. А потом муж утонул, не до лошади стало. А седло так под кроватью и лежит, своего часа ждет. Куда его спрятать? За божницу не сунешь. Хорошо, мать надоумила:

— Привяжи на спину, милая, оттуда уже не достанут!

Свекровь со снохою не успели опомниться, как с шумом вошли непрошенные гости. Первым порог перешагнул Петр Симеонов. Поклонился, помолился почтенно на божницу, где стояла всего лишь одна иконка, грубо спросил:

— Пошто не платите долги-то?

— Да долг не волк, Петр Анисимович, в лес не убежит. А хлебушка-то и самим не хватает до весны-то. Сами-то мы со снохою какие пахари? — принялась оправдываться бабка Охима.

— Кто возле вас отирается, кто поет да пляшет, с тех плату берите. Ногами своими молодецкими все углы, гляжу, перетёрли, — бургомистр тяжелыми, припухшими глазами рассматривал половицы.

И тут Ефим Иванов, сотник, Насте под нос кнутовище сунул:

— Чуешь, чем пахнет?

Настя заскулила. Бургомистр прошелся по избе. Лысковский писарь на столе разложил свои бумаги.

— Денежных долгов у них много? — спросил писаря Симеонов.

Тот глянул в свои бумаги:

— Два рубля и двадцать копеек.

— Корова, считай. Иди, веди нас во двор, русалочка моя, красавица, — бургомистр повернулся к Насте, которая все скулила. — Показывай, на сколько пудов за лето теленка вытянула.

Бабка Охима брякнулась на пол, навзрыд запричитала:

— Не раз-о-о-ррь! О, Господи!

И Настя поступила бы так же, да спину не согнуть, седло мешает. А тут любитель женского пола, бургомистр, от наплыва чувств изо всей силы хлопнул молодайку по спине и — ой-ой! — стал дуть себе на пальцы. Не по мягкому месту попал, а по седелке.

Очкастый писарь понял, в чем дело, весело заржал:

— Надо было теленка на спину-то привязать. Может, не нашли бы. А теперь давай веревку, уведем вашу скотинку.

Иванов, сцепив зубы, бросился к двери: помахать кнутом для удовольствия не дозволили. Такие бы коленца отмочил по женской спине — для того он и сотским назначен.

Мать с дочерью еще долго вопили, а им отвечал жалобным мычанием выведенный со двора теленок, который был куплен весной в надежде вырастить корову.

Когда поднимается Волга

У князя Грузинского в верхних и нижних этажах барского дома тишина и покой. Если кто-то даже пройдет по устланному коврами коридору — все услышат. Слуги ходили на цыпочках.

Вот и нынче, только хлопнула дверь внизу, слуги уже знали: хозяин вернулся домой. Экономка Устинья, старая дева, давно служившая в княжеском доме, вышла ему торопливо навстречу.

— Господи помилуй, батюшка ты наш, наконец-то явился! Княгиня ждет-не дождется тебя никак, а тебе, Егор Александрович, заботы уездные, видно, дороже жены?

— Ты меня учить вздумала, старая ворона! — ощетинился Грузинский.

Но экономку не запугаешь, она дальняя родственница княгини и та всегда на ее стороне. Жилистыми худыми руками Устинья поправила чепец и продолжила свое нападение:

— Куды уж мне, убогой. Ты у нас, батюшка, сам умен. В конторе злобу свою не выместил ни на ком, так давай на ближних своих вытряхивать.

Князь сердито сопя, сам, без посторонней помощи, стал снимать камзол, да вдруг пошатнулся, захрипел, и, если б не Устинья, упал бы посреди ковра. Лицо его покраснело, стало цвета вишни. Ноги не держат, он повис на экономке. Та кое-как усадила хозяина на мягкую скамейку. Он наконец перевел дух.

— Ой, кормилец ты наш, да что это с тобой? — всплеснула руками Устинья. К ней вернулся дар речи и, открыв дверь в людскую, крикнула властно:

— Мефодьевна!!!

Спустя минуту, из двери показалась сухощавая рослая женщина, черноглазая, черноволосая и растрепанная. Вдвоем они захлопотали над князем. Перевели его в спальню, раздели, уложили в постель. На лоб положили мокрую холодную тряпку, напоили горячим травяным настоем, а потом, стоя в сторонке, смотрели, как лекарь Шольц пускает «дурную» кровь. Егор Александрович, укрытый теплым одеялом, окруженный вниманием и лаской, наконец уснул.

Наталья Мефодьевна присела возле мужа вышивать. Но это занятие ей скоро надоело. Она встала, подошла к окну и, теребя на белой шее гранатовое ожерелье, задумалась. Ожерелье — подарок отца родимого, графа Толстого, отлично поднимало настроение. Ежегодно ко дню ангела он чего-нибудь да подарит, пришлет любимой дочери. Ожерелье ей очень нравилось: камни — крупные, с орех, рубинового цвета. От них теплом и покоем веет. Давние думушки свои Наталья Мефодьевна из головы выбросила. Чего понапрасну мечтать? Надо жить так, как приказывают муж и положение в обществе. И она привыкла, как обычно привыкают напуганные дети капризные: сначала руками-ногами дрыгают, а затем, когда получают желаемое, успокаиваются. Иногда, правда, княгине хотелось упорхнуть из этой глуши, из этого незнакомого Лыскова, где, кроме лапотников бродячих да Волги широкой, ничегошеньки нет.

От себя куда убежишь-то?.. В позапрошлом году, было, в Петербург собрались, на новую матушку посмотреть, полюбопытствовать. Но князь передумал, не поехали. Сказал, что пустая трата денег. Это разве причина? Разве у князя денег да лошадей мало? Почему, в самом деле? Когда с этим вопросом обратилась к Устинье, та, как всегда смело и честно, ей сказала: «Пустобрюхая ты, милая, оттого и муженек на тебя в обиде ходит».

Четвертый год, как Наталья замужем за князем Грузинским. Ни любви меж ними, ни общего дела, ни детей. Разве это семья? После смерти родимой матери отец сунул ее князю подмышки — живи, как знаешь, а сам себе молоденькую жену нашел. Для чего отец женился, спрашивается? Играть в жмурки? Седьмой десяток ему, о смерти пора думать, а он…

Муженька дочери тоже сыскал немолодого. Князь детей себе просит, да от кого понести, пусть посоветует? Ни объятий сердечных от него Наталья не знает, ни душевных, утешительных слов. И дом их, как холодный темный подпол — ни света, ни радости…

Проснулся Грузинский, заворочался в постели. Наталья подошла к нему, поправила одеяло. Князь взглянул на личико жены из-под локтя. Пойми, что в его блудливых туманных глазищах, — улыбка или злонамеренность? Наталья Мефодьевна аж отшатнулась от гнева, исходящего из глаз мужа. Выпрямилась, пошла к двери. Ее остановил окрик:

— Остановись, княгиня! Что ты меня бросаешь? — Схватил ее руку, однако с места не встал. Вспоминался увиденный сон. Будто гнался за ним лось, могучий, рогатый. Вот-вот догонит: хрипит за спиной, ревет. Тот самый лось, встреченный в прошлом году. Лосиху они свалили, а быка только ранили. Сохатый было кинулся на Егора Александровича, но отчего-то вдруг круто повернулся и ударился в лес. Тогда они, четверо охотников, кинулись следом, да разве четырехногий даст себя догнать?! Вот теперь лось во сне его сам преследует, бегает за ним. К добру это или нет?..

— Ну что, прошла лихорадка твоя? — спросила, нагнувшись над ним, княгиня.

— Полегчало, слава тебе, Господи! По дороге из Нижнего оглобля сломалась, пока мужики заменяли ее новой, промерз я и устал.

— Сколько раз тебе говорила, зачем тебе дальние поездки? Или в Нижнем чиновники пропадут без тебя?

— Так дела ведь, матушка?.. Не забывай, я предводитель дворянства губернского…

— Послал бы кого. Вот хоть бы его. — В это время вошел управляющий Платон, их верный караульный пес. Взгляд колючий, на лету воробья убьет. Поклонился хозяину, сообщил новость:

— Купец Строганов приехал. На трех крытых повозках. Рысаки рядком запряжены, как лебедушки.

— Не знай, надолго ли? — голос князя посуровел. В делах тот не раз ему подножки ставил, не ладили ни словом, ни делом.

— Не ведаю, князь.

Платон хотел было уйти, Грузинский остановил:

— На Макарьевской был?

— Нетути, не заезжал, Егор Александрович. Некогда было — имение глядеть ходил. Дела…

— Так загляни на днях. Или кого-нибудь пошли. Пусть цены на воск спросят.

— Воск-то зачем тебе? — удивилась Наталья Мефодьевна.

— Вениамин, архиерей преподобный, озлился на меня, монастырям, дескать, перестал помогать.

Потом Грузинский обратился к Платону:

— Засвети-ка огонь.

Управляющий шустрым мальчуганом схватил подсвечник, стал трутом высекать искры. Из синих искр выскочило маленькое тонкое пламя. От него стоящая в подсвечнике свеча радостно запылала, осветив внутренность спальни.

Грузинский приподнялся с подушек, положил руки на живот, спросил снова:

— Как день прошел?

Платон рассказывал, а сам ловил взгляды хозяина. Как князь скривит свой рот, так, считай, надо и поступать. Однако управляющий имел и собственные мысли и заботы. Пес, он всегда пес, и оттого обманывать себя не давал, денежку и в свой карман клал. Где копейки не перепадали — крупу с мукой утаивал, а то — из прудов сазанчиков с карпом…

Грузинский под бормотанье Платона стал задремывать, а вскоре и захрапел.

Наталья Мефодьевна, сделав знак управляющему, удалилась к себе, плотно закрыв дверь своей спальни. Упала на колени перед иконами:

— Господи, и когда этого черта лысого смертушка заберет?

Проклинала отца своего, графа Мефодия Толстого. Сам с молоденькой женой ромы-коньячки попивает, а она, единственная его дочь, со старым мужем мучается! Разве это справедливо?

* * *

Барский дом Грузинского, если смотреть с берегов Волги, похож на лежачего медведя, протянувшего свои лапы-углы и сонными глазами-окнами уставившегося на речной берег. Особенно зимою, когда окружавший его яблоневый сад утопает в белой дремоте. Охраняют «медведя» пять дубов древних. От злого ветра на заиндевелых их вершинах покачиваются ветви и предостерегающе скрипят: смотрите, мы все слышим и видим!

Под дубами, прямо вдоль реки, раскинулась ветвистая березовая роща. По ней никто, даже и летом, не ходит. Даже сам князь побаивается в нее заходить. Дворовые поговаривают: в этой роще стонут души умерших, тех людей, кто когда-то жил в барском доме и после своей смерти оставил недобрые воспоминания, особенно мужская половина. Князья со своими сыновьями потонули в бесконечном блуде и из грехов тяжких не выходили. А уж о страданиях крепостных и говорить нечего — мало, кто из них своей смертью помирал, дожив до старости…

И густо заросшего сада люди боялись. В конце его, где овраг крутой, стоит старая башня. Возле неё, не раз и не два, люди видели призраков — мужчину и женщину. На голове мужчины золотая тюбетейка, ходит на четвереньках. Заметит если — побежит за тобой, а вот догнать не может. Чем-нибудь бросит и, если попадет, то это место на твоем теле посинеет. Затем будешь кашлять и вскоре отправишься на тот свет. Вокруг башни в полночь, в самые знойные летние дни, ходит высокая, стройная телом красавица. Она то плачет-причитает, то запоет песню, то снова заплачет навзрыд. На ней всегда одно и тоже черное платье, на голове — платок. Об этой женщине лыковские старики такую байку сказывают. Был у нынешнего Егора Александровича престарелый дедушка, а у того была жена — красавица, персиянка. Каменная башенка поставлена в ее честь. Однажды кто-то вошел в башню, а там их хозяйка в петле висит…

А в березовой роще есть поляна, в середине которой растет ольха со срезанной молнией верхушкой. Вокруг нее, люди видели своими глазами, каждую ночь пляшут три молодых грузина. Пляшут-пляшут, потом давай друг друга грызть. Заметят, что ты наблюдаешь за ними, и на тебя набросятся. Эту поляну люди стороной обходят. В позапрошлом году у управляющего Платона Зотова рысак убежал да и остановился травкою полакомиться на той поляне. Тут в самый раз те грузины. Так ведь сожрали рысака! Правда, кто-то из местных охотников осмелился утверждать, что в округе пара волков появилась.

Из людей в этой роще пропал крепостной князя Грузинского Роман Перегудов, который убежал от княжеской кабалы в заснеженную Сибирь. Вернулся он с денежками, а жена его с тремя ребятишками уже померла от голодухи. Ну, холоп княжеский с горя и пошел в березовую чащу. И до сих пор его не видать.

Между пятью дубами поставлен в память первой жены Егора Александровича памятник. Глядит с каменной мраморной плиты княгиня, Авдотья Семеновна, как живая, улыбается. Проводили ее на тот свет без церковной службы — отпевать не разрешил Грузинский. Про это самоуправство донес кто-то в Нижний, оттуда два следователя приезжали. Угостил их князь, как надо, на серебряном блюде подарки поднес. Уехали чиновники. А спустя полгода из Нижнего вновь прибыли дознаватели. Спрашивали, как жена померла, при каких обстоятельствах. По многим спинам пустили розги, но ничего нового добавить никто не мог. Да и откуда рабам знать, как и отчего их княгинюшка померла? Накануне вечером выпила чайку с вареньем, а утром встать ей уж не пришлось. Дознаватели опять уехали сытые, с подношениями. Князь уехал в Петербург, спустя два года вернулся в Лысково и статую привез.

В середине сада, в глубине деревьев, стоит церквушка, перед ней на могильном холмике железный крест. Этого местечка жители не боятся, даже специально приходят сюда, чтобы помолиться. Это место всей округе известно как «могилка Любаши». После смерти жены Егор Александрович нежно любил крепостную Любашу, которая родила от него дочку Софью. Люба не красотой князя присушила, а сердечным теплом да лаской. Укажет только пальчиком князю, тот в момент исполнит любую ее прихоть. Говорила она мало, да и улыбалась редко. Капризов ее никто не слышал. А добра — множество. Была готова, если надо, последнюю кофту с себя снять, чтобы помочь. Крепостные любили свою молодую хозяйку, княжеский гнев не так сильно обрушивался на них. По уезду слух даже разошелся было, скоро, дескать, Любаша станет княгиней.

— Вот бы хорошо! — радуясь, выдохнуло село.

Даже пять дубов древних, которые шелестели под ветром, радовались этому событию. Любили все Любашу!

Грузинский в самом деле готовился к свадьбе, стряпали, варили на всё Лысково, чего в именье никогда не было.

— Пусть на всю необъятную Рассею знают, как грузинский цесаревич на крепостной женится! — объяснил он местному батюшке, договариваясь о венчании.

Ночью, накануне свадьбы, совершенно неожиданно Любаша отдала Богу душу. Тихо и незаметно угасла, как звезда на утреннем небе, в которое она так любила глядеть. Князь уехал в Петербург, забрав Софьюшку с собой. Там он отдал ее в Смольный институт благородных девиц, где учились только дети дворян. Спустя некоторое время он выдал её замуж за графа Сент-Приест. Грузинский подарил молодым село Сеськино — одно из своих многочисленных владений.

Сонечка недолюбливала папеньку, считала его убийцей матери. Поэтому виделась с ним мало и наведывалась в Сеськино очень и очень редко.

Сегодня князь получил от дочери краткое письмо. Она просила Грузинского, чтобы он присматривал за Сеськиным пристальнее. Князя это встревожило. Во-первых, она никогда ему не писала раньше. Во-вторых, никогда ни о чем не просила. Раз это случилось, значит, на то есть серьезные причины. Как-никак, а Софья — единственный его росток. Хотя своего имени в юные годы он ей не дал, но отречься тоже не смог. Вместе с тем Грузинский понял: под окнами жизни остановилась его собственная старость. Красота, бесшабашность и удаль молодецкая покатились под гору, в гору теперь их уже не поднять никаким земным силам. Беспросветным одиночеством жизнь его обернулась, хотя вокруг вертелись беспокойными муравьями сотни слуг. Богат Грузинский — много земли и сёл у него. Все они были дарственные, пожалованные его предкам еще в царствование Михаила Алексеевича Романова. Тогда древние мордовские земли русский царь радушно раздавал всем, кто ему верно служил.

* * *

Из коридора донесся приглушенный разговор. Платон кого-то спрашивал. Отвечавший голос князю показался знакомым, он его где-то раньше слышал. Грузинский откинул одеяло, сел. В спальне было холодно — ставенки плохо прикрыты. На стеклах окон мерцали и перемигивались февральские звездочки. Ступая босыми ногами по устланной на полу медвежьей шкуре, Грузинский выглянул за дверь. Платон, увидев хозяина, почему-то шепотом сказал:

— Хозяин, посланец от самого губернатора…

Сердечко у Егора Александровича екнуло. Руновский от нечего делать вестового ночью не пошлет. Что-то случилось и, вероятно, очень важное. В посланце узнал полицмейстера Сергеева. На нем был мундирный синий кафтан24, на голове с кокардой бобровая шапка.

— Ты, Павел Петрович, с каким срочным делом в такое время? — спросил Грузинский, стараясь унять волнение.

Сергеев снял шапку, протянул конверт с сургучной печатью.

— Хорошо, давай в конторе поговорим. Платон, проводи туда гостя, — приказал князь, а сам пошел переодеваться.

На улице стоял трескучий мороз. Перед воротами двора пофыркивала тройка рысаков, запряженных в узенькие сани на стальных полозьях.

Князю вывели коня, он сел верхом, за ним зацокали копытами рысаки, приплясывая от радости. Мороз обжигал уши и лицо, упрямо лез за воротник тулупа.

В конторе прошли в большой кабинет, где стены украшали многочисленные ружья и сабли. Князь разделся. На нем теперь был казакин25, опоясанный широким рыжим кушаком, сам был бодр и энергичен. Сели за стол. Грузинский вскрыл конверт и стал читать письмо губернатора.

Руновский сообщал, что в селе Сеськино, находящемся под его покровительством, объявился крепостной Кузьма Алексеев, выступающий против православия. Жителей села и округи он собирает на языческое капище, где призывает не слушать приказы властей и уговоры местного священника. Губернатор просил разобраться и принять меры для искоренения зла.

Грузинский долго изучал подпись: «Действительный статский советник губернатор Руновский» и дату — 14 февраля 1807 года. Потом, вспомнив о письме дочери, вслух сказал:

— Так вот оно что!..

— Что, Егор Александрович! — переспросил полицмейстер. — Что с Кузьмой Алексеевым делать-то, а? Наш генерал-губернатор, Андрей Максимович, места себе не находит, а тут владыка Вениамин его добивает. Враг православия, говорит он, это язычник, а власть безмолвствует… Это утверждал вчера и игумен Корнилий, когда я у него в Макарьевском монастыре был.

Князь долго молчал. Собирался с мыслями. Особенно его задели за живое слова Корнилия.

— Макарьевским монахам сидеть бы уж да молчать. Тоже мне — безгрешные. Пол-Волги, почитай, хапнули. Река, господин полицмейстер, не только рыбой богата, но и великой данью. Пешком и на молебен не пойдешь — приходиться на монашескую пристань вступать. Монахи даром не перевозят… Лучше бы спасением душ занимались, народ темный вразумляли, небось, и не молились бы люди на полянах языческих…

— Ну уж, князь, так ты свою голову не спасешь. Сам не впроголодь живешь, тоже не бессеребренник, — расхохотался нижегородский гость.

Злобу свою князь сумел сдержать. Перед ним не какой-нибудь уездный полицейский — человек самого губернатора. Да и винить его, князя, за попустительство ереси в Сеськине никто не смеет. Раньше всех Грузинский принимал меры к бунтовщику. Еще в прошлом месяце он Кузьму держал в Лысковской тюрьме, три раза вызывал на допрос. Но хоть голову тому отсеки — не отступит от своей веры. У каждого народа, говорит, имеется свой Всевышний.

— Так что же губернатор предлагает? — спросил с ехидцей Грузинский.

— Губернатор пока ждет ваших решительных действий. А игумен Корнилий в Сеськино монаха послал тамошнему отцу Иоанну помочь. Может, что и выйдет…

Грузинский устало смежил глаза, вздохнул:

— Монаха, говоришь, усмирять его послал? Поглядим, какие дела развернет монастырь, поглядим… Конечно, и мы не будем в стороне стоять: бороться с врагами православия — наша общая цель.

Князь встал, принес из шкафа какой-то сверток, извлек из него длинный лист бумаги, дал Сергееву.

— Это — признание Кузьмы Алексеева, записанное в Лысковском остроге в мае месяце 1806 года. Допрос произведен при полицейском Кукишеве.

Сергеев, бормоча, стал читать: «Родился я, Алексеев Кузьма, в 1760 году в селе Сеськино. Отца прозывали Алексеем, матушку Василисою».

Следователь: «За что ты попал в тюрьму первый раз?»

Алексеев: «У купца лодки с товаром сгорели. Арестовали по ошибке. Потом разобрались, выпустили».

Следователь: «Почему в Иисуса Христа не веруешь?»

Алексеев: «У нас свой Христос имеется, ваше благородие, Нишкепазом зовут. Слыхали? Спаситель эрзянского народа он и доброты в нем много. Помолишься ему — всю душевную боль, как рукой снимет».

Следователь: «В вашем селе все веруют в Нишкепаза?»

Алексеев (после долгого молчания): «Верят, ваше благородие. А гневаются на тех, у кого очень много ошибок».

Следователь: «Почему не позволяете в лавке торговать вином?»

Алексеев: «Вино — великий грех. Зло».

Следователь: «Зачем вмешиваешься в дела церковные?»

Алексеев: «Нишкепаз повелевает мною, ваше благородие…»

Грузинский выхватил из рук полицейского бумагу, принялся кричать:

— Я их, проклятых язычников, податями задавлю! Последнюю скотину со двора выведу. Я…

Когда, тяжело дыша, он упал в кресло, Сергеев завел речь о другом:

— Губернатор хотел бы знать, князь, почему ты принимаешь беглых крестьян, каторжников, дезертиров и не сообщаешь о том полицейским? Клейменых, слышал, в лесном бараке держишь тайно. Так ли это?

— Строганову все неймется меня затоптать? — пожал своими узенькими плечиками князь.

— Нет дыма без огня, Егор Александрович, — назидательно молвил полицмейстер. — Гляди, не вводи во гнев губернатора. Он терпелив до поры до времени.

— В Лыскове что хочу, то и ворочу. Здесь я хозяин, — засверкал глазами Грузинский. Молвил это, а сам призадумался: «Руновский — человек мстительный, не посмотрит, что я князь, предводитель дворянства, власть применит». В прошлом году вышел новый царский указ, согласно которому на местах все бразды правления передаются губернаторам.

Сытый, одарённый и унянченный полицмейстер на другой день укатил в Нижний, обещав перед Руновским похлопотать за князя. Однако донос о беглых, спрятанных в лесу, беспокоил князя. Этому причастен Строганов. Больше некому. Врагов и завистников у Грузинского много, но такой могучий — один. А, как известно, с сильным не борись, с богатым не судись. «Следует поступить как-то по-хитрому», — решил князь, проводив гостя.

* * *

Нынешний март вначале теплые дни возами свалил на землю, теперь же вновь отдал власть морозу. Закружились метели, завыли ветры, дороги замело, завалило непроходимыми сугробами.

Несмотря на это, Строганову пришло неукротимое желание выйти на охоту. Про это прослышала Орина Семеновна, на мужа разъяренной львицей накинулась:

— Куда уж тебе, старой колоде, по лесам и оврагам рыскать? От мороза околеешь, пень дубовый!

Но не из трусливого десятка был Силантий Дмитриевич. Да и упрям от роду — что в голову ему стукнуло, того и колом не вышибить. Но вместе с тем и с молодой женой, гордой и своенравной женщиной, нельзя не считаться, вмиг в Петербург уедет, к своему отцу. Силантий Дмитриевич принялся ее утешать и растолковывать, как он поднимет из берлоги медведя. Расписал все своей лебедушке в красках и обещал, что из саней не вылезет, будет только командовать слугами.

В дальний лесок, в медвежий овражек, тронулись на девяти подводах. Сам купец — в теплом возке, крытом лосиными шкурами.

По дороге купец обнаружил, что не взял с собой любимую книгу — Псалтырь. Силантий Дмитриевич, человек набожный, не ложится спать без чтения псалмов. За книгой в Лысково пришлось послать Гераську Кучаева. Парень он шустрый, молодой, время терять не будет даром, вернется быстренько.

Эрзянин завязал под подбородком тесемки своей шапки, ткнул в бок кнутовищем танцующего рысака — у того из-под копыт снег синим туманом завертелся.

Ехал Гераська без горестного предчувствия, без сердечных тревог. Воздух пах свежим снегом, жег лицо. Вот он спустился на покрытую льдом Волгу. На том берегу реки виднелось село, на краю его — приплюснутая избенка Увара Федулова. Сердечко Гераськи заволновалось. В ней Катя-Катеринушка, о которой он думает день и ночь. Но парень проскакал мимо. Поднялся на пригорок — встал около большого дома. Из-за высоких заиндевелых елей глянули на него большие окна. К столбу у ворот привязал крутого характером жеребца и заторопился к высокому резному крыльцу. На ступенях сидел парень его лет, в тулупе, с увесистой дубиной.

— Чего вернулся-то? — спросил он сердито и поставил перед Гераськой свою ногу. Не пускал. Гераська объяснил сторожу причину. Детинушка осклабился:

— Без Псалтыря медведя нельзя выгнать из берлоги, что ли?

— Это уж не твоего ума дело! — разозлился Гераська и сжал кулаки.

— Проходи, сеськинский свистун, там купчиха от скуки подыхает! Может, развлечешь!

Гераська стряхнул с онучей снег, вошел в темные сени. Наощупь отыскал первую попавшуюся дверь, открыл — попал в длинную узкую кухню, где хлопотали две женщины. У стряпух лица покрасневшие, как пареные яблоки. Старшая что-то месила в большой бадье, молодка просеивала муку. Обе полураздеты, вместо сарафанов на них одни исподние рубашки без рукавов, на головах повойники.

— Эй, чего рот разинул!

Гераська повернулся и увидел купчиху, которая сидела за столом и пила кофе. На ней было желтое платье с блестящими золотыми пуговками, из-под кружев на груди заманчиво сияла белая нежная кожа. На Гераську смотрели печальные темные глаза, готовые, как ему показалось, вот-вот расплакаться.

— Хоть бы шапку снял, дурачок! — крикнула на Гераську старая женщина. — Зенки-то по плошке, а не видят ни крошки. Свою хозяюшку, Орину Семеновну, не видишь, истукан?

Парень было попятился к двери, но купчиха, поставив холеными пальчиками блюдце, ласково спросила:

— Тебе чего надо?

— Силантий Дмитриевич за Псалтырем послал, — обливаясь потом то ли от смущения, то ли от кухонного жара, ответил Гераська.

Орина Семеновна давно приметила этого парня. Играя на тростниковой трубочке, он многим девушкам сердца волновал. И что там скрывать, и станом, и лицом парень красив и заманчив. По телу купчихи прошла сладкая томительная дрожь. Ей стало весело и легко.

— Медвежью берлогу уже развалили? — засмеялась она.

— Нет покедова.

— Ладно, — поджав губы, бросила Орина Семеновна. Не очень-то разговорчив этот увалень. Прогнать бы его во двор, да скучно одной. Поэтому, сменив гнев на милость, она ласково сказала:

— Проходи к столу. Позавтракаешь, погреешься и — с Богом…

В животе одна пустота, во рту не было ни росинки со вчерашнего утра. Чего бы не поесть? Повесив на гвоздь полушубок, Гераська сел за стол напротив хозяйки.

Купчиха успела оглядеть его с головы до ног и осталась довольна.

— Жена у тебя есть?

— Нет, я еще не женат.

— Невесту себе не подберешь, что ли? Если так, сама свахой тебе буду. Хочешь, сию минуту невесту найду? Машутка, иди-ка сюда, живо! — Орина Семеновна пальчиком поманила к себе молодую стряпуху. — Вот этот парень нравится тебе?

— Нравится… — покраснела стыдливо девушка и потупила взгляд.

— Невеста, видишь, тут же нашлась. Тогда в чем же дело? — стояла на своем Орина Семеновна.

— Невесту я сыскал, — вспомнив о своей Катеринушке, тихо пролепетал Гераська, — да свадьбу сделать не на что, да и жить негде…

— Пусть отец твой раскошелится. Он кто у тебя? — не давала ему покоя купчиха.

— Крепостные мы. Недалече село эрзянское есть, Сеськино. Там дом мой, отца Виртяном зовут. Семья наша большая, денег взять неоткуда.

— Так заработай! Ты молодой, здоровый — всё в твоих руках. Силантий Дмитриевич тоже с приказчика начинал. Теперя сам видишь, как он разбогател. — Орина Семеновна весело глядела, как Гераська из огромной миски вытаскивал куски мяса и жадно ел. — И вина налейте ему!.. Куда вы все запропастились? — крикнула она стряпух.

— Да я не пью, — сказал Гераська.

— А за это я тебя хвалю, — встрепенулась радостно купчиха. — И за то, что на дудочке отлично играешь. А сейчас нам свой талант не покажешь?

Гераська положил степенно свою ложку на стол, ответил:

— Дудочку я в возке Силантия Дмитриевича оставил. Да и времени у меня нет, пора в обратный путь двигаться. Хозяин приказал спешить.

Купчиха успокоила парня:

— Ничего, медведь никуда не убежит, да и Силантий Дмитриевич без Псалтыря-то из лесного домика своего не решиться выйти. Подождет тебя, никуда не денется! — В голосе молодой женщины звенело плохо скрытое отвращение, а перед глазами стоял муженек с могучим животом и мочалистой бороденкой. Когда Гераська доел сытный пирог, Орина Семеновна встала из-за стола и, потягиваясь начинающим полнеть телом, сказала:

— Пойдем, дам тебе Псалтырь. Смотри только, не потеряй — муж мой за него большие деньги отвалил.

По крутой лестнице поднялись на второй этаж. Купчиха вела парня за руку. Вошли в большую горенку, стены которой были увешаны высохшимися травами и цветами. Большую часть занимала широкая, узорчатая кровать, покрытая зеленым покрывалом. На ней громоздились разные подушки и подушечки. На полке над кроватью виднелась какая-то книга толщиною в пять пальцев. На корешке золотом надпись, а в середине резной крышки — драгоценный камень величиной с голубиное яйцо.

— Вот она, эта книга, — Орина Семеновна потянулась рукою за книгой, но не удержалась и, схватившись за плечо Гераськи, упала на кровать, потянув за собой опешившего парня. И тут же стала его жадно целовать в щеки, в губы, в нос…

Освободившись из теплых объятий купчихи, Гераська встал, поднял с пола валявшуюся книгу и стал торопливо одеваться. Хозяйка, раздетая догола, спала. Гладкое упитанное тело матово сияло в предрассветной горнице, нежные, как лен, волосы распущены.

Гераська, крадучись, вышел. На крыльце, морозном и неуютном, теремный сторож храпел на всю вселенную. Уход ночного гостя заметила только одна Машутка, которую купчиха собиралась отдать за него замуж. Девушка тайком проводила парня до дверей.

На обратном пути Гераська недоуменно спрашивал себя: во сне это было или, в самом деле, наяву? Перед купцом-то как оправдаться? Как объяснить свою задержку?

На льду Волги рысак, поскользнувшись, со всего маху рухнул, как подкошенный злою силой. Гераська успел выскочить из седла. Лошадь громко и тревожно заржала, с трудом, но поднялась, подогнув правую переднюю ногу. «Сломана!» — с ужасом подумал Гераська. Но рысак, припадая на раненую ногу, все же двинулся с места. Гераська взял его за повод. Вскоре дошли до лесного селения Ложбинка. Тамошний кузнец, осмотрев ногу и подкову, велел сделать перевязку, а на ушибленное место положить теплого навозу. Пришлось провести ночь возле рысака, в конюшне.

В лесной домик, где остановился купец, Гераська попал уже под вечер второго дня. Под окнами сторожки охотники свежевали тушу убитого медведя. Зверь был матерый и громадный, открытая пасть его вся в крови. Даже мертвый, хозяин леса устрашал.

— Где тебя черти носят?! — накинулся на парня Строганов.

Парень принялся рассказывать, как лошадь ушибла ногу. Купец не поверил ему.

— Я тотчас же проверю, обманывает он нас или нет, — сказал управляющий Жигарев. От злости он скрипел зубами: почему не его послал хозяин в Лысково? Там ждала обожаемая Орина Семеновна, всегда готовая раскрыть свои объятья.

Гераська повел рысака мимо лесного домика. Тот и в самом деле прихрамывал.

* * *

Тревога, поселившаяся в душе князя Грузинского, совсем лишила его сна. Вот и ныне встал он ни свет, ни заря. Накинул на плечи халат и прошел в большой зал, где обычно встречал гостей. Невзначай глянул в зеркало на стене. От увиденного еще больше нахмурился. На него смотрела вытянутая морда. Длинный нос с горбиком, глаза на выкате, щеки обвисли. Князь плюнул от досады и, позвонив в колокольчик, сердито приказал сонному слуге принести самовар. Пока ждал чаю, сидел в глубоком кожаном кресле и думал о Строганове. В последние годы этот хитрый предприимчивый купец два новых магазина сумел открыть — в Макарьеве и здесь, в Лыскове. Свои земельные наделы Грузинский, считай, задарма ему отдал. В Петербурге однажды он сел с Силантием Дмитриевичем в карты поиграть и… проиграл огромную сумму. Строганов в качестве платы попросил у него те земельные участки на берегу Волги. «Ну, ничего, ничего, — думал тогда Грузинский. — Пусть берет песочек-то, глядишь, денежки при мне останутся!» Строганов опять в выгоде остался. На берегу он построил пристань, дом и три огромнейших амбара для товаров — мануфактуры, соли, рыбы и прочих. Богатому купцу с его молодой женой нестыдно проживать в боярских хоромах на высоком берегу Волги. Красивую жену себе нашел Строганов. Походка важная, идет, как пава величавая, словно золотые монеты под свои красивые ноги роняет. Прошлой осенью, когда купец находился по своим делам в Нижнем, Грузинский пригласил Орину Семеновну к себе в гости. Та взбудоражила его сердце, взбурлила кровь, словно дрожжами. По всей видимости, красавицу можно затащить в постельку, да при Наталье Мефодьевне счастье не украдешь — княгиня глаза выцарапает.

После чая у Грузинского настроения не прибавилось. Он налил себе рому. Сразу полегчало. Мысли повернули совершенно в другое русло. О беглецах, спрятанных в лесном бараке, думал он теперь. Даже сам губернатор Руновский о них наслышан… Люди — не иголки, в кулаке не утаишь. Глаза князя остановились на часах. Утро не стояло на одном месте. Пора уж и управляющему прибыть. Только подумал князь, а Платон уже на пороге стоит!

— Чего прикажешь, хозяин? — Платон Зотыч отвесил поклон до самого пола.

— Ты видел, как петухи летают? — вдруг огорошил его вопросом князь.

— Да, это… как же, конечно, видел… как не видеть, — промямлил управляющий. Открыв рот, стал ждать, что скажет хозяин дальше.

— Тогда вот что. Хорошенько подумай, как в новые амбары купца Строганова «красного петуха» пустить. В полночь лучше, когда метель бушует. Понял?

— Понял, князь. — Платон Зотыч уже хотел было ускользнуть, Грузинский остановил:

— Следователь Вертелев все еще здесь?

— Здесь, здесь, — снова угодливо завертелся возле него управляющий.

— Пусть зайдет…

Грузинский не успел наполнить очередную рюмку — порог перешагнул следователь. На вид ему лет сорок. Маленький, с юркими, постоянно бегающими глазами. Широкое, заплывшее лицо его покрывал обильный пот. Снял шапку с лысой головы, поклонился князю, потом вытер рукавом лоб.

— Язычника Кузьму помнишь? — сердито спросил Грузинский.

— Который в Сеськине-то проживает? Алексеева?

— О нем говорю. Отвези-ка его в острог, пусть клопов подавит. И это… здорово его не бей. Слышал я, что арестантам ты кочергой животы вспарываешь.

Вертелев хмыкнул, хотел было повернуться и уйти, но князь остановил:

— Сказку о Вогуле слышал?

— Не привелось, — раскрыл перессохшиеся губы следователь. Изо рта его выступали большие лошадиные зубы.

— Тогда, стало быть, послушай! — князь стал рассказывать: — Однажды Вогулу за самовольную ловлю рыбы вздернули на дерево. Спрашивают его: «Далеко видишь?» — «Далеко! — крикнул сверху несчастный. — По морю-океану много-много усатых сомов плывут». — «А дальше чего видишь?» «Бесконечное море и огромные косяки рыб». И ты так же поступай: Кузьму закроешь под замок — глаза его дальше будут видеть. О Сеськине у него допытывай. Поспрашивай, зачем он мужиков на поляну собирает? Какие молитвы там слышны? Кто его помощники истинные? Понял?

— Понял, — кивнул Вертелев.

— У Строганова новую жену видел? — неожиданно о другом заговорил Грузинский.

— Орину Семеновну? Разов десять… Она вчера в Петербург уехала. В кибитке закрытой. И там, по-видимому, муженек ее за рукав держит. Да и правильно делает… — Вертелев схватился за свой живот и покатился со смеху.

Грузинский опрокинул себе в рот налитый ром, сердито бросил:

— Так не забудь про Кузьму Алексеева!

Оставшись в одиночестве, князь еще налил рому и сказал себе вслух:

— Бог не выдаст, свинья не съест!

* * *

Птичка прилипла к маленькому, пасмурному оконцу, вглядываясь в темноту горницы, поворачивая то туда, то сюда свою аккуратную головку, словно бы удивляясь: эка, как разделали человека!

В самом деле, грязное и окровавленное тело было избито до неузнаваемости. Лицо в сплошных ссадинах и кровоподтеках. Одежда порвана. Птичка поправила желтое перышко в своем крылышке и испуганно полетела прочь, на высокую сосну, где завела свою печальную песенку, словно сообщая всем об увиденном.

Облизывая запекшими губами прохладу каменистого пола, Кузьма Алексеев шептал в беспамятстве:

— Воды, воды!..

Скрипнула обитая железом дверь. С кружкою в руках вошел полицейский Кукишев, который и в прошлом году его мучил.

— Не сдох еще, эрзянский бог? — скрипнули его зубы.

Протянул ему кружку, сам сел на узенькую скамеечку. Кузьма жадно, большими глотками стал глотать спасительную влагу.

Полицейский с брезгливостью и отвращением глядел на узника.

Напившись, Кузьма попытался встать с пола. Полицейский грубо пнул его ногой:

— Лежи, нечисть! Твоя судьба — в ногах валяться.

Голова у Кузьмы кружилась. Вчера его усердно били двое: Вертелев и этот вот полицейский с дощатым лбом.

От водицы Кузьме стало легче, и он мгновенно заснул. Не слышал, как в темную холодную камеру внесли набитый соломой мешок, даже не почувствовал, как его повалили на него. Кузьма оставался без памяти и на другой день. И все-таки смерть отступила. Только голову по-прежнему ломило, да подташнивало. Словно в омут мутный попал. Он пытался думать о своей жизни, собственной семье, об односельчанах, родичах своих. Но мысли путались, гасли.

Полицейский принес миску полусваренного гороха с блестящими капельками конопляного масла. Видимо, палачи предавать его смерти не хотели. На другой день в камеру ввалился сухой, как осиновый кол, рыжий монах. За ним втащили скамейку, поставили у порога. Монах, опасливо поглядывая вокруг, сел. Гавриила, макарьевского монаха, Алексеев узнал сразу. От их сельского попа, Иоанна, он не выходил ни днем, ни ночью. Вдвоем они пугали и стращали жителей божьими карами. И многие, особенно жители Нижней улицы, слушались их.

Из-за пояса своей рясы Гавриил достал черную книжицу и гнусавым голосом стал читать: «Ослаби, остави, прости, Боже, прегрешения наша, вольная и не вольная, яже в слове и деле, яже в ведении и не в ведении, яже во дни и ночи, яже во уме и в помышлении; вся нам прости, яко Благ и Человеколюбец…»

Кузьма не слушал. Перед его глазами стояло Сеськино, жена Матрена и дети. Но тут его грезы оборвал монах:

— Становись на колени, раб божий, и моли Господа, чтоб Он даровал тебе прощение и милость свою да вернул тебя, грешника, на путь истинный.

— Да не за что кланяться мне перед Господом, Гавриил! — сорвалось с потрескавшихся губ Алексеева.

— Покорись. Христос, сын Божий, спасет тебя. Душа твоя от земных мук освободится и вспорхнет в небо, как вольная птица!

Кузьма, лежа на своем соломенном мешке, отвернулся устало к стене и закрыл глаза.

— Ну хорошо! — уже другим тоном произнес Гавриил. — Ты мужик понятливый, давай поговорим откровенно, по душам. Видишь, как православие крепнет? Русские обычаи, православный уклад жизни воцарились на нашей земле. А другим иноверцам — староверам и язычникам всяким — дышать не дадим.

— Знаю я таких радетелей церковных, — собравшись с силами, заговорил Кузьма. — Давным-давно Никон, шабер наш из села Вельманово, старые обряды все порушил. Так его за это сейчас и проклинают двуперстно молящиеся. И нас, коренных эрзян, силою да хитростью крестил. Только мы по-прежнему своих богов почитаем, и наши дети под защитой Масторавы, земли-матушки, растут.

Взбешенный Гавриил бросился к двери, с грохотом распахнул ее и закричал:

— И все-таки перед аналоем поставим тебя на колени, антихрист проклятый!

— Этому вы научились! — тоже крикнул Кузьма. Хотел было сесть на свое соломенное ложе, но в пояснице что-то хрустнуло, в глазах потемнело, и он повалился на холодный каменный пол.

* * *

Тусклые бесконечные дни сменялись длинными темными ночами. С потолка глядела все та же решетчатая дыра. Деревенели опухшие от долгого лежания ноги. Хорошо, что теперь Кузьму не били. Мало-помалу тело его стало приходить в норму, болячки и ссадины заживали, да и голову не так ломило, как раньше. На свидание с ним пускали жену Матрену. Новостей она не привезла. Село жило как прежде: мужики жгли уголь, рубили лес, женщины ткали холст, теребили лен-долгунец.

Однажды на беседу с Кузьмой явился макарьевский игумен. К узнику его привел сам Вертелев. На архимандрита Корнилий и не походил — старик стариком. Нос его, что рыхлая картошина, через козлиную бороду проглядывала ребячья тонкая шея. Глядел он сердито. Не здороваясь с арестантом, со словами «свят-свят» перекрестил троекратно воздух и сел в небольшое креслице, которое принес в камеру следователь. Спросил хриплым голосом Кузьму, за что его закрыли под замок.

— А ты про это у тюремного начальства поспрашивай, игумен, а не у меня, — ответил неохотно Кузьма.

— Греховодничал, видно, много, вот и удостоился, — нахмурился Корнилий. — Кто против Христа встает, у того со спины ремни режут.

— Отец небесный у меня один — Верепаз, ему я молюсь денно и нощно. А по-вашему, кто Христу не молиться, тот его враг? Если татары на своего Аллаха молятся, тогда они все до единого ему враги? Так, что ли?

Корнилий достал из кармана своей шубы Молитвослов, исподлобья глянул на Вертелева, который что-то писал на бумаге, надел очки и стал читать оттуда канон об отпущении грехов. Кузьма, опустив голову, слушал. Когда игумен умолк, спокойно сказал ему:

— У каждого человека в душе собственный Бог живет, Он ему и силу дает. Зачем же наказывать людей? Зачем неволить? Ты вот, игумен, всех эрзян в храме анафеме предал. За что?

— Эрзяне — нехристи, если против Христа встают. За это и прокляты, как Иуда.

— Иуда Христа продал за тридцать серебряников. А мы, эрзяне, никого не предавали, — не отступал Кузьма.

— С тобой спорить — только время тратить попусту. Говорю тебе, язычник: если и дальше будешь смущать и созывать народ на Репештю — язык твой отрубим.

— Какой же ты божий человек? Все только ножом да плетью грозишь. Вот был такой протопоп Аввакум, тоже уроженец нашей стороны. Так вот, этот Аввакум только словом и убеждением народ за собой вел, за верой христовой. Тебе, игумен, до него далеко. Потому что, мыслю я, ты и сам Бога в душе своей не имеешь. И, знай, отступления от меня не дождешься…

Стоявший за спиной Корнилия следователь хотел было дать Кузьме по зубам, да тот так на него взглянул, что он в страхе отступил.

В Кузьме бушевала та внутренняя скрытая сила, которой боялись и подчинялись в Сеськине. Откуда явилось к нему такое, не ведал он даже сам. Но чувствовал, что дано это ему не напрасно, а во благо людей.

* * *

Небольшое селеньице поднялось когда-то на правом берегу Волги-матушки. Десяток улиц пустило оно по Волжской возвышенности. Узенькие они все да коротенькие, торопливо бегут под гору, промеж них и утка не проскочит. Но в базарные дни они вмещали сотни подвод, груженных разным товаром. Вот и завтра среда, день ярмарочный в Макарьеве.

Перед трактиром Строганова остановился обоз, чтобы напоить уставших в пути лошадей.

— Сколько еще верст до ярмарки? — спросили они старика-приказчика, с пустой бадьей стоявшего на крыльце.

На лице у старика хитрая улыбка. Лоханку он не зря сорвал с колодца — пустыми руками воды не зачерпнешь. Приходится денежку платить. Строганов так распорядился.

— Два подъемчика лишь остается. Сперва-наперво на берегу Волги остановитесь, затем на взгорке. Там и плюнуть не успеете — перед вами бесконечный базар распахнется. Во-о-он он где! — старик махнул рукой налево. На противоположном берегу реки белели касающиеся неба купола храмов. Сказочной страною поблескивал монастырь. Туда, говорят, не столько молиться идут, сколько на ярмарку.

Бородатые купцы распрягли вспотевших лошадей, накрыли их спины зипунами и попонами и зашли в трактир чаевничать.

На длинных столах — шипящие самовары, в каждом из них до пяти ведер кипятка. Чай не морковный или смородиновый, а настоящий, из заморских южных стран, один фунт больших денег стоит.

Пили добрый чаек дорожные купцы, а сами слушали приказчика о чудо-монастыре. По словам словоохотливого старика, это дивное место облюбовал в пятнадцатом веке Макарий Печорский, инок из Нижнего Новгорода. Сначала он поставил здесь келию. За всю прожитую им жизнь из нее и маленькой церквушки вырос громадина-монастырь. Он выдержал не одно нашествие. Самое большое побоище, по словам старика-приказчика, произошло здесь в 1439 году, когда казачий Улу-Махмет все разрушил до основания. Сто пятьдесят лет монастырь стоял в развалинах, без монахов.

— И наконец нашелся такой человек, Авросием звать, — продолжал рассказывать старик, — из-под города Мурома он пришел, этот монах. Скрюченный, хилый, но сильный духом, каких свет не видывал. Именно он и открыл здесь ярмарку, через которую монастырь и накопил все свои несметные богатства. Сначала Успенская церковь была воздвигнута, затем — Троицкий собор, церковь Михаила Архангела. На берегу Волги такие стены и башни кирпичные подняли — бочками пороховыми не взорвать. Во как!

Дела монастырские шли как по маслу. Кроме подателей мирских, ему платили проезжие купцы большие деньги за перевоз через Волгу всевозможных товаров на баржах и лодках, да и за рыночные амбары мзда была немалая. Большими мешками собирали деньгу и трактирщики, и постоялые дворы.

По слухам, много денег и золота давали монастырю еще и бояре, в том числе и Анна Ильинична Морозова, которая была когда-то лысковской хозяйкою. Только на постройку каменной изгороди выдала она три тысячи золотых. В 1646 году Борис Михайлович Морозов перед своей кончиною отписал макарьевской обители свои керженские селения и лежащие вокруг них земли. Теперь вот Строганов помогает монастырю — поставляет ему соль и муку.

— В 1670 году, — понизив до шепота голос, продолжал приказчик, — атаман Степана Разина Максим Осипов взял наше Лысково. Люди с топорами и вилами хотели забрать богатство у монастыря. Да какое там!.. Толстые стены не пустили их. Монахи кипятком да горячей смолой обливали восставших.

— А как архимандрит Корнилий поживает? — спросили купцы старика.

— Какая лихоманка его заберет! Хитрее хитрющего наш игумен, перед ним руку не вытягивай — откусит!

Напившись чаю и напоив лошадей, купцы двинули свои подводы дальше. Время терять даром — дорого обойдется.

* * *

Возвратясь из острога, Корнилий прилег отдохнуть в своей келье. Силы уже не те: ноги трясутся, и сердце, того гляди, выскочит из груди. Перед киотом горела лампадка. Слабый огонек подрагивал, грозя угаснуть.

Тревожно на душе игумена. Сон не идет. Все мысли только о Кузьме Алексееве. Сила духа этого человека поразила и удивила. Откуда в темном инородце такая широта познаний и глубина веры? Откуда такая устремленность и истовость? Жаль, что высокого сана духовники не имеют этих качеств. Взять, к примеру, нижегородского архиепископа Вениамина. Характером неуравновешен, умом не отличается, зато высокомерен. Все подати просит.

Деньгами, шкурками беличьими, куньими, соболиными. Даже мукой да крупой не брезгует. Как его ни холь, ни нежь, все смотрит исподлобья. Все не по нему, все не так. Еще пугает, ячмень глазной. Вот, говорит, пожалуюсь в Петербург, оттуда вам ревизию пришлют.

— Господи, помилуй, — тяжело вздохнул Корнилий. — Укажи дорогу слепцам несчастным!

Вспомнилась последняя встреча с Вениамином. Тогда Корнилий понял, в чем нелады между прошлым и настоящим, вечные, злые споры между духовными наставниками. Уж больно разными глазами смотрят они на божьи молитвы. Да и традиции совершенно другие. Вениамин убеждал: духовник — это в первую голову — опора царского престола. Царь — хозяин, стало быть, ему служишь. «Так-то оно так, — думал про себя Корнилий. — Тогда для чего патриархов на Руси выбирали? Плясать перед государем?»

И то письмо вспомнилось, которое он посылал императору Павлу. Не скрывая от него правды, сказал прямо и честно, откуда берут начало человеческие грехопадения. Первопричиною их Корнилий считал отдаление от истинного Спасителя. Размышлял Корнилий и о недостатках духовного просвещения: о неграмотности и тупости сельских батюшек, о небрежностях в церковных книгах и про многое другое.

Собирая свои мысли в единое целое, игумен и не заметил, как заснул. И увидел такой волшебный сон: будто стоит он перед огромным собором и смотрит на снующих туда-сюда людей. Ходят люди мимо него, а сами указывают на него пальцем:

— Вот Патриарха нового избрали! Синод теперь прогонит из церквей заграничных батюшек …

Тут перед Корнилием золотая карета остановилась. Распахнулась ее дверца, и на сверкающий от солнца снег ступил молодой царь, Александр Павлович. Спрашивает его, макарьевского игумена:

— Как идут дела, святитель?

— Хорошо живу, Государь, рождественскими пирогами людей потчую, — ответил царю Корнилий.

«К чему бы это?» — мучительно думал игумен, вспоминая сон.

Если бы не монастырские петухи, он бы до бела дня сны видел; в старости предаваться неге — самое милое дело.

Встал Корнилий с пуховой постели, в другую комнату зашел, умылся. Воду монахи уже успели нагреть. Игумен плескался, фыркал, радостный, словно в лоханке увидел золотые монеты. Потом расчесал свою бороденку костяным гребешком, сел пить чай. Утолил жажду свою, поднялся, решил подышать свежим воздухом.

Морозная улица встретила его метелью, которая тут же залезла под шубу. Корнилий двинулся по лесной дороге в сторону Волги. Широкий тракт, который еще вчера был прямым и гладким, сегодня перегорожен сугробами. Однако в воздухе все сильнее чувствовалось приближение весны: звенели синицы, резвились воробьи, набухший снег, как бы стыдясь, перестал скрипеть.

Корнилий долго шел, утопая в собственных раздумьях. Надо бы в эту весну с наружной стороны покрасить Троицкий собор, у которого стены кое-где потрескались. И новые кельи срубить. В старых тесно — по трое-четверо монахов ютятся.

Игумен, занятый своими мыслями, не заметил, как перед ним оказались волки, ростом с добрых телят. Мигая желто-зелеными глазами, на своих хвостах сидели молча.

Корнилий отпрянул испуганно. Лицо его вмиг побледнело. Но он быстро справился с растерянностью и страхом. Поднял над головой посох, с которым не расставался никогда, и двинулся на волков, при этом громко стал звать на помощь. На его счастье, со стороны Лыскова раздался звон колокольчиков. Возчик, услыхав призыв о помощи, ускорил бег коня и предупреждающе завопил в ответ.

Волки, сзади и спереди зажатые тревожными человеческими голосами, поджали хвосты и бестолково заметались. Наконец самый крупный зверь, видимо, вожак, рыкнув грозно, прыгнул на обочину дороги и большими прыжками понесся в сторону леса. Остальные — за ним.

Рядом с Корнилием после командного окрика «тпру!» остановились рысаки, запряженные в легкие санки. Корнилий узнал в возчике князя Грузинского. Корнилия трясло мелкой дрожью. Говорить он не мог. Сел в сани, застеленные медвежьей шкурой, дрожащими руками нащупал на груди нательный крест, попытался было поцеловать, тот скользнул промеж пальцев.

— Отдохни, игумен! Слава Богу, жив остался, и то хорошо! — ласково успокаивал князь.

На монастырский двор седоков рысаки доставили быстро. Корнилий, по-прежнему ни слова не говоря, открыл двери церквушки, которая не топилась зимой, и куда он всегда отправлялся во имя спасения собственной души. Во внутрь за ним прорвался сердитый ветер. Князь остался у саней. С шубы своей и с утепленных сапогов игумен стряхнул налипший снег и вытащил из кармана огниво. Вспыхнувший фитилек прислонил к оплывшему огарку свечи. Церквушка немного осветилась.

На престоле мерцал залегший снежок. Иней паутиной раскинулся на стенах и потолке. Врывающийся в дверь ветер бешено царапался, словно голодная собака острыми когтями.

Корнилий встал на колени и стал молиться, благодаря Господа за свое спасение. Молился долго и жарко, совсем забыв, что его ждет гость. Тот сам напомнил о себе жестким окриком:

— Игумен, пойдем-ка в тепле поговорим. Забот достаточно.

Корнилий, кряхтя, поднялся.

* * *

В трактир Строганова Гераська Кучаев похаживал частенько. В душном помещении, где не продохнуть от пота и вони, он встречался с разными людьми. Любопытно было узнать что-нибудь новенькое, услышать поговорки и песни. Нередко и сам играл на дудочке. Пьяненькие мужики слушали его с превеликим удовольствием. К трактиру прилепились два этажа с комнатами. В них останавливались на ночлег русские и заграничные купцы, хозяева лодок, рядовой люд батрацкий и даже ярмарочные бродяги. Богатые на пуховых постелях нежились, для нищих на полу нижнего этажа солома была мягче пуха — главное, под крышей, в тепле. Пьяному в стельку какая разница, где спать, куда прислониться!

Гераська вошел в трактир. За длинными столами сидело человек двадцать. Пили, разговаривали, сухими рыбьими хвостами давились, словоблудили. К его удивлению, тут были и двое монахов, которые прошлой осенью рыли канаву в лесу. Напротив них сидели дядя Увар с Вавилою. В конце стола, словно часовой, с кувшином вина в руках стоял половой, ждал новых приказаний.

Увидев Гераську, дядя Увар даже губами своими чмокнул:

— Вот и музыкант наш явился! Ну, мордвин, где твоя дудка?

— В бараке оставил, — ответил Гераська.

— Это плохо, парень. Без музыки сюда не являйся!

Дядя Увар сверлил взглядом парня, а сам краем глаза за дочерью Екатериною подглядывал. Она принесла в трактир корзину пирогов и сейчас торговалась с трактирщиком, пытаясь побольше за них выручить. Красавица дочка, стройная, как тростиночка, в самом соку! На прошлой неделе за одного русского мужика выдал было, у того жена в прошлом году померла, на руках остались двое ребятишек. Но Катеринушка разрыдалась: не пойду за него, и все тут! А почему бы и не повенчать их, скажите на милость? Он богач, первый во всем околотке!

Вавила потянул Кучаева к себе, место освободил.

— Садись, Гераська, около винного кувшинчика не грех и повертеться. Чего такой грустный?

Парень молча втиснулся в ряд друзей, тяжело засопел носом.

Монахи, сидевшие за столом, спрашивали о каком-то дубе. Вавила взъерошил свои волосы пятерней, взмахнул рукою, точно кувалдой.

— Служители боговы, ну откуда мне знать про то? Когда я в Лысково приехал жить, древних деревьев уже не было. Из людских уст, правда, слыхивал: был такой дуб, да башку ему молнией снесло.

— Да где хоть то место, на котором он рос? Не покажешь? — пристал к Вавиле, как репей, монах с огненными волосами. Борода его свисла до самого пояса лошадиным хвостом, нос обвис и был похож на мерзлую репу.

— Там, где дубочки росли на кочке, — ответил Вавила, окинув монахов быстрым проницательным взглядом: — Зачем вам дался этот дуб?

Монахи не ответили, а только о чем-то пошептались друг с другом. Налили пива. Вавила бросил серебряную монету, половой на лету подхватил.

— Еще принести? — спросил он с поклоном.

— Принеси, если не шибко устал. Нам торопиться некуда, — засмеялся Вавила.

— Ус-пе-ем!! — крикнул и Увар.

Язык его уже заплетался, в глазах играли бесовские огоньки.

— В самом деле, братцы, зачем вам сей дуб понадобился?

Монахи переглянулись друг с другом, пробурчали что-то себе под нос.

Половой принес наполненные до краев большие кружки, поставил их в конце стола — не опрокинули бы пьяненькие.

— А вы знаете, кто пиво первый выдумал и сварил? — нарушил неловкое молчание Увар и подмигнул Гераське. — Не слыхивали? То-то… Эрзяне, вот кто! Послушайте, как это было, пустые мозги! В одном селе, ну скажем, в Сеськине, черт косолапый к одному мужику в работники нанялся. В ту весну этот мужик, как все остальные, не в поле рожь посеял, а в темном лесу, посреди болота. У людей от летнего зноя все посевы высохли, а черт амбары хозяйские хлебушком до отказа наполнил. Мужику излишек зерна некуда было девать — осень была непогодной, всюду грязь непролазная, дороги развезло и на базар не проехать. Черт и научил хозяина пиво варить. Для погубления душ.

Увар хитро оглядел собеседников и, потирая ладони, продолжил:

— А слышали, что в пиве три крови перемешаны? Не слышали?.. Эх вы, тетери!

— Врешь ты все! — засмеялся Гераська. Он знал, что Увара хлебом не корми, только дай язык почесать.

— Ладно, открою секрет! Это — лисья, волчья и поросячья…

На Увара уставились, раскрыв рот.

— Сами подумайте. Человек выпьет немножко — глазища становятся хитрющими. Выпьет много — взбесится, убить может. Наполнит живот свой до отказа — в грязь плюхнется!

Трактир дрогнул от смеха. А что еще в таком месте делать? Уши вино не пьют.

Вавила обнял Гераську, спросил:

— Спой что-нибудь, парень! Сердце песню просит. Чего-то оно растревожилось. О своем селе расскажи, о Сеськине. Как там маются, порожние амбары, поди, подметают?

— В родимом селе давненько был… С тех пор, как купец Строганов за Кузьмой Алексеевым посылал. Я ведь себе не хозяин, сам знаешь, — попытался оправдаться Кучаев.

— И-и, не говори, брат. Наш купец-то по Петербургу на тройках катается, а мы тут на него хребет ломаем…

Перед глазами Гераськи встала дочка Уварова, Катерина. Он постоянно думает о ней. Но сладкие мысли его грубо оборвал сидящий напротив монах. Маленького роста, тщедушный и худенький телом, за столом он сидел на самом видном месте, как черная бородавка на лице.

— Вашу бабку Таисью в костер надо, колдунья она!.. — зло прошипел монах в ответ на недавнее упоминание Увара о лесной старушке, известной в округе.

— Да отчего она колдунья? Не колдунья она вовсе, а ворожея, знахарка, болезни излечивает разные. Лысковские бабенки принесут ей кувшин молока или блинов, она им судьбу предскажет. Чего тут плохого?

Монах снова встрял в разговор:

— Не верю я ворожейкам! Как Ева заманила Адама, так и эта любого проведет. Против сильного воина я бы с мечом пошел, только бы не против этой ведьмы. Не заметишь, как голову потеряешь. — И вдруг совсем о другом начал. — Двадцать шагов от того дуба лишь… Дед мой так говорил! Он солдатом у Пугачева служил, именно там он их и накопил… Двадцать пять шагов, говорю…

Вавила толкнул его в плечо, зарычал:

— Закрой рот, дурак!

Трактир взвыл.

Гераська словно очнулся, проморгался, огляделся. Какая сила заставила монаха говорить о тайном? Тут Вавила толкнул его под локоть.

— Как, на базар завтра идем?

— Пойдем, — кивнул Гераська. А у самого в голове неотступно вертелась мысль о дубе, который искали монахи. Тут определенно что-то не так…

* * *

Монастырь на левом берегу Волги виднелся издалека. Вот шесть высоких белых башен. Позади них, где небо два собора за плечи качает, царскими шлемами серебрились купола.

— Бом-бом! — неслось со стороны Макарьевского базара. Даже сюда, на правый берег, через льдом покрытую реку, доходил это звон. Пристань была безлюдной. По берегу, куда хватает глаз, вытянулись строгановские амбары. Строганов давно здесь единоличный хозяин, никого не подпускает к реке.

От полозьев саней и лошадиных копыт снег на круто поднимающейся вверх дороге почернел. На возах и в рядах лавок — куньи да беличьи шкурки, соленая и копченая рыба всякая, зерно, мясо. Ненасытные эти ряды — сотни подвод поместили и не вспухли даже. А подводы всё подходили и подходили…

Вот устало шагают немецкие купцы. Чего только ни привезли на длинных своих повозках: стеклянную и металлическую посуду, ткани, украшения и драгоценности. Несмотря на обжигающий мороз, купцы в зеленых коротеньких сукманах26, в сапогах из тонкой кожи, натянутых выше колен, на головах — легкие шапочки. А за ними выстроились подводы из Астрахани. Лошади дышат тяжело, поднимая и опуская горячие бока и роняя белую, как снег, пену. Товары везли из Тулы и Рязани, из Пензы и Казани, из Кадома и Мурома. Полстраны спешило в Макарьево, словно всех здесь ждало счастье великое.

Что привезли на продажу, Гераська спрашивал у самих купцов. Не все, конечно, пред ним распахивали души — на базаре, дескать, сам увидишь товары. Приятели прошлись по рядам. Вавила зипун себе купил, Гераська — кожаный ремень. В прошлый базар он видел такой — с большой блестящей бляхой. Хороший ремень, нечего и говорить! Вокруг гудел базар. Вавила и Гераська высматривали, что выгружали из подвод, какой товар. Вот два приказчика созывают покупателей:

— Из тамбовских лесов! Шкурки беличьи! В самый раз глазам девичьим. Подходи, пощупай, понравятся — покупай! Шапки лисьи, шубы соболиные, налетай!..

Около них долговязый парень свое кричал:

— Шерсть битая, чесанки!..

Жена его рядышком помогала:

— Шерсть мягкая, как пух, валенки теплые, как печка!

— Откуда будете? — поинтересовался Вавила.

— Пензяки мы, — широко улыбнулся долговязый. — Купи валенки, не пожалеешь…

По левой стороне на прилавках — толстые скаты.

— Шелк китайский, шелк! Нарядите невесту!

— Пух козий! Шали теплые! — справа и слева неслись крики продавцов, перебивающих друг друга.

Оглушенные покупатели яростно отмахивались от самых назойливых, шли дальше. Не менее спокойный был правый торговый ряд. Тут продавали домашних птиц. Гоготали гуси, кудахтали куры. Чуяли, видимо, что в последний раз видят вольный свет.

— Пиво ячменное, пиво!..

— Желтый и белый имбирь, забирай, не жаль!

— Медок арзамаский, медок, бери, едок, будешь ходок!..

— Квас эрзянский, первый сорт, забирает он, как черт!

— Квас мокшанский, черту брат, выпьешь ковшик и — в Умат!

— Плуги и бороны! Скобы и гвозди!..

Под окнами винной лавки — растоптанные желтые комья снега. От пьяных посетителей ступеньки уже не скрипят, а стонут. Из открывающейся двери наружу вываливалось тепло. Выпивохам и зима не зима.

И тут неожиданно на базаре начался переполох. Забегали люди, не находя себе места. Замолчали зазывалы. Что за буря надвигается? А-а, вот в чем причина… Полицмейстер Сергеев поднимается в гору, а с ним тридцать полицейских. Сытые кони цокают копытами. Лошадь Сергеева выгнула спину под седоком, красиво перебирая тонкими ногами. Как ей удается нести на себе такую тяжесть? В полицмейстере около десяти пудов, если не больше! Глаза его огнем пылают, взглядом насквозь прошьет. Вот сейчас начнет воров ловить. Змей, а не человек! Недаром генерал-губернатор Руновский его вместо цепного пса держит.

От испуга купцы по карманам деньги прячут, а кто без разменной монеты оказался, тот лазейки для отступления ищет. Да куда голову сунешь, если карман зипуна наизнанку вывернут?

Велика и богата Макарьевская ярмарка, но и она к монастырским ногам припадает. Монастырь ее и сотворил когда-то. Прежде в его светлые храмы цари молиться ездили. Сам Петр I, от кого вся Россия выла, поклониться святыням сюда приезжал. Сегодня тоже монастырь никого не боится. Глухие кирпичные стены его глаза имеют и уши, им хорошо слышно и далеко видно. Все его двадцать колоколов безбоязненно гудят, будят всю округу. Динь-бом, дон-дзинь!.. Каждый на свой лад, неповторимо. У каждого колокола — своя история, своя душа, есть, что рассказать потомкам, поведать о том, как жили наши предки и как наш народ живет в вечных страданиях. Гудят колокола — народ стоит в оцепенении. Самая большая толпа — у стен храма. Покорный, как всегда, народ ждет решения своей судьбы. Вот на высоком крыльце, откуда объявлялись базарные цены, появились трое: полицмейстер Сергеев, князь Грузинский и Корнилий. Не кричали и не пугали, как прежде, стояли молча, ждали, пока народ успокоится. На них — медвежьи шубы, шапки куньи. Возле в два ряда выстроились рослые полицейские. От одного их сурового взгляда на колени упадешь: на плече у каждого — заряженные ружья, на боку — кривые сабли…

Первым к народу обратился игумен. Брюзгливо говорил о грехах, о слабости веры. Вспомнил Сеськино, где молятся не перед иконами, а роднику да дубу-великану.

— А ты сам какому Богу молишься, игумен? — крикнул кто-то.

Полицейские бросились к толпе, а того уже как ветром сдуло. Люди молчали, словно воды в рот набрали. Полицейские растолкали их, но того, кого хотели найти, не поймали.

— Тех, кто двумя перстами крестится и чей бог родниковой водой умывается, найдем и сурово накажем, — кричал с крыльца полицмейстер.

Радетель за правду и законность сам был в грехах, как пес в репьях. Каждый из стоявших в толпе знал, что за Сергеевым с ярмарки, как всегда, последует возок, наполненный рыбой, да и рыбой не кое-какой, а лучшими осетрами. Каждый осетр стоит полкоровы. Слышали люди и об обычаях полицмейстера: на ярмарке он себе и красивых женщин выбирает. А бабы за богатые подарки да посулы всегда готовы мужа в дураках оставить. А порой и муж не возражает, получив за благоверную отступного.

Много разных разговоров о Сергееве. Особенно о том, как он людей старой веры преследует, в тюрьмы сажает. Вот об этом и сейчас, на ярмарке, сказал. Да и Грузинский тоже к людям как пиявка пристал: приказал выдать тех, кто прячет староверов и язычников. Кто, скажите на милость, добровольно под кнут полезет? К соседу в дом ищеек приведет? Не нашлось таких. На князя народ глядел, сжав зубы.

Игумен тоже на языке у толпы. Всё грешников ищет. А у самого разве душа чистая? У сельских жителей амбары до зернышка вычистил. Монастырю знай плати: то деньгами, то хлебушком, то шерстью, то маслом. А монахи? Ни одну молитву даром не сотворят. Не подашь — под нос кукиш получишь.

Долго Грузинский с крыльца рычал на народ. Да только напрасно старался. Битому и сеченому мужику слова не страшны. Сколько бы говорил князь дальше, бог его знает, только тут колокола монастырские зазвонили, тревожно, в набат, как при пожаре.

Люди засуетились. Их что, на драку призывают? Врагов за грудки хватать? Богатые умеют травить людей, это их главное оружие против сплоченной народной силы. И это им часто удавалось. Вот и сегодня почему кузнецы, которых на ярмарке почитали за силу, с закрытыми ртами стоят? Почему гончарные мастера равнодушно слушают приказы о выдаче властям братьев-товарищей по труду? Только один человек не выдержал, не смолчал, громко крикнул:

— Люди, вы что молчите и позволяете этим псам травить вас, как зайцев на охоте?!

Ох ты, мать родимая, да это же Вавила головушку поднимает! Гераська стал пробираться поближе к нему, да не успел, полицейские того под руки на крыльцо подняли.

— Куда уж тебе, клещ, против нас идти? — накинулся на Вавилу полицмейстер. — Вот я сейчас только кивну — и тебя головой в прорубь, в Волгу!

— Как бы тебе самому там не оказаться! — заступился Гераська за друга.

— А это еще кто такой? — презрительно плюнул в его сторону Сергеев. — Березовой каши захотел, гнида?

— Оставь его, это вошь купца Строганова, пусть его хозяин наказывает, — бросил презрительно Грузинский, глянув на Кучаева.

— Всех нас не накажешь, ваше благородие! Мы — сила! — разгорячился Гераська.

— Правильно, сила! — заклокотала соборная площадь.

— Бом-бом, бом-бом! — потряс зимний воздух большой соборный колокол. За ним и маленькие заплясали, наполняя округу радостью и светом.

Народ зашумел, загомонил и неудержимой лавиной двинулся прочь. Людская река подхватила и понесла смельчаков, которые осмелились спорить с полицмейстером и князем.

Служилые стреляли в воздух, но разве такую силу остановишь!..

* * *

Вавилу из строгановского амбара выпустили через неделю. Управляющий делами купца, Жигарев, приказал ему и Гераське ехать в Нижний с подводами за солью. Грузчикам заплатили наперед да едой на три дня обеспечили. Вавила, изголодавший на арестантских харчах, поел наконец досыта и занялся сбором гостинцев для своей старенькой матери, проживавшей в Нижнем. В плетеную корзину Вавила сунул четыре соленых карпа и две большие булки. При этом напевал озорные частушки:

Меня, милка, не позорь,

Поведи меня во двор.

Пусть туда и мать притащит,

На меня глаза таращит.

Заразившись весельем от приятеля, Гераська подхватил:

Это будет пусть к добру,

Что приду им ко двору.

А коль станут обижать,

Можно краше отыскать.

Тут нараспашку открылась дверь, в барак, дрожа всем телом, ввалился мужик и закричал высоким голосом:

— Выходите, братцы, го-ри-ит!!!

— Где?! Что горит?! — бросились парни к выходу.

— Амбары строгановские подожгли!..

В одних рубашках обитатели барака высыпали на высокое крыльцо и от увиденного оцепенели. На берегу Волги трещало и гудело огненное море. Горели те амбары, которые Строганов построил нынешним летом. Такое пламя разыгралось, что огненные отблески пожара охватили полнеба.

— А-а, купец еще десятки таких построит, — махнул рукой Вавила. Однако на лице его была тревога.

* * *

Наконец-то морозы сломали себе зубы. Подули теплые ветры. Под утро талый снег превращался в твердый наст, хрустел под ногами, к обеду же от тепла становился мокрым, прилипал к лаптям овсяным киселем. От зимнего сна очнулась и Волга. Глубокий снег по берегам враз посерел и осел, как путник, у которого отказали ноги. Лед обнажился и вздулся, открыв взорам всю внутреннюю мощь реки, пока еще находящейся в плену. Но сосновый лес, шумя на ветру своими зелеными иглами, будил реку: хватит спать, весну дальше надо гнать!

И вот однажды утром жители Лыскова проснулись от треска ломающихся льдин. Белые громадины со скрежетом лезли друг на друга, из-под них фонтанами брызгала темная вода. А сверху на это буйство невозмутимо смотрело небо, залитое расплавленным солнечным золотом.

Только через две недели река успокоилась и стала похожа на бабу на сносях: раздалась вширь, медленно и плавно несла свои воды вдоль берегов, которые тоже сильно изменились. Снег растаял, сошел мутными ручьями в Волгу, в зелень одевались прибрежные сады и леса. Поля и луга, речная пойма покрылись шелковистой травой. Новые песни напевали прилетевшие с юга птицы. На землю с умилением глядело солнце с улыбкой счастливой матери: новорожденное дитя приносит долгожданные радости.

* * *

В начале лета Кузьму выпустили из острога и привезли к князю Грузинскому.

— Твое дело работать, холоп, а не бунтовать! — сказал, как отрубил, он.

Кузьма понял, что это приказ о новом наказании — новой неволе. Только теперь нет замков и стражи. Но все равно не уйдешь, вернут на место. Впрочем, о побеге Кузьма и не помышлял: следовало поправить свое здоровье, набраться сил после темницы. А служба у князя не тяжкая — торговые дела Кузьма и раньше умел делать. Правда, сейчас на ярмарку его одного не отпускали. Князь посылал с ним возницу и свою экономку Устинью.

Вот и сегодня они на базар едут втроем: Устинья, угрюмый парень и он, Кузьма. Всю дорогу молчали. Каждый думал о своем. На пыльной дороге догнали вереницу нищих стариков и детей. Еле волоча ноги, они тащили на спинах узелки, холщовые сумки. Одеты в убогие рубища, лица исхудалые, пожелтевшие. Собирая по селам милостыню, они ходили по дорогам, не мечтая о лучшей доле, покорившись своей судьбе. Отупелые от знойного дня или усталости долгой, они даже не обернулись и не успели отойти в сторону. И один старичок был задет задним колесом брички. Он упал, даже не издав звука. Кузьма соскочил с брички, помог ему подняться. К счастью, старик только слегка ушибся.

Весь оставшийся путь Кузьма ругал нерасторопного возчика, а тот только зло твердил: «Вперед не будут лезть под колеса!»

Наконец показались берега Волги и сама красавица-река. Широкая, полноводная, она синевою своей глаза слепила. Над водой с криком летали белоснежные чайки. Увидев появившуюся на волнах рыбу, стрелой бросались вниз, и вскоре та уже трепыхалась в их жадных клювах.

По скрипучему под колесами песку въехали на пристань, с нее — на небольшой паром. Тот пошатнулся, как пьяный. Рысак, испугавшись, встал на дыбы. Кузьма повис у него на шее. Когда рысак перестал бить копытами и трясти головой, паромщик — длинный худой парень — поднял из-под ног шест и оттолкнул паром от пристани.

Кузьма глядел, как кипящая волжская вода поднимала волны. Извозчик с экономкой прижались к бричке и испуганно крестили свои лбы.

* * *

Базар встретил их своими бесконечным гулом. Кузьма с Устиньей сначала зашли в лавку купца Строганова. Лавок у него было много и все они на выгодных, многолюдных местах. Из любой можно любоваться волжскими просторами. Протянешь руку — Волгу тронешь, назад оглянешься — зеленый лес тебе улыбается. Летом здесь прохладно, а зимой ни бурь, ни метелей, ни колючих ветров. Лавки из толстых сосновых бревен, есть и кирпичные. Крыши крыты железом и черепицею.

А в самих лавках чего только нет! Мануфактура, сладости, яйца, рыба разносортная, мясо… Все не перечесть! Были бы деньги, заходи — выбирай! Понятно, карманы Силантия Дмитриевича наполнялись деньгами постоянно. Купец умел их тратить и пускать в толковый оборот. В Нижнем и в Петербурге новые хоромы выстроил, парусники и пристани покупает. Приказчики покупали товары загодя. Не забывали и про себя, конечно: умудрялись набить и свои карманы.

Перед одной лавчонкой грудой навалены мешки с семенным зерном. Пшеница, рожь, ячмень и овес манили желтизною. Мужичье, окружившее мешки, радовалось: отборные семена и цена сходная. Надо брать. Последнюю овцу со двора продадут, а семян купят!

Есть желание заиметь плуг — покупай. Дорогой товар, да куда деваться — сохой только хорошую землицу пахать, луговину да суглинок не осилишь. Старики собрались возле плугов и, тараща во всю глаза, рассматривали и щупали дорогую диковину. Плуг на солнце светился, переливался, сердце радовал!

Вертелись люди и возле кузницы. Пальцами пробовали острия кос: хорошо ли отбиты. Купят косу — бережно, как ребенка, завернут в тряпицу. На серпы надеяться — зимою без хлеба останешься. На волжском спуске в длинном ряду продавали колеса, хомуты, вожжи из сыромятной кожи, деготь…

От обилия увиденных товаров у Кузьмы закружилась голова, в ушах стоял бесконечный гвалт. Вот Устинья потянула его за рукав. В сторонке он увидел слепого музыканта. Подошли послушать. Он пел по-эрзянски, по-чувашски и по-русски. То на гармони играл, то на свирели, то в рожок тростниковый дул. Песни все печальные, трогающие сердце. В другой стороне вертелись качели, цыгане водили косолапых мишек. За ними — гурьбой ребятишки, босоногие, полуголые, загорелые до черноты.

Кузьма с Устиньей купили только стерлядь для хозяйского стола. Когда продавец вытаскивал из громадной кадушки огромную рыбу, она ударила его своим мощным хвостом так, что мужик упал. Стерлядь билась на земле до тех пор, пока другой работник рыбной лавки не размозжил ей голову длинным колом. Это маленькое приключение потешило окружающих, взволновало Устинью. Она с опаскою поглядывала на дерюжный куль за плечом Кузьмы, в котором он нес убиенную рыбину.

Глядит Кузьма — люди, что есть мочи, бегут куда-то. И он за ними. В конном ряду шум-гам. Один татарин-старичок продавал жеребца. Вроде это не конь вовсе, а птица небесная. Крылатая спина гордо выгнута, в глазах семь цветов радуги играют, грива и хвост по ветру развеваются. Жеребец не стоит на месте — приплясывает и поднимается на дыбы, никого к себе близко не подпускает, лягается. Старик за него пять целковых аж просил — неслыханная цена. Тут среди любопытных появился черноволосый ловкач, похожий на цыгана. Со смехом обратился к татарину:

— И что это ты за жеребенка тут показываешь?

— Сам ты жеребенок! — рассердился продавец.

— Так я его как барана подниму, осилю, — клещом вцепился в него ловкач, а сам сверкает вставленным золотым зубом. Ростом плут не высокий, как и все, только в плечах косая сажень, да шея — что толстое бревно.

— Поднимешь, задарма тебе отдам, — разошелся татарин.

— Задарма, говоришь? А не брешешь? — завертелся на месте ловкач. Повернулся к окружающим его зевакам: — Слышали, люди добрые?

— Слышали, слышали, — загалдели зрители.

Парень приблизился к жеребцу, а тот — на дыбы. Но ловкача не застанешь врасплох. Вцепился он в морду жеребца, сунул ему в ноздри свои клещевые пальцы, и жеребец на коленки встал! Затем снова его поднял. Теперь жеребец топтаться перестал, тяжело поводя крутыми боками. Черноволосый полез под его брюхо и, расставив широко ноги, уперся плечами в его живот. Люди в удивлении увидели, что ноги жеребца оторвались от земли. Все отпрянули, как от нечистой силы. И сделал ловкач с жеребцом на плечах шаг, другой… Народ, как растревоженный пчелиный рой, загудел.

Но вот силач жеребца осторожно отпустил на землю. Тот от радости даже заржал.

Черноволосый туда-сюда глядь, а татарина нигде нет. Словно в воду канул. Сколько ни звали — не откликнулся.

— Тогда вот что, мужики, продайте скакуна и купите вина, — сказал, улыбаясь, мужик и удалился.

Нашелся покупатель. Один приказчик купца Строганова за него кучу денег отвалил.

Кузьму вино не интересовало, и он поспешил к экономке. Только двинулся по мясному ряду, перед ним, как из-под земли, бородатый монах. Плачет и причитает:

— Эх, люди, люди… За грехи свои поплатитесь. Узнаете еще гнев божий. Как и тот, кто ныне ночью на крыльце Троицкого собора грудного младенца подбросил. Пусть Господь покарает злодея!

Люди крестились, шептали испуганно молитвы, опустив ресницы, глядели в землю.

Кузьма и не слышал даже, как подошла к нему Устинья и больно в бок толкнула.

— Где тебя носит, собачий хвост? А ну пошел на место!

— Женщина! — повернул к ней лицо Кузьма, — голову свою высоко не задирай, а то потеряешь.

Устинья хотела было еще что-то сказать, но осеклась, увидев выражение его глаз.

Добрались до своих лошадей. Кузьма бросил мешок в бричку, подсадил Устинью на козлы и, улыбаясь, спросил:

— Что же ты боялась больше потерять — меня или свою должность?

Экономка даже голову не повернула в его сторону, только повела своими худенькими плечиками, словно подул пронизывающий ветер. А какой ветер среди знойного лета, когда и дышать-то нечем, и солнце на небе, как ястреб на охоте, — только и ждет, на кого камнем упасть.

* * *

Катерина вышла на крыльцо рано по утру. Улица вся в росе. На горизонте, наполовину высунув свою розовую голову, солнце пылало петушиным гребешком. Под навесом ворковали голуби, из ульев, в поисках сладкого нектара, вы летали пчелы.

Катя хотела незаметно было пройти мимо отца — Увар у ворот тесал для телеги новенькую ось, но он заметил ее.

— Куда это ты в такую рань?

Катя не проронила ни слова. Поспешила уйти. Вскоре она вышла на улицу, где жили рыбаки. Избушки с соломенными крышами, приземистые и убогие, подслеповатыми окошками глядели на берег Волги. На задах этой улицы находилось старое кладбище, вечной человеческой печалью стращающее проходящих и проезжающих по царскому тракту. Через редкую полуразрушенную изгородь хорошо были видны старенькие, покосившиеся от времени и сырости старообрядческие кресты. Здесь теперь не хоронят. Князь Грузинский открыл новое кладбище.

Катя несла маленький узелок, куда еще с вечера сунула на молоке замешанную лепешку и творожную ватрушку — угощение ворожее. К бабушке Таисье она ходила уже дважды, та встречала ее всегда с радостью. Девушка слышала, что раньше та жила в самом Лыскове. Гадала на бобах, лечила разные болезни. Макарьевский игумен осерчал на нее и выгнал из села. Ворожея такая старенькая, что даже собственные годы не помнит, да и лицом страшна. Люди боялись ее, говорили, что она по ночам голодной волчицей летает по небу и сеет всякие болезни. Катя от самой ворожеи слышала: и мать ее была колдуньей, и бабушка. Уже в детские годы ее научила собирать целебные травы. Их, шептала она, хорошо собирать на зорьке, когда петухи умолкают. К этому времени, дескать, в них собираются самые сильные соки земли, которые побеждают любую хворь. Еще ворожея призналась Катерине, что она умеет не только лечить и предсказывать судьбу, но и наводить порчу.

Катерина обошла кладбище, свернула в лес. Утреннее солнце заботливо и терпеливо наполняло его своим теплом. Жужжали пчелы и осы, распахнули свои глаза цветы. Катя торопилась и не заметила, что от самого дома за ней на лошади ехал Гераська. Строганов посылал его в Нижний справить кое-какие дела и на обратном пути, завернув в село, он увидел девушку и узнал ее по красному платку. Парень удивился, почему она в такую рань шагает по дикому лесу одна-одиношенька. Куда? Среди деревьев заприметил сказочного вида домик, еще больше смутился. Он и раньше слышал о здешней колдунье, да как-то забыл про это и теперь, вспомнив, задрожал. Коня Гераська спрятал за кустами, сам стал ждать.

Когда Катя вошла в избу ворожеи, бабка Таисья посреди пола перебирала сушеный хмель. На ней черная руця[1], у ног трется огромная белая кошка. От волнения девушка схватилась за бьющееся сердце, встала на пороге.

Старуха оглядела ее с головы до ног, словно увидев девушку впервые, строго сказала:

— Проходи и не бойся, смотри, идемевсям[2] силенку отдашь!

— Вота тебе, бабушка, заячий подарочек, — Катя стыдливо протянула свои скромные гостинцы.

Седые волосы сырьжи были взлохмачены, лицо пожухлое, как у старой редьки, во рту торчал один-единственный зуб.

Катя присела на шаткую скамейку. Под малюсеньким окошечком, через которое пробивался редкий свет, стояли грубо сколоченный стол и лавки. У стены — печурка из дикого камня, собранная кое-как. У другой стены — топчан с кучей тряпья вместо постели. Вот и все убранство убогого жилища.

Катя молча наблюдала за старухой. Вот она встала, на печурку поставила посудину, наполнила водой и разожгла огонь. Как и все горбатые люди, она это делала медленно и неловко. Закончив дело, повернулась в сторону Кати, наградила ее мягкой улыбкой и поправила шлыган[3].

Девушка увидела, в теле ворожейки жизнь еле-еле теплится. Жалость затопила ее сердце. Только не знала она, что старуха любила ее, как любит мать свое дитя. Она бы открыла нараспашку свою душу, все свои хитрости, да давно поняла: по той дороге, которой она прошлась, девушка не последует. Незачем. У Катеньки судьба — улыбаться, рожать детей, качать колыбель.

— Бабушка Таисья, погадай мне! — попросила Катя.

— Зачем, доченька?

— О завтрашнем дне желаю узнать…

Достав из-за печурки кочергу и сунув его в огонь, старуха пробурчала:

— Широкая дороженька перед тобой раскинется, красотка моя! Ой какая широкая — так и Волга в половодье свое не разливается, милая!

От принесенных Катей ватрушек отломила кусочек, сунула в свой беззубый рот, стала жевать. Затем встала, Катю позвала на улицу.

Перед избушкой росло дерево. Оно было старое и чахлое, местами сухое, в корневищах дупло. Старуха опустилась перед ним на колени, стала класть земные поклоны. До слуха Кати доносилось ее невнятное бормотание. Это была молитва батюшке-дубу, всемогучему и мудрому. Старуха просила своего покровителя даровать Кате мужа сердечного, деток здоровых и хозяйства справного. Горбатая спина ворожеи тряслась, крючковатый нос еще более заострился. Долго шептала она. Наконец замолчала, обернулась к Кате, сверкнув птичьими глазами:

— Теперича, милая, женишка поджидай. Недалече уж он. А на дорожку я тебе наговорной водички налью. С другом своим выпьете…

В это самое время под ногами Гераськи хрустнула сухая ветка и, чтобы не испугать насторожившихся женщин, он вынужден был выйти из укрытия.

Увидев парня, девушка присела от изумления. Лицо ее побледнело.

— Что с тобой? — встревожился Гераська.

— Уж не сон ли это? Как ты попал сюда?

— Ехал вот и случайно увидел тебя…

Старуха окинула парня с головы до ног пронзительным взглядом. Тот даже попятился. Потом, не говоря ни слова, сел на коня и был таков.

Девушка, глядя ему вслед, засмеялась:

— Бабка Таисья, ты его до смерти испугала!

— Ничего, дочка, твои чары его не пугают…

Они вернулись в избушку. В тлеющую печурку бабка Таисья подбросила бересты — та мгновенно вспыхнула ярким пламенем. Потом уселась на земляной пол и, снова перебирая хмель, спросила Катю:

— А что это такое, дочка, скажи-ка мне: стоит без кореньев, без листочков дуб. Под ним остановился безногий старичок, без рук схватился за птичку, без ножика зарезал, без огня поджарил, без зубов принялся грызть?

Катя думала-думала, но ответить ничего так и не смогла. Старуха словно бы забыла заданную загадку. Думала о чем-то своем.

— Бабушка Таисья, а сколько тебе лет? — спросила Катя.

— Не знаю, дочка, не помню уж, очень много.

— А почему ты дубу молишься, а не иконам?

— В былые времена, доченька моя, мы церковные пороги не обивали, тремя пальцами лбы себе не расшибали. Бывало, приду с родителями на Репештю, там дубы высокие, красивые, переливаются волнами зелеными, белоствольные березоньки, словно девушки-красавицы. Из-под одного дубочка родник бил. Водица та целебной была. Желания исполняла…

Старушка задумалась, наверное, вспомнила далекие годы. И задремала, склонив лохматую голову. Катя стала собираться домой. Услышал бы отец, о чем говорит эта старуха, не миновать ей кнута.

— Я пойду! — встала Катя со скамейки.

— Приходи, дочка, коль понадоблюсь.

Девушка попрощалась со старухой и торопливо двинулась по знакомой тропинке. Про себя тайно надеялась: Гераська ее в лесу поджидает. Только нет, оставил ее, одинокую…

В селе, проходя мимо трактира, увидела лошадь Кучаева, привязанную к столбу. «Наверное, вино пьет, — грустно подумала. — И даже дудочки его не слыхать».

В яме, наполненной дождевой водой, плавали гуси. Катя подошла к трактиру поближе. Возможно, парень в окошко выглянет и увидит ее? Но в окне никого не было. Тут на крыльцо вывалился из трактира пьяный бородатый мужик. Катя, вскрикнув, бросилась бежать.

* * *

В июне, когда все поля засеяны и все огороды засажены, как никогда нужен дождь. Однако дождей не было давненько. Наконец-то утром, когда небо было яснее младенческих глаз, из-за дальнего леса наползла темная заволока. Чирк! — небо прорезала неожиданная молния. Гром прогремел раскатисто и давай резвиться. Ветер рвал листья с деревьев, по дорогам гнал крутящуюся пыль. Затем хлынул ливень, превратив улицу в реку.

Люди радовались дождю. Мальчишки, босоногие, полураздетые, едва утих гром, выбежали на дорогу — и по лужам наперегонки. Женщины на коленях тихо шептали молитвы, поднимая к небу натруженные руки. Дождь был спасением. Поля на глазах зазеленели, пошла в рост трава на лугах.

В такой день Грузинский задержался на мельнице. Тут его застал ливень. Пришлось переждать.

В мельнице от скрежета жерновов хоть затыкай уши, барабанные перепонки лопнут от шума. Из всех щелей и от поднявшегося ветра в ноздри лезла мука. Князь чихал и на чем свет стоит ругал мельника:

— Ты, дьявол окаянный, останови колесо, пока я не задохнулся!

Мельник Ефим, которого в селе прозвали Волчарой, был могучим здоровяком. Башка огромная, как деревенское решето, пальцы, что кузнечные клещи, лицо круглое, всегда красное. Князь на мельнице не бывал около двух лет. К Волчаре не ходили даже сельские жители — побаивались его. Если и приходили, то мололи свой хлебушек молча. Волчара жил в пристройке, прилипшейся к мельнице, вместе с женой.

Жернова остановились. Стало тихо. Только дождь шумел снаружи. Волчара грустно смотрел на пол, покрытый мукой, о чем-то раздумывал.

— Где-нибудь посушиться бы… Промок я под дождем, не видишь? — проворчал Грузинский.

Волчара боязливо предложил:

— Жене скажу, чтоб баньку истопила…

— У тебя есть жена?

— У тебя, хозяин, горничной была. Ксенией зовут.

— Ксенией? — удивился Грузинский. Думал-думал, но с таким именем женщина ему не припомнилась. Разве всех слуг в памяти удержишь?

Подошел к единственному окну, стал смотреть на дождь. От нового удара грома улица осветилась бескрайним светом, мельницу охватило синим пламенем. Грузинский перекрестил грудь, словно этим спасал самого себя, боязливо открыл дверь — с улицы подул резкий сырой ветер. Дождь хлестал по лужам. Привязанные к забору лошади тревожно заржали, увидев хозяина.

— Где мои сторожа? — сердито спросил князь Волчару и, увидев, что тот испуганно дрожит и крестится, усмехнулся: — В штаны наклал? Ладно, Бог не выдаст. Иди-ка ко мне поближе…

Мельник с опаской подошел.

— Наклонись-ка. Да не так…

— За что бить меня собираешься, Егор Лександрыч?! — задрожал Волчара. — Какая вина моя перед тобою?..

— Эко, какой ты дурень, право, — князь пнул его. — Садись на четвереньки. Хорошо, теперь я залезу…

Подняв мокрые полы своего сюртука, князь уселся верхом на Волчару.

— До своего дома неси меня. Да гляди, не урони. Уронишь — уши отрежу.

Прошли длинный двор, зашли в темный коридор мельниковой избушки. В горнице было светлее. Перед печкою, повернувшись к пришедшим задом, хлопотала женщина. В коротенькой рубашке, ноги дразняще белели. Когда повернулась в сторону вошедших, князь сразу ее узнал, бывшую свою возлюбленную. Женщина от испуга закружилась по дому, не чуя собственных ног: поправила на полу дерюжку, смахнула со стола крошки хлеба, сорвав с головы платок, стала разгонять им мух.

— Выходит, ты здесь обитаешь, с муженьком жизни радуешься? — усмехнулся князь.

— Здесь, Егор Лександрыч, здесь, — курицей-несушкой прокудахтала женщина, сама то и дело вытирая концом платка свои стручковатые губы. — Чай, замуж сам меня сунул, против моей воли…

— Подзабыл я про то, ты уж прости меня, — Грузинский не стал изворачиваться, сказал прямо: — Годы свое берут. А что сделал, за то прощенья не прошу. Характер мой ты сама знаешь.

— Верные слова сказал, князь, характеры богачей тяжелее тяжелых. Да чего там, характер не рубашка, с себя не скинешь.

— Не скинешь, мм-да…

Вскоре Грузинский уже парился в бане, поглаживая свою волосатую грудь. Волчара то и дело лил на каменку из ковша то кислый квас, то речную воду. Хлестал князя березовым веником.

«Спереди очень даже похорошела», — думал князь о жене мельника. В голове других мыслей не было.

Волчара принес маленькую скамейку, поставил князю под ноги, крикнул жене, стоящей в предбаннике:

— Утирку принеси!..

Ксения словно этого и ожидала. Вошла в баню совершенно без стыда. Егор Александрович всеми десятью пальцами гладил свой жирный живот. Проходящую перед ним женщину ущипнул за круглую ягодицу, засмеялся. Ксения вытерла князя полотенцем, вышла. Тут же вернулась с кувшином. Муж глядел в ее сторону с восхищением.

— Медовуху не попробуешь ли, ваша светлость? — обратилась она к князю. Ласково сказала, не поворачивая в сторону Волчары даже головы.

— Немного выпью…

Ксения наполнила ковшик. Брага пахла медом и душицей. Князь вытянул хмельную до дна. Протягивая пустой ковш женщине, схватил ее руку, погладил. Рука пухленькая, косточки тоненькие.

— После баньки уху не сварить ли?

— Кхм… неплохо было бы, неплохо, — очнувшись, как от сна, проговорил Грузинский. — Иди готовь…

Волчара помог князю выйти в предбанник, одел его.

— Хозяин, а твоих парней не позвать? — спросил Волчара.

— Место собакам на улице! — отмахнулся князь.

После возвращения из бани хлебали уху. Ксения глядела на мужчин из предпечья, не решаясь садиться с ним за один стол. После ужина князь бросил Волчаре:

— Знаешь, где волки ночуют?

— Под кореньями деревьев, думаю, там, где теплее… — ни о чем не подозревая, простодушно ответил мельник.

— А-а! Выходит, знаешь! Тогда иди на свое место! Попутно и охранников моих понаведаешь!

— Они на мельнице, там и переночуют, — подала голос женщина.

— Тогда и я пойду, — пятясь к двери, Волчара злобно сверкнул глазами на женщину. Та отвернулась.

Князь давненько не касался женского тела. И теперь от предвкушения удовольствия он опьянел, как от медовухи.

Архиереевы «уроки»

Давным-давно уже закрылись магазины и лавчонки. На улице Лыскова лишь изредка раздавался лай собак да сонный стук колотушки сторожа. Летняя ночь накрыла землю густым туманом. Ни шороха, ни звука. Приказчики спят на мягких перинах, мастеровые — на скамьях, положив под голову старые зипуны, нищие — в своем клоповнике на соломе, мечтая увидеть хотя бы во сне пироги да кусок жирной рыбы. Отдыхает и Волга. Ни ударов весел, ни движения волн. Река устала от непрерывного движения баржей и лодок, бороздивших ее водную гладь, и ночью блаженно вздыхала, наслаждаясь покоем.

В прибрежной низине, роняя вокруг искры, горел одинокий костер. Перед ним сидело двое табунщиков. В костре пеклась картошка. Дожидаясь своего позднего ужина, они говорили о своей жизни, прожитых днях и годах, проклинали старост и полицейских, которые, по их словам, последние капли их кровушки высасывали.

Мужики только тем себя и тешили, что Бог окажется милостив и худшего ничего с ними не произойдет.

Вокруг паслись, пофыркивая, лошади: арабские скакуны и орловские рысаки.

— Гляди-кось, пегий-то опять в сторону Волги пошел, — сказал молодой пастух. — Пойду-ка поверну.

Было далеко слышно в тишине ночи, как он кричал, хлопал кнутом.

И снова покой. Лошади собрались вокруг костра, поглядывая на горящее пламя красными глазами.

Парень вернулся на прежнее место, вынул палкой из затухающего костра печеную картошину, подул на нее, огорченно проговорил:

— Пегий захромал, пропадет конь ни за грош, виноваты будем, стало быть…

— Это не наши заботы, парень, — у него хозяин имеется. Пусть Жигарев, строгановский управляющий, в кузню пегого ведет, — успокаивал молодого пастуха его напарник, небритый и нестриженый старик, седые волосы его доходили до самого пояса. — Наше дело — сторона: было бы стадо в сохранности.

— Пегий — коняга славный, из доброго племени, жалко, ноги попортит, — не отступался молодой. Ему годков двадцать. Приплюснутый нос, широкоскулое лицо. Наклонился над костром, о чем-то задумался. — На реке лодку видел, — после недолгого молчания молвил он тихо, боязливо прислушиваясь к чему-то. — Без весел, в нашу сторону двигалась. Неторопко так. Вдруг кто лихой?!

В растрепанной бороде старика сухая травинка задрожала.

Молодой опять тронулся в сторону реки. Когда вернулся, поеживаясь, подошел к храпевшему напарнику:

— Хватит дрыхнуть! Пастухами нас наняли не сны разглядывать!

Спящий открыл глаза, хрипло бросил:

— Отстань, пиявка!

— Там в лодке человек ничком лежит. Или это почудилось мне? Поближе подойти побоялся. У-у, хо-ло-ди-на!

— Разве на Волге мало бродячих людей, чего об этом беспокоиться-то? — бросил, поднявшись, широкоплечий.

— Много, да боюсь, воришки бы не явились. Жигарев придушит нас…

Старый выхватил из-за пояса топор.

— А эту штуку зачем я таскаю?..

Молодой махнул рукой, сел поближе к огню. Тихо вокруг. Только где-то в ближнем лесу прокричала ночная птица, но вскоре замолчала и она.

— Иди-ка пройдись, дружище, — строгим тоном проговорил старик, сам же снова прилег на свой зипун.

— Сам пройдись, если ножа или пули не боишься!

— Если празднуешь труса, тогда зачем меня взбутетенил? Никто бы и не знал, кого ты видел… — Старик поднял свой топор. Острие угрожающе сверкнуло при свете пылающего костра. — Востренный!..

Пошли вдвоем. На берегу реки долго вслушивались в окружающую тишину.

— Видел, наверное, на реке бревно и в штаны наклал, — фыркнул старик.

— Может быть, и бревно, но все-таки видел… — оправдывался парень.

— Напрасно ты сон мой оборвал, паря, прекрасный он был, черт тя задери! Теперь, глядишь, и не сосну, — бурчал старик.

— Лошадей уведут — Жигарев, говорю тебе, повесит нас.

— Замерз я как собака. — Стуча зубами, еле выговорил старик. — Пойдем-ка поближе к костру, там потеплее.

— К воде поближе спустится надо, — не отступал молодой. — Если лодки там не окажется — спокойно отдохнем…

За прибрежными кустами на пастухов накинулся пронизывающий ветер. Придерживая шапки на головах, огляделись.

Ни лодки, ни людей не видать. Одна водица речная поблескивала в тусклом свете месяца да клочьями плыл предутренний низовой туман.

— По шее бы тебе, трепло! — пробасил старик.

— Ей-богу видел лодку, братец! Не хотелось, как в прошлом году, когда увели жеребца, на соль и воду сесть…

Вернулись к костру. Тут со стороны леса вдруг раздалось тревожное конское ржание. Молодой бросил полуоблупленную картофелину, кинулся в темноту.

— Карр-аул!!! Воры! — послышался его вопль.

Старик с топором и с кнутом в руках кинулся на ржание. Молодой катался по траве, кричал визгливо:

— Увел, увел, вор окаянный! Лучшего рысака, Гнедого пымал. Теперь нас Жигарев в острог засадит!

— Не засадит. Мы сами от него уйдем, — склонившись над напарником, твердо сказал старик. — Пригоним лошадей во двор и убежим. Эко, парень, нашел над чем кручиниться. Хватит, вставай!

Вдалеке четко слышался частый топот бегущей лошади: цок-цок, цок-цок.

* * *

На крутом волжском откосе, откуда, как на ладони, открывались все дальние дали, остановился гнедой жеребец. И хотя он приплясывал, было заметно, что гнали его издалека. Всадник, а это был Листрат Дауров, за повод привязал гнедого к ближней сосне и прилег было отдохнуть на росистый луг. Но конь вдруг тревожно заржал. Листрат выхватил из-за пояса нож и увидел, что из-за деревьев вышел лось. Дикое животное с любопытством смотрело на человека, поводя своими длинными, как веретена, ушами.

— Иди, иди своей дорогой, тут тебе делать нечего, — ласково, но твердо сказал Листрат лесному обитателю. Лось протяжно замычал и, потоптавшись, не спеша пошел в глубь леса.

На противоположном берегу Волги белел Макарьевский монастырь. В синее бездонное небо он взметнул макушки своих угловых башен. Слева сотнями огней мерцало Лысково. В волжские воды оно, казалось, опустило для отмочки свои босые грязные улицы. Работая на купца Строгонова, в этом селе Листрат прожил около четырех лет. Охотясь на лосей и диких кабанов, он вдоль и поперек исходил ближайшие леса, много раз тонул в болотах. Однажды Листрата ужалила змея. Тогда он ужаленное место вырезал ножом, из отверстия выдавил опасный яд и таким образом выжил.

А вот теперь Листрат совершенно не знал, как из Лыскова добраться до Сеськина. О таинственной тропке он слышал, конечно, от бывалых охотников, но сам по ней не хаживал. А сейчас решился. Двинулся через лес и понял — места не переменились: вот молнией пораженный дуб, за которым начиналась березовая роща.

Попалась маленькая речушка. Жеребец заартачился, в воду не шел. Листрат поддал ему кнутовищем под бока. Тот осторожно, по вязкому дну перейдя на другой берег, припустил наметом. Остановиться и высушить над костром одежду Листрат побоялся, остерегаясь людей. Среди них есть всякие, того и гляди, будут расспрашивать, откуда он родом и куда держит путь.

Лес был пасмурным. От сырости Листрата била мелкая дрожь. Он уже хотел развести костер, как неожиданно наткнулся на знакомую тропинку. Та извивалась среди высоких стволов сосен, пропадала в густых зарослях молодого краснотала. Из-под ног рысака прыгали лягушки. Радоваться бы, но Листрата не обманешь. Он слышал и чувствовал каждый шорох, от острого его взгляда не ускользало ничего: тут зарубка топором на дереве свежая, там — сломанные сучья. На тропинке увидел свежие лошадиные следы. Прошли верховые, похоже, недавно. Вскоре Листрат увидел и всадников, одетых в зеленые мундиры. Ехали они впятером, лошади в сплошной грязи, сами устало покачивались в седлах. Листрат повернул коня, но один всадник, заприметив его, крикнул. Краешком глаза Дауров заметил, как все пятеро, круто повернув коней, бросились за ним.

Гнедой рвался вперед, ломая кусты. Не отставали от него и полицейские. Вот они разделились и двинулись с разных сторон, с целью взять его в кольцо. Об этом Листрат догадался, когда оказался на краю болота. В капкан угодил, загнали, подлецы!.. Четыре полицейских совершенно молоденькие — лица безбородые, в пушку. Пятый, его ровесник — с острым сердитым взглядом. Конечно, их старший.

— Пошто побежал от нас? Ты кто? Вор-разбойник или убийца, а? — петухом прокричал один из молодых всадников.

— Может, вы сами убийцы-разбойники! — скрывая душевное волнение, усмехнулся Листрат.

Все промолчали.

— Братцы, отпустите! — тихо проговорил Дауров, — я не разбойник вовсе, я приказчик князя Грузинского. Житель Нижнего Новгорода, — врал Дауров.

— Гляди-кося, человек не маленький перед нами, — наконец-то заговорил старший. — Тогда почему по диким лесам рыщешь, от людей прячешься?

— По делам его сиятельством послан.

— По каким таким делам послал тебя князь, не скажешь?

— Еду подати сельские собирать с должников. А вы кто такие будете?

— А мы те, кто рыщет в темноте! — старший опять злобно усмехнулся. — Хватит языком лязгать. Следуй за нами. Не приказчик ты, врешь… Судя по твоей одежде, тебе свинопасом быть…

День уже клонился к закату, когда полицейские и арестованный выехали из леса на большую дорогу.

— Наших не догнать, придется где-то переночевать, — объявил старший.

Листрата охватило чувство безнадежности. Похоже, ходить ему всю жизнь в арестантах, раз не везет в жизни… — Он повесил голову и покорно ехал за всадниками.

Лес все редел и редел. Вместо громадных сосен вдоль дороги закружились березы и осины. Выехали на небольшую поляну, где потрескивал одинокий костер. Возле него сидели с ружьями на коленях несколько человек в таких же мундирах, слева стоял шалаш, накрытый ветками.

Листрата обступили с четырех сторон, приказали подождать. Старший соскочил с коня, поспешил к костру. Навстречу ему встал тучный мужчина. Ворот мундира распахнут, сам, видать, уже выпимши. «Полицмейстер Сергеев!» — молнией пронеслось в мозгу Листрата. Тот самый пес, который по личному распоряжению Строганова привез его в Нижний и засадил на десять лет.

* * *

Сергеев, хотя сам был физически сильным, подковы разгибал, но такого богатыря, как Листрат, не видывал давно. Действительно, у Даурова руки-ноги крепкие, мускулы ходуном ходили, плечи были шириною с телегу. С ним идти на медведя можно смело, не дрожа за свою шкуру — собственной тяжестью придавит зверя. «Кто он, кого он так мне напоминает, где я его раньше видел? — замельтешили воспоминания в голове Сергеева. Но ответа он так и не находил. — Без передышки дуба не свалить, немного отдохнем», — решил он про себя и издалека стал задавать наводящие вопросы:

— Гляжу, знакомое лицо, а кто, не признаю. Меня Павлом Петровичем зовут, а тебя как?

— Мое имя Листрат, оно тебе хорошо знакомо. — Дауров не стал лгать и изворачиваться.

— Ну, если твое имя мне знакомо, я тебе лиха не желаю, будь нашим гостем, — полицмейстер любил показать свою власть, продемонстрировать великодушие. А хмель еще более усиливал эти его качества. Поэтому, хлопнув в ладоши, он громко крикнул:

— Эй, служилые, почто связали Листрата? А-ну, освободите человека!

Когда те развязали сыромятные ремни с рук Листрата, он назидательно добавил:

— Придет в голову бежать, поймаю, тогда уж не взыщи, шкуру прикажу спустить, как с медведя. Понятно говорю?

— Понятней некуда. Только куда мне бежать? Я на этой земле родился и вырос, тут и помру.

Сергеев спьяну не мог заметить, как Листрат внимательно рассматривал окружающий лес. Там было его спасение. Солдаты устроились на ночлег — кто в шалаше, кто под кустом, оставив у костра их вдвоем. Сергеев разрезал мясо, сваренное на костре, и один, самый большой кусок, протянул Листрату.

— Лосенка завалили, ешь давай! — У самого-то скулы туда-сюда ходили, жиром перемазанные пальцы вытирал о полы мундира.

— Говоришь, по службе здесь по лесу маешься? И мы, парень, тут не по доброй воле. Губернатор послал порядок блюсти. Приказано нам веру православную от мордвы защитить. Что ни говори, а Руновский знает, какое зло от язычников идет. Хоть и крещена мордва, но по-прежнему своим богам служит.

Закашлялся Листрат, кусок мяса застрял у него в горле.

— Что, подавился? — расхохотался Сергеев.

* * *

После дождей, выпавших за последние два дня, выглянуло наконец солнце, и отсыревшая земля стала просыхать. В Сеськине все — от мала до велика — вышли на луг. Мужики косили, женщины ворошили просыхающую траву. В короткие минуты передышки присаживались возле своих телег, угощая друг друга овсяным киселем и пшенными блинами.

Молодежь толклась на берегу Сережи, парни, кто посмелее, купались на потеху девчатам. Уля Козлова решила на лодке добраться до другого берега. Сопровождал ее верный Николка. На нем подпоясанная ремнем свежая белая рубашка и синие штаны, на ногах новенькие лапти. Солнышко роняло на воду свои золотые искорки лучей. Прибрежные кусты ивняка обессиленно помахивали вялыми от жары листочками. Парень всю дорогу молчал. «Сам с разговорами не лезь, не приставай, если не обратится к тебе боярская красавица первой, — помнил он материнский наказ. — Что прикажет делать, выполняй без сомнения».

Сидя на носу лодки, Уля Козлова бросала в воду камушки. Отскакивая от поверхности воды, они летели, поднимая маленькие фонтанчики. Девушка гадала: камушки дойдут до середины реки — выйдет за Николу, не дойдут, значит, не судьба.

— И ты испытай счастье! — приказала она Николке Алексееву. Снова размахнулась и громко охнула: с ее руки в воду соскользнул золотой браслет.

— Не горюй, я сейчас его мигом вытащу! — Николка обрадовался случаю услужить девушке. Быстро разделся и прыгнул в воду, обдав холодными брызгами опешившую от его прыти девушку. Долго он нырял под воду. Пока, наконец, не нашел драгоценную потерю. Обрадованная Ульяна надела браслет на руку и, глядя на мокрого, но улыбающегося во весь рот Николку, решила подурачиться. Чуть влево находился омут, Ульяна знала это, но велела Николке плыть туда. И как бы невзначай опять уронила браслет в воду. В детстве Николка не раз плавал к омуту, но в самую середину его заплыть не отваживался: а вдруг река затянет на дно, из водоворота не выберешься… Теперь же ему и сама Волга по колено! Прыгнул в воду, волны речные сразу сомкнулись над его головой. В это время к берегу подошли косари и от увиденного только ахнули:

— Ну, отчаянный! Ни за грош пропадет!

Однако в воду лезть не решались, хотя парня не было видно уже довольно долгое время.

— Утоп! Нишкепаз-Инешке! Утоп ведь, дурень.

— Во-он он где! — крикнул кто-то.

Николка вылезал из воды на другом берегу реки, схватившись за ветку ивняка и тяжело переводя дыхание. Уля взмахнула веслами. Доплыла до Николки, стала подтрунивать:

— Водяного видел?

Николка не успел ей ничего ответить. Из зарослей на берег вышел, как медведь, кряжистый увалень. От страха девушка опустилась на дно лодки.

— Ты что искал-то на дне реки? — обратился мужик к Николке. Тот объяснил.

— И мне попробовать, что ли?

Незнакомец бросился в воду во всей одежде. Плыл, разгоняя волны, словно лихой конь. Потом стал нырять. Нырнет — вынырнет, нырнет — вынырнет. Зрителей на берегу становилось все больше. Оказался тут и сельский староста Максим Москунин, пристально следил за ныряльщиком. Наконец тот, тяжело дыша, вернулся к берегу.

— Браслет достал? — спросил его Москунин.

— В таком омуте и бык затеряется. Водоворот его в другое место, наверное, перекинул…

— А в руке чего держишь? — не отставал староста.

— Отстань от меня, собака боярская! — рыкнул «медведь».

Выбравшись на берег, он двинулся в сторону леса.

Староста заскрипел зубами, ворча:

— Из острога сбежал, из острога…

— Кто это? — спросил Николка.

— Да видел я его где-то. Но где?

* * *

Окся Кукушкина только что вернулась с огорода, где полола лук. Сын огорошил ее новостью: на Рашлейке поймали мужчину-богатыря.

— Кто он такой, не изведал, сынок? — тихо спросила женщина, схватившись рукой за грудь. После смерти старика Видмана там поселилась острая колющая боль. Окся и настойку пустырника пила, боль понемногу отступала. Вот и сейчас глотнула немного приготовленного лекарства и прилегла на лавку. Тяжело даже переводить дыхание. Тут женщине некстати вспомнился отец Иоанн, который цеплялся к ней как репей. Сегодня утром, встретив ее у колодца, домой к себе зазывал. И что привязался?.. Покоя от него нет!

— Никитушка, в Рашлейку не добежишь, сынок? — Оксю все продолжала тревожить услышанная новость.

— Добежать-то добегу, да скотину, мама, скоро пригонят… — мальчик неохотно встал из-за стола. Кончиком острого ножика он ковырял отверстия для своей очередной свистульки.

— Я сама скотину соберу.

Никита хотел было уже уйти, мать, подумав, остановила его:

— Ладно уж, оставайся, сынок, сама пойду пройдусь…

Когда женщина дошла до Лосиной горы, под которой вытянулся Рашлейский овраг, там уже собралась толпа народу, гудящая как улей. Остановилась Окся, увидела Настеньку Манаеву, спрашивает:

— Что это тут делается?

— Бьют какого-то пришлого вора, соседушка!

Собравшись с силами, Окся стала пробиваться в центр толпы. К земле был прижат здоровенный детина, закрывающий руками окровавленное лицо. Ефим Иванов, взмахивая кнутом, пугал всех своим грозным рычанием:

— Я тебе покажу, мать твою, как лодочных поджигателей спасать!.. Князю Грузинскому сегодня же доложу: так, мол, и так, явился в наше село колодник непрошеный …

Но вот толпа стала расступаться. Кузьма Алексеев подошел к Иванову и отобрал у него кнут.

— Ты пошто к человеку пристал, кровосос? А вы, мужики, — он грозно и осуждающе посмотрел на тех, кто топтал чужака и бил кольями, — вам чего от Листрата надо? Он вам чем не угодил? Окромя нашего Сеськина он куда пойдет, подумали, а? Здесь у него жена законная и сын родной, здесь он три года жил…

Кузьма поднял бородача, обнял.

Окся как увидела своего мужа — ноги ее подкосились, сердце затрепетало. Она рухнула под ноги односельчан.

* * *

Работа доводит до могилы, но и придает смысл человеческой жизни. Болезни сыплет, но и сердце радует. С человеком она так крепко связана, как земля и травы, небо и птицы. В работе начало всего: жизни, любви, душевных волнений, страданий и счастья. Листрат Дауров никогда не мог сидеть без дела. И в Александровском централе, и в Иркутске работал за четверых. За это его уважали не только закованные в кандалы каторжники, но и тюремщики. Товарищи по несчастью и стражники много слышали о его родных, волжских берегах, о Нижнем Новгороде, откуда погнали Листрата, без вины виноватого, в далекий сибирский острог.

Листрат дни и ночи думал о своей семье. Спилить кандалы и убежать домой — вот какие мысли жили в неспокойной его голове. Однажды он даже своему стражнику — якуту, который частенько угощал арестанта то табаком, то хлебом, признался прямехонько о тайных своих замыслах. У того поначалу скулы заходили было: это как так, арестант, а сам о бегстве помышляет? Да еще ему, охраннику, признаётся!.. Но подумал-подумал и через некоторое время шепнул Листрату:

— Я помогу тебе, так и быть, парень…

Однажды летним днем, когда конвоиры привезли на лесную делянку, где арестованные валили лес, вонючий суп, одетые в лохмотья арестанты расселись на обед, якут протянул Листрату ключ от кандалов и тихо сказал: «Легкой тебе дороги, добрая душа, обо мне плохо не думай…»

Убежал Листрат под вечер. Вокруг лежала бесконечная, непроходимая тайга, в которой не только человек скроется — деревню спрячешь — не найдешь. На такую деревеньку, где прятались раскольники, Листрат и наткнулся через неделю скитаний. Бородачи ночевать в избу не пустили, даже из отдельной кружки напоили его, но дали старенький зипун да хлебушек с солью. И дорогу показали, велев оставить самих в покое.

Листрат в одном хлеву заметил вонзенный в пенек топор. Зверьми да птицами богата тайга, безоружному в ней делать нечего: от голода околеешь или чьей-то добычей сам станешь. В полночь он взял топор и ушел из деревни. До этого он одними ягодами наполнял свой желудок. А тут сначала завалил хромоногого лосёнка, а затем и дикого кабанчика прирезал. Август стоял на исходе. Листрат все шагал и шагал по дикой тайге. Вскоре он наткнулся на охотничий домик и там остался на зимовье. На улице повизгивали морозы, крутилась метель. Листрата это не пугало: дров сколько хочешь руби, мяса в достатке, из дикого камня сложенная печурка не скупилась на тепло. Там встретил весну. Когда земля просохла, по бесконечной тайге двинулся снова в далекий путь с одной и той же неистребимой мыслью — добраться до Сеськина. Больше всего тревожился: не попасть бы на глаза псам-полицейским. Хоронясь и оглядываясь, обходя села стороной, он дошел до Волги, там на украденной лодке попал в Ярославль и, чтобы понадежнее скрыться, нанялся к одному богатому мужику в работники. Колол дрова, убирался во дворе. Так провел наступившую следующую зиму. Он не знал — ищут его или нет. Но лучше не рисковать и раньше времени не высовываться.

Весной пришел в Нижний. Сердце его дрогнуло. В здешнем остроге, который «губастым домом» прозвали, он провел когда-то долгие, мучительные ночи. Зубами скрежетал от злости на купца Строганова, того самого, у которого сожгли корабельную верфь и за которую его безвинно засадили. Листрат хотел было отомстить купцу за его злодеяние, но, подумав, отступил от задуманного. Опять недалеко до тюрьмы, законы одних богатых защищают. И вот наконец он вблизи родных ему людей, они радуются его благополучному возвращению. Однако на душе было неспокойно, о его возвращении сельские власти уже сообщили куда следует. Что-то еще его ожидает? И, действительно, не прошло и недели, из Лыскова приехал следователь, учинил допрос. Спросил, почему он из острога прежде времени положенного явился. Листрат объяснял: «Невиновен я, оттого и отпустили». О выданных, якобы, ему документах ответил: потерял в дороге. Следователь больше ничего не добился, ни с чем уехал. Чтобы не мозолить глаза в селе, Листрат стал работать в лесу углежогом, как и многие местные мужики. Но страх не прошел, занозой сидел в душе: «Как бы обратно не угодить в острог!». Вот и сегодня, вернувшись из леса, спросил Никиту о сельских новостях. Сын его — умница, все замечает. И с готовностью сообщил:

— Двух монахов, тятенька, я у отца Иоанна нашего видел. И тетю Лушу Москунину видел. Рыжеволосого монаха давно знаю, а второго впервые вижу. С батюшкою Иоанном они утром вино пили.

— О чем говорили меж собою, не слышал? — Листрат съежился весь от тревожного ожидания.

— О наказании дяди Кузьмы нашего. Солдат хотят позвать. Гавриил так прямо и сказал: «Явятся стражники, мы спалим к черту ихнюю Репештю!». И тетя Луша была с ними.

— Лукерье-то чего от них надо? — не утерпела и Окся, которая возилась в предпечье.

— Так она от батюшки и не выходит почти! — воскликнул Никита, который, как и раньше, до прибытия отца, бывал у попа, — едва стемнеет, в его дом, как мышка ныряет. В горнице закроются и молятся.

Окся улыбнулась. Что там между Иоанном и старой девою происходит, понять не трудно. Окся удивлялась по другому поводу: батюшка к спасению души от грехов призывает, а сам, видишь ли…

После ужина отец с сыном вышли на крыльцо. Ни огней в селении, ни голосов. После длинного и трудного дня люди легли рано, чтобы накопить сил на завтра. Только изредка то тут, то там тявкнет какая-нибудь собачка. Потявкает и замолчит. Словно это делает она нехотя, по приказу. Листрат закурил и, выпуская кольца дыма, задумался о своей так неудачно сложившейся судьбе. Теперь с ним и сын, и жена, дело нашел себе. Только надолго ли все это?

— Папка, сказку расскажи, а? — попросил его Никита.

Листрат потушил цигарку о каблук сапога, бросил, затоптал, обнял ласково сына:

— Сказку, говоришь, а о чем?

— О том, как ты из острога страшного сбежал.

— Эге-ге, эта сказка, сынок, длинная и страшная.

— Страшных сказок не надо.

— Твоя правда, Никитушка. Страшного и в жизни хватает. Надо для души повеселее истории рассказывать. Вот поправим свалившуюся калитку в огороде, потом я их тебе сколь хочешь нащелкаю. И о том расскажу, как село наше зародилось и было построено, и как жили-поживали наши отцы и деды.

Тесно прижавшись плечами друг к другу, отец с сыном заговорили о будущей рыбалке, о завтрашнем дне. Когда человек думает о будущем — какое другое счастье на земле искать?..

* * *

Надо признать, в Сеськине сказки очень любят все — от мала до велика. Особенно старики великие мастера их рассказывать. Чаще всего это сказки про лесных ведьм, русалок и про хозяйку темного леса — Вирь-аву. Наслушаешься таких сказок и начинаешь верить, что все это правда истинная, а сама Вирява живет где-то рядом, в соседнем лесу. Кто ходил по сеськинским дорогам, тот это чувство на себе испытал. В диком лесу все как в сказке: сумрак, неведомые голоса неведомых обитателей, шум вековых деревьев, похожих на заколдованных великанов, волшебная музыка лесных ручейков, дразнящие запахи трав… Это околдовывает человека, лишает его чувства реальности.

Одно только не сказочное — полчища комаров. Летними днями людям от них спасения нет. Сеськино даже имя свое получило благодаря комарам. В переводе на русский язык Сеськино — значит, Комарово. Из-за этой напасти, как рассказывают старики, местные жители однажды решили покинуть обжитые места. Хорошо, что Видман Кукушкин (на том свете жилось бы ему в раю!) их остановил. Однажды с Макарьевской ярмарки привез он чудодейственную мазь. Была она цвета дегтя, с противным запахом, зато комаров отвораживала. Остались эрзяне жить на своей земле. Богатства, конечно, большого не приобрели, но и нищих тоже не было. Если и пройдут за сутки две убогие старушки, да и те из Сивок или Инютина — русских сел жители. Князь Трубецкой, их владелец, который в Петербурге живет в хоромах золоченых, своих крепостных обрек на полуголодную жизнь. Как тут не пойдешь побираться! А было время, рассказывают старики, когда с каждой десятины по двести пудов пшеницы собирали. Земля была — чистейший чернозем. Идя за сохой, мужики жирных грачей топтали, что стаями кормились на пахоте. Сеськинцы даже поговорки сложили про свою землицу-матушку: посеешь лебеду — пожнешь рожь да чечевицу, посеешь пшеницу — на стол калач положишь. А уж горох… Горсть кинешь в чугунок — каши не только на всю семью, на соседей хватало. Царь-батюшка далече, о его указах и не слыхивали. Это сейчас полуголодную жизнь влачат, только отметины долгов своих на косяках рубят. По стариковским словам, даже лесные русалки Вирявы ростом поизмельчали, да и речка Сережа обмелела. А уж урожаи… Посеешь рожь — два мешка лебеды соберешь… До весны хлебушка не оставалось даже на семена. Земля в песок обратилась, меж пальцев так и течет. Одни птицы божьи по-прежнему летают, плодятся, радуются жизни. Человеку только завидовать остается, глядя на заливающегося жаворонка в небе или курлыкающих журавлей. Где взять ему, обремененному бесконечными заботами, силы духа, веры в завтрашний день, утешения, наконец. Есть только один путь: попросить об этом всемогущего Нишкепаза. Вот нынче всем селом и собрались у Рашлейского родника, чтобы помолиться ему, попросить помощи и поддержки. Зажгли костер. Пламя бросало отблески на лица собравшихся, отчего они казались торжественными.

Кузьма Алексеев, который недавно вернулся домой из острога, вышел вперед.

— Эрзяне, — сказал он, — Бог наш Мельседей Верепаз благословил нынешнее утро, помолимся ему. — Стоял Кузьма на большом камне-валуне, возвышаясь над всеми. — Эрзяне! — опять раздался его властный голос. — Здесь, перед священным родником, уповая на Верепаза, оставим свои грехи. Этой ночью он мне явился во сне таким, как рисуют святых на больших иконах. Не Христос, молиться которому вас заставляют… Иисус другие народы спасает. В моем сне Мельседей Верепаз дал мне в руки поводья — управлять нашим селом и семя, чтобы посеять.

Все слушали своего жреца затаив дыхание. А он вдохновенно продолжал:

— Надо найти место, где посеем это семя, которое нам Бог послал в награду, — сказал Кузьма, раскинув руки, словно пытался обнять присутствующих, всю Репештю. — Дядя Лаврентий! — обратился он вдруг к старику Кучаеву. — Становись рядом со мной.

Старик подошел, снял со спины чем-то наполненный мешок. Кузьма зачерпнул кувшин воды, подозвал внучат Виртяна Кучаева, Адуша с Сураем. Те запели песню, в которой воспевали небо и землю, хвалили лес и ясное, солнечное утро. По правую сторону стояли мужчины, по левую — женщины. Среди них — солнце, которое ежедневно совершает на земле великие превращения.

— Мы созданы богом Верепазом, мы, эрзяне, добьемся того, что необходимо для воскресения нашего народа. Радуюсь, когда вижу, как колосится и колышется рожь, еще больше радуюсь, когда перед нами встают трудности. Они показывают, кто мы на самом деле: свободные или рабы.

Люди зашумели, загалдели. На таких собраниях Кузьма вливал в сердца свежие силы. Все засучивали рукава — готовились к новым трудностям, новым заботам.

— Идемте за мной, эрзяне! — Кузьма зажег в железной посудине сосновые шишки — от них повалил густой дым. Мокрой мочалкой он обрызгал траву, камни и стоящих рядом людей, приговаривая: — Водою Рашлейки я освящаю те места, через которые другие боги никогда не пройдут. Четыре двери здесь поставим, четыре входа. И пусть четыре ангела охраняют улицы нашего села. А вот сюда, к востоку, вырубим дверь, через которую придет к нам наш великий и бессмертный Мельседей Верепаз! Жизнь наша тяжелая, но если бы тебя не было, Нишкепаз, все мы, дети твои, погибли бы окончательно. Ты, наш Бог, наша сила и опора. Вот дверь — войди!

По сигналу Кузьмы все двинулись на восток, пройдя немного, жрец опять сделал отметину на дереве, показывая народу дорогу. Стал читать нараспев молитву, ее подхватили Сурай с Адушем, защебетали своими детскими голосами, словно весенние ласточки.

Вновь остановилась процессия у огромного камня-валуна, из-под которого журчала родниковая вода, чистая, как детская слеза.

— Здесь, — сказал Алексеев, — поставим дверь для Анге патяй[4]. Сделайте тут тоже зарубку, эрзяне. Анге патяй, сестра Нишкепаза, неувядающий цветок жизни, услышь наши озксы! Твой передник — это теплое, благодатное лето. Ты — женщина и знаешь, что такое благодать. Научи наших женщин сильнее любить своих мужей. Дай им силы растить детей! Пусть наши мужчины наполнят свои дома детворой, а свои дворы — домашней живностью. Ниспошли, Анге патяй, старикам нашим долгих лет жизни, широкие пути-дороги распахни перед молодыми. Войди в эти ворота!

С песнями и плясками люди прошли еще немного, и вновь Кузьма распахнул широкие объятия:

— А теперь откроем двери Нороваве[5], в чьих руках находится все богатство земное, пусть она каждый год помогает нам густые хлеба выращивать. Это ее силами и щедростью мы посадили на своих огородах овощи, засеяли поля пшеницей, рожью, овсом, горохом, льном-долгунцом. Благослови, Норавава, наши поля на плодородие. Вот это твои ворота, войди через них!

Кузьма опустился на колени и поцеловал землю. Потом побрызгал людей и объявил:

— Пойдемте на околицу села, откроем там ворота Юртаве[6], которая охраняет наши дома. Дядюшка Лаврентий, поставь свой мешок перед воротами Юртавы. — Повернулся он к старику Кучаеву и приказал: — Копайте!

Вырыли мужики яму в человеческий рост. Деда Лаврентия спустили на ее дно. Старик не спеша вытаскивал из мешка корни трав, клал их под ноги. Сверху Кузьма окропил коренья водой, затем сказал:

— Эти коренья прорастут, дадут семена, а из них вырастут новые люди небывалой силы. Они будут защищать родную землю, охранять ее жителей.

Мужики по команде Кузьмы хотели закопать священные коренья, но дед Лаврентий не желал покидать яму:

— Работать больше у меня моченьки нет, детей от меня не будет, зачем я вам? Хлеб задарма перевожу только!..

— Дядя Лаврентий, — взмолился Кузьма, — на тот свет успеешь! Дай нам руку, вытащим тебя!

— Жрец святой ты наш, мне и тут хорошо. Я слышал, что когда человека живьем засыпят землей, село еще крепче станет. Оставьте меня!

— Верепаз дал тебе жизнь, и только он заберет ее обратно, — не отступал Кузьма.

Спустились в яму двое молодых парней и подняли старика. Люди с облегчением вздохнули: только такого греха им не хватало. Снова двинулись за Кузьмой, вернулись на священную поляну, встали на благословение под древним раскидистым дубом. Его листья тихо шелестели. Кузьма торжественно сказал:

— А теперь то покажем, что согревает наши души.

Филипп Савельев зажег толстую свечу и поставил ее в дупло дуба. Все встали на колени, подняли руки к небу и стали хором просить богов о милостях и помощи в житейских делах.

Немного погодя вернулись к роднику, расположились на отдых, пока в котле на костре варилось мясо, а в родниковой воде остывало пуре.

— Самой большой правдой на земле, дорогие сельчане, мы считаем сказку, — снова принялся учить Кузьма. — Одну сказку я вам расскажу.

Женщины и дети слушали, сидя на земле, молодые девки и парни — стоя, старики и старухи — облокотившись на палки. Глаза у всех горели жадным огнем, души их были распахнуты настежь. Все, как на подбор, в белоснежных одеждах. Не люди, а роща белоствольных берез. Из родника Кузьма зачерпнул пригоршней воды, намочил губы и стал рассказывать:

— В некотором царстве, в некотором государстве жили-были два охотника. Однажды пришли они по ранней зоре-зорюшке на лесную поляну проверить свои капканы и силки, поставленные накануне. Те были переполнены тетеревами, глухарями, разной лесной дичью. Одни птицы били своими крыльями, но силки их не пускали. Другие птицы прижались к земле, покорно ожидая своей участи. «Да в них одни кости! — пожаловался один охотник, — на базаре не продать». — «Хорошенько накормим, обиходим — жирными станут», — не сдавался другой, наиболее хитрый.

Принесли домой лесных птиц, перед ними насыпали пшеницы, поставили корытце с водою. Птицы наполнили свои зобы, насытились, утолили жажду. Только одна стояла в сторонке, не пила, не ела. Дней пять так продолжалось. Вошли в силу дикие птицы, одна-одинёшенька несчастная стояла в сторонке. Она все мечтала из плена проклятого вырваться на волю-волюшку. Пришло время — охотники на базар собрались. Жирных всех продавать взяли, ослабевшую от голода чуть живую птицу в пустом доме оставили околевать. Та расправила крылья и улетела на волю-вольную…

— Вот и вся сказка, эрзяне, — закончил Кузьма. — Кто ответит мне: в чем ее смысл?

Все смущенно молчали. Только Листрат Дауров сказал:

— Ты, Кузьма, имел ввиду нашу жизнь в кабале. Она помогает нам бежать на волю. Мы не должны быть вроде этих диких птиц лесных, которых на базар понесли.

— Хорошо, слова мои ты понял! — похвалил Листрата Алексеев.

Старики удивленно качали головами, женщины утирали слезы… Молодые люди, пристально глядя в лицо жреца, ждали, что он им дальше скажет.

— Только вот как на волюшку-то сбежать? Как из кабалы вырваться?

Дауров рассказывал сельчанам об издевательствах тюремщиков и полицейских, знает лучше других, что это такое — плевать в человеческую душу. Но все-таки он захотел и вырвался из неволи. А вот как вызволить всех эрзян из великого рабства, этого он не знал.

— Листрат, ты очень добрый человек, стоишь за справедливость. За это я тебя и люблю всей душой. Ты один знаешь, чего хочешь. Другие же глухи и слепы. Поэтому я Мельседей Верепаза прошу: «Дай народу моему разумение, чтобы он понял, наконец, как надо жить, к чему стремиться».

— И что тебе ответил? — спросил Листрат.

— Ответил: помогайте друг другу. Есть у тебя хлеб — раздели, дай неимущему. Двор переполнен твой овечками — дай неимущим по ягненку. Тот, у которого много земли, пусть раздаст часть безземельным. Пусть и соседи пашут и сеют!.. — Кузьма обвел внимательным взглядом окружавших его людей и, увидев растерянность, продолжил: — Жизнь наша коротка, эрзяне. Оттого и говорю вам: у кого много земли, дворы и амбары переполнены, у кого сады, помните: после смерти вы в прах обратитесь, богатство свое оставите, с собой не возьмете. Объединим же наши силы, встанем к плечу плечом, так жить будет легче. Все мы братья и сестры, дети единого народа, и отец у нас один: Мельседей Верепаз. Да прибудет он с нами, а мы с ним!

— Да прибудет! — единым дыханием выдохнул народ. Дрогнули дубы вековые, пламя священной свечи заколыхалось, замигало и снова стало гореть ярким светом.

— Только объединение спасет нас от гибели и вымирания! — повторил, как заклинание Кузьма.

— Спасет! — вырвалось из уст народа.

Вскоре кашань пидицятне[7] позвали всех к костру ужинать. А после него Кузьма задул свечу и приказал разойтись по домам. Пусть люди отдыхают. Завтра им опять выходить на поля или валить лес.

Жрец первым двинулся из Репешти. Окруженная древними дубами поляна всех провожала молча. Только родник продолжал свое журчание, словно этим давал понять: у жизни нет конца, ее не остановишь, как не остановишь движущееся время.

* * *

Хоть и бедно жили в Сеськине, но время брало свое: отошли в прошлое дымные избы, топившиеся по-черному, с земляными полами и бычьими пузырями на окнах. Сеськино теперь не хуже русского села — избы сверкают на солнце застекленными окнами, улицы чистые, зеленые. Стекло привозят из Макарьева и Нижнего. Почти каждый селянин держит пчел. Отстроившиеся рои часто перелетали к соседу, в его улей. Ссор по этому поводу не было. Наоборот, считалось, раз твои пчелы плодятся, жадничать нельзя — могут и перевестись совсем. Перед каждым домом — огромные ворота… Воротам в Сеськине уделяли особое внимание — их столбы благословляли. Ворота навешивали к забору, который одним концом примыкал к дому, другим — к амбару. При входе в ворота на правой стороне стоит сам дом, на левой — двор с различными хозяйственными постройками. Иные хозяева держат позади них пчелиные улья. Между дворами и подклетями, чуланами и подчуланчиками — проходы, узенькие дорожки. В этих подклетях, чуланах-чуланчиках держат хозяйственный инвентарь: соху, борону, телеги, конскую сбрую. Иногда на зиму и пчелиные улья заносят. Дверь им ставиться не с улицы прямо, как у соседей русичей, а от основного жилья. Эта дверь ведет в сад и огород. И в садах располагаются ульи. Крылечек в Сеськине не строят. У одного лишь Григория Козлова дом с высокими ступеньками под навесом. К входной двери ставят два-три бревнышка — было бы при выходе на что наступить. Иногда каменные дорожки застилают. Камни ставились и хранились постоянно во дворе. В первую очередь для того, чтобы яму закрыть, где живет домовой. Кое-кто из добрых хозяев эту яму приближает к порогу, затем заваливает камнями. Так и домашнему богу тепло и уютно, да и камень всегда под рукой, он всегда необходим: поточить нож, топор, набить косу, вытереть ноги… Сени в избе — безмостовые, земляные, но все равно удобные, прибранные. Войдешь в эрзянскую избу — по потолку от порога до окошек идет матка — гладко отесанный сплошной брус. На столе, как у русских, хлеб с солоницею не увидишь, они запрятаны в предпечье. От двери по правую руку — глинобитная печь. Под нею всегда оставляют пустое пространство, где добрая хозяйка хранит горшки и сковородки. Иногда там кудахтают куры-несушки. Трубы у печи нет. При топке дым выходит через отверстие в стене, что перед печью. С наступлением холодов отверстие закрывают, в теплые же дни его держат открытым.

Не только домами славится Сеськино, но и красивой одеждой. Рубашку эрзянскому парню шьют из белого холста. Воротник, плечи и обшлаги вышиты красными нитками. В дополнение к рубахе — красивый пояс. Эрзянки ткут мужские пояса из грубых цветных нитей. Узоры самые замысловатые — кто на что горазд своей выдумкой.

В холодные дни — осенью и зимой — эрзянин одевает коротенькую шубу из овчины. Такая не мешает шагать и работать: при рубке леса, например, удобная вполне. Некоторые мастерицы украшают шубы вышивкой по множеству имеющихся швов, иногда разукрашивается и спина. Эту одежду эрзяне позаимствовали у татар. Да и зипуны тоже у эрзян разные. Есть зипуны будничные, есть праздничные. У кого двух зипунов не имеется, ходит в одном и том же. Ежедневный, как правило, серого или коричневого цвета, только более короче, чем у русских. Выходной зипун (или кафтан без воротника) шьется из черного сукна, разукрашивается плисовой тесьмой: по правую сторону идет вышивочная строка от шеи до пояса, по левой стороне — от шеи до подола. Разукрашивается так же плисовой тесьмою и воротник.

Шапки-ушанки покрыты черным сукном. Шьют их из овечьей шкуры. В теплые дни эрзянин носит на голове соломенную или холщевую шапку, которая с верху до низу разукрашивается лентами. Обуваются эрзяне в лыковые лапти. Кто побогаче — тот в кожаных сапогах. Эрзянки рубашки себе шьют длинные и широкие, называют их «руцями». Это женская распашная одежда из белой холщовой ткани с вышивкою снизу и вдоль полов, а так же на концах рукавов. Воротники и плечи вышиваются тонкой вышивкой. Если у женщины много свободного времени да и сама мастерица отменная, то вышивку она делает густо. На передке руци делается нагрудный вырез, который вышивается окрашенной шерстяной нитью. Праздничная руця — более богатая. Шьется такая из наиболее тонкого и белого холста.

Женщины-эрзянки на голове носят вышиною в два пальца шлыганы. Это вышитый головной убор прямоугольной формы с наспинной лопастью. По бокам его вышиты сосенки зеленого цвета, на лбу — голубые и красные цветочки.

Без пулаев женщин не увидишь. На них, как обычно, вешают кольца, беличьи хвостики, медные монеты.

Жители Сеськина свято хранят и передают из поколения в поколение традиции своего национального костюма. Верность эрзянской одежде стоит у них на втором месте после почитания богов.

* * *

Отца Иоанна в Сеськине не любили. Успели узнать его мелочный и мстительный характер. При случае обходили стороной, а если уж приходилось с ним сталкиваться, то старались не сердить его, не возражать, иначе неприятностей не оберешься. Даже самые близкие его друзья, Козлов с Москуниным, редко с ним общались, а в последнее время между Иоанном и Максимом Москуниным вообще черная кошка пробежала. Причиной этому стала навязчивость бесстыдного батюшки к его дочери Луше. За поцелуями и объятиями не раз их заставали. Впервые это заметила Настя Манаева. Как-то она пришла церковный пол помыть, а они целуются перед аналоем. Настя бросила тряпку с ведром и по селу побежала.

За острым языком, понятно, и босиком не поспеешь. Сплетни, конечно, дошли и до ушей Москунина. А он мужик с крутым нравом, услышанное сначала хорошенько мозгами своими перетер, как мельничный жернов овес. Будь его воля, отца Иоанна он бы в пыль перемолол, да боялся, тот нижегородскому архиерею пожалуется. А Вениамин одного Руновского побаивался, другие люди для него не существовали. Так что куда ему, сельскому старосте, знать, как на грехи батюшки Иоанна посмотрит архиерей. Молчи уж, не трогай попа, пока сам цел! И Лушка хороша! Вертихвостка эдакая!.. Хотя ее понять можно: как-никак, ей двадцать девять годков исполнилось, а женихов с фонарем не сыщешь. По сельским меркам — старая дева, хотя лицо и стан — как у юной нецелованной красавицы.

Один недостаток был у девки — на лбу росла огромная бородавка с торчащими в разные стороны волосами. А вот у батюшки-то Иоанна, похоже, сердце было в сплошных бородавках. Не подумав, опоганил девку, в грех ввел… Пышногрудая девица домой к нему приходила сама, без приглашений. Стряпать, стирать, прибираться. Вот и поди тут скандаль, ищи справедливости…

* * *

Уже на закате к отцу Иоанну пожаловал гость — Гавриил. Рыжий монах из Макарьева шел пешком, сапоги и ряса его были в сплошной пыли. Гостю батюшка не очень обрадовался — в эту ночь Лушка обещала прийти ночевать.

— Опять по душу Кузьмы Алексеева, что ли? — холодным взглядом встретил тот незваного гостя. Как шилом кольнул.

— Этот ваш жрец мне вот как надоел! — ребром ладони Гавриил провел себе по горлу. — Из Сарлея шагаю, да и там, прах их возьми, язычники! По дороге домой дай, думаю, зайду Иоанна понаведаю, сколько-нибудь да поднесет мне.

— Как там мой друг, отец Вадим? — Иоанн монаха словно и не слышал, совсем про другое заговорил.

— Чего с ним случиться, с толстопузом! — жеребцом заржал Гавриил. — Попадья восьмую дочку ему родила. Вчера до самой полуночи «обмывали» ребеночка.

Иоанн только теперь заметил: веки у келаря опухшие, лицо посиневшее.

— Рюмашку поднеси мне, батюшка, похмелюсь и дальше пойду, — выпрашивал свое Гавриил. — Я ж не поросеночка на закуску прошу, а только глоток вина.

Но лучше уж Гавриил и не вспоминал о поросенке! Это как соль на свежую рану. В прошлом году Виртян Кучаев вместо подати принес батюшке поросенка. Голодное визгливое животное носилось по двору и напало на батюшку, чувствительно покусав ему ноги. Весть об этом курьезе быстро облетела село. Все смеялись до коликов в животе. Теперь, где Иоанн ни пройдет, за ним толпа ребятишек бежит и поет частушку:

Как у нашего попа

Преогромнейший живот.

Все равно его, пройдоху,

Поросенок загрызет!

Напоминание келаря пришлось не по душе Иоанну, и он сердито сказал:

— Вина не держу, да и некогда мне с тобой лясы точить…

— Ну, тогда я пойду, стало быть! — надулся Гавриил. Взвалил на плечи чем-то набитую котомку и, тяжело ступая, ушел.

Иоанн не успел за ним дверь запереть, как в избу ввалилась с воплями жена Захара Кумакшева, Авдотья, которая была взята вместо Насти Манаевой.

— Чего тебе надобно? — сердито спросил отец Иоанн. Дома он неохотно принимал людей.

«Души свои, — учил он прихожан, — в церкви открывай Господу!»

— Батюшка, заступись, защити, несчастную! — громко зарыдала женщина. — До самого утра муж с топором за мной гонялся. Зарубил было совсем! Вот окаянный, — Авдотья протянула распухшие руки в синяках и ссадинах, — дверью мне прищемил! — И стала дуть на руки.

— Ладно, ступай, как-нибудь поговорю я с ним, в кутузку засажу!

— Что ты, батюшка! Не надо! — Авдотья попятилась, передником закрыла вспыхнувшее свое лицо, и снова слезы женщины брызнули и потекли ручьем. — Как-нибудь мы уж сами… — Авдотья поспешила уйти.

Рассерженный поп с раздражением ходил по избе, не зная, чем заняться.

— Глупый народ, — бормотал он, — разума нет и послушанию не обучен! Необходимо срочно, не теряя времени, пожаловаться архиерею. Я тебя выучу, глиста поганая, — перед глазами Иоанна встал сухой, как жердь, сельский староста Максим Москунин. — Куда уж тебе, дурень, против священника вставать! Да нас, духовных пастырей, на землю сам Господь послал!

Достал гусиное перо, лист бумаги, окунул перо в чернильницу и стал писать буквы косыми бороздками — строчки задрожали мелко-мелко. Долго писал, раздумывал, отдыхал. Иногда вставал смотреть в окно, и снова садился за письмо. Вот что сообщил он нижегородскому архиерею: «Милости дарующий владыко! В моем приходе, он в Терюшевской волости, куда кроме Сеськина входят Инютино и Сивка, русские селения, и где хозяевами являются ныне проживающая в Санкт-Петербурге графиня Софья Алексеевна Сент-Приест и князь Петр Сергеевич Трубецкой, новокрещен Кузьма Алексеев разносит по людям злые слухи: придет, говорит, такой день, когда на место Отца небесного заступит ихний пророк Мельседей Верепаз, и христианство провалится в тар-тарары. В прошлом году Кузьму подвергли наказанию князь Грузинский с макарьевским игуменом. После этого он стал навещать нашу церковь, только недолго… В мае эта недобрая душа, в коей черти ворочаются, опять людей затащил на свою Репештю, в Рашлейский овраг, к роднику, который считает священным. Собирал он их с единственной целью: отделиться от нашего Иисуса Христа. Имя Христос он считает гражданским чином, а не Божьим именем. Христос, говорит, состарился, обветшал, оставил свой сан, и скоро вместо него встанет их эрзянский бог, который, говорит, сильнее и умнее Христа…»

Иоанн положил перо, снова выглянул в окно. На улице было пусто. Вечерело. Крытые соломой сельские избы, казалось, еще сильнее прижались к земле, глядя на мир подслеповатыми окнами. Над дорогой медленно оседало облако пыли, потревоженной прошедшим стадом. Все лето стоит изнуряющая жара. Это значит, жди неурожая, голода и бунтов. Только подумал об этом отец Иоанн, как вспомнил, что не смотрел еще нынче на барометр. Заглянул в красный угол, где на стене рядом с божницей висел этот диковинный прибор, и остолбенел: барометр обещал дождь. Батюшка аж пошел в пляс:

— Вот ужо я вам под хвосты водицы плесну! На ваших глазах вызову ливень. Узнаете, кто в селе главный!

Вернулся к столу. Черкал бумагу до соленого пота, словно поле пахал. Закончив писать, стал читать написанное вслух: «Милостивый государь! Владыко! Очень прошу помощи! На местных властей надежды нет. — Иоанн погладил свои волосы и расхохотался, как черт в преисподней. — Здешний староста Максим Москунин и управляющий Григорий Козлов на все бесчинства язычников смотрят сквозь пальцы…»

Отец Иоанн дочитал свою жалобу и только после этого поставил свою подпись и дату: «Священник Иоанн Дмитриев. 12 июня 1808 года».

Сворачивая бумагу, батюшка пожалел, что не написал письмо до прихода Гавриила. С ним бы отослал в Лысково. Туда каждый день из Нижнего почту возят. Монах, хоть и любитель выпить, да все же союзник в борьбе против язычников. «Ну да ничего, — успокоил он себя, — успеется, бумага дойдет днем раньше, днем позже — не беда…»

* * *

Забот и хлопот у Николки Алексеева было предостаточно: отец частенько посылал его понаведать ульи диких пчел. В эти дни, считай, он из лесу и не выходил. Пчелиные ульи он находил по зарубкам на деревьях да по концам веревок, привязанных в определенных местах. Найдет дупло на дереве, заберется на вершину и слушает: пчелы живы или нет? Зима была лютой, много их погибло от морозов. Нутро дупла гудело равномерно — Николка во весь рост улыбался: без мёда не останутся. У нового найденного пчелиного гнезда он аккуратно ставил отметину: рубил на стволе стоймя две палочки. Это их семейная отметка. Если гнездо найдут другие, будут знать, кто истинный хозяин. Вокруг зимнего омшаника чернели ольховые пчелиные рамки. Домик купили в позапрошлом году у Окси Кукушкиной. В пустые ульи, откуда улетели пчелы, Николка лубяным ковшиком носил новые рои. Эта работа требовала много времени и сноровки. От одиночества в диком лесу Николка затосковал. Поэтому в следующий свой приход в лес он взял с собой Улю Козлову. Дома родителям ничего не сказали, убежали тайком. Только они не за дикими роями пчел охотились, а ловили глухарей силками. Николка с восхищением смотрел на девушку. Уж больно она сноровистая насчет охоты. Свяжет силок, поставит на нижнюю ветку, спрячется где-нибудь и ждет. У глухаря, известно, какие мозги — с наперсток. Поднимет он свой черный веером хвост и — «кыр-мыр» — давай трещать. Каждый самец во время брачных игр собирал вокруг себя десяток самок, чтобы себя показать. Вот и нынче, когда солнце едва-едва вышло из-за горизонта, глухари слетелись на токовище. Самцы — сущие драчуны-бойцы. Налетают друг на друга так, что в воздухе только перышки порхают. Зазевавшуюся глухарку ловко подхватывал Ульянин силочек: за горло цап-царап.

Николка глядел-глядел на девушку и пошел искать новое место. Багровые лучи восходящего солнца горели где-то наверху, освещая почти полнеба. Сосны и ели были окрашены в красный цвет, в кронах лиственных деревьев щебетали птицы. Николка остановился, зачарованный окружающей красотой, раскинул руки, словно желая обнять и лес, и птиц, и закат.

На щеку упала капелька горячей смолы, светлая, как слезинка. Николка стер ее пальцем, поднес к носу и с наслаждением вдохнул смолянистый аромат. Нехотя пошел вперед по едва приметной звериной тропке. До слуха Николки донесся стук трудолюбивого дятла. Крича, как на базаре, где-то рядом стрекотали бестолковые сороки. Под ноги то и дело попадали грибы — съедобные и поганки. Николка поддавал их ногой и шел дальше.

Вот на сосновой ветке прыгает белка. Николка хотел ее вспугнуть, но та уже с другого дерева сверлила его своими черными пуговками глаз. Белка напомнила Улю. «Зачем я ее одну оставил?» — подумал про себя Николка. Сложил трубочкой ладони, крикнул:

— А-у-у! У-у-ля-а!!!

— У-у-а-а, — прокатилось по лесу. Николка снова крикнул — эхо снова ответило ему. И он поспешил туда, где оставил девушку. Теперь она, конечно, горюет одна. Ныряя в кусты, раздирая в кровь лицо и руки колючими ветками, он почти бежал. Теперь ему казалось, что солнышко уже не так светит, птицы не так поют. Ноги его уже ослабели, а деревья все не кончались, загораживая дорогу, словно злые косматые черти…

Вот глубокий овраг, заросший лозняком и папоротником, который он обошел давеча стороной. Он углублялся в густеющий лес, вышел на сухую песчаную тропинку и понял: идет верно, не заблудился. Устал Николка, во рту пересохло, хотелось пить. Наконец он увидел девушку. Уля стояла, прислонившись спиной к дереву, перед ней на сухой ветке висели три глухаря. Один такой большой, что облезлый хвост касался земли.

— Ух ты, да он с доброго гуся, гляди-ка! — обрадовался встрече Николка.

И тут всей спиной своей почувствовал, как Ульяна всем телом прижалась к нему, дрожа и шмыгая носом. Сердце Николки защемило от жалости.

— Что с тобой, испугалась?

— Вчера отец говорил, скоро в рекруты молодых набирать будут. Боюсь, заберут тебя в солдаты…

Николка опустил голову.

* * *

Шаркая босыми ногами по дощатому полу, Григорий Миронович Козлов прошел в чулан перед печью, большим ковшом зачерпнул воды, стал жадно пить. Из передней горницы раздавались тяжелые вздохи Ули. Девушка ворочалась во сне, что-то бормоча. Уже несколько дней она мечется в жару. И болезнь не отступает. Чтобы разогнать неприятные чувства, Григорий Миронович вышел на крыльцо. В сенях спал Афонька. Остановившись у изголовья сына, он поправил сползшее одеяло, закрыв худенькую мальчишечью спину.

— Эко, как весело посапывает! — нахмурил брови Козлов. — Сестра его при смерти, а ему хоть бы что!

Разбудить же Афоньку и не пытался — толку от него все равно нет. Пнул попавшего под ноги котенка, тот отскочил пушистым мячиком.

— Господи, помоги рабе твоей Ульяне одолеть проклятую болезнь!

Григорий Миронович двуперстно перекрестил свой лоб и поспешил на крыльцо, на свежий воздух. Небо было опоясано мерцающим серебряным кушаком из звезд. Поднимающаяся с Сережи прохлада щекотала лицо. Прислонившись к перилам, Козлов пытался отогнать тяжелые мысли. Чудилось уже ему, что Уля лежит возле окошка на скамейке, мертвенькая, покрытая до подбородка белым саваном, между пальцами скрещенных рук — горящая свечка.

«Немедля надо звать Алексеева! Он умеет телесные болезни отгонять!» — пронеслось в голове управляющего. Он поспешил в конюховку, где все лето спал его работник Игнат Мазяркин.

— К Кузьме Алексееву беги, живо! Скажи ему, так, мол, и так, дочь заболела… — скомандовал Козлов, дав Игнату подзатыльник.

Работник лениво спустил с широкой лавки босые ноги, протирая глаза, сказал:

— Кузьма не придет к тебе, пожалуй…

— Как не придет?! — всплеснув руками, удивился Козлов. — Как это он не придет?..

Мазяркин молча стал одеваться.

Когда Григорий Миронович вернулся в дом, он раскрыл глаза от удивления: дочь сидела на краю постели. Каштановые ее волосы были мокрыми, лицо бледное.

— Что, уже поправилась, милая? — спросил он с облегчением.

— Вот туточки жжет, — Уля ткнула себе в грудь.

— Так тебе и надо! Поделом! В холодную воду не будешь лазать, по лесу ночами не будешь шляться… — заворчал было Козлов.

Уля снова уронила голову на подушку.

Время показалось вечностью. Обессиленный бессонницей и переживаниями, Григорий Миронович задремал и не слышал прихода Кузьмы. Жрец встал возле постели больной девушки, из-под одеяла достал ее руку, стал внимательно слушать биение пульса. Тик-тук, тик-тук! — часы, висевшие на стене, словно вселяли надежду: беды большой не случилось, девушка поправится, только легкая простуда коснулась ее молодого тела.

Кузьма достал из кармана темную бутылочку, капнул из нее несколько капель в маленький горшочек с водой, стал поить Улю. Та кривила губы.

— Пей, дитятко! Лекарство, понятно, горькое, да польза от него большая, — ласково уговаривал Алексеев. — Потом всю хворь вышибет.

Когда Уля выпила горькую настойку, Кузьма повернулся в сторону Козлова, в приказном порядке сказал:

— Шубу принеси и малиновый чай! Грамотный человек, а сам не знаешь ничего. Дочь надо было еще вчера прогреть и попарить как следует, пока жару не было.

— Раз ты умный, то и делай, как знаешь! — бросил обиженный Козлов и вышел из горницы.

Сидя на крыльце, он теперь раздумывал о домашних делах. Надо будет поднять повыше забор сада, новому жеребцу построить теплую конюшню. Жеребца он недавно купил на Макарьевской ярмарке, содержался он пока в той конюшне, где подавился железным шкворнем Чингисхан. Нынче Козлов летающую гору купил, а не жеребца. На лбу, как и у Чингисхана, беленькая звездочка, белые чулки на ногах… Такой красавец в тарантасе будет всем на загляденье.

Потом мысли управляющего переключились на Улю. Вот поставит единственную свою дочь на ноги, затем о ее замужестве подумает. В Сеськине зятя незачем искать. В селе ему равных нет, он один здесь голова, хозяин крепкий. Ульяна тоже завидная невеста и по характеру, и по уму, и по внешности. А вот из Афоньки чего вырастет — это большой вопрос…

На крыльцо вступил Кузьма. Вдохнув полной грудью яблоневый аромат сада, он сказал:

— Лекарство я на столе оставил. Уля проснется, в теплую воду накапай двадцать капель и напои дочку. Через некоторое время малиновый чай ей дай. И таким образом до тех пор, пока жар не спадет. Ничего, она молодая, выдюжит! — И уже уходя, о другом сказал: — Завтра приходи на Репештю. От своего рода-племени нечего убегать!

Козлова словно кипятком ошпарили. Он воскликнул:

— Мой род и мое племя — это мое богатство. И без вас я не пропаду!

— Ну-ну, это дело твое…

Долго еще, глядя вслед Кузьме, Григорий Миронович думал. Теперь Алексееву новая помощь пришла — Окси Кукушкиной муженек… Кузьма с Листратом добрые приятели. Зачем Алексеев пристал к старинным молитвам, если есть церковь? Григорий Миронович и сам обманывался — из Оранского монастыря, считай, не выходил. Хватит, теперь его туда арканом не затащишь. Знает, как Зосима мучили. Брат его теперь отшельником живет на пасеке. От людей и жизни там прячется. Да и жить-то осталось всего ничего.

При воспоминании о брате настроение у Григория Мироновича испортилось. Вошел он в дом, осушил ковш браги — и все равно в груди словно кошки царапались. Потрогал железом окованные сундуки — замки были на месте. Открыл подпол, с зажженной свечкой в руках спустился вниз. Душой его овладели страх и подозрительность. Все вокруг враги — отовсюду жди подлости и подвоха. Впервые пожалел, что рядом нет брата. Был бы с ним Зосим, по душам бы поговорили-потолковали. Возможно, и сомнения развеялись, тяжесть с души своей скинул. Господи, как облегчить истерзанную душу? Она бушевала в адском пламени! Чего он, Козлов, видел в жизни хорошего? Одни оскорбления. Ни тесть-батюшка, ни жена с матушкой его не любили. Зачем ему жалеть о прошедших годах, когда они мутным половодьем канули в небытиё? Теперь в Сеськине он хозяин. Имение графини у него в кулаке. Многим ли достается подобное счастье? Смейся, Григорий Миронович, на белый свет веселее смотри. Послезавтра базарный день в Макарьеве, опять рысака себе купишь, теперь уже кобылу. Для улучшения племени. Табун лошадей у тебя в конюшне, сто коров и телят на дворе… Тогда отчего и почему у тебя сердце постоянно ноет?..

Григорий Миронович нащупал потайную крышку тайника, достал оттуда шкатулочку, открыл… Из шкатулки железный соловушка выскочил.

— Золотые руки надобно иметь, чтобы подобную красоту сделать, о, Господи! — вслух воскликнул Григорий Миронович.

Соловушка закончил петь, словно поперхнулся. Григорий Миронович закрыл шкатулку, бережно подержал ее на ладони. Крохотный был сей соловей железный, а какой жаркий! Прямо огонь прожигает руку! Так дорога и памятна была эта вещь для него. Воспоминания обжигали не только руку, но и душу.

Однажды по пути из Оренбурга княгиня пожаловала в Сеськино с дочерью Алисой. После прогулки по окрестностям и купания в реке она пригласила Григория Мироновича к себе в горницу. Их беседа закончилась любовными утехами. Он был молодой и сильный. Она — томная и сладкая. Именно после этого случая Григорий Миронович почувствовал свою неограниченную власть и безнаказанность. Что бы он теперь ни сделал — не пропадет. Тесть неспроста, видно, свое место управляющего ему оставил — хозяйка повелела. Это была плата за две жаркие потообильные ночи. В то самое время Софья Алексеевна и шкатулочку ему подарила, сказав: «Этот соловей в душу твою будет рассыпать то, что я тебе по ночам говорила». Те две ноченьки в его жизни оказались самыми счастливыми…

Григорий Миронович придавил пальцем фитилек удушливой свечи и подумал о своей старости. Ничего радостного она ему не обещала. «Для кого богатство, денежки наживаю, ночами не сплю? Кому они достанутся, кроме легковерного Афоньки?» — вздохнул он про себя тяжело. И вспомнилось ему предсказание цыганки на Макарьевской ярмарке нынешней весной: «Умрешь ты, болярин, от своих забот, пострадаешь от гнева людского». Он тогда себя успокоил, что цыганка в отместку за его грубое обращение так напророчила — он ее кнутом отгонял и денег, конечно, не дал. Но теперь подумал: «А, может, она и правда его судьбу угадала?» И Григорию Мироновичу явилось желание написать завещание. Даже слова в голове завертелись, какие он туда напишет: «Игрушечного соловья, который в моей жизни самый что ни на есть дорогой, после моей смерти завещаю брату Зосиму Козлову, бывшему монаху Оранского скита…» Размышляя над словами цыганки, Григорий Миронович показал вонючему воздуху подпола огромный кукиш:

— А этого вот не желаешь, неумытая рожа?! — Перед его глазами как будто встал Зосим. Опустился на колени и поцеловал его ноги. За шкатулку.

Тут в душе Григория Мироновича словно осы загудели: как это так, соловей уж теперь не его? И зло посмотрел на игрушку, словно та была живая: «Гляди-кося, клюв — стручок гороховый, обещать-то тебя еще не успел, а ты уже брату поешь! Не ему тебя графиня подарила, а мне!».

Григорий Миронович поднял шкатулку над своей головой и что было силы ударил о глухие каменные стены погреба. Соловей сперва засвистел было, но потом перешел на жалобный писк, и раздавленный клюв его, словно стручок акации, раскрылся. Разлетевшуюся в щепы шкатулку Григорий Миронович зло пнул ногой и, уронив свечку, выпрыгнул из темного подпола.

* * *

Вызрели хлеба. Зерна затвердели, колосья сделались золотистыми. Над полями птицы обучали своих оперившихся птенцов летать. Изредка падали жиденькие дожди. Шли они недолго. А солнце быстро высушивало землю. Для жатвы время — лучше не бывает.

В один из таких дней Кузьма Алексеев пошел проверить свои лесные борти, расставленные на полянке пчелиные ульи. Все лето, считай, он там не был, свободного времени никак не находилось. Купец Строгонов то и дело поручал ему чего-нибудь. А сейчас, до жатвы, надо мёд выкачать, если он есть.

Ульи стояли на месте. Но в трех ульях рам уже не было. Кто-то успел поживиться. Кузьма расстроился: такого раньше в их местности не бывало. Воровство у эрзян — последний грех. Шагая обратно домой, он зашел на пасеку к Зосиму Козлову. Тот встретил его радостно: к нему редко кто захаживал. Угостил гостя бражкою, стал расспрашивать о сельских новостях. Кузьма неохотно рассказывал, как недавно молились на Репеште. Зосим слушал, опустив глаза. Наконец поднял взлохмаченную голову, спросил:

— Чего не спрашиваешь, кто мед твой выкачал, а?

— А ты откуда про то ведаешь? — оцепенел Кузьма.

— Как это откуда, собственными глазами я их видел, воришек-то твоих. Сначала ко мне они, все трое, заходили. Жеребцы добрые. Вот оно меня выручило! — Зосим показал глазами на висевшее на стене ружье. — Зарядил, взвел курок — и на них. Убежали. Потом я видел, как они твои ульи обчистили. Прости, брат, туда я к ним не сунулся, они бы меня разорвали.

— Кто они, из нашенских? — встал с лавки Кузьма.

— В какой-то Перегудовской армии, говорят, служат. Даже признались мне: боярские дома жгут.

О Перегудове Кузьма слышал давно. А вот кто он, про то совершенно не ведает.

Еще Зосим рассказывал о недавнем посещении им скита. Ночью он туда проник. И хорошо, что вовремя его покинул. За ним бы непременно собак пустили.

Увидев, что бывший монах погрустнел, Кузьма решил его порадовать новостью — сообщил ему о Тимофее Лапте, его давнем друге, которого нынешней весной в Макарьеве встречал. Лапоть там милостыню выпрашивал.

— Он жив?! — от услышанного у Зосима даже язык отнялся.

— Жив, жив, — подтвердил Кузьма. — И даже привет тебе передал.

— Продал меня и не стыдится… — тяжело вздохнул Зосим. И, помолчав, перешел на другое: — Кандалы вам, язычникам, готовят. Остерегайтесь… Недавно Григорий понаведать меня приходил. Бражки выпил, язык свой развязал и признался…

Кузьма посуровел, словно в сердце нож острый вонзили… Шагая домой, он думал об односельчанах, о Репеште и о том, каким образом их спасти. «Солдат пригонят, — думал про себя он, — а они только и умеют, что из ружей палить, да в кандалы человека заковывать. Ничем другим им нас не взять… Надо будет с Дауровым переговорить», — решил он, так и не придумав выхода. Переживал и за своего сына Николку: нынешней весной ему восемнадцать исполнилось, того и гляди, заберут в солдаты… От них, Алексеевых, давно уж никого на царскую службу не брали.

* * *

Под лоскутным одеялом в ухо Филиппа Зина Будулмаева нашептывала слова любви… Им никто не мешал — они хозяйничали в доме одни. Прошлой зимой свекровь Зинаиды умерла, и теперь молодая вдова делала всё, что ей заблагорассудиться. Да и жена Филиппа, Агафья, в село Сивка подалась, сестру свою понаведать. Полная свобода!

Обнимались-целовались и не заметили, как рассвело. Женщина блаженно потянулась, глянув в посветлевшее окошко, и, томно вздохнув, легла на широкую грудь Филиппа. Вот оно, женское счастье!

И в это время в дверь точно дубиною грохнули — раз, два, три…

— Пропали! — ахнула Зинаида. — Агафья твоя прибежала. Иди сам открывай!

Филипп схватил валявшиеся на полу штаны, стал их торопливо натягивать. Зинаида взобралась на печку, накрыв голову лохмотьями. Так, видимо, хоронилась от беды. Филипп наконец вышел в сени.

В избу вместе с ним ввалился с ружьем наперевес полицейский. Ростом под самый потолок, широколицый, с усами, как мочало. На головном уборе сверкал орел с двумя головами. Спросил, кто хозяин дома.

— Я-а, — отодвинув выцветшую занавеску, робко призналась Зинаида. От страха голос ее не слушался.

— А это кто такой? — полицейский показал на Филиппа. — Муж?

— Муж объелся груш, — Зинаида пришла в чувство. Раз это не Агафья, то бояться ей нечего.

— Собирайтесь, пошли! — ухмыльнувшись, приказал полицейский.

— Куда собираться-то? — спросил уже по-русски Филипп.

— На площадь, к церкви. На сход…

— Это куда он нас хочет погнать? — после ухода непрошеного гостя заныла Зинаида. — На нас нажаловалась Агафья?..

— Айда собирайся! — рассмеялся Савельев, а у самого в груди словно трусливый зайчишка прыгал. — Не пойдешь, к конскому хвосту привяжут и поволокут к крыльцу попа-батюшки. Кровососы народные!..

— А что там нам скажут? Недоимку собирать пришли? — Зинаида все боялась слезть с печки.

Накинув на плечи свой латаный зипун, Филипп уже перед порогом, глядя в пол, сказал:

— Я сначала в кузню зайду. Оттуда в люди легче выйти как-никак…

— Хорошо, милый, — спокойным голосом согласилась Зинаида. А у самой руки все продолжали дрожать.

* * *

Речка Сережа терялась среди густого ивняка и сочной осоки. В сумерках ее вообще не разглядеть. Поэтому крытая повозка двигалась медленно. Ее тянули три рысака, которых с трудом удерживал возница. Если б не его умение, то повозка провалилась бы в реку на развалившемся мостике.

Накренившиеся передние колеса рысаки плавно выровняли и, осторожно ступая, благополучно миновали шаткие бревна. На берегу, хотя дорога и шла в гору, возница дал рысакам волю. Лесной воздух пах грибной прелью и гниющими листьями. Дремлющие по обоим сторонам дороги сосны ударяли по крыше кибитки своими колючими ветками.

— Стой! — крикнули впереди.

Кибитка мгновенно встала. Высунув голову в окошечко, Вениамин показал перевязанное платком лицо. Сидящий на козлах рядом с возницей полицмейстер Сергеев разговаривал с каким-то бородатым стариком.

— Кто там, Павел Петрович? — дрожа, спросил архиерей.

Сергеев повернулся и сообщил:

— Здешний пасечник. Говорит, по лесу шастают вооруженные разбойники.

Вениамин подозвал к себе старика. Это был Зосим Козлов.

— Ты пошто нас пугаешь? — рассердился архиерей. — У самого в руках что, не ружье? Эй, Павел Петрович, отбери у этого дурака оружие, может, сам он грабить вышел!..

— Да я по доброте душевной о вас пекусь, владыка… — пробормотал Зосим. — Дорога здесь единственная, других нет. По ней Перегудовская шайка шастает. Глядите…

— Перегудовская шайка, говоришь?..

От страха у Вениамина одеревенели руки. Он торопливо перекрестил лоб и велел быстрее гнать лошадей. Теперь озноб у Вениамина был не только от сырости лесной, но и от услышанного имени. К счастью, кроме старика-пасечника, на лесной дороге им больше никто не встретился.

Вскоре рысаки внесли кибитку в Сеськино, и возница повернул оглобли в сторону церкви, маковка которой была видна еще с лесной дороги.

* * *

Жатва подходила к концу. В селе готовились к празднику. По церковному это было Успение Пресвятой Богородицы, эрзяне называли его Пречистой. Это самый большой летний праздник. И хотя работ в поле хоть отбавляй — надо последнюю полоску дожать, да и пахать уже можно под озимые — все равно в этот день на поле никто не выходит, иначе на будущий год без хлеба останешься. Таково народное поверье. Кто успевает убрать урожай, тому этот день — праздник двойной. По старому обычаю, на убранном поле оставляют несжатый лоскуток. Всем селом выходят на это место, скосят колосья косою, свяжут в могучий сноп. На него накидывают руцю — белую женскую рубашку, из холщовой ткани с вышивкой по подолу снизу и вдоль полов, а также на концах рукавов. Вокруг золотой «красавицы» начинают петь и плясать, приговаривать: «Землица-землица, не чужая нам, отдай свою силу мешкам, дай здоровым, дай калекам, остальное — по сусекам». Затем сноп раздадут по колоску всем присутствующим, каждый принесет свою долю домой. Дома его положат под образа до прихода Покрова. А уж на Покров каждая хозяйка колосья вылущивает, перед скотиной рассыпает, приговаривая: «Колосья, милые золотушки, умножайте скотиной всякой наши клети, наши дворушки».

Засушливым нынче было лето, и оттого рожь невысокая. Зерна от нее мало, еще меньше соломы. И все равно для праздничного снопа несжатую полоску оставили. Виртяну Кучаеву Кузьма велел ее скосить. После выгона стада Виртян собрался в поле. Тут, как гром посреди ясного неба, — на тебе! — перед их домом остановились два пучеглазых полицейских.

— Ты Кучаев, у которого отец Лаврентий? — обратились они к Виртяну.

— Я! А че?

— Да ничего. От скуки спрашиваем, — издевательски засмеялся один. — Ты косу-то повесь на место, так и поранить кого недолго.

Виртян поставил косу возле забора, хотел было уйти в избу, но тут его схватили за плечи.

— С нами пойдешь.

— Как-нибудь я уж сам, без вас обойдусь, — Виртян попытался сбежать, но один полицейский крепко держал его, другой грозил затоптать конем. Виртяну почему-то вспомнился сын Семен, которого в прошлом году забрали на царскую службу. Может, вот также кого-то обижает?..

Дошли до окон избы Алексеевых — ворота распахнуты настежь.

— Подождите меня, я к другу зайду, — попросил Виртян.

Стражники словно бы и не слышали его. И тут он увидел, как во двор из избы выскочила жена Кузьмы, Матрена. Волосы ее растрепаны, кричит истошным голосом:

— Бью-ут! Убиваю-ют… Люди добрые!

За нею четыре полицейских тащили за руки-за ноги Кузьму. Из разбитого носа его текла кровь. Вслед за отцом на улицу выгнали и Николку.

— А где Зерка с Любавой? — испуганно спросил Виртян.

— Их первыми уволокли. Говорят, на сход. — Кузьма вытер кровь рукавом рубахи и покачал головой. — Видать, на всех сразу хотят кандалы одеть!

* * *

Никита Кукушкин шел из леса, где они с отцом собирали грибы. На лошадке туда поехали, тем же днем обернуться хотели, да на множество опят наткнулись. Решили на своей пасеке переночевать. И отец послал Никиту за провиантом. Мальчик уже вышел к высокой пожарной каланче села, как тут пристала к нему собака Настеньки Манаевой, которая обычно была всегда на цепи, теперь же свободно гуляла. Никита схватил валящуюся под ногами длинную хворостину, чтобы отогнать её. Та, оскалив зубы, старалась цапнуть за штанину. Никита едва успел поставить одну ногу на ступеньку каланчи, как та хвать его за другую ногу. Да так сильно прокусила пятку, что сквозь лапоть будто гвозди воткнулись. Никита что есть силы лягнул пса. Да куда там со зверюгой справиться! Собака, еще больше разозлившись, рванула за штанину так, что вырвала кусок материи из единственных Никитиных штанов. Мальчик взобрался на каланчу, картузом вытер пот с лица и огляделся вокруг. От увиденного аж рот раскрыл. Полсела стояло на коленях перед церковью, там, где в позапрошлом году вырубили земляной крест и розгами «пропарили» стариков. Вокруг людей плотным кольцом стояли верховые. В середине людского круга незнакомый толстобрюхий поп в черной рясе и батюшка Иоанн. Никита хотел было спуститься, да собака, злобно рыча, никак не хотела его отпускать. В прошлом году Никита лазил к Манаевой Насте в сад за яблоками (свои не такие вкусные!), хорошо, калитку в огороде во время успел захлопнуть, иначе бы собака его разорвала. За тот день, наверное, проклятая, ему мстит… Никита плюнул в свой потрепанный картуз и с криком «лови!» швырнул что было силы подальше от собаки. С громким лаем она кинулась за упавшим картузом. Понюхала, лизнула и, ничего в нем не найдя, засеменила на Нижний порядок.

Никита слез на землю и пустился бежать в сторону леса. Вырванный зубами собаки лоскут волочился за ним как хвост.

* * *

Пока людей сгоняли на площадь, солнышко уже над землей на две пяди поднялось. Искрами сыпался день, пылал розовым костром, но почему-то радости не обещал. И в самом деле, вскоре запад посерел, подул свежий ветер, загасил розовый костер. Август и не такие сюрпризы может преподнести… Перед церковью, где обычно на Пасху яйца крашеные катают, собрали всех сельчан. Только детей не взяли да стариков и старух, которые не могли стоять на ногах. Людей согнали в плотную кучу, окружили вооруженными всадниками. А перед толпой — нижегородский архиепископ Вениамин и полицмейстер Сергеев. По правую их руку сопел отец Иоанн. По левую руку застыл Григорий Козлов, выгнувшись кочергой. Несколько дней назад он все-таки съездил с жалобой к князю Грузинскому. За его спиной согнулся в дугу и Максим Москунин… Ждали, когда народ успокоится. В стороне была сложена куча веток, видимо, для костра припасли.

Иоанн сделал шаг вперед и визгливым голосом прокричал:

— Православные! Сегодня к нам прибыл наиважнейший гость — сам владыка Вениамин. Оставил свои дела праведные и посетил нашу глушь, чтобы нас, грешных, наставить на путь истинный. Он искренне желает помочь нам выйти из той беды, которую накликал Кузьма Алексеев, коварный обманщик.

Народ зашумел. Кто-то громко выкрикивал слова возражения, но в общем шуме не разобрать, что именно. И только после того, как над толпой засвистели плетки, шум утих.

Стал говорить Вениамин. Он стоял, широко расставив ноги. Черная борода его и колючие злые глаза не обещали ничего хорошего. Говорил он, потирая ладонью щеку — с утра болели зубы. Сначала рассказал, что сделано в епархии для укрепления веры, какие новые храмы воздвигнуты за последние годы. Народ равнодушно слушал. И тут архиепископа словно комар укусил. Он возвысил голос и, крича, топая ногами, стал обвинять людей в подлости и измене, потому что они перестали посещать православную церковь.

— От своего народа отделяться вздумали! — потрясал он рукавами ризы в сторону Алексеева.

Кузьма не выдержал и, глядя в лицо архиепископу, ответил сердито и громко:

— Иногда, владыка, мудрее поступить по-своему, чем петь под чужую дудку. Мы ничего не имеем против церкви Христа, веруйте, как хотите. А мы, эрзяне, будем чтить богов наших предков, уважая и ваши обычаи. Что в этом плохого?

— Молчи уж, глупец! — изо рта Вениамина брызнула слюна. — Где тебе, инородцу, судить о таких вещах? Еще и других своей ересью смущаешь. Знай же: еретиков всегда на костре сжигали…

— Силою можно брать только тех, владыка, у кого мозги ленивые…

Кузьма не успел закончить свои слова, архиепископ опять взмахнул рукавами ризы:

— Не забывай, язычник, что человек против Господа ничто, пыль под ногами. Как бы ты ни умничал, жизнь твоя в Его руках. И Он учит любви и послушанию.

— То-то вы, слуги божьи, и научились любить — по зубам, по ребрам, пулей в голову — вот ваша любовь! — И Кузьма поднял над головой свои испачканные в крови руки.

— Сам-то хоть любишь своих односельчан? Любишь тех, кого по Репештям разным за собой таскаешь? Знаешь ведь, что поплатятся они за это.

— Кто про любовь болтает, тот человек пустой…

— Чему же ваш Мельседей Верепаз учит? — скрипел зубами то ли от злости, то ли от боли Вениамин.

— Бога нашего, действительно, Верепазом зовут, и про это, владыка, не забывай. Двум богам на небе не бывать. Там один Всевышний — Верепаз. Оди-нн! — закричал и Кузьма. Толпа поддержала его одобрительным гулом.

— Хватит! Своими глазами вижу, кто ты такой. Дьявол в образе человеческом! — бросил Вениамин и кивнул полицейским. Те подожгли хворост. Собранные в лесу сухие ветки еще смолою облили. Вспыхнули они быстро. От взметнувшегося ввысь пламени на куполе церкви заиграли огненные блики.

Кузьму и Филиппа Савельева повалили на скамейки.

Солдаты бросились на Захара Кумакшева и Виртяна Кучаева, вытащили их из толпы, поставили на колени.

Засвистели нагайки. По двадцать плетей досталось каждому. Потом хватали других мужиков и тоже пороли. На колени поставили и старика Лаврентия Кучаева, в селе самого пожилого и почтенного человека.

— Ах, батюшки, ах, батюшки! — захлебывался старик.

Бабы в ответ завыли еще громче. По причитанию и интонации голоса Николка узнал мать и двух сестер — Зерку и Любаву.

Сергеев подозвал двух солдат к себе, что-то им сказал. Те вскочили на коней, взяли с места в карьер. По Нижнему порядку села взвилась пыль, и было слышно цоканье копыт.

В отдельную кучу собрали тех парней, которых забирали в рекруты, стали стричь их наголо. Стриг старый капрал. Длинные его ножницы с голов рвали клочья.

Николка с болью глядел, как нагайками разгоняли народ. Отца его, связанного по рукам и ногам, держали на отдельной телеге. Опять, видимо, заберут. Ручьями потекли у парня непрошеные слезы: вернется или нет он обратно в родное Сеськино? Улю увидит ли?

— Кар-каррр! — словно ответил ему с березы ворон, с любопытством взиравший на все происходившее.

Почернели, обуглились людские души. Плач, угрозы, стоны, проклятия — все смешалось в один вой. «Гости» тронули лошадей. И тут кто-то дико закричал:

— Смотрите! Видмана нашего душа го-ри-ит!

За Сережей-рекою растянулся низовой дым. Горело древнее кладбище.

* * *

За околицей села, где гуляли лишь одни буйные ветры, чернела избушка. Крыша соломенная, бревнышки тонюсенькие, словно спички, того и гляди — переломятся. Вся избушка разделена на две части: переднюю и заднюю. В передней части, видимо, когда-то жили — от печки к правой стене были проложены полати. Посредине задней комнатушки лежали два мельничных камня. Оба с тележное колесо каждый, с толстыми ручками. За одну из ручек, крепко ухватившись, жернов вращал Никита Кукушкин. Кинет в отверстие жернова горсть зерен, повращает камень, кинет — повращает…

Молол парень, а у самого перед глазами стояла чистая вода реки Сережи. Виделись ему желто-коричневые берега и поросшие кустарником выступы горы Отяжки. Видел над водою летающих птиц и красавцев лосей, спускающихся к Рашлейскому роднику напиться.

Оторвался от грез своих Никитка — перед ним ни лосей, ни реки. За стеной стонет ветер, раскачивая скрипучие сосны. Да скрежещут под жерновами помятые зерна.

— Спишь? — неожиданно раздалось над ухом.

У Никиты сердце съежилось, собралось в крохотный комочек, как подбитый воробей. Через его плечо брезгливо смотрел управляющий. Глазища как у коршуна.

— Что-то у тебя жернова медленно вращаются, бездельник! Работай без роздыху! Иначе велю отпороть солеными прутьями.

— Задумался я, Григорий Миронович, прости уж, — заплакал мальчик.

— Задумался! Ишь, боярский отпрыск выискался… Твое дело не думать, а работать, как твой отец-каторжник! Закончишь дело — в овин зайдешь! Там тебя березовая «каша» ждет!

Управляющий ушел, и Никита уж надумал дать стрекача, но тут загремела железная цепь на двери.

— Что грустишь, парень? Черной души испугался, что ли? — раздался позади него чей-то смех.

Никита перестал плакать и поднял голову. В избушку зашел Игнат Мазяркин. На нем испачканная рубаха, рукав разодран. Никита сердито бросил:

— А, собачья жизнь! В жернов головою и — на тот свет… Правда, дедушку Видмана и оттуда достали…

— Хватит, об этом тебе рано думать. Дедушка твой никогда не унывал и нос не вешал, — принялся утешать мальчугана Игнат. — Розги как-нибудь выдержим. Мы к поркам привычные. Вырастешь большим — отомстишь. — И тут же, помолчав, про другое заговорил: — Отца твоего куда забрали, знаешь?

— Сказывали, в Лысково.

— Ну, не горюй. Листрат из любых кандалов железных сбежит! Отец твой мужик крепкий!

— Я знаю, — припечалился Никитка.

— А если сбежит, ты мне скажи. Я знаю в лесах такие глухие места, где его никто не найдет. Свобода там, вольный воздух и… малина красная!

— Это место не покажешь мне, дядя Игнат? — попросил Никита.

— Когда-нибудь мы туда отправимся. Такая уж наша судьба.

— А как это место называют?

— Медвежий овраг.

Никита глядел на дядю Игната во все глаза, с восхищением, но и с недоверием. Может, он просто смеется над ним?

* * *

К вечеру тучи разошлись, и небо стало густо-синим, с яркими точками звезд. Так бывает обычно перед морозами. Когда Зосим Козлов вышел на крыльцо пасечного домика, день уже, лежа на животе, спрятался за лесом. Зосим вдохнул полной грудью свежий воздух. Сердце старика было наполнено покоем. Погода ему нравилась. Мороз усилится, и он дойдет туда, куда мечтал попасть еще при жизни в Оранском монастыре. Он много думал о своей предстоящей судьбе. Он по горло сыт своей жизнью нынешней. Нехорошие мысли беспокоили его целую неделю. Чтобы избавиться от них, он решил было взять ружье, загнать в ствол наполненные свинцом патроны, да такие, с которыми ходят только на лосей и медведей, и направить его прямо в грудь Григорию… Потом передумал. Какая польза от этого?

И он понял, что надо бежать. Бежать именно сейчас, в сию минуту! Земля огромная, место себе под солнцем найдет. Работником, хоть каким, да где-нибудь наймется. Он и на пасеке у родного брата раб. Не человек, а плевок. Зосим вернулся в пасечный домик, собрал все свои пожитки в мешок и вышел обратно. Хотел было дверь домика закрыть на замок, только зачем? Кто придет воровать? Да и придут, потеря не велика. Григорий десять пасек купит. Не купит, так у сельских жителей вместо податей отберет, грязная душонка.

Домик смотрел в след ему подслеповатыми глазами грязных окон, как черный крот. Глядел и горевал: зачем это старик оставляет его? Жил в нем целый год — и на тебе! — даже попрощаться не захотел, даже не оглянулся ни разу. Зосим спешил в Медвежий овраг. Там он не раз натыкался на кельи одиноких отшельников. Может, и ему отыщется одна такая? Почему бы последние свои годы не провести на свободе?

* * *

Осень в Сеськино принесла печаль и уныние. Пронизывающий ветер продувает избы, сбрасывает листья и разносит их по белу свету. Такая же печаль и уныние в душе Ули. Ее куда-то везут, лес, как и ее настроение, темный и тоскливый. Девушка прислонилась к спинке тарантаса, беседу отца с Игнатом Мазяркиным не слушает. Плакать нет сил. Глядит вперед и думает, думает.

По обеим сторонам дороги стоят могучие деревья, пробегают стожки сена, заиндевелые лужайки. На ямках тарантас подпрыгивал, дрожал, сверкала нарядная сбруя рысаков.

— Погоняй, Игнат, погоняй!

Вот какая-то деревня, в след им глядят съежившиеся избенки, люди им кланяются низко-низко, с почтением. Уле казалось, что летит она в рай, где встретят ее с объятиями добрые люди, где позабудет она холодные взгляды своего отца. В Сеськине без Николки какая жизнь?!.

И Григорий Миронович потонул в своих тяжелых думах. Останутся они вдвоем с Афонькою — радость небольшая. Да и как теперь в Сеськино возвращаться, когда жителей своих предал?

— Устала? — с ленцой повернулся он к дочери.

— Нет, не устала, — Уля тяжело вздохнула.

— Утречком вместе с Грузинским отправлю тебя в Петербург. У графини Сент-Приест будешь жить. Счастье твое там!

— Счастье мое? — Уля криво усмехнулась. — Графине служанкой быть — мое счастье? Эх, батя, хоть и стар ты, а ума не нажил. На нашей земле счастья не бывает.

Уля не ожидала от себя такой смелости, но слова отца ранили ее в самое сердце, где она бережно хранила образ Николки — его лицо, залитое слезами бессилия, и глаза, наполненные безнадежным отчаянием. Таким она видела его в последний раз и не забудет вовек.

— Гляжу на тебя, дочка, и удивляюсь: откуда ты все эти мысли выискиваешь? Словно овца непутная репьи нацепила, — пошутил Григорий Миронович.

— На мне нет репьев, батя. А вот на тебе полно. Недаром тебе в след люди плюют.

— Чего ты несешь, глупая? Люди! Какие люди? Вокруг только голь перекатная, черви земляные, а не люди! — повысив голос, усмехнулся Козлов.

— Да, ты людей оцениваешь только по богатству. Есть деньги — человек. Нет денег — червяк…

— Что-то, дочка, не нравится мне твой язык. Распустилась, дура, отца не понимаешь. Для жизни вес один: быть хозяином. — Теперь уж Григорий Миронович обозлился не на шутку.

— Волки тоже хозяева жизни… Эх, батя! Когда-нибудь бог Верепаз спросит с тебя за все. Что ты ему ответишь? «За богатством гонялся, больше ничего в жизни не успел». Так ведь?

— Ох, девка, беда мне с тобой! Одно утешение — молода, глупа. Потом поумнеешь, да, боюсь, поздно будет…

Спор отца с дочерью прервался. Тарантас въехал в большое село, которое вытянулось вдоль крутого берега Волги. Уля догадалась: они уже в Лыскове.

— Тпрру! — Игнат дернул на себя вожжи.

Тяжело дышащие лошади мгновенно встали перед настежь распахнутыми воротами. Уля спустилась на каменный тротуар, приподняла платье и пошла за отцом. На крыльце их встретила экономка князя Грузинского. Окинув Улю строгим взглядом с ног до головы, повела в покои княгини, сообщив Григорию Мироновичу, что хозяин скоро вернется.

Угощала их сама княгиня Наталья Мефодьевна. На столе чего только не было: студень говяжий, копченая рыба, жареные перепелки и многое другое, названия которых Уля и не слыхивала. Под конец обеда принесли в вазочках сладкую холодную сметану.

— Это мороженое, — похвалилась хозяйка, — по рецепту отца, графа Толстого, я сама изготовила. Рецепт отец из Парижа привез.

— Так как же ее сделать, эту морожею? — поинтересовался Козлов.

— Тут ничего хитрого нет, — принялась объяснять княгиня. — Сметану с сахаром размешаешь, затем поставишь в холодный погреб. Вот тебе и сладкое угощение!

Уля поела всего понемногу, поблагодарила и попросилась на отдых.

— Хорошо, — сказала княгиня и позвала пожилую служанку. Поднимаясь на второй этаж в комнату для гостей, женщина пыхтела и отдувалась, как пузатый самовар. Вошли в просторную горницу, увешанную зеркалами, картинами в золоченых рамах. Окна высокие, прикрыты толстыми занавесками. Женщина попыталась раздеть девушку, но та не позволила.

Дверь неожиданно распахнулась, и на пороге встал Грузинский. Усы серпиком согнуты, глазища, что плошки. Смотрит не моргая. Уля нырнула под одеяло. Не сомкнула глаз до самого утра. Все думала о возлюбленном своем. Если бы только могла она знать, что в это самое время Николку Алексеева посадят в лодку и отвезут в Нижний Новгород, то босой бы вдоль берега Волги пустилась. Две недели держали парня в карантине и теперь везли с другими рекрутами в аракчеевские казармы…

В Макарьеве

Макарьевский храм притих, словно прислушивался к морозу, лютовавшему за его высокими стенами. Нет-нет да раздастся треск раскаленного на холоде дерева или угла монастырской кельи, загудит бродяга-ветер под застрехой, или заскрипит на весь двор снег под ногами пробежавшего озябшего монаха. И опять — тишина. Зимой даже лай собаки — событие. Жизнь как будто замерла, пережидая холод и непогоду до лучших теплых времен.

Большой дом игумена, которому дали имя «лодка владыки», из толстых кряжистых сосен, не подвластных ни холоду, ни самому времени. Восемь окон смотрят на белый свет. В них вставлены двойные рамы. И печки в доме натоплены жарко-прежарко. В горницах не продохнуть — духота невыносимая. Состарился Корнилий, кровь по старым жилам бегает плохо, поэтому все время мерзнет. День-деньской бы от голландки не отходил, поясницу свою грел. Иногда, правда, наденет тулуп, сунет больные ноги в огромные, из медвежьей кожи шитые бахилы и выйдет на веранду. Веранда светлая, застекленная, с нее все волжские дали далеко видать. До тех пор старик сидит на веранде в плетеном кресле, пока не продрогнет, или не кликнет его келарь Гавриил, недавно выросший из монахов.

Вот и сейчас Корнилий спустился в свою теплую спальню и, отгоняя озноб, прилег в кресло — скоротать ночь.

В голландке потрескивали сухие дрова. Игумен уже было задремал, но тут на колени ему прыгнула любимая кошка и стала ластиться, выпрашивая чего-нибудь вкусненького.

— Брысь, ненасытная! В полночь мясо просишь! Грех!

Проснулся Гавриил — из соседней горницы в нательной рубашке вышел. Рыжие его космы мокрые, рябое лицо припухло.

— Звал? — спросил Гавриил, ногтями скрябя свой голый живот.

— Иди спи! Чего приперся? Когда надо, не дозовешься, — ворчал недовольный игумен.

— Это… прошлым вечером… Забыл тебе сказать, — мялся келарь, не решаясь уйти.

— Говори уж, воду в ступе нечего толочь! — Корнилий стал сердиться всерьез.

— Черта-язычника привезли, того самого, которого в лысковской тюрьме держали!..

По жестким губам игумена промелькнула довольная улыбка. Он повернулся к иконам, перекрестился.

— Князь Грузинский его привез. И еще подарки из того же Сеськина от имени дочки князя — графини Сент-Приест. Две подводы ржаной муки, три бычка и справную лошадку.

— Лошадку в новый двор отведи, пусть под замком ее держат да получше сторожат.

— А от кого же ее прятать-то, от наших монахов? — распахнулись пучеглазые глаза Гавриила. — Среди нас вроде бы воришек нет.

— За своего жреца эрзяне шкуру сдерут. Да и Перегудова боюсь… Он всё берет, что плохо лежит.

— Это верно, этого ловкача бойся! По лесам голодным волком рыщет, попробуй найди его логово, — согласился келарь.

— А что касается Кузьмы-язычника, так я ему мозги вышибу. Ух, антихрист! — забормотал Корнилий.

— Привести его? — услужливо спросил Гавриил.

— Отдохну, тогда приведешь. Куда его пихнул?

— В холодную. Пусть зубами поскрипит.

Келарь хотел было уйти, посиневшие губы Корнилия снова задвигались:

— Это… Принеси-ка мне вина. Что-то в горле пересохло. Да стерлядки…

«Слава тебе, Творец небесный, что позволяешь жизни радоваться. Она ведь только раз человеку дается. Слава тебе, Создатель, что покой в монастыре хранишь. Что за стенами делается — мало нас, божьих угодников, касается…» Так размышляя, игумен и не заметил, как величиною с добрую рукавицу стерлядь прикончил. Да и вино настроение подняло.

Но тут некстати вспомнился ему Донат. Сердце защемило. Не раз собственными ушами игумен слышал, как монахи высказывали недовольство: дескать, благоволить к этому монаху не по чину. В монастыре Доната не любили, а игумен доверялся ему во всем.

Когда-то у Доната была жена и две дочери, которые, заболев, в одночасье померли. Донат целыми ночами просиживает над книгами. Чтение Библии сердце его не смягчило, правда, но вот веру в Христа значительно укрепило. Читая строчки из Святого Писания, где говорилось о страданиях Христа, Донат не раз накладывал на себя епитимии. Монахи и не подозревали, почему это Донат стал самым близким игумену человеком, его правой рукою. Оказывается, он зять Корнилию: бывший муж племянницы. Монах сердце своего перед другими не открывал, и сам игумен по этому поводу помалкивал. Монахи также не догадывались, что Корнилий не на легкую жизнь привез зятя в монастырь, а в наказание. Совсем не от болезни с детками своими на тот свет ушла дочка его сестры — а лютый муженек довел до могилы. Можно было, конечно, и на каторгу Доната отправить, но Корнилий решил по-другому: пусть очищается от грехов своих в Макарьевском монастыре.

Из повиновения Донат не выходит, в молитвах усерден, нечего сказать. Но вот в спасении его души Корнилий сильно сомневается. Как был он извергом, ходячим воплощением зла, таким и остался. Недаром ходит по монастырю в компании злой собаки и чуть что — рычит на своих завистников злее своего пса.

Нет, горбатого только могила исправит. Вот и этого язычника тоже, с которым в прошлом году в лысковской тюрьме беседовал. Что нового он ему скажет? Как поставить на колени того, который верит в какого-то своего бога Верепаза? «Зачем мне все это надо, зачем? — вздохнул архимандрит… — Время старца рясу надевать и затвориться в отдельной келье…»

Подумал и тут же в испуге попятился: как оставить теплое насиженное место, к которому прикипел всеми порами одинокой души? Сейчас ему кланяются, вкусным вином да бражкой с пирогами угощают, а уйдешь в старцы, кто за тобой будет ухаживать? Донат? Тот заживо в могилу сведет.

Так думал и вздыхал Корнилий. И перед ним снова вставало бородатое угрюмое лицо Доната, лицо убийцы.

«А зачем мне вожжи монастырские отпускать? Сорок лет я, как игумствую здесь, а теперь в старцы подаваться?! Господи Иисусе Христе, и ты, Святейший, услышьте раба своего! — Корнилий пал на колени перед ликом Макария преподобного, мысли свои недобрые прогоняя в спасительной молитве. — Ничего-ничего, как-нибудь выдержу…»

После молитвы Корнилий прилег на покрытую ковром постель, даже раздеваться не стал — не было сил.

Одна кошка в кресле-качалке видела, как ее хозяин, беспокойно ворочаясь до самого утра, стонал и охал.

* * *

Никто, а уж тем более Корнилий, не ведал: у Доната в Лыскове была любимая женщина. В то время, как игумен вспоминал о своей племяннице, тот как раз спешил к ней. Поглядывая по сторонам, Донат радовался темноте. По задворкам, через крутые сугробы монах дошел до окольного переулка и оказался перед маленьким домиком. Крохотный домик в три оконца (два глядели на улицу, третье — во двор) весь занесен снегом. Только крылечко чисто подметено. Доната встретила пышная женщина, жарко обняла продрогшего на морозе мужчину и повела к столу, где уже было выставлено угощение. Ласково говорила:

— Кушай, кушай, душа моя, изголодался, чай, на монастырских харчах? Вот это попробуй, — Варвара кивнула головой на жареную утку. Та, с румяными боками, так аппетитно пахла, что гость обеими руками ухватил ее, переломил пополам и, поднеся ко рту, покаялся:

— Пост, нельзя бы…

— Что это ты так глядишь на меня? Пост, а ты четыре версты пробежал, думаю, не только чтоб утробу набить… — кокетливо рассмеялась женщина, сбросив шаль с плеч. Обнажились ее белая шея и полные груди, выпирающие из выреза ситцевой кофты.

Донат крякнул и впился зубами в утку.

— Вот и молодец! Ешь, на голодное брюхо со мной не сладишь…

Гость и утку умял, и блины с маслом, и бражки попробовал. Пока ел да пил, Варваре новости рассказывал: что на ярмарке продавали да почем, какие гости в монастыре останавливались.

— А сегодня, — понизив голос и оглядевшись, словно их кто-то мог подслушать, прошептал Донат, — язычника привезли. Из Терюшевской волости. Неотступный такой. Слышь, спасает своего эрзянского бога Верепаза.

— Ты о своем монастыре явился ко мне сказывать, да? Скучно с тобой что-то… — Варвара не на шутку рассердилась, видя, что Донат не проявляет интереса к ее персоне.

— Так ведь пост, Варварушка, грех прелюбодействовать.

— Тогда чего же приперся, чего тревожишь почтенную женщину?

— Ладно, ладно. Чего уж там! Как говорит наш игумен, даже Адам и Ева не побоялись запрета, согрешили. А мы чем хуже? Не серчай, Варварушка! Иди стели постель да лампу гаси…

В окно избушки звездило ясное небо. Донат видел, как небесные светила срывались с синего бархата, падали вниз.

* * *

Около месяца Алексеев томился в подземелье Макарьевского монастыря. Ни соседей возле него, ни друзей-земляков. Чтобы как-то скоротать время, он научился сам с собою разговаривать. Вспоминал о прошлых своих годах, думал об увиденном и услышанном. Во время работы на баржах купца Строганова во многих городах и селах он побывал, множество людей перевидал, есть о чем вспомнить. Много дней и ночей он провел так, в одиночестве. Пищу ему подавали в узкое окошечко. За день два раза совали по кусочку хлеба, жидкую похлебку, кружку с водой — и снова окошко закрывали. Все молча. И вот наконец-то пришли его проведать. Кузьма тотчас узнал в вошедшем Гавриила. Впервые этот монах приходил в Сеськино три года назад, в половодье. Кузьма на лодке спас его, утонул бы в Сереже, если бы не он. Гавриил теперь монастырский келарь, в его руках все ключи святой обители.

Гавриил едва вошел в крохотную каморку Кузьмы, сразу набросился с руганью:

— Зачем тебя, еретика, кормить-поить, когда ты православное христианство не почитаешь?

Кузьма попытался было что-то ответить, но келарь слушать его не хотел.

— Против ветра плюешься, нечистая сила! Обратно твои плевки к тебе и возвратятся, с головы до ног будешь оплеванным. — Потом Гавриил велел:

— Ступай за мной, тебя игумен желает видеть!

«Лодка владыки» за Успенским собором. В прихожей столкнулись с рослым, как столб, монахом. Кузьму он окинул сердитым взглядом, громко расхохотался:

— Идите, идите! Игумен принарядился, как жених, уже ждет!

Поднялись по лестнице и попали в огромную горницу. В круглой печке потрескивали дрова. Окна, как шубой, укутаны толстым слоем инея. Корнилий сидит в своем любимом кресле-качалке.

— Явились, отец, — поклонился угодливо Гавриил.

Сухими, в старческих пятнах руками Корнилий теребил свою белую бороду и, не глядя в сторону вошедших, спросил:

— На чем из Сеськино-то прибыл, на рысаке иль пешком?

Кузьма холодно ответил:

— На разнаряженной тройке привезли. С колокольчиками. Устал я пешком шагать по земле, что ни говори, уж не молодой.

Тут игумен повернул голову и посмотрел на невольника с любопытством.

— В келье клопы не докучают? — поднимая к себе на колени мяукающую кошку, после длительной паузы снова съехидничал Корнилий.

Кузьма почесал затылок, усмехнулся:

— Клопы, игумен, в тепле живут. В моем обиталище их нет, вымерзли.

— Сам виноват: гнев божий и государев на себя навлек, не живется тебе тихо…

Кузьма молчал. И в этом молчании Корнилий уловил несгибаемое упрямство и непокорность. От этого рассердился и зло продолжил:

— Зачем мутишь народ? Мордва и так темна и непредсказуема. Много грехов на себя навешал! Зачем против сельского храма восстал? Только божье слово несет твоему народу свет и спасение. А ты, как бездельник-пахарь, одни сорняки сеешь. Господь перед Страшным Судом тебя поставит на колени!..

Кузьма не утерпел, перебил пылкую речь игумена:

— Тогда прибейте меня гвоздями к кресту, и все грехи мои будут прощены.

— Ишь чего захотел? — возмутился Корнилий. — Ты не Христос и никогда им не станешь! Сгниешь в подземелье — и никто о тебе не вспомнит…

— А это уж не тебе судить! — с усилием подавив гнев, глухо сказал Кузьма. — За грехи и дела мои меня наш Бог эрзянский рассудит. Только перед ним одним я в ответе.

— Хватит, ты мне надоел со своим Нишкепазом!.. — скулы игумена задрожали. Он крикнул Гавриила, который в задней горнице стоял, приникнув ухом к двери, и подслушивал разговор.

— Хватит, уведи его, безбожника!..

* * *

Кузьма спал, когда опять пришел келарь и куда-то повел.

На улице стоял мороз. От инея деревья поникли, из труб келий и бараков вились к небу столбовые дымки.

От Успенского собора Гавриил направился в сторону монастырской ограды, по углам которой возвышались сторожевые башни. Ступеньки, ведущие к круглым башням, были промерзшими и скользкими, по ним обледенелые сапоги громко стучали. Оказавшись внутри башни, Гавриил зажег льняной факел. Кузьма шагал за ним с пустым сердцем, не чувствуя даже холода. На верху башни морозный ветер до того усилился, что у мужчин перехватило дыхание. Кузьма прислонился к мерзлой стене — закружилась голова. Дышал прерывисто, приоткрыв рот.

— А-а, а ты мне говорил, что ваш Мельседей Верепаз на облаках обитает. А сам высоты боишься! — засмеялся Гавриил.

Кузьма сунул свою голову в одно из отверстий бойниц, хотел поймать хоть одну живую отметину жизни — до того все вокруг казалось безжизненным, белым, как саван. В стороне Нижнего, на берегу Волги, горел костерок. Все окружающее было холодным, однообразным — серо-белые деревья, поля, лед Волги, крыши ветхих домишек ближайшей деревушки, холодная бесцветная луна на небе, такие же мерцающие звезды.

Кузьма с Гавриилом одни бродили в глухой полуночи. Уставшие за день люди отдыхают сейчас. Кто же разжег костерок? Застигнутый в дороге нищий? Замерзающий ямщик?..

В голове у Кузьмы мелькнула мысль: вот взять и, раскинув руки, броситься вниз головой. Мелькнула и погасла: для чего тогда он родился, для чего поднял людей на борьбу, если сам так быстро сдаётся?.. Он посмотрел на келаря. Тот стоял, широко расставив ноги, могучий, сильный. Ему бы за плугом ходить, бабу обнимать да детей плодить… А он в рясу облачился, ключами звякает, бессмысленные дни ведет.

Спустились вниз, и келарь повел Кузьму в дремавшую на краю леса церковь. Ни тропки к ней хорошей нет, ни дыма из трубы не видно. Что им там делать? Крыльцо храма занесено снегом. Железная дверь заскрипела-запричитала на ржавых своих петлях. Изнутри дохнуло холодом и тленом. Гавриил зажег три свечки. Темнота отступила. Со стен и с потолка на них глядели лики святых. Келарь остановился у левого клироса и, к великому удивлению Кузьмы, достав из кармана свисток, стал насвистывать. Жалобная мелодия ударилась о купол — храм наполнился звуками. Кузьма заволновался. Откуда в этой нехитрой мелодии столько силы? Почему Кузьма так легко попал к ней в плен — и головою, и душой оцепенел? Явилось желание разрыдаться и, в самом деле, слезы его покатились градом. Мысленно Кузьма захотел перекреститься — рука не поднялась, хотя в детстве он, как и все эрзяне в Сеськине, был насильно крещен. Стоя у стены, Кузьма силился понять, кто же захватил сейчас власть над ним? Этот храм заколдовал? А кто же Гавриил тогда — слуга тайного волшебника?

Борясь с ощущением нереального, чего-то необъяснимого, Кузьма вспомнил еще один случай из своей жизни. В прошлом году во время сенокоса он спустился к роднику Репешти. Попил, сполоснул лицо и прилег на горячий песок передохнуть. Был жаркий летний день, под кустами же благодатно-прохладно. Кузьма уже было заснул, когда от чьего-то постороннего взгляда голова его само собою поднялась. Перед ним, над святым родником, согнувшись всем телом, стоял, подобно облаку, высокий человек. Повернулся он в сторону Кузьмы и ласково, тихо сказал: «Та вера не твоя, которая другому отдана». Сказал и тут же исчез. Причудилось это Кузьме или наяву было? Он не понял тогда. Но думал над услышанным много. В самом деле, зачем та вера, которая предназначена не тебе вовсе? Почему князья, священники, эти вот монастырские монахи любят своего Христа? Им так хочется. Ладно. Тогда пусть каждый человек молится своему Богу. Без принуждения. В чью душу вера Иисусова пристала, те в церковь ходят с Иоанном-батюшкой молиться. Другие пусть в Репеште молятся, как он, Кузьма.

Гавриил перестал играть — звуки не сразу прекратились. Под куполом еще долго жило эхо, словно живое существо. Оба молчали. Что скажут они друг другу, если боги у них совершенно разные?

Дверь за ними жалобно прогрохотала, словно догадалась: они не поладили.

— Знаешь, почему тебе в храме тяжело? — возясь с замком, спросил Гавриил. Не услышав ответа, сам сказал: — Нашего Иисуса Христа ты продал, вот почему.

— А кто среди нас не продажный? Может быть, ты? — рассердился Кузьма.

— Я?..

— Ты, ты! Какие грехи в монастыре замаливаешь?

— Грех мой Господь мне давным-давно простил…

— И что же это за грех?

— В Поморье то было… Грабил на большой дороге, — неожиданно для себя признался Гавриил. — Вроде Романа Перегудова жил. Это уже потом я в монахи подался…

— А кто такой Перегудов?

О нем Алексеев немного знал, именно поэтому и спросил.

— Бывший крепостной князя Грузинского. Собрал себе таких же беглых, имения жжет, грабит на дорогах.

— А сам ты кого грабил, бедных или богатых? — Кузьма толкнул келаря в плечо.

— Кто навстречу попадался.

— Значит, я — преступник. А кто вор с большой дороги — просто грешник. Вот ведь как! — у Кузьмы дёргались от гнева скулы. — Когда меня домой отпустят?

— У каждого плода свое время для созревания, — глядя на скрипящий снег под ногами, проговорил Гавриил. — Ты, я слышал, в книгах понимаешь. Может, поговорим о Святом Писании? Чего скрывать, сомнений в душе много бывает…

Кузьма молчал. Да и что он скажет человеку, одетому в рясу. Слов общих они все равно не найдут.

Вернулись в подземелье. Холодная келья показалась Кузьме раем. Он зажег тоненький фитилек свечки, сел на голую жесткую постель. Гавриил стоял рядом, высокий, как дворовый столб. Пучеглазые глаза его мигали часто-часто. Снял с головы лисью шапку — рыжие космы опустились на плечи, словно лошадиный хвост.

— Ты скажи-ка мне, келарь, — после долгого молчания начал Алексеев, — как понимать вашего Бога? Человек кровью умывается, а потом перед монастырскими иконами встает на колени, и бесконечные грехи его, глядишь, уже сняты. Почему ваш Бог прощает убийц? Как вам опираться на имя Бога, когда руки по локоть в крови?

Гавриил зарычал затравленным волком:

— А ты-то сам, жрец эрзянский, без греха родился? — дрожащими руками он приподнял свечку. Тающий воск капал ему на пальцы. — Думаешь, у твоих язычников да и у тебя самого души чистенькие?

Гавриил напомнил неразумному язычнику, что написано в Евангелие от Матфея по этому поводу: — «Ибо, если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный; а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших».

Оставшись один, Кузьма растянулся на своей скамейке, задумался. Перед глазами его почему-то встал тот день, когда он со своим отцом, стариком Алексеем, приезжал на ярмарку. Продали теленка, купили два мешка ржаной муки и зашли в монастырь, чтобы забрать Видмана Кукушкина. За жреческие деяния его множество раз, как и Кузьму, арестовывали и сажали в темную келью. В тот осенний день обещали старика выпустить. Ждали-пождали — Видман не выходит. И тут отец повел Кузьму посмотреть Успенский собор. Зашли внутрь. Долго дивились красоте, слушали песнопения соборного хора… Когда вышли из храма, их лошадка, которую перед тем привязали к коновязи, словно в воду канула. До самого вечера искали ее, всю ярмарку не раз и не два обошли вдоль и поперек, но ни лошадки, ни телеги с мешками так и не нашли…

* * *

Вернувшись в свою келью, Гавриил накрылся теплой стеганкой и собрался поспать. Но сон к нему не шел. В голове весенним шмелем гудел голос мордвина, слышались его злые слова. Зачем только он, Гавриил, душу свою перед ним раскрыл? «Да ладно, — успокаивал себя келарь — кому сообщит он об услышанном? Старому игумену? Тот только о себе думает. Вот Донату — другое дело. Этому лучше на язык не попадаться». Других же Гавриил в монастыре не боится. У него в руках вся святая ризница, все монастырские сокровища. У него, Гаврилы Самопалова, при имени которого дрожало все Приморье. Келарем его поставил сам Корнилий. За преданную службу. Отдавая ему ключи, так сказал: «Вчера ты был простым монахом, а завтра вся братия поклонится тебе». И в самом деле, на второй же день, когда игумен хриплым голосом объявил о назначении нового келаря, монастырская братия в Троицком храме вся упала на колени. Теперь, лежа на своей пышной кровати, Гавриил думал о своем счастье до самого рассвета. В тайниках души он держал задумку — найти тот клад, о котором когда-то заикнулся ограбленный купец: «Если оставите меня живым — клад укажу. Внукам вашим и правнукам хватит». И указал: вблизи Лыскова растет дуб, под которым атаман Емельки Пугачева Осипов со своим сотником клад зарыл. Купца разбойники раздели, разули до нага и отпустили. А было это в лютый мороз, птицы на лету замерзали. И пошел Гавриил вскорости в Лысково указанный купцом клад искать. Раньше в этих краях он ни разу не бывал. Заодно и в монахи постригся. И вот каждое лето, в течение двадцати лет, до первого снега он ищет тот дуб. Пол-леса перекопал. Потом уже, ради компании, стал брать с собой Айседора, просвирника. Все помощничек, хотя рот у монаха был дырявее решета. Пусть болтает себе, леса всем хватит!

Из-за печки Гавриил достал лопату, которую он вчера принес из монастырского амбара, принялся точить ее. Дзинь-дзинь, дзинь-дзинь — пупырчатым наждаком водил он по ней, отчего та жалобно скрипела, словно хотела сказать: «Почему спать мне не даешь?»

Точил Гавриил, сам же наперед подсчитывал, на какой поляне весной искать заветный дуб. Сотни мест он изрыл, но даже и кончиков ушей клада не увидел. А годы бегут и бегут: за зимой — весна, за весной — лето… Но мечта все мечтой остается.

Встающее над лесом солнце казалось начищенным до блеска медным самоваром. «Эко, как сверкает, будто впрямь золотое!» — глядя в окно, радовался келарь. Золото для него всегда мерило красоты и чуда. За золото он убивал, за золото в монахи постригся.

Дзинь-дзинь, дзинь-дзинь! — рыдала лопата. Рыдало и надрывалось сердце у Гавриила: — У судьбы хвост длинный, да не поймаешь, не схватишь!

— Все равно найду! — выскочило с языка келаря. От звука собственного голоса он испуганно вздрогнул и быстро оглянулся: не слышал ли кто? Зло прикусил нижнюю губу, стиснул зубы и продолжил точить лопату, словно собирался с нею напасть на заклятого врага, а может быть, на того купца, который когда-то, много лет назад, направил его жизнь по ложному следу. Назад поворачивать уже поздно.

* * *

В доме Строганова шли последние приготовления к предстоящей охоте. Ржали лошади в конюшне, тявкали и дрались меж собой голодные собаки на псарне, спорили мужики во дворе. Все ждали, когда соберется сам хозяин. А купец все не шел, тянул время, видимо, нашлись дела поважнее. Наконец Силантий Дмитриевич вышел на крыльцо. Он был в длинном тулупе, из-под большой лисьей шапки осторожно поглядывали пожухлые старческие глаза.

Купца посадили на пляшущего рысака, и все слуги, переглянувшись меж собой, незаметно позубоскалили: не купец на коне, а какая-то наряженная кукла!

— Ну, с Богом! — прокричал он хриплым петушком и тронул поводья. Всадники и свора собак двинулись в сторону леса.

Утро предвещало хорошую погоду. Все шутили, посмеивались, подтрунивали друг над другом, трубили в рог. Прошли верст пять. Остановились на краю огромного оврага, который со всех сторон был окружен высокими соснами. Бывалые охотники знали, что в этом овраге часто сооружают себе логово звери — волки, лисы, даже медведи.

Купец разбил людей на пары, окинул древний лес строгим взглядом, точно видел, что находится за ним, и, махнув рукой, приказал:

— Начинайте!

Овраг окружили. Несколько мужиков с ружьями и собаками спустились вниз. Остальные остались в оцеплении. Среди них оказался и Гераська Кучаев. Он глядел на синее бездонное небо, ни о чем не думал, только чутко прислушивался к крикам и собачьему лаю.

— Собак пустили, — наконец обратился он к напарнику — Вавиле, который на своей лошадке с коротеньким отрезанным хвостом по самый живот увяз в сугробе. Привязанные к седлу Гераськи четыре собаки вдруг злобно заурчали.

— Гонят кого-то на нас, слышишь? — растерялся Вавила. — Теперича, дружище, не зевай! — сам с плеча неловко снял ружье.

Лай собак слышался явственнее и быстро приближался к ним, смешиваясь с криками людей.

— Лю-лю-лю! — то и дело раздавалось из оврага.

Гераська отвязал собак. Борзые, рыча, бросились вперед. Вот слева, вздымая снежный покров, чуть не перед носом, выскочил волк ростом с доброго теленка. За ним — второй, третий! Высунув горячие языки, на них кинулись собаки Гераськи. Кони хрипели, поднимаясь на дыбы. Пока Кучаев и Вавила силились удерживаться в седле, волки, не ввязавшись в драку с собаками, рассыпались в разные стороны. Собаки, замешкавшись, бросились все сразу за одним.

— Теперь мы куда? — спросил растерянный и напуганный Гераська.

Вавила махнул рукой в сторону убежавших собак. Но не успели они развернуть лошадей, как Вавила вскрикнул. Глаза Гераськи сделались совсем круглыми, как плошки: навстречу им, из-за деревьев, медленно вышли два волка, оскалив зубы. Один был совсем старый — шерсть его словно белыми нитками вышита, да и шел он вразвалку, будто и не спешил никуда. Много волков Гераська встречал, а вот такого, широколобого, седого, с зубами, как ножи, который бесстрашно прямо на тебя прёт, не попадалось.

— Эге-гей, берегись! — вырвалось из его уст.

От испуга лошадка Вавилы присела на задние ноги, и всадник вывалился в снег. Лошадка снова вскочила и, дрожа всем телом, пустилась наутек. Хоть от страха она и резво взяла, да глубокий снег мешал ей, она стала вязнуть по самое брюхо. Волки, увидев это, повернулись в ее сторону и с двух сторон кинулись на несчастную. Она тревожно заржала, сунулась грудью в снег. Вавила, поднявшись на ноги, схватил упавшее вместе с ним ружье и выстрелил, не целясь. Волки остановились, а потом один бросился в сторону оврага, другой, старый, побежал в лес.

— Догоняй его, догоняй! — кричал, что было мочи, стоявший в сугробе Вавила.

Гераська повернул своего рысака и, ныряя по самое его брюхо в снегу, заторопился за волком. Рысак тревожно поводил ушами, вздрагивая всем телом. Впереди, скуля и повизгивая, бежали собаки. Изредка зверь оглядывался назад, и тогда Гераська видел, как он клацает зубами. Но вот собаки догнали его, повалили в снег. Какая началась схватка! Одного пса зверь тут же прикончил. Остальные в страхе отступили. А волк бросился в березовую чащу, которая белела невдалеке.

Гераська пустил своего жеребца ему наперерез. Старый волк несколько раз подпрыгнул и встал. Поводя ушами и высунув язык, сунул хвост меж ног и сел на него. Ждал нападения.

— Улю-лю-лю-лю! — крикнул Гераська и пришпорил жеребца.

Волк неожиданно вскочил и бросился бежать на пригорок, густо заросший кустарником. В снегу он утопал не так, как тяжелая лошадь, поэтому Кучаев опять отстал. Собака трусливо бежала рядом, не решаясь вырваться вперед.

— Но-но-но!! — Гераська гнал жеребца во всю мочь. У того изо рта хлопьями падала пена, спина взмокла. Но расстояние между зверем и охотником не сокращалось. Волк все также упорно прыгал по сугробам, подметая хвостом своим пушистый снег. Гераська увидел его неповоротливую шею и серую спину. Вот зверь снова присел на задние лапы. Тут одна из собак бросилась на него. Волк одним ударом лапы остановил врага и острыми клыками вцепился упавшему в горло. Другие две собаки вцепились в его зад, принялись рвать.

Гераська соскочил с рысака, вскинул ружье, прицелился и крикнул:

— Долой, черти!

Собаки, недовольно рыча, отступили от волка.

Гераська выстрелил. Зверь взвыл, закрутился на месте и рухнул. Парень увидел, как краснеет снег под грудью матерого зверя и дергается задняя лапа. Он отвел взгляд в сторону и почувствовал, что смертельно устал. К нему уже приближались охотники и сам купец.

— Шкура хороша! Добрая… для саней! — радовался Строганов. — Да и ты, парень, не промах. Молодец! — похвалил он Гераську.

Вскоре все собрались на краю оврага, где начинали облаву. Посчитали убитых волков. Семь туш погрузили в сани. Тот, которого застрелил Гераська, был самый крупный, матерый, по-видимому вожак стаи.

Строганов подозвал к себе Вавилу, который стоял позади всех.

— Ты, горе-охотник, как умудрился лошадку загубить, а?

Вавила стал сбивчиво рассказывать о случившемся, купец только скрежетал зубами.

— Молчи, дурак! Волки не тронули, а ноги-то она в снегу поломала. Ты о себе думал, а не о добре хозяйском! — Строганов изо всех сил ударил Вавилу кнутовищем по лицу.

— Вы что делаете, Силантий Дмитриевич?! — не удержался Гераська. — В чем вина Вавилы? Лошадь сбросила его с себя, я видел, и пустилась через сугробы сама…

— Тебя не спрашивают, сопляк! — снова вскипел купец. — И не смей мне перечить!

* * *

На следующее утро Гераська с Вавилой покинули именье Строганова. Вавила подался в Нижний, к своей матери, а Гераська задержался на базаре. Он очень любил ходить по рядам, слушать продавцов, разглядывать товар. Иногда сам на дудке сыгранет, песенку веселую споет. Но сегодня дудочки с ним не оказалось, и в груди черные кошки скреблись. Но вокруг никто об этом не догадывался. Промеж бесконечных рядов рекой тек народ, продавцы надрывали глотки:

— Парча и атлас!

— Багдадские кинжалы!..

— Бусы, кольца, серьги!..

«Вот бы Катерине перстень купить, да где же денег взять!» — про себя подумал Гераська и с растревоженным сердцем покинул базар. Поспешил в монастырь, чтобы повидать дядю Кузьму, о котором сообщил ему на днях Захар Кумакшев. Не оглядываясь, парень бодро вышагивал и не замечал, как за ним следом шли два бородатых мужика. Подойдя к Успенскому собору, Гераська снял шапку, перекрестился. Не Богу он поклонялся, а тем мастерам, которые создали такую красоту. Окна из цветного стекла, купола, в самое небо взметнувшиеся, золотые кованые врата и прочные стены, к берегу навечно причаленны.

От собора открывался прекрасный вид на Волгу, на шумную, переполненную людьми и подводами дорогу, ведущую к ярмарке и монастырю. Постоял Гераська, полюбовался окрестностями и только сделал шаг — его с двух сторон схватили под руки бородатые мужики и потащили на телегу. Один из них, которого Гераська не раз примечал в кабаке, показав острые свои зубы, сказал с ехидной усмешкой:

— Нонче купец-то наш в удовольствии будет, значит…

Скрипнули санные полозья, короткохвостая лошадка резво двинулась по заиндевевшей дороге. Связанный Гераська не чуял времени, пока ехали до усадьбы купца. Там его вытащили из саней за ворот и повели в приземистый домик, где жили охранники имения. Там их поджидал сам Строганов.

Гераську поставили перед ним на колени. Купец, ударив дубиной об пол, прошипел змеёй:

— Все пошли во — он!..

Когда остались с парнем вдвоем, холодно сказал:

— Ты что это, язычник, убежать надумал? А кто мне лошадку отрабатывать будет?

— Силантий Дмитриевич, так лошадку-то волки сгубили, а не Вавила вовсе…

Строганов приподнял свою увесистую дубинку, думал ударить по шее строптивого парня, но потом медленно опустил ее.

— Вы, Силантий Дмитриевич, не правы. Вавилу самого могли волки загрызть. А он не растерялся, отпугнул их выстрелом. Разве мог он подумать, что с перепугу лошадь ноги поломает…

— Да кто ты такой, чтоб мне указывать?! — задрожал всем телом Строганов. — Мордвин тупорылый… Эгей! — позвал купец.

Вошли те же бородачи и встали у порога, ожидая команды.

— В холодную его! Голодом морить! Пусть посидит, подумает, как против своего хозяина выступать!

Гераську вывели на улицу, в ту же подводу ткнули носом.

* * *

Из подземелья Кузьму перевели в келью, где стояла одна-единственная широкая скамейка и в углу — лохань, служившая нужником. Хотя рядом, за стеной, находились другие кельи, невольник никого не видел и не слышал. Иногда к нему заходил Гавриил, чтобы в очередной раз прочесть Евангелие. Иногда чтение заканчивалось спором. Однако каждый оставался при своем мнении. Сегодня келарь повел Кузьму на прогулку — подышать свежим воздухом. В коридоре их поджидал монах. Ни слова не говоря, он пошел следом.

На улице уже стемнело. На фоне сумеречного неба угадывались силуэты куполов собора. Келии, прижатые друг к другу, вроде петушиных гребешков торчали из глубокого снега. Возле одной из них, молча пройдя по расчищенным от снега узким тропинкам, остановились.

— Я пойду, — неожиданно сказал Гавриил и, не взглянув на Кузьму, быстро ушел.

— Я нонче тебя, эрзянин, в гости к себе заберу, — «одарил» Алексеева ехидным смешком тайный провожатый. Ростом он могуч, как дуб высокий. Приплюснутый нос во все лицо и черная борода до пояса. «Атаман шайки разбойников, а не монах», — подумал Кузьма и поежился от недоброго предчувствия.

— Донатом меня звать, — вынимая из кармана ключ, сказал он. И на бородатом его лице мелькнула непонятная радость.

Железная дверь заскрипела на ржавых петлях и пропустила в темноту вошедших. Пахнуло жареными грибами. Ноздри Кузьмы защекотали, а в животе заурчало. На голодное брюхо в гости являться не годится, да что поделаешь — не он здесь хозяин.

Кузьма мельком огляделся и удивился, что в келии не имелось окон, лишь в двери мерцало крохотное отверстие. Да и холодновато было тут, как на улице.

Монах молча зажег спичку, прислонил к чему-то — зажглась свеча. Ее скудное пламя осветило сырые стены и каменный грязный пол. В середине келии — трехногий стол, на нем сковородка с жареными грибами.

— Это гнездышко я тебе дарю, — у монаха от смеха даже подбородок затрясся.

Кузьма вопросительно взглянул на него, но не проронил ни слова.

— Снимай, снимай зипун-то! — продолжал так же Донат и сам решительно сдернул его с плеч Кузьмы. — И рубаху свою сыми, здесь как в бане будет, потом изойдешь, когда печи растопим.

Никаких печей в келии не было и в помине, только у стены Кузьма заметил шкаф, сколоченный из сучковатых досок.

— Сначала я измерю твой рост, Кузьма Алексеевич. Так наказал мне сам игумен. Иди-ка сюда, иди, не трусь! — Донат подошел к шкафу и поманил Кузьму. — Эрзяне, говорят, от других народов отличаются тем, что они плечистее и выше. Вот и проверим сейчас.

Кузьма вошел в шкаф, Донат дернул металлическую накладку и захохотал:

— Доброе место я тебе нашел, а! Гордость твою без кнута выбьет! Посидишь тут денек-другой…

Кузьма глянул наверх — над его головой гусиными перьями белела паутина. Повернулся было — наткнулся на что-то острое. Выставил грудь вперед — снова наткнулся. В тело вошёл то ли острый гвоздь, то ли заостренный кол.

— Попробуй мое изобретение, язычник. Ну как? Кусается?

Схватившись за живот, монах заржал по-жеребячьи. В густых его ресницах играли бесовские огоньки. «Ох, мать моя родная, в этом человеке сотни чертей кишат. Видимо, в руки палача меня отдали», — промелькнуло в голове Кузьмы.

Боясь пошевелиться, он осторожно, искоса окинул взглядом стены шкафа. Они были все в гвоздях, вбитые снаружи.

— Как, понравилось тебе, по душе пришлось, а? — не унимался Донат. — Для таких, как ты, я это сделал собственными руками. Даже и название придумал — «Вечерня». Под вечер в него гостей дорогих запираю. Неплохое угощение, а?..

Сел за стол, протянул свои длинные ноги под ним — и давай орудовать ложкою. Во время еды чавкал по-поросячьи и сопел. Наполнил свой желудок, и снова заклокотала в нем неуемная злоба:

— Стой там до тех пор, пока не вернусь!.. — дверь за ним заскрежетала тяжело и грозно.

Кузьма лихорадочно соображал: как выбраться из ловушки? Но придумать ничего не мог. Ругал себя на чем свет стоит, даже про холод забыл. Гудели отекшие ноги. Попытался присесть, чтобы унять боль в пояснице. Да не тут-то было: гвозди впивались в бока, в плечи. Потихоньку, чтобы не напороться на них, тяжесть тела перенес на правую ногу.

Стоял в таком положении недолго, левая нога стала отекать. Закружилась голова, покачнулся. В ягодицы мгновенно вонзились острые жала. Кузьма выпрямился, перестал даже дышать. Сердце его билось раненой птицей. Нашел крохотную опору, всеми порами своего тела прислушиваясь к боли. Спиной «попробовал» заднюю стенку «шкафа». Терпимо. Поясница немного отошла. Но заныли плечи, руки. Горело во рту, горло пересохло, до смерти хотелось пить. За временем Кузьма не следил. Серые стены да холод не знали времени.

Кузьме показалось, что прошла целая ночь. Но свечка на столе все горела, потрескивая. И он не заметил, как уснул. А, может, потерял сознание… Но тут же очнулся, услышав зловещий скрип двери.

Возвратился Донат. Открыл шкаф, попытался поднять Кузьму. Тот что-то хотел сказать, но только промычал нечленораздельное.

— Ну что, жрец, кишка у тебя тонка оказалась, как я и думал!

— Будь ты… проклят, палач! — наконец произнес узник и тут же получил ответ — удар тяжелым кулаком по губам.

Кузьма опрокинулся назад. Гвозди вошли в спину. Донат ударил снова. Изо рта Кузьмы вместе с воплями вылетели три зуба, упали и покатились по полу.

— Вот так, языческий жрец! Один час помаялся, а уже в портки наложил. Но, видно, еще не все понял. Так что посиди еще…

Загремел запор шкафа, заскрипела дверь кельи. От холода и боли Кузьма дрожал мелко-мелко, но зато теперь он не чувствовал острых гвоздей. Все окутал серый туман. Он потерял сознание…

Потом опять пришел Донат, вытащил его за ноги и положил на скамью. Накрыл зипуном и принялся осматривать шкаф, похвалив его за полезность:

— Ценная штука! Хорошо «уговаривает…»

* * *

Двое суток Кузьма был в беспамятстве. На третьи сутки, вечером, понаведать его снова пришел Донат. Глянув на лежавшего, с издевкой спросил:

— Как, от Бога своего еще не отрекся?

Кузьма устало закрыл глаза и тяжело вздохнул.

— Хорошенько подумай, пока лежишь в покое, — какой бог может тебя спасти. Ты понял меня? Денька через два обратно приду, понаведаю, — глаза монаха поблескивали, словно битое стекло. — Не отступишься, рога твои чертовы обломаю. Этот шкафчик на колени не таких ставил, — кивнув на свое «изобретение», хихикнул Донат.

Однако прежней уверенности в покорности Алексеева у Доната уже не было. Поэтому он решил использовать еще одно средство. На пятые сутки подсадил к Кузьме Айседора, просвирника.

— Один, знать? — спросил тот, едва войдя, прямо с порога, хотя Кузьму еще в глаза не видел — келия была погружена в темноту. Это он, Кузьма, в темноте привык и видел все, как кошка. Вошедшего он не узнал и поэтому не удивился его появлению. Айседор держал что-то в руке.

— Один, — хриплым слабым голосом ответил узник. — Теперь вот ты вошел. Получается, теперь вдвоем.

— И я таким макаром множество раз посиживал. К этому наш брат привык.

Вошедший уселся на край скамейки, где лежал Кузьма, достал кисет, брезгливо понюхал табак и стал чихать.

— Давно здесь маешься? — спросил он Кузьму, прочихавшись. И не дожидаясь ответа, заговорил дальше: — Меня здесь уже около года держат — и ничего, не околел, как видишь. За моление мое двуперстное сюда загнали, псы бешеные.

Монах вонзил свои узкие глаза в Кузьму и воскликнул:

— Ох, мать моя родная, да никак ты тот самый Кузьма, который много селений поднял?.. Слышал, слышал о твоих делах. Пытались сломать тебя — не сломался, не отступил, кнутом били — только рубцы остались. В Бога своего веруешь, слышал, эрзянского?

Кузьма не знал, к добру ли этот человек хвалит его, поэтому продолжал молчать.

— Понюхай-ка, — протянул монах ему свой кисет.

Кузьма также молча отвел его руку.

— Это хорошо, не приучен баловаться. Грех это, истинно. Но мне помогает — и от голоду, и от холоду… — Айседор поежился, оглядев келью, шепотом спросил: — Так что с тобой дальше-то учинят?

— То один Верепаз знает, — усмехнулся Алексеев, заметив страх во взгляде монаха.

— А меня, думаю, нынче отпустят. Надоел я им. Да и каморка твоя с наперсток. Вдвоем тут тесно, даже лечь негде. — Это он сказал хоть тихим, но уверенным тоном, что Кузьме показалось странным. Откуда он знал, что его выпустят? А если выпустят, то зачем сюда сунули?

— Сильно бьют?.. — наклонился монах к его лицу.

Алексеев уклончиво ответил:

— Рабов где только не бьют. Судьба такая…

— Правду говоришь, такова наша судьба! — оживился монах. — Крепостные от боярских плетей страдают. И монастыри тоже держат палачей. Думаю, всегда перед ними будем на коленях ползать. Вот им! — и монах показал кукиш. — Мы не одиноки, нас много. Скажем, кто тебе помогает? Верные друзья, сотоварищи! И я не одинок. Только в том беда, как дойдет до дела, так многие трусливыми мышонками отступают, бегут. У кого кишка тонкая, тот и предаст тебя. С тобою случалось такое? Кто предавал тебя когда-нибудь?

— Мой народ никогда не предаст. Если только управляющий наш, — Кузьма с досадой махнул рукой. Слова монаха понравились Кузьме, даже про боль телесную и голод позабыл.

Но монах, казалось, уже забыл о Кузьме, его грызли собственные сомнения, и он торопился излить их наружу.

— Люди — волки! Не заметишь, как сгрызут. И четвероногие тоже вышли из дикого леса, со дворов овечек таскают. Вчера, я слышал, на Лысково большая стая напала, у купца Строганова полстада перерезала. И ты, язычник, бойся. В монастыре, и-и, коренные зубы выбьют!

— Оставь меня, — попытался остановить Кузьма злобный поток слов, — я до смерти устал. Ты бы лучше чего утешительного рассказал…

Кузьма не знал, что через отверстие в двери за ними наблюдал Донат. И когда услышал посланца своего пустую болтовню, не выдержал и крикнул:

— Эй, болван, чего язык твой мелет? Айда выходи!

Монах обрадованно вскочил с лавки, словно этого и ожидал. Не прощаясь, выскочил из кельи. Дверь угрожающе заскрипела, и Кузьма остался один. Потом его снова в «чудесный» шкаф поместили, обливали холодной водой, спрашивали о помощниках. Кузьма молчал, словно умер.

* * *

По весне на территории монастыря началась стройка. Заложили новую церковь. Князь Грузинский, который во имя спасения собственной души выделил на строительство немало денег, вздумал взглянуть на него своими глазами. В келии Корнилия не застал и пешком, меся сапогами грязь, двинулся в сторону, указанную монахами. Вскоре увидел, как с полсотни мастеровых муравьями копошатся, таскают кирпичи, кладут стены, рубят срубы, месят глину. Князь знал, что руководит строительством артельщик Максим Аспин, который в губернии поставил множество церквей.

— По левой стороне иди, Егор Александрович, там сухо! — откуда-то сверху послышался ребяческий голос игумена.

Грузинский, скользя по раскисшей земле и спотыкаясь о кирпичи и бревна, проклял себя за то, что явился сюда. В Макарьево лучше являться, когда подсохнет, дорог тут отродясь не было. Игумен спустился с лесов, поддерживаемый молодым послушником. Подошел князь, весь в грязи, сердитый. Да и у Корнилия руки в глине.

— Как тебе, князь, нравится? — вытирая их о рясу, спросил он у Грузинского и указал пальцем на недостроенные стены церкви и колокольни.

— Что тут понравится, пока одна грязь да сутолока, — раздраженно сказал Грузинский.

Мимо них вереницей двигались носильщики кирпичей, то и дело покрикивая:

— Посторонись! Мешаешь!

За этим с любопытством наблюдал артельщик. Низенького роста, со взлохмаченной головой невзрачный человек. А вот глаза его за людьми пристально следили, словно веретена, острые, подвижные. Заприметив что-то неладное в цепи рабочих, поднявшихся с грузом кирпича на леса, неожиданно крикнул высоким голосом:

— Эге-гей, держите!..

Один из носильщиков со своей корзиной споткнулся, перегнулся через перила и упал вниз. Хорошо, что вовремя успел сбросить поклажу с плеч.

Корнилий накинулся на потерпевшего:

— У, нечистая сила, ослеп совсем, что ли? Где глаза твои были?

Парень, с трудом поднимаясь с земли, повернулся в сторону игумена, прошипел:

— Вставай вместо меня, узнаешь!

Корнилий посохом изо всей силы ударил носильщика и накинулся на подошедшего артельщика:

— Где ты нашел такого бунтаря? Чтоб духу его здесь не было!

— Игумен, и так рук не хватает, никто на тебя даром не хочет работать. Вчера двое сбежали. — Аспин тоже едва сдерживал гнев. — К тому же несправедлив ты к бедняге. Это крепления лесов не выдержали, вот носильщик и упал.

Перед Корнилием поставили побледневшего, испуганного плотника.

— Леса ты ставил, да? — игумен с головы до ног оглядел его, словно изъян выискивал.

— Я, игумен.

— Пошто не следил, как их крепили?

— За всеми разве уследишь? — тот в испуге попятился.

— Эй, полицейский! — крикнул игумен. — Под замок его, пусть посидит в темной с крысами, поумнеет.

Плотник умоляюще поглядел на артельщика — тот от него смущенно отвернулся.

— Ладно, Егор Александрович, потешились с дураками. Пойдем-ка в мои хоромы греться. — И, подняв повыше полы рясы, игумен пошагал со стройки, не оглядываясь на князя.

В келии их ждал обильно накрытый стол. Был даже жбанчик с виноградным красным вином. Корнилий принялся жаловаться на владыку Вениамина: с монастыря требует великие подати, говорит: «Христос велел делиться!»

— Денежками ему плати, хлебушком и людской силушкой… Целую зиму наши монахи храм подымали в нижегородском кремле.

— И у меня с губернским начальством нелады, — раскрыл свою душу и князь. — Руновский прислал мне письмецо, где стращает судом великим. Беглых, дескать, много собрал… Что я, виноват что ли, раз бегут от хозяев? Лысково — мешок денежный, село надежное. Рабочих рук не хватает. Не стану их привечать — разбойничать пойдут по дорогам…

— И то верно, князюшка! Господь тебе поможет, и все встанет на свое место, — поддержал собеседника Корнилий.

— Мною привезенный язычник у тебя живет? — наливая в чай вино, спросил Грузинский.

— Куда он денется! — встрепенулся игумен. — Кузьму Алексеева в храм божий водим, пред иконами на колени ставим, чтоб прощения у Господа просил.

— Покорился аль нет? — раскрыл рот князь. Он этого человека лично дважды в острог отправлял, видел, что железный стержень внутри у него, не согнешь.

— Увы, упорствует! Да куда он денется? Крещеная ведь душа, этот Алексеев, только крест-то у него в груди поперек стоит! Ничего, мы поправим!

Домой Грузинский уехал поздним вечером. Корнилий прикорнул на кровати, думая о том, как обманывал, бывало, свою братию. Монахи усердно копили деньги, добывали разными путями: нищенствовали, неустанно работали, перевозили людей на паромах через Волгу, пошлину за базарные места брали и прочее. Монахи, понятно, думали: всё в казну монастырскую идет. Их игумен — чистейшая душа. А он, Корнилий, много тех денег в Нижнем на золото обменял…

«Господи, прости мя», — вздохнул тяжко игумен. Бог ему все простит, он уверен.

И увидел он сон. Шагает как будто с Кузьмой Алексеевым по берегу Волги, а навстречу монах и говорит им: «Расставайтесь, покуда грехи ваши не приметил Господь». И тогда Корнилий стал оправдываться: «Немножко я помучаю Кузьму, а потом пусть Вениамин возьмет его для допроса». Сказал это и оглянулся на Алексеева, а вместо того — крутой бережок да бьющие в глаза синие волны…

Проснулся Корнилий в горячем поту, а в правом боку — острая боль.

* * *

Мутные и холодные волны могучей реки весной хозяйничали в Лыскове зачастую. Вот и ныне они затопили нижнюю улицу, ближайшую к Волге. По ней плыли бревна, солома, обломки досок и прочий мусор. Люди на лодках и лодочках, на плотах и плотиках, как могли, спасали нажитое.

Стоя на крыльце своего особняка, Строганов ругал управляющего:

— У, морда, ты все мое добро на ветер пустишь! Сколько раз тебе твердил: соль на верхние склады перегрузи! Не послушался, стервец, платить за убыток будешь!

Поднялся бы более громкий скандал, да тут на крыльцо купчиха ястребом вылетела. На ней желтый сарафан и коротенькая дубленка, на ногах такого же цвета сапожки.

— Что толку в вашей ругани, балбесы! Пока вы тут глотки дерете — остальное потонет. Ступай, — повернулась она к управляющему, — бери мужиков и спасай, что еще можно!

Жигарев тут же повернулся и побежал в сторону амбаров, где суетились работники. У Силантия Дмитриевича в груди захолонуло, разлилось приятное тепло. Славная женка у него, что ни говори. Всегда его спасает! Мимо ее острых, строгих глаз и соринка не проскочит. Только по одним лысковским конторам за день по пятьдесят раз сто слуг проходят. Каждому надо дать дело, проверить результат, каждого накормить-напоить, все ссоры-раздоры уладить. Самолюбивая купчиха крепко держала ключниц, конюхов, приказчиков. Сама нанимала бурлаков — их лямки примеряла…

Орина Семеновна четко знала, что у нее в сусеках и амбарах лежит. Знала, куда залежалую муку сбыть. Снегом и льдом вовремя набивала погреба, где держала коровье масло, творог, сыр. Если что прокисало и портилось, то и тут по-хозяйски поступала — раздавала монастырям и нищим.

Регулярно пересчитывала кадушки, которые были переполнены квашеной капустой, солеными арбузами и рыбой. Лично перебирала сухие груши, сливу, малину, изюм, орехи, свежие яблоки, репу, редиску, лук, чеснок. И в винный погреб залезала даже — как там винцо, не прокисло?

Сейчас, отчитав двух драчливых петухов — мужа и любовника, поспешила в амбары, где хранились шкуры всякие: беличьи, куньи, лисьи, ондатровые, медвежьи… всех их поштучно аккуратненько подсчитала, записала в отдельную амбарную книгу. Убедившись, что все в порядке, поспешила дальше. Рыболовам наказала, чтоб сети и неводы опускали в реку — в половодье рыба у берега плавает. Затем пошла понаведать рыбные погреба. Там кипела работа. Десяток могучих парней выкатывали огромные бочки с селедкой. Работницы, которым она «топила» вчера «березовую баньку», вешали под навесом на мочальных веревках лещей, тарань и множество другой речной мелкой рыбы для засушки.

Мужа своего Орина Семеновна до домашних дел не допускала, все держала в своих руках. Слуг нерадивых заменила, повсюду, где надо, своих людей поставила. Поэтому любое ее распоряжение исполнялось быстро и точно. Орина Семеновна всюду видела выгоду и умела извлечь ее. Вот, к примеру, узнала, что за бортниками, собиравшими мед диких пчел в лесах, принадлежавших Строганову, накопились недоимки. Позвала их, устроила допрос. Бортники стали оправдываться, дескать, в прошлом году меду маловато было, на нынешний год надеются. Каждому потом пришлось по целой кадушке привезти.

Талант жены своей сначала Силантий Дмитриевич недооценивал, не замечал. Но постепенно разобрался, что она умно помогает в его торговых делах. Раньше он редко бывал дома, все в дороге да в разъездах. В этом году зиму он провел в Лыскове. Здоровье подводило, караваны купеческие уже далеко не поведешь. Старость свои кривые ноги подставляла. Вот и оценил деловые качества жены — все обширное домашнее хозяйство содержалось в идеальном порядке и приносило немалый доход.

Теперь вот снова весна, любимое времечко Силантия Дмитриевича. В добрейшем расположении духа поглядывал он, как поднимается Волга, как по ней плыл синий туман, солнце ласкало землю, возрождало новую жизнь. Заглядевшись на бурные воды реки, Строганов не сразу заметил жену. Встала пред ним, отгоняя сердитость и озабоченность с лица, ласково спросила:

— Артамон Петрович-то где?

О связях своего управляющего и собственной жены Строганов слышал, однако виду не подавал — ума хватало.

— Поехал за колесами к новому тарантасу.

— У тебя людей мало, посылаешь за ерундой управляющего?

— Знаешь что… — не выдержал, вспылил купец, — задарма я денег ему не плачу! Раз послал, значит, так и надо… Сколько соли, дьявол, потопил! — купец махнул в сторону амбаров, затопленных водой.

— Ладно уж, пятьдесят мешков всего промокли… Не разоримся… — купчиха принялась успокаивать мужа, взяла его под руку. И тут же ошарашила новостью: — Слышал, Наталья Мефодьевна в Петербург сбежала? Грузинский, сказывают, в бешенстве: жена его бросила…

— Как это бросила? — остолбенел Строганов.

— Вот так! Взяла и уехала…

— А Мефодию Толстому чего теперь с дочерью-то делать? У него у самого жена молодая, строптивая. С падчерицей не уживётся!

— Эко, во дворце графа Толстого можно расположить полк солдат, а уж единственной дочери, чай, местечко найдет. — Орина Семеновна поправила выбившиеся из-под платка волосы и, поводив пухленькими пальчиками по своим чувственным губам, медово молвила: — Дура она, Наталья-то. Молода, глупа. Со старым муженьком-то лучше и спокойнее…

— В самом деле? — улыбнулся во весь рот Строганов.

— Старый конь борозды не испортит, — на губах Орины Семеновны мелькнула таинственная улыбка, похожая на радость.

Купец остался доволен. Распушил свою бороденку, капризным ребенком пропыхтел:

— Князя теперича тоска одолеет. Да и стыд-то какой, сбежала!

— Жди-поджидай, не дождешься, — бесенята блеснули в глазах купчихи. — Князь-то, как перчатки, сам женушек меняет! Еще красивее приведет!

— Верные слова, сердечко мое, очень верные, — согласился Строганов. — В Грузинском бешеная кровушка кипит.

На том и закончился разговор. Орина Семеновна пошла завершать свои дела, купец отправился в терем. Про себя он радовался отъезду Натальи Мефодьевны. За нею, глядишь, и Грузинский отправится в столицу. А тогда он, Строганов, в Лыскове один хозяином останется.

Строганов наполнил свой желудок, а у самого в душе червем сомнение копошилось. Из головы не выходил Жигарев — молодой, красивый, статный мужчина. За последнее время он резко изменился: стал задумчивым, рассеянным. «Может, его совесть мучает? — подумал Силантий Дмитриевич и решил: — Уж я тебя проучу, погоди, будешь знать свое место!»

Перекусив, отправился в кабинет и давай там ходить из угла в угол. Орина Семеновна поставила в кабинете огромный кожаный диван. Силантий Дмитриевич прилег и поискал глазами Псалтырь. Однако книги в кабинете не было. Он, кряхтя, встал и отправился в спальню жены. Орина Семеновна иногда на ночь в Псалтырь заглядывала… Ради крепкого сна, говорит, полезно очень…

«Ага, вон она где!» — любимая книга Силантия Дмитриевича лежала на полке, прибитой над кроватью. Взгляд Силантия Дмитриевича, уже собравшегося было покинуть спальню, упал на спинку стула. Там, помимо платья жены, висела мужская рубашка. Силантий Дмитриевич заревел как раненый бык. В горницу вбежали слуги — горничная хозяйки и стряпуха.

— Чья… это?! — указав дрожащим пальцем на мужскую рубашку, вскричал купец. Лицо у него было багровым, сам дрожал, как в лихорадке. — Чья, я вас спрашиваю, курвы?!

— Да это… гм… Артамона Петровича! — вырвалось испуганно из уст горничной Маши. — Иногда он и кафтанчик свой забывает здесь, когда пьяненький остается ночевать.

— Ночевать?! — еще больше распалился купец. Он уже не кричал, а шипел, как рассерженный гусак.

— Орина Семеновна его частенько приглашает сюда ужинать, — стряпуха попятилась к неприкрытой двери. Маша, закрывшись передником, тихонько скулила. Развернувшиеся события не сулили ей ничего хорошего. Ладно, если только на конюшне выпорют…

Силантий Дмитриевич брезгливо взял со стула двумя пальцами рубашку и кинулся с нею в коридор.

Дрожащие женщины слышали оттуда его вопли, рычание, ругань, а потом и стук топора. Они в ужасе тоже выскочили в коридор. Хозяин прямо на ступеньках лесницы рубил рубаху. От неё остались одни клочья, а он все рубил и рубил. По лицу его струился крупным градом пот, словно не рубашку безвинную уничтожал, а тяжкий грех собственной жены.

* * *

В первых числах апреля деревья были еще без листьев, одни вербы распустились, словно вылупившиеся из скорлупы цыплята. Дрожа на ветру, они ожидали настоящего прихода весны.

И вот в этот момент наступило время веселого половодья. Словно из бочки пьяной брагой вырвалась весна на свет божий. Неустанно щебетали птицы, рокотали ручьи, из разбуженных от зимней спячки озимых вылетали перепела. Волга рвала ледяной свой покров. За три дня она нагромоздила бело-синие горы льдин. Пока эти горы лежали неподвижно, не проявляя своей агрессивности. Собирали силы.

Но вот откуда-то прилетел ветер, на своих невидимых крыльях принес проливной дождь, который стал нещадно бить льды. Ледяные горы заскрипели, задрожали, двинулись, давя друг друга и ударяясь о крутые речные берега. Там, где берег был пологим, бурлящая вода с клокотом устремилась в еще лежащие под снегом овраги и низменности, заполняя и ворочая все на своем пути — дома, деревья, кустарники, стога, мосты и дамбы…

Грузинский собрал людей спасать мельницу. Хоть она была старая, некоторые бревна превратились в труху, но все же денежки в карман князя молола успешно, снабжала мукой все Лысково. Даже из соседних сел привозили сюда зерно на помол. Зачем же терять такое доходное место?..

Собравшиеся у мельничного пруда люди с любопытством и страхом наблюдали, как мощный поток речной воды с огромными льдинами атакует плотину. Словно тысячи дьявольских зубов скрежетали. Вода ударилась о сваи плотины, покачнула ее толстые столбы, те от страшного удара застонали.

— Задвижки, задвижки открывайте! Немедленно! — крикнул мельник Волчара.

Люди, вооруженные ломами и баграми, кинулись всем миром. Мельник опять заорал:

— Куда, сумасшедшие?! Не все сразу, иначе провалите, черти!

Наконец Волчаре удалось наладить работу: одни пыхтели у задвижек, другие раскалывали у плотины лед. Волчара показывал, как надо действовать, сам орудовал то багром, то ломом. Половодье словно испугалось бородачей — оцепенело. Вода встала. Он ночных ли заморозков то было, или Волга новые силы копила? На другой день льды снова стали атаковать плотину, грызли ее безжалостно. Та скрипела, стонала раненым медведем, но пока сдерживала напор воды.

Подшучивая над мужиками, Грузинский мысленно подсчитывал свои убытки в случае разрушения мельницы. Что ж, одно утешало: само спасение ему ничего не стоит. Полсотни мужиков, дежуривших сейчас на мельнице, трудились бесплатно. Это были те беглые, которых он прятал в лесном бараке. Правда, делать это становится все опаснее и опаснее. Вон Руновскому уже донесли, а губернатор и государю, если надо, доложит…

Были, наконец, открыты ворота плотины. Вода устремилась через них. Льды ударились об опорные столбы, но пробиться меж них не смогли. Люди не знали, что дальше делать, как быть. Князь поднялся на плотину, прошелся по ней взад-вперед, соображая, что еще можно предпринять. Столбы крепко держали стальные тросы. Если б не они, плотину давно бы снесло.

Наверху было холодно. Дул резкий, пронизывающий ветер. Промокшие сапоги мгновенно примерзли к ледяным настилам, противно скрипевшим под его грузным телом. Грузинский смотрел на буйство природы и ему уже казалось, что всю свою сознательную жизнь он боролся вот с такой же необузданной силой. Длинная у него была жизнь… Задумавшись, Грузинский поглядел на Волгу. Над бесконечной водой плыл туман. Из него, выступая крутыми боками, плыли в сторону мельницы гряды ледяных гор. На том берегу реки, крашенным в луковой шелухе яйцом, сверкала маковка Успенского собора Макарьевского монастыря.

До ушей князя донеслась песня. В селе, неподалеку, играли на гармони и пьяный мужской голос хрипел:

На тебя рукою

Нынче я махну,

Выйду я на Волгу,

Сердцем отдохну!

— Ну погоди у меня, бездельник! — проскрипел Егор Александрович. — Раб презренный, а сам о воле думает… В такое время в трактире гуляет! Эй, там…

Он хотел послать кого-нибудь сбегать в село, привести гуляющих. Уж он покажет им волю! Здесь все его: и земля, и леса, и люди… Махнул рукой — и пошатнулся. В глазах потемнело, небо и вода поменялись местами.

Волчара, заметив худое, битой собачонкой затявкал:

— Князь па-да-ет!..

На плотину бросилось несколько мужиков. Грузинского подняли на руки, перенесли к костру, постелив зипун. Князь долго лежал, опрокинутый навзничь, пока не пришел в сознание. Промерзли ноги, видимо, от того и очнулся. Волчара обрадовался, засуетился возле хозяина, разул его и закутал ноги чьим-то полушубком.

Мужики баграми толкали льдины, раскалывали их топорами и ломами. Друг друга меняя, то и дело подходили к костру, из бочки черпали водку, которую сюда заранее приказал привезти Грузинский, жадно пили, утирали бороды рукавами и снова шли к плотине. Вот все работники собрались на ней, о чем-то спорили, перебранивались, показывали в сторону реки. Заметно было даже издали, что все уже изрядно хмельны, делай с ними что угодно.

«Все до одного собрались, пора начинать», — пронеслось в голове князя. Он поглядел на Волчару, который караулил его отдых, скривив губы, усмехнулся:

— Ну как там Ксения?

— Ты о моей жене спрашиваешь, барин? — радость Волчары словно шилом прокололи.

— Эка… о ком же… Недавно к себе на ночевку ее брал… — Помнишь, чай? — Волчара, отвернувшись, молчал. Грузинский не обращал на это внимание. — Налей-ка мне!

Волчара принес ковш водки. Грузинский выпил, закусил соленым огурцом и опять за свое:

— Как, удивляюсь, с тобою Ксения мается? А? Без любви живет…

— Да ничего. Пироги пшеничные кушает. Слава богу, мельница под моей рукою…

Князь словно кнутом хлопнул:

— Иди, дурак, разруби железные узлы!

— Какие… узлы? — Волчара в страхе попятился.

— Тросы разруби, понял?! — И видя, что мельник стоит в оцепенении, крикнул:

— Делай что тебе говорят, клоп вонючий!

Волчара схватил топор и бросился на плотину. С зипуна его и сапог текла вода. Но он не чувствовал холода. Могучим взмахом ударил по правой опоре. Срубился со звоном железный узел. Он прошел к левой и там перерубил трос. Стропила, которые держали основание моста, скрипнули, и плотина под напором воды вместе с мужиками, в том числе и Волчарой, рухнула вниз, в крутящуюся воду. Князь видел, как одна из льдин, величиною с дом, перевернулась и подняла вверх чей-то серенький зипун. Из-под другой, такой же серебряной и массивной, поднялись и мелькнули в воздухе желтые лапти. Грузинский отвернулся и стал не спеша обуваться.

* * *

Под вечер, когда разъехались последние подводы с товаром, Гераська Кучаев закрыл амбар и отправился прогуляться по лесу. Только там, в лесу, у него рассеивались тревожные мысли. Гераське было о чем переживать — в последнее время Строганов точил на него зуб. Два месяца продержал его в кутузке, грозил, что отберет у него амбар, да за него заступилась хозяйка, Орина Семеновна. Видимо, не забыла она зимний день, проведенный с ним. Она недавно опять звала его в гости, да Гераська не пошел. У него есть Катенька Уварова, на которой нынешней осенью собирался жениться.

Гераська взобрался на крутой волжский берег. Грудь его переполнилась бесконечной радостью. Перед ним во всем своем величии раскрылась великая река. Переливающиеся на солнце теплые воды, казалось, сошлись с небом. По реке плыли лодки, баржи. Хотелось смотреть и смотреть на эту картину завороженно, не двигаясь с места.

Надышавшись речным простором, Гераська поспешил к лесному озеру, куда каждой зимой они с Вавилой ходили на рыбалку. Вырубят прорубь, опустят в нее свои удочки с наживкой — и только успевай вытаскивать жирных, увесистых карасей.

Еле заметная тропинка шла через лес. Щебетали птицы, по веткам прыгали белки. Майский лес был полон жизни. Гераська радовался красоте природы и вспоминал поучения своего односельчанина Кузьмы Алексеева: «В мире все устроено Верепазом мудро: живое борется за себя, добывает лучшее место под солнцем. За себя надо и нам бороться, иначе нас всегда будут давить, приятель!». Но как встанешь против Строганова или князя Грузинского, когда сам крепостной? В руках у богатых деньги и власть. Вон, на охоте, Гераська заступился за друга Вавилу, купец его так бил, пока не устал.

Да и с самим Кузьмою происходит то же самое. За спасение эрзянских богов его держат до сих пор в монастырской келии, под замком. Сколько раз Гераська ходил узника понаведать — монахи прогоняли его.

Размышляя, Гераська и не заметил даже, как наткнулся на ту избушку на курьих ножках, где он уже однажды побывал. Сухой рогожою она покрыта, из трубы вьется желтоватый дымок, раскрытая дверь висит на одной петле. Вокруг избушки низенький ивовый плетень, на кольях которого висят лосиные рога и ребра диких кабанов.

Гераська уже хотел повернуться и уйти, как тут лицом к лицу встретился с хозяйкой. Ворожея, которой опасалось все Лысково, глядела пристально в его сторону из своего огорода.

— Дорог тебе не хватает на белом свете, молодец? По оврагам да лесам рыщешь! От нечего делать то монахи меня тревожат, то такие, как ты, бездельники. Дочку Уварова ищешь? Катерину? — сердито говорила ему старуха.

— О каких монахах это ты, баба Тася? — постарался увести разговор о любимой девушке Гераська. Он и без ворожеи знал, где искать Катю, — она помогает отцу мочить лен.

— Вчера поджогом пугали, чай, меня. Что за божьи люди пошли — от злобы с ног валятся?!.

Гаврила понял, что к старухе наведывались монахи Гавриил и Айседор. Недавно он сам их в лесу с лопатами видел. «Наверно, клад ищут», — посмеялся еще тогда он над ними. Так и старухе сказал, чтоб успокоить ее. Ворожея подошла поближе и, озираясь, шепотом сказала:

— Увар Федулов, тятенька твоей зазнобушки, тоже поляны копает. Да деньги не хмель — в лесу не растут.

Гераська признался старухе, смеясь, что и он за денежкой не прочь был податься, только не знает, куда?

Старуха оперлась о свою клюку — убогая спина ее еще более согнулась и стала похожа на колодезный журавль. Нос заострился, руки сухие, костлявые, жилистые. Грязное рубище на ней словно перья растрепанной вороны. Глядела на Гераську, перекосив улыбкой впалый рот, и от удовольствия даже губами причмокивала: молод, силен, свеж… Но больше всего понравился ей красивый ремешок на рубашке парня — сыромятный, с кисточками.

Он неожиданно напомнил одно событие из ее молодости. Однажды она на заре отправилась в лес по велению матери, известной в округе знахарки, собирать разные травы. К полудню, уставшая и голодная, Тася поняла, что заблудилась. Как учила матушка, она забралась на вершину высокого дуба, чтобы оглядеться и найти дорогу.

Когда быстрой и проворной белкой Тася поднялась на верх дерева, перед нею раскинулась невиданная красота — безбрежное зеленое море до самого конца земли. Ни дорог, ни тропинок она не увидела, зато на соседней полянке, у такого же высокого дуба, заметила двух незнакомых мужчин. Они привязали к дереву фыркающих лошадей. Один из них, молодой ловкач, скинул с себя поддевку и остался в рубахе, подпоясанной кожаным желтым ремешком с кисточками. Мужчины стали торопливо рыть яму.

Руки у Таси стали дрожать мелко-мелко. Как тут не испугаться — у темных людей и дела темные… Убьют еще!.. Она затаилась. Яму вырыли, принесли и опустили в нее какой-то мешок. Затем завалили той же землею, собрали сухой хворост, и накрыли её. Двинулись к лошадям. Тут хозяин ремешка выхватил нож и воткнул напарнику промеж лопаток. После этого стал рыть свежую яму. Когда та была готова, взял убитого за ноги и поволок к ней. Поспешно завалил землей, сел на одну лошадь, другую взял за поводья и скрылся в лесу.

Таисья слезла с вершины дуба — и бегом куда глаза глядят. Вскоре вышла на дорогу в село. Даже матери не рассказала об увиденном, промолчала. Прошла-пробежала долгая жизнь, Таисья превратилась в дряхлую старуху. Прошлое ушло безвозвратно. Многое забылось, кануло в Лету. Но ремешок Гераськи напомнил ей про то давнее событие. Богатых она никогда не любила, считала, что деньги приносят несчастье. Только поэтому на Гераську и накинулась с яростью:

— Эх ты, нечисть лесная! Зачем тебе деньги? Иль жить надоело?

Гераська не понял, что хотела сказать этим ворожея, и беспечно рассмеялся:

— Богатство, бабка Таисья, еще никому не помешало!

Старуха задумалась, но ненадолго. Вскоре она подняла голову и, опираясь на клюку, двинулась в лес, в ту сторону, откуда было слышно журчание родника. Уходя, бросила парню:

— Денежная душа! Загубишь Катеньку… Но, видно, судьба… Идем со мной…

Пройдя с полверсты, старуха остановилась. Вокруг них была целая поляна трухлявых пней. Но она знала: именно здесь стоял тот дуб, с которого она заметила двух мужчин и наблюдала то убийство. Дуб тот однажды сразило молнией, затем он высох. Пока ворожея прикидывала в уме, где точно то место, Гераська ходил меж пней. И тут он наткнулся на свежую яму. «Не дядя Увар здесь побывал?» — промелькнуло у него в мозгу.

— Кости-то человеческие Увар Федулов в этом самом месте нашел, а? — обратился он к знахарке.

— О каких костях ты болтаешь, парень? — встрепенулась та и торопливо засеменила вперед, клюкой что-то нащупывая в траве.

— Яму копать вот где будешь. Тут клад! — бабка ткнула клюкой в густые кусты орешника.

Сердце Гераськи ёкнуло. Не верилось, что его ожидает богатство. Но вспомнив, о чем в прошлом году в трактире таинственно, почти с испугом говорил ему монах Гавриил, прошептал:

— От дуба двадцать пять шагов надо отмерить…

Старуха была туговата на ухо, поэтому переспросила сердито:

— Чего это ты мяукаешь, словно кот блудливый?..

Гераська замолк. Стоял, как вкопанный. Зачем напрасно тратить слова, сначала надо все рассчитать. Прикинул, откуда восходит луна и, не проронив ни слова, бросился в сторону родника, что журчал неподалеку от орешника. Когда от трухлявого пня дубового, от огромной, муравьиной кучи он отмерил двадцать пять шагов, попал в те же кусты, на которые показала старуха. Вернулся к ней, взволнованно сообщил:

— Макарьевский нынешный келарь, который тебе поджогом угрожает, один раз по пьянке проболтался о кладе. Его дедушка, говорил, очень много денег накопил, служа у Емельки Пугачева. Припрятал будто в нашем лесу. Вот Гавриил всю жизнь и ищет — не найдет никак, весь лес изрыл.

Старуха слушала его и кивала головой, словно историю эту давно знала. Но Гераська ничего не заметил, все его мысли были о кладе. Он думал, чего купит, когда отыщет его. Конечно, первым делом — добрых рысаков и дорогую сбрую. Высокий дом поставит, Катюшу хозяйкой в нем сделает! Сладкие мысли его прервал шамкающий голос старухи:

— Сюда в полночь явишься, когда все Лысково заснет глубоким сном. Людские глаза завистливые, парень!

В самом деле… Про себя Гераська помышлял уже взять с собой Вавилу, но старуха права: порой и самый верный друг за копейку продаст.

Ворожея глядела на него задумчиво, с грустью. Парень он молодой, сильный, да родился крепостным. Для чего денежное место только ему показала? Сумеет ли он с деньгами стать свободным и счастливым? Бывает, и сказка былью становится… Всю жизнь Гераська с Екатериной будут ее вспоминать с благодарностью. Катя — чистая душа — заходит к ней, отшельнице, не брезгует старухой. Молодые достойны лучшей доли, и жизнь у них впереди длинная-предлинная.

* * *

Весь день Гераська места себе не находил. Каждый спрашивал его, что с ним происходит, но он молча отворачивался и уходил. В лес поздним вечером он двинулся через околицу, сделав огромный крюк. В руке нес небольшую плетеную корзиночку и лопату с коротким черенком. Дошел до места — сердце его задрожало: ночь пугала темными тучами. Ни щебета птиц, ни шелеста листвы. Парень долго искал нужный ему куст. Но вот нашел и немного успокоился. Вспомнился дядя Увар, отец Катерины, его рассказы о лесной нечисти, о проделках Вирявы, лесной богини. Он поежился и подумал: а что, если ворожея насмехаться над ним удумала? На всякий случай Гераська перекрестился и, отмерив в длину два шага и в ширину один шаг, стал копать. Шуршали камешки, земля была словно железной. Спина парня взмокла, пришлось снять рубаху. Неожиданно подул сильный ветер, от чего деревья шумно застонали. Гераська остановился перевести дух.

Яма опускалась все ниже и ниже. Вот лопата стукнулась о что-то твердое. И тут сверкнула молния, и пошел настоящий ливень. Пришлось оставить работу и спрятаться под липой. Долго стоял и мок под дождем. Наконец гроза утихла. Опять полез в яму и вскоре извлек оттуда огромный горшок, до краев наполненный монетами. Какие они — золотые, серебряные — в темноте не разберешь. Дрожащими руками пересыпал их в свою корзиночку — та чувствительно оттягивала руку. Что не убралось в плетенку, рассовал по карманам. Оглядываясь по сторонам, двинулся в Лысково, возбужденный и счастливый. Гром погрохатывал где-то вдалеке, небо очищалось, розовел восток, нежными девичьими губами улыбалась утренняя заря.

Когда Гераська дошел до своего барака, совсем рассвело. Вавила уже старательно отбивал косу, бросил приятелю сердито:

— За девкою гоняешься все, петух кривоногий! А работать-то как будешь, не спавши? Иди, лопай, наполняй свой живот и немедленно — за мною… Понял? Клевер надо косить. Жигарев пай нам выделил. А от него, сам знаешь, не отделаешься.

— Что, все уже на сенокос вышли?

— Другие ведь не гуляют по ночам…

Гераська поднялся на чердак, корзину спрятал в трухлявые опилки и тут же заторопился к отцу Катерины. Увар под окошком набивал на кадки железные ободы. Встретил гостя неласково:

— Опять мне сказку пришел рассказывать?

— Не-ет… Дядя Увар, я пришел тебе сказать: я клад нашел! — Парень не скрывал своей радости.

— В могиле, что ли, копался, которую я завалил. Костей залежалых, думаю, лисы не облизали! — рассмеялся бондарь.

Гераська обиделся. Сегодня он чувствовал себя купцом, и впустую молоть языком у него не было никакого желания. Он повернулся и хотел уйти, но Увар остановил его:

— Не ваш ли эрзянский Всевышний свалил золотую гору?

— Смейся, смейся, дядя Увар! Только зятем я тебе все равно буду!

— Катю силою возьмешь — хребет тебе сломаю. Это уже точно!

— Ладно, я пошел, — Гераська как будто и не услышал угрозы. — Говоришь, золотую гору?.. Ха-ха-ха!

Высоко и гордо подняв голову, Гераська шел, как барин. Что ни говори, а богатство человека меняет!

* * *

Кузьма лежал на скамье в своей келии и думал о доме, о близких ему людях, сожалея в душе, что причиняет им столько горя. Ведь царевы псы и их не оставят в покое, загрызут…

Одиночество узника нарушил келарь.

— Пророк эрзянский, тебя сам Строганов Силантий Дмитриевич в гости зовет, — объявил Гавриил. — Игумену так и сказал: «С глазу на глаз хочу с ним потолковать». Купца ведь ты знаешь, неправда ли?

— Правда, знаю. Я у него работал, — холодно ответил Кузьма.

Перед его глазами еще стоял сын Николка. Кузьма лишь сегодня подумал: жизнь сына сломана только из-за него, Кузьмы. Женился бы сейчас на Уленьке Козловой, вон у них любовь какая была! А что теперь? Николке — солдатчина, Уленьке — нелюбимый богатый муж. Уж Григорий-то об этом позаботится…

— Ну чего? Идешь, что ли? — отвлек его от мыслей келарь.

Кузьма подпоясал рубаху, застегнул косоворотку и хотел было уже последовать за Гавриилом, но тот, обернувшись, строго сказал:

— Смотри! У купца дёгтем нас не мажь. Понял?

Кузьма усмехнулся: ишь, боятся его слов!

На улице ждали два полицейских. Молоденькие, совсем мальчишки, над губами пушок цыплячий.

— Глядите, во время его назад доставьте! Не сердите игумена нашего! — учил Гавриил парнишек уму-разуму.

На берегу Волги долго ожидали парома. Наконец он пришел на их сторону. Посередине парома лежали четыре трупа. Как объяснил паромщик, мужики запутались в сетях и захлебнулись.

«Не к добру это», — подумал Кузьма и стал с подозрением всматриваться в сторону Лыскова, словно река могла что-то поведать ему об утопленниках. Но Волга равнодушно гоняла свои волны, они с плеском и шлепками ударялись о края парома, и ничего в этих звуках не разобрать.

Утопленников наконец погрузили на телегу и увезли. Паром отчалил. Темная вода кружила вокруг и будоражила разум. Кузьма вспомнил о встрече в соборе. Филипп Савельев сообщил ему о всех сельских новостях: в Рашлейке родник вычистили, Репештя не сгорела, лишь почернели стволы дубов. Но ничего, весною они снова зазеленеют, оденутся в новую листву и будут красивее, чем раньше. Плохо то, что люди перестали ходить на старое кладбище — боялись. Матрена рассказывала о семье, где все идет по-прежнему: Зерка с Любашей ткут холсты, а ее саму Козлов гоняет сучкорубом в лес.

«Успокаивают, конечно, меня, — плывя по Волге, думал Кузьма. — Думают, мне от этой полуправды легче будет…» И опять чувство вины нахлынуло и потревожило сердце. До самых хором Строганова он винил себя и ругал.

Купец стоял у ворот. Его поджидал? Кузьма удивился, но виду не подал.

— Говорил я тебе и много раз говорил: останься приказчиком, в обиду не дам. Ан нет, не послушал меня, пошел дорогою еретиков. Все вы, мордва, такие, — слово-то выкрикните, когда же надо драться, то на других надеетесь. Да ладно, чего теперь тебя учить!.. Лучше скажи, как там, в монастыре-то, житуха твоя, голодом не морят?

Несмотря на теплый солнечный день, на Строганове был черный суконный сюртук, застегнутый на все пуговицы, и такие же штаны. Полицейских он обвел тяжелым сердитым взглядом, и те поспешно удалились, оставив их одних.

Сначала Силантий Дмитриевич завел Кузьму в свою молельную избушку. В церковь он не хаживал, молился в одиночестве. Избушка внутри вся была обставлена иконами — большими и маленькими. В подсвечнике горели две толстые парафиновые свечи, мерцали, подмигивая и потрескивая, лампадные огоньки у иконостаса, перед которым стоял бархатом накрытый аналой. Пахло воском, ладаном и смолою.

Перед иконой купец помолился, шепча «Отче наш», потом опустился на колени. Крестился двумя перстами, широко, размашисто. Встал. Достал с киота толстую книгу, откашлявшись в кулак, сказал:

— Вот это прочтешь. И всю дурь свою позабудешь, поверь.

— Я «Ветхий завет» уже четыре раза читал, — сказал Кузьма.

Купец удивился и озадаченно посмотрел на гостя. Ничего на это не ответил, только задышал тяжелее, с перерывами — купец страдал удушливой астмой. Книгу положил на место.

Затем пошли в хоромы. Дом был двухэтажный. Кузьме очень понравился пол из широких досок, он выкрашен коричневой краской и натерт воском, от чего блестел, как пасхальное яйцо. Шкафы — из мореного дуба, вдоль стен расставлены разноцветные, обитые сафьяном сундуки. Купец открыл один из них. Там лежали книги. Купец взял в руки одну, похвалился:

— Вот эту прислали мне из Александро-Невской лавры. Тамошний архимандрит Серафим написал, «Русская душа» называется. Сам Серафим по рождению своему наш, арзамасский, полурусский, полумордвин. — Купец надел очки, отыскал знакомое место в книге, принялся читать: «Русскую землю накрыла зловещая тьма: все святые дела приостановлены. Теперь многие наши пастыри — еретики, хоть об этом и стыдно говорить. Тех людей, которые работают во имя пользы нашего государства, правители не любят. Везде и повсюду на руководящих постах немцы да шведы, кои копят богатство лишь для себя…»

Гладким холеным пальцем купец ткнул в другую страницу, тоном, не терпящим возражений, сказал:

— Прочти-ка, Кузьма Алексеевич, вот это. О нашем государе здесь сказано, о его проделках злых…

Алексеев пристальным взглядом прошелся по буквам, словно ища те самые «злые проделки». Строганов же потерял интерес к чтению, потянул гостя в другую горницу. Она была поменьше и к тому же — неубранная, видимо, туда редко кто заходит. В середине — маленький столик, на нем стеклянная чернильница с чернилами, гусиные остроотточенные перья и костяные счеты. Рядом два раскрытых мешочка, в одном виднелись медные, в другом — серебряные монеты.

— Здесь все мои радости! — добродушно рассмеялся Строганов. И тут же добавил: — А теперь пойдем-ка откушаем, у меня живот подвело, урчит да урчит… У меня, Кузьма Алексеевич, капитальчик-то был с ноготочек, — рассказывал за столом Строганов. — Отец мне денег немного оставил, очень немного. Своим трудом да умом приумножил состояние. Где в голоде, где в холоде, а где и не спамши вовсе. В пору молодости, считай, все время в дороге бывал, в тарантасе. Там и спал, и ел. Просто так огромные деньги не скопить бы мне.

Хотел дальше рассказать о своем житье-бытье, да обнаружил какой-то непорядок на столе, сердито крикнул кухарку и велел ей принести сахару. Та принесла целую чашку сахарных головок. Купец ножом расколол один кусок надвое и, отправив большой осколок себе в рот, причмокивая, продолжил:

— Князья столичные, Кузьма Алексеевич, лодыри из лодырей. Право слово! Вкусно жрут, до полдня дрыхнут. Палец о палец не ударят, проклятые! В собственных хоромах театры пооткрывали, с крепостными девками спектакли разные играют. А там — объятия, поцелуи, хиханьки-хаханьки. Тьфу! И не стыдятся ведь. Денежки бы свои мне отдали — я бы Россию всяким добром напичкал! В нашем государстве купеческое дело тяжело поставить — все и вся в руках у знати. У вашего мужика-пахаря как не водились денежки, так никогда и не будут водиться. В карман, если и попадет ломаный грош, и тот от барина своего в землю зароет. Бывало пойду я по селам товары скупать — обманывай, сколь хошь: за полцены тебе лен свой продаст, зерно, мясо, масло. А уж денег у него под проценты не проси, в жизнь не отдаст…

Строганов допил свой чай, блюдце перевернул вверх дном и начал совсем о другом, теперь уже пристально глядя в глаза Кузьме:

— За что, скажи мне прямо, язычник, ты любишь своего языческого Бога, а?

— Он призывает возрождать истинную веру, эрзянскую. А когда наши молитвы дойдут до Мельседей Верепаза, ударят двенадцать громов и на землю сойдет Давид и сонмы ангелов. После этого на земле останутся только те, кто будет исповедовать мордовскую веру, принимать наши законы…

— Эрзянские ваши законы, выходит, самые лучшие? — скривил в усмешке рот Строганов. — Ну и придумал!.. И чего же вы хотите со своим Богом? Богатства? Денег?

— Нет, свободы и братства. Мы, земные жители, все едины. Нас разъединяют лишь деньги и чины.

— Тогда что? Я, знаменитый купец, и ты, нищий, братья, по-твоему? — в глазах купца вспыхнула злость.

— Кем бы мы не были здесь, все будем на том свете одним судьей судимы, — не отступал Кузьма.

— Не знаю, как на том свете, а на этом судья только тебя ожидает, — прошипел Строганов с яростью. — Завтра тебя в Нижний заберут, там с тобою чаи не будут распивать! Там прокуроры, надзиратели, палачи. Ох, брат, очень я тебе не завидую!

— В острог посадите? Каленым железом начнется пытать?.. Только и можете, что душить… Зря только время на меня тратили, Силантий Дмитриевич, да хлеб-соль переводили…

Кузьма встал из-за стола, низко поклонился купцу в пояс.

На улице его поджидали те же полицейские.

* * *

И вот Кузьма Алексеев плывет на той же барже по Волге. Два его охранника прилегли на чем-то наполненных мешках. Куда арестант убежит? Можно и поспать. Кузьма же сидел на корме и вспоминал, на реку глядя, о том, как работал на Волге грузчиком, был приказчиком у купца Строганова. Он хорошо знает великую реку: какой глубины она, каков ее характер, какие волны поднимает в сильный ветер, как сверкают, переливаются ее воды…

Он видел, как она работает: качает, крутит, ворочает мельницы, кормит рыбою, поит поля и огороды. Она — вольная и широкая, течет и течет, остановок не знает, а за это ничего не спрашивает. Трудяга! За всю многовековую жизнь она перевидала и пережила много. В думах своих молчаливых она держит то мгновение, когда первый человек вошел в нее. С того времени много воды утекло, улетели годы, тысячелетия, подобно быстрокрылым птицам. Над нею и теперь то же небо. Да и сама та же, что и в древние времена. Ну, может быть, течение ее немного изменилось, и светлые воды немного замутились. Жители вдоль ее берегов научились ловить рыбу и добывать огонь. И очень часто Волга протекала сквозь горящие леса, дрожащими волнами глядела, как трещали пылающие вековые дубы и сосны. Дивилась Волга, почему люди не умеют ладить друг с другом, почему добро оплачивают злом.

Река словно человеческая дорога. Однако человеческая жизнь коротка. Речной же конец никому не отыскать: волжские воды сливаются с другими реками, а потом теряются в каспийских волнах. И еще: река свободна. Никто не может повелевать ею. А человек — другое дело. Человек — раб. Вот как сейчас он, Кузьма. Не по своей же воле он сейчас на этой барже… Не по своей воле вон там, вдоль берега, шагают в упряжке бурлаки. До слуха Кузьмы доносилась их песня:

Эх, к обеду, эх, к обеду,

Говорю, когда на старый двор,

Ох, родная, мать родная,

Тучка белая взойдет,

Вот тогда-то, дорогая,

Я скажу тебе, скажу

Средь бела дня:

«Белой тканью

Рост измерит мне она,

Белой тканью

Принакроет и меня…»

Бурлаки, тащившие тяжелую груженую баржу, шли понуро, опустив взлохмаченные головы и мокрые бороды. Одни в лаптях, у других на ногах — поношенные, видавшие виды сапоги, последний, одетый в рясу, тянул лямку совсем босиком. Лямка накинута на плечи, длинная, веревочная, грубая и отяжелевшая от воды. Двигались бурлаки, делая шаг одновременно, подавшись всем телом вперед.

Скорее всего, они — двадцать беглых крепостных, а двадцать первый — беглый монах из раскольничьего монастыря. Прежняя жизнь была, знать, еще более печальной и горькой, если тянуть баржу нанялись.

Голос монаха хриплый. Он начинал песню, за ним подхватывали слова одни и те же его товарищи:

…И тогда скажу:

Белой тканью

Принакроет и меня!..

Плыла баржа — проплывала песня. Качая волны, плыла красавица Волга. Кузьма Алексеев думал о своих родных, об этих бурлаках, о всех людях, которые страдали и маялись. Вся Россия страдала и плакала.

Каменное счастье

Правый берег реки Теши высокий и обрывистый. Если с него посмотреть вниз, голова закружится. К тому же обрыв гол, — ни веточки, ни травинки на его глине не растет.

На краю обрыва трое. Страшась глядеть вниз, пытаются найти спуск.

— Где-то вон там, где дикие камни, — тяжело дыша, показал рукою на противоположный берег Зосим, — и тропинка имеется. Только где она?..

Стоящая подле него женщина лет сорока в сердцах воскликнула:

— Да вон она — ящерицей изгибается!..

Там, где речка делала поворот, по берегу вилась едва приметная тропинка.

Зосим поправил висевшую за спиной котомку, двинулся первым. Тропинку словно золотинками присыпали — под ногами хрустели желтый песок и мелкие камушки. Зосим спускался осторожно, руками держась за стены обрыва. Дошел до середины, прокричал своим единоверцам:

— Идите, только осторожно!

Через Тешу здесь был сооружен мост, вернее переход. В илистое дно реки кто-то вбил дубовые столбы. Так крепко те были вбиты — будто целый полк солдат здесь круглый год работал. От столба к столбу кое-где положены полусгнившие доски-горбыли. Пришлось пришельцам попотеть, пока переправились через реку. Благо, та не широка, и не глубока…

На том берегу реки наткнулись на каменоломни. Зосим чувствовал тревогу: все вокруг было чужим и непонятным. Но что делать? Сам сюда шел, никто не погонял насильно! Да двух товарищей привел — Тимофея Лаптя, приятеля по Оранскому монастырю, да Алену Воронцову с Кужодонского кордона, которой четыре года назад за троеперстное крещение Гермоген отрубил ей три пальца и из родного села выдворил. Теперь все они втроем бездомные. Идут искать тепленькое местечко для жизни. Да найдут ли? Забрели в глушь, кругом только звери дикие. И тут, в подтверждение этому, позади них послышалось что-то похожее на рычание. Перед каменоломнями стояло лесное страшилище, а не человек. Лицо обросло густой щетиною, вместо одежды у него — шкуры, лохмотья, сам он ростом с высокий столб. В правой руке его был топор, в левой — дубина.

«Может, это тот самый старец, к которому за благословением приходят?» — подумал Зосим. Нет, он не испугался, его мучила досада: зачем надо было идти столько верст по бездорожью, чтобы отыскать место, где можно найти успокоение для своей души? От этой мысли Зосим разозлился и крикнул на старца:

— Ты медведем на нас не бросайся! Ты дорогу нам покажи!

И тут он признал в старце Антона Изюмова, с которым вместе в войске Пугачева воевали под командой атамана Осипова. Тогда они были молодыми, теперь постарели-поседели, обросли и оба — в лохмотьях. Зосим выхватил ружье, направил на лесного жителя.

— Не испугаешь, говорю, не из глины слепленный!..

И молча двинулся вперед. Оба его путника — за ним. Стены каменоломни, к их большому удивлению, были сухими и теплыми. Вскоре непрошенные гости увидели мерцающий огонек. Старец привел их в большую пещеру. Сам, как привидение, сел на скамейку, что-то бормоча себе под нос. На стене пещеры висели пучки разных трав, а на задней, в каменных нишах, стояли иконы. Против иконы Христа Спасителя мерцала лампадка.

— Узнал меня, Антошка? — оглядевшись, обратился Зосим к хозяину пещеры.

Тот поднял лохматую седую голову, глаза забегали туда-сюда. К нему давненько не обращались по имени. Его здесь никто не знал. И тут он, заикаясь, произнес:

— Господи боже, не во сне ли это? Зосим, ты? Козлов?..

— Я, Антошка, я. Это не сон, дружище, это — судьба!

— Какие дороги тебя сюда привели? — все еще не верил своим глазам отшельник.

— Про то долго рассказывать, брат, — Зосим с облегчением вздохнул: опасности нет, бояться нечего. — Сначала разреши раздеться и умыться, потом уж расспрашивай.

Отшельник стал хлопотать: разжег костер, подвесил над ним котелок с водой.

Зосим познакомил его с товарищами. По лицу старика покатились слезы. Тридцать лет он живет в одиночестве, не считая случайных встреч с охотниками или рыбаками в низовье реки. Забирать его пришли или облегчить тяжелейшую судьбу его?

Зосим знал, что родился Антон в богатой семье. В подмосковном имении Изюмовы держали винный завод и разводили породистых лошадей. Нужды и тягот Антон не знал до поры, до времени. В то лето, когда отец послал его в Петербург продавать рысаков, ему было восемнадцать лет. В его отсутствие по их имению прокатилась разрушительная буря, от молнии загорелся дом. В огне погибли его самые близкие люди: мать с отцом и младшая сестренка.

Вернулся Антон из Петербурга — на месте родительского дома — пепелище. Продал винный завод, лошадей и подался в Улангерский скит, стал там монахом Елизаром.

От скитских жестких обычаев душа его очерствела, а молодость искала выхода. И пошел Елизар по деревням и селам собирать милостыню. Добрался до Яика, где и встретился с атаманом Осиповым. Вступил в его войско. Там познакомился и с Зосимом Козловым. Стали они близкими друзьями. Целый год народные заступники громили помещичьи именья, дрались с царевым войском. А когда за атаманом Осиповым стал гоняться генерал Михельсон и тех, кто служил Емельке Пугачеву, стали беспощадно вешать на столбах, друзья расстались. Зосим двинулся на восток, Антон спрятался в Медвежьем овраге, притаился, дожидаясь светлого, солнечного дня. Но этот день все не наступал. Сторонников Пугачева еще долго ловили по лесам и дорогам, клеймили и отправляли на край света. Антон и сам забыл, кем он был. Все в округе зовут его святым старцем. И теперь уже он не Антон, а Елизар, лечит людей, молится за них, благословляет, как может. Слава о нем разнеслась по всей губернии. Для людей простых он был святым. Сам же он отлично сознавал, что в лесу превратился в обыкновенного дикаря и жестоко страдал от одиночества. И вот теперь, при встрече с Зосимом Козловым, у Елизара слезы катились градом. Эх, судьба, судьба!..

* * *

Третий день живут у Елизара гости. Для них такая жизнь — превеликое счастье. Каменная пещера теплая, пища есть, чего еще надо? Одно плохо — Тимофей то и дело впадал в ярость — после висения на столбе он помешался разумом.

Елизар не был немощным стариком, каким он показался на первый взгляд. На лице его сияла доброта, которая дается людям с самого рождения. И разумом он был не обделен — лоб высокий, чистый, под ним внимательные умные глаза.

Тимофею старец пришелся не по нраву, и он как-то шепнул Козлову:

— Это пугало огородное мы вытурим из теплого гнезда, сами тут останемся. Он него козлом разит!

— Как мы его прогоним, когда сами здесь гости? И потом, он — друг моей молодости! — рассердился Зосим. — Он не из тех, который предает. Понял?

— А ты видишь, кто перед тобой стоит? Я — ваш царь! — У Тимофея начался новый приступ безумия.

Елизар, лениво слушая спорящих, думал о своем: «В себялюбии люди утопли, вот и овладели ими нечистые силы. Характеры свои сдерживать надо…» И старец глянув в глаза Тимофея, удивляясь их пустоте. Зрачки его покрыты пеленой, словно ржавчиной.

Ходя по пещере, Тимофей пальцем тыкал в воздух:

— В берлогу залег и думаешь, что ты уже святой? А, может быть, ты тут людей убиваешь?.. Погляди-ка, — остановился он в углу, — сухая кровь на стене. Ты, — повернулся он в сторону старца, — уж больно себя не возвеличивай!

— Садись, прикуси свой язык! — крикнул Зосим.

Алена над костром варила суп. Она теперь постоянно ходила с выражением счастья на лице. Но тут не выдержала, выпрямившись, погрозила Тимофею поварешкой.

— Куда лезешь, ведьма? — Тимофей, ожидая удара, весь съежился. Всю дорогу Алена его колотила, когда он чересчур надоедал. Но сейчас у нее не было желания его наказывать, только укоризненно покачала головой. Тимофей встал на колени посреди пещеры, руками обхватил свою голову, крикнул, угрожающе рыча:

— Я вас всех убью! Задушу!

В пещере воцарилось молчание. Наконец Алена жестко произнесла:

— А я, Лапоть, смерти не боюсь. Смерть, может, лучшее теперь в нашей жизни. В грехах утонули — хватит!

— Чего скрывать, неправильно живем. От жизни мы оскомину набили, — поддержал Зосим женщину.

— А ты откуда знаешь? — взглянул исподлобья на него Тимофей.

— По лицу твоему видно. В груди твоей черти роятся.

— Тебе бы только языком болтать, — Тимофей никому не мог признаться, что у него на душе. А Зосим, похоже, уловил его тайные мысли. Больше всего на свете он хотел Гермогену отомстить. Пускай оранский игумен под землю уйдет, туда ему и дорога! А тут его добру учат, особенно эта женщина.

— Чего вы все бабу слушаете, она хвост сорочий? Ее дело щи варить да детей рожать!

Алена рассмеялась, разливая по мискам похлебку:

— Не от тебя ли? Ой-ой!..

Кроме них двоих никто не знал, что стояло за этими словами. Целый год Тимофей спал с нею, пока не наведался к ним Зосим.

Выругавшись, Тимофей бросился на улицу. На берегу Теши он вчера видел цветущий куст. Додумывать свои мысли пошел туда. Пусть животы свои без него набивают — от них троих он уже сыт. Полянка была вся в стройных, кудрявых березах. От тихого ветра деревья о чем-то лопотали своими нежными листочками как грудные младенцы. На земле и даже на камнях здесь повсюду росли желтые цветы. Возле Оранского монастыря и вокруг него Тимофей похожих не видел. Он растянулся на траве у огромного камня-валуна. В последнее время у него часто болела голова. В ней такой звон стоял — хоть плачь. Задетый за живое во время перебранки внутри пещеры, Тимофей и на полянке не мог найти себе места. Почему-то вспомнилась молодость, Нижний Новгород, сноха Лушка, которую он очень любил и которая сама по нему страдала. Но ведь жену брата не украдешь!

С той поры он постригся в монахи и Лушку больше никогда не видел. Вспомнился и Гермоген, как он распял их с Зосимом на березе, и они висели как тряпки. В чувство он вошел лишь спустя неделю… Открыл воспаленные глаза — перед ним Еремей стоит, келарь скитский. И не на поляне совсем, где привязывали к березе, а у него в келье. Выходит, Еремей его спас, кужодонский эрзянин.

Тимофей спросил тогда у него, живой ли Зосим. «Ветры его унесли, — сказал Еремей. — Прикуси язык свой и жди, из монастыря, так и быть, вытащу как-нибудь». В один дождливый вечер он спрятал его в телегу с сеном и увез в свое село. Не к родственникам своим, а к Алене Воронцовой. Так Тимофей у нее и остался. Стали жить без венца, без благословения отца с матерью. Тут, откуда ни возьмись, появился Зосим. И его Алена на жительство пустила — втроем легче и веселее… Вскоре Зосим собрал всех крестившихся двумя перстами. С ними старый обряд справлял, псалмы старые пел, старые церковные книги читал. И всё призывал с новообрядцами бороться, считая их антихристами. Сельский батюшка Вадим сообщил про это в Лысково, оттуда полицейские нагрянули. Хорошо, что жители вовремя спрятали их. После этого они втроем сбежали вот в этот медвежий угол. Тимофей и раньше про эти места слышал, но бывать здесь не доводилось. Теперь вот приходится хорониться.

Тимофей сжал руками голову. Боль не проходила. Еще шум какой-то прибавился, словно скрежет зубной. От страху мурашки побежали по спине. Приоткрыл осторожно усталые глаза — в небе, прямо над ним, огромный коршун кружит. Глаза огромные, перья пожелтевшие. «Ух ты, не сам ли черт это?!» — испугался еще больше Тимофей и бросился бежать под защиту каменоломен. Коршун глядел вслед с угрожающим клёкотом. Даже людей не боятся вольные хищники…

* * *

А вот Елизар людей боялся, потому что всяких повидал на своем веку. Боялся и Тимофея. В последние дни, правда, тот к нему попривык, не кидался, как прежде. И все же в нем было что-то такое, о чем приходилось помалкивать. По изрубленному синими прожилками лицу Тимофея скользила таинственная улыбка и вместе с ней — лютая тоска.

Елизар перед пылающим костром рубил просушенное мясо. Тут перед ним встал, как вкопанный, Тимофей и со словами «Я ваш Бог и царь!» шапку о землю шмякнул. Елизар встал и всем своим кряжистым телом толкнул его изо всех сил в грудь. Тимофей не упал, устоял, только кулаки опустил, смиренной овечкой в пещеру пошел. Понял: «предводительство» его еще не наступило. Пока. В пещере он остановился против икон и, бухнувшись на колени, стал истово креститься.

С этого дня Елизар неузнаваемо изменился. Перестал принимать пищу, иногда раза два хлебнет глоточек-другой водицы — и все.

— Что это с тобой, дружище? — иногда спрашивал его дружелюбно Зосим.

Старец сквозь нахлынувший на глаза туман на него взглядывал, но ничего не говорил. Часами наблюдал, как пылает залитая сосновою смолой лампадка и блестят молчаливые иконы.

Вот и нынче, брызгая смолой и чадя, горела старая лампадка и улыбались со стен лики святых. Елизар, по-обыкновению своему, распластавшись на широкой скамейке, навзничь лежал и постанывал, тяжело переводя дыхание. Длинный его нос еще более заострился, лицо мертвенно бледнело.

Выпрашивая для себя сон, Зосим опустился на колени перед иконами. И Алена примостилась рядышком, бормоча что-то себе под нос. Тут Тимофей из угла выскочил.

— Эй, вы, великомученики, народ наш в рабстве мается, а вы тут Гермогену аллилуйю поете! Из-за вас мы как спутанные лошади на лугу, словно арестанты какие. И вот так — до своей смертушки. Слышишь меня, старец? — Тимофей повернулся в сторону Елизара. — Одна мышь немного съест, а войдя в амбар со своими дитёнышами — ни одного зернышка не оставит! Задушу Гермогена, вернусь и всех вас уничтожу! Крысиное племя…

Тимофей поднял кулаки, грозя всему свету. И не заметил, как позади него встал Зосим и пнул его ногой.

— Сам-то ты кто? Ангел безгрешный, что ли?..

— Я — Бог, я — Бог! Мне ли бояться вас? — завопил Тимофей, стоя на четвереньках.

— Оставьте его! — неожиданно раздался спокойный голос Елизара. Старец целый день помалкивал, а тут вступил в разговор. — Считайте его таким, каков он перед вами. Его устами дьявол говорит, слышите?

— Слышим, слышим, покуда уши у нас не отрезаны, — буркнул Зосим и, посмотрев на печальную Алену, добавил: — Чего уж там, вытерпим и его небылицы. После Оранского монастыря это для меня — лишь весёлая игра. Там он товарищей продавал. Пусть плачет, — Зосим показал пальцем на рыдающего на полу Тимофея, — знать, не всю еще его душу дьявол забрал…

Елизар поднялся, дружески обнял Тимофея.

— На вот, надень свой картуз! — подал ему шапку Зосим. — Теперь ты действительно Бог!

Лапоть в ответ заскулил еще громче и съежился на полу казанской сиротой.

* * *

Рано утром Зосим вышел во двор за дровами. Перед порогом столкнулся с Елизаром. Старец спал на боку, подогнув под себя ноги. Зосим стал поднимать его — нашел, где спать! Тут же от испуга попятился: Елизар был одеревеневший и холодный. Умер, похоже, еще ночью. Тридцать лет Елизар жил в пещере — никто его не трогал, не волновал. И вот его окунули в жестокий человеческий мир, жить в котором он не умел.

Тимофей с Аленой сильно не переживали, тем более, что вины за собой в случившемся не чувствовали. Зосим сначала накричал было на них. Те качали головами, дескать, непричастны. Да, виновен только он, Зосим Козлов! Товарищей он сюда привел. Он нарушил покой отшельника и не защищал, когда Тимофей обижал Елизара.

Мертвеца Зосим поднял и положил на широкую лавку. Алене приказал согреть воды. Та принесла хворосту, бросила посреди пещеры, где разводили костер, молча разожгла. Дрова мгновенно вспыхнули. Огонь облизывал своим красным языком наполненный водою чан. Зосим встал на колени перед святыми иконами, умоляя Отца Небесного дать новопреставленному рабу божьему Елизару легкую судьбу на том свете. Райские поля просил, где друг его будет пахать и сеять, выращивать хлеб. Вечного покоя душевного просил, что усопший очень ценил. Просил также чистой ключевой воды — пусть Елизар-Антон и на небе пьет прохладную родниковую воду, как и в Медвежьем овраге, где одни родники бьют.

Молился Зосим, а у самого ручьем текли слезы. Он думал о судьбе и смысле человеческой жизни. Почему короче короткого она, эта земная жизнь? Не успеешь встать, а тут опять ложиться приходится. Человеческая жизнь не длиннее березовой серёжки. А созреет — вовсе крупинками рассеется на ветру. «Почему все-таки мы, подобно диким животным, порою кидаемся друг на дружку?» — все вертелось в голове у Зосима. Но не было у него ответа, не находилось.

Целый день Зосим с Тимофеем делали старцу последнее пристанище: гроб. Досок не нашлось, поэтому выдолбили его из толстой ольхи. Замечательный «дом» соорудили: душистый, теплый, не то что каменная пещера! Каменное счастье всегда грубое, жесткое.

Могилу вырыли под развесистым дубом, на вершине которого было свито гнездо ястреба. Когда рыли, пошел сильный дождь. Все промокли до нитки! Алена боялась мертвецов — стояла постоянно возле мужчин. Наконец Елизара похоронили, поставили ему огромный крест. В пещеру вернулись уже на закате полновластными хозяевами.

* * *

Наступило лето — открылись лесные дороги. По Теше пошли лодки, плоты. Люди в каменной пещере притаились, мечтая лишь об одном: чтоб их никто не потревожил. Зосим многие часы проводил за чтением Библии или за молитвами. Тимофей тачал из шкуры сапоги для Алены: недавно они хромоногую лосиху застрелили.

Мясо ее прибавило им сил. Из леса пришла Алена с корзиною грибов. Перед распахнутой дверью села чистить их. Взглянув в сторону Алены, Зосим сердито сверкнул очами: очень уж она легко, по-мирски одета. Пестрая кофта на груди в обтяжку, гляди того, лопнет. Вчера, когда Тимофей вышел из пещеры, она стала при Зосиме переодеваться. До шеи подняла свою черную юбку — из-под нее груди белые, пухлые, как булки, выскользнули. В душе Зосима поднялась буря. Он схватил со стены сыромятные вожжи, которыми таскал дрова, и огрел Алену по голой спине. Она взвыла:

— Сдурел, что ли, игумен?

Игумен, так Зосима Тимофей называл, снова вожжами замахнулся. Алена повалилась на лежанку, плечи ее затряслись. Плакала она, сунув руки под живот, дразня Зосима полуголыми ляжками. Чтобы больше не испытывать себя, он вышел из пещеры, бросив на пол вожжи.

Тимофей шил сапоги, сам думал о Зосиме. Сердит его друг, но без него в пещере этой им не выжить. Умеет мясо коптить, хлеб печь. Недавно сшил Алене беличью шапку, положил на скамейку — она им маковкой часовни казалась. Если бы к шапке приторочить серебряный крестик, хоть молись перед этим маленьким храмом.

— Хорошо бы знать, что теперь Гермоген делает, — неожиданно сорвалось с языка Тимофея. — Попался бы он мне один на один — в грудь ему прямехонько вонзил бы вот эту штуковину, — потряс он в воздухе остро отточенным шилом.

— Хватит о нем… надоело! — обратно вернувшись в пещеру, нахмурился Зосим и снова покосился в сторону Алены. Теперь он каялся, что зря ее обидел. Не надо было.

В последнее время Тимофей все чаще собирался в дорогу, чтобы убить Гермогена. Как Зосим его ни уверял не делать этого, приятель свое бубнил:

— Пусть за все злодейства отвечает…

Вот и теперь, закончив шить сапоги, он прилег на широкую скамейку, глядел на высокий потолок. В воспаленных его мозгах вертелись сумеречные, уродливые тени.

— Нет, я его на березе повешу! Как он нас с тобой! — Тимофей от этой мысли даже вскочил на ноги. — Тебя что, комары кусают? — теперь Тимофей кинулся на Козлова. — Когда мне долг отдашь? Пятьдесят копеек, которые ты брал у меня взаймы в Оранском монастыре?

— Зачем тебе деньги в лесу? Свободу бы себе купил, да? — усмехнулся Зосим.

— Для Алены платье куплю. Перед тобой чтоб нарядная ходила.

Алена подошла к единоверцу и хлесть! его по лицу:

— Закрой рот свой дырявый, дурачина! Чего плетешь! Позову-ка я Гермогена, он тебе язык быстро укоротит.

— Зови, зови, он остальные твои пальцы отрубит!

Алена схватила метлу — и за ним. Тимофей выскочил из пещеры.

Долго молчали Зосим с Аленой, оставшись одни. Наконец Алена обратилась к Зосиму:

— Так ты правда думаешь, что в красоте грех?

— Великий грех, — подтвердил Зосим, а сам вонзил свой взгляд в круглые ягодицы женщины. — Ты это… запросто меня не вводи во гнев. — И уже мягче сказал, успокаивая ее и себя: — Ты, это… За вчерашнее меня не ругай, ладно? Прости меня.

— И ты меня прости! — У Алены глаза заблестели. — И неожиданно спросила: — Тимофей-то когда нас оставит?

— Это уж у него спроси… — застыдился Зосим. Что-то хотел еще добавить, но вошел Тимофей и объявил с порога:

— Дождь будет, все небо заволокло. Лесные дороги закроются, никакие псы нас не отыщут…

Вскоре и в самом деле лес глухо застонал, хлынул сильный дождь. Трое беглецов, тесно прижавшись друг к другу на одной лежанке, вскоре уснули. Тимофей спал на краю, в середине — Зосим, около стенки — Алена.

* * *

Нередко у каменной пещеры рыбаки останавливались. Кланяясь, все просили: «Благослови, святой отец!» Думали: Елизар жив. Вместо него на свет божий выходил Зосим Козлов. В длинной рясе, на голове колпак, который сам и сшил себе. Благословлял людей, читал над их склоненными головами молитвы и отправлял восвояси. Рыбаки благодарно кланялись, оставляли на берегу свой улов и уплывали.

В это утро на том берегу реки вместо рыбаков его поджидало трое полицейских.

— Эгей, мы ищем убежавшего монаха из Оранского скита! Уж не ты ли прячешь его у себя, святой отец? — спросили незваные гости.

— Беглецов тут нет! — бросил им в ответ Зосим, а у самого поджилки затряслись.

— Гляди, не дай бог обманешь, самого заберем! — пообещали полицейские.

Зосим оглянулся назад — на пороге пещеры сидел, скорчившись, Тимофей. Алена держала его за рукав, что-то ласково говорила.

«Не дай бог их увидят, — пронеслось в голове Зосима. — От полицмейстера Сергеева не убежать тогда наверняка, это его люди по лесам рыскают».

— Пусти нас, чего пужаешься? — кричали с того берега. — Посмотрим, как ты маешься, может, помощь наша нужна?

— Богомолы пришли ко мне! — обманывал Зосим. — Некогда мне с вами лясы точить!

Полицейские сели в свои лодки и отплыли. Зосим смотрел за ним до тех пор, пока они не скрылись из глаз. В душе его скребли кошки.

Пещерным обитателям забот прибавилось. До сегодняшнего дня они верили, что святую обитель не тронут. Да вот и до них добрались… Теперь жди беды. Она не за горами…

К вечеру Лапоть пригнал лодку, привязал к камню и махнул им рукой. Зосим с Аленой спустили ему по веревке плетенку, подняли его наверх.

Ночь провели бессонную. При огне лампадки Зосим, как всегда, читал Библию. Алена что-то шила-штопала. Ни шороха, ни звука в пещере.

Лицо Зосима окаменело, в душе была пустота.

В Алене ежедневно, изо дня в день происходила яростная борьба. Поняла бабьими мозгами: не стоит лезть к Зосиму, он ведь брат по одной вере. Тело же требовало свое. Она приподнялась на локтях, тихо пожаловалась:

— Долго еще будешь мучить меня, а?..

Тимофей богатырски храпел и не мог ее услышать.

— До тех пор, пока стыд твой не проснется! — так же тихо ответил Зосим и снова опустил свои глаза в святую книгу.

— Чего же стыдиться-то? Нас Господь для любви создал, сам же ты читал…

— А потом из рая изгнал, как великих грешников.

Алена не стала больше спорить. Тем более, что Тимофей заворочался на своем ложе.

* * *

С наступлением утра Тимофей снова куда-то исчез. Вернулся он мокрый до нитки — на берегу хлестал дождь. Лязгая зубами, сообщил пренеприятнейшую новость: к берегу Теши причалили три лодки. У Зосима с Аленою лица позеленели.

И в самом деле, человек двенадцать полицейских были в лодках. Заметили они, конечно, стоявших на крутом берегу реки, один из полицейских даже крикнул:

— Спускайтесь сюда, еретники!

Полицмейстера Сергеева Зосим заприметил и узнал сразу же.

— Эй, арестанты оранские, позовите Елизара! — кричал Сергеев. — Мы с миром пришли. Не позовете, подымемся наверх, будем бороды ваши рвать! И вашу красотку заберем!

— Попробуйте поднимитесь, псы боярские! — Зосим зажег просмоленную паклю и бросил вниз, на лодки. Там поднялась паника. Раздались беспорядочные выстрелы. Зосим в ответ тоже бабахнул из ружья. Не по находящимся в лодках, а в воздух. Ради устрашения.

Полицейские залегли на днища своих лодок. Долго не поднимали голов.

— Уходите, покудова живы! — теперь Тимофей Лапоть угрожал стражникам. — Оранского игумена Гермогена коли привезти, тогда сюда подниметесь. Понятно говорю?

Вскоре лодки уплыли. Беглецы вернулись в свою каменную обитель.

— Игумен, отпусти меня в Орань, — вдруг попросил Тимофей. — Меня никто не заметит, я спуск нашел, он от нас недалеко.

— Ступай, да только назад не ворочайся, — вместо Зосима ответила Алена. — Здесь теперь опасно.

Тимофей собрал свои пожитки и, торопясь, вышел. В пещере наступило тяжелое молчание. Однако длилось оно недолго. Вскоре их брат вернулся снова, дрожа от страха:

— Ой-ой, лодки опять у берега! Мне не уйти!

Зосим сорвал со стены ружье и бегом пустился к берегу. Дождь утих, но не перестал. Дул холодный ветер.

На сваи полицейские прилаживали жерди, чтобы перейти реку. Прежние Тимофей разбросал недавно, и теперь меж столбами чернела бездонная тьма реки. Жерди оказались короткими. Было слышно, как они упали в воду, подняв фонтаны брызг. Полицейские начали строить новый настил. Тут Зосим, спрятавшись за камнем, вновь выстрелил. И снова полицейские удалились не солоно хлебавши.

Возвратясь в каменную пещеру, отшельники разожгли костер. Глядя на пламя, все трое думали, как не угодить в капкан.

— Вы оставайтесь, а я все же пойду, — ухватился за прежнюю свою мысль Тимофей.

— Дойдешь до Гермогена, скажи ему…

— Да ничего не скажу — нож под ребра у меня получит без всяких слов. — Тимофей вынул из котомки длинный нож, такими свиней режут.

Ушел. Зосим несколько раз выходил наружу. Было тихо. Темнела река, тихо плескались волны где-то внизу. Зосим вернулся в пещеру и опешил: Алена сидела на лежанке вся обнаженная. Зосим опустился перед нею на колени и, дрожа всем телом, прислонил не ведавшие женской ласки губы к ее ногам, бормоча под нос:

— Старый я, Оленушка… Грех неисправимый… Грех…

* * *

Утром полицейские снова остановились на том берегу Теши. Их было тридцать человек, и у всех — ружья. Дружно принялись строить переход. Зосим с Аленой глядели на них выжидаючи. Против стольких не сдюжишь.

— Ей, Павел Петрович, неужели у тебя дел нет поважнее, чем старого монаха из норы выкуривать? — крикнул Зосим. — Целое войско собрал, одному кишка тонка?..

— Не зли меня, басурман, — Сергеев даже из ружья пальнул.

Лес в ответ застонал. Откуда-то с обрыва две птицы поднялись, взлетели в вышину и, размахивая громадными крыльями, куда-то улетели.

— Коршунов и тех испужали, сумасшедшие, — припечалился Зосим.

Теперь он глядел на полицейских совершенно равнодушно. Алена прислонилась к его плечу:

— Ты, Зосим, как пришел только в наш Кужодон, сердечко мое вмиг разрушил… В церкви бы нам обвенчаться…

— Ничего не получится… От новой веры церковной я отрекся, как и от эрзянского бога Верепаза. Нельзя время вспять повернуть. Да и старик я, гляди. Меж нами разница в двадцать лет. Тебе только сорок…

— Двадцать лет — разница невелика. Ты еще оглобли гнешь. — Алена положила голову Зосима на колени.

Тот молча глядел, как полицейские перебрались через реку и стали подниматься по склонам наверх. И тут под ногами у них сорвались камни. Несколько человек полетели в реку. Остальные замерли, боясь двигаться дальше.

Зосим стоял на берегу и громко хохотал. Ареста он не боялся. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Жаль ему было лишь Алену…

Только Теша ни о чем не жалела, безмятежно катила в даль свои воды. Она знала, впереди ее ждет старшая сестра Волга, и она все ее заботы себе заберет. Спешила река, весело журча меж камней, назад не оглядывалась. А выйдя из леса, она увидела огромное небо, синее-синее.

На Дятловых горах

Как гласит местное предание, в ночь на праздник Коляды солнце, ушедшее за вершины темнеющих гор, борется с тьмою: кто победит. Чтобы наступил рассвет и солнце показалось утром, все жители Нижнего Новгорода от старого до малого выходят светиле на помощь. Если победит тьма, день не наступит, все живое исчезнет в бездонной черной пропасти. Вот и нынче люди собрались вокруг громадного полыхающего костра, который горел на вершине Дятловых гор. Все в масках, с лицами, измазанными сажей. Подумаешь, и в самом деле черти! Тренькают балалайки, свистят свистульки, играют дудочки, рожки пастушьи. Свадьба в городе, да и только!

Шум и гвалт усилились после того, как из кремлевских ворот выехало человек двадцать верховых. Лошади были быстрыми и сердитыми, грозный их вид и храп приводил в трепет всех присутствующих: такой конь затопчет — глазом не моргнет. Однако сегодня их не боялись, все знали: воинов против недоброй силы бросили. Вот один ряженый отделился от толпы, выскочил и давай вертеться супротив солдата на коне. Тряс рукавом своей взлохмаченной шубы, вывернутой наизнанку, жалобно стонал да причитывал. Тут неожиданно маска с него слетела, и все узнали лицо незнакомца. Ух ты, да это ведь жена самого Строганова!

Всадники преодолели крутой склон горы и стали махать и показывать руками в сторону полыхающего румянцем горизонта: дескать, они едут туда сражаться с темной силой. Все знают, что это шутка. Ну и пусть. Пусть играют люди, веселятся, пляшут вокруг пылающего костра, поют старинные народные песни, которые согревают души и сердца людские, наполняя их любовью и радостью жизни:

Коляда, Коляда,

Нынче праздник Коляды.

Бабка варит кашу нам,

Не узнаем мы нужды!

В середину хоровода прыгнул кряжистый парень. На голове его — бычий череп, сам бьет в барабан. Как начал мычать, затем завопил:

— Вижу, вижу темную силу!!!

Из костра вырвался сноп искр, образующих длинный огненный хвост, и исчез в темноте ночи. Рядом с костром стоит наряженная еще днем сухая сосна. К ее могучему стволу привязано облитое смолою тележное колесо.

— Гоните прочь черную душу дьявола! — кричал бычий череп. — Чем попадя колотите его!

Обгоревшей в костре оглоблей парень дотронулся до колеса. Оно мгновенно занялось огнем, загорелись сухие сосновые ветки, огонь быстро стал подниматься все выше и выше.

Несколько здоровых парней бросились к пылающему колесу, натертыми снегом рукавицами сняли его, подняли на руки, пустили под гору. Оно покатилось вниз, вертясь и подпрыгивая на кочках, разбрызгивая каскады искр, освещая местность вокруг.

— Убежала, убежала черная дьявольская сила, отступила, трёклятая! Так ее… Видите, пятки дьявола горят! Коляде — жить!

— Жить! Жить! Жить!

Побеждена нечистая сила, теперь жди наград. И двинулись люди по бесконечным улицам и переулкам большого города, заходили к богачам в дома. Песнями, шутками, прибаутками славили Коляду, обещали всем долгую, счастливую жизнь.

Хлопали — открывались двери, хозяева выходили на крыльцо с зажженными свечками, угощали медовухой, орехами, пирогами и ватрушками. Кое-кому и чарочку подносили. У кого богатства не было, угощать было нечем, выходили на улицу просто так, с пустыми руками. И пели вместе с гостями:

Коляда, Коляда,

Нынче праздник Коляда.

Выпей браги, закуси,

Так ведется на Руси!

Пели, веселились люди, о завтрашнем дне и не думали даже. Зачем задумываться, когда еще эта ночка не прошла? Гуляй, народ! Будет горе — погорюем. Это потом…

* * *

Орина Семеновна не успела и умыться как следует, в дверь ее спальни постучали. Потихоньку так, лишь кончиками пальцев. Два раза: тук-тук, тук-тук. Купчиха знала, что так стучит только управляющий Жигарев. Она откинула внутреннюю защелку — на ночь ее обязательно запирала — и впустила своего друга сердечного. Сильный, красивый, молодой, опрятный — нечего жаловаться понапрасну! Кудри его переливались, сам высокий, светлолицый. Он поднял купчиху в охапку и, не спросясь, без единого поцелуя повалил на постель.

— Сначала бы согрелся, что ли, боров ты эдакий! — Орина Семеновна вся дрожала. Не столько от уличного, занесенного им холода, сколько от тоски, вдруг ее охватившей. Ради этой минуты она из Петербурга приехала. Силантий Дмитриевич через неделю лишь вернется. Зима на дворе. Волга спит подо льдом. И дел у Строганова в Нижнем нет, жена его мало интересовала. Он уже постарел, обниматься к ней не лезет. Вот и дал ей свободу. А заодно велел ей передать наказ управляющему: начать в Лыскове строительство нового дома для приказчиков. Хозяин и место выбрал, и чертеж дома прислал. Купчиха про это хотела сказать Жигареву, да какое там… Любовные утехи — слаще мёда!

Только намиловавшись, перешли к разговору о делах. Артамон Петрович рассказал о том, что бузят лысковские ремесленники.

— Стали жаловаться — строгановская соль, дескать, сильно подорожала, — рассказывал Жигарев. — Грозят сжечь амбары, если цены не снизим.

Остолбенела Орина Семеновна, не найдет, что сказать на это. Это как так, сожгут? Сколько соли там?! Горы денег бы за нее взяли!

— Пошто до сих пор молчал, Кочубей?.. — Этим прозвищем она называла любовника, когда была недовольна или сердилась на него. — Этого допустить нельзя! — твердо сказала она. — До весны денег не выручим за товары, новое судно, которое строится на верфи, нам не купить. А ты мне рассказываешь всякие байки о каких-то ценах.

Она тут же забыла о мужчине в ее спальне, стоя у зеркала, размышляла: «А что, если пойти к губернатору, пусть приструнит бунтовщиков. Того и гляди, они пустят „красного петуха“. Как в прошлом году, зимою, когда сожгли два амбара». Надо о собственном богатстве заботиться, а тут она приехала и ерундой занялась, колядовать ходила в простой народ… Безденежную жизнь она, как и ее муж, считала для себя недопустимой. «Нет, надо за ум браться! А для начала…»

Жигарев тут же был выдворен с грозным наказом: следить за бунтовщиками и докладывать обо всех подозрительных разговорах.

Оставшись наедине, купчиха думала о том, как устроить собственную судьбу. Недаром говорится: жизнь прожить — не поле перейти. Если Силантий Дмитриевич, не приведи Бог, помрёт в одночасье, что она будет делать одна-одинёшенька? А ей ведь всего лишь тридцать, да и не уродина… А если к Руновскому зайти, который давненько на нее посматривает? Он статский генерал, не женатый к тому же. Орина Семеновна всем сердцем верила, губернатор прилипнет к ней, только какую причину для встречи найти? Чтобы осуществить задуманное, необходим помощник в этом деле. А дело это весьма щепетильное. Тут нужен человек, который крутится в губернских кругах, непосредственно вблизи самого Руновского. И, подумав, купчиха остановила свой выбор на председателе судебной палаты Карле Карловиче Ребиндере.

Уже на следующее утро Карл Карлович целовал ее пухленькую ручку. После его ухода, через полчаса, в горницу к Орине Семеновне зашла горничная и сообщила о приходе архиерея.

— Хорошо, пусть немного подождет, — обрадовалась купчиха и присела перед зеркалом, чтобы прихорошиться.

Вениамин пришел просить денег для возведения пристроя к Архангельскому собору.

— В середине той недели Силантий Дмитриевич вернется из Петербурга и обязательно поможет, — пообещала Орина Семеновна, обольстительно улыбаясь гостю.

Сели пить чай. Орина Семеновна хвалила губернатора, Вениамин кривил губы.

— А не знаете ли, владыка, почему наш губернатор до сих пор не женится? — с невинным видом поинтересовалась хозяйка.

— Чужая душа, Орина Семеновна, потемки. Она освещается лишь словом Божьим, — сказал архиерей и встал со своего кресла.

* * *

Когда Вениамин вернулся к себе домой, ему сообщили: приехал губернатор и теперь ждет в приемной зале. Владыка отпустил иерея, который принес воду для умывания в его покои, и быстро стал собираться. Руновского он не ожидал видеть у себя. Раньше к губернатору он ездил сам, предварительно уведомляя его. После приезда Руновского из Петербурга многое в городских порядках переменилось… Теперь даже в дворянские дома губернатор заходит сам, без приглашения. И повсюду считает себя хозяином — гневается, угрожает, если недоволен чем-то.

Нынче Вениамину что-то не здоровилось: ломило поясницу. Перед иконою Богородицы он помолился и, тяжело волоча ноги, пошел встречать гостя. За ним кинулась любимая собачка, которая до того молча следила за ним из-под кровати.

Губернатор сидел в зале лицом к окну, а серенький блеклый свет, который пробивался через три узеньких окошечка, не позволял хорошо разглядеть его. Вениамин молча уселся напротив Руновского, ожидая, что скажет ему гость.

Собачка посреди зала гонялась за своим хвостом. Возня ее, видимо, забавляла князя, он глядел на нее улыбаясь.

— Вот так и мы, люди, гоняемся за соблазнами всю жизнь. Так ведь, владыка?

— Вы это о чем, князь? — растерялся Вениамин.

— О жизни. О наших соотечественниках…

— Жизнь нам Богом дана, — смиренно напомнил Вениамин. — В Писании сказано…

— Писание я читал. И не раз. Плохо, говорю, живем.

— Плохо, но не хуже всех, — еще более неохотно буркнул архиерей.

Руновский искоса глянул в сторону собачки, затем тяжелым взглядом уставился на Вениамина.

— Город наш стоит не на краю земли. А убожество и нищета вокруг. Даже стены храмов будто сажею намазаны и бурьяном поросли. Не следите за ними!

— Так ведь средств не хватает! — тяжело вздохнул архиерей.

— Дело не в этом, полагаю. — Глаза Руновского зло сверкнули. — Радения маловато, а гордыни хоть отбавляй.

— Гордыни? — удивился Вениамин. — А разве не Вы, Ваше превосходительство, вот уже второй год церковные подати шлете в Петербург, где вместо патриарха обер-прокурор ими распоряжается? Куракин не о церквях думает — о собственных карманах.

— А сами о чем думаете, владыка? — усмехнулся Руновский.

— О душе, о вере в Господа…

— Тогда почему, признайтесь, старообрядцы да язычники сотрясают всю губернию? Почему, я Вас спрашиваю?..

Руновский вскочил и заходил по зале. Высокий, худощавый, казалось, вот-вот бросится на жертву коршуном. За ним, выпучив свои желтые глаза, со страхом наблюдала собачонка.

— Напрасно Вы обвиняете меня, Андрей Максимович, — тихо произнес Вениамин.

— А с кого же спросить тогда? Для чего столько церквей да монастырей держите, если Вам Кузьма Алексеев не под силу?!

Хлопнул дверью и вышел вон. Было слышно на улице, как он громко и сердито крикнул на кучера.

— Цок-цок! — простучали по каменной мостовой копыта рысаков.

— Господи! Господи! — перекрестился Вениамин. Его всего трясло. В чем его вина, если в России нет крепкой духовной власти?

Тут в залу вошел Никанор, иерей, который еще днем вернулся из Петербурга, и принялся рассказывать про тамошнюю жизнь. Вениамин слушал-слушал его и не сдержался:

— Куракин все не насытится! Двадцать соболиных шкур ему не хватило, нас бранит, видишь ли. Нижегородские духовники лодыри? Эх, бесстыжая рожа!

— Владыка, про это лучше помолчать, не лезьте на рожон, — тихо произнес Никанор.

— Зря согласился я взять епархию. Вместо меня лютого пастыря ставить надо, который рты бы поганые кулаками закрывал. А тут что ни день — предательство. В городе Керженец старообрядцы головы свои подняли, в Терюшевнской волости — язычники проклятые! Каждый раб презренный свои молитвы возносит, своего Бога имеет. Куда мир катиться, а?..

— Так-то оно так, владыка, да Алексей Борисович Куракин думает и считает по-другому. Его слово — закон. Против него монашескую бороду не выставишь.

— А как в Петербурге-то поживает друг мой по Арзамасу? — устало вздохнув, перевел разговор на другое архиерей. — Мои подарки ему передал?

Никанор, кашляя, стал рассказывать, как ездил в Александро-Невскую лавру.

— А что с Серафимом может случиться — живет себе, поживает, — принялся рассказывать Никанор. — Как и все великие духовники — с думою о завтрашнем дне. Сам важен, одежда его каменьями да бисером вышита. Соборный боярин! — Перекрестившись на ближайшую настенную икону, продолжил: — Ах, владыка, в российской столице такие порядки установились — волосы встают дыбом. Подумать только: княгини со своими любовниками в святом соборе стоят рука об руку.

— Кто тебе это сказал? — в кривой усмешке сложил свои тонкие губы Вениамин.

— Так сам же Серафим, настоятель лавры. Да и государь, говорит, меняет каждый день своих любовниц. Князь Куракин, вона уже какой престарелый, и он себе красавицу цапнул. Звать Доротеей. В дочки ему годится. Такие чины высокие, а первые грешники. Не в души, а в чужой карман все стараются смотреть. Отдал я им Вашу жалобу насчет язычников непослушных — в глаза мои смотрели ожидая подачки. Вот так!

Что в Синоде за каждую подписанную бумажку брали деньгами, про это Вениамин знал. А вот что Куракин снова женился — про это услышал впервые. Срам! На месте Патриарха бесстыжий князь-бабник? Кто только в дела Русской православной церкви нос не сует! Вон Аракчеев, военный министр, в солдатские казармы попов сам назначает. Эко, преподобный нашелся!

Вениамин откинулся на спинку своего мягкого кресла, устало махнул рукой Никанору, дескать, свободен, а сам задремал. Перед его глазами встали те мужики бородатые, которые на берегу Оки строили новую пристань у села Канавино. Туда он ездил освещать новую, только что открывшуюся церковь.

Строители даже не поклонились ему. Нехристи, конечно… Сон от досады пропал. И Вениамин стал думать, как наказать мордовских язычников. С этими мыслями и уснул под утро. На рассвете тяжело приподнял веки — в горнице еще темно, не развиднелось. И холодно, как в склепе. Правда, кто-то прикрыл его тулупом.

— Эй, здесь есть кто? — прокричал он ослабевшим голосом.

Перед ним встала человеческая тень.

— Это ты, Никанор?

— Я, я, владыка. Еще рано, спите. Всю ночь ведь кашляли.

— Ты свечу бы зажег, а то как в земле лежу. Да печь затопи.

Никанор засветил свечу, зажег в печурке дрова, открыл оконце — с улицы потянуло холодком. Чистый воздух взбодрил, рассеял остаток дурных снов архиерея.

— В животе что-то сосет и гудит, как пчелы в майский день, да жалят вовсю, — пожаловался Вениамин своему служке.

— Ночью Сами себя бы увидели, испугались бы, — закашлял в кулак Никанор. — Боялся я, что не выдержите. Эко, думаю, вдруг представится Ваша святость? Аж мороз по коже.

Вениамин опустил босые свои ноги на холодный пол, стал клевать носом.

— Из Макарьева новость сообщили, владыка, — обувая архиепископа, сообщил Никанор. — Корнилий помер… В рай он непременно попадет, все-таки глава святой обители. Всю свою жизнь отдал Господу и монастырю. Как ему в рай не попасть!

«А я недавно с игуменом поссорился! — расстроился Вениамин. В Макарьево он ездил с одной целью: заставить богатый монастырь платить двойные подати епархию. — Еще бы — такую ярмарку под своей рукой имеет! Доходы от нее рекой текут». Корнилий же жаловался ему на постоянную нужду и голод. Говорят, деньги у него в железном кованом сундуке. Без применения силы их не возьмешь!

— На похороны надо собираться! — напомнил о себе Никанор. — Лошади уже готовы, владыка.

* * *

Шагая по гостиной, Руновский остановился против огромного зеркала, вгляделся в свое отражение. На первый взгляд ему можно было дать лет сорок, не больше. Высокий, худощавый. Глаза ясные, светлые, словно и нет в его жизни ночей без сна, тяжелых дум и забот. Улыбнувшись своему отражению, Андрей Максимович уселся на диване, обитом зеленым сукном, взял в руки книгу. Как ни старался читать, буквы перед глазами прыгали, словно исполняли какой-то таинственный танец. Князь отложил книгу, задумался о своей покойной жене. Вера Кирилловна перед своей кончиной сказала ему: «Женись… Только бери ту, которая будет тебе по душе». Проведенные в одиночестве годы казались Руновскому долгой и холодной зимой. С Верой Кирилловной он двенадцать лет прожил в счастьи и довольствии. Их любви не было, казалось, конца. Но увы! Счастье не бывает вечным. Все, что осталось после ухода жены, он бережно хранил: мебель, шпалеры, платья, даже пудреницу с пудрой. И домоуправительниц нанимал похожих внешностью на Веру Кирилловну. Но вот недавно в сердце Руновского, к его великому удивлению, поселилась другая женщина — дочь фабриканта Головина Татьяна Егоровна. В Нижнем она была известной светской дамой: в свою гостиную приглашала видных певцов и художников, говорила с ними об искусстве, ставила спектакли.

Впервые Татьяну Егоровну Руновский встретил в кремлевском дворце под самый Новый год. Что-то потянуло его к ней. Возможно то, как она вела себя: смеялась, радовалась, красиво танцевала. Вера Кирилловна была молчаливою, перед людьми не выставляла себя напоказ. Головина же, наоборот, тогда изумила его: в маске и декольтированном платье, шумная, раскованная. Смелыми оказались не только туалеты красавицы, но и ее мысли:

— Андрей Максимович, — сказала она во время первого же танца Руновскому, — в Ваших глазах я вижу осуждение… Нет, нет, не оправдывайтесь, я умею читать мысли… так вот, забудьте все свои сомнения. Обнаженные плечи — это еще не голая душа…

После того разговора между ними притаилось что-то необъяснимое и загадочное. Волнующая тайна.

У Головиных Андрей Максимович и вчера побывал. К себе, в кремлевский дворец, уехал уже под утро.

На улице падал легкий снежок, дул холодный ветер. Несмотря на это, Андрей Максимович отпустил возницу и пошел в кремль пешком. Колокола Спасо-Преображенского собора звали к заутрене. Князю пришла мысль побывать в храме и послушать службу. В соборе было человек двадцать пожилых женщин. Горбатый священник сонным голосом заунывно читал молитвы.

В перерывах, когда он переводил дух, слышалось шарканье веника — в правом приделе сонный сторож лениво мел пол. Горело с десяток свечей и две лампадки. Молению Руновский раньше никогда особого значения не придавал и в соборе вел себя неловко и неумело. Хорошо, что его не узнали. И все равно служба вернула его в далекое детство, когда он вместе с матерью ходил в свою сельскую церковь и ставил свечку пред алтарем. Сейчас ему вдруг захотелось искренне открыть душу Богу. И поэтому Андрей Максимович раздражался, что сторож размахивал возле него веником, что кашляли старухи. В доброе расположение духа он вошел лишь тогда, когда в соборе появилась девушка и опустилась на колени. Гибкая телом, с тонкой талией и толстой косой, которая то и дело соскальзывала с ее спины на каменные плиты пола, она показалась Руновскому воплощением соблазна. Он был уверен, что она горячо замаливала свои девичьи грехи. Сразу вспомнилась Татьяна Егоровна. Ходит ли она в церковь?

Наконец губернатор появился в своем дворце, где его давно ожидали. Вошел адъютант и положил на стол почту из Петербурга. Князь стал просматривать ее. Первым взял письмо от Аракчеева. Военный министр требовал собрать два полка солдат и направить их под Великий Новгород, в новые казармы. Просил также мануфактуры, мяса, масла, картошки, овощей. Россия готовилась к войне против Наполеона, тот уже под себя пол-Европы подмял. Приказать-то легко, а вот как это осуществить на деле? С кого все это брать? Опять с селян. А они и так до нитки обобраны.

Съежившись за столом, князь думал о военном министре. Черствая душа, солдафон, этот крещённый татарин думал только о войне и славе, про села и города российские и слышать не хочет, словно они и не существуют. И вспомнилось тут Руновскому, как в прошлом году всех их, российских губернаторов, государь собрал и повез к Аракчееву. У министра имение громадное — Грузино — стоит на берегу Волхова. Из Петербурга туда ехать три дня. Наконец на пароме переплыли реку и попали как раз в то самое село, которое вся страна проклинает. Андрея Максимовича удивила в первую очередь дорога, ведущая в имение. Гладкая, чистенькая и укатана так, что не слышно шума колес. Все дивились и качали головами. Тогда губернаторы еще не знали, что была и другая дорога с огромными железными воротами, ключи от которых носил в кармане сам Аракчеев. Деревушка Грузино, где находилось его имение, была в запущенном состоянии, грязь на улицах не высыхала даже летом.

В каждом селе, принадлежавшем Аракчееву, будь то Катовицы, Модюси, Мотылово или Грузино, избы были однотипными: с резными красными крылечками. У каждой под окном — вбитая в землю скамейка. Как потом Руновский узнал — для порки провинившихся.

Солдаты были разбиты на роты, все острижены «под горшок», одеты в зеленые мундиры. Целыми днями маршировали под вой барабанов. Взяли бы их в поле пахать, с барабаном бы пошли. Со своими капралами даже в огородах совершали «маневры».

И еще удивился Андрей Максимович: переспелая рожь в поле осыпается — солдаты тропинки в селе подметают; скошенная отава за околицей гниет — солдаты садовыми ножницами кусты подравнивают. Странные порядки и странный человек он, этот Аракчеев. И опасный. От такого лучше подальше держаться…

Думая про это, Руновский и не заметил, как вновь вошел адъютант.

— Купчиха Строганова пришла, просит ее принять, князь, — сообщил он.

— Хорошо, пусть заходит, — равнодушно ответил он и погладил пятерней свои аккуратно постриженные волосы.

Глаза у Орины Семеновны горели радужным огнем. На плечи накинута кашемировая шаль, на голове — аккуратная соболья шапочка, из-под подола богатого платья выглядывают остроносые сапожки.

Князь поцеловал ей руку, показал на мягкое кресло.

— Я недолго вас задержу, — Строганова не села, встала у окна.

— Чем могу быть полезен? — спросил Руновский.

Орина Семеновна стала жаловаться на жителей Лыскова.

— Ваши соляные амбары грозят спалить? — улыбнулся губернатор. — Знать, чем-то рассердили вы их с Силантием Дмитриевичем, так ведь? Признайтесь-ка…

Строганова поджала губы, замотала капризно головой:

— Что вы, Андрей Максимович! Как о детях родных печемся о своих работниках. А в благодарность — вот…

Губернатор слушал, а про себя ее с Татьяной Егоровной сравнивал: «Нет, не похожа, вовсе не похожа…»

Вслух же сказал:

— Хорошо, Орина Семеновна, в Лысково пошлю полицейских.

«Да я не за этим пришла», — хотелось сказать Строгановой, но тут губернатор потряс колокольчик, стоявший на столе. Вошел адъютант и сказал:

— Прошу покорнейше, Орина Семеновна! Князя государственные дела ждут. — И показал взмахом руки куда-то в сторону.

Руновский вновь поцеловал купчихе руку и пожелал здравия. Строганова вышла в приемную, из шкафа выдернула свою шубку и, не одевшись, пустилась по коридору почти бегом. Лакеи ей вслед только головами покачали.

* * *

Возвращаясь из Макарьева, архиерей Вениамин заехал к губернатору. Князь уже готовился ко сну, когда ему сообщили о визите непрошеного гостя.

Вениамин рассказал, как хоронили игумена. Руновский, терпеливо выслушав, спросил:

— Кому ж монастырь передадите, владыка?

— Никанор к этому месту подошел бы. Не стар еще. Умен. Богу всей душою предан и служит ему верно.

Князь в ответ согласно покачал головой. Никанор доводился Руновскому родственником по линии жены. Да и Вениамин всегда был им доволен. Так что их мнения сошлись.

Князь приказал накрыть на стол. Приглашая гостя, сказал:

— Давайте-ка, владыка, за здравие чарки поднимем да за наши общие дела. Идти нам надо только в одну сторону, тогда и успех будет.

— С превеликим удовольствием, Андрей Максимович! Я Вас всегда поддержу, сделаю, что в моих силах.

— Вот и славно! Ныне же и прошу у Вас поддержки, — повеселел Руновский. — Поговори с народом о близкой войне с французом. Армию надо вооружать, кормить и одевать, пусть пояса развяжут…

— С народом нынче трудно договориться. Но порадею — за Отчизну многие последнее отдадут. Не все же, как язычники, — непокорны и глухи к слову Божьему.

— Это ты о сеськинских бунтовщиках? И что с ним делать? Никакие уговоры не помогают?

— Будь моя власть, — твердо произнес Вениамин, — я бы из Петербурга вызвал полк солдат.

— Из ружей да по живым людям?

— Князь Владимир крестил людей огнем и мечом. — Архиепископ нащупал на груди панагию, поднес ее к губам, поцеловал и добавил: — Во имя веры Иисусовой и на плаху посылали, и в костер бросали… Да и сам Христос смерть принял за грехи человеческие: смертию смерть поправ.

— Хо-ро-шо, — вздохнул Руновский, — я напишу Куракину, а лучше прямо государю. В Синод сам сообщи, это дело необходимо благословить…

— Мое прошение давно уже там, — остался довольным Вениамин.

После ухода гостя Руновский, схватившись за голову руками, крепко задумался.

* * *

В праздник Богоявления в Спасо-Преображенском соборе шла литургия. Вел ее сам Вениамин. На нем была надета присланная из Петербурга, от Серафима, пышная риза. Храм полон народу. Никанор, игумен Макарьевского монастыря, помогал архиепископу, перенося Святые Дары с жертвенника на алтарь. На клиросе радостно пел мужской хор: «Благословен грядый во имя Господне, Бог Господь и явися нам». Его изредка прерывал звучащий колоколом могучий голос высокорослого дьякона: «Да исполнятся уста наша хваления Твоего, Господи, яко да поем славу Твою, яко сподобил еси нас причаститеся святым Твоим, Божественным, бессмертным и животворящим тайнам: соблюди нас во Твоей святыни, весь день поучатися правде Твоей. Аллилуия, аллилуия, аллилуия».

После службы духовники и миряне отправились на «Иордань». На Волге, под кряжистой горою, во льду была вырублена длинная прорубь в виде креста, края ее покрасили в красный цвет. Людская река извивающейся змеею вытянулась по Волге. В морозном воздухе гудели низкие и высокие голоса.

Благословляли святую воду. Вениамин и Никанор, сменяя друг друга, трижды с молитвами окунали серебряный огромный крест в прорубь. Окружавшие их монахи первыми приготовились прыгать в воду.

От нее поднимался пар, словно она была горячей. После монахов, широко перекрестясь, в ледяную купель прыгали бородатые мужики и безусые юнцы. На реке стоял непрекращающийся вопль восторга. Отчаянных храбрецов набиралось до сотни. Остальные глазели, наслаждаясь зрелищем.

Уставшие священники первыми покинули «Иордань». Шли по домам, где еще предстояло обрызгать святой крещенской водой жителей и скотину.

Утром Вениамин выглянул в окно: от падающего всю ночь снега во дворе намело сугробы. Кузьма Алексеев чистил тропинку, ведущую к амбарам. Владыка отправился пить чай. После завтрака надел тулуп и вышел на улицу. Не здороваясь со жрецом, прошел в крайний амбар. Открыл его — в нос ударил запах прогнивших овощей. Захлопнув дверь, вернулся к Кузьме.

— Зуб на меня точишь, тля мордовская? — спросил сурово.

— Не точу, — глядя себе под ноги, буркнул Алексеев. — Этому уже меня научили…

* * *

Более полугода Кузьма Алексеев живет в Нижнем. Сначала его держали в Дутовском монастыре, куда не раз побеседовать с ним заезжал и Вениамин. Все соблазнял его православием. Насильно водили Кузьму в Спасский собор. Кузьма молился, как велели, но мысли свои не переменил. Каждый человек, считал он, в того Бога верит, который в душе его. И вот уже третий месяц как он живет у архиерея. На нижнем этаже выделили ему каморку с мышиный хвостик, которую с улицы на ночь запирали. Иногда монах Сысой выводил его чистить двор. Этому делу Кузьма был рад — все-таки какая-никакая, а воля. Вениамин и монахи его не обижали. Владыка решил словами переубедить отступника, добиться покорности уговорами. Читал ему частенько Библию и другие духовные книги. Вот и нынче его повели к Вениамину. Комната у архиерея просторная, пол устлан коврами, в них ноги утопают, словно в траве. Под скамейкой сидит злобный настороженный пёсик, глаза которого, посверкивая, зорко смотрят в сторону пришедшего чужака.

Владыка масляно улыбнулся:

— Лицо твое, Кузьма Алексеевич, как у ангела. И за то, что ты несешь людям и даешь им, каждый платит свою цену. Про это знай и помни. Иной всю свою жизнь бы за тобой ходил, а многие, выходя их твоего дома, тебя уже забывают. В Сеськине о тебе и не вспоминают даже…

— Владыка, в Ваших словах я не нуждаюсь! — прервал его Кузьма. — Говорите, зачем звали.

— Подумай-ка лучше, — Вениамин будто и не слушал Кузьму, продолжал также нравоучительно, — как с людьми живешь? Почему не считаешься с ними, с их мыслями? Может, никто не хочет твою веру принимать?

— Вы, владыка, мягко стелете, да на том ложе жестко спать. Видел я, как Вы бьете без вины виноватых. В Сеськине Ваших розог не забудут!..

— Да, тебя голыми руками не возьмешь! Ну ладно, каждый своим умом живет. Не пожалей потом! — Вениамин лениво встал со скамейки, показывая этим, что разговор их окончен.

Целую неделю Кузьму к архиепископу не вызывали. В воскресенье, вечером, когда жрец уж ложился спать, наведать его пришел Сысой. С этим монахом Кузьма познакомился в Дутовском монастыре. Теперь его Вениамин взял вместо Никанора своим помощником. Язык у Сысоя хорошо подвешен — болтал бы да болтал. Вот и сейчас косоглазый дьявол вошел в каморку к Кузьме, положил руки на живот и, торопясь, начал словно кнутом хлестать:

— Зря ты, Кузьма Алексеевич, против православной церкви идешь. Силою ее держится всё и вся. И даже мы с тобою. Разве не видишь, словно в берлоге живем? У мужика чуть вызовешь гнев, он уже зубы показывает. А еще вы, язычники, дьявольские свои сходы проводите. Зачем вам все это?

— Обернешься медведем, нужда заставит… Полицейские нагайками бьют, попы, которых вы за спасителей душ человеческих считаете, анафемой угрожают. Хозяева обдирают, как липку, работать с утра до ночи заставляют. Куда же бедным деваться?

— В церковь ходить надо, начальству подчиняться — никто к тебе и приставать не будет. Владыка жалеет тебя, Кузьма Алексеевич, очень жалеет. А ты его не слушаешь, — не умолкал Сысой.

— Жалость-то его, что укус пчелиный! Полна грудь яда. — Алексеев прижал руку к сердцу.

— Твои мозги через жернова бы пропустить, сколько отрубей бы из них вышло! — прорычал монах.

— Чему-чему, а этому вы научились! — ответил Кузьма.

— Хватит!.. Наслушался!

За Сысоем, хлопнувшим дверью, в каморку ворвался ветер и завертелся злым слепнем.

* * *

Дом у владыки двухэтажный. Позади него с двадцатью клетями широкий двор. В двух из них вырыты холодные погреба, где хранятся копченые и только что освежеванные туши, замороженная рыба, бесчисленные жбаны, кувшины и корчаги с маслом, сметаной, вином. Ежедневно на владычное подворье прибывают подводы, груженные всяким добром. Вот и теперь в окно Кузьма Алексеев увидел, как со стороны Макарьева подводы прошли через огромные ворота и грузчики, приглашенные с базара, принялись их разгружать. Взваливая на спины тяжелые мешки, они сгибались до снега, почти касаясь его бородами. Вот один из грузчиков не выдержал тяжести мешка, упал. Донат поднял сыромятный кнут, которым всю дорогу хлестал лошадей, и — хлесть! — по спине упавшего. Но парень оказался не из робкого десятка. Вскочил, кулаком Доната так ударил, что тот растянулся посреди двора мокрым снопом.

— Эй-эй, не дело затеяли! — подошел к подравшимся Вениамин. Он боялся, грузчики ощетинятся, работника обижать нельзя, ничего хорошего это не сулило.

Донат встал, рукавом рясы вытер кровь с лица, почмокал разбитыми губами. Из черных глаз его вылетали яростные искры. Владыка, как только мог, старался успокоить его, что-то шепнул ему на ухо. Донат поправил на голове сбившуюся шапку, пошел к другому амбару.

После разгрузки Вениамин пригласил Доната к себе. Принялся расспрашивать, как ведет себя Никанор. Донат, так и не отошедший от драки, зло ответил:

— Все игумены — кровососы и пиявки ненасытные! Только и знают, как набить свою утробу да сундуки.

— А что в округе слышно? — Владыка не стал выслушивать дальше обвинения монаха и перевел разговор на другое.

— Эрзяне всех соседей подняли против православной церкви, бузят, на моления свои собираются…

— Ничего, скоро на всех намордники наденут. С бешеными псами нет другого сладу…

Донат поцеловал руку архиерея и по знаку владыки удалился.

«Да, с таким далеко не уедешь, туп, как бревно», — подумал о монахе Вениамин и тот же час вспомнил, что на сегодняшний день назначена встреча с полицмейстером Сергеевым. Ему он поручал особенное дело: выяснить, как служат в селах посланные им священники. Он не раз слышал, будто сеськинский поп Иоанн Дмитриев балует своих прихожан. Владыка раздвинул тяжелые шторы, выглянул во двор. Конюх вел за повод взмыленную гнедую. «Похоже, Сергеев прибыл», — успел подумать архиерей. В дверь постучали и, не дождавшись ответа, в горницу ворвался полицмейстер. Дышал он тяжело, прерывисто, словно нес по лестнице мешок соли.

— Какие новости, Павел Петрович? Чем так встревожен?

— Да ничего хорошего, владыка. Народ волнуется, и в русских селах неспокойно. Зараза сеськинская повсюду расползлась.

— Что же ты, голубчик, руки опустил? Действовать надо, а не паниковать. Мужиков темных испугался?

— Их сила в их правде, владыка, — горячился полицмейстер. — И русские, и мордва живут в постоянной нужде и сплошных недостатках. Нелегко их на нашу сторону согнуть…

— Спрошу у губернатора, за что он тебя полицмейстером назначил, за какие такие подвиги! — ударил кулаком по столу Вениамин. — В Волге омуты бездонные, запомни на всякий случай!

— Прости меня, владыка, — от страха у Сергеева аж спина взмокла. — Но это все истинная правда. За эрзянами русские вскачь пошли. В этом и сельские попы повинны по-моему, с людьми разговаривать нормально не умеют, служат кое-как, о церквях своих не заботятся.

— А сам-то что для церковного устроения сделал? А? — закричал срывающимся голосом задетый за живое Вениамин.

— Мое дело — государственный порядок блюсти, а не церковный, — оправдывался полицмейстер.

— Тогда почему же его плохо блюдешь? Крепостные того и гляди за топоры возьмутся.

— Не допустим, неусыпно следить будем, — без энтузиазма пообещал Сергеев.

— И то хорошо, — остался довольным архиерей. — Успокоил. За это айда чаркой угощу. Чай, притомился по губернии-то носиться?

Разливая кагор, он принялся учить полицмейстера, как привлечь на свою сторону русских, рассорить их с мордвой. Сергеев только головой кивал, со всем соглашаясь.

* * *

В последние две недели, к большому удивлению Кузьмы, владыка отпускал его прогуливаться по городу. Даже сказал: «Изучай жизнь и нравы Нижнего Новгорода — поймешь, почему мордве не положено выступать против русских».

Кузьма давно знал, что Нижний возник на месте Обран-оша[8], крепости, построенной древней мордвой. Эта крепость была завоевана русскими князьями.

Нынешняя весна прошла быстро. Снег растаял рано. Незаметно схлынуло половодье, и Волга огромные свои льды до срока прогнала на Каспий.

Кузьма тем более порадовался весне — со двора архиереева целую вечность не выходил на вольную-волюшку. Сегодня он пошел в город в сопровождении Сысоя. Монах болтал без умолку, стараясь показать свою ученость:

— Кремлевские стены, Кузьма Алексеевич, на сырых куриных яйцах возведены. Целыми корытами их разбивали, с глиною в раствор замешивали. Затем уже на такой раствор кирпичи клали.

— А откуда столько яиц-то набрали? — не верил Кузьма.

— Так ведь в губернии-то деревень да сёл тыщи! Может, и в твоем Сеськине брали…

— Последние куски забираете, не в стену, так в брюхо себе кладете! — дошел до белого каления Кузьма.

— Вот и поговори с ним по-человечески! — развел руками монах.

Молча добрались до кремля. Сысой опять языком чесанул:

— А тут вот десять башен. И все они в небеса глядят. А стены-то длиною более ста сажен. Сам вычитал из одной книги. Сегодня мы с тобой войдем через Дмитриевские ворота. Они стоят как раз перед нами.

— А кто же построил этот кремль? — загорелся нетерпением Кузьма.

— Итальянец один, Петр Франческо. В 1508 году это было. Более тысячи строителей и сотни подвод ежедневно к нему пригоняли. Стены здесь толщиною в полсажени, никакая пушка их не пробьет, высота — двенадцать саженей. А есть еще Борисоглебовская башня. Спрыгнул бы ты с нее, а, Кузьма Алексеевич?

— Пойдем, коли пустят…

— Из кремлевских охранников я многих знаю, как-нибудь уж разрешат нам, — похвалился монах.

И в самом деле их пропустили. С высоты башни перед ними раскрылся весь город. Вот Ока с Волгою. Вот Дятловы горы. Виднелись Канавинский мост, баржи, лодки. А уж улицы, переулки, площади какие красивые! Взять хотя бы Рождественскую. Она коромыслом обогнула волжский берег, дома на ней деревянные и каменные, три церкви красуются. Особенно выделяется Строгановский храм — темно-красный, на белых столбах-колоннах.

На восточной стороне, посреди Печорского монастыря на волжском откосе — парк. К нему зеленой тенью прижалась Георгиевская церковь. Оглянешься назад — взгляд твой упрется в Спасо-Преображенский и Архангельский соборы. В первом, как слыхивал Кузьма, похоронены Минин и Пожарский. Эти люди поднимали Русь против поляков, прогнали их из Москвы. Архангельскому храму около семисот лет, он помнит, какие сражения и неприятельские атаки крепость отбивала. Да и башни все старинные. Они многое видели и многое могли бы рассказать, если бы могли говорить.

Перед кремлем — Благовещенская площадь. На левой ее стороне — дворец губернатора, кадетский корпус и старинные особняки. Седые стены нависли уныло над Волгой, словно решаясь в ней искупаться.

За Волгою, на другом берегу, синели озерца и овражки, наполненные водою, зеленели низины, виднелись села и деревушки. Только теперь, оглядывая бесконечные волжские дали, Алексеев увидел и понял все величие этой реки. А там, где Ока сливалась с Волгой, открывались такая ширь и такой простор — у Кузьмы аж дух перехватило, и рот раскрылся от удивления. Слов не было, и оба смотрели на величие природы молча. Вдруг Алексеев показал в сторону реки:

— Это куда они так, не на пожар ли?..

Словно во время игры в догонялки, народ спешил к берегу. Они спустились с башни и двинулись за толпой.

День уж обагрился последним закатом, солнце почти скрылось за горизонтом. Воздух стал свежеть, хмурые молчаливые тени все удлинялись и удлинялись. Монах наконец понял причину всеобщей суматохи.

— Соль привезли…

На пристани, возле прибывшего из Астрахани купеческого каравана, собралась большая толпа.

— Эй, расступись! — подъехали трое верховых.

— Сам губернатор, сам губернатор! — зашептал народ.

Кузьма с Сысоем пробрались вперед.

Губернатора охраняли Ребиндер и Сергеев. Рядом с ними фабрикант Головин беседовал о чем-то с купцом Строгановым. Оба в зеленых сюртуках, шляпы украшены лентами, словно на свадьбе.

— Здравия Вам, Ваше благородие! — поклонился Руновскому какой-то старик. — В селах наших только негодную да грязную соль продают. Заступись, отец наш! Накажи воров энтих, приказчиков!..

— Разберусь, подождите малость, — сказал губернатор и что-то прошептал на ухо Сергееву. Тот мгновенно юркнул в толпу.

С тех пор, как Кузьма плавал на лодках Строганова, он знал про обман, сопровождавший всю соляную торговлю. Обычно после возвращения из Астрахани Строганов соль продавал дороже вдвое. Слышал Кузьма, что в позапрошлом году купца здорово отругали в Сенате: за пуд соли Строганов брал шесть копеек, в Петербурге же ему было велено продавать по четыре копейки. И поэтому он в Нижнем много соли прятал, и цены на нее росли изо дня в день.

Разгружали, как правило, с головной баржи. На грузчиков покрикивал Жигарев, управляющий купца. Из его рта аж падала пена. Смотреть на это у Кузьмы не было никакого желания, и он потянул монаха «домой».

— И где только не обманывают нас! — дорогой жаловался своему спутнику Алексеев. — И слезы наши соленые не дорожают. Им грош цена в базарный день.

Сысой только вздыхал в ответ.

У владыки в покоях окна были темными. Спит. Сысой пробрался к себе на второй этаж… Кузьма устало прилег на лавку. Но уснуть не успел, в его каморку вошел Сысой.

— Ох, тяжко штой-то стало мне, ой, тяжко! — простонал он. — Грудь мою неверие давит… — Кому и чему верить, а? Во имя Христа Спасителя нашего сколько было обещаний — и ничегошеньки, в геенне огненной еще никто не сгорел!

— Ты прав. Надо у других богов защиты искать.

— У твоего Верепаза, что ли? У владыки вон другие соображения. Земные боги, говорит, есть. Архиереи — боги? — Сысой ткнул пальцем в низкий потолок, с него посыпалась глина.

— Тогда пошто сомневаешься? Судьба твоя — не промеж цветочков хаживать, а сквозь тернистый шиповник пробиваться. Да и ума у тебя много, чего другим в рот глядишь? Чего богатеям прислуживаешь? Ищи свою дорогу, свой костёр зажигай.

— Как ты, против всех идти? Да что-то толку от этого нет. Затоптали тебя. И Верепаз твой молчит, — издевательски ухмыльнулся монах.

— Ты нашего Бога не трожь! Невелик твой суд! — Кузьма уже было сжал кулаки, но тут Сысой повалился перед ним на колени и заплакал. Кузьма бросился его поднимать, бормоча под нос:

— Брось сомнения, говорю, брось!..

* * *

Руновский отмечал пятидесятый день своего рождения. Он дожил до такой черты, откуда видно многое. Родился он под Петербургом, долго служил в Аракчеевском полку и в канцелярии царя. Затем был направлен в Нижний Новгород. Сначала вице-губернатором, потом губернатором назначен. Хотя город ему не очень нравился — он считал его «лапотным», но тем не менее о нем заботился. И как не станешь заботиться: Петербург требует все больше и больше. Налоги растут, аппетиты царские тоже. А народ все нищает и нищает. Попробуй, упусти из рук вожжи — всё погибнет. И в первую очередь сам…

Министр Аракчеев и обер-прокурор Куракин умеют спрашивать… Но сегодня не хочется думать о делах. Нынче у Андрея Максимовича великий день. Пятьдесят лет он живет на свете — не коротенькая жизнь, что ни говори. Жизнь, считай, пройдена. И пережитого не воротишь. Да и для чего его возвращать? У каждого часа счет свой, своя цена. Нынешний час он тоже решил сделать незабываемым. На юбилей званы гости, и гости Андрея Максимовича — не совсем обычные люди.

Из кремлевских подвалов выкатили двенадцать бочек разносортного вина. От всевозможных яств ломились столы. Гости кланялись ему и подносили подарки. Один архиепископ не склонил головы. Он сидел вместе с макарьевским игуменом и молчал.

— Почему с закрытыми ртами сидим, а? — рассмеялся губернатор.

По залу прокатился шум. Все наперебой загалдели. Строганов встал и громко объявил:

— А мы, Андрей Максимович, церемониям не обучены. Как скажешь, так и поступим. Желаешь — будем речи говорить. Вот хоть я начну… Начну о том, как ты о нас заботишься…

После Строганова знатные гости один за другим вставали, хвалили хозяина, желали ему всяческих благ и выпивали по полной чарке «до дна».

— Что не пьешь? — спросил губернатор у Строганова, когда увидел, что тот вино лишь пригубил.

— Я вот гляжу на тебя, князь, и завидую тебе. Ты забыл, что мне-то уж семьдесят стукнуло. А ты еще молодой!..

Вениамин вышел на свежий воздух. Прямо перед парадным крыльцом в костяную дудочку дул один старичок-музыкант. Невзрачный такой, худенький, дряхленький телом, а вот глаза его были острые, живые, как у молодого, светлые, как озеро в солнечный день.

— Как тебя зовут? — от нечего делать спросил архиерей.

— Помраз я. И отец мой Помразом был. Эрзяне мы.

— Чем-нибудь угостили тебя, старик?

— Хлеба ржаного кусочек кинули с кухни…

— Ну вот, видишь, Отец небесный тебя не оставил, — подмигнул ему Вениамин и рукавами своей рясы взмахнул вверх.

— А я, думаю, Верепаз пожалел меня, — промолвил старик и снова прислонился губами к дудочке.

Раздался ее надрывный плач. Он был настолько горестным, что сердце у Вениамина дрогнуло. И дышать стало тяжело, словно воздуха для дыхания не хватало. От выпитого вина это или от грустной песни?..

Покаянные грехи

Вернувшись из Зимнего дворца в Лавру, архимандрит Серафим затворился в своих покоях, не раздеваясь, лег в постель.

Страшно было даже подумать, где он был. А уж о том, что там наговорил императору Александру Павловичу, и вспоминать не хотелось. Но Господь дал ему сил и решимости высказать наболевшее на душе. И это Серафима утешало. Да и сколько же можно молчать и смотреть смиренно, как обер-прокурор дела церковные под себя подмял?! Государю он так и сказал: «Церковь наша как вдова безутешная. В прошлом у неё един заступник был — Патриарх, он руководил всеми епархиями. Ныне же каждый архиерей — сам себе хозяин. А Синод в лице обер-прокурора не о духовном печется — только о собственной славе и выгоде».

Император позволил Серафиму высказаться. Слушал долго и внимательно. Обещал подумать. Особенно по поводу объединения церковного ведомства с делами просвещения. Мало было почета и уважения к духовным лицам, будет еще меньше. А где вера ослабеет, там окрепнут ересь и непослушание. Долго ль до беды тогда? Чем народ удержишь? Как государство сохранишь?

Долго лежал архимандрит, опрокинувшись навзничь. Последней, догорающей головешкой тлел в его мыслях один и тот же мучительный вопрос: что будет дальше? И с ним самим, и с русской церковью, несчастной и обездоленной… На кого теперь уповать? Кому высказать свои чувства, обуревавшие его? Иисусу Христу? Только он остался последней надеждой, единственной искрой света в окружающей темноте. Отец Серафим собрал последние силы, встал со своего места и, подходя к красному углу с образами, с плачем и глухими рыданиями опустился на колени:

— Господи, милостивый! …

Дрожало пламя на лампадке, и казалось: Бог действительно слышит его и дает ему сигнал. Мало-помалу на сердце архимандрита становилось спокойнее и спокойнее, будто открылось окно и от свежего воздуха дышать стало легче.

Тут в покои, стараясь не шуметь, вошел прислужник — Никодим. Увидев, что настоятель не спит и закончил молитву, помог ему встать, усадил в кресло, заботливо прикрыв его ноги мягкой овчиной, сказал:

— Архимандрит, графиня Сент-Приест пожаловала, просит принять её.

— Хорошо, зови, — оживился Серафим.

Софью Алексеевну он знает с той поры, как она вышла замуж. Муж её, Семен Мефодьевич Сент-Приест, когда-то был личным адъютантом фельдмаршала Потемкина. За короткое время стал генералом. Серафим венчал молодых в церкви Анны Пророчицы. Граф помер через двенадцать лет как-то неожиданно. Утром после завтрака прилег на кушетку и уже не встал. От такого удара Софья Алексеевна долго не могла оправиться. И единственным, кто бывал у безутешной вдовы, это отец Серафим. Утешал страдалицу, как мог, словом божьим да своей любовью. Графиня ему очень нравилась и характером добрым, и умом непорочным. В светских женщинах это теперь большая редкость. Так что встретил гостью, как всегда, радушно. Благословив женщину, целовавшую его руки, отец Серафим принялся рассказывать о своем визите к императору.

Графиня, обратясь к иконам, радостно перекрестилась и воскликнула:

— Заступник! Да поможет тебе Господь… А то ведь у нас порядки такие: за ребро крючком и — к потолку. Да еще предателем назовут, обесчестят.

— Страшно, конечно, слаб человек, слаб и смертен. Ну да двум смертям всё равно не бывать, а одной так и так не миновать, — тяжело вздохнул Серафим. — Не ноне, так завтра этот свет покинем. Так лучше с чистой совестью и спокойной душой. А душа-то стремится к одному — к Богу. За него жизнь положить — самое достойное дело.

Сказал это Серафим и умолк. Наконец оторвался от глубоких своих мыслей и, повысив голос, сказал:

— Наш обер-прокурор святые храмы еще более в жесткие руки забрал. Священнослужителям дышать аж запрещает. На последнем собрании Синода вона до чего дошел: велит отправлять в монахи негодных к солдатской службе. Аракчеев, которого Голицын живым загрыз бы, должен ему из военных казарм послушников поставлять…

— Святой Никола Угодник! Пречистая Богородица! — испуганно перекрестилась графиня. — Теперь что, церкви в военные казармы превратят?

Лицо Серафима еще более опечалилось.

* * *

Отношения между Аракчеевым и Голицыным за последнее время испортились так, что у императора закончилось терпение. Сколько можно мирить их? Следовало что-то предпринять. И поскорее. К сожалению, выход был один: расстаться с кем-то из них. Но с кем? Если у тебя две руки — любую жалко лишиться. Да и как он, государь, без них будет страной управлять? Аракчеев незаменим в делах земных, Голицын — в делах небесных…

«Он возомнил себя выше Патриарха, всё духовенство российское за горло держит. Из Синода сделал канцелярию министерства просвещения. … И душит нас, душит…» — вспомнил Александр Павлович слова настоятеля Александро-Невской лавры Серафима. А Серафим вере и престолу предан, тревогу попусту не поднимет. Да и Аракчееву император, пожалуй, больше доверяет. Он — единственный из царедворцев, не запятнавший своих рук убийством его отца — императора Павла I. И с этим надо считаться!

Придя к такому выводу, Александр Павлович вызвал министра к себе.

— Так что, Алексей Андреевич, будем с обер-прокурором делать? — напрямую спросил царь.

— Ваше Величество… — Аракчеев замялся, он не ожидал такого неожиданного поворота. — Могу ли я знать …

— Да не бойся, Алексей Андреевич! Раньше ты смелее был… Ну да ладно, открою тебе свою душу: смутил меня Серафим своей несогласностью, прошение вот оставил.

— Просит оградить церковь от власти Голицына?

— Верно! А ты откуда знаешь? — удивился Александр Павлович.

— Ко мне он обращался с такой же просьбой. Я с ним согласен. Только Вы, Ваше Величество, в силах разрешить эту проблему.

— Стоит ли, Алексей Андреевич? — император начал нервно ходить по кабинету.

Аракчеев ещё более разгорелся:

— Боясь божьего гнева, открою и Вам свою душу: Александр Николаевич Голицын — враг Отечества. Его богопротивные книги позовут народ на смуту.

— Алексей Андреевич, — сказал задумчиво император, — ты ведь знаешь, как я тебя люблю и уважаю. Мы с тобой вместе уже давно … Только тебе верю.

У Аракчеева повлажнели глаза, начался приступ кашля. Император с подозрением глядел на министра, который своей хитростью и сильным своим кашлем пугал его. Аракчеев же во время кашля, прикрыв лицо шелковым платком, тайком наблюдал за царем и думал, как вести себя дальше. Откашлявшись, решил уйти от опасной темы и заговорил о привычном: о порядках в армии, о новой амуниции, о военном параде на Марсовом поле. Император, сначала нехотя, а потом всё более увлекаясь, поддержал его. Разговор сей успокоил обоих. Расстались мирно, довольные друг другом.

После аудиенции Александр Павлович вошел в спрятанную позади кабинета дверь и исчез за нею, как его и не было. Перед единственной иконой Спасителя пал на колени, стал неистово молиться. Затем встал, умылся и лег спать. Кровать односпальная, узкая и жесткая. После Аустерлица он вел солдатский образ жизни, готовил себя к военным испытаниям. Спал государь на соломенном матрасе. Под голову клал круглый, обитый грубым сукном валик, жёсткий, точно камень. Несмотря на неудобства, Александр Павлович сразу потонул в таинственном сне. Вот он будто бы проходит лесной дорогой. Дорога узкая, как палец. Зато воздух вокруг чистый и лучезарный! Шагает император по этой дороге, любуется природой, как вдруг нос к носу столкнулся с обер-прокурором. Голицын словно бурый взлохмаченный медведь — пузатый, широкоплечий, могучий. «Куда путь держишь, милый, куда так торопишься?» — как будто спросил Александр Павлович. — «Как куда? — удивился вставший перед ним человек. — Серафима преподобного казнить. Он сует свой нос куда не просят. Аль не слыхивал, государь мой?» — Александр Павлович не успел ответить. Над его ухом раздался чей-то крик. Сон исчез.

У изголовья царя стоял адъютант Родион Хвалынский.

* * *

Вернувшись из Лавры, Софья Алексеевна переоделась, села пить горячий шоколад, как присоветовал ей лекарь немец, дескать, это лекарство ото всех существующих болезней самое действенное. Пока графиня смаковала заморский напиток, рядом с ней молча стояла в ожидании приказа горничная Ульяна Козлова.

— Какие новости без меня тут? — спросила её графиня.

— Цыганки, которые Вам гадали, денег просят. Они на улице Вас ожидают …

Ульяна хотела было выйти, графиня ее остановила. Раздвинула портьеры на окне, глянула во двор. Действительно, там стояли, сбившись в кучку, как овцы, пестро одетые женщины.

— У тебя есть деньги? — спросила графиня.

— Четвертый месяц как Вы мне не платите. — Уля отступила к двери — графиня трижды уже таскала её за косы.

Из кармана домашнего платья Софья Алексеевна достала два пятака, бросила их в распахнутое окно. Черноволосые женщины, громко галдя, кинулись подбирать деньги.

— Где утренняя почта? Почему не принесла?

— Её дворецкий просматривает… Вы сами приказали. — От страха голос служанки задрожал.

— Ступай принеси!

Когда Ульяна принесла почту, графиня вскрыла первое, попавшееся под руку письмо, принялась читать. Письмо было из Сеськина.

«Уважаемая свет-графиня наша, Софья Алексеевна, у нас здесь жизнь пошла кувырком, — жаловался ей управляющий Григорий Козлов. — В Рашлейской роще, где у местных язычников находится ихняя Репештя, каждую неделю Кузьма Алексеев (вы его знаете, единожды он Вас отвозил в Петербург) на молениях призывает крестьян не платить подати. В прошлом году многие уже не пахали и не сеяли свои земельные наделы, теперь на них растут одни сорняки. Люди голодают, едят одну мякину с лебедою да хлебают суп из крапивы. Ни хлебушка, ни денег от них нет и не предвидится…»

У Софьи Алексеевны скривились губы. Она схватила со стола колокольчик, тряхнула. Уля снова вошла, встала у порога.

— Где Алевтина, почему её не слыхать? — Графиня спрашивала про свою шестнадцатилетнюю дочку, которая была готова денно и нощно вертеться подле женихов.

— За нею адъютант императора заезжал, полковник Хвалынский.

Графиня улыбнулась: вот спасение от её бед! Однако дочь придется наказать — куда это она без спросу из дома отправилась?..

* * *

В свободное от монастырских забот время отец Серафим пишет иконы. Этому мастерству он научился еще в Арзамасе, когда служил певчим в церкви. Позади храма старенький дьячок имел маленькую горенку и рисовал там святых угодников. К этому прикипел всей своей пылкой душой и Серафим. И до сего дня не расставался с любимым занятием. Выдастся свободный час — снимет облачение архимандрита, наденет старенькую рясу — и в мастерскую, маленький кирпичный домик, который в прошлом году сложили пришлые монахи, каждое лето останавливающиеся в Александро-Невской лавре «научиться большому искусству храма». Эти шесть монахов, как и сам хозяин Лавры, оказались земляками-сородичами из Арзамаса. Умели тоже рисовать, лепить, вырезать, словом, мастера на все руки.

Нынешним вечером Серафим снова возвратился к прерванному любимому делу — рисовать икону. На ней был изображен Иоанн Креститель, плывущий по синему небу на белом облаке. Под ним бесконечная черная земля. Сам Креститель о двух головах. Одна, живая, на плечах, где и полагается ей быть, вторая, отрубленная, в сосуде, который он держит в руке. На спине у святого крылья, как у птицы. Этим Серафим хотел показать: человек, который побеждает свои грехи, подобен вольной птице: взлетает до самого неба. На лице Иоанна гнев и удивление. Глаза орлиные, острые.

Сегодня Серафим решил дописать крылья. Насыпал в теплую воду золотого порошка, помешал, и когда тот опустился на дно сосуда, лишнюю воду слил. Во влажный порошок добавил яичный желток, растер как следует и принялся рисовать перья. Вскоре из-за спины Крестителя не крылья показались, а два пылающих пламени.

Серафим поднёс свечу поближе, еще раз вгляделся в икону. Лик Иоанна определенно ему не нравился. Что-то не получилось в образе. Но что? Он мучительно искал ответа и не находил. Как же будет рисовать Божьего Сына? Если Иисус не получится — большой грех падет на голову богомаза. В расстройстве Серафим отложил кисти, оделся и вышел. Прошелся вокруг Лавры, побродил по берегу Невы. Вечерело. На бархатно-синем небе звёзды запорхали лёгкими бабочками. Левый край небосвода заволокла огромная желтая туча. Внутри её как будто пламя зрело.

От тишины и душного воздуха Серафиму стало трудно дышать. Он вернулся в свою келью, зажег лампадку перед иконой Божьей Матери, но молиться не стал. На большой, кованный железом сундук постелил дерюгу и лёг. Сон не шёл. Серафим то потел от жары, то его бросало в холод. Долго лежал на спине с открытыми глазами, слушал окаменевшую пустоту кельи. Только изредка откуда-то доносились тихие голоса да натужный скрип тележных колёс. Мысли в голове путались.

Почудилась ему тихая материнская улыбка. Нежные её руки, которые часто сажали его на теплые колени. Шестилетний Кузьма (это имя он сменит во время учебы в духовной семинарии) жил у дедушки с бабушкой. Были они богатыми людьми и единственному своему сыну не позволили жениться на забеременевшей от него крепостной Алене. Да он вскоре и забыл о своём увлечении, уехал в город и там нашел новую подругу. Однако родившегося дитя они взяли на воспитание, а Аленку сосватали за старичка, пасшего у них в имении гусей. Отчим не обижал мальчика, хотя и звал его найдёнышем.

Когда дед куда-нибудь уезжал из имения, а бабушка засыпала, маленький Кузьма в одной рубашонке убегал к своей матери, которая жила со своим мужем в маленьком домике при птичьем дворе. Она угощала его горячими пирогами и пела грустные песни на незнакомом языке. Только потом мальчик узнал, что она была эрзянкой. Когда Кузе исполнилось восемь лет, дедушка привел его в сельскую церковно-приходскую школу. За красивый голос и прилежание его приняли в церковный хор. Там у него завязалась дружба с мальчиком, который теперь Нижегородский и Арзамасский епископ Вениамин. И до сей поры они друзья и единомышленники. Встречаются, правда, редко: раз-два в году в Синоде.

Серафим вспомнил о последнем письме от Вениамина, где тот жаловался на мордву Терюшевской волости, которая встала против церкви. «Да, нелегко придется Вениамину, — вздохнул Серафим, — если уговоры не помогут, только кнут да плаха усмирят бунтовщиков. А грех-то это какой! Не приведи Господь!»

Серафим отбросил дерюгу, сел на край сундука. Душно. Жарко. Крестясь, пробормотал:

— Что угодно Богу, то и творит…

* * *

После аудиенции у императора Куракину пришла мысль заехать к Трубецкому, своему шурину. Не успев выйти из кареты перед большим домом князя, Алексей Борисович увидел, что сам Пётр Сергеевич, будто ожидая его, стоит на крыльце. Радостно поприветствовали друг друга. Прошли в гостиную. Трубецкой показал гостю недавно купленные дорогие картины. Поговорили о том, о сём, о последних столичных новостях, и хозяин пригласил Куракина в кабинет, где, к удивлению гостя, уже был накрыт стол на три персоны.

— Ты кого-то ждёшь, Пётр Сергеевич? — только сейчас почувствовал неловкость от своего неожиданного визита Алексей Борисович.

— Да не смущайся, я тебе всегда рад, — успокоил Трубецкой. — Сына жду. Сергей хотел заехать.

— А Мария Петровна где? — спросил Куракин о жене хозяина.

— Уехала к Софье Алексеевне Сент-Приест. Ей из нижегородского имения плохие вести прислали. А ты же знаешь, что наши сёла — по соседству, выходит, и заботы общие, — объяснял Трубецкой. — Мордва непокорная голову поднимает.

— Да погоди ты расстраиваться, — успокоил шурина Куракин. — Спрошу Руновского, какие у него там пророки появились. — Пошли в Нижний своего человека, пусть он добром-ладом посмотрит, какие причины имеются для смуты у мужиков. А ещё лучше — поехать и посмотреть на месте самому.

— Перед рабами презренными на колени ставишь меня, князь? — разгневался Трубецкой. Дрожащими руками сунул в мундштук сигарету. Закурил. — Давненько хотел спросить тебя: зачем сколько сыщиков держишь, если пользы от них никакой? С каким-то сельским пророком и то справиться не смогли.

После тягостного молчания Трубецкой добавил сердито:

— И духовники наши, считай, только рясы умеют носить.

Куракин в ответ что-то хотел возразить, но тут в кабинет вошел высокорослый здоровяк в мундире штабс-капитана, с грачиным могучим носом, узкоскулый, глаза навыкате, покрасневшие. Поздоровался рассеянно с гостем, прошел к горевшему камину. Сам весь дрожал.

— Что это с тобой, Сергей? — Трубецкой приподнялся из-за стола и удивленно уставился на сына.

— Какая-то лихоманка ко мне пристала, все тело ломит, — бросил тот нехотя.

— Ну, я пошел, дела… — Куракин стал прощаться, сочтя себя лишним.

Трубецкой не стал его задерживать, вежливо проводил до кареты и пообещал нанести ответный визит вместе с княгиней.

* * *

Несмотря на яркий солнечный день, в спальне Софьи Алексеевны было сумрачно, словно тёмной осенней ночью. Сквозь задвинутые плотные шторы не видно белого света. Воздух пропах горячим воском и ладаном. Повсюду разложены молитвенные вещи: иконки, кресты, свечи. В небольшой стеклянной бутылке желтел привезённый из Святой земли песок. Софья Алексеевна усердно молилась. Слова молитв перемешивались с жалобами и стонами:

— Господи, чует сердечко моё несчастье грядущее… И сны пошли какие-то недобрые… И где ж моя доченька? Куда запропастилась? Заступница, спаси и помилуй мою Алевтинушку!

Тут в дверь осторожно постучали, и, не дожидаясь ответа, вошла гостья, княгиня Мария Петровна Трубецкая. Быстрая, юркая, как веретено в руках пряхи-мастерицы, она завертелась, замахала руками:

— Софья Алексеевна, матушка, какие такие подозрительные байки ты нашептала намедни моему муженьку в ухо, а? Какие это в нашем краю пророки нашлись?

— Проклятая сторона! Одни пьяницы, нищета да грязь. Что еще ожидать от тёмного народа?! — Графиня устало поднялась с колен.

— Господи, что за напасти такие свалились на наши несчастные головушки? — продолжала тараторить Мария Петровна. — Ну да ничего, голубушка, не печалься. Сходи к Аракчееву, ты его знаешь. Пошлет он в Нижний военный отряд, солдаты наведут порядок. Алексей Андреевич скор на расправу!

— Правду говоришь, княгинюшка, силы у Аракчеева большие, да нынче, я слышала, к нему не всякого пускают в кабинет-то. Вчера я была у архимандрита Серафима, так он так мне шепнул на ушко: Аракчеев об одних военных казармах заботится.

У Трубецкой снова развязался язык, она с жаром предложила:

— А ты, голубушка, свою Алевтину на поклон пошли к Аракчееву, лучше будет! Она двери самого государя ножками пинает. Аракчеев в Сеськино-то полк отправит, а не двадцать зачуханных солдат. Заодно и наше село спасёт!

От услышанного графиня оцепенела. Долго стояла с одеревеневшим языком. Но вот, подняв руку над головой, словно собираясь ударить, пошла на княгиню:

— Что мелет твой поганый язык? Дура! Я вот к самому императору пойду! Скажу, так, мол, и так: Трубецкая на тебя наговаривает, государь!

Мария Петровна побледнела и — бац! — упала в обморок. Изо рта пошла пена, ее руки распластались по полу.

* * *

Сергей Трубецкой явился в казарму на дежурство. Тело своё он не чувствовал, словно его и не было. Отлёживаться некогда: его полк проверял только что полученные новые пушки. Стрельбища затянулись до позднего вечера. И к тому же офицер на замену штабс-капитану почему-то не пришел. Пришлось оставаться в казарме на целую ночь.

В караульное помещение Сергей приказал принести водки и крепкого чая. Горло перевязал теплым шарфом и начал пить. Мысли путались, клонило в сон. «Сейчас бы самое лучшее — выспаться. И жар пройдет», — думал с тоской Сергей. Но до утра целая вечность… И тут его словно в грудь ударили: перед ним в генеральском мундире стоял император Александр Павлович. Сергей протёр глаза, прогоняя видение. Но оно не исчезло, а грозно спросило:

— Кто тут командир? Почему на шее тряпка? А-а, никак пьян? На четверо суток на гауптвахту!..

Сергей глядел на императора как сквозь туман, всё не мог понять — во сне это или наяву. Он хотел по всей форме доложить императору, поднялся, шатаясь, прохрипел:

— Ваше Величество!.. — И закашлялся надсадно.

— Так ты, штабс-капитан, огнем горишь, болен, похоже. А ну, марш домой!

Император также неожиданно исчез, как и появился. Сергей одним глотком допил оставшуюся водку, вытер рукавом мундира мокрый пот со лба и прилег на жесткий топчан. Так, горя жарким пламенем, маясь и дрожа всем телом, провел всю ночь. А утром поступил приказ полку участвовать в маневрах. От казарм, с берегов Фонтанки, четыре полка двинулись в сторону Зимнего дворца. Одетые в мундиры, солдаты казались бесконечной текущей рекой. Храпели лошади, доносились выстрелы, громыхали пушки. Солдаты разыграли сражение, то наступая, то обороняясь.

Вместе со всеми в атаку шел и Трубецкой. Разгоряченный азартом «боя», он забыл о простуде и жаре, вёл своих солдат на «врага», кричал охрипшим голосом «Ура!»… Наконец учения закончились, все встали в строй. На белом рысаке, подняв вверх нагайку, появился император. Он был в том же генеральском мундире, который Сергей видел вчера, только вместо беличьей шапки на его голове была теперь треуголка. Александр Павлович остановил фыркающего рысака перед полком Трубецкого, дёрнул за повод — жеребец поднялся на дыбы. Император поблагодарил всех за хорошую службу. Объехал строй и неожиданно узнал Сергея. Поманив его пальцем, спросил, улыбаясь во весь рот:

— Выздоровел, значит?

— Некогда болеть, Ваше Величество!

— Как зовут? — спросил император.

Сергей ответил. Царь, подумав немного, сказал:

— Достойный сын достойного отца…

Белый рысак государя яростно фыркнул.

На другой день Сергей Трубецкой получил приказ явиться в Зимний. Александр Павлович принял его в своём кабинете.

— Я слышал, среди офицеров кое-кто осуждает существующие армейские порядки. Хотел бы знать Ваше мнение, штабс-капитан.

— Ваше императорское Величество! Мой батюшка честно служит России. Я тоже давал присягу служить Вам преданно и до сих пор эту клятву не нарушил.

— Так я и понял. Верю Вам, штабс-капитан. Я вот по какому поводу Вас вызвал: в Министерстве Внутренних дел хочу Вас определить к князю Куракину. Пойдете к нему завтра же.

— Слушаюсь, Ваше императорское Величество!

* * *

Селиван в Александро-Невской лавре живет уже двадцатый год. Не менял даже свою келью, которую устроил в подвале Андреевского собора. Держась за тонкие железные скобы в стене, спускайся вниз и попадёшь в комнатушку, похожую на каменный мешок. В ней дни и ночи горит лампадка. Люди, приходящие сюда за земным счастьем, считали Селивана святым, внимали каждому его слову. И на душе у них делалось бесконечно радостно: вот он, безгреховный божий угодник, перед ними стоит, крестит, благословляет, поит холодной водой, которую сами же ему и принесли. И — чудо! Словно родишься заново, отступают телесные недуги, душевные муки. Люди привыкли к схимнику, как к самому близкому и родному человеку. Одно только их пугало: длинный свежеотесанный гроб, стоявший в келье. Поначалу гроб был черным, теперь же изнутри и снаружи обит золотистым атласом. Когда схимник ложился в этот красивый гроб в лучшем своём облачении, сшитом наподобие одежд ангелов, кто скажет, что он не святой угодник? Вот и теперь, вернувшись из города, он спустился в свою келью и, не раздеваясь, прямо в сапогах растянулся в гробу. Ух, как устал! Все поджилки тряслись. Полдня ходил по бесконечным улицам города, в двух церквях лбом своим бил пол, затем побывал в типографии, где по приказу Голицына напечатали его книжку проповедей. Книжонка была дрянная, содержала много лживого. Сочинял её Селиван по наущению самого императора, не жалующего русское духовенство. Всем известно, Александр Павлович меньше всего полагался на православную церковь. У него была другая мечта: учреждение военных поселений. По его замыслу, Россией должна править особая военная каста. И всё на прусский манер — дисциплина и муштра…

Высшему офицерству строили дома на немецкий лад: с высоким коньком и крутой крышей, а у каждого дома — перед окнами палисадничек.

— Тьфу ты, прости, Господи! — брезгливо сплюнул Селиван, вспомнив про всё это, противное его православной душе. Но ведь супротив царя только дурень, вроде Серафима, пойдёт. А ему, святому человеку, еще пожить хочется.

Селиван долго лежал неподвижный в гробу, не меняя позы, словно действительно покойник. Вспоминал, как встречался в канцелярии Синода с писарем Коржаковым. Селиван уж готов был изодрать в клочья все шесть книжек богопротивных, но писарь не позволил. Схватились за волосы, давай друг друга мутузить. Тут, откуда ни возьмись, сам Александр Николаевич Голицын собственной персоной явился. Отец его был татарином, поэтому лицом он в точности Чингисхан: узкоглазый, черноволосый. И силы как у дикого зверя: раскидал по углам дерущихся и ушел.

Думая про это, Селиван не заметил, как вошла в его келью высокая дородная женщина, закутанная в плащ. Едва переступила каменный порог, сразу же грозно спросила:

— Куда архимандрита девал? Чего он тебе сделал дурного?

Селиван только теперь понял, кто перед ним: графиня Сент-Приест. Она часто бывала у настоятеля и сейчас, видимо, не найдя архимандрита Серафима, решила разузнать у него. «Эко, дура баба, — подумал Селиван, — нашла у кого спрашивать!..» А вслух сказал:

— Мозоли на ногах огнем пылают, душа кровью обливается, поясницу ломит, к дождю, должно быть. — И поднял перед женщиной свои ноги. Софья Алексеевна, уже наслышанная о причудах схимника, быстро сдернула ему сапоги, хотя и сделала это шипя, словно змея. На тонких лайковых перчатках остались черные следы грязи и дегтя.

— Ай-ай, какая жалость! Рученьки свои белые испачкала! Плевать мне на твоё громкое графское имя. Мне твои тридцать серебреников не нужны. Я не Иуда!

Графиня расплакалась навзрыд. Архимандрит Серафим никогда с ней так не разговаривал. Разве это святой перед ней? Не святой вовсе — хитрый вор! Вытерла глаза платочком, зло бросила:

— Где, спрашиваю, Серафим? Зачем ты спрятал его от верующих?

Селиван молчал. Не каяться же ему перед этой женщиной? Его грехи пусть при нем останутся… А вышло всё вот как: в прошлую среду в Лавру прибыл обер-прокурор, заглянул в Андреевский собор, где в это время Серафим проклинал тех, кто, по его мнению, не блюдет обычаи православия. Среди прочих назвал и царя. Этого и нужно было Голицыну. Взбешенный обер-прокурор уже выходил их храма, а тут попавшийся ему на глаза Селиван пожаловался на архимандрита: с ним, дескать, дел никаких не сдвинуть, пора его гнать взашей. И в тот же день приехали солдаты и увезли Серафима.

* * *

Куракин бессмысленно, с тупым выражением лица рассматривал бумаги, отправляемые в Сенат. Остановил свой взгляд на той, которая лежала на верху. К бумагам о духовной жизни Куракин обычно не придирался. Сейчас перед ним лежало донесение от Аракчеева. Этот человек был приближенным государя, и он очень дорожил им и ценил его советы и услуги. При его имени дрожали даже влиятельные лица. Он распоряжался судьбою многих: кого казнить, кого миловать, кого за решетку отправлять, кого вздернуть на виселице.

Алексей Борисович крикнул адъютанта и, тыча пальцем в лежащую на столе бумагу, желчно бросил:

— Это дело полностью мне принеси! Понял?

Седовласый полковник взглянул на документ и, как преданный пёс перед хозяином, завертел хвостом:

— Князь, остальные бумаги … Прямо к императору отправлены!

— Давно? — захлопал облезлыми ресницами министр.

— В середине прошлой недели. Дело уже набрало обороты…

Куракин окинул полковника недобрым взглядом, спросил, повысив голос:

— Где теперь… архимандрит Серафим?

— В Петропавловской крепости. По распоряжению Сената.

— Церковь нас любви и добру учит, а мы великого духовника в каземат отправили. О, Господи, прости их, они не ведают, что творят.

— В дальний монастырь думают его отправить простым монахом, — глядя со страхом в рот министра, пролепетал полковник.

Алексей Борисович махнул рукой. Полковник пошел к двери, но, вспомнив что-то, остановился:

— Из Нижнего вам пакет. Сейчас принесу.

Куракин, устало опустившись в жесткое кресло, стал молча читать:

«Министру Внутренних дел, действительному статскому советнику юстиции, князю Куракину А. Б. от Нижегородского губернатора А. М. Руновского. 8-го июня 1809-го года, дело № 1291.

Жителя Терюшевской волости Кузьму Алексеева вместе с его сотоварищами за наветы, которые они учиняли на христианство и православную церковь, в мае 9-го числа сего года, согласно Вашему указанию, решили кнутами не бить, а отпустить домой с миром…»

Куракин подумал о своём шурине, Петре Трубецком, который ждал более сурового и жесткого суда над язычниками.

Медвежий овраг

Захар Камакшев проверял на реке поставленные с вечера неретки. Он не спеша плыл в лодочке по Серёже, орудуя лишь одним веслом. Длинную свою бороду заткнул за ворот, чтоб не мешала взмахивать веслом. Заплывёт в осоку — выдернет со дня свою нехитрую снасть, сплетенную из ивовых прутьев, опрокинет в лодку, — серебристая рыбёшка затрепещет на дощатом дне.

— Опять вы сами залезли в ловушку, дурачки, — посочувствовал рыбам Захар. Поплыл дальше. На крутом пригорке, у самого берега, заметил семейство медведей. Возле матери вертелись два медвежонка. Медведица лениво разлеглась на траве, добродушно поглядывая на шаловливых детенышей. Вдруг она привстала и принялась нюхать воздух. Потом тревожно рыкнула и бросилась прочь от берега в сторону ближайшего леса. За ней вслед побежали и медвежата, смешно подпрыгивая на кочках. «Кого это они испугались?» — удивился Захар.

Глянул вдоль реки и застыл на месте. То, что он увидел, заставило его мгновенно бросить свои снасти, спрятать в камыши лодку, а самому с полной корзиной наловленной рыбы поспешить по топкому речному дну к берегу. Камакшев помнил наказ Кузьмы Алексеева, его грозное предостережение: поглядывать на дороги, ведущие в село. Спасибо мишкам — вовремя предупредили… Теперь по протоптанной ими тропинке он поднялся к густому лесу и, спрятавшись за могучей сосной, смотрел, что происходит на реке.

Со стороны Арзамаса плыли на трёх лодках вооруженные люди в мундирах. Вот они остановились на отлогом месте, лодки привязали к прибрежному ивняку и поднялись на пригорок, туда, где несколько минут назад резвились медвежата. Оглядевшись, принялись ставить шалаш.

Волоча больную ногу, Захар поспешил в Сеськино, не разбирая дороги. Торопился и не заметил, как наткнулся на лося. Это был Отяжка. Самец недобро замычал, но на человека не бросился. Медленно, будто нехотя, скрылся в кустах. Захар, с облегчением переведя дух, продолжил свой путь. «Да, видно, не миновать нам Медвежьего оврага, — думал по дороге Захар, — только там можно спрятаться всем селом от разных напастей. Правильное решение приняли недавно в Репеште. Люди знают: вилами да серпами голову не спасёшь, а только погубишь. Правда, Гераська Кучаев купил им ружья, но мы стрелять из них не умеем да и побаиваемся».

… В середине дня из Сеськина вышли семьдесят подвод: всё здоровое население покинуло своё село.

* * *

Отяжке надоел темный, густой лес, опротивели надоедливые комары и мошкара. Вдобавок на днях его покусал рой диких пчел, и тело до сих пор зудело. Хотелось зайти по грудь в прохладную воду, напиться вдоволь, а затем постоять на ветерке, ощущая далёкие манящие запахи, каких в лесу не бывает. Лось вышел на берег Сережи и замер от восторга: перед ним раскинулась бесконечная равнина, поросшая густой зеленой травой. Оттяжка радовался тому, что вырвался на волю, радовался чистой речной воде, бил ногами землю, тряс мощной головой. Пасся у реки день. А ночью, когда долину обнимала ласковая тишина, он, протрубив на всю округу свою призывную песню, ложился под кустом спать и видел во сне свою лосиху.

Отяжка не знал, что за ним уже второй день наблюдает коварный враг — седой матёрый волк. В полночь он вышел из густого кустарника и притаился невдалеке от спящего лося. Отяжка спал чутко. Он почувствовал опасность всем телом, вскочил на ноги, готовый отразить нападение. Но волк почему-то не бросился на него. Виляя хвостом, он поднялся на ближайший пригорок, куда сельские девки и бабы хаживали за земляникой, и стал ждать своего счастья. Отяжка, дрожа всем своим могучим телом, долго смотрел на серую спину хищника. Наконец волк поднялся, тявкнул домашней собачкой и нырнул под ближайший куст. Вскоре он снова вышел, но только с противоположной стороны.

Прихрамывая на раненую ногу, Отяжка завертелся на месте, в любую минуту готовый растоптать врага. Обнажил жёлтые зубы, угрожающе захрапел и бросился на волка. Тот, прижав хвост, увернулся от удара, отбежал прочь. Отяжка поднял голову и радостно замычал. Когда волк возвратился, только лениво повёл ушами. Но хищник пополз змеёй по густой траве в его сторону снова. И ни одна жилка у него не дрожала, лишь глаза горели в темноте яростным огнем. Наконец он прыгнул на Отяжку сзади и вцепился ему в хвост. Лось пытался ударить врага задними ногами, да куда там, волчьи зубы сомкнулись мертвой хваткой. Отяжка, изогнувшись, дёрнулся, что было силы, вперёд. Волк отлетел, зажав в пасти окровавленный лосиный хвост. Отяжка взревел от боли. Морда его приникла к земле, и в тот же миг острые волчьи зубы лязгнули возле мягкой шеи лося.

* * *

Кузьма Алексеев вел своих людей только ему известными дорогами. Впереди всех ехали Листрат с Никитой. Словно нитка за иголкой — куда отец, туда и сын. Вокруг раскинулось пустынное поле. По нему невидимым резвым жеребёнком гулял веселый ветер, клонил к земле белые ромашки. С верху на путников смотрел утёс, как каменный богатырь, который словно бы охранял их и указывал путь. С самых древних времен здесь проживают эрзяне: пашут землю, пасут стада, занимаются охотой, рыбной ловлей.

Никита то и дело спрашивал своего отца, где они едут. Тот добродушно и охотно ему отвечал:

— Вокруг, сынок, поля, леса и озёра. В ту сторону пойдёшь — Лысково будет. По реке вверх на судне поплывешь — до Ярославля доедешь, по Волге вниз тронешься — в Каспий упрёшься. Есть такое море, оно шире широкого.

— До самого моря эрзяне живут? — оцепенев от услышанного, спросил Никита.

— Не только эрзяне, другие народы там живут! В былые времена эрзяне жили по берегам реки Камы, я слышал про это. Теперь они в разных местах свою долю ищут.

— А Нижний Новгород большой?

— Поменьше Петербурга будет. Сотня улиц в нем. Все они раскинулись вдоль Волги и Оки. Давным-давно его Обран-ошом называли, в нём родичи Пургаза жили. Был такой мордовский царь — воевода грозный.

Никита остановил коня, долго смотрел на выплывающую с запада тучу.

— А Нижний далеко от нас?

— За три дня до него пешком дойдешь.

На тучу Листрат смотрел с грустью, словно она несла ему невеселые думы.

— А до края земли можно доехать? — мальчик снова пристал к отцу.

— Земля наша, сынок, круглая, нет у неё ни конца, ни края. Вырастешь, сам это поймёшь.

Остановились на ночлег на небольшой поляне, от которой брала своё начало отлогая гора, а на вершине стоял каменный идол-богатырь. Коней стреножили, пустили на луг. Насобирали сухих веток, разожгли костёр. Никита лёг возле отца, раскинув руки, глядел в небо. Листрат лежал, подложив под голову седло. На небе мерцали крупные и мелкие звёзды.

— А небо, сынок, вроде окияна, звёзды на нем — божьи ангелы-хранители, — шепотом стал объяснять Листрат. — Там, далеко-далеко, есть остров Буян, который сложен из золотых кирпичей. На нём льются молочные реки с кисельными берегами, ручьи медовые текут.

— А люди где, тятенька?

— Люди? Они, как мы с тобой, на земле. Живем по старым обычаям дедов наших и отцов. А когда приходит время, позовет всех нас к себе Верепаз.

Костёр то затухал, то вновь разгорался. Никите казалось, это не отец говорит, а каменный богатырь на вершине горы, наблюдающий за ними.

— Земля, сынок, без конца и края, много на ней лесов и рек. И людей разных. Жаль, они плохо понимают друг друга, часто враждуют, — Листрат замолк, задумавшись о чем-то.

— Кода минек, эрзятнень, а чарькодить, истя, тетяй? — Никита стясь кенерепакарензэ лангс. — Икелест мезень кисэ чумотано?[9]

Листрат не сразу ответил сыну, долго думал, затем сказал:

— Это богатеи ненасытные житья нам не дают. И землю у нас отобрали, и свободу, а теперь и богов …

— Вот почему нашу Репештю они разоряют, теперь я понял.

Листрат обнял сына и, успокаивая его, сказал тихо:

— Пока живы, будем нашу Репештю защищать! А теперь давай спать. Утром подумаем, как жить нам дальше.

* * *

Дни стояли знойные и сухие. Дождя не было давным-давно. Хлеба стояли реденькие, травы — с вершок. По какому бы селу эрзяне ни шли, повсюду попы с иконами молебны служили о ниспослании милости божией. Эрзяне тоже просили у своего Верепаза дождя. Только он их не слышал. Раскалённое добела солнце продолжало сжигать траву, деревья, вычерпывать и опустошать речки и колодцы. Люди боялись, что опять начнется голод.

В село Тёплый Стан вошли к вечеру. На пригорке — каменная церковь и большой барский дом. Вокруг кучками, вроде бедных овечек, стояли, нахохлившись, домишки без окон, крытые соломой. Дул обжигающий губы злой ветер. Ивовые кусты вдоль улицы поникли от зноя. Вдруг послышался конский топот. Из-за домов на улицу выскочили два белобрысых парня верхом на конях, за ними — черный, как деготь, мужик. Он грозил кому-то вилами. Потом показались бабы. Они бежали по пыльной дороге и что-то наперебой орали. Можно было понять: случилась какая-то беда.

Под окном, на завалинке приземистого домика, сидел седой старичок. Дауров подошел к нему и, почтительно поздоровавшись, спросил:

— Что случилось, отец?

— А вы кто такие будете? — прищурившись, спросил тот. — Куда путь держите?

— Эрзяне мы, отец. Судьбу свою ищем, — ответил за Листрата подошедший Кузьма Алексеев. — Что в селе-то деется? Может, полицейские орудуют?

— Да нет, не бойтесь. В селе чужих нет. Это барин наш, Зиновий Крутов, который уже день лютует. С Ефимом Самсонкиным вцепился. Вернее, Ефима он прилюдно повелел выпороть. А Ефим-то у нас молодец знатный, уважаемый. В царской армии отслужил, капралом был. Вернулся домой в орденах. Хотел жениться на хорошей девушке. А барин — ни в какую. Ефим тоже уперся. Вот и наказал его Крутов. Что уж сейчас стряслось, не знаю. Но, чует моё сердце, ничего хорошего. Ефим, видимо, грозился барину за позор отплатить.

— Ладно, дед, не тужи! Сейчас узнаем, что там происходит.

* * *

На другом конце села раздавались крики и вопли. Все бежали к барской риге.

— Повесился, повесился! — кричали в толпе.

Кузьма с двумя парнями, оставив Листрата с обозом, подошли к народу. Под навесом увидели повешенного. Это был молодой человек, полуголый, на спине кровавые рубцы от ударов кнутом. Лица разглядеть было невозможно, оно распухло и покрылось запекшейся кровью, да и голова вся в зияющих порванных ранах, череп раздроблен. Над мертвецом причитала седенькая старушка, по-видимому, мать несчастного. Её успокаивал стоящий рядом седой бородатый старичок. Сам он весь дрожал и приговаривал:

— Эх, Ефим, Ефим! Вражья пуля не догнала тебя, а барского кнута устыдился. Нашел, чем спасать себя …

Невдалеке плакала и причитала девушка, закрыв лицо платком. Видать, невеста.

— Дивитесь, дивитесь, люди, какие издевательства терпим мы от своего хозяина! Если уж он с защитником Отечества так обошелся… — громко объявил немолодой мужик, черноволосый, как цыган. — Родились мы рабами, таковыми, знать, и околеем. Сами за себя постоять не можем. Стыд и позор!

— А ведь это, никак, Роман Фомич? — удивился Кузьма. — Точно, он!

Это был тот самый нищий, которого лет десять тому назад Кузьма Алексеев вместе с сыном Николкой вытащили из-под ног разъяренной толпы на Макарьевской ярмарке. От голода, наверное, помутнело у него в голове, вот и свалился в торговом ряду… А теперь от него вся губерния дрожит, стоит только сказать: Перегудов!

— Домой отнесите несчастного, незачем полицейских ждать, — скомандовал мужчина. И добавил: — Где его орден? Найдите и похороните вместе с ним …

Кузьма пробрался сквозь толпу к чернявому.

— Здорово, Роман Фомич! — поприветствовал он.

Тот удивленно распахнул глаза. Потом, вглядевшись, узнал:

— Ух ты, мать честная, да это ты, никак, Кузьма Алексеевич! — Обрадовался встрече Перегудов. — В эти места какой тебя ветер занес? Ну да ладно, потом об этом … Нам тут дело надо решить. Где он, клещ этот, Крутов ваш? — обратился он к собравшимся.

Толпа ринулась к дому барина.

— Вяжите садовников, кучеров вяжите! — кричал Перегудов грозным голосом. — И двери, двери все открывайте! Чтоб ни одна мышь не спряталась. Быстро, быстро! — И сам первым бросился в каменный дом.

Седой, словно лунь, дворецкий, заикаясь, сообщил, что хозяин с женой, как услышали набат колоколов, сели в карету и умчались в Лысково.

— Где бургомистр? — крикнул дрожащему старику Перегудов.

— Вместе с ними подался! — опять икнул дворецкий, а у самого, чувствовалось, душа в пятки ушла.

— Врёшь, паскудина! — крикнул кто-то. — Бургомистр недавно по саду прохаживался!

Дворецкого свалили с ног и стали пинать. Женщины хватали, что попадало под руку: вазы, чашки-ложки, срывали с окон дорогие занавески. Из подвалов выносили продукты: копченое мясо, топленое масло, муку, бочки с вином и соленьями…

— Сюда, сюда несите! — приказывал Перегудов. — В одну кучу.

Среди взрослых шныряли мальчишки. Все комнаты обежали, во все щели проникли — бургомистра нигде не было.

— Видимо, в самом деле убежал, подлец! — прохрипел Перегудов.

Вскрыли хлебную клеть. Там лари высотою в два человеческих роста. Из-под навеса выпорхнули ласточки. Перегудов, встав на пустую бочку, заглянул в ближайший ларь, нагнулся, вытащил из зерна камышовую трубочку и засмеялся:

— Ну, друзья мои, сейчас увидите чудо! Такое чудо, каких в жизни не видывали!

В ларе послышались какие-то стоны, с проклятиями из него высунулась лохматая голова бургомистра. Он чихал, кашлял и вопил.

— Вот гад, думал, что он всех умнее! — Перегудов за ворот вытащил бургомистра на свет божий и швырнул на землю.

А в доме и во дворе продолжалась суета. Избитый дворецкий метался среди людей и умолял:

— Православные, не разбейте иконы! Это непрощенный грех. По домам их лучше разнесите. Портрет Александра Павловича не трогайте. Зачем он вам?

— А энтого куда? — спросила растрёпанная баба, державшая портрет Екатерины II.

— Эту в костёр, — крикнул ей кто-то. — Развратница была великая…

В распахнутые окна бросали мебель, ковры, зеркала. Во дворе вскоре выросла большая куча добра, которую собирались поджечь.

Бургомистра готовились повесить на березе. То и дело раздавалось со всех сторон:

— Он беременную ногами пинал!

— Кузнеца села псами порвал на куски!

— Повесить собаку!

На сук березы накинули вожжи, один конец завязали на шее бургомистра, потом подняли на скамеечку.

* * *

Дорога гнулась весенней веточкой. А вокруг дремали старые дубы-великаны, могучие сосны, шумели листвой юные клёны и вязы. Но вот дорога вывела людей на цветущую поляну, где пасся большой конский табун. На пригорке, гордо подняв свою красивую голову, стоял вороной масти породистый жеребец.

— Вот это конь! — воскликнул Перегудов, повернувшись в сторону Алексеева. — Жизнь свою за такого отдал бы, честное слово!

— Жизнь, Роман Фомич, тебе самому нужна. Да и не только самому, а всем обездоленным, кому помогаешь, — назидательно напомнил ему Кузьма.

— Так-то оно так, Кузьма Алексеевич, да уж слишком много страданий человеческих. Куда ни глянешь — сплошное горе народное. — Он помолчал, потом вдруг сказал: — Неплохо бы нам хотя б двух лошадок поймать. Пригодятся. На наших монголках далеко не ускачешь.

— Так ведь лошади-то хозяйские, не наши, — сказал Дауров, помалкивающий до сих пор, но увидев суровый взгляд Перегудова, поправился: — Только вот как их поймаешь, вожак-то нас не затопчет?

— Вожака, если бросится на нас, кнутом бей. Покуда пастухов нету, добрых коней себе добудем.

Свою низкорослую лошадку Перегудов привязал к березе, вынул из котомки полбуханки хлеба, посыпал солью и пошел в сторону табуна. Выбрал сильного коня и стал приближаться к нему. Рысак будто бы этого и ждал. Мягкими горячими губами цапнул хлеб и стал благодарно лизать руки Перегудова. Роман Фомич накинул уздечку, вспрыгнул на него. В это время Дауров отвлекал вожака. Таким образом оседлали трёх лошадей. Но тут, как из-под земли, появились перед ними пять огромных собак. Кинулись на похитителей, рыча и лая. Одна из них бросилась на Даурова и вцепилась своими кинжальными зубами в его штаны. Листрат взвыл волком. Да и на Перегудова налетели два злобных пса.

— Руби их, Кузьма Алексеевич, ру-би-и! — кричал он, выхватив из-за пояса кривой нож, взмахнул им раз, другой, третий. Собаки, скуля, отступили. Перегудов кнутом подстегнул только что пойманную лошадь и закричал: — Братцы! Уходим!

Императорский батальон

Дорога была заполнена лошадьми и солдатами. В крытом возке подремывал полковник сорока лет, адъютант императора Родион Петрович Хвалынский. Вот он открыл свои мутные глаза, глянул в окно и увидел, что всё вокруг залито лунным светом. На склоне неба дрожала маленькая посиневшая звезда, с трепетом ожидавшая своего падения на землю. У самого горизонта небесная губа растянулась в улыбку — темнота ночи на востоке потихоньку светлела. Еще несколько безмолвных мгновений — и полковник встретит рассвет нового дня в чистом поле. А вчера в это время он был на балу. Свет люстр, духовой оркестр, нарядные платья, запах французских духов — всё это завертелось теперь в его сознании, как волшебный сон. И голос императора:

— Князь, у меня тебе важное поручение. Езжай в Нижний Новгород. Завтра Куракин тебя посвятит в подробности. Назначаю тебя командиром батальона.

И вот Родион Хвалынский едет в город, где ни разу в жизни еще не был.

При лунном свете серебрились соломенные крыши домов, плетни огородов. Хвалынский опять задремал. Вновь его разбудило солнце, которое бесцеремонно заглядывало в окно возка. Округа при свете дня изменилась до неузнаваемости: трава, деревья, даже песок на обочине дороги сияли яркими красками. Радостно пели невидимые птицы.

Незнакомое село встретило батальон колокольными, плачущими ударами. Княжеский возок остановился под горою, на вершине которой краснели пасхальными яйцами маковки церкви. За командиром встали и верховые. Длинная сельская улица дрогнула от множества голосов. Родион Петрович снял с себя толстый бушлат, которым укрывался, и ступил на землю.

— Привал! Всем отдыхать! Ради праздника позволяю по маленькой выпить. Сегодня третий Спас, — добавил он уже тише столпившимся возле него офицерам.

С помощью денщика Хвалынский сменил сапоги, перекрестив лоб, двинулся к церкви, немного покосившейся на правый бок. За ним отправилась большая часть офицеров. Шагов сто подниматься пришлось по заросшей репьями и крапивой тропинке. И тут вдруг заметили, как, перегоняя друг друга, из церкви бежали люди. Последним семенил старичок в подряснике, пугливо озирающийся на бегу. Перед воротами церкви остался сидеть дряхлый старик-нищий. Он пытался было встать, чтобы убежать с остальными, но парализованные ноги его не слушались.

— Не иначе, как нас испугались, — сказал Хвалынский. — Вот темнота деревенская! Царское войско не признали.

Внутри церкви горели две тощенькие свечки. Пахло ладаном и мышами. Перед аналоем валялось дымящееся кадило. Перед алтарем стоял молоденький поп. Увидел полковника, испуганно замахал крестом:

— Господи, спаси и помилуй! Кто вы такие и что вам нужно в божьем доме?

Хвалынский, перекрестив лоб, показал на окружавших его солдат:

— Отец, не тревожьтесь! Мы все истинные христиане и по воле государя императора приехали остановить смуту в ваших краях. — Видя, что священник успокаивается, продолжил уже более строгим тоном: — А что это, отец мой, паства ваша разбежалась, как от проказы? Иль нагрешили сильно?

— Что вы, господин полковник, — смутился поп, — просто народ наш темный и дикий. И привыкли: раз солдаты едут, значит, кнутов жди…

— Н-да! — крякнул Хвалынский, поражаясь дерзости попа. — Давайте о другом поговорим. Хотели мы в вашей церкви помолиться в честь праздника Нерукотворного Образа Спасителя.

Поп переоделся в алтаре в новую рясу, приступил к службе. Хвалынский подозвал к себе Трубецкого и что-то прошептал ему на ухо. Когда тот исчез, встал на прежнее место — перед клиросом. Офицеры молились, склонив головы.

Вскоре церковь наполнилась крепостными. Они испуганно топтались у порога. Сбежавшего дьякона не нашли, заканчивать службу пришлось батюшке одному.

После благословения Хвалынский поинтересовался у священника, как называется село, в котором они оказались. До Нижнего оставалось верст десять. Батальон двинулся дальше. И чем ближе к городу, тем чаще встречались на пути запряженные в скрипучие телеги тощие лошаденки и бычки. На телегах кадки, мешки, сено, дрова … Возницы одеты в старенькие зипуны со множеством заплат. Лица бледные, фигуры тощие, согнутые в три погибели. Глядеть на них было тошно. «На ярмарку, что ли, везут последнее?» — грустно подумал Хвалынский. Он не хотел верить собственным глазам: как бедно живут люди! Повсюду нужда и страх. И злые холодные взгляды. «И этих оборванных полуголодных людей еще надо наказывать за своеволие?.. — с отчаянием подумал полковник. — Эх, и почему этим должен заниматься я? Императору что — в столице на балах развлекается. Про нужду простых людей, поди, и не слыхивал! Он — земной бог. А я кто? Надсмотрщик, палач. Ничего, зато выдвинешься в генералы!» — принялся он подбадривать себя, вспомнив слова Александра Павловича, сказанные им на прощание.

Лишь только к вечеру открылся перед ними Нижний. С крутого речного откоса он казался совсем близко. Немного похож на далекий Петербург: каменные дома, сады, длинные улицы. Однако много домов деревянных. Да и улицы тоже непохожие на прямые петербургские — извиваются, пытаясь подняться на вершину горы. Окна домов темные, словно не город губернский перед ними, а огромное, позабытое в глуши село. Только кремль краснел своими кирпичными стенами и башнями на фоне закатного неба, да Преображенский собор поблескивал золочеными куполами.

Посланный вперед офицер вернулся и доложил Хвалынскому:

— Губернатор находится в кремле. Вон там, во дворце, его отсюда хорошо видно, — он махнул рукой куда-то вправо. — А вон там дома купца Строганова и князя Головина. В городе два рынка и пять фабрик.

— Хорошо, — равнодушно сказал Хвалынский. — Остальное узнаем потом. Трогаемся! До ночи надо расквартироваться.

Длинный обоз стал медленно спускаться с горы.

* * *

На правах старого знакомого губернатора Хвалынский поселился в его доме. Здесь же расположился и его штаб. Уже под утро дом наполнился гостями. Желающих засвидетельствовать своё почтение посланцу императора оказалось немало. Пока полковник принимал их, выражение лица его менялось сотни раз, в зависимости от того, кто стоял перед ним. К этому он обращался ласково, голос его был сахарным, к другому — резко и грубо, пугая или угрожая. Иногда так глядел на людей, словно холодной водой окатывал. Этому Родион Петрович научился, служа адъютантом у императора.

Архиерей Вениамин, купец Строганов (Силантий Дмитриевич лишь накануне прибыл из Петербурга), князь Грузинский и князь Головин были встречены приветливо, с объятиями и поцелуями. Князь Лыков — сдержанно, купец Плещеев — сердито. На последнего жаловались многие, да и у Хвалынского он симпатии не вызвал — лицо опухшее, глаза так и бегают…

Утро еще не закончилось, а по Нижнему уже поползли разные слухи.

«Этот не то, что наш губернатор — за грудки не берёт. Хитрый! Вот ведь чему научился в столице-то!»

«На горячей сковородке как рыбку тебя зажарит. Скользкая душа …»

«Красив, каналья. Как рыжий жеребец! Близко лучше не подпускать …»

Через день все знатные горожане получили приглашение на литургию в Преображенском соборе.

Родион Петрович всё следующее утро провёл за письменным столом. Написал рапорты императору и Аракчееву. Затем отправился осматривать город. Владыка Вениамин показал ему кремль и все наиболее значительные храмы в городе. Хвалынский остался доволен увиденным и вернулся в штаб в добром расположении духа.

Там пыхтели четыре писаря, усердно скрипели перьями, выполняя приказ полковника: написать и отправить письма в Лысково, Княгинино, Арзамас — в те уезды, что находились по соседству с злополучным селом Сеськино. В них предписывалось местной власти сообщать обо всех подозрительных сходках и недовольствах. В городе же Хвалынский объявил особое положение, похожее на военное. По территории кремля без устали маршировали солдаты, и по всей округе слышалось:

— Шагом — марш!

— Рраз — два, рраз — два …

Перед кремлем остановилась тройка гнедых. Из экипажа вывалился крепкий еще телом старик, подошел к закрытым воротам.

— Куда? Нельзя! Не лезь! — Перед ним встал солдат с ружьём. Старик не отступил, напротив, пошел прямо на часового, грозно говоря:

— Князь Лыков перед тобой, пёс смердящий! Поди доложи своему хозяину, что я хочу его видеть …

В середине дня Хвалынский позвал к себе Сергея Трубецкого.

— Пока тайный совет не создан, тебе, князь, я даю особое задание. Пройдись-ка по богатым домам да послушай, о чём болтают бабы. А уж ты мастер с женщинами-то флиртовать, наслышан. Навостри уши. Мне, князь, необходимо знать о делах и мыслях здешней знати. Понимаешь?

Трубецкой был не в восторге от подобного задания. Фискалить и вынюхивать он не привык. Да что ж поделаешь, он человек военный, приказы надо выполнять. Вскоре он уже шагал по склону горы, вдоль которого вытянулась длинная улица, на которой стояли богатые дома.

— В этом каменном доме кто живет? — спросил первого попавшегося ему навстречу мужика.

Тот высморкал свой нос грязным скомканным платком и, приподняв картуз, дыхнул на Трубецкого перегаром:

— Лукерья Амосовна Семихвостова здесь проживает. Она самая богатая в городе.

Купчихе на вид лет пятьдесят. Нос приплюснутый, скулы широкие, шея в сплошных бородавках. Гостя встретила приветливо.

— Сообщили мне о вашем визите, — прохрюкала она, — рада, голубчик, познакомиться. Батюшку вашего имею честь знавать. Очень уважаем он в наших краях. И вы, князь, будете иметь успех, прежде всего — у наших барышень …

Слово за слово — поговорили о губернаторе, вспомнили Петербург, общих знакомых.

— В Петербурге где проживали? — с целью приближения дела спросил Трубецкой.

— Да на берегу Фонтанки! Бывало, выйдешь под вечер на улицу подышать свежим воздухом — светло, будто днем. А уж сколько офицеров вокруг меня вертелось, за сарафан хватали! — опять захрюкала Лукерья Амосовна. Отсмеявшись, вытерла кружевным платочком слёзы и вздохнула: — Простите уж старуху, голубчик, за глупые воспоминания. И скажите, как вам наш город показался?

— Город ваш уж больно бедный, одних нищих тысячи. Так бедно нигде в России не живут! — гнул своё штабс-капитан.

— Да ну! Нищих теперь везде полным-полно, — насупилась купчиха. — Это лентяи и пьяницы работать не хотят. А другие разве плохо живут? Возьмем Плещеева. Знаменитый купец, крепкий хозяин. Фабрику текстильную держит и пять мельниц. Князь Головин, конечно, не Строганов, да и у него, Прохора Еремеевича, карманы-то не пустые. А уж сетей-то, сетей у него сколько! В летний день всю Волгу ими перегораживает. А еще четыре гурта коров имеет. Племенных жеребцов держит. Хозяин!

— Князь Лыков нам жаловался, что привозное железо очень дорогое. Здесь никто его не плавит, — всё тянул своё Трубецкой.

— А этому бесстыжему всё мало! Зачем ему столько заводов? Ни детей, ни внуков… Говорят, что его квашня-жена с младшей сестрой своей спит. Накопленное с собой в могилу не заберет. Завистник он порядочный, Аверьян Ефимович, вот что я Вам скажу!

Наконец Трубецкой завел разговор о верованиях. И здесь Семихвостова поразила штабс-капитана смелостью своих суждений:

— В церковь я, конечно, хожу — по воскресеньям и по праздникам. Но особо на Бога не надеюсь. Да и Бог-то у нас чужой — греческий. Никон-то был наш, нижегородский мордвин, язычником урожденный. Ну чему он мог православных научить? Всё на греков смотрел — русскую душу всю выпотрошил.

— Ах, Лукерья Амосовна, не боитесь так при посторонних-то говорить?

— Разве вы посторонний, князь? Вы русский да истинно православный! Меня должны понять. Это дело важное…

Обескураженный и удивленный, Трубецкой простился с хозяйкой как-то неловко и торопясь ушел.

* * *

На другой день к купчихе зашел и Хвалынский. Увидев разукрашенную царскими гербами карету, слуги Семихвостовой прильнули к окнам. Как не поглядеть на такое чудо: перед ними в нетерпении пританцовывала четверка тонконогих рысаков, на козлах сидел кучер в камзоле, а сбруя сверкала и переливалась золотом. А уж сам гость-то какой — мундир в галунах, грудь в орденах!

«Женат али нет? — подумала Лукерья Амосовна, встречая гостя в зале. — Вокруг него, поди, в столице одни княгини …» Впервые в жизни она не знала, как себя вести с гостем. Как же иначе? Петербургский полковник зашел, а не полицмейстер Сергеев. Павел Петрович уже с порога крикнул бы: «Амосовна, налей-ка поскорее беленького!» Нет, этот гость умеет за женщинами ухаживать. Сначала он ручку поцеловал Лукерье Амосовне, затем петухом запел разные похвалы в её адрес. Она, конечно, говорить, как он, не могла, зато тоже не посрамила себя — такой стол собрала, язык проглотишь!

Правда, гость не сильно нажимал на еду. Ткнул три раза вилкой серебряной в кусок жареного поросенка, наливочки отведал, соленым рыжиком закусил и — хватит, устроился в кресле, положив ногу на ногу. Долго сидел молча, задумавшись, потом вдруг спросил:

— Вы, уважаемая, давно здесь живёте, порядки и народ местный знаете. А вот интересно, что о язычниках скажете?

— О ком, Родион Петрович? — удивилась купчиха.

— Да о язычниках … Клещами впились в тело народа русского — не вырвать. Как их одолеть?

— Чай, для этого у государя силы найдутся… Армия, к примеру, — вздохнула с облегчением Семихвостова и всплеснула пухлыми руками: — Не верю, что мордва против русских встала. Не ве-рю! Они, вроде нас, молятся в церквах, крещены давно.

— Да вот не все. Нашлись такие, которые своим богам молятся. Да ничего, мы их ружьями заставим от этих богов отказаться!

— Ну вот и верно, — охотно согласилась Семихвостова, — а меня, бабу неразумную, чего спрашивать?

— Так ведь деньги нужны, Лукерья Амосовна! — решил больше не темнить Хвалынский. — А денег мне на эти цели мало отпущено. Император готовится к войне с французами… опять же, Петербург обновляется, казну опустошил…

— Насчет денег … надо подумать… — пробормотала купчиха.

— И это еще не всё, Лукерья Амосовна, — проворковал Хвалынский, целуя женщине руку, — у меня к Вам еще одна просьба имеется. Не могли бы Вы к местному купечеству обратиться о пожертвовании средств на борьбу с ересью и безбожием. Вас в городе уважают и ценят.

— Ох и хитер Вы, Родион Петрович! — глаза у купчихи загорелись алчным огнем. — А что я с этого буду иметь?

«Вот это хватка! — с восхищением подумал Хвалынский. — Такую на мякине не проведешь!» Вслух сказал:

— Сами-то что желаете, Лукерья Амосовна?

— Ваша грудь, Родион Петрович, вся в орденах и лентах. А мы как будто Отечеству не служим …

— Ну, этот недостаток поправим. Обещаю украсить и вашу прекрасную грудь … сразу же, как выступите в соборе перед публикой.

Семихвостова ахнула и приложила кружевной платочек к глазам.

Сидя в карете, на обратном пути Хвалынский качал головой: «Хитрая бабёнка!» Восторженные мысли его прервались самым неожиданным образом. Раздались конское ржание, грубые окрики и удар кнутом по крыше кареты. Затем в окно влетел булыжник, больно ударивший полковника по колену, снова удар кнутом и выкрик:

— Это тебя ждёт и в Лыскове!

Хвалынский, сумевший наконец-то достать пистолет, наугад выстрелил в разбитое окно. Кто-то выругался матерно, видимо, пуля его достала.

— Попался! Ловите! — истошно закричал Хвалынский и выглянул в окошко. Нападавшие — двое верховых в зипунах — свернули в тесный переулок и исчезли из глаз.

— Эх — ма! В Лыскове они меня поджидают! Ну, погодите! Я вам … Да я … — полковник захлёбывался от злости.

* * *

После отъезда гостя Лукерья Амосовна выпила рюмочку наливки и на ее душе стало совсем празднично, словно соловьи в саду запели.

— Хороша жизнь! — сказала она вслух самой себе. Здесь она вспомнила о письме, что ей доставили перед самым приездом Хвалынского. Лукерья Амосовна не успела его прочесть — спрятала под подушкой в спальне. Оранский келарь это письмецо через близких ему людей ей передал. В нём он умолял прибыть наведать могилку Тимофея Лаптя. Лукерья Амосовна, брезгливо держа грязный листок, прочитала: «Один грех только имел он, последний наш „апостол“: любил тебя, как сноху любят братья мужа, — тайно, никому не показывая. Про это он поведал мне перед своей смертью».

Перед глазами Лукерьи Амосовны промелькнули юные годы, как она, дочь портного, попала вот в этот терем. Жила сначала в Петербурге. Фадей Фёдорович Семихвостов, покойный её муж, будучи в столице, повстречался с нею и увёз в Нижний, сказав: «У меня два брата есть, они моложе меня. Который понравится тебе, за того и выйдёшь». Однако женился на ней сам. Первой же ночью, крадучись, как вор, проник к Лушке в спальню. И попал купец в сети. Вместо служанки Лушка стала хозяйкой.

На свадьбу было приглашено множество гостей. Все хвалили невесту, восхищались её цветущей красотой и ладным телом. У многих даже глаза горели от зависти: подумать только — какую девушку отхватил старый хрыч!

Вслед за Фадеем женился брат Пётр и отделился от них, затем Тимофей в монахи постригся и ушёл в Макарьевский монастырь. Через некоторое время муженек помер, и Лукерья Амосовна осталась богатейшей купчихой… По утрам из её роскошного дома выходили знатные люди: офицеры, приставы, судьи, прокуроры. На всех её хватало! Но молодость быстро промчалась. Теперь её гости только выпить да откушать к ней приходят или денег попросить взаймы. Конечно, без отдачи.

Весть о смерти деверя Тимофея испортила ей настроение, но не надолго. Чего же особенно горевать! Тимофей, считай, с ними и не проживал! Сначала он в Петербурге на священника учился, затем шлялся где-то на чужбине. Домой являлся изредка, раз-два в году. Да и тогда боялся взглянуть в лицо Лушеньки. Боялся греха, вероятно. Лишь один разочек распахнул перед ней свою душу. В саду, при случайном разговоре. Но беседа их шла не о любви сердечной, а о том, за что его выгнали из духовной академии. В этом виноват был его прежний друг Вениамин, который является теперь Нижегородским архиепископом. «И опять Тимофею не повезло, — подумала купчиха, — Вениамин же жив и здоров. Надо брать от жизни всё, что она даёт в руки, а не прятаться в тёмной келье от радостей земных». И Лукерья Амосовна вспомнила об обещанной награде. И в душе опять запели соловьи. Она налила еще рюмочку вишнёвки.

* * *

Утром, под звон колоколов, Хвалынский ехал в Спасо-Преображенский собор. За его каретой гарцевало почти полбатальона.

Перед собором было многолюдно. И внутри собора не протолкнуться! Окруженный самыми влиятельными людьми города, посреди собора со свечкою в руке стоял и губернатор. Увидев Хвалынского, Вениамин подал знак хору. Литургия началась. Публика явно скучала. Все ждали главного, ради чего пришли сюда. И вот наконец, когда закончилось благословение священника и певчие трижды пропели: «Буде имя Господне благословенно от ныне и до века», Вениамин встал за кафедру и строгим голосом сказал:

— А теперь, братья и сестры, поговорим о земном. О том, кто грехами своими оскверняет нашу любовь к Господу. Нам давно известно, что в Терюшевской волости живет лжепророк Кузьма Алексеев. Сей крепостной подрывает христианскую веру не только в душах своих односельчан. Он поднял на мятеж жителей соседних сёл, которые теперь молятся в лесу своему мордовскому богу, не хотят работать на полях, забыли о смирении и скромности. Наши усилия по убеждению Кузьмы Алексеева в неправедности его пути оказались тщетными. В довершении всего ныне осуждаем его прилюдно перед лицом Господа нашего Иисуса Христа и предаем анафеме.

Под сводами храма от возмущенных голосов, казалось, гудел сам воздух. Выждав, когда волнение толпы достигнет наивысшей точки накала, за кафедру встал Хвалынский. Голос его был угрожающим, он стал пугать присутствующих последствиями бунта. Публика притихла, а Руновский, стоявший ближе всех к кафедре, стал испуганно креститься.

— Из Петербурга я привел опытных солдат, — продолжал Хвалынский. — Но этого мало. Язычников множество, и никто не знает, сколько их будет завтра. В руках у них ружьи и мечи, вокруг — леса и овраги. Нам нужна помощь и людьми, и иными средствами. Если вы, влиятельные и самостоятельные господа, не поможете, то губерния погибнет в огне. Призываю вас, господа, последовать примеру Лукерьи Амосовны Семихвостовой. Она уже передала триста рублей Петербургскому батальону для великого дела.

Хвалынский показал на купчиху и прочувственно сказал:

— За свой поступок Лукерья Амосовна достойна великой похвалы. Я буду ходатайствовать перед Государем императором о награждении её орденом за патриотический подвиг.

К кафедре сквозь толпу пробрался купец Плещеев.

— Я, конечно, не такой богатый человек, как Лукерья Амосовна, но, тем не менее, выделяю на государственное дело столько же. Боюсь, из Кузьки Алексеева новый Емелька Пугачев выйдет …

Хвалынский обнял старика и поцеловал троекратно.

Поднялся сильный шум. Собравшиеся сбились в кучки, с жаром обсуждая происходящее. Хвалынский ловил отрывки фраз и терпеливо ждал.

— Деньги — скорлупа ореховая, еще накопим …

— Людьми надо бы помочь! По два солдата на язычника, и от них, клятых, одна пыль останется …

— А вора Перегудова повесить! От него вся губерния дрожит!!!

— Да, дороговато нам это встанет! Придётся кормить-поить, одевать-обувать солдат-то …

Рядом с Хвалынским спорили Головин и Ребиндер:

— Мало дать — зазорно, много дать — накладно, — вздыхал председатель судебной палаты.

— Не стыдно тебе, Карл Карлович? И отец твой покойный таким же скрягой был, и дедушка тоже. Дед твой еще при императрице Елизавете Петровне всю городскую казну вычерпал. Пригласили его из Неметчины подремонтировать кремль, так он вместо этого денежки к себе в карман клал.

Но Ребиндер никого не боялся.

— Ничего, выверну карманы ваши, фарисеи! — поднимаясь к себе на второй этаж, бормотал под нос Хвалынский. Полтысячи целковых он проиграл в карты, а отдавать нечем. Теперь он не каялся, что приехал в Нижний: в этом захолустье жить гораздо лучше, чем в столице. А уж денег добудет обязательно.

Он уже забыл, как его недавно грозились убить …

* * *

В Лысково Хвалынский и его войско прибыли засветло. Князь Грузинский и макарьевские монахи встретили его хлебом-солью. Солдаты цыганским табором расположились на околице села. На зеленом лугу разожгли костёр, стали варить ужин. Из Волги натаскали и нагрели воды, и вскоре на вонзенных наискосок в землю жердях затрепали выстиранные портянки и мундиры. Ржали и фыркали лошади, громко разговаривали солдаты, зато село словно замерло — ни звука, как будто всем жителям отрезали языки. Закрыты ворота, занавешены окна. На улице ни души. Только стайка ребятишек вертелась возле батальонных котлов, от которых исходил вкусный запах каши.

Сергей Трубецкой и майор Калошин обошли полсела — навстречу им попался один лишь дряхлый старичок. Спросили, слыхал ли он что-нибудь о Кузьме Алексееве. Дед, кося глаза куда-то в сторону, ответил:

— На свете много народу, Кузьмов да Алексеев не счесть. Какой вам нужон — не ведаю. Окромя Лыскова я нигде не бывал. Какой с меня спрос?

— А почему двери домов на замках, куда народ подевался, это ты знаешь, дед? — обратился к нему Трубецкой.

— По миру народ пошел, куда ему больше идти? Засушливым нонче было лето, хлебушка уродилось мало …

Офицеры оставили старика и пошли к дому Грузинского, где остановился полковник Хвалынский. Но к князю их не допустили, пришлось повернуть обратно в лагерь.

— В нужде великой, погляжу я, это Лысково потонуло. Домишки, словно озябшие курицы, нахохлились, — задумчиво сказал Трубецкой. — И мой отец с матушкой из здешнего нашего имения все соки выкачивают. Отец нас сюда и послал! Вернее, пожаловался императору, что вотчину разоряют бунтовщики… А император разрешил солдат взять на их усмирение. А кого здесь усмирять? Грузинский и другие помещики людей до нитки обобрали.

Калошин в сердцах воскликнул:

— Из князей не бывает друзей, где князь, там кнут свистит да нужда гуляет. Тьфу!

Трубецкой понимал приятеля. Совсем недавно его деревенька в восемь дворов перешла за долги богатому соседу. Сергей каялся, что приехал в Нижний, что приходится участвовать в этой сомнительной операции.

Он вошел в состав карательного батальона добровольно, потому что страстно хотел взглянуть хоть краем глаза на места, где ни разу не был, хотя здесь находились деревеньки, принадлежащие их семье. Петербургские их дворцы нужды не ведают. Отец не столько хотел наказать Кузьму Алексеева, сколько желал навести порядок в своём имении, которое перестало давать доход.

Тяжелые думы мешали Сергею уснуть. Он еле-еле дождался утра, оделся и вышел из палатки. С реки поднимался легкий туман. Чернели дорога да вершина горы, только купола монастырских церквей освещали предрассветное небо золотистыми бликами. «Хвалынский в генералы метит. А мне что надо от этой поездки? Славу душителя народа?» — обвинял себя Трубецкой, ходя по берегу взад-вперед. В конце концов он решил, что сегодня же уедет в Петербург.

Хвалынский удерживать его не стал, сказал, что ломать судьбу молодого князя не имеет права. Полковник прекрасно знал: Куракин, министр внутренних дел, под чьей властной рукой он сам находится, Трубецким приходится близким родственником. Родион Петрович об одном лишь думал: как выполнить императорский приказ. Конечно, прав молодой Трубецкой, лучше быть подальше от этой не делающей чести миссии — душить народ. Но кому-то в государстве надо делать и черную работу! Что ж, он, Родион Хвалынский, честно исполнит свой воинский долг, возьмет грех на душу, раз того требует государь…

* * *

Восток уже заалел, когда в Медвежий овраг заявились двое конных. Под дремлющими древними соснами полыхали костры. Один из всадников громко крикнул:

— Ей! Хватит дрыхнуть! Мы вернулись …

Это были неразлучные друзья: Гераська с Вавилой. В Нижний их посылал Кузьма Алексеев «прощупать врага». По пути они к лесной ворожейке бабке Таисье наведывались. Старушка перевязала раненое плечо Вавилы, обработав его какой-то настойкой, и сказала, что до свадьбы заживет.

Медвежий овраг был весь в шалашах. У одного из них мужчины привязали своих коней. Из шалаша выбрался бородатый детина, в котором сейчас трудно было узнать Кузьму Алексеева.

— Недобрые вести мы принесли, дядя Кузьма, — повесил голову Гераська.

— Вернулись живы-здоровы, и то хорошо! — сказал в ответ Алексеев и, подойдя к бочке с дождевой водой, стал умываться. Гераська принялся рассказывать, что с ними случилось в Нижнем. Услышанное, судя по выражению лица, смутило бородача.

— Я же велел: только поглядеть! Зачем совались? — после недолгого молчания покачал головой Кузьма. — Из Петербурга солдат зря не пришлют. Теперь жди большой драки! Ну что, парни, выручать себя будем? Перегудов воевать предлагает.

— А где Роман Фомич? — спросил Вавила.

— За подмогой поехал. У него в Мурашкинском лесу свои люди прячутся. Тридцать всадников там — огромная сила. И ружья у них имеются… — Алексеев помолчал, потом, вздохнув, добавил: — Выходит, царь-государь решил в собственный народ стрелять! Ну, ничего, поможет нам Мельседей Верепаз — не пропадём. — Кузьма понял руки к небу, в ответ зашумели верхушки сосен, тронутые налетевшим ветерком, да беличьим рыжим хвостом блеснули первые лучи солнца. И слышно было лишь, как хрупали травой лошади, привязанные к соснам…

Потом зарядили дожди. Они принесли сырость, грязь, пронзительные ветры. А в лесу в такую погоду особенно худо. Сеськино далеко, одни непроходимые топи вокруг, овраги да проточины. Кузьма с Перегудовым, который привел своих людей сеськинцам на подмогу, пришли к единому мнению: сами за себя не постоят, никто им не поможет.

До самого утра дикий лес пугал криками филинов. Ветер наконец утих, из-за клочьев разорванных туч робко показалось солнце.

* * *

Никита Кукушкин и Адуш Кучаев верхом ехали по узенькой просеке. Мальчишкам нравились такие вылазки — в лесу сидеть скучно. Никита придержал свою старую кобылу, обратился к приятелю:

— Остановимся, что ли?

Адушу очень хотелось заглянуть в ту липовую рощицу, где на днях они собрали три корзины опят.

— Пойду, погляжу наше место. Ты тут побудь, я скоро! — Адуш развернул коня и скрылся среди деревьев.

Никита привязал свою лошадь к дереву, сел на пенек. Мысли его крутились вокруг Сеськина. Очень хотелось домой, к матери. Он вспомнил тепло печки и запах молочной лапши. На глаза навернулись слёзы. Где-то недалеко кричала цапля, иногда под ноги прыгали лягушки. Никита отбрасывал их веточкой: «Идите, идите отсюда, а то лошадь вас затопчет, глупые!» И тут тишину леса нарушил чей-то крик. Никита вскочил с пенька — сердце его от предчувствия беды затрепыхалось пойманной птицей. «Ой, Адуш! Не на медведя ли напоролся?» Вскочил на лошадь, поддал ей кнутовищем по боку. Скоро перед ним раскрылся клочок леса. Из-за деревьев виднелась широкая поляна, а на ней Адуш, живой и невредимый. Никита разозлился. Он прямо-таки закипел:

— Я думал, медведь на тебя напал, а ты …

— Тсс! Молчи! Смотри лучше! — И Адуш показал рукой влево. — Там солдаты.

Никита оцепенел. Долго стоял, онемев от страха, наконец, овладев собой, сказал:

— У них тут, похоже, привал. Наверное, ночевать будут. Тряпичные шалашики пошто им, скажи-ка?

— Надо нашим сообщить поскорее, — перебил его Адуш. — Время нечего попусту тратить.

Когда вышли, крадучись, из липовой рощи, Адуш другу сказал:

— Ты, Никита, старше меня, тебя дядя Кузьма послушает. Пусть нам ружья дадут. Рядом со взрослыми встанем. Слышь?

— Слышу, слышу, не безухий, — задумчиво ответил Никита.

* * *

От принесенной мальчишками новости лесной стан тревожно загудел. Стали судить-рядить, что им делать. И решили укрыться в каменных пещерах. Людей поделили на группы, в каждой назначили командира, выставили охрану. Ружей не всем хватило, пришлось дубины да рогатины выстругать. Верепазу помолились, верили — спасёт. Целый день ожидали появления солдат. Ночь укрыла лес темным покрывалом, даря надежду: авось солдаты пройдут мимо, не заметят их.

Кузьма не спал. Его оделевали сомнения. Сколько безвинных людей он под расстрел вывел? Имеет ли право распоряжаться чужими жизнями?

Его мысли прервал Перегудов:

— Возможно, и в самом деле Верепаз ваш поможет? — неуверенно сказал он.

— Неужели солдаты в живых людей будут стрелять? — спросил его Кузьма.

— Царь послал их сюда и, если приказал, будут стрелять, — буркнул себе под нос Перегудов.

— Послушай-ка, Роман Фомич, — после молчания Алексеев обратился к Перегудову с давно наболевшим вопросом, — хочу спросить: зачем ты богатеев убиваешь, много злости на них накопил?

Перегудов покачал головой и усмехнулся:

— Ты, Кузьма, святой человек. Думаешь, что все твои дела твой Бог переделает — и обидчиков накажет, и голодных накормит, и от лиха убережет. А я не верю в это. Потому что этого не было и не будет. Только сами люди могут помочь себе. Да, я вешаю помещиков, которые матерей молоденьких заставляют кормить грудью своих щенят! Я вешаю бургомистров, старост. Паразиты человеческие они, кровососы! Ваш управляющий, Григорий Козлов, думаешь, другой? Пёс он шелудивый, по-другому и назвать-то нельзя.

— Правильно говоришь! — Кузьма распушил ладонью бороду, словно выбивал из неё пыль. — Но всё же страшно это. Суд один должен быть на земле — божий. Он самый справедливый.

* * *

Сашка Алексеев, брат Кузьмы, проснулся от холода на ранней зорьке. Надел свой потрёпанный зипунишко, которым укрывался, и вылез из шалаша. Медвежий овраг был залит туманом, словно жиденьким молоком. Сашка потянулся до хруста в костях и, громко зевнув, направился менять одного из дозорных, парня из отряда Перегудова. По дороге он остановился возле погасшего костра, бросил сухих веток на еще теплую золу, наклонившись, стал раздувать огонь. Из-под веток выпорхнул огонек, обнял головёшки, те зарделись, как девичьи щеки на морозе. От них вспыхнули сухие ветки, разгорелось настоящее пламя. Когда Сашка согрелся, то отправился по ложбинке к Теше-реке.

Противоположный берег был скрыт туманом, только едва угадывались очертания кустов, склонившихся к самой воде. Вдруг где-то сбоку от Сашки раздался шорох, будто кто-то наступил на сухую ветку. Зверь ли пришел на водопой, или птица какая в тумане ударилась о дерево? Сашка навострил уши. Ни шороха, ни звука. Одиноко шлепала своими волнами о берег река. И вот снова послышался шорох, сильнее прежнего. «Не к добру это», — подумал Сашка, и стал осторожно пробираться вдоль берега в сторону шорохов. Там как раз его ждал и дозорный. Окликнуть его не решился. Сашка не знал, что часовому, охранявшему их покой, уже воткнули в спину нож. Тот даже и не вскрикнул — свалился навзничь на густую траву. Но вот уже явственно Сашка услышал шаги. Он схватил ружьё. И в эту секунду в его грудь вонзился брошенный кем-то нож. Боли мужик не почувствовал, от удивления у него раскрылись широко глаза. Испуганным лосем он пустился под гору, вопя истошным голосом. Но вот ноги его подкосились, и он рухнул на землю. Последнее «ох!» слетело с губ, и они навеки сомкнулись. Руки еще долго искали что-то в траве, царапая сырую землю. Последним ощущением была её нежность и теплота. Земля ласково, по-матерински, приняла его на своё лоно.

Крик разбудил лагерь. Мужики выскакивали из шалашей и пещер, хватались за дубины. Завыли женщины и ребятишки. Лес наполнился ружейными выстрелами.

* * *

Батальон Хвалынского окружил лагерь, но отряд Перегудова не сдавался, отважно отстреливаясь. Среди солдат раздавались стоны. Небо, казалось, смешалось с землей — всё было в сплошном дыму, отовсюду несло запахом пороха.

Группа Листрата Даурова защищала краешек леса. Мужики засели на крутом склоне оврага. Если солдаты поднажмут — отступать будет некуда. Их было десятеро: сам Листрат, Вавила, Гераська и семеро русских. С ними, правда, был еще Никита, которого отец взял с большой неохотой. Ему бы находиться среди женщин, да сыночек к отцу репьём пристал.

Предлесье было открыто насквозь — ни кустика, ни деревца. Овраг виден, как на ладони.

— Перещелкают тут нас всех до одного, — запаниковал один из перегудовцев и показал рукой на пригорок. Оттуда на них человек пятнадцать верховых поглядывало. Кони под ними горячие, тонконогие, с короткими хвостами.

— Идите, идите, мы вас горяченьким свинцом угостим! — Гераська погрозил заряженным ружьём, которое, как и остальные в отряде, было куплено на деньги из лесного клада. Ружья уж больно хорошие: ложи гладкие, полированные, лаком покрыты, дулы тонкие — с вытянутую руку длиной. Да и не тяжелы.

Всадники словно подслушали слова Гераськи: бросились к эрзянам рысью. Но те дали по наступающим дружный ружейный залп. Передний рысак ткнулся мордой в землю, брыкнул ногами и придавил собой седока.

— Ага, горячо стало! Не лез бы к нам — не тронули бы, — сорвалось с языка Листрата.

Отец с сыном лежали, опершись на локти, и внимательно выбирая цели. Никита сперва испугался выстрелов, потом привык, уже не прятал голову в траву. Всадники отступили. Встали на пригорке, словно ожидали кого-то. И, действительно, вскоре силы их удвоились. Опять началась стрельба. Овраг наполнился удушливым, пороховым дымом.

Вскоре Листрат обнаружил, что они с Никитою остались одни. Куда делись остальные — в пылу боя он не заметил. Пули над их головами свистели всё чаще.

— Вон там укроемся, — Листрат показал сыну в сторону ближних кустов.

Пригнувшись, бросились туда. Залегли под густыми зарослями ивняка. Откуда-то, совсем близко, опять затявкали выстрелы. На этот раз стреляли с другой стороны. На лежавших посыпались сбитые пулями желтые листья. Листрат поднял голову, огляделся. Лицо его почернело, глаза ввалились. Он заметил женщин, которые вместе с ребятишками поднялись на противоположный склон, собираясь спрятаться в лесу.

— Сынок, беги за ними, вон они где, видишь? — Дауров взмахом головы показал в сторону отступающих. — Да гляди, промеж кустов согнувшись беги, пули ждать тебя не будут… — Листрат толкнул сына в плечо, сердито закричал: — Что, уши заложило? Слышишь, что я тебе сказал?!.

Зашлепали лапотки Никиты. Они были насквозь промокшими, мальчонка, согнувшись в три погибели, хватался руками за ивовые ветки. Когда стрельба сверху приутихла, за сыном бросился и Листрат. Не успел сделать и десяти шагов, как ему навстречу вылетел всадник, вскинул ружьё и выстрелил. Что-то острое вонзилось в его грудь. Листрат присел, схватился рукой за грудь. Руки окровавились. «Конец!» — дошло до его сознания. Кинулся было обратно, собрав все силы, но тут перед ним встал широкогрудый жеребец. Сидящий в седле офицер, согнувшись, взмахнул саблей. Листрат упал на спину, из рта и носа ручьём потекла на траву горячая кровь. Он смотрел на небо, по которому плыли угрюмые тучи. Но Листрат их уже не видел, как не видел и своего сына, которого тот же офицер разрубил своей саблей надвое.

* * *

На склоне горы, где расположился батальон, пылали костры. Слышались конское ржание да возбужденные разговоры. В стороне ото всех сидел хмурый Хвалынский и нянчил левую руку, пробитую пулей. Рана была невелика, но всё-таки беспокоила. Но еще больше его беспокоили думы. «Моё стремление известное, а вот они за что погибают? — думал об эрзянах полковник. — На что надеются?» Его мысли оборвал Калошин, который подошел к нему и стал, хвалясь, рассказывать, как он зарубил двух язычников, мужчину да мальчонку. Хвалынский слушал, тупо уставясь в землю.

— Ваше благородие, не хотите ли испробовать лосятины? — наконец перевел разговор на другое майор.

От мяса шел ароматный запах дыма. Родион Петрович ел, поскрипывая зубами, не чувствуя голода, хотя в рот не брал с утра ни единой крошки. Калошин же без умолку болтал:

— Солдаты, Ваше благородие, жалуются на Вас — зачем две роты в засаде держали! Быстрее бы всех бунтовщиков перебили…

— Майор, приказы здесь отдаю я, а не ты, понял? — бросил желчно полковник.

Калошин, обидевшись, ушел. Хвалынский лег на разостланные сосновые ветки и глядел в небо, где поблескивали яркие звездочки. Вспомнил о сыновьях, оставленных в Петербурге. Старшему недавно исполнилось тринадцать. «Сколько же было тому мальчику, которого зарубил Калошин? Чем он провинился перед нами? Что он сделал плохого?»… Хвалынскому Калошин никогда не нравился, теперь же еще больше разжег в нем злобу своими «подвигами». На ранней зорьке полковник прошелся по ротам, справился о раненых, их оказалось около тридцати. Приказал отвезти всех в Лысково, в военный лазарет. А заодно пусть заберут и убитых, чтобы схоронить по-божески. Затем проверил, как лошади накормлены и оседланы. Через час снова в путь.

* * *

На вершину горы, где отдыхали царские солдаты, Кузьма Алексеев глядел с болью. В сердце его словно острый кинжал вошел — ни вздохнуть, ни выдохнуть. Сашка, его родной брат, да отец с сыном Дауровы не выходили из головы. Утешало одно: женщины с ребятишками успели убежать, и их бы перекромсали. Решили возвращаться в родное село. Людей повели Виртян Кучаев и Филипп Савельев. И погибших с собой забрали. А вот им, сорока мужчинам, стоять против всего батальона. Хоть ненадолго, но задержат врага.

Кузьма повернул голову и посмотрел на спящих. Под высокими могучими соснами, как убитые, спали Роман Перегудов и Игнат Мазяркин. Чуть поодаль храпели с десяток верных товарищей Романа Фомича. Прижали оружие к груди и заснули. Вторую ночь без сна и передышки, глаза поневоле закроются…

— О, Мельседей Верепаз, где же нам спасения искать теперь? — громко вздохнул Кузьма. От его возгласа проснулся Перегудов, подошел к нему. Лицо грустное, глаза красные.

— Что, уже двинулись в наступление, сволочи? — Перегудов тряхнул головой в сторону горы, из-за которой вставало солнце.

— Пока тихо. Но двинутся — не сомневайся. — Кузьма помолчал и спросил: — Все твои друзья на дозоре?

— На дозоре. Сразу нас не взять. — Голос у Перегудова хрипел, с него лил пот, видимо, заболел. — Только боюсь, солдаты не окружили бы нас…

За разговором не сразу заметили, как со склона горы бросились на них пятьдесят всадников. Молча, без единого выстрела. Даже не кричали, как вчера.

— В ру-жж-ёё-о-о! — крикнул Перегудов.

Со всех сторон поднялась беспрестанная стрельба. Овраг вновь наполнился криками и дымом. Перегудов, перезаряжая своё ружьё, крикнул Игнату Мазяркину:

— А ты чего не стреляешь, ждешь, когда убьют, что ли?!.

Игнат молча посмотрел в сторону сосновой рощи. Деревья тесно стояли в царственном зеленом одеянии, в них легко можно было спрятаться. Игнат и вчера хотел к этой рощице податься, да побоялся, Роман Фомич заприметит — стыду не оберешься.

Стрельба всё усиливалась. Пока Перегудов возился со своим ружьём, Игнат всё-таки убежал. Притаившись за деревьями, поглядел назад. Роман Фомич тоже оставил своё место расположения. Но он заторопился не за Игнатом, а бросился спасать Алексеева. Того уже всадники окружили. Какой-то офицер свалил Кузьму с ног, сел ему на спину.

— Я эрзянского Бога поймал! — кричал он.

Солдаты вокруг насмехались:

— Бороду ему рви!

— Уздечку надень, чтоб слушался!

— Ха-ха-ха!

Повалили и Перегудова, стали связывать руки и ноги.

— И Перегуда — вора-разбойника — Руновскому подарим, он за ним давненько охотится!

Перегудова подняли на лошадь. Кузьму вели с двух сторон, держа под руки.

Как хитрая лиса, где ползком, а где волчком, Игнат Мазяркин дошел до конца сосновой рощи, а оттуда бросился опрометью в лес. Незамеченным нырнул в темноту.

* * *

Не пойманы были и Гераська с Вавилой, уцелевшие в том сражении на склоне оврага. Им удалось уйти на другую сторону, и оттуда они хорошо видели, как убили Листрата и Никиту. Офицера того они запомнили, и теперь, обороняясь от наступавших солдат вместе с перегудовскими парнями, увидели его снова.

— Ты меть по рысаку, да смотри, меть ему под зад, так вернее. А я убийцу Никиты завалю, — толкнул Гераська товарища под локоть. — Глянь-ка, как сволочь на нашей земле себя хозяином выставляет! Эх-х, собачье мясо!..

Вот рысак Калошина оказался под дубом, на котором спрятались парни. Выстрел из двух ружей раздался одновременно. От страха и боли рысак майора встал на дыбы, подняв задние ноги, затем круто повернулся и, тревожно заржав, галопом бросился в сторону горы. Офицер в седле не удержался, но не упал, правая его нога застряла в стремени.

Воспользовавшись моментом, Гераська с Вавилой слезли с дуба и, оглядываясь по сторонам, бросились в Тешу. Расщелина небольшая, но всё же спрятаться в ней можно.

Последние проводы

Большое горе пришло в Сеськино: в последний путь провожали убитых. На площадь вынесли три длинные скамьи, на них установили гробы с погибшими. Для поддержания порядка явилось двадцать верховых. В руках у них — ружья и нагайки. Все ожидали, что будет дальше. Посреди полицейских на пляшущем рысаке сам полицмейстер Сергеев. С холодным презрением, исподлобья смотрел он на людей. Рядом с ним, тоже верхом на конях, келарь монастырский и высоченный дьякон. Оба в рясах, на груди блестят серебряные кресты.

Из толпы крестьян то и дело раздавалось:

— Где Григорий Козлов, язви его в душу?

— Пошто отца Иоанна нет? Где он?

— Нелюди! Даже похоронить убитых не дают!

Отпевать покойников приготовился монастырский келарь — кряжистый, могучий, как бурый медведь. Грива по пояс, волосами заросли даже глаза. Вот он взмахнул кадилом, затянул «Вечную память». В ноздри лез приторный запах ладана, а уши заложило от непонятных чужих слов.

— Люди добрые!.. — раздался вдруг голос Матрены Алексеевой. Народ застыл в удивлении. Даже было слышно, как шлепает по лужам дождь. — И что вы слушаете его? Опомнитесь!

— Цыц, женщина, язык тебе оттяпаю! — грозно зарычал на нее полицмейстер Сергеев.

Тут Гераська Кучаев выхватил из рук келаря кадило, и, размахнувшись, отбросил его в сторону.

— Не хотим мы своих сельчан с вашим Богом провожать! — крикнул он. — Они за нашу эрзянскую веру головы сложили.

— Ишь чего придумал! — погрозил ему нагайкой Сергеев. — Не бывать по-вашему. Или вы сейчас же тащите покойных на кладбище, или мои люди это без всякой мороки сделают…

На площади воцарилась тишина. Затем мужчины подняли гробы себе на плечи и молча пошли по широкой улице в сторону нового сельского кладбища. За гробами следовало все село, от мала до велика. Оксю, жену Листрата, и Прасковью, жену Сашки Алексеева, вели под руки женщины. Они не плакали и не причитали — все слезы до единой капли уже вышли.

Дорога, размытая дождем, была скользкой, нести гробы было нелегко, и мужики часто сменяли друг друга. Так же молча. Каждый был погружен в свою думу. Думали об общем горе, о собственной жизни.

Не доходя до кладбища, полицейские повернули лошадей на Лысковскую дорогу, видимо, делать им здесь больше нечего.

На кладбище, что у подножия горы, встали у свежевырытых могил. Их было три. На этом взгорье когда-то рос барский сад, но он давно одичал и захирел. После того, как сгорело старое кладбище, графиня Сент-Приест приказала управляющему Козлову хоронить только здесь.

Кто-то задел плечом яблоню, под которой вырыли могилу Даурову, и несколько спелых румяных яблок упало ему в гроб. Словно мать-земля последний раз решила одарить своего сына. Увидев это, Окся как будто очнулась ото сна, глубоко и судорожно вздохнула и заплакала тоненько и беззащитно, как обиженная девочка. За ней следом заплакали и зарыдали другие женщины. Да и у мужчин многих на глаза навернулись слезы.

Прежде чем опустить гробы в могилы, мужики, оглянувшись на исчезнувших из вида всадников, наскоро помолились Верепазу. Но получилось это как-то неловко и неумело.

— Был бы сейчас с нами Кузьма, — с сожалением сказал Филипп Савельев, — уж мы бы помолились!

Затем Филипп стал рассказывать, за что погибшие сложили свои головы.

— А нашего жреца Кузьму Алексеева заключили в острог, — закончил он свою речь. — Только нас ружьями да острогами не взять!

— Не взять! Не поддадимся!

— Это верно! — раздались дружные голоса.

Когда поднялись три свежих холмика, начались поминки. Женщины разостлали на земле белое полотно, положили на него пироги, ватрушки, блины, вареные яйца. Помянули покойных добрыми словами, говорили, какими они в жизни были хорошими, добросердечными. Больше всего одобряли маленького Никиту. Вспоминали, как он ждал долго отца и, наконец, дождался — будет лежать с ним теперь веки-вечные. В эту минуту Савельев, чтоб скрыть свои непрошенные слезы, взглянул наверх и от удивления ахнул:

— Гляньте-ка, гляньте!

На затянутом тучами небе вырисовалось человеческое лицо. Огромные глаза, нос, рот…

— О, Мельседей Верепаз! Спаситель ты наш! Выручать нас явился! — упал на колени Савельев. Ему последовали остальные. Протянув к небу руки, они просили милости и заступничества от всего зла земного.

* * *

По хмурому осеннему небу, под утро, над Сеськином пролетел журавлиный клин. А сегодня уже закружились пушистые снежинки. Вскоре снег повалил хлопьями, напористо и густо, покрывая белым пуховым платком все живое и неживое.

Темная осенняя ночь казалась бесконечной. Под окошком рябина стучала по крыше своими озябшими ветками, царапала окно, и это казалось Оксе каким-то чудовищем. Женщина до изнеможения молилась, сделала, наверное, тысячу поклонов, но ни Богородица, ни Иисус Христос, нарисованные на потемневших досках, ей не отвечали. Окся горестно вздохнула: даже каменный идол от ее страданий и слез раскололся бы надвое. А эти молчат…

— Нету никакого Христа и не было вовсе! Был бы Бог на самом деле, он бы не позволил убить Листрата, а тем более сыночка безвинного!.. — Окся погрозила пальцем равнодушным ликам. В этом была ее правда и вся душевная боль. Мутная пена ненависти оседала на сердце, слезы лились сами собой. Припомнилось ей, как Кузьма Алексеев убеждал сельчан, что Христа нет и не стоит на него уповать. Зато обещал, что какой-то Давид придет их спасать. Но вот никто не приходит, никому нет дела до нее. Одна она теперь на всем белом свете… Одна-одинешенька в продуваемом всеми ветрами доме. Ни жена она теперь, ни мать. Мученица вечная. В ушах звенели три голоса. Сначала с нею беседовал Никита, затем — Листрат. Иногда и отец ее, Видман, к ней обращался, говоря: «Терпи, дочка, терпи, милая! Одиночество, конечно, дело нехорошее, но что поделаешь, судьба твоя, видимо, такая…»

Окся последний раз подняла глаза на иконы и, взвыв раненой волчицей, пообещала, что они не услышат больше ни одной ее мольбы. Она переползла на скамью у стены и, чуть живая от усталости и горя, попыталась уснуть. В душе было пусто, тело болело и ныло сердце. Встать бы да водицы испить, но нет сил. И тут в сенях заскрипели половицы, в избу вошел Игнат Мазяркин. Окся не удивилась. С тех пор, как ей привезли два гроба, Игнат постоянно навещал ее: то дров ей принесет, то рыбы наловит. И все глядел на нее, глядел, будто не мог наглядеться.

Борода у Игната черная, голова тоже, только волосы над ушами поседели. Голубые глаза смотрели ласково и застенчиво.

— Ты уж прости меня, что среди ночи пришел… Не увижу тебя часочек — места себе не нахожу. Очень нравишься ты мне, Оксюшка…

— В жены взял бы?..

— Господи, да я бы всю свою жизнь ноги тебе целовал… Только согласись!

— Стыдливый ты уж очень, Игнат, и трусливый. Мне другого надобно. Мне по душе тот, кто в огонь кинуться не побоится. Почему ты, спрашивается, один из леса вернулся живой-невредимый? Ответь… Вместе со всеми не сражался? Убежал, да?

— Выстрелы я только в лесу услыхал. Ушел от своих, когда еще боя не было, — отступил, побледнев, Игнат.

Окся о чем-то глубоко задумалась, словно забыла об Игнате. Он потоптался у порога, повернулся было уйти, как услышал в след:

— Как рабом родился ты, Игнат, так рабом и помрешь. Хорошо тебе рабом быть?

— Сама знаешь — деваться мне некуда. Других забот у меня нет. Кроме Козлова куда мне идти, кому кланяться, где голову прислонить? Он — правая рука графини, а правая рука всегда сильна…

— Тогда будь рабом до самой смерти! Ступай во двор Козлова, там лошади столько навоза накопили, не вывезешь всю жизнь. Оставь меня в покое!..

Игнат с тяжелым сердцем вышел и отправился в конюшню управляющего, где он ночевал и зимой, и летом.

* * *

В это самое время по Верхней улице села не торопясь возвращались с охоты Григорий Козлов, келарь Макарьевского монастыря Гавриил и поп Иоанн.

— Село наше на дыбы иногда становится, а помощников у меня нет… Мне одному народ не успокоить, — жаловался Козлов.

— Попробовал бы еще свои хоромы жизнью монашеской оберегать! — разозлился келарь. — Сами-то на что годитесь?

Козлов испуганно промолчал, хорошо, отец Иоанн выручил.

— Мордву теперь лучше не трогать, — сказал он, — разорвут. А мы их в дугу сгибаем. Надо это делать по-хитрому, умно, потихоньку проникать в души людей.

— Да не дрожи, Мироныч, село ваше зубы-то теперь прижмет: пророком Кузьмой, я слышал, Карл Ребиндер занялся, председатель судебной палаты. Он умеет надевать кандалы! — Гавриил загоготал, как гусак, и хлопнул Козлова по плечу.

Иоанн перекрестил свой лоб.

Свежевыпавший снег скрипел под ногами. Он щедро осыпал охотников, и поэтому они спешили быстрее покинуть улицу. Дошли до дома Козлова. Гавриил вдруг надумал уехать тотчас же в монастырь. Никто препятствовать не стал. Келарь сел в кибитку, и быстроногие его рысаки выбежали на Лысковскую дорогу.

Григорий Миронович вновь почувствовал себя хозяином положения.

— Что теперь будешь делать, батюшка? — спросил он, повернувшись к Иоанну. — В душу народную полезешь? Не выйдет. Народ сам вцепится в твою гриву. Знаешь почему? Не знаешь? Ты больше всех людей обманывал…

— Тьфу ты, богохульник! Сам на себя лучше оборотись. Это ты своих сельчан обираешь до нитки. Ты довел их до бунта… Так что мы с тобою одной веревочкой связаны, оба собаки! — шипел поп и брызгал слюной.

— И все равно я бы тебе советовал убираться из села. Ты в Сеськине чужой, не то что я!..

— Тогда и ты время не теряй попусту, по той же дороге трогай, покедова на шею тебе петлю не накинули! — бросил сквозь зубы Иоанн и поспешил расстаться с управляющим.

Дома Григорий Миронович залез в подпол, где прятал деньги. Наполнил ими мешочек, тронулся в путь. В этом доме ему больше делать нечего. Сына Афоньку он еще осенью отправил в Нижегородскую духовную семинарию. Ульяна живет в Петербурге.

В конюшне слуга Игнат Мазяркин почему-то на его зов не откликнулся. Пришлось любимого жеребца самому вывести из стойла и запрячь.

Из-под крыльца на шум лениво вылезла огромная собака, зевнув, потянулась, взвизгнула тонюсенько и долго-долго грустными глазами смотрела вслед удаляющейся кибитке хозяина. Вскоре поземка скрыла санный след, лишь один темнеющий вдали лес видел, куда направляется хозяин села.

* * *

Над крышами домов уже не вились дымки — село спало. Мало у кого в доме поздним вечером слабенький огонек: берегли свечи и лучины, рано ложились спать. У одной только Окси в окошке до самой полночи мерцал свет. Вдова ждала Игната. Зря обидела парня. В чем его вина? Каким уродился — таков и есть!

В печной трубе выл жалобно ветер. Окся вздрагивала и никак не могла уснуть. А под утро, когда стекла стали синеть, по ним затренькали чьи-то пальцы. Окся похолодела: ей почудилось, что вернулся Листрат. Она, полураздетая, кинулась в сени.

— Кто там? — спросила со страхом.

— Я, Оксюшка, открой! — раздался из-за двери хриплый голос Игната.

— Ой, Игнат, да откуда ты? — она быстро отодвинула засов. Перед ней во весь рост стоял Мазяркин. Весь в снегу, полы тулупа развевались от ветра. К крыльцу привязана лошадь. Через седло перекинуто что-то вроде мешка.

Вошли в избу. Игнат вел себя необычно: оглядывался, прислушивался к чему-то. Глаза бегающие. Больше всего удивило женщину, что Игнат был без бороды.

— Да что это с тобой, — кинулась она к нему. — Зачем бороду-то сбрил?

— Борода — не голова, за неделю отрастет, — наконец улыбнулся прежней улыбкой Игнат. Прошел в предпечье, зачерпнул ковшом воды, стал шумно пить. Вытер рукавом губы.

— В Оранском ските был. Еле-еле нашел я его, собаку!

— О ком ты говоришь? — недоумевала женщина.

— В прошлый раз ты правильно мне сказала. Мне не следовало прятаться, мужику такое не к лицу, стыдно. Но теперь за погибших наших эрзян я отомстил. С той самой ночи, когда ты про Козлова мне напомнила, я все время об этой сволочи думал. И вот поймал я его…

— Знала бы, что у тебя в башке, промолчала бы… Мщением да злобой, парень, жизнь не воскресишь.

— Козлова, стало быть, защищаешь! А он село предал!

— Не один он такой, верный пес барский… Сколько их с кнутами, саблями да с ружьями народ за горло держат! Не будет Козлова — пришлют жандармов…

— Куда же эту дохлую собаку девать? Может, в Репештю отвезти? Пущай люди миром его осудят и проклянут.

— Отвезти? — удивилась Окся, — сам не может разве идти?

— Я его к седлу привязал. Мертвый он, Григорий Мироныч-то. Убил я его…

— Дурак, чего ты мелешь?!

— Правду говорю, Оксюшка! Две ночи я его, проклятого, ожидал на дороге к скиту. Нынче повезло: поймал, свалил наземь и обухом по голове.

Окся молча стала одеваться. Наконец сказала полушепотом:

— Теперь жди незваных гостей. Пока они не нагрянули, надо убиенного куда-то спрятать…

По улице шлялся бродяга-ветер. Верхнюю улицу занесло огромными сугробами. Выли, надрываясь, собаки, словно предчувствуя беду. Пешком, ведя за повод лошадь, Окся с Игнатом выбрались из села. В лесу нашли запряженную лошадь с кибиткой. Игнат привязал ее к сосне. Переложили в нее тело Козлова, уселись сами, закутавшись в тулуп. Оксю трясло — то ли от холода, то ли от страха. Ехали молча.

Наконец Окся оторвалась от тяжелых дум, бросила Игнату резко:

— Труп сожжем — золу по лесу развеем. Собаке — собачья смерть!

Игнат не пошевелился даже, словно этих слов и не слышал.

В лесу было темно и тихо. Дорогу лошадь знала, она словно догадалась, в чем дело, тащила кибитку торопливо и покорно. Это была ее последняя служба хозяину.

* * *

Через день к Оксе зашла Настя Манаева и сообщила об исчезновении Игната Мазяркина.

— Наверно, сел на лошадь и подался куда-нибудь! — трещала она сорокой. — Как лошадь вывел со двора Козловых — никто не видел. Теперича ни лошадки нет, ни Игната.

— Самого себя, видимо, искать поехал, — неохотно отозвалась Окся. — Трусливому зайцу и большой лес мал.

Настя еще посидела и, видя, что соседка не расположена к разговору, ушла. Не успела Окся растопить печь и сунуть в нее чугунок с картошкой, как дверь распахнулась вновь и через порог опять перешагнула Настя.

— Ой-ой, соседушка, такую новость тебе принесла, такую новость… Даже наш церковный колокол расколется!

— Ну что еще? — недовольно спросила Окся.

— Да это… Из Лыскова приехали жандармы. Игната привезли связанного да побитого. Говорят, он Козлова убил да ограбил. Вот ужас-то!

Окся так и присела на лавку.

— Кто это говорит?

— Максим Москунин, наш сельский староста. А точно узнают, когда допрос учинят над ним, над Игнатом-то. Ну я побегла. Может, еще чего узнаю…

Окся дрожала всем телом, никак не могла успокоиться. Игната Мазяркина теперь замучают. Признастся или нет, все равно на каторгу отправят. А что с ней будет? На этом свете ей уж точно нету места. Ей давно пора к своим — к мужу, отцу и сыночке. И теперь самое подходящее время. Она больше не выдержит испытаний, ей пора обрести покой.

Посидев еще немного на лавке, Окся решительно встала и начала готовиться. Сначала стала прощаться с домом. Поцеловала печку — чтобы тепло ее тела и души передались тем, кто будет ее топить. Поцеловала все три окна — чтобы на солнышко без стыда глядели, без позора. Встала на табуретку, поцеловала матицу и жалобно, с надрывом, запричитала:

— Держи крепче дом, чтоб он долго стоял!

Уже выйдя за порог, поцеловала дверь:

— Закрываясь за мной, не плачь, не скрипи, лихом свою хозяйку не поминай.

Вышла на улицу — солнышко уже над горою Оттяжкой на два вершка колыхалось. Снежок, скопившийся у крылечка, сверкнул на солнце, словно подмигнул ей на прощание.

У забора Окся снова заплакала:

— Дом вы наш хорошо берегли, — обратилась она к воротам, поцеловав их, — теперь последний путь укажите мне…

Заскрипели ворота в ответ, тоской и болью отозвался этот звук в душе женщины. Покрыла она голову шалью и не спеша пошла к реке.

Сеськино словно вымерло: ни людей, ни собачьего лая. И тут навстречу Оксе, опираясь на палку, вышел Лаврентий Кучаев. Старик съежился, густая его борода трепалась на ветру мочалкой.

Окся поклонилась ему:

— Не поминай меня худым словом, дедушка. Прощай!

Дед был глухим давно, да и глаза были подслеповатыми. Он подумал — перед ним сноха Раиса, как все глухие, крикнул:

— Понаведать Виртяна ходила?

Окся показала пальцем на лес, где сельские мужики жгли уголь. Этим она хотела сказать: Виртян при деле, тревожиться за него не стоит. Деду Лаврентию уже сто годов, а вот, поди же, еще о родных своих беспокоится. Только о ней беспокоиться некому…

На околице села, где была кузница, ей встретился Филипп Савельев. Остановился, поджидая ее. Но Окся пошла через поле. Кузнец, открывши рот, смотрел ей вслед: куда это она по сугробам? С ума сошла, что ли?

Окся же, утопая по пояс в снегу, все шла и шла. Остановилась у низкого берега Сережи. Вокруг нее стояли покрытые снегом грустные ивы и черемухи. Из-за горы Отяжки припухшими красными губами улыбалось восходящее солнце. Но Окся ничего этого не видела, в ее глазах стоял сплошной мрак. Как во сне она дошла до кромки льда. Сделала по льду шаг, другой… И остановилась только на середине реки, на краю небольшой полыньи. От зеркала воды поднимался пар. Женщина сначала сбросила с себя зипун, для чего-то его вывернула наизнанку. Затем сняла кольца, серьги, подарки Листрата, положила аккуратно на зипун. Сняла пулай и рубашку и, ото всего отрешенная, встала на край гибельной проруби.

— Ок-ся-а-а! — раздался далекий крик Филиппа Савельева.

Его заглушил всплеск речной воды… И тишина… И долгожданный покой…

В далекую Сибирь

Кузьму Алексеева три месяца держали в Лысковской внутренней тюрьме. Следователей, ведущих допросы, заменяли полицейские, полицейских — макарьевские монахи. Каждый «учил» по-своему: одни — плетью, другие — каленым железом. Сколько мучений! А сейчас его зачем-то везут в губернский город в холодных санях. Руки и ноги связаны, не повернуться, спина онемела.

Возчик его, лысковский полицейский, ударяя коротким кнутом по голенищу, то и дело посмеивался: «Живой, язычник?..» Алексеев молчал, делая вид, что дремлет.

Нижний встретил неприветливо, холодной метелью и мрачными сумерками. Из-под тулупа Кузьма лишь дважды высовывал подбородок: когда проезжали мимо дома купца Строганова да вблизи Спасского собора, маковки которого золотились пасхальными яйцами. Недалеко от собора в темноте светился окнами высокий каменный дом. С его крыльца, Кузьма и сам бывал там не раз, объявляют царские указы, возле него день-деньской толпится в поисках справедливости народ.

Слева от собора, на краю Дятловой горы, когда-то стоял дом Кузьмы Минина, рядом с ним скромное гнездышко его друга — протопопа Саввы Ефимова. Теперь на этом месте построили губернаторский дворец. Белые его стены видны издалека. Вдоль кремлевской стены до самой Георгиевской башни тянутся улицы с дворцами князей Лыковых, Куракиных, Головиных, Плещеевых…

Наконец показалась заостренная крыша Ивановской башни. Возле нее стоит дом-губа, куда теперь везли Кузьму. Почему арестантский дом так прозвали, любому понятно: там губы рвут.

Полицейский снова ткнул Кузьму кнутовищем в бок:

— Просыпайся, доехали! Здесь тебе небо с овчинку покажется! И спать не дадут.

Проехали сторожевую будку у дороги. Сани, покачиваясь из стороны в сторону, ударились об заиндевелый столб. Полицейский остановил лошадь, лениво слез. Вместе со стражниками они подхватили Алексеева, сорвав с него тулуп, и куда-то потащили. Остановились у закрытой кованой двери.

Попали в просторную горницу, где несколько стражников играли в кости. Алексеева бросили на скамью. Огромными ножницами прошли вдоль и поперек его головы. Затем позвали надзирателя Зубарева. Вошел седоголовый старичок. На нем из грубого сукна потертый мундир. Долго он вертелся вокруг Кузьмы, молча разглядывал его. Наконец, топнув ножкой, взвизгнул:

— Попался, чудик! Ишь ты, против власти пошел! Смелый какой! Ну поглядим, поглядим…

Зубарев сел за стол, из-за которого виден был лишь один его морщинистый лоб, придавил рукой лежащую перед ним стопу бумаг, скривил губы:

— Что это, в Лыскове другого писаря не нашлось? Начеркали, грамотеи хреновы, ничего не разобрать!

Когда-то он служил полковым писарем и теперь любое «дело» оценивал в первую очередь по почерку.

Кузьму раздели, приглашенный фельдшер осмотрел его, измерил рост. Зубарев старательно записал: «Кузьма Алексеев, крепостной графини Сент-Приест. Рост два аршина и три пяди. Волосы и брови темно-русые и очень густые. Глаза голубые, немного выпуклые. Особые приметы: нос приплюснутый, зубы белые, широкие, на правой ступне длинный рубец, на спине бородавка. При разговоре кривит губы, голос хриплый…» Написанное посыпал сухим песочком, кончик гусиного пера старательно вытер тряпочкой. Взглянув на Кузьму, крикнул:

— Веди себя хорошо! Понял? Иначе здесь конец свой найдешь быстро!

Кузьму поместили в узенькую каморку, потолок которой был настолько низким, что при входе он стукнулся об него головою. Стены сырые, наверху отверстие вместо окошка. Смахнув с узенькой кровати грязную солому, Кузьма лег. Под утро он проснулся от звука, похожего на тихое мурлыканье кошки. Повернул голову — в отверстии окна мерцал слабый, полуслепой свет. С потолка падали капли. А возле левой стены увидел стоящего на коленях человека. Он тихо молился. Его, видимо, привели ночью.

— Доброго здоровья тебе, сосед! — сказал он, заметив, что Кузьма проснулся. Это был парень лет двадцати пяти. Лицо бледное, глаза туманные. Встал, стряхнул пыль с колен. Грязная рубашка на нем висела как на колу.

Заметив, что у парня тонкие, длинные и белые пальцы, Кузьма усмехнулся:

— Сын дворянский нешто? Чем же провинился?

— Я дьяконом служил, — из-за посиневших губ парня показались желтые зубы. Он собрался еще что-то сказать, но вошел тюремщик и увел его чистить двор.

Кузьму следом за ним тоже вытолкали на улицу. Там уже сотня арестантов разгребала снег, а заодно и умывалась им. Сыпались проклятия в адрес надзирателей и полицейских. Ругали губернатора Руновского. Кузьма рассматривал тюрьму. С четырех сторон она была загорожена высоким частоколом, над которым тянулась колючая проволока. Все пять длинных казарм сложены из дикого камня, вместо окон — маленькие дырки.

На улице продержали недолго. В камеры пускали по одному. Через некоторое время надзиратель принес похлебки в глиняном горшке. Кузьма разглядел на ней тюремный номер: 140. Рыбная похлебка была вонючая и холодная. Кузьма, не решаясь есть, посмотрел на соседа. Дьякон зажал миску промеж колен, ложкой двигал лениво, словно и не был голодным. Суп недоел и до половины — раскрошил в него кусочек хлеба, все это перемешал и выбросил в угол.

Вернулся тюремщик за горшками, спросил его:

— Опять черта кормил?

— Кормил. Пусть не трогает меня, нечистый…

— Придется тебя плеткой накормить. Этим уж с чертом не поделишься…

Лицо парня посерело, в глазах вспыхнули зловещие огоньки.

— Не трогай меня. Я слуга божий, обижать меня не имеешь права! — сказал с вызовом дьякон, а сам отодвинулся поближе к стене. — Я пожалуюсь императору. Он покажет тебе, рыбья башка, как святых людей обижать!

— Не пугай, собачий пупок, не боюсь, — усмехнулся тюремщик.

— Не тебе, палач-душегуб, меня учить! — не унимался парень.

— Я тебе, щенок, розгами угощу, надоел ты мне. — Схватив дьякона за шиворот, тюремщик выволок его на улицу. Там ткнул его лицом в пожелтевший снег, приговаривая: — Вот тебе, стриженый псаломщик, вот тебе, прокисший квас! На, на, на!

Усталый, но вполне удовлетворенный, тюремщик привел дьякона обратно в камеру и вышел. Парень вытер рукавом разбитые губы, улыбнулся, словно угостили его чем-то очень вкусным.

— А ты, брат, убил кого-нибудь? Как тебя зовут? — спросил он Кузьму.

Кузьма объяснил, откуда он родом и за что его посадили в тюрьму.

— И меня обвиняют они, тупые рожи, дескать, я родную матушку топором зарубил. А ведь в Писании сказано: отнять жизнь у другого человека — самый тяжкий грех перед Богом… Человеческая жизнь, брат, — святое дело. Ее нам Господь даровал, только Он и отнять может. — Дьякон замолк, повесив голову.

— Что же приключилось с тобой? Открой свою душу, — осторожно спросил Кузьма.

Но не успел ответа дождаться — открылась дверь и в камеру втолкнули монаха. Это был Зосим Козлов. На нем — драная ряса, на ногах — дырявые лапти. Он окинул взглядом камеру и, узнав Алексеева, смущенно кашлянул в кулак.

— Мир этому дому! — поклонился и прошел к свободной скамье, стал на стене искать что-то. Вынув из кармана маленькую иконку, попытался приладить ее в пазу между стенных кирпичей. Кое-как сделал это, потом встал на колени. Долго шептал молитвы, крестясь двумя перстами. Кузьма с дьяконом смотрели на него, каждый погруженный в свои думы.

— И все-таки чей же ты, сынок? Звать-то тебя как? — чтобы прервать тягостное молчание, обратился к дьякону Алексеев.

— Я безродный… — равнодушно бросил тот. — Какое может быть имя у того, кто зарубил собственную мать? Безродный я и бесфамильный! — выкрикнул и забился в судорогах, выцарапывая из-под себя солому. Наконец лег и повернулся к Кузьме спиной.

В середине дня арестованных вывели пилить дрова. Дьякон взял было в руки топор, но надзиратель отнял, боялся, очевидно, что кого-нибудь убьет.

Кузьме и Зосиму досталось двуручная пила. Стоя за козлами, затеяли разговор.

— Где до сих пор пропадал? — спросил земляка Алексеев.

— В арзамасской тюрьме меня держали, — буркнул Зосим. — Затем в Оранский монастырь подался, а там пес Гермоген полицмейстеру Сергееву меня продал.

Дальше разговор не клеился. О чем они могут говорить, когда жизненные дороги их разошлись давным-давно?..

Ужинали, как обычно, при зажженной лучине. Пищу — несколько вареных картошин и кусок хлеба — дьякон не тронул. Он лежал, глядя в потолок, а на волосах его блестели капли пота, хотя в камере было холодно, как в погребе.

— Старовер ты или язычник? — неожиданно обратился к нему с вопросом Зосим. — За что сидишь?

— В Господа я верую, — ответил дьякон и почему-то громко зарыдал.

Зосим подсел к нему на конец скамьи, взял его руку. Выплакавшись, но продолжая шмыгать носом, дьякон неожиданно сказал:

— Я топором не матушку зарубил, а барина, который хотел меня изнасиловать.

— Может… это почудилось тебе? — не очень уверенно спросил Зосим.

— Нет, нет, я мать не убивал! Меня напрасно обвиняют. Третий месяц мучают меня псы-надзиратели. Сапогами пинают, бьют чем попадя. — Помолчав немного, продолжил: — В то время, когда матушку мою они насиловали, а потом топором отрубили голову, я на Волге рыбачил. На рассвете с мешком пойманной рыбы я вступил на крыльцо родного дома — там уж они, четыре полицейских, с ружьями.

— Да кто же тогда убил твою матушку? — осторожно спросил Кузьма.

— Антихрист. Он каждую ночь сидит у меня в изголовье и в ухо нашептывает. Теперь, я слышал, он в каком-то монастыре живет…

Дьякон испуганно посмотрел на дверь и, загнув правый рукав, всем показал руку.

— Видели черную отметину?

— Отдохни, брат, — успокоил его Зосим ласково. — В жилах твоих больная кровь течет.

— Черную метку не заметил? Печать антихриста? Она и на твоем лице лежит. При Патриархе Никоне еще эта печать поставлена. Большая она, всю Россию накрыла. Сколько будок с жандармами повсюду стоят, сколько грызунов-чиновников вокруг нас! Нужную бумагу купишь — ты уже вор-разбойник. Схватят за шиворот — и в Сибирь.

Дьякон отвернулся от них и обиженно закусил губы. Больше он разговаривать не пожелал.

На другой день надзиратель Зубарев сообщил Кузьме, что по просьбе архиепископа Вениамина его переводят в монастырскую темницу. Это не сулило ничего хорошего: монастырские порядки еще строже тюремных.

* * *

В последние дни Силантий Дмитриевич Строганов с постели не вставал. В груди его все горело-пылало, а во рту словно полынь горькая. Все ждали его смерти. Орина Семеновна себе места не находила, думала, как бы переписать на собственное имя мужнино богатство. Из-за этого она и замуж вышла за него, полудряхлого старика.

Призванный ею нотариус — шарк-шарк перед умирающим, но так и не услышал от Силантия Дмитриевича ни единого слова. Уже направился было восвояси, как раздался хриплый голос купца:

— Неча ожидать-то… Бумаги все в Петербурге… — и рассказал, как распорядился имуществом.

Когда нотариус вышел в сверкающий огромный зал, купчиха опрометью бросилась ему навстречу.

— Ну что? Что сказал-то?.. Кому же он все подписал?..

— Какому-то приюту и художественному училищу, — развел руками нотариус. За благополучный исход дела Орина Семеновна обещала карманы денег, теперь же он кукиш получит.

Из спальни раздался крик: Силантий Дмитриевич просил воды. Купчиха радостно бросилась к двери. Наполненный до краев серебряный ковшик так и остался нетронутым. Больной только губами прикоснулся. Затем молча перевернулся на другой бок и закрыл глаза. Так лучше думалось. Силантий Дмитриевич давно ожидал своего последнего часа. У него было время вспомнить прошлое, все, что было — и хорошее, и плохое. Ушедших в неизвестность годов назад не вернешь. Оставалось одно-единственное: думать о них, вспоминать. Вереницы лиц замелькали перед мысленным взором, и скоро он уже не понимал — сон это или явь. Печально смотрел на него Кузьма Алексеев, улыбался Жигарев, закручивал усы Андрей Руновский, читал молитву Вениамин. А Орина Семеновна, его молодая жена-красавица, с каким-то молодцем целуется…

В полночь купцу стало совсем худо. Возле него собрались все его слуги. Девицы поддерживали ему дыхание, дыша в рот. Писарь замер на месте в ожидании его последнего слова. Силантий Дмитриевич дышал прерывисто и часто, широко открыв рот. Отдавал последние команды:

— Ты, — обратился он к Жигареву, — продай два новых парома, вырученные денежки в Петербург, в детский приют отправь. Губернатор наш пущай Кузьму Алексеева не трогает… Каждый человек своему Богу кланяется. В этом нету ничего плохого…

Орина Семеновна прислонилась к плечу управляющего, рассеянно слушая наказы мужа. Это не ее дело теперь — как Жигарев изволит. Теперь он будет хозяйствовать…

Строганов стал жаловаться на телесные боли, на нехватку воздуха. Попросил пить. Попил и снова заснул. Под самое утро разбудил всех криком:

— Ох, мамынька родная, кто же парусник мой поджег?! Горит, горит, что ж вы все стоите, не тушите?!.

Его трясла лихорадка, он метался по постели как сумасшедший, одеяло с него свалилось на пол… Но вот лихорадка стала униматься, конвульсии прекратились. Умирающий дернулся последний раз и затих.

Во дворе закукарекал петух, словно извещая мир о плохой вести.

* * *

Прошла уже третья неделя, как Кузьма Алексеев — в подземелье владычного двора. Его поместили в ту же темницу, где маялся в позапрошлом году. Архиерея он видел только в крошечное оконце — к нему узника не вызывали, сам владыка тоже не заходил. Зато частенько к нему заглядывал Сысой, видно, от скуки. Спорили о жизни и законах церкви.

На дворе стояла весна. Хотя снег еще не растаял, но о приходе новой жизни явственно говорили доступные узнику приметы: солнце светило ярче, целыми днями распевали скворцы. Только на душе Кузьмы все было по-прежнему: тоска, холод и сомнения.

Вошел Сысой и прямо с порога объявил громко:

— Наконец-то ты дождался, владыка тебя зовет к себе. Ты уж смотри, брат, не озоруй, не перечь ни в чем. Смирись, может, и домой отпустят.

Когда Алексеев вошел в горницу, Вениамин долго молчал, словно его не замечая. Потом все-таки велел сесть и начал разговор без обиняков:

— Хочу тебя спросить — не отрекся ты от своего божества? Продолжаешь отрицать истинную веру христианскую? Или поумнел нынче?

— Зря надеешься, владыка, что я буду ноги целовать тебе и верить твоему Богу! — Кузьма не сел в кресло, как велел архиерей, а, широко расставив ноги, стоял посреди горницы, словно приготовился к буре, могущей сбить его с ног.

И буря разыгралась. Вениамин поднялся во весь рост и, грозя кулаком непокорному, закричал:

— Смерд презренный! Я на тебя столько драгоценного времени потратил! Но ты, я вижу, разуму не внемлешь. На плаху хочешь?

— Ты все волен делать, владыка! — перебил его Кузьма. — Только вот над моей душой не властен. От того и злобствуешь…

— Эй, вы там! — крикнул Вениамин. — Уведите еретика!

В келию ворвались два дюжих монаха. По всей вероятности, они подслушивали разговор в соседней комнате.

— Поучите его хорошенько! Покажите, как пророков ставят! Земной Бог выискался! — срывая голос, кричал вслед Вениамин, а у самого от волнения губы дрожали.

* * *

На другой день Кузьму повезли в уголовную палату на суд. Оглядывая город, он слушал утренние звуки. От свежего воздуха кружилась голова. С берега Оки доносились частые удары топоров. Плотники что-то ладили: то ли новую пристань, то ли новый дом. Под ветерком, вытянув тонкие длинные шеи, скрипели колодезные журавли. Над Спасо-Преображенским собором с криком поднялась стая прожорливых чаек. Кузьма проводил птиц взглядом и вздохнул — вот они истинно свободны…

Уголовная палата примыкала к тюрьме, в которой Кузьму держали без малого два месяца. У здания высокое каменное крыльцо, на окнах — решетки. Алексеева ввели в просторное помещение, посредине которого стоял станок, похожий на ткацкий. Кузьма похолодел: «Мучать будут», — мелькнуло в мозгу. И не обманулся. Явились стражники, сели за длинный стол, приготовились к допросу. Спросили, для чего и с какой целью он водил с собой людей в Медвежий овраг.

— От ваших ружей спрятаться! — высказался напрямик Кузьма.

— Ты знаешь, где сейчас Роман Перегудов? — сурово спросил широколицый грузный полицейский. И, подождав немного, сам же ответил: — В Петропавловской крепости ныне он. Дожидается своей смерти.

За спиной резко скрипнула дверь, Кузьма оглянулся, глаза его расширились от страха. В дверях стоял Донат, макарьевский монах. Теперь он был не в рясе, на нем — серый армяк с засученными рукавами. Стоял и улыбался.

— Узнал меня, приятель?

— Палачи повсюду одинаковые, — буркнул Алексеев. — Это место сам нашел или пригласили?

— Пригласили, — Донат прошел к зарешеченному окну, но с остальными не сел. — А Карл Карлович придет? — обратился он к полицейским.

Широколицый кивнул.

Председателя судебной палаты долго ждать не пришлось. Ребиндер вошел вместе с судебным канцеляристом, тот сразу стал что-то записывать скрипучим гусиным пером.

Ребиндер спросил, почему, не взирая на запреты, он тащил людей на Репештю, почему настраивал людей против православной церкви?

Кузьма молчал, не глядя на судью. Что толку объяснять этим людям одно и то же. У них своя правда, у него — своя.

Ребиндер встал, обошел Кузьму вокруг и, картавя, произнес:

— А мне говорили — ты храбрый. Что ж молчишь? Боишься?

— Как не бояться! Вы хуже лесных зверей…

— Ну-ну, говори да не заговаривайся… Так что ж, господин Эвениус, — Ребиндер указал на канцеляриста, — должен записать: «Отказывается отвечать на вопросы»?

— Извольте, раз требуете, скажу, — вдруг заявил Алексеев. — Я хотел одного: вместе с моими односельчанами продолжать традиции моего народа. А народ мой много веков поклонялся только своим богам. Теперь мы крещены, но счастье отвернулось от нас. Живем в кабале и нищете. Наше спасение в прежней вере. Дух Мельседея Верепаза явился ко мне и сказал, что Христос сложил свой чин и передал его другому. И этот спаситель придет с Запада… А мы пока должны держаться своих древних обычаев и готовиться к страшному суду…

— Ну хватит! Я довольно наслушался. — Ребиндер направился к двери. — Прочистите ему мозги. Может, забудет свой бред. — И кивнул одобрительно Донату.

Канцелярист, подхватив бумаги, юркнул вслед за Ребиндером.

Как только за ними закрылась дверь, Донат подошел к Кузьме:

— Язычник, теперь пришла пора испытать мое изобретение. Иди-ка сюда, — и толкнул Алексеева к станку. Подскочившие стражники подхватили его за руки и стали привязывать к раме сыромятными ремнями. Широколицый начал вращать колесо станка. Откуда-то из-под низу выползла длинная железная цепь и потащила Кузьму вверх. Тело его вытянулось. К ногам две гири тяжелые привязали. Колесо снова закрутилось. У Кузьмы затрещали кости, в глазах потемнело. Увидев, что пытка достигла своей цели, Донат остался доволен:

— Хорошо, братцы! Пусть пока так повисит, может, сговорчивее станет. А мы пойдем, бражкой горло погреем.

Подручные палача дружно заржали.

У Кузьмы не было сил даже застонать от боли. Все его тело напоминало натянутую тетиву лука. Он попробовал пошевелиться, чтобы ослабить хоть чуть-чуть натяжение мышц и жил. Но это было ошибкой — его пронзила острая вспышка боли в спине, и он потерял сознание. Очнулся Кузьма уже на другой день, лежа на полу. Болела голова, ломило поясницу. Опять явились мучители и стали избивать его кнутами. И вновь до потери сознания. На третий день, полуживого, его отвезли к архиерею.

* * *

Кузьма понял: живым ему не быть. Недаром из Макарьева Доната-палача вызвали. Тот над ним издевался, как только хотел. Даже язык пытался ему отрезать, да вовремя Ребиндер в камеру зашел. Блюститель закона охладил пыл Доната, сказав, что преступник должен живым предстать перед судом. Донат, ворча что-то себе под нос, ушел недовольный. Так Кузьма получил передышку. День-деньской думал он о своем жизненном пути. О том, что сделал за сорок пять прожитых лет, и о том, что не успел еще сделать. А из архиерейского сада пахло весной и неумолчно пели птицы, сообщая о начале новой жизни. Только не для Кузьмы эти песни. Сколько дней суждено ему прожить? Может, только сегодняшнюю ночь? Но он ни о чем не жалел. Приведись начать все заново, он пошел бы той же дорогой. Может, только раньше в путь пустился да Видмана Кукушкина больше слушался. Вот кто был кладом народной мудрости! Одно только воспоминание о старике было как бальзам на раны — Кузьма почувствовал облегчение, словно груз с души упал. Наверное, такие минуты и есть счастье. Уверенность в своей правоте, вера в лучшее, любовь к людям — это все, что у Кузьмы сейчас есть. Это он перенял у Видмана. Возможно, кто-то научится этому у Кузьмы, ведь реки тянутся к морям и океанам, травинка — к свету, птицы — к теплу, а люди — к счастью.

* * *

По коридорам губернаторского дворца раздавались тяжелые шаги — это вели Алексеева. Два стражника впереди, два — сзади. Наконец зашли в гостиную, где в креслах друг против друга сидели губернатор и архиепископ. У окна стоял полицмейстер Сергеев. Руновский оглядел Кузьму с головы до ног, косо бросил взгляд на охранников. На лице отразилось недовольство. Сергеев бросился к Кузьме, снял с него тяжелые кандалы, с опущенной головой вернулся на свое прежнее место.

— То-то же, — сердито сказал Руновский, — а то заковали, как убийцу какого!

Услышав это, Вениамин не удержался, вспылил:

— До каких же пор этого язычника будем водить по дворцам и жалеть? — пухлыми руками тронул на груди своей крест, словно искал у Бога поддержки.

Кузьма давно был не стрижен, волосы отросли до самых плеч. Смотрел на сверкающий паркетный пол, погрузившись в свои невеселые думы. Сбоку открылась дверь и один за другим вошли несколько человек. Среди них Кузьма узнал Ребиндера и Эвениуса. Таких богато одетых людей он никогда не видел.

— Это члены палаты уголовного суда, — объяснил арестанту губернатор, словно прочитал его мысли, и добавил: — Сегодня они вынесут решение по твоему делу.

Воцарилось глубокое молчание. Молчал и сам губернатор. Все глядели в его сторону: как он прикажет, так и будет. Наконец Руновский обратился к Кузьме:

— Почему в Христа не веришь, объясни-ка нам?

— У меня один бог — Мельседей Верепазом зовут. Ему и мои предки поклонялись.

— А ты видывал, что ли, его… Верепаза твоего? — язвительно бросил Вениамин.

— Он на небе обитает, ваше священство. И, конечно, в душе моей, куда я вас не зову. Это единственное место, где вы не хозяева…

Среди членов палаты, рассевшихся за большим круглым столом, пробежала волна возмущения. Вскочил Карл Ребиндер, разбрызгивая слюну, картаво рассказал суду о результатах своего дознания. Кузьма не вслушивался. Он устал, был слаб и не было сил понимать трудную «русскую» речь немца да еще со всякими незнакомыми словечками типа: «нелепые выдумки», «корыстолюбивые мотивы», «опасные пророчества» и т. д.

Вслед за Ребиндером каждый член судебной палаты задал Кузьме свои вопросы. Он отвечал вяло, уже не загораясь, как прежде. Что без толку говорить: тот не слышит, кто не слушает. Хорошая поговорка. Как раз об этих надутых господах.

Вечером в тот же день в камеру Кузьмы пришел полицмейстер Сергеев и, зажимая нос платком, прочитал решение суда: «…Посему его, Алексеева, за таковое выдуманное самим им нелепое разглашение совокупно же с тем и за отправление со множеством народа противного христианской религии мнимого по мордовскому обычаю богомолья, на основании устава о благочинии 254-го и воинского артикула 202-го пунктов, соразмерно поступкам его наказать в деревне Большое Сеськино при собрании подобных ему из мордвы новокрещенных в мольбе с ним участвующих плетьми, дав 80 ударов, и потом, к пресечению на будущее время могущего быть от него тем крепостным разврата, сослать на поселение в Иркутскую губернию».

Кузьма слушал, силясь понять смысл. Это ему плохо удавалось, поэтому от досады он разволновался. Но когда понял под конец, что он окажется в родном селе, тревога улеглась. Он, почти счастливый, вздохнул с облегчением и улыбнулся.

Сергеев недоуменно посмотрел на него: «Вот чудик — ни тюрьма, ни пытки, ни каторга его не пугают! Может, и впрямь богом их избранный, святой мученик?!.» Но вслух ничего не сказал, а выходя из камеры, велел принести узнику ужин посытнее.

* * *

Дождь весенний, словно быстрый жеребенок, веселясь и балуясь, быстро пробежал по округе. Пробежал через поля — озими ярче зазеленели; над лесом промчался — тот оделся листвою. Домчался до горы Отяжки — из-под прошлогодней листвы на свет божий вырвался подснежник с бархатными разноцветными лепестками. Реку Сережу напоил «жеребеночек» своей мягкой теплой водицей — она радостно подставила ему свои губы-берега. Дождик умыл их, расцеловал, смыл с них мусор и грязь. И засияли они чистым песочком прибережным, пушистой зеленью гибких ив. Поспешил в село. Там его ждали с особым нетерпением.

Сеськино готовилось к весеннему севу. Напоит дождь поля — будут всходы дружными, урожай — богатым. Люди несколько дней молились, чтоб дождь полил землю. И дождались. Вот он льет, не переставая…

К вечеру нежданно-негаданно подул злой ветер. Взвихрил седые тучи, разлохматил мутное небо, нарушил покой. Деревья гнулись до земли. В печных трубах гудело и выло, наводя страх, войско домовых духов. Но вот выглянуло солнце и своими угасающими лучами осветило все вокруг. Исхлестанная дождем и ветром земля напоминала распятого грешника, измученного, но живого. Сеськино всем сердцем почуяло приближение беды.

* * *

Из кузницы доносились шипение горна и удары молота по наковальне.

Гераська Кучаев (теперь он женатый, в жены себе нынешней зимой привез красавицу Катю из Лыскова и уже новый дом построил) постоял в нерешительности у тесовых ворот. Он знал, кузнец Филипп Савельев не любит, когда ему мешают работать, но все-таки дернул за веревку — ворота с шумом распахнулись. В саму кузницу двери были нараспашку. Филипп, широкоплечий, с толстой шеей, в длинной навыпуск рубахе. Кожаный фартук на нем грязный, в саже и копоти. В правой руке у него молоток, в левой — клещи. Клещами он вращал красный раскаленный кусок железа, то и дело ударял по нему молотком, громко крякая. Виртян, отец Гераськи, поднимал тяжелую кувалду и тоже с уханьем опускал ее на заготовку. По лицу молотобойца струился грязный пот, рубашка взмокла.

Раскаленное железо понемногу темнело, лишь то место, по которому ударяла кувалда, краску свою не меняло. Вот раздались друг за другом два коротких удара, и расплющенный кусок железа, наподобие огромной лопаты, Филипп сунул в бадью с водой. Время — перевести дух и поздороваться с вошедшим.

— Я поговорить пришел к тебе, Филипп Мокеевич, — начал разговор свой Гераська. — Варлаам, наш новый батюшка, какой-то сход хочет провести.

— Тогда обожди немного, это разговор долгий. Мы сначала соху закончим. Еще один лемех остался. — Кузнец рукавом рубахи вытер со лба струившийся пот. Клещами схватил другой кусок железа, сунул в горячие угли, которые уже успели покрыться белесой золой.

— Виртян, раздуй-ка огонь.

Пока Виртян колдовал над мехами и горном, Гераська опять подступил к кузнецу. Но тот решительно заявил:

— Ты бы завтра пришел, браток, нынче некогда калякать!

Гераська рассердился и, стараясь перекричать шум, громко высказался:

— Тебе не соху ковать надо, а, как говорили на сельской сходке мужики, топоры. А ты, похоже, смирным да покорным решил стать? Или боишься драки? — не отступал Гераська.

Филипп не сдержался:

— Вот этими руками задушил бы всех богатеев! — и показал на свои мозолистые ладони. — Кровопийцы мирские, псы поганые, старшего моего брата, Федора, прутьями солеными до смерти забили, сволочи! А меньшего, Видяса, в солдаты погнали. И теперь от него — ни слуху, ни духу. — В глазах кузнеца прыгали яростные огни.

— Так я про это и баю, надо топоры делать, ружей на всех у нас не хватит! — обрадовался Гераська.

В эту минуту Виртян, вышедший из кузнецы на улицу, чтобы охладиться после горна, громко позвал их. На Лысковской дороге они увидели четырех всадников и закрытый тарантас, приближающихся к селу.

— Ну вот и поговорили! — сплюнул от досады Гераська. — Теперь с нами эти будут «разговаривать»…

* * *

Солнечные зайчики плясали на полу. Из-под лавки выскочил взлохмаченный кот и прыгнул на них. В лапы ничего не попало. Кот жалобно замяукал.

— Нашел мышей! Молока вона скока, лопай, пока не треснешь! — Лукерья Москунина пнула кота ногой.

У нового попа она вторую неделю работает. Отец Варлаам в Сеськино матушку свою не привез почему-то. И с Иоанном так же было. Тот, длинногривый жеребец, словно в воду канул. Ни слуху о нем, ни духу. Вероятно, в монастырь какой — нибудь спрятался, хитрющий черт.

Из горенки вышел Варлаам. Почесал через рубаху свой толстый живот и, обняв Лукерью, елейным голосом сказал:

— Ты бы, Лукерьюшка, по селу прошлась, узнала, чего там нового, а то от мыслей разных душа разболелась…

— Некогда мне по селу разгуливать! Тесто на хлебы пора ставить… — уклонилась Лукерья.

— Успеешь, поставишь еще. Мне сейчас важнее обо всех знать.

— Не настаивай, батюшка! — запротестовала женщина. — Мне лучше людям на глаза не показываться, и так все пальцем показывают, прости, Господи…

Варлаам посмотрел на нее исподлобья, оценивая ее пышное тело. Только теперь Лукерья заметила, что стоит перед хозяином в одной нижней рубашке. Как встала с постели, так и хлопочет в предпечье.

— Сердце так ноет, Лукерьюшка, хоть вешайся. Вчера выпил, видать, изрядно…

— Так кваску вон попей. Квас кислый-кислый, как раз по тебе!

Варлаам вчера сарлейского попа ездил наведовать, у которого родилась одиннадцатая дочка. Лукерья с сочувствием посмотрела на хозяина, налила ему квасу и опять за свое:

— Пройтись по улице, батюшка, дело не тяжелое, да ведь разговоры всякие пойдут. Это тебе не город Арзамас.

Услышав слово «Арзамас», поп поперхнулся. Там у него молодая жена осталась, нашла ухажера и в Сеськино теперь её веревкой не затащишь. Конечно, здесь он и с Лукерьей не пропадет. Этой зимой Варлааму тридцать три исполнилось, он еще молод, в силе. В Арзамасе дьяконом был, а сюда его направили священником. Эрзяне пришлись ему по душе. Беспокоило только то, что в церковь их приходиться тащить силой. Раньше было гораздо легче — сотский возьмет кнут, народ гуртом пригонит в церковь. Сейчас кнутом не испугаешь, да и сотского в селе нет: Ефим Иванов помер в прошлом месяце, замену ему еще не нашли.

— Ты, Лукерьюшка, пуре не забудь поставить. Меда не жалей, так оно ядренее будет. — Варлаам опять заходил по избе, обхватив голову руками.

В это время с улицы донесся чей-то вопль, за ним еще голос, еще… Варлаам кинулся к окошку.

— Чего там, недоимки что ли собирают? — спросила Лукерья.

«Эх-ма, сам Ребиндер пожаловал! А я здесь утехами занимаюсь», — охнул поп, заметив появившуюся бричку из-за церкви. У него затряслись плечи.

— Лукерьюшка, через огороды беги, да так, чтобы тебя никто не видел. Звонарю скажи, пусть на колокольню поднимется на всякий случай и ждет моего сигнала! — крикнул он.

— Вот это уж не моя забота! — прикусила обиженно свои пухлые губы Лукерья.

* * *

Ни мерцающих огоньков на улице, ни собачьего лая. Из-за лохматой седой тучи луна мигнула тусклым глазом и снова спрятала свое лицо. В небесном омуте, отстав от своих подружек, желтеньким утенком покачивалась единственная звездочка.

Матрена после волнительного дня, когда увидела в телеге, окруженной жандармами, связанного мужа, всю ночь ходила по избе. Ходила и вспоминала. Вся жизнь прошла перед ней — все горести и радости. Дочери сладко спали на полатях, изредка что-то бормоча во сне. Любаше этой зимой двадцать два года исполнилось — девушка созревшая. Да и Зерке пора бы уже замуж, порог двадцатилетия перешагнула. Семена Кучаева на службу забрали, оттого она и на улицу гулять вечерами не ходит. Теперь сестры из-за ткацкого станка не встают, словно престарелые женщины. Судьба девичья известная: искать мужа сама не пойдешь. Да эти заботы — еще полбеды. Беда, похоже, на пороге стоит: с Кузьмой что-то надумали «сотворить». А что, ей пока не известно. Поговорить и повидаться им не дали. Заперли его в церковном подвале и стерегут. Только подумала про это Матрена, как в дверь ногой ударили: бум-бум! Женщина накинула на плечи платок, пошла открывать. Отпустили, может, Кузьму?.. Дрожащими руками отодвинула засов — за дверью стоял Максим Москунин.

— В дорогу дальнюю собирайтесь. Всей семьей! Много поклажи не бери, не примут, — огорошил ее староста.

— А куда нас погонют-то? — оцепенела от услышанной новости Матрена.

— Про это завтра сообщат. На великом суде…

— Судить нас будут?..

— Учти, Матрена, я сообщил то, что надобно за зубами держать. Утром к церкви приходи вместе дочерьми. Поняла? — не дожидаясь ответа, староста растворился в темноте.

Пока будила дочерей, пока, дрожа, собирались и увязывали пожитки в узлы, наступило утро. У церкви собралось все село. У церковных ворот белел грубо сколоченный настил, на нем две скамейки. Эрзян со всех сторон окружили всадники с ружьями и саблями. Из подвала привели Кузьму Алексеева. Его было не узнать: лицо почерневшее, в сплошных ссадинах, под глазами синяки. Кафтан разорван в клочья, дырявые сапоги просили «каши».

Перед народом предстал сам архиепископ Вениамин. В широченной черной рясе с тяжелым толстым животом он был похож на громадное корыто. При разговоре все руками размахивал, будто крыльями. Говорил о язычниках, о том, какое зло они несут людям. И среди них их сельчанин — Кузьма Алексеев. Называл его обманщиком и еретиком. Потом поднял свой золотой крест, злым псом зарычал:

— Мы знаем, кто лжепророку помогал. Божий перст указал нам на те лица. Сегодня мы их накажем. Покайтесь перед крестом Господним!..

Народ молчал. Под ноги себе смотрел или в сторону Алексеева. Только слышались кашель да фырканье лошадей. Наконец раздался голос.

— В чем же мы провинились перед вами? — из рядов крикнул Гераська Кучаев. — Любим свои обычаи и законы предков чтим. Это преступление?

— Кто это? — вскипел Вениамин.

— Кучаев Гераська, бывший приказчик Строганова, смутьян, — целуя руку архиерея, сказал Максим Москунин. Лысая его голова — будто пухлая женская ягодица. — Народ он на святой родник зазывает!

— Взять смутьяна! — крикнул Сергеев.

Гераську повалили, принялись бить.

— Где помощник лжепророка, которого Савельевым кличут? — вскочил со своего места Ребиндер.

— Я здесь! — Филипп ни от кого не прятался, вышел из толпы, поклонился народу и Кузьме.

И его на длинную скамейку повалили. Донат, макарьевский палач, бил кнутом не жалеючи, тот так и плясал в его руках.

— Слаб ты, парень, — усмехался он над Филиппом и с перекошенным от злобы лицом ударил кнутом в очередной раз по спине кузнеца, превратившейся уже в кровавое месиво. Продолжал бы бить и дальше, но Ребиндер резко остановил:

— Пятьдесят уже. Хватит!

— Хватит, так хватит, — и с недовольным видом отошел от Филиппа, который, громко застонав, попросил воды. Солдаты подняли его и бросили в телегу. В стороне, неподалеку, стояло несколько запряженных подвод для арестованных. Их увезут далеко-далеко. И насовсем.

По пятьдесят ударов получили Виртян Кучаев и Захар Кумакшев. И Матрене бы досталось, ее уже повалили на скамью, да архиерей не разрешил. Зато, когда привязывали к скамейке Кузьму, Ребиндер прошептал полицмейстеру Сергееву: «Смотри, брат, девки его какие ядреные, как игрушки! Пусть солдатики поиграют, они заслужили». Полицмейстер весело заржал и дал знак всадникам. Любашу с Зеркой вытащили из толпы и потащили в кусты. А в это время Ребиндер читал решение судебной палаты по отношению к Кузьме и другим сельчанам. Кого в острог, кого на каторгу, кого в ссылку.

Потом глянул в сторону Доната. Палач засучивал рукава. В руках он держал теперь уже другой кнут, на конце которого была привязана тяжелая свинчатка. Он готовился угостить главного богоотступника восемьдесятью ударами кнута, как было написано в бумаге. Не успел Ребиндер окончить чтение, а кнут Доната со всей силой опустился на спину Кузьмы. Бил палач с наслаждением. Кровавые рубцы чернели на глазах и вздувались один за другим наподобие ленточек.

— Что рот разинул?! — крикнул он своему помощнику. — Лей воду! Видишь, спекся!

Круглолицый монах зачерпнул из бадейки ковш воды, плеснул на спину Кузьмы. От холодной воды тело того задергалось.

— Глянь-ка, не подох еще! Живучий… — и Донат снова приступил к битью. С новой силой.

Красные рубцы он теперь «рисовал» на ногах Алексеева. И так же рядышком — один к одному. При этом приговаривал:

— Такие пометки тебе наставлю — долго их будешь носить. Эко, в небо взлететь хотел! Куда тебе?..

Люди в это время, подняв руки, молча молились.

Донат ударил в последний раз и подошел к костру, который разожгли полицейские. Вытащил из него клещами раскаленное железо, вернулся на свое место. Алексеев тяжело переводил дух.

— Оставь его, волк, оставь! Нет сердца у тебя в груди — ты оборотень! — крикнула с тоской Матрена, бросаясь на Доната. Солдаты скрутили ей руки. Клещами палач оторвал Кузьме нос, раскаленное железо прислонил ко лбу. Запахло горелым мясом. На лбу Кузьмы осталось выжженное слово «богоотступник».

Ребиндер снова принялся за чтение приговора:

«Кузьма Алексеев подлежит высылке в Иркутскую губернию. Навсегда. Вместе с ним высылаются также…»

Зазвучали имена высылаемых. Десять домов опустошатся, десять семей покинут родимое село. Какая судьба откроется ссыльным? Какие корни пустят они на далекой холодной стороне? Никто этого не ведал. Да про это они сейчас и не думали. Стоны, плач, вопли, проклятия заглушали даже звон колокола, в который усердно бил звонарь по приказу отца Варлаама.

Примечания

1

Женская рубашка.

2

Черти.

3

Женский головной убор прямоугольной формы с наспинной лопастью.

4

Богиня красоты; хранительница женского здоровья и семейного очага.

5

Богиня плодородия.

6

Хранительница домашнего очага.

7

Кашевары.

8

Абрамов-городок.

9

«Отец, как и нас, эрзян? А мы в чём виноваты?»

Content

Александр Доронин
Кузьма Алексеев

Там, в лесах густых…

У каждого — свой бог

Репештя

Когда поднимается Волга

Архиереевы «уроки»

В Макарьеве

Каменное счастье

На Дятловых горах

Покаянные грехи

Медвежий овраг

Императорский батальон

Последние проводы

В далекую Сибирь

Примечания