Андрей Константинов

при участии Игоря Шушарина и Александра Новикова

Решальщики

Книга первая

Перезагрузка

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Двенадцать лет назад мы с Сашей Новиковым и Женей Вышенковым задумали и начали делать новый книжный проект — художественный цикл с общим названием «Служба приватного сыска». Впрочем, Вышенкову эта тема довольно быстро поднадоела. Ну а мы с Новиковым, приложив недюжинные усилия, умудрились-таки в рамках задуманного довести до ума и выпустить в свет первые две небольшие книжки — «Умельцы» и «Травля Лисы». Не скажу, чтобы они пользовались у читателей суперуспехом, но, тем не менее, тиражи у книг были неплохие.

Однако потом сложилось так, что мы переключились на другие проекты и про героев «Службы приватного сыска» порядком подзабыли. И по тем временам казалось — окончательно и бесповоротно.

Однако в конце прошлого года на меня неожиданно вышли представители московской кинокомпании «Пирамида» и предложили написать сценарий для телесериала на основе «Умельцев». При этом были выдвинуты два условия: осовременить героев, то есть переписать историю, переместив ее в нынешние реалии, ну и, соответственно, придумать продолжение. Слегка подивившись такому вот интересу к «архивным персонажам», мы с моим соавтором Игорем Шушариным ностальгически освежили в памяти перипетии старых историй и пришли к выводу, что поставленная киношниками задача в принципе нам по силам.

Как результат — на свет появился сценарий 16-серийного фильма, съемки которого начались в августе 2012 года. Очень хочется верить, что картина, в которой снимаются такие замечательные актеры, как Сергей Маковецкий, Дмитрий Марьянов, Дарья Михайлова и другие, получится достойной и найдет своего преданного зрителя.

Ну а пока идут съемки, мы переработали сценарный формат в книжный. Реанимировав тем самым былую задумку о создании художественного цикла. Представляя на суд читателей первую из четырех книг этой новой серии, которую мы назвали «РЕШАЛЬЩИКИ», особо подчеркиваем, что данный продукт — никакой не римейк, а своего рода апгрейд. Не попытка втюхать залежалый товар с переклеенной этикеткой, а скорее литературная аранжировка изначального сюжетного начала. То бишь новая вещь, с новым развитием, с новым продолжением, новым финалом и новым осмыслением наших героев/персонажей.

Очень хочется верить, что она вас не разочарует.

Андрей Константинов, сентябрь 2012.

ПРОЛОГ

Черная полоса в жизни старшего оперуполномоченного ОУР Адмиралтейского РУВД Дмитрия Петрухина началась 4 марта 2011 года, в 18 часов 37 минут по московскому времени…

Пятница, самый конец предпраздничной рабочей недели. Наплевав на наступление календарной весны, в Питере шел мокрый снег, сквозь который, ворчливо поеживаясь, торопливо передвигались пешеходы. В сумерках бледно светили пятна фонарей, запорошенное пространство пытливо сканировали фары вынужденно сбросивших скорость машин.

Капитан Петрухин и старший лейтенант Лущенко работали возле Мальцевского рынка. Именно так — просто «капитан» и еще проще «старлей». Ибо несколько дней назад формально они перестали являться сотрудниками милиции. Коя одним росчерком президентского пера тихо почила в бозе. Но и в чуждых расейскому уху «полицейских» Петрухин с Лущенко пока не переаттестовались. Словом, уже не «товарищи», но еще не «господа».

Возле рынка они оказались до известной степени случайно. Но раз уж оказались — грех не пройтись с бредешком: всякий рынок для опера представляет, простите за такую вот тавтологию, оперативный интерес. А уж Мальцевский тем более. Расположенный в центре города, он издавна являл собой эдакий криминальный омут. Теперь не столь, конечно, глубокий и мутный, как еще лет пять-семь назад, но — тем не менее.

— Ну что, Костя, — сказал Петрухин, зыркнув на часы, — времени у нас с тобой минут сорок есть… Еще чутка пошоркаем?

— Давай, — без особого энтузиазма согласился Лущенко. — Только курнуть бы не помешало. Чисто для сугрева.

— Это можно.

Они нырнули под стекло остановочного павильона и, отфыркиваясь, замотали головами, стряхивая с волос снежные шапки. С наслаждением задымили… Было ли у Петрухина в этот момент какое-нибудь предчувствие?

Нет, не было у него никакого предчувствия. Он вышел на охоту. Он любил эту уличную полицейскую охоту, где многое построено на удаче, на воле случая. Где всегда есть реальный шанс задержать преступника… Но есть и шанс получить удар ножом или порцию картечи. Или покататься на капоте автомобиля. Кататься на капоте Петрухину доводилось трижды. Весьма увлекательный и эмоциональный аттракцион, оставляет массу впечатлений… «Пошоркаем, Костя?» — спросил он, и Лущенко согласился: давай. Сказал и потер лоб над правым глазом. Именно сюда через несколько минут ударит пуля…

— …Блин, ну и погодка! — пробурчал Петрухин. После чего невольно скосил глаза на заправленный в боковую стенку павильона праздничный постер и, не удержавшись, хмыкнул: — «С душистой веточкой сирени / Весна приходит в каждый дом, / От всей души вас поздравляем / С Международным женским днём!»… Идиоты! Щас сыскать бы где эту «веточку душистую» да автору в задницу засунуть!

— Вот-вот! В этом году абхазы к празднику даже мимозы не завезли. Говорят, и у них там померзло все напрочь. Борисыч! — Лущенко глянул на напарника с плохо скрываемой надеждой. — А может, ну его на фиг, а? В такую погодку наш клиент дома сидит, водяру глушит и телевизор смотрит. Только чужие шастают…

— А нам с тобой, в свете предстоящей переаттестации, и «чужой» бы не помешал.

— Ты мне эти упаднические настроения брось! Кого еще призывать в краснознаменную полицию, как не таких бравых молодцев, как мы с тобой?.. Не журысь, Дима! Скоро станем мы крутыми копами. Я уже и фразу заветную выучил: «You have a right to one phone call».

— Чего-чего?!

— У вас есть право на один телефонный звонок, — улыбаясь, перевел Лущенко.

— А-а! — дошло до Петрухина. — Будь другом, спиши слова… Стоп!!!

Метрах в тридцати от павильона остановился изрядно заляпанный «фордик» с плафоном «такси» на крыше. Распахнулась правая передняя дверца, и из машины вылез… Толик Родина.

Петрухин резко отвернулся — Родина знал его в лицо. Но тот, ни на кого не обращая внимания, шустро побежал через улицу к рынку… Родина был вор, и его появление на рынке едва ли было случайным.

— Ты чего? — Лущенко среагировал на телодвижение коллеги.

— Это — Толик Родина.

— Хочешь сказать: наш человек?

— «Наш» — не то слово! Костыль, сходи-ка, зыркни в салон. Только не вспугни раньше времени.

Лущенко вынырнул из их временного укрытия, подошел к «форду» поближе, слегка согнулся и сделал вид, что прикуривает. На заднем сиденье сидел мужчина. Рядом с ним лежала наволочка, из которой торчал рукав шикарной норковой шубы и дорогой кожаный чемодан… Короче, все ясно. Они самые — «подарки на Восьмое марта».

Родина тем временем перешел улицу и скрылся в дверях рынка.

Костя прикурил, обернулся к Петрухину и кивнул. Получив сей немудреный сигнал, Дмитрий переложил пистолет в карман куртки и двинул к «форду», закладывая галс со стороны водительской дверцы. Остановившись, он вежливо постучался в окошко, и водила недовольно приопустил стекло:

— Уголовный розыск, мастер… не вздумай дернуться.

Водитель — немолодой уже, опытный питерский таксёр — все понял, кивнул головой.

И мужик на заднем сиденье тоже все понял. Как только Петрухин распахнул дверь, он попытался ломануться из салона. Петрухин резко толкнул дверь ему навстречу — в лицо:

— Сиди, мудила. Ты уже приехал.

Лущенко нырнул в салон с другой стороны, поймал руку мужика, защелкнул в наручник, прикрепил к двери.

— Куда пошел Родина? — спросил Петрухин, наклоняясь к задержанному.

— А я Родиной не торгую, — ответил вор, хлюпая разбитым носом…

Это он зря сказал. Лущенко быстро и сноровисто обшарил задержанного, вытащил из кармана куртки нож-выкидуху и ключ, которыми пользуются проводники на железной дороге. Все как и положено, без неожиданностей. Еще раз напомнив водителю, чтобы не сделал глупость, опера двинулись к дверям рынка.

Навстречу им из двери вышел Родина, увидел Петрухина и сразу просек ситуацию. Воры — они ребята вообще по жизни быстрые, смекалистые. Им без этого никак. Даже ходят воры особым манером: шустро и вприглядку. И чем-то похожи на сыщиков. Или наоборот — сыщики на воров…

Петрухин подмигнул Толику и поманил его пальцем.

— Борисыч, — преувеличенно-радостно произнес Родина, сделал шаг навстречу и даже как бы протянул вперед руки… И резко метнулся в сторону, направо. Оттолкнул старичка с рюкзаком, сбежал по ступенькам. Началась обычная ментовская игра — догонялки. Тут уж — кто быстрее и кому сегодня фарт.

Расталкивая прохожих, разбрызгивая жидкое месиво на асфальте, три мужика бежали по улице Некрасова в сторону Литейного проспекта… Толик Родина был наркоман, имел за спиной три отсидки. Петрухин был уверен, что догонит. Еще он знал, что Толик дерзок и всегда оказывает сопротивление. На бегу Петрухин выхватил ПМ. Опустил предохранитель… патрон в нарушение инструкции был уже в патроннике. Уличная практика силовых задержаний диктует оперу свои правила и — к черту все инструкции.

Толика он нагнал напротив магазина «Солдат удачи», подсек. Родина еще летел на асфальт, а Петрухин, перескакивая через него, подумал, что сегодня фарт на его, петрухинской, стороне. Что это он сегодня — солдат удачи… Он перепрыгнул через тело Толика, сделал по инерции еще несколько шагов, развернулся. Уже подоспел Костя и навалился на Родину сверху…

И тогда Петрухин увидел нож в руке вора. Он выкрикнул что-то матерное, неуставное. Обрушился на Толика и впечатал рукоятку «макарова» в плечо руки, сжимающей нож. Грохнул выстрел…

…Девятимиллиметровый пистолет конструкции Макарова был принят на вооружение в 1951 году, за шесть десятилетий до выстрела на улице Некрасова. ПМ нельзя назвать оружейным шедевром, однако высочайшую надежность пистолета и безопасность в обращении подчеркивают все специалисты-оружейники. Эти же специалисты не очень весело шутят: «Выходить с „макаркой“ на дуэль — дело бесперспективное, но застрелиться — надежнее пушки нет». На близких дистанциях действие полусферической девятимиллиметровой пули ужасно…

…Грохнул выстрел. Пистолет дернулся, как живой. Дернулась голова старшего лейтенанта Константина Лущенко, брызнула кровь.

* * *

По неподдающемуся анализу стечению обстоятельств черная полоса в жизни старшего следователя СУ при УМВД России по Кировскому району Санкт-Петербурга Леонида Купцова начала разматываться в тот же день, что и у оперативника Петрухина. Разве что с небольшим, приблизительно двухчасовым, опозданием.

Материализовалась она (полоса) на лестничной площадке четвертого этажа, строго напротив массивной металлической двери, обшитой натуральным деревом. Цветы на межлестничных пролетах, идеально чистые стены, равно как и сама дверь, красноречиво свидетельствовали о том, что люди, здесь проживающие, — непростые.

— …Виктория Ивановна! Ну перестаньте ребячиться! Вы же прекрасно понимаете, что мы из тех гостей, что лучше татарина! Мы ведь все едино зайдем! Не мытьем, так ха́ханьем!

Ответом была тишина.

— Вот ведь тварь! — беззлобно констатировал Купцов, убирая почти затекший палец с кнопки звонка. — Не пущает Фемида, мать ее, Ивановна. Похоже, обидульки кинула.

— В прокуратуру она названивает. К гадалке не ходи, — угрюмо сказал Сергунька.

— Леонид Николаевич, может, свалим от греха, а? — заблажил Супонев. — Пока не поздно. Пятой точкой чую — проблемы будут.

— Экое у тебя, Сеня, седалище чуйствительное. И с чего бы это?

— Нормальное у меня… хм… жопа. Просто стрёмно немножко. Все ж таки судья.

— И чего? Но есть и Божий суд, наперсники разврата!.. И вообще: как учит нас УПК, следователь есть самостоятельная процессуальная фигура с достаточно широкими полномочиями. А посему… Коваленко!

— Я! — гаркнул один из двух томившихся здесь же, на лестничной площадке, «штурмовиков».

Экипированные по полной бойцы из группы захвата Коваленко и Лядов были похожи как близнецы-братья. Так что Леонид различал их сугубо по профессиональному гаджету: один был с кувалдой в ручищах, а другой — без оной.

— Давай-ка, лауреат конкурса судебных исполнителей, продемонстрируй всю широту моих полномочий!

— Не вопрос… Мужики, а ну расступись! Не стой под стрелой!

Служивый народ послушно рассредоточился по лестничным маршам, и Коваленко, играючи взмахнув тяжеленной кувалдой, с оттяжечкой саданул по дверным замкам. Раз, другой, третий… Затем придирчиво осмотрел результаты своего «слесарного труда», отложил кувалду, резко, с ноги, выбил дверь и расплылся в широкой детской улыбке:

— Заходите к нам на огонек!

Теперь настала пора отработать свой хлеб бойцу Лядову, и тот, с дурными тарзаньими криками, первым вкатился во вскрытую квартиру. Следом за ним степенно прошествовали Купцов и Сергунька. Вынужденно замкнул шествие Супонев — судя по выражению лица, переступать порог именно этой квартиры ему категорически не хотелось… Ну а сделавший свое дело мавр Коваленко потянулся за сигаретами, резонно рассудив, что какое-то время там, «внутре», вполне могут обойтись и без его услуг…

…Хозяйкой квартиры, в которую столь бесцеремонным образом напросились гости, была (на минуточку!) судья Адмиралтейского районного суда Виктория Ивановна Устьянцева. В данный момент она стояла посреди роскошно обставленной гостиной, надменно скрестив руки на пышной груди. То была молодящаяся, породистая брюнетка лет тридцати пяти (плюс-минус макияж). Из предметов одежды на жрице Фемиды наличествовали роскошный атласный халат, диссонирующие с домашним обликом туфли-шпильки и многочисленные, отнюдь не бижутерные, цацки на перстах и вые. Приглушенный свет ночника и наглухо задернутые тяжелые портьеры придавали комнате интригующе-загадочный будуарный вид. Беглого взгляда хватало, чтобы понять — хозяйка не бедствовала. Уж не знаем: какие там нынче зарплаты у судейских работников, насколько они коррумпированы или, напротив, честны аки агнцы, ясно одно — судья Устьянцева жила в полном соответствии со словом Божиим. И слово это было — «ХОРОШО»!

…Виктория Ивановна молча сверлила глазами стоящих перед нею Купцова и Сергуньку. Последний, не выдержав «горгоньего» взгляда, сначала смущенно отвел глаза, а затем, не выдержав, и вовсе ретировался из гостиной. Якобы на помощь к своим. Леонид же в служивой своей профессии был калачом тертым и в специальном зеркальном щите, по подобию Персеевого, давно не нуждался.

— Послушайте, Купцов! Вы отдаете себе отчет в том, что ваши действия целиком и полностью подпадают под 31-ю главу УК?

— А вот «преступления супротив правосудия», уважаемая Виктория Ивановна, мне шить не нужно, — покачал головой следак. — Максимум посягательство на Федеральный закон «О статусе судей». К слову, безответственнейший, на мой дилетантский взгляд, закон.

— Дилетантский — это еще мягко сказано, — фыркнула Устьянцева.

— Во-во. Мне на днях опер знакомый жаловался: «Прикинь, я его колю — а он мягкий!»

На пороге гостиной возник раздосадованный Сергунька:

— Леонид Николаевич! Всё чисто!

— А может, под диваном пошукать? — высунулся из-за его спины Коваленко.

Виктория Ивановна отреагировала на это предложение с гримасой презрения:

— Сделайте такое одолжение. Заодно и пыль протрете. А еще советую проверить тумбочку под телевизором… Развлекайтесь напоследок.

— А почему напоследок? — не догнал мастер кувалды.

— А потому, что для всех для вас сегодняшний день службы — последний.

— Ну, может, оно и так… А может — и эдак, — вслух задумался Купцов.

Демонстративно не снимая грязных кроссовок, он ступил на мягкий ковер и, утопая в пушистом ворсе, подошел к необычного, заморского дизайна стенке-горке. Здесь, за матовым черным стеклом наметанный глаз Купцова профессионально выцепил тарелки с колбасной нарезкой и бутербродами с икрой. Один из бутербродов был надкушен. Поскольку такого рода предметы следовало хранить уж всяко не в гостиной, логично было предположить, что тарелки убраны сюда впопыхах, спрятаны от глаз непрошеных визитеров. Подтверждением тому являлись стоящие здесь же початая бутылка вина и два наполненных бокала.

Все правильно, все так и должно быть. Мышка-наружка клятвенно заверяла и божилась, что объект купил вино и проследовал именно в этот адрес. Вот только — где же сам объект? Неужто сиганул через окно, пока они волохались с дверью? Четвертый этаж. Хм… Ну теоретически оно, конечно, возможно…

Купцов решительно подошел к окну и рванул вбок тяжелую портьеру. За спиной отчаянно охнула судья, а за портьерой, словно в сказке про Буратино, нарисовалась балконная дверь.

«Идиот! Еще на подходе к дому, сразу мог бы сообразить, что балконы в доме располагаются именно на четных этажах».

Леонид повернул ручку, распахнул дверь, запуская в комнату снежно-пыльную морось, высунулся наружу и зычно скомандовал:

— Гражданин Городницкий! На выход с вещами!.. Давай-давай, Лёша, ходь сюды — погреешься! А то уже синий совсем!

Через несколько секунд в гостиную обреченно вошел обильно запорошенный снежком молодой, крепкий парень в тренировочном костюме. «Спортсмен» явно находился в состоянии легкого ступора, а потому даже и помыслить не мог о каком-либо сопротивлении. Да и какой смысл? От бойца с кувалдой далеко не уйдешь.

— Сергунька! Засылай Супонева за понятыми! — скомандовал довольный следак. Оперативник выскочил из комнаты, судья и Городецкий обменялись быстрыми тревожными взглядами, а Купцов с лукавым прищуром невинно поинтересовался: — Виктория Ивановна, у вас дети есть?

— Нет, — автоматически отозвалась Устьянцева и тут же спохватилась: — Это вы к чему?

— Да просто анекдот вспомнился. Не слышали? «Ваша честь, у вас совесть есть?» — «Совести нет, дети есть»… Но это, похоже, случа́й не про вас. Хотя… Может, вы собирались усыновить гражданина Городницкого?

Слегка оправившаяся от первоначального шока Виктория Ивановна купцовский сарказм по достоинству оценила: болезненно заглотив намек на разницу в возрасте, она наградила следака очередным испепеляющим взглядом:

— У вас будут очень большие неприятности, Леонид Николаевич.

— Возможно. Вот только надеюсь, они окажутся несопоставимы с вашими, Виктория Ивановна.

В этот момент у Купцова подал голос мобильный, и он, с огромным неудовольствием, но вынужденно ответил. На оченно некстатишный звонок:

— Да… Я, слушаю… Кто?.. Здравия желаю, Сергей Степанович. Одну минутку, я перейду в другое помещение — здесь прием плохой…

Купцов дал отмашку бойцу Коваленко, дабы тот присматривал за сладкой парочкой, и торопливо вышел — сначала в прихожую, а затем на лестничную площадку.

Подальше от ненужных ушей:

— …Где нахожусь? В квартире судьи Устьянцевой. Что значит на каком основании? Мероприятие проводится в рамках розыскного дела в отношении гражданина Городницкого, подозреваемого в совершении убийства и находящегося в федеральном розыске… Что? Кем санкционировано? Персонально мною и санкционировано… Ку-уда мне засунуть свою санкцию?.. Извините, а обнаруженного в неприкосновенном судейском жилище Городницкого куда прикажете девать?.. Туда же?! Ну знаете! У меня за годы службы это место, конечно, неплохо разработано, но ведь не настолько!.. Что? Ну что вы, Сергей Степанович, я не дерзю… э-э… не держу… тьфу черт… — Разговор приобретал уже абсолютно неконструктивный оборот. А потому Купцов решил для себя, что настала пора «включить дурака»: — Алло, Сергей Степанович!.. Говорите громче! Здесь очень плохой прием!.. Вас не слышно! Алло!..

Купцов сбросил звонок и разродился вычурно-витееватой бранью. Невольно напугав ею поднимавшихся в этот момент по лестнице двух понятых, конвоируемых Супоневым.

— Леонид Николаевич, понятые! Начинаем работать? Или… или как?

Какое-то время Купцов голоса не подавал, переваривая загруженные в мозг визгливые прокурорские вводные, а затем обреченно махнул рукой и шумно выдохнул:

— Безо всяких «каков»! Работаем! И пусть весь мир подождет…

* * *

Черная полоса в жизни старшей медицинской сестры кардиологического отделения Мариинской городской больницы Наташи Климовой началась не сегодня. И не вчера. Началась, как водится, со слез. Кои, впрочем, к настоящему времени она давно успела выплакать. Выплакать за те вечера, когда, сидя в пустой квартире, на старом кухонном диванчике, долгими ночами ожидала своего мужчину. Хотя… ожидала только в самом начале. Год, может два. Потом привыкла… Или стала равнодушней? А сначала — да, ждала, ждала любого: усталого, озлобленного, пьяного… А потом и сама устала и в шутку стала называть своего мужчину жильцом. Но в шутке была только доля шутки. Ах ты господи! Как же она устала!

Ну да, вот именно сейчас, в эту самую минуту, имелись все шансы к тому, чтобы раз и навсегда кардинально изменить ситуацию. О чем свидетельствовал этот ее телефонный разговор. За которым, собственно, мы Наталью и застали… Ах да! Заболтавшись, забыли уточнить: «того самого мужчину», которого Климова сначала терпеливо, со слезами ждала, а потом — перестала, звали Дмитрий Петрухин…

— …Сережа, но ведь мы с тобой уже обо всем договорились?! Сегодня я обязательно всё ему скажу… Да. И расставлю все точки над «и»… Что-что?.. Хорошо, пусть будет над «ё». Любой каприз… Нет. Его еще нет. И трубка отключена. В общем, как обычно… Сережа, ну потерпи еще совсем маленькую капельку… Я тоже очень-очень этого хочу… И не только этого!.. Ой! — Наташа, вздрогнув, прислушалась. — Кажется, он вернулся. Я тебе перезвоню!.. И не вздумайте уснуть, милорд!..

…Петрухин вернулся домой около полуночи. Ничего исключительного в этом не было — такая работа. Удивительным было то, что Наталья, судя по бубнежу приглушенно работающего на кухне телевизора, еще не легла, ждала его. Странно! Те времена, когда она обязательно его дожидалась, давно прошли…

Дмитрий вошел в прихожую, не раздеваясь, сел на стул. Домой он приехал прямо из больницы. Три часа из четырех, что шла операция, Петрухин писал бумаги. О случившемся ЧП, а ранение сотрудника — возможно смертельное — серьезное ЧП, мгновенно стало известно на всех уровнях. В РУВД один за другим прибывали начальники. И свои, районные, и городские. Первым приехал Паша — начальник, майор Лишенок Павел Григорьевич. Потом посыпались полковники с Суворовского и прокурорские.

По отношению к Петрухину все держались корректно, но строго… Только Паша незаметно пожал руку выше локтя и сказал: «Держись, Димка, держись. Прорвемся!»

Ему было все равно, что думают и говорят о нем сейчас полковники и прокурорский следак. Он — неверующий — беззвучно молил Бога, чтобы помог Костику. Он вспоминал, как Костя зачем-то потер лоб над глазом… потом в это место попала пуля. Он помнил чей-то крик и свой собственный мат и голос: «Скорую! Скорую вызывайте». Он помнил странный манекен в ярко освещенной витрине «Солдата удачи» через дорогу за пеленой хлопьев летящего снега… Вот так, солдат удачи. «Ну что, Костя, времени минут сорок есть… пошоркаем?» — «Давай…» Пошоркали. Он наконец отписался, отоврался и поехал в больницу…

Уронив повинную голову в колени (сказано пусть и коряво, но по сути верно), Дмитрий отрешенно сидел в коридоре до тех пор, пока из операционной не вышел усталый, вымотанный по самое не могу врач в салатного цвета курточке и штанах, с сигаретой. Он понимающе посмотрел на Петрухина и сел рядом на кожаный диванчик с выпирающими пружинами.

— Пуля ударила по касательной. Что, само по себе, уже хорошо… Но… все-таки проломила лобную кость…

— А это… само по себе… уже плохо?

— Это хужее, — мрачно согласился хирург. — Но, в любом случае, жизнь вне опасности. Об остальном сейчас говорить преждевременно.

— А… когда?

— Поезжайте-ка вы домой, Дмитрий Борисыч… Поезжайте, хлопните сто грамм, поспите… А к утру, надеюсь, картина станет ясней. Договорились?

— Да… — Петрухин тяжело поднялся, подхватил успевшую высохнуть куртку. — Спасибо… Извините, у вас случайно сигаретки не сыщется?

— Держите.

— Еще раз спасибо. Я завтра… Вернее, уже фактически сегодня, верну…

…В прихожей Дмитрий, не раздеваясь, опустился на стул. Почти сразу из комнаты вышла Наталья. Остановилась в дверях, прислонилась к косяку:

— Привет.

— Привет. Ты чего не спишь?

— Устал? — проигнорировала вопрос Наталья, и ее мужчина неопределенно пожал плечами. — Ужинать будешь?

— У нас есть водка, Наташа?

В ответ та страдальчески и слегка картинно закатила глаза:

— Что?! Господи! Водка… Опять начинается!

— Ничего не начинается… Мне врач посоветовал, — глухо ухнул Дмитрий и прошел на кухню.

Здесь он включил висящий над диванчиком ночничок, рванул на себя ручку холодильника, достал бутылку.

— Что ты несешь?! Какой врач?! — раздраженно выкатилась Наталья.

— Хороший врач… По крайней мере очень хочется верить, что хороший…

Петрухин рывком стянул с себя свитер и увидел свое отражение на зеркальной стенке кухонной дверцы, акцентируясь на ремнях оперативной сбруи с кобурой под мышкой слева… с пустой кобурой. Всё правильно! Его табельный ПМ перекочевал в сейф прокурорского следака…

Дмитрий сдернул сбрую и зашвырнул ее под диван. С жадным остервенением схватился за бутылку, однако Наталья решительно перехватила его руку:

— Дима, нам нужно серьезно поговорить!

— Давай лучше завтра.

— Ты даже не хочешь спросить, о чем разговор?

— Нет… Я… я сегодня чуть не убил человека, Наташа.

Она сделала шаг вперед, округлила глаза:

— Как?! Кого?!

— Костыля… Костю Лущенко.

— Господи, Димка!.. Это такой рыженький, улыбчивый оперок, да?! О, господи! И что теперь с тобой будет?

— Со мной? — отрешенно переспросил Петрухин, отвинчивая пробку. — Со мной — ни-че-го… А вот с Костылем…

…Петрухин выпил немного, но опьянел быстро и тяжело. Так, как будто махом выпил бутылку водки из горла. Алкогольное отупение навалилось сразу, минуя фазу приятной расслабленности и подъема. Возможно, это была защитная реакция организма…

Он добрел до дивана, кое-как снял джинсы и сорочку. Рухнул и почти мгновенно уснул. Наталья некоторое время сидела за кухонным столом, подперев щеку ладонью, грустно смотрела на своего спящего мужчину.

Мужчина храпел.

Через какое-то время она поднялась и вышла с кухни, плотно прикрыв дверь.

В комнате Наташа села у окна, набрала номер:

— Привет еще раз… Не разбудила?.. Извини, так уж вышло, но я не смогла ему сегодня сказать… Нет, не боюсь… Нет, Сережа, нет, я ничего уже не боюсь. Но, понимаешь, у него неприятности. Очень большие неприятности. О, господи! Что я говорю? У него БЕДА. И я решила, что сегодня не время. Я не имею права… Подожди. Подожди, дай я все тебе объясню… Я понимаю, что тебя не должны волновать его проблемы, но… Нет, я не передумала. Нет. Конечно, нет… Как ты можешь, Сережа? Я ведь люблю тебя, и ты сам это знаешь. Давай подождем с этим разговором несколько дней. Зачем добивать его напоследок?.. Ну вот и хорошо… Хорошо… До завтра… я тебя тоже…

* * *

За окном продолжал сыпать мерзкий мартовский снег.

Три черные полосы продолжали разматываться.

Пока еще независимо друг от друга.

Но это только ПОКА.

ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ,

повествующая о том, что благими милицейскими намерениями путь на гражданку вымощен; что былые враги порой познаются не только в бедах своих; а также о возомнившем Лёше Нокауте и урезонившем его парне с характером

ГЛАВА ПЕРВАЯ

4 мая 2011 года, ср.

Утро началось с отвращения к себе, к человечеству и к водке. Петрухин проснулся на кухонном диванчике, куда, похоже, переехал окончательно и бесповоротно. Он с трудом разлепил веки, принял полусидячее положение и спустил босые ноги на пол. Сразу накатила боль. А за окном слепило майское солнце, и воробьи на ветвях уже зеленой березы сходили с ума от тепла и весны. Петрухин снова рухнул лицом в подушку. Солнечный мир спрятался, исчез, а боль осталась.

«Надо тормозить! Кровь из носа, а надо тормозить, пока не отвезли в Скворечник или на Пряжку…» С подобными мыслями Петрухин просыпался уже третью неделю. Помнится, крутили в советские времена песню со словами: «Утро! Утро начинается с рассвета…» Так вот у бывшего старшего оперуполномоченного Дмитрия Петрухина каждое утро теперь начиналось с похмелья…

…В статус «бывшего» Петрухин переквалифицировался месяц назад. Как сотрудник, не прошедший аттестацию, а следовательно — недостойный высокого и ко многому обязывающего звания «российский полицейский». Подобный финал был предсказуем. Даже невзирая на то, что тянувшиеся весь март прокурорское и служебное расследования по инциденту со стрельбой на Некрасова в конечном итоге пришли к выводу, что действия Петрухина в реально сложившейся обстановке были обоснованными, законными, а ранение старшего лейтенанта Лущенко следует квалифицировать как несчастный случай. Никто, собственно говоря, в подобных результатах и не сомневался. Да и прецеденты уже были. В Питере произошло два аналогичных случая, и, кстати сказать, они имели еще более тяжелые последствия — трупы.

Петрухин о них, естественно, знал и оба раза, так же как и все, сочувствовал и покойнику, и неудачнику-стрелку. Как и все, легко произносил избитые слова: раз в году и палка стреляет… Или: знать бы где упадешь — соломки бы подстелил… Или: ну судьба такая… Реакция, казалось бы, вялая и бездушная, но на самом деле любой опер, работающий на земле, понимает, что сам запросто может оказаться в такой ситуации. Зачастую они возникают неожиданно, развиваются стремительно, и времени на принятие решения попросту нет. Работа опера на земле по-настоящему опасна. Он не может постоянно таскать за собой взвод ОМОНа, он не может даже носить бронежилет. Он работает в гуще людей и событий: на толкучках, вокзалах, рынках, он входит в притоны… довольно часто — в одиночку. Довольно часто при рядовой проверке документов из кармана проверяемого вдруг появляется нож, или самодельная малокалиберная пукалка, или граната… или еще что-то подобное. А спроси потом у задержанного: ты чего, дурак, за нож (топор, дубинку, ствол) хватался? — он сам объяснить не может толком. Пожимает плечами: так, мол, с испугу… А бывает, что не с испугу, а потому, что терять нечего. Или, напротив, есть чего. Бывают просто ожесточенные люди с изломанной психикой… Их, кстати, гораздо больше, чем можно себе представить. Еще бывают неадекватно воспринимающие реальность алкоголики и наркоманы. Бывают подростки, насмотревшиеся боевиков и считающие себя крутыми… Да много чего бывает. И опер отлично отдает себе отчет в том, сколько реально стоит его жизнь…

Косте Лущенко помогли чем смогли. И МВД, и ГУВД подкинули некие суммы, и два фонда каких-то тоже подкинули некие суммы… Мелочь. Спустя неделю Петрухин со Штирлицем задержали сынка одного питерского олигарха с кокаином на кармане. Сынок, кстати, постоянно проживал в Англии, в захолустном городишке Кембридж, где и получал образование. Сначала сынок предложил ментам деньги. Его выслушали с большим интересом, но деньги не взяли. А спросили: что он изучает в славном Кембриджском университете? «Экономику», — «Жаль. Если бы вы, Генрих Виленович, изучали право, то вы, вероятно, знали бы, что не только в цивилизованной Англии, но и в дремучей России ваше предложение, подкрепленной демонстрацией фунтов, квалифицируется как попытка дачи взятки должностному лицу. Будем составлять протокольчик?..» Сынок олигарха сник, потом заявил, что хочет позвонить адвокату. Через час в опорном пункте милиции появился папа-олигарх в сопровождении адвоката. Еще через сорок минут все трое покинули милицию, а на другой день банк, руководимый папой, совершил благородный поступок: перечислил на счет инвалида МВД Лущенко К. А. десять тысяч долларов. Сынок благополучно убыл в Англию…

…А на следующее утро Петрухин пришел в родную контору, где ему, немного смущаясь, объявили, что настала пора паковать служебные чемоданы. По собственному, разумеется, желанию. Мол, извини, браток, но никто не обещал, что в светлое будущее возьмут всех. Петрухин не роптал и камня обиды за пазухой не держал. В глубине души он прекрасно понимал, что в данном случае они в общем-то были правы…

Минут через двадцать после пробуждения и первой неудачной попытки подняться Петрухин совершил над собой героическое усилие и проковылял в комнату. Безо всякой надежды застать там Наталью, которая уже час-полтора как должна была трудиться на ниве сбережения людских кардиомоторов. На обеденном, он же рабочий, столе белел листок бумаги с лаконичной размашистой записью: «Проспишься — позвони!» Петрухин осмотрелся в поисках мобильника, нашел его далеко не сразу, но все-таки нашел. Вот только ровный, без эмоций женский голос тут же поведал о том, что сумма на его счете недостаточна для ведения разговоров любой степени важности и срочности. Доступным сейчас оставался только бесплатный вызов по номеру «112». Ну да при всех текущих бедах и невзгодах Петрухина с этим вызовом все ж таки можно было пока повременить…

Чертыхнувшись, Дмитрий вернулся на кухню, подобрал с пола давеча сброшенные, отчего-то перекрученные узлом джинсы и пошарился в карманах, изучая смятую наличность. «Нужно тормозить!» — подумал он и сунулся — сначала в холодильник, а затем в импровизированный барчик: не осталось ли чего? Чуда не произошло — ничего не осталось. «Надо, обязательно надо тормозить!» — размышлял он, одеваясь, чтобы выдвинуться к ближайшему терминалу оплаты и за опохмелкой. В зеркало при этом старался не глядеть — стыдно…

* * *

…Петрухин вышел из дому. Утро было солнечным, ясным. Повсюду мельтешили-суетились встречные-поперечные люди, проносились мимо резвые табуны машин. А вот Петрухину спешить было некуда. То есть — абсолютно. В ближайшем павильончике он скормил терминалу жеваную сотенную бумажку, выяснил у продавщицы, что деньги на счет капнут минут через двадцать, после чего купил бутылку пива и, вернувшись на воздух, присел на борт чудовищной бетонной клумбы-чаши. Ни цветов, ни земли в ней не было — только вода, в которой плавали разбухшие трупы окурков. Из-за окурков вода приобрела цвет чифиря. А может быть — торфяного болота.

Дмитрий сидел на краю болота и пил пиво из горлышка. На него косились, но ему было наплевать. На пыльном асфальте гуляли жирные голуби. После нескольких затяжных глотков в голове несколько прояснилось, Петрухин закурил и сплюнул в болото…

Мерзко взвизгнули тормоза, и метрах в двадцати от экс-оперативника, аккурат под знаком «Остановка запрещена», к поребрику эффектно прижался мамонтоподобный пепельного цвета «хаммер». Невольно заинтересовавшись, Петрухин стал наблюдать за тем, как с переднего сиденья выбирается молодой, здоровый, в расстегнутом кожаном пиджаке — охранник. Охранник почтительно распахнул заднюю дверцу, и через пару секунд из толстого брюха гламурного армейского вездехода, аки Иона из чрева кита, нарисовался… Брюнет собственной персоной. И мало того, что нарисовался, так еще и направил свои стопы в итальянской коже аккурат в сторону Петрухина. Предварительно дав отмашку охраннику, дабы тот, недобро прищурившийся на пивную бутылку в руках Дмитрия, оставался на месте.

Последний раз Петрухин имел счастье лицезреть Брюнета (в миру — Голубкова Виктора Альбертовича) в ресторации «Аустерия» году эдак в 2004-м. Тогда Брюнет был при бабочке и сидел метрах в трех от Кумарина. К слову сказать, где теперь тот Кумарин? Давно — тю-тю! — в узилище, а Брюнет — вот он. Слегка располнел, но все равно глядит орлом и хозяином жизни. Что же, интересно, нужно хозяину жизни от мента? А если точнее: от бывшего мента в состоянии запоя…

— Борисыч?! — произнес Брюнет с изрядным удивлением в голосе.

Ничего мудреного — Петрухин тоже когда себя с утра в зеркале увидел… ну, в общем, понятно…

— Борисыч! — повторил Брюнет, протягивая руку. Он уже справился с удивлением и теперь дружелюбно улыбался… Нет, все-таки хорошо ему зубы сделали. Дмитрий хорошо помнил, что́ у него с зубками стряслось все тем же летом две тыщи четвертого, когда Витюшу брали на выходе из той самой «Аустерии». Но вот — руку тянет, зла не помнит.

— Здорово, Брюнет, — Петрухин переложил бутылку в левую руку и подал правую. — Хорошо выглядишь.

— Мерси… А вот ты, Борисыч, не того… не особо.

— Болею я, Брюнет. А так-то я белый и пушистый. Ты же знаешь.

— Знаю… Слу-ушай! А ведь я как раз, веришь — нет, собирался тебя сыскать?! Вот уж воистину: на ловца и зверь!

— Эвона как… Раньше, помнится, я тебя ловил да сыскивал. А теперь, выходит, ролями поменялись?

— Да ладно тебе, Борисыч… Кто старое помянет… — Брюнет беспокойно оглянулся по сторонам, ощущая неудобство — и от того, что стоит неуютно-далеко от охранника, и от того, что Петрухин сидит, а ему приходится над ним нависать. — Может, сядем ко мне в машину? Перетрём?

— А у тебя салон кожаный?

— Салон? Кожаный салон… а что?

— Да ничего. Просто у меня на кожу аллергия. Так что давай лучше воздухом подышим.

Брюнет понял, рассмеялся. Он вообще по жизни был с юмором мужик…

А на них меж тем уже оглядывались. Совершенно очевидно, что вместе эти двое составляли довольно странную пару. Брюнет был в дорогущем длинном расстегнутом плаще, из-под плаща — хороший костюм, белоснежная сорочка с галстуком. И прочий антураж: «хаммер», охранник — вполне соответствует. А рядом с ним Петрухин в потертой куртке, джинсах и стоптанных башмаках. И прочий антураж: пиво, щетина, опухшая «морда лица»…

— Лады. Давай подышим, — хмыкнул Брюнет и спокойно присел рядышком. В светлом плаще на грязный остов клумбы. Сел и начал заходить издалека: — Борисыч: ты знаешь, с каким уважением я к тебе отношусь…

— Бендер! Вы знаете, как я вас уважаю!..

— Да нет, в самом деле! Я — жулик, ты — мент… Но ты — порядочный человек. Подлянок никогда и никому не делал, по справедливости поступал…

— Брюнет, давай без любовных прелюдий, а? Ближе к делу. Чего ты от меня хочешь?

— Помощи. Прошу… — интонационно посерьезнел Голубков. — Тут одна запутка неприятная нарисовалась. Короче, брал билет в шлаф-вагон, а попал в общий. Да еще для некурящих… Если бы ты знал, Дима, в какое дерьмо я влетел!

— Бывает… — равнодушно пожал плечами Петрухин. — А ты в курсе, что я ни в ментуре, ни в полицейской зондеркоманде более не состою?

— В курсе.

— Ишь ты… откуда?

— Слухами земля полнится. Ты ведь в ментовских раскладах фигура заметная.

А вот здесь Брюнет явно приврал. Не такая уж Петрухин был и «фигура». А если даже и заметная, то в очень узком кругу. Хотя… после мартовских событий…

— И все же, Витя?

— У меня на Суворовском свои люди имеются, — нехотя признался Брюнет.

— А вот это уже теплее… И что же ты к этим, которые «свои», за помощью не идешь?

— Ты же сам знаешь: там, в кабинетах, одни лампасы да погоны. А мне нужен мент по жизни. Сыскарь. Ну как? Поможешь? Тем более, ты ведь теперь свободен?..

Напоминание о нынешней «свободе» заставило Петрухина болезненно поморщится. «Ах ты, ёрш твою! Свободен!.. Да, Витя, теперь я СВОБОДЕН! Свободен и легок, как сопля, в полете…» Возникшая на физиономии свободного человека соответствующая гамма эмоций не ускользнула от пытливого взора Брюнета:

— Ты чего, Борисыч? Я что-то не то ляпнул?

— Не, ничего, Витя. Все нормально… Так что там, говоришь, у тебя случилось?

— Очень хреновая история, Борисыч. Убийство у меня в офисе случилось.

— Нормальный ход! В офисах разборки проводишь?

— Да я ва-а-ще ни сном ни духом! — взялся горячечно оправдываться Брюнет. — Как снег на голову! Вот честное благородное!.. Короче, убит мой сотрудник. Мой типа зам. Второй по подозрению задержан, в изоляторе чалится. Оно бы и хрен-то с ним, но у меня из-за этого характерного поступка такая канитель началась — караул! У меня…

— Погодь, Брюнет. Давай-ка спокойно. Что ты конкретно хочешь от меня?

— Чтобы ты помог разобраться… Не за спасибо, естественно.

Задумавшись, Петрухин допил пиво, поставил пустую бутылку на асфальт. Тут же на нее спикировал юркий бомжик, и охранник Брюнета, продолжавший все это время контролировать поляну, презрительно скривил губы.

Напрасно он так. Зря. От молодости это, от непонимания, что сам в любой момент может оказаться на месте этого бомжа. Или на нарах. Или в морге… жизнь — штука интересная. Жонглирует людьми, как цветными шарами. И иногда не успевает подхватить. Или не хочет. Телохранителю Брюнета — молодому, уверенному в себе, здоровому — кажется, что так будет всегда. И большинству людей кажется, что они хозяева своей жизни, что ничего страшного с ними никогда не случится… С другими? С другими — да. Но не со мной… Я точно знаю, что это не так…

— …А как обзывается твоя контора?

Брюнет вытащил из кармана пиджака визитку.

Дмитрий взял в руки четырехугольник плотного, очень высокого качества картона с золотым тиснением, в левом верхнем углу которого располагался логотип фирмы. Правее и ниже — название: ОАО «Магистраль — Северо-Запад», еще ниже: «Голубков Виктор Альбертович. Генеральный директор». Еще ниже — четыре телефона в столбик. Строго и с достоинством.

— Крепко ты поднялся, Брюнет, — усмехнулся Петрухин и протянул визитку обратно.

— Ты визиточку-то оставь. Пригодится… Только вот что, Борисыч… Ты меня при сотрудниках Брюнетом не называй.

— При каких сотрудниках? Угрозыска?

— В фирме!

— А на хрен мне твоя фирма, Брю… Виктор Альбертович?

— Это как мне тебя понимать: ты берешься или нет? — спросил, глядя с прищуром, Брюнет.

— Нет.

— Почему?

— Я из ментуры ушел, Виктор Альбертович.

— Ушел? Или все-таки ушли?

Глаза Петрухина блеснули холодным огоньком:

— Дружище! Не стоит лишний раз демонстрировать мне свою глубочайшую осведомленность. Я все равно два раза на один понт не улыбаюсь.

— Ну, извини. Вот уж не думал, что тебя это так заденет.

— Так или эдак, но в любом случае — со стрелялками-догонялками покончено. А в частных детективов пускай детишки играют.

Брюнет поднялся, брезгливо отряхнул плащ и сунул Петрухину крепкую пятерню:

— Ладно, Борисыч. Приятно было повидаться… Если вдруг передумаешь — звони.

Виктор Альбертович с достоинством прошествовал к «хаммеру». Распахнувший перед ним дверцу охранник в последний раз смерил Петрухина недобрым, сканирующим взглядом, и Дмитрий, не удержавшись, подмигнул бугаю: дескать, давай-давай, служивый, бди как следует. Однако бугай таких вот братских чуйств к себе предсказуемо не оценил…

«Хаммер» стремительно взял с места в карьер, пересекши сплошную осевую, выехал на площадь перед фасадом станции метро, наглядно демонстрируя действенность закона «у кого машина больше, тот и прав», и унесся в сторону центра. Петрухин скосил глаза на свои «водо-да-еще-как-проницаемые», убедился, что двадцать минут с момента кормления мобильника прошло, и по памяти набрал номер Натальи…

* * *

Заместитель директора по ассортиментно-закупочной деятельности сети магазинов по продаже крепежных изделий «Винтик & Шпунтик» Сергей Сергеевич Наровлянский этим утром благосклонно позволил себе немного расслабиться. Наметив появиться на работе не ранее часа-двух пополудни. Причина столь несвойственного для него поведения являлась более чем уважительной — минувшую ночь он наконец-то провел с женщиной, расположения которой добивался на протяжении почти четырех месяцев. Столь длительный срок любовной прелюдии стал для Наровлянского своего рода рекордом, так что не грех было отметить эту победу достойно и без излишней спешки. В данный момент Сергей Сергеевич, томно распластавшись, блаженствовал на шелковых простынях гигантского сексодрома и, прикрыв глаза, с помощью «лентяйки» сканировал Fm-эфир на музыкальном центре. Выбирая музычку поинтимнее.

Дверь приоткрылась, и в спальню, метраж которой превосходил общую площадь всей петрухинской квартиры, грациозно прошествовала… Наталья. В столь очаровательном полунеглиже и со столь томной поволокой в глазах, что далеко не всякий пациент опознал бы сейчас в ней «дюже строгую сестричку с кардиологии». Перед собой Наталья толкала хромированный столик на колесиках, который она притормозила рядом с кроватью:

— Ваш завтрак, милорд!

— А как же аперитив, мадам? — поинтересовался Наровлянский, уже вполне по-свойски прихватывая ее за бедро.

— Экий вы ненасытный, милорд. Мне кажется, этим утром мы с вами уже достаточно… «нааперитивились»?

— Не знаю как вам, а вот мне — недостаточно. Не желаете удостовериться? — Сергей Сергеевич скабрезно улыбнулся и указал на то место, где под одеялом заметно виднелся не вызывающий сомнений в своем происхождении бугорок.

— Ну что вы? Я верю вам, милорд! — подыграла Наталья, с готовностью, впрочем, ныряя под одеяло. — Да, но как же ваша тахикардия?

— Вы же сами говорили, мадам: профилактика и еще раз профилактика!..

В следующую секунду в дамской сумочке заголосил сотовый телефон.

— А, ч-черт! Не бери! — досадливо скривился Наровлянский.

— Это, наверное, с работы. Я же им сказала, что максимум на полтора часа опоздаю… Ладно, сейчас еще что-нибудь совру.

— Скажи, что плотно стоишь в пробках! И будешь стоять еще долго!

— Очень на то надеюсь. Что долго. Будет стоять, — в ответ неожиданно выдала такую вот, в общем-то несвойственную для себя, скабрезность Наталья. Ну да что взять с истосковавшейся по сексу, еще вполне молодой и здоровой бабы? С давно и крепко забухавшим Петрухиным-то у них уже несколько месяцев не было ни намека на интимную близость.

Наталья соскользнула с кровати, дотянулась до сумочки, бросила мимолетный взгляд на мигающий дисплейчик и… резко изменилась в лице.

— Ты чего?

— Это… это не с работы. Извини. Я на минутку.

Она торопливо вышла из спальни, путаясь в поворотах, прошла в комнату-кабинет Наровлянского и плотно прикрыла за собой дверь. Здесь Наталья еще какое-то время настраивалась на разговор и, наконец, ответила:

— Слушаю.

— Привет. Ты где? Что-то случилось?

— Да… Случилось…

— У тебя такой трагический голос, словно… — Петрухин помолчал, подбирая правильную ассоциацию: — …Словно бы ты собираешься сообщить, что уходишь от меня.

— Ухожу?! — Наталья горько усмехнулась. — Нет, Дима, я уже ушла… Давно ушла. Просто ты этого не замечал… Не хотел замечать… Ты ничего не хотел замечать, опер. Ты жил своей жизнью, в которой я всего лишь присутствовала. Как телевизор, например. Или как твой любимый подстаканник. Впрочем, подстаканник был даже более важен…

— Наташа!

— Подожди! Не перебивай! Я должна сказать. Я давно должна была это сказать, но постоянно откладывала. А потом, когда собралась, у тебя случилась… эта история с Костылем и…

— И ты меня пожалела?

— Если хочешь — да, пожалела! Пока тебя таскали по инстанциям, пока решался вопрос — возбуждать ли уголовное дело, пока ты уходил в запой, снимая стресс, связанный с увольнением… Я откладывала этот разговор почти два месяца. А у меня, между прочим, есть своя жизнь…

— Я понял, — перебил ее Петрухин. — И кто же он?

Наталья осеклась. Только тихо шепнула что-то, и там, сидя на краю грязного каменного остова, Дмитрий догадался, что она шепнула: «О! Господи!» Он даже представил себе, как Наташа округлила глаза и как при этом четко обозначились морщинки над бровями.

— Так кто же твоя новая жизнь?

— Он… он замечательный человек. Он… он меня любит. По-настоящему.

— Поздравляю… И давно этот замечательный человек появился?

— Давно. И если бы ты обращал внимание на меня, ты смог бы это понять… ОПЕР!.. Шесть лет! Шесть лет я терпела. Я состарилась, ожидая тебя. Ты знаешь, что мне уже тридцать четыре? Ты понимаешь, что моя жизнь проходит?..

Наталья вздрогнула от неожиданности, ибо за стеной на полную грянула музыка. Это сгораемый от желания Наровлянский столь нехитрым образом намекнул, что пора бы уже и закруглиться. С пустопорожними разговорами.

— …А я женщина! Я хочу любить! Хочу, чтобы меня любили! Хочу иметь детей! Ты можешь хоть это понять своими ментовскими мозгами?

— Нет. Ментовскими мозгами это понять трудно. А полицейскими — так и вовсе невозможно… Кстати, классная тема! У твоего замечательного человека есть вкус! Не спросишь, кто это играет? Я подожду.

— Сволочь!!!..

…Петрухин сидел на краю болота, и ему хотелось выть. На ощупь он вытащил сигарету из пачки, вставил ее в губы не тем концом, прикурил с фильтра, закашлялся. Сидящая на березе здоровенная ворона покосилась на него своим черным глазом. Если бы вдруг она каркнула сейчас: «Господи!» — Петрухин нисколько не удивился бы. Тормозить больше не хотелось, и Дмитрий полез в карман, чтобы еще раз пересчитать наличность…

* * *

Не секрет и на бином Ньютона не тянет, что у каждого из нас в жизни имеются свои, сугубо индивидуальные, огорчения — у одного, к примеру, ушла любимая женщина, у другого — подняли до ста сорока тысяч тариф на КАСКО без франшизы. А третьему так и вовсе — уголовное дело по убийству шьют!..

Вот как раз сейчас, в ту самую минуту, когда Петрухин накачивался в близлежащем питейном заведении, в недрах печально знаменитых «Крестов», в неприютной комнатке для допросов продолжались процессуальные посиделки на троих. Под протокол, но без бутылки. Тон, темп и вектор непростой беседы задавал следователь по особо важным делам Коровин. Его оппонентами выступали вице-президент ОАО «Магистраль — Северо-Запад» Игорь Строгов и адвокат Александр Моисеевич Штурм. Поскольку все трое являлись представителями классово чуждых профессий, особой приязни друг к другу никто не испытывал. Хоть каждый и старался держать себя в подчеркнуто вежливых рамках…

— …Итак, Игорь Васильевич, вы продолжаете настаивать, что причиной разногласий между вами и покойным Тищенко послужил микроавтобус марки «фольксваген», 1998 года выпуска, зарегистрированный на фирму «Магистраль — Северо-Запад», в которой вы трудитесь… э-э-э… вице-президентом?

— Продолжаю, — сглотнув подступивший к горлу комок, согласился Строгов и с надеждой посмотрел на своего адвоката. Тот важно и согласно кивнул.

— Но, согласитесь, для людей вашего круга затевать столь серьезные разборки из-за каких-то жалких пятисот долларов, мягко говоря, унизительно?

— Мне доподлинно не известно, каков сейчас порядок зарплаты следственных работников, — саркастически заметил Штурм. — Допускаю, что она настолько велика, что на этом фоне сумма в 500 долларов США представляется жалкой… Но смею напомнить, что в данном случае речь шла об имуществе, стоящем на балансе фирмы. А потому Игорь Васильевич как лицо материально ответственное не мог позволить компромиссов в этом вопросе…

— Ну хорошо. Допустим… Конфликт завязался, а отношения, соответственно, напряглись. Что потом?

— А потом мы решили встретиться в офисе, чтобы окончательно закрыть эту тему.

— А почему этого нельзя было сделать в рабочем порядке? Зачем понадобилось встречаться именно в воскресенье?

— Дабы не выносить сор из избы при посторонних. Не так ли, Игорь Васильевич? — подкинул очевидное решение адвокат.

— Да-да. Чтобы это… Чтобы не выносить…

— А по какой причине вы взяли с собой на встречу совершенно, по вашим же собственным словам, постороннего человека?

Строгов беспомощно уставился на адвоката, и тот окончательно перехватил вожжи из потных рук своего подопечного:

— Господин следователь! Мой клиент уже отвечал на этот вопрос. Ну да повторюсь: покойный Тищенко — человек с уголовным прошлым. А потому порой бывал… э-э… неадекватен. Исходя из чего мой клиент был вынужден пригласить на столь непростую встречу человека для… э-э-э… моральной поддержки… Вы понимаете ход моих мыслей?

— Ход ваших мыслей, Александр Моисеевич, я прекрасно понимаю. Я не вполне понимаю другого: что на самом деле произошло в ходе этой встречи? И откуда взялся этот добрый самаритянин? Готовый оказать моральную поддержку первому встречному?

Штурм намеренно пропустил мимо ушей скользкий вопрос о происхождении «самаритянина», сосредоточившись на выстраивании мизансцены преступления:

— В ходе роковой встречи Тищенко повел себя агрессивно, достал ружье. Спутник моего подзащитного, оценив степень опасности, попытался это ружье у него вырвать… Завязалась борьба, в процессе которой случилась… Хм… ужасная трагедия.

И здесь Строгова неожиданно пробило-таки на эмоцию. Искреннюю, но в данном контексте абсолютно неуместную:

— Да кто мог знать, что этот козлина безрогий хранит у себя в кабинете ствол?! Да если бы Саша не попытался это ружье у него отобрать…

Осекшись под укоризненным взглядом адвоката, Игорь Васильевич поспешно заткнул пасть, и Штурм продолжил начатое разглагольствование:

— А касательно вашей иронии в части «доброго самаритянина»… Молодой человек! Я старше вас, а потому могу со всей уверенностью сказать: в нашей жизни добрых, благородных людей все-таки больше, нежели мерзавцев… Я понимаю, что служба накладывает некий… э-э-э… отпечаток, из-за чего вы воспринимаете жизнь в гораздо более мрачных тонах. Но поверьте — есть! Остались еще на этом свете отзывчивые люди…

— Настолько отзывчивые, что без колебания готовы дважды выстрелить в голову незнакомому человеку? — усмехнулся Коровин. — Ну-ну…

* * *

Поздним вечером того же дня по Невскому проспекту неспешно катила видавшая виды темно-синяя «девятка». Скромные тактико-технические характеристики некогда престижнейшей машины братвы вкупе с самою вкрадчивой неспешностью транспортного средства недвусмысленно свидетельствовали о его нынешнем статусе «бомбовоза». Посему неудивительно, что именно эту тачку своим наметанным глазом выцепил в общем потоке Шнобель и просигнализировал ей жестом Цезаря, повелевающего добить поверженного гладиатора. «Девятка» понимающе вильнула хвостиком и послушно притормозила у его ног.

Шнобель рванул дверцу и уперся взглядом в водителя «бомобовоза», лицо которого показалось ему знакомым. Сам же водила отчего-то смотрел на потенциального клиента без предсказуемого коммерческого интереса, но с легкой ухмылочкой. Так, словно бы это Шнобель делал ему одолжение, намереваясь вступить в краткосрочные рыночные отношения.

— Слышь, брателло! До Московского вокзала за две сотни отвезешь? Горю капитально!

— Без проблем. Только на моей земле действует строгое правило: ранее судимым пассажирам — 50-процентная надбавка к тарифу.

— Че-его?!

— Того самого. Короче, Шнобель, ты едешь или где?

— Ититская сила! Леонид Николаич, ты?

— Я-я! Давай, рожай быстрее! Здесь стоянка запрещена!

Потрясенный нежданно-негаданной встречей Шнобель запрыгнул на «первую парту», шумно хлопнул дверцей, и «девятка» сорвалась с места. Тут же впрочем застыв на мигающем зеленом — бывший старший следователь Купцов всегда относился к ПДД с большим пиететом, нежели к УК.

— Очуметь! — потрясенно выдохнул Шнобель. — Уж кого-кого, но чтобы к тебе, Леонид Николаич, вот так вот подсесть! Что, халтурим бомбилой в свободное от службы время?

— Служим бомбилой во время свободное от халтур, — нехотя скорректировал Купцов.

— Да ты чё?!! — Изумление Шнобеля было абсолютно искренним. — Неужто и эдакую святую душу из органов попросили? Вот зверье!.. Оборотни в погонах они и есть!.. Но ты, Леонид Николаевич, не переживай. Такие как ты — они…

— Хорош мне тут горбатого лепить! Между прочим, этой самой святой душе о 2006 годе ты, помнится, обещал по выходе с зоны в кису насыпать?

— Побойся бога, Леонид Николаевич! Я и слов-то таких отродясь не слыхал — «в кису насыпать». Откуда такой вульгаризм? Ты меня явно с кем-то спутал.

— Может, и спутал, — равнодушно пожал плечами Купцов. — Разве всех вас, имя которым легион, упомнишь?

— Курить-то у тебя на борту можно? — спросил яркий представитель «легиона», некогда специализировавшийся на кражах со взломом.

— Валяй. Желание клиента — закон.

— Охренеть! Кому сказать — не поверят!

— Потому лучше и «не говори никому — не надо»… Сам-то как? Чем теперь занимаешься?

— Да так. Кручусь поманеньку, — уклончиво ответил Шнобель, прикуривая. — В малом, так сказать, бизнесе.

— Отчего же в малом? Большому кораблю, как известно…

— Угу — большая торпеда… На фиг, на фиг: «Титаники», они, сам знаешь, плохо кончают.

— Ну, положим, тебе до «Титаника» как до лунного серпа.

— Обижаешь, начальник! Я, между прочим, сейчас с самим Хоботом работаю!

Взыгравшее тщеславие Шнобеля, походя, сдало-таки текущие пароли и явки. Другое дело, что прорыва искренности Купцов все едино не оценил. Отныне подобного рода информация была для него и бесполезна, и безынтересна.

— О чем и толкую: целого слона ты всё едино не потянешь. Только — частями.

— Да ты чё? Ты действительно за Хобота не слышал?! Хобот — это имя знаменитое! Слово у него густое.

— Не-а, не слышал.

— Во блин! А еще бывший следак! Как же ты тогда в наших коллективах разбирался?

— А я и не разбирался! Когда мог — сажал, если за дело. А не мог — не трындел, что нам мало платят, а суд выпускает.

— Тоже позиция, — подумав, согласился Шнобель. — Ладно, будет как-нибудь время, я тебе разжую. Ведь даже попы изучали марксизм-ленинизм, так что и тебе некоторое будет полезно.

— Ага, интересное сотрудничество может получиться… Тебе у вокзала где?

— О! За разговорами и не заметил, как долетели. А вот прямо здесь, если можно.

— Отчего же нет? Я же говорю: желание клиента — закон.

Купцов свернул на Лиговку, зачалился у пешеходного перехода. Шнобель удовлетворенно крякнул, вытащил из внутреннего кармана увесистый лопатник и заслал на «торпеду» две сотни.

— Мерси!

— Не понял? Я ведь сразу, еще на посадке предупредил. О надбавке ранее судимым.

— Хм… А я думал, это шутка такая.

— С деньгами не шутят.

— Ну ты, Леонид Николаевич, и крохобор, — хмыкнул Шнобель, докладывая еще одну сотню.

— Уж если кто из нас крохобор, так это ты, — заметил Купцов, пряча деньги.

— Это еще почему?

— В последнюю посадку семь эпизодов взял, а от восьмого отбрыкивался аки конь ретивый.

— А восьмой гоп-стоп не мой. Я там не при делах был. Зуб даю!

— Да знаю я. Просто, где семь — там и восемь. С тебя одно — спрос, а людя́м какое-никакое удовольствие доставил бы.

Шнобель выбрался из машины, хрюкнул довольно:

— На моей земле, Леонид Николаевич, тоже действует правило: удовольствие я доставляю только бабам… Все, счастливо! Мерси за доставку… А за лекцию по марксизму-ленинизму ты все-таки подумай!..

…Шнобель резво затрусил по пешеходному переходу в сторону вокзала — похоже, и в самом деле опаздывал на поезд. А вот настроение Купцова, менее чем за пять минут приподнявшегося на десять литров бензина, резко испортилось.

В принципе, за месяц с куцым хвостиком безработицы Леонид Николаевич уже более-менее пообвыкся со своей таксистской долей и теперь относился к ней скорее с юмором. Потому что иначе нельзя. Иначе свихнешься или начнешь заливать глаза водкой. Потому что бомбежка (тем паче ночная) — это своего рода особый жанр, требующий незамутненности сознания и крепких нервов. Ибо хорошо еще, когда половину (а то и много больше) пассажиров составляют уроды всех мастей: наркоманы, проститутки обоих полов, приблатненная шелупень. Почти каждый ночной пассажир оставляет в салоне благоухание алкоголя, а то и ацетона…

Однако нынешняя мимолетная встреча с бывшим крестником из недалекого следацкого прошлого неприятно разворошила-разбередила душу. Посему Леонид Николаевич решил, что на сегодня пора сворачивать незарегистрированную частно-предпринимательскую деятельность, возвращаться домой и в кои-то веки накатить по-взрослому. Если, конечно, Ирка в очередной раз мозгу́ не запилит…

5 мая 2011 года, чт.

Утро традиционно началось с отвращения. На этот раз не к чему-то конкретному (к себе, к водке и т. д.), а — в общем и целом. Да, именно так — просто с ОТВРАЩЕНИЯ. Равно как с традиционной мантры «на-до — тор-мо-зить».

«Нужно тормозить, — сказал сам себе Петрухин. — Нужно тормозить и подвести какие-то промежуточные итоги».

На само «подведение» времени ушло немного. Итоги оказались таковы: за два последних месяца он едва не убил своего товарища (а если говорить прямо, не лукавя, то хуже чем убил) и оказался проклят его женой. Женщина, которая его любила, ушла к другому. Он потерял работу… Потерял то последнее, за что мог бы зацепиться и выплыть.

Именно теперь, когда он потерял работу, Петрухин вдруг осознал, насколько она была важна для него.

Нет, разумеется, он и раньше никогда не отделял себя от розыска. Но вот сейчас это ОТДЕЛЕНИЕ произошло. И все стало ясно. Все стало предельно ясно и от этой ясности — тошно… А он жил розыском. Отныне их пути разошлись. Уголовный розыск без Петрухина обойдется… а как Петрухин будет жить без розыска?

Дмитрий поднялся, пошатываясь подошел к столу, походя словив свое отражение в зеркале:

— М-да… Если труп обвести цветными мелками, создается атмосфера праздника… Хотя… В принципе, могло быть и хуже…

Он выцедил из чудом уцелевшей пивной банки жалкие остатки вчерашнего разгуляева. Тепловатое пиво побежало по сухому горлу, однако легче не стало. И то сказать: что мамонту с той дробины?.. Петрухин провел ревизию карманов в надежде найти случайно затерявшуюся купюру… и не нашел. Зато из заднего кармана джинсов вытащил плотный четырехугольник картона с золотым тиснением: «ЗАО „Магистраль — Северо-Запад“. Голубков Виктор Альбертович. Генеральный директор».

Брюнет!..

* * *

…В офис «Магистрали» на Свердловскую набережную Петрухин приехал спустя три часа. Время потребовалось, чтобы элементарно прийти в себя: побриться, отмокнуть в ванне, попить чаю. Меры, безусловно, примитивные и снять последствия недельного запоя не могли, но Петрухин уже принял решение «начать новую жизнь» (это ж в какой по счету раз?) и откладывать его осуществление «на потом» не захотел…

…Офис производил впечатление уже с набережной. Даже самый невнимательный прохожий, который и по сторонам-то не глядит, а исключительно себе под ноги, не смог бы его не заметить. Перед фасадом «Магистрали» неровный, в выбоинах, асфальт сменялся на двухцветную импортную брусчатку. Горели большие матовые шары, и стояли синтетические деревья в больших кадках… Словом, этакий маленький европейский оазис среди расейского убожества, от созерцания коего само убожество становилось еще более наглядным. На стоянке, обнесенной легкой ажурной оградой, стояло десятка два автомобилей. Над входом со сверкающими мраморными ступеньками нависал голубоватый стеклянный купол. Сверкала полированной бронзой литая плита: «Магистраль — Северо-Запад».

«Все как у людей, — подумал Петрухин, входя в шикарную стеклянную дверь. — Интересно, думал ли Брюнет еще лет пять назад, что сумеет так подняться?»

Из застекленной будочки на Петрухина внимательно смотрел не очень молодой охранник.

— К Брю… к генеральному директору, — сказал Петрухин.

— Простите, ваша фамилия? — спросил охранник, и Дмитрий подумал, что охранник из отставных офицеров. Время покажет, что он не ошибся.

— Петрухин.

— Вас ждут, Дмитрий Борисыч. По коридору прямо и налево. Там приемная генерального.

Внутри, как и снаружи, все было «на уровне»: от сверкающего паркета до длинноногих девах, снующих по коридору. Евростандарт. Приемная в дереве и коже. Секретарша и знакомый уже телохранитель на диване…

— …Виктор Альбертович, — осторожно заглянула в кабинет секретарша Аллочка, — к вам пришел тот человек. Который звонил с утра и представился очень странно: Борисыч… впускать?

— Да-да, пусть войдет, — ответил генеральный директор, крутанулся в кресле и поднялся. Во время серьезного разговора он любил ходить по кабинету или, по крайней мере, быть на ногах. Отчасти то был рецидив тех времен, когда Брюнет занимался делами, подробно прописанными в особенной части УК РФ. Всё верно — стоя́щий человек более собран и быстрее сумеет «сделать ноги»…

— Моё почтение!

— О! Привет еще раз, Борисыч… Спасибо, что хм… оперативно подскочил. Да и — искренне рад, что ты передумал.

— Не торопи коней, Брюнет. Я еще окончательно не решил. Может, и возьмусь. Но для начала мне нужно ознакомиться с обстоятельствами. — Петрухин осмотрелся, прищурился лукаво. — К слову, место для офиса ты толково выбрал — Арсенальная, 7, совсем рядом. При надобности недалеко переезжать.

— Типун тебе на язык!.. Кофейку? Или, может, коньячку?

— Минералки. Холодной.

Голубков продублировал слова Петрухина в переговорное устройство и с пониманием поинтересовался:

— Что, трубы горят? Ничего, Борисыч, трубы — наш профиль, поможем.

— Что значит: трубы — ваш профиль?

— ОАО «Магистраль — Северо-Запад» входит в тройку крупнейших поставщиков труб по Северо-Западу.

— М-да, трубы — это довольно-таки далеко от фарцовки шмотками и кустарного производства водки-палёнки, а, Витя? Кстати, твоя компания уже обзавелась фирменным слоганом? Если нет, могу продать креатив, за недорого: «Наше дело — труба!» Как тебе?

Брюнет посмотрел на безработного оперативника с легкой укоризной:

— Знаешь, когда на меня Игорек Строгов с этой темой выкатился, я поначалу тоже весь расклад не сразу просек. А потом бумаги посмотрел, калькулятором пощелкал и ахнул: ни фига подобного — Клондайк! — Генеральный директор заметно оживился, явно оседлав любимого конька. — Ты вот, Борисыч, наверное, думаешь: трубы!

— Я думаю?

— Что такое? Какие трубы? А ведь без них ничего не делается. Они везде! Под землей, на земле, в космосе. Миллионы километров труб! Понимаешь?

— Понимаю, — усмехнулся Дмитрий. — Понимаю, что в душе ты, оказывается, поэт.

— Брось! Какой там из меня поэт? В лучшем случае — прозаик. Опять же, мой многолетний опыт показывает, что на самом-то деле нет никакой разницы, чем торговать. В основе все равно лежат бабки.

— Мудро. Глыбко. Афористично… Кстати, ху ис Строгов?

— Земляк мой, — как-то сразу поскучнел и сдулся Брюнет. — И компаньон. Собственно, он всю эту кашу и заварил. А я теперь расхлебываю! К слову, если сегодня это жЫвотное все-таки выпустят на подписку, клянусь, Борисыч, я его собственными руками на такие…

Виктор Альбертович оборвал сию эмоциональную фразу на полуслове, так как в кабинет вкатилась секретарша Аллочка с минералкой, стаканами, ногами и улыбкой. Оставив первые две позиции на столе, она вопросительно посмотрела на шефа и, не получив от него новых руководящих инструкций, молча удалилась. Провожаемая заинтересованным взглядом Петрухина.

— Какие, однако, у тебя тут кадры работают!

— А я тебе что говорю? Вливайся! Может, и сам кого закадришь. У меня тут девки работают сплошь чуткие. Синих чулков не держу принципиально. Исключительно — ажуры с подвязками.

— Верю, — Петрухин ловко вскрыл бутылку, с наслаждением глотнул воды и бесцеремонно плюхнулся на диван. — Ладно, покончим с лирикой и перейдем к делу. И — очень прошу тебя! — меньше эмоций, больше фактов.

— Как скажешь. Вот только… Для начала, видимо, следует обсудить условия нашего… э-э… сотрудничества.

— Стоп, Витя! Ни о каком сотрудничестве нет и речи… пока, во всяком случае. У тебя, как я понял, сложилась нехорошая ситуевина с криминальной подкладкой. И тебе нужно, чтобы кто-то, кто рубит в деле, разобрался, что произошло… так?

— Так. У меня, Борисыч, из-за этой ситуевины такие заморочки…

— Погоди! О заморочках ты мне еще расскажешь. Сейчас я хочу, чтобы ты понял: за дело я возьмусь только в том случае, если оно действительно представляет интерес. Это — во-первых. А во-вторых, мне на хер не нужны никакие руководящие указания. Я должен обладать полной свободой. И если я вдруг открою, что эту мокруху организовал ты, например, то именно так я шепну в убойный отдел. Понял?

— Понял, — кивнул Брюнет. — Ни фига ты, Борисыч, не меняешься.

— Нет, Витя, я сильно изменился… Короче, если тебя устраивают МОИ УСЛОВИЯ, то давай-ка перейдем к делу. Рассказывай, что у тебя приключилось.

Виктор Альбертович показушно вздохнул, уселся в свое начальственное кресло и принялся рассказывать:

— Ты, Борисыч, мою биографию знаешь. До известных пределов, разумеется. Но все-таки многое знаешь… Мне перед тобой ломаться понту нет… Я фарцевал, я кидал, я паленку гнал… Короче — бабки делал. Но я на ножи никогда никого не ставил. Ты знаешь. Меня махновцы грабили — это было. Меня беспредельщики из ОМОНа грабили — тоже было. А я честно жил… ну ты ухмылку-то спрячь, знаю, что сейчас думаешь…

— Не обращай внимания, дружище! Это у меня нервное.

— Короче, сколотил я кое-какой капиталец и начал прикидывать, куда бы его понадежнее вложить. На ларьках-то нынче особо не подымешься, а на зарубежных счетах держать оно, конечно, надежно. Вот только — скуШно. Потому как ни ума, ни куражу… Ну прикупил я по случаю универсамчик. Еще кое-что, так, по мелочи. Но все равно — чую, не то! Не то пальто!.. Как вдруг в какой-то момент услышал самый натуральный трубный глас!

— О как?! — не удержавшись, хмыкнул Петрухин.

— Нет, ну не в религиозном смысле или каком мистическом, а в сугубо материальном… Да ты меня не торопи, сейчас объясню. Ты же сам сказал: давай с самого начала. Вот я и начинаю с са-а-мо-го начала. Я, как тебе может быть известно, не питерский.

— Из Череповца, кажется?

— Ну у тебя и память! — восхитился Брюнет. — Да, именно так. Я из славного города Череповца. Хотя ничего славного в нем, конечно, нет. Как был дырой, так и остался. Но я-то в нем родился и вырос. Родина! Хрен ей между… Однако без Череповца нам никак не обойтись — все сегодняшние завязки оттуда. В общем, так: лет пять назад вышел на меня землячок один мой, Игорь Строгов. Он к криминалу никаким краем не шьется, офицер морской. Вышел он ко мне с хорошим предложением: есть у нас в Череповце один заводик. Который, как в перестройку слег, так с тех пор и лежал себе — не в реанимации, но в глубокой коме. И все это время его потихонечку разворовывают все кому не лень. А у Игорька Строгова там кое-какие кореша оказались из заводских бугров. Все — бля! — коммунисты с девятьсот пятого года… в смысле скоммуниздить чего с родного завода со всей душой. И вот пришел ко мне Игорек: мол, есть дело на лимон. Толстенький, зелененький, с поросячьим хвостиком…

— То бишь трубы твои — они, выражаясь высокопарно, родом из детства?

— Да, Борисыч, верно угадал! Трубы. Трубы из нержавейки в неограниченных почти что количествах из заводских запасов. Единственное, что еще утащить не успели, потому как не вполне понимали: куда это дело дальше девать?

— А ты, значится, сообразил?

— А я сообразил! — не без гордости подтвердил Брюнет. — В общем, тебе, Борисыч, как на духу: пару лет — тупо воровали. Вагонами. Начальству заводскому бабки возили сперва в трусах пачками, потом — чемоданами. Для этого дела привлекли нашего волгодонского мальчишечку. Погоняло — Нокаут. Он такой был — приблатненный по жизни. Я его с детства знал, покойничка-то… Отсидел он по молодости за хулиганку. Без царя в голове. Но для тёрок-разборок в самый раз. Резкий парень был Леша Тищенко. Нокаут. Так втроем и работали. Нокаут на подхвате.

— «Нокаут на подхвате». Звучит-то как! Песня!

— Ага. На три блатных аккорда… Вот. Ну а дальше времена потихонечку переменились. Промышленность в стране мало-мало зашевелилась. И тогда понял я — всё, хорош уже мелочь по карманам тырить, надо ж и в гору расти… В общем, отжал я тогда себе этот заводик, вместе с оставшимися невеликими потрохами, и организовал «Магистраль». Игорек — хрен ему между! — тоже вошел в учредителЯ. А вот Нокаут — нет. Он и пришел в наше дело позже, да и, сказать по правде, толку-то с него немного. У него ведь за плечами лишь восемь классов средней школы, ПТУ (или как там они теперь обзываются?), три года зоны и два кулака.

— Согласен. В большом бизнесе пэтэушнику делать нечего.

— Вот-вот… Ну, в общем, пошли у нас контракты с заводами-производителями, поставки, договора. Все как у взрослых. Но при этом Лешеньку мы все равно не обижали. Оклад он имел как президент нормального банка.

— Это ж сколько будет? У нормального-то? — поинтересовался Петрухин. — Если не секрет, конечно?

— Пять тысяч зелени. Плюс бонусы, премии.

— Однако! Шоб я так жил!

— Во-во. Вот только Лешенька, падла такая, считал по-другому. И пошли у них с Игорем заморочки — обиды какие-то, выяснения отношений. Я, сказать по правде, не придавал значения… если бы знал, чем кончится! А кончилось, Борисыч, стрельбой и трупом в помещении офиса…

* * *

Пока Брюнет живописал Петрухину историю из разряда «кровавое убийство в зарослях укропа», всего в километре от офиса «Магистрали» на свободу, хотя и с не вполне чистой совестью, выходил один из ключевых персонажей этой драмы.

Дмитрий неспроста шутканул о судьбоносной близости штаб-квартиры Голубкова к адресу «Арсенальная набережная, 7». Любой петербуржец, да и многие гости города в курсе, что по этому адресу располагается печально знаменитый комплекс зданий СИЗО 45/1. В обиходе — тюрьма «Кресты». Вот именно из ее сторожки-проходной вышагнул отпущенный на подписку о невыезде вице-президент ОАО «Магистраль — Северо-Запад» Строгов в сопровождении шустрого адвоката Штурма. Профессиональными стараниями которого, собственно, сия подписка и была обеспечена. (Впрочем, одним профессионализмом в нашей стране сыт не будешь. Так что до кучи к «стараниям» через Александра Моисеевича была заслана энная сумма денежных знаков. Куда заслана? Куда надо! Мы «рыбных мест» не выдаем.)

Десять суток в «Крестах» — это, прямо скажем, хорошего мало. Особенно для благополучного бизнесмена, привыкшего к весьма высоким жизненным стандартам. Тем приятнее было оставлять их строго за спиной. Осунувшийся, бледный, с недельной щетиной Строгов, казалось, до сих пор не мог поверить свалившемуся на него счастью. Раньше он и помыслить не мог, что настоящее счастье, оказывается, заключается всего лишь в том, чтобы стоять на набережной Невы, полной ноздрей вдыхать балтийский бриз и блаженно щуриться на весеннее солнышко. Одним словом — прав, тысячу раз был прав классик отечественной литературы Константин Паустовский, когда написал «как мало, в конце концов, нужно человеку для счастья»![1]

— …Пойдемте, Игорь Васильевич. — Адвокат нетерпеливо потянул клиента за рукав. — Принимать солнечные ванны будете позже, когда с делами нашими скорбными разберемся. А сейчас едем — нужно продумать дальнейшую стратегию вашей защиты.

— Погодите, а как же?.. — Строгов недоуменно покрутил головой по сторонам и тоном капризного ребенка протянул: — Александр Моисеевич! Но ведь я же вас просил, чтобы вы предупредили Ольгу! Вы мне обещали!

— О, боги! Неужели десять суток воздержания для вас настолько невыносимый срок?.. Вон она, ваша Ольга Викторовна, в машине дожидается.

Вице-президент серьезной компании сфокусировался в направлении, обозначенном адвокатом, расплылся в довольной улыбке и, абсолютно несерьезно, даже как-то неприлично взвизгнув «Котёнок!», кинулся навстречу расфуфыренной девице, как раз выбирающейся из припаркованной неподалеку иномарки. Издав ответный животный визг, Котёнок рванул на сближение и через пару секунд воротником повис на шее экс-узника, изголодавшиеся руки которого мгновенно сомкнулись на том месте, где у животных обычно начинается хвост…

М-да! Пожалуй, даже жены декабристов в подобных ситуациях вели бы себя много сдержанней.

— …Господи! За что мне это? — ворчливо пробормотал Штурм, косясь на слившуюся в любовном засосе парочку. — Посмотри, на каких конченых кретинов мне приходится растрачивать свое здоровье, свои таланты и множить свои грехи! И ради чего? Ради каких-то несчастных денежных знаков?.. Кстати! Надо будет добавить в статью расходов и эту его бабу. В конце концов, я подряжался в адвокаты, но не в таксисты…

* * *

— …Да, Витя, история, прямо скажем, с душком-с, — согласился Петрухин, резюмируя поведанное Брюнетом и наливая себе очередной стакан минералки.

— Какое там с душком? Да от нее за километр воняет! Ну чего, возьмешься, Борисыч?

— Значит, говоришь, дружка твоего… который Строгов… собираются на подписку выпускать?

— Адвокат уверял, что сегодня. Если, конечно, каких форс-мажоров в последний момент не возникнет.

— Не возникнет. Не переживай: пойдет твой вице-друг свидетелем.

— Думаешь?

— Уверен. Если, конечно, не расколят. Но я бы на его месте не раскололся.

— Значит — свидетель?

— Понятное дело… Ну так а от меня чего ты хочешь, Брюнет?

Виктор Альбертович вышел из-за стола, принялся возбужденно ходить по кабинету. Ковролин скрадывал звук шагов.

— Чего хочу?!.. Чего хочу? Правды я хочу. Меня же менты прессуют, меня в газетах полощут. У меня контракты под угрозой срывов. У меня была назначена встреча с губернатором — хрен! Отменили… ты понимаешь?

— Понял.

— Ну так возьмешься?

— Возьмусь. Считай, меня тоже позвал трубный глас.

Последние слова Петрухин произнес безо всякой иронии или, упаси боже, пафоса. Его и в самом деле поманил глас — но не коммерческий, как в свое время у Брюнета, а — ментовский. Довольно трудно объяснить, что это такое. Пожалуй, в чем-то сродни инстинкту охотничьей собаки.

— Что от меня потребуется? — тотчас поинтересовался Брюнет, привыкший решать вопросы делово и конкретно.

— На первом этапе немного: всю какая есть информацию по Нокауту, Игорю Строгову и охраннику… Как бишь его?

— Черный. Такая вот забавная фамилия. Офицер. К слову, у нас в офисе основной костяк охраны — флотские офицеры. Это мы по связям Игоря вербовали. Люди с высшим образованием, без хамства, без понтов. Хотя бы могут нормально пообщаться с посетителями…

— Толково придумано. Значит, запишешь мне координаты этого Черного. Далее — деньги на оперрасходы, на мобильную связь. Транспорт. Ну и… И — напарник. Одному это дело лопатить нереально.

Брюнет повеселел и снова упал в кресло, громко хрустнув итальянской кожей:

— С информацией просто: получишь все — от личных дел до общих сплетен. Хрен им между! С деньгами еще проще. Сколько потребно?

Сколько было Петрухину потребно, по правде сказать, он и сам не знал. А потому ляпнул наугад:

— Тысяч пять.

Брюнет покачал головой и достал бумажник. На столешницу легли десять пятисотенных зеленых бумажек. С напускным, хотя это было и непросто, равнодушием («Э-эх, кабы в уголовном розыске так легко давали деньги на оперрасходы!») Дмитрий сгреб купюры, сунул их в карман.

— Теперь, что касается транспорта… — Виктор Альбертович задумался. Впрочем, ненадолго: — А давай-ка ты строговского «опеля» забирай: хочешь, вместе с водителем, не хошь — бери пустую… Правда, сегодня я его в область отправил, но с завтрашнего утра, считай, он в полном твоем распоряжении… А вот что касается напарника — это ты, Борисыч, сам решай. Тут я тебе не советчик…

* * *

Спустя примерно час Петрухин вышел из офиса «Магистрали» с деньгами на кармане и с увесистой пластиковой папкой под мышкой…

Оставалось найти партнера.

И Дмитрий уже знал, где станет его искать…

ГЛАВА ВТОРАЯ

Где-то на севере еще оставалась светлая полоска, а с юго-запада на город уже тянуло низкие, косматые, как брови легендарного генсека, тучи. Потихонечку начинался дождь. И хотя плохая погода для бомбежки — самое то, Леонид решил, что на сегодня, пожалуй что, и хватит. Все равно всех денег не заработаешь, а он и без того отмантулил за баранкой без малого шесть часов. Опять же — жутко разболелись спина и шея. Не то что к непогоде, а скорее всего просто с непривычки: ведь к тому моменту, пока следователь Купцов не получил прокурорский пинок под зад и с треском не вылетел из органов, он не так уж и много времени проводил за рулем. Как-то всё больше на казенном транспорте перемещался. Ну а теперь вот, что называется, жизнь заставила.

Заложив полукруг на площади Стачек, Купцов вывернул на Старо-Петергофский проспект и через несколько минут нырнул в знакомую до каждой выщерблинки на кирпиче арку, зачалившись во дворе-колодце. В этом, на первый взгляд мрачном, без единого деревца, дворе прошли детство, юность и «университеты» Купцова. И, судя по отсутствию в обозримом будущем каких-либо «судьбообразующих» перспектив, здесь же грозили нагнать-настичь его зрелость, старость и прощальный вынос ногами вперед.

Ну да не будем о грустном!..

…На лавочке возле купцовского подъезда, нахохлившись как простуженный воробей, сидел какой-то мужик и тянул из баночки пиво. Его можно было принять за классического алкаша, коих в этих, некогда рабочих, кварталах Нарвской заставы всегда подвизалось немерено и которых Купцов время от времени шугал со двора. Не по злобе, а исключительно в санитарно-профилактических целях — чтоб не ссали по парадным. Вот только у ног мужика стоял пузатый, до отказа набитый продуктами пакет из не самого дешевого сетевого магазина. Так что в итоге Леонид решил, что товарищ сей явно заявился к кому-то в гости, да вот только хозяев дома не застал.

К слову, так оно и вышло. В смысле действительно «явился» и «не застал». Но не «кого-нибудь», а персонально Купцова.

— Здоро́во! — со скамейки навстречу поднялся… Петрухин. — Как отбомбился, майор? Жертвы, разрушения есть? Честно говоря, задубел тут, тебя дожидаючись.

— Оп-па! Ну здорово, капитан… Каким ветром?

— Холодным, Лёня. Да еще и с дождем. Трубка у тебя отключена, в хату — суровая сестрица не пущает… Вот, приходится, как последнему лоху, на лавочке отсвечивать.

— Ах да, вы же не знакомы! А Ирка у меня барышня бдительная. Сам воспитывал, — улыбнулся Купцов и машинально осмотрелся. — А где ты свою «ласточку» оставил? Я к тому, что хотя бы в машине дожидался.

— А «ласточка моя», Лёня, с весной улетела, — помрачнел лицом Петрухин. — Только не в сени, а строго в противоположную сторону. И не одна, а с лапочкой внутри.

— Не понял? Это ты про Натаху, что ли?

— Про нее.

— Вы чего, поссорились?

— Все хужее, друг мой Горацишвили. Все гораздо хужее.

— Да ну?! Не может быть!

— Ага… Он долго думал «быть не может», пока в говно не ткнули рожей!.. Вишь как: раньше барышень кавалеры на тройках похищали. А теперь барышни деловые стали — сами за вожжи берутся. И — к кавалеру. С лихим посвистом… Впрочем, не все так плохо. Тоскливее было бы остаться при машине, но без крыши над головой.

— Да-а… Дела-а… — посочувствовал Купцов. — Ладно, пошли, что ли, греться? Хотя… Надо бы, наверное, сначала в магазинчик заскочить. За сугревом.

Петрухин глянул на старого приятеля с оттенком снисходительного превосходства:

— Спокуха, майор! Экс-уголовный розыск всегда готов дружески протянуть свою волосатую лапу экс-следствию. Держи! — Он протянул Купцову тот самый пакет, в который Леонид, не удержавшись, тут же заглянул.

— Однако! Широко живешь, Димитрий Борисыч! Никак умудрился к сытной денежной титечке присосаться?

— Не без того. К слову, ежели будешь вести себя хорошо и станешь во всем слушаться дядю Диму, может, и тебе кусманчик обломится.

— Тогда чего ж мы тут — мокнем, время теряем?! Двинули! — Леонид приложил магнитный ключ к панели домофона, и дверь подъезда отчаянно заверещала. — Знаешь, Димон, с тобой я готов вписаться в любую делюгу. За исключением, разумеется, мокрухи… Хотя… Если в качестве объекта ты предложишь мне судью Устьянцеву — тут вполне возможны варианты… А вообще — чертовски рад тебя видеть, старина!..

* * *

…Полтора часа спустя на маленькой, вытянутой более вверх, чем вширь (старый фонд! Потолки — о-го-го!), насквозь прокуренной кухне Купцов взялся за кольцо под абажуром лампы и опустил ее пониже. Усеченный конус света захватил в яркий круг стол, а остальное пространство скрылось в тени. И кухня сразу стала как будто уютней. В центре стола, хаотично заставленного пивными банками и тарелками с закусочной снедью, лежал лист бумаги, наискось рассеченный шариковой ручкой… Просто и выразительно, в духе раннего Кандинского.

Чутка захмелевший Купцов вытер салфеткой жирные от скумбрии холодного копчения пальцы, снова взял ручку, начертил неровный квадрат, окрестив его «Магистралью», и размашисто разбросал по углам надписи: «охранник», «Тищенко», «Строгов», «X». При этом фамилии Тищенко и Строгова расположились напротив друг друга — по диагонали…

— …резюмируем: твой старый знакомый Витя Голубков, он же Брюнет, сумел организовать серьезную фирму. У истоков которой с ним стояли два его земляка — Игорь Строгов, в прошлом морской офицер, и Алексей Тищенко — пэтэушник с криминальной подкладкой и говорящим прозвищем Нокаут. Начинали, как водится, с элементарного воровства…

— Сейчас, со слов Брюнета, работают легально, добросовестно и даже платят налоги, — уточнил Петрухин, памятуя о былой щепетильности приятеля и его нетерпимости к «врагам трудового народа».

— Ты смотри какие порядочные ребята! — ухмыльнулся на эту ремарку Леонид. — Далее… Между Строговым и Нокаутом наметился конфликт. Якобы они не поделили старенький казенный микроавтобус: тот принадлежал фирме, и Нокаут хотел его выкупить, а Строгов был против.

— Если точнее, они разошлись в оценке этого хлама.

— Да-да, я помню. В воскресенье, 24 апреля, они встретились в офисе. Причем Строгов, похоже, побаивался этой стрелки, а потому привел с собой человечка, которого мы обозначили как Икс. Спустя всего минуту прозвучал выстрел.

— По версии Строгова, Тищенко повел себя агрессивно, достал помповое ружье. Мистер Икс это ружье вырвал и в процессе борьбы застрелил завхоза.

— Почему завхоза? — удивился Купцов. — Ты же говорил, что Тищенко — замдиректора?

— Он, конечно, был оформлен замом. Вот только какой из него, на хрен, заместитель генерального, с пэтэушным-то образованием?

— А, понял… Хорошо, едем дальше. Вскоре прозвучал второй выстрел… Сразу после него Строгов и Икс, прихватив охранника с собой, покинули офис, в котором остался только одинокий тепленький трупик завхоза. Примерно сутки Строгов отсутствовал, дома не ночевал, на звонки не отвечал — мобильник его был выключен. Потом он явился в милицию, наврал с три короба, был задержан на десять суток и сегодня отпущен на подписку. Так?

— Поздравляю вас, господин бывший следователь, — прекрасное резюме! Ну и что ты обо всем этом думаешь?

— Полная фигня! — оттопырив нижнюю, в пивной пене губу, констатировал Купцов.

— Глыбкая оценка! У вас, у юриста с университетским образованием, формулировки как всегда отточены и безукоризненны.

— На том стоим!.. А что этот Икс? Откуда он взялся? И куда потом делся?.. Что мы вообще о нем знаем?

— Да, собственно, ничего. Пока для нас он: просто прохожий — обшит кожей.

— Обратно чушь! — недовольно затряс головой Леонид. — Во-первых, я верю, что был какой-то конфликт. Но не из-за пяти же сотен! Во-вторых, на стрелку не берут случайного человека. В-третьих, так в принципе не делают. Если намечается серьезная стрелка, то никак не в офисе: труп, охранник-свидетель… куда их девать? Что, в конце концов, означает второй выстрел? Добивали раненого?

— Да чего там добивать? Когда оба выстрела аккурат в голову?.. Но ты, разумеется, прав: так не делают. Совершенно очевидно, что стрелку забили мирную. Никто не собирался стрелять… Но что-то произошло. Что-то такое, что враз все переменило. И обычная стрелка обернулась убийством. Вот нам и нужно выяснить: что же произошло в то злополучное воскресенье. Ну как, партнер, осилим?

— Давай попробуем! Если честно, радует, что круг участников энтой драмы относительно невелик. Временно откладывая в сторону Икса, о котором мы пока ничегошеньки не знаем, по сути остаются только Строгов и охранник. С кого думаешь начать?

— Думаю, охранника мы тоже можем отложить в сторону. Причем в другую. Не к Иксу.

— Почему?

— Потому что сегодня, прямиком из офиса Брюнета, я подорвался в адрес к охраннику. Благо у того был выходной.

— И что охранник?

— Оказался вполне себе нормальным мужиком. И самое главное, похоже, действительно не при делах.

Купцов обновил бокал, пригубил и с интересом уставился на приятеля:

— Обоснуй!

Флешбэк

…В вестибюле общежития было прохладно и темновато. Смуглый мальчик лет десяти нарезал круги на велосипеде, на подоконнике сидел хмурый кавказец. Завидев Петрухина, он поспешно опустил ноги и глаза в пол, сказал:

— Здрасте.

— Выпустили? — спросил Петрухин, глядя мимо, в пыльное окно.

— По справедливости… да, начальник?

— По справедливости тебя кастрировать надо, Русланчик.

— Не, начальник, нельзя кастрировать. Нет такого закона, да?

— Ничего. Скоро будет. Президент пообещал.

— Кому? — заметно напрягся кавказец.

— Мне лично, — буркнул Петрухин и прошел дальше.

Кавказец за его спиной сделал неприличный жест…

В лифте, сплошь покрытом похабщиной и изображениями поганок, Дмитрий поднялся на шестой этаж. Здесь в обе стороны уходил коридор — бесконечный, с потолком в желтоватых лохмотьях водоэмульсионки, с грязным, заворачивающимся линолеумом на полу и бесконечным рядом разномастных дверей…

…Одетый в спортивные брюки и клетчатую трикотажную сорочку флотский офицер по фамилии Черный смотрелся моложе своих сорока трех лет. Явно накрученный по телефону Брюнетом, он встретил Петрухина одновременно и смущенно, и настороженно.

— Проходите, пожалуйста. Разуваться не нужно… Присаживайтесь. Кофейку?

— Нет, спасибо, — отказался Петрухин, приглядываясь и изучая обстановку.

Не секрет, что менты, если, конечно, дело заслуживает внимания, предпочитают посмотреть на клиента в домашней обстановке. Можно, конечно, выдернуть человека повесткой. Так оно и проще, и ездить никуда не надо. Но встреча «на поле соперника» дает гораздо больше информации и более располагает к контакту.

— Владимир Петрович! Я уже говорил вам по телефону, но считаю нужным повторить: мы с вами конфиденциально общаемся, — подсаживаясь к столу, напомнил Петрухин. — Без протоколов и прочей ерундистики. Все, что вы скажете, останется между нами. Это я вам гарантирую и, соответственно, рассчитываю на откровенность.

— Да-да, разумеется, — вздохнул Черный. — Так с чего мне начать?

— Как давно вы работаете в «Магистрали»?

— С первого февраля прошлого года… Понимаю, есть в этом некий нонсенс: морской офицер, и вдруг — охранник. Но такова реальность. На то вспомоществование, которое платит мне родное государство, прожить, извините…

— Я, Владимир Петрович, сам бывший офицер, — перебил Петрухин. — Так что отлично вас понимаю. И то, что вы сейчас назвали нонсенсом, лично я называю гораздо более грубым словом — «блядство». Большое государственное блядство.

Кап-два улыбнулся. Некоторое напряжение первой минуты знакомства, похоже, прошло.

— Согласен, Дмитрий Борисыч. Грубо, конечно, но в целом верно.

— Ну да вернемся к «Магистрали». Как вас туда занесло?

— Через контакты по службе. Там же замом Игорь Васильевич Строгов трудится. А он из наших — тоже флотский. В охране «Магистрали» таких как я еще несколько человек — крутимся, подменяем друг друга…

— Понятно. Ну что ж, расскажите, Владимир Петрович, про тот день. Хорошо его помните?

В строгом соответствии со своей фамилией кап-два почернел:

— Да его хрен забудешь… В общем, смена у нас начинается в 10.00… По выходным в офисе, как правило, никого нет, самая спокойная вахта… А тут около одиннадцати вдруг заявился Тищенко… Он такой, знаете ли, очень неприятный человек… хм… был. Грубый, приблатненный. Нехорошо, конечно, так про покойника-то, но из песни слова не выкинешь… Он пришел и сразу прошел к себе.

— Тищенко не показался вам взволнованным или, там, странным?

— Да нет. Как всегда… Я и видел-то его всего несколько секунд. Сказал ему: «Добрый день». Он что-то буркнул в ответ и — прошел к себе. А спустя буквально пару минут появился Игорь Васильевич и некий мужчина с ним. Молодой, лет двадцати пяти… в длинном черном пальто и вязаной шапочке, в серо-красных кроссовках.

— Вы хорошо его запомнили? Сможете опознать?

— Думаю, смогу. У меня память на лица крепкая. Я ведь на крейсерах служил, а там экипажи огромные. Как матросиков различать? Все в форме, все одинаковые — только в лицо… Запомнил я этого убивца. Да и вообще — трудно его не запомнить.

— Что? — встрепенулся Петрухин. — Приметы какие-то?

— Да нет, без каких-то особых примет. Нормальные, правильные черты лица… Но вот характер! Характер у мужика несомненно присутствует.

— А как вы это определили?

Черный задумался, потом сказал:

— Трудно объяснить… Но я убежден, что прав. Хребет у него крепкий. Я всю жизнь с людьми работаю, научился понимать кто есть кто. Знаете как бывает? Приходит на корабль молодежь, и сразу видно, кого замордуют и шестеркой сделают, а кого нет. Так что глаз у меня наметанный.

— Хорошо, — кивнул Петрухин. — А что дальше?

— Дальше? Они вошли. Игорь Васильевич поздоровался, а тот — второй — нет… И они прошли к кабинету Тищенко. Я вообще-то обязан всех посетителей фиксировать в журнале, но поскольку этот убивец пришел с самим Строговым, то…

— Понятно. Дальше?

Черный поднялся, прошел на кухню, принес пепельницу, пачку сигарет, закурил и, неожиданно сменив тему, заговорил о наболевшем:

— Раньше-то я в коридор выходил, чтобы не травить жену с дочкой, а теперь там от «понаехавших» не протолкнуться. Героином торгуют почти в открытую… И противно, и сделать ничего нельзя. За жену с дочкой страшно…

— И давно вы здесь обитаете?

— Да как в 2007-м в Питер из Мурма́на перевели, вот с тех пор и…

— Понятно. А всякие там жилищные сертификаты для военнослужащих?

— Я вас умоляю! — скривился Черный. — На эти так называемые сертификаты лично я могу себе позволить максимум «однушку» где-нибудь в Сусумане.

— А где это?

— Понятия не имею, — улыбнулся кап-два. — Ладно, извините, что-то меня не в ту степь… на чем мы остановились?

— Они прошли в кабинет Тищенко, — напомнил Петрухин.

— Ну да. Они прошли к Тищенко, и через какое-то, очень короткое время — выстрел. И я сразу понял, что произошло.

— А как вы это поняли?

— Не знаю как, но понял. Вот как-то мгновенно осознал, что это не хлопушка, не петарда, а именно выстрел, и именно в человека. Я не знал, кто стрелял, из чего стрелял, но понял сразу, что произошло убийство.

— А звуки? Ссорились они перед выстрелом? Ругались?

— Что-то такое было — громкий голос, шум… А потом — выстрел — и тишина. Затем — другой… Выходят. Первым — Строгов. Второй сзади, сбоку. В руке — ружье… короткое, без приклада…

Черный говорил, а сам смотрел вдаль. Как будто всматривался в глубину коридора, откуда приближался человек с ружьем в руке… убийца, у которого крепкий хребет. День был нерабочий, в коридоре горело только дежурное освещение, из полумрака приближался убийца. Сквозняком тянуло кислый запах пороха.

— Я тогда подумал, что сейчас и меня тоже убьют… Они подошли… стоят… молчат… Потом Игорь Васильевич говорит: поедешь с нами. Он был очень бледный. Вот как будто вообще ни кровинки в лице. Десять минут назад вошел нормальный человек, с улыбкой. А стал — как покойник… Поедешь с нами, говорит. Поехали… У Строгова — джип, «опель-фронтера». С водителем. Мы сели, поехали. Я сзади сидел, рядом с этим… Господи, думаю, куда едем? Зачем? И сам себя ругаю, что даже не догадался в журнале запись сделать: Строгов, мол, был…

Черный вдавил сигарету в пепельницу. Вынужденно, через силу улыбнулся.

— В общем, честно скажу: никогда в жизни так не боялся… Едем, а я даже не смотрю, куда едем… На Петроградской оказались, притормозили… Строгов говорит: мол, забудь все, что видел и слышал, и ступай обратно. Пивка по дороге дерни. Можешь и водочки стакан зацепить… А вернешься в офис — звони в полицию. Скажешь, что выходил пива попить, а когда вернулся — нашел в кабинете труп. Понял? Я говорю: понял.

— А тот, второй, говорил что-то?

— Нет. Сидел всю дорогу молча, держал свой обрез между колен… Кажется, жевал резинку.

— А водитель?

— А ему вообще до лампочки. Он ж не в курса́х был — что там да как… Короче, я все сделал, как велел Строгов. Пришел в офис. Вызвал полицию. На удивление быстро приехали… Я им рассказал всё, как Игорь Васильевич научил. А они в ответ: ты что — дурак? Или нас за дураков держишь? Дескать, твое счастье, что ты человек в возрасте, да еще и капитан второго ранга. Иначе мы бы тебя носом в развороченный затылок Тищенко сунули… А вы тот затылок видели?..

Трупа Петрухин, разумеется, не видел. Но очень хорошо представлял, как выглядит голова человека после выстрела из обреза с близкого расстояния…

* * *

— …Ф-фу!!! Накурили-то! Впору топор вешать! Неужели нельзя хотя бы раз в полчаса проветривать?!

Бесцеремонно вклинившись в процесс мужицкого мозгового штурма, на кухню, на правах хозяйки дома, заглянула младшая сестра Купцова — Ирина.

То была высокая, миловидная барышня, с не по годам развитой фигурой и несовременной, но совершенно очаровательной, цвета воронова крыла, косой, небрежно перекинутой через плечо. Эдакая селянка — кровь с молоком! — невесть как очутившаяся в урбанистических унисекс-джунглях. На руках Ирина держала глакодшерстную рыжую кошку. Выражение морды которой свидетельствовало о глубоком неудовольствии вечерним визитом незнакомца, беспардонно оккупировавшего ее законную территорию.

— Мы проветривали! Буквально десять минут назад! — принялся смешно оправдываться Купцов. В делах бытовых и житейских своей деловой и дюже бойкой сестренки он, похоже, откровенно побаивался. Хотя по возрасту вполне мог годиться Ирине в отцы. В те, которые «по раннему залёту». — Вот честное слово! Правда, Дим?

— Истинно так! — улыбаясь, подтвердил Петрухин.

— Ну не знаю, как вы тут проветривали, — проворчала сестрица, — если вон Муську от дыма уже просто тошнит.

— Она сама виновата. Не фига ей тут под дверью тереться, мужские разговоры подслушивать.

— Ничего она и не подслушивает. Она есть хочет, а войти на кухню боится.

— Лёнька, у тебя скотина не кормлена, а ты молчишь! Ладно, сейчас уладим. — Петрухин подхватил с тарелку жирный кусочек скумбрии и метко зашвырнул его в кошачью миску. — Гуляй, Маня!

Животина стремительно соскочила с хозяйских рук и пулей метнулась за деликатесом. Однако Ирина оказалась еще проворнее и перехватила кусок перед самым кошкиным носом. После чего строго зыркнула на Петрухина:

— Дмитрий Борисович! Да вы что?! Она ведь у нас только сухой корм ест. У нее на рыбу аллергия.

— У кошек аллергия на рыбу! Куда катится этот мир?

— Вот и я о том же! — угоднически поддакнул Купцов. — Совсем избаловала животное.

Презрительно фыркнув, Ирина подошла к настенному шкафчику, достала оттуда пакет с вискасом, отмерила в мисочку невеликую горку «кошачьего сухофрукта» и поманила кошку в комнату:

— Пойдем отсюда, Мусенька. И не слушай, что говорят эти глупые дядьки. У них от пива их дурацкого соображение совсем в отключке.

— Сеструха у тебя, оказывается, совсем невеста, — проводил их взглядом Петрухин. — В каком классе-то уже?

— Одиннадцатый. Через месяц — выпускные.

— Охренеть!.. Кстати, о «соображениях»: так что ты обо всем этом думаешь?

— Думаю, ты прав, Димон: скотство оно и есть.

— В каком смысле?

— Вот встретишь на улице морского офицера: черная форма, золото… Во, думаешь — о-го-го! Крейсер, субмарины. Мощь и гордость державы! А держава загнала его в клоповник с наркоманами и плюнула на него. А он теперь каждый день думает: изнасилуют его жену и дочку или только ограбят?.. Тьфу!

— А-а-а, вот ты о чем!.. М-да, товарищ майор, ваши благородные эмоции, в принципе, понятны, но к нашему делу прямого отношения не имеют.

— Что же касается нашего дела — обратно согласен. Похоже, охранник к этой паскудной истории действительно отношения не имеет. Из чего следует, что начинать нужно со Строгова. Ибо все равно более не с кого.

— Снимаю шляпу, Леонид Николаевич — ты прирожденный аналитик. Именно господином заместителем директора завтра, во второй половине дня, мы с тобой и займемся.

— А почему во второй?

— Потому что с утра Игорь Васильевич впервые после рабочей командировки в «Кресты» выходит на работу. В связи с чем я попросил Брюнета морально подготовить клиента к нашему визиту, основательно закошмарив. Мы же тем временем окучим водителя Строгова.

— Это того, которому, по словам Черного, «было все до лампочки»?

— Его самого. Кстати, водитель сей отдан нам Брюнетом в полное и безоговорочное рабство. И мы, как новые хозяева, просто обязаны донести до своего холопа новые права и обязанности…

6 мая 2011 года, пт.

Земля в центре Питера — на вес золота, особенно в непосредственной близости к «панорамным» невских набережных. Так было при царе-батюшке, так осталось и при президенте-отчиме. По этой причине парковочка для машин сотрудников «Магистрали» была невелика и рассчитана всего на каких-то два десятка машин. Отсюда вполне предсказуемым стало возмущение водителя строговской «фронтеры», с утра обнаружившего на приколе перед офисом мало того что незнакомую, так еще и «абсолютно неприличную», по его мнению, синюю «девятку»…

…Водителя звали Николай Иванович Луканин. Лет сорока пяти, грузный, плотный, но при этом довольно подвижный, он являл собой классический тип профессионального «персонального» водилы. На дороге такие орлы, козыряя «козырными» номерами, любят катить в левом ряду и сигналить дальним светом: дескать, дорогу! Белый человек едет!

Луканин вылез из джипа, еще раз окинул презрительным взглядом «девятину» и собрался проследовать в офис…

— Николай Иваныч, — окликнул его Петрухин. — Здравствуйте… Меня зовут Дмитрий Борисович. Это про меня вам звонил Голубков.

— А… да-да… очень приятно. Виктор Альбертович мне сказал, что я… э-э-э-э-э… с сегодняшнего дня поступаю в ваше… хм… распоряжение.

— Угу. В наше. В мое и… вот, знакомьтесь… Леонида Николаевича…

— Здрасте. Я… э-э-э… Чем могу… помочь?

Водила беспокойно обшаривал глазами подошедших к нему Петрухина и Купцова и совершенно не был похож на человека, который хочет кому-либо помочь. По крайней мере безвозмездно. И уж тем более — двум голодранцам на гнилой «девятке». Но в данном случае он имел приказ босса и изо всех сил старался держаться любезно… В общем, приятели раскусили водилу сразу: шестерка. Но — козырная шестерка!

— Перед тем как начать распоряжаться, нам с коллегой потребно поговорить с вами о событиях двадцать четвертого апреля.

— А… э-э-э-э… А что… двадцать четвертого?

— Неужто забыл? — фальшиво изумился Петрухин. — Ты же убийц в тот день по городу катал?

— А… ну да, ну да… Просто время-то идет, столько всего, знаете, происходит. Голова кругом, извиняюсь.

— Да, конечно: Светлое Христово воскресенье, яйца-крашенки, троекратные лобызания. Опять же масса других событий в стране — где ж все упомнить? Особенно о каком-то заурядном убийстве в вашем офисе. Обычное дело — замдиректора отстрелили полголовы.

— А я — что? Я — ничего… Я в ментуре все рассказал. Вы у них спросите…

Луканин явно пытался включить дурака, и Петрухин резко сменил интонацию, дабы раз и навсегда «поставить холопа на место»:

— Значит, так, Коля-Ваня! Слушай меня внимательно! Я сейчас наберу номер Голубкова и растолкую ему, что ты гребешь нам мозги… И уже через пять минут после моего звонка тебя переведут на тот самый микроавтобус, из-за которого твой хозяин поссорился с завхозом. Смекнул?

Сработало!

— А я ничего, — быстро ответил водила. — Спрашивайте.

— Вот, другое дело. Давай-ка по порядку. Строгов тебя загодя предупредил, что в воскресенье придется поработать?

— Да. Он позвонил в субботу вечером и сказал: заезжай в десять тридцать.

— Это вообще как — обычная практика, работать по выходным?

— Ну да. Работа у нас такая: полночь — за полночь… выходной — не выходной. Пассажиру нужно ехать — значит, все! Водки, поверите ли, выпить некогда…

— Понятно: не жизнь — а сплошные муки… Когда ты забирал Строгова из дома, он был один?

— Так точно.

— Он не показался взволнованным, нервным? В плохом настроении?

— Нет, все было нормально. Я подъехал, Игорь Васильевич вышел из дома, и мы поехали в офис.

— Мужчина в пальто и шапке подсел по дороге?

— Да.

— Где именно?

— На Васильевском.

— Точнее определись.

— На Малом проспекте.

— Поехали.

— Куда?

— Отвезешь нас на то место, где вы подобрали мужика в пальто. А по дороге продолжим наше приятное общение…

* * *

Дальнейший диалог-допрос продолжился уже в движении. Во время многочисленных музыкальных пауз, которые Луканин брал на обдумывание ответов на каверзные вопросы «знатоков», Петрухин поглядывал на мелькающий за окошком открыточный питерский пейзаж и невольно ловил себя на мысли, что из окна джипика мир всё ж таки выглядит несколько иначе, чем из ментовского «уазика». В глубине души экс-оперативник испытывал сейчас давно подзабытое чувство удовлетворения. ОТ СВОБОДЫ! От сознания того, что он, пожалуй, впервые в жизни едет делать то дело, которое умеет и хочет делать. И при этом полностью свободен от необходимости каждый свой шаг «закрывать» бумажкой, которые позже будет проверять очередной идиот проверяющий. К слову, примерно схожие чуйства испытывал в данный момент и экс-следак Купцов…

— … По дороге они о чем говорили?

— Ни о чем. Этот… который в пальто… сидел как истукан, жевал резинку.

— Описать его можете? — поинтересовался с заднего сиденья Леонид.

— Ну, это… строгий такой, с вас ростом. Да я его и не разглядывал. Зачем он мне? Голодранец какой-то…

— А что значит «строгий»? — уточнил Петрухин.

Луканин задумался, подбирая слова:

— Такому человека завалить — как два пальца обрызгать. Волчара!

— С чего вдруг такие далеко идущие выводы?

— Да уж видно. Я ведь в такси когда-то работал. А там — всякого насмотришься…

— Хорошо. Вы приехали в офис. Дальше?

— Они ушли, я сижу жду. Минут десять прошло — выходят. Третьим с ними наш охранник, Черный, — глаза как у окуня. А у мужика в руках ружье. Короткое. Типа обреза…

— А как сам-то шеф? Тоже «как у окуня»?

— Не помню… не скажу. Но белый был как мел, это точно… Ну я их отвез. Сначала Черного на Петроградке высадил, а потом этого. Который в пальто…

В конечном итоге рассказ водителя в целом совпал с рассказом Черного. Действительно отвезли моряка на Петроградскую, к метро. Там проинструктировали, велели идти в офис. Затем Строгов приказал и водителю выйти из машины. Николай Иванович вышел и минут десять терпеливо курил в сторонке, пока хозяин и убийца (а убийца ли?) беседовали в салоне. Потом они отвезли незнакомца на Васильевский.

— Куда именно? На Васильевском? — спросил Купцов.

— Да куда же? Где брали, туда и отвезли — на угол Малого и Четвертой линии.

— Там и расстались?

— Там.

— А как Строгов попрощался с неизвестным?

— Никак… Тот буркнул: здесь останови. И — вышел. Все.

— Дальше что? — продолжил перекрестный опрос Петрухин.

— Дальше? Отвез я Игоря Василича домой.

— О чем-нибудь говорили с шефом по дороге?

Луканин изобразил работу мысли. По недовольному лицу было видно, что севшая на хвост парочка ему определенно не нравится — не привык он к таким пассажирам. Ну да его мнением и симпатиями никто особо не интересовался! Брюнет накануне приказал: поступаешь в распоряжение Дмитрия Борисыча, и точка! А у Брюнета не забалуешь.

— Нет… не говорили… Игорь Васильевич сказал только, чтобы я об этой поездке вообще забыл. Там, мол, в офисе-то, вышла НЕПРИЯТНОСТЬ. Ты, говорит, Коля, забудь. Ты, мол, день дома провел, с семьей… О! Приехали! — встрепенулся Луканин, останавливаясь неподалеку от перекрестка. — Здесь мы его ждали.

— Нам нужно, Николай Иваныч, чтобы ты поставил машину точно так, как она стояла в тот день. В идеале метр в метр.

— Тогда… вперед маленько. Вон там, напротив рекламы с банками.

Коля-Ваня передвинул джип метров на шесть-семь вперед. Принципиального значения эти метры не имели, но Петрухину хотелось воссоздать картинку в предельной полноте. Разумеется, это было невозможно, но попытаться приблизиться к идеалу стоило попробовать. Кстати сказать, упомянутая Луканиным креативная, наводнившая город относительно недавно социальная «реклама с банками» у бывшего «му́сора» Петрухина неизменно вызывала улыбку: на большом, пять на три, постере были изображены накиданные рядом с урной смятые алюминиевые банки из-под напитков и прочие символизирующие людское свинство отходы. Крупная размашистая надпись под этим пейзажем жизнеутверждала, что, оказывается, «У МУСОРА ЕСТЬ ДОМ!».

— Итак, Николай Иваныч, в воскресенье, двадцать четвертого апреля, около десяти сорока пяти ты в компании своего шефа остановился здесь в ожидании неизвестного тебе человека. Долго ждали?

— Нет. Минуту-другую.

— Хорошо. Откуда он появился?

— Сзади подошел. Подошел и сел в правую заднюю дверь.

— Хорошо… Ты его издалека увидел?

— Да я не смотрел… зачем он мне?

— Ясно. А вот скажи: может быть, он на машине подъехал? Не было какого транспорта сзади? Легкового, грузового — все равно. Хоть на этой стороне улицы, хоть на противоположной?

Водила призадумался, вспоминая.

— Нет, — сказал он наконец. — Кажется, не было… У «опеля» боковой обзор хороший. Не зеркала — лопаты. Кажется, никого не было.

— Ладно, кури пока, — распорядился Петрухин. — А мы с Леонидом Николаевичем выйдем ненадолго, ножки разомнем.

Приятели выбрались из «опеля» и, не сговариваясь, двинулись назад. Туда, откуда пришел убийца с обрезом под полой плаща. Туда, куда он потом ушел…

* * *

Два часа спустя выезжавшие на рекогносцировку местности Петрухин и Купцов сидели в кабинета Брюнета. Официальное представление напарника работодателю прошло в деловой, дружеской обстановке («Рад. Весьма рад. Надеюсь, мы вместе хорошо поработаем. Для меня рекомендация Дмитрия Борисовича… хм… дорогого стоит») и завершилось дегустацией элитного французского коньяка.

После того как все контрактно-подрядные формальности были улажены, Брюнет выкрикнул по селектору секретаршу и затребовал доставить на очередное правилово счастливо освободившегося, хотя и невыездного теперь, вице-президента «Магистрали»…

…Господин Строгов, еще не отошедший от утренней выволочки, устроенной ему Брюнетом в соответствии с пожеланиями Петрухина, выглядел подавленным. А вот Виктор Альбертович, напротив, едва только компаньон пересек порог директорского кабинета — и оживился, и возбудился:

— Вот, господа, полюбуйтесь на красавца! Строгов. Игорь Василич. Мой заместитель и, можно сказать, соратник. Так душой за дело скорбит, что прямо мама Леля. Расстреливает нерадивых сотрудников не отходя от кассы.

— Виктор! — поморщился вице-президент.

— Что — Виктор? Я уже сорок лет Виктор! Но ни разу за сорок лет мне так в карман не гадили, Игорек! В моей биографии всякое было. Вон, Борисыч не даст соврать… Всякое было, но такой мажорчик еще не лабали. Партитуры такой в природе нет!

— Но я же не мог знать, что так получится! — как-то очень по-детски, разве что не шмыгая носом запричитал Строгов. — Я же не хотел, Витя!

— Это никого не гребет, Игорь! Вот это ты видел? — Голубков взял лист бумаги и брезгливо толкнул его по полированной столешнице. — Это факс из Хельсинки. От Московцева. Позавчера пришел. Когда ты в «Крестах» отдыхал… Пересравшиеся финны, дорожа, в отличие от тебя, деловой репутацией, подписали контракт не с нами, а с Харламычем!.. Ознакомься, пощелкай куркулятором и прикинь, на какую сумму мы пролетели. Из-за твоего «я не знал, что так получится»… А вот еще! — Следом за листком по столу прошуршала газета. — Прочти, будь ласка, про то, как «криминальное прошлое господина Голубкова явно не желает его отпускать».

— Но… но ведь это чистой воды недоразумение! Меня… меня же освободили! Все кончилось!

— Мудак! — сказал Брюнет почти ласково. — Конченый мудак! Все только начинается. Главбуха дергали в УБЭП. Меня вчера три часа парили в следственном. Знаешь, что сказали? Что будут меня долбить, пока я не сдам своего мокрушника. — Втянувший голову в плечи Строгов более не пытался возражать: просто смотрел в ковролин и обиженно пыхтел. — Все! Сейчас ты все расскажешь Дмитрию Борисычу и Леониду Николаичу.

— Зачем?!

— Затем! — рявкнул Голубков.

Несколько секунд партнеры по бизнесу глядели друг на друга. Потом Строгов отвел взгляд, вытащил из кармана пиджака блестящую упаковку таблеток, отделил одну и положил в рот.

— Я не могу сейчас. У меня… голова болит. Очень.

— Если у кого в этом кабинете по-настоящему и болит голова, так это у меня! Причем уже две недели кряду.

Виктор Альбертович сердито выбрался из-за стола, подтолкнул Строгова к диванчику, на котором сидели сыскари-наемники, а сам направился к выходу. — Всё! Я к налоговикам. Между прочим, Игорек, это тоже — твоими стараниями!..

Дверь за Брюнетом с грохотом захлопнулась, и Строгов настороженно уставился на незнакомых мужиков.

— Присаживайтесь, Игорь Васильевич, — по-хозяйски великодушно предложил Петрухин. — В ногах правды нет. А она сейчас — ой как потребуется.

— Я… я вас не вполне понимаю.

— Ничего страшного, объясним.

— Я буду разговаривать с вами только в присутствии адвоката! — скорее пискнул, нежели громыхнул, вице-президент.

— О как? К слову, а кто у нас адвокат?

— Александр Моисеевич Штурм.

— Ба! Старик-Штурмовик! Я ж его отлично знаю! — встрепенулся Купцов. — Редкий жучила! Редкий и жутко дорогой! Но профессионал — что есть, то есть.

— Душный вы человек, Игорь Васильевич, — проворчал Петрухин. — Адвоката!.. Глупости всё это, не потребен нам с вами никакой адвокат. Потому как мы с коллегой и сами — те еще жучилы… Да вы садитесь-садитесь… Вот хорошо… Начнем, пожалуй, с самого простого: где вы были в промежутке с полудня 24-го вплоть до момента добровольной сдачи в руки полиции? Зачищали следы-хвосты?

— Какие еще хвосты? Я… я был…

— Дома вас не было. Трубка была отключена… А может, вы намеренно ввели в заблуждение водителя и, отпустив его, воссоединились с подельником?

— Каким еще подельником? Никого я никуда не вводил… Я… я… Я был у одной женщины.

— Приятно слышать, что в среде топ-менеджеров сохранились мужчины с правильной ориентацией, — хмыкнул Купцов.

— Что за женщина? Телефон? Адрес? — тут же взял быка (вернее, корову) за рога Петрухин. Чем несказанно возмутил вспыхнувшего праведным гневом Строгова:

— Послушайте! Это, в конце концов, не ваше дело!

— Наше, голуба! Наше. У нас с вами, Игорь Васильевич, дело одно и общее. Пока вы не оказались причастны к убийству — да! То было ваше личное дело… Но теперь — все обстоятельства вашей жизни мы будем изучать под микроскопом. Ну?!

Поняв, что яростная гордость не проканала, Игорь Васильевич попытался нажать на педаль мужской солидарности:

— Поймите же! Как мужчины мужчину! Мне не хотелось бы… — Строгов осекся, поймав на себе суровый взгляд Петрухина, и… сдался. — Черт с вами! Ее зовут Ольга Викторовна. Телефон 909-43-54… Только… я вас умоляю… Она замужем.

— То есть вы хотите сказать, что звезды легли столь удачно, что именно в пресловутое кровавое воскресенье супруг Ольги Викторовны анекдотически убыл в командировку? Или вы всю ночь романтически прогуливались под полной луной?

— Мы провели эту ночь на Рихарда Зорге. Я… Я, видите ли, купил однокомнатную квартиру… специально, чтобы встречаться с ней.

— Не слабо! Широкий ты мужик, Игорь Васильевич!.. Да, а в какое время вашу пассию можно застать дома так, чтобы не встретиться с ее мужем?

— Днем. Она не работает. Давайте я ей позвоню, и вы сами убедитесь, что…

— Звонить ей не нужно. По крайней мере сейчас. Кстати, адресок вашего любовного гнездышка будьте любезны.

Строгов могильным голосом продиктовал, а Купцов старательно записал.

— Замечательно. Ключи от хаты будьте любезны.

Вице-президент «Магистрали» вытащил из кармана связку, снял с кольца два ключа, демонстративно швырнул на столешницу.

— Идиотство какое-то! Вы ведете себя хуже ментов!

Приятели обменялись лукавыми взглядами. Мол-де, интересно: это комплимент или как?

— Мы с Леонидом Васильевичем сейчас выйдем, пошепчемся. А пока мы отсутствуем, вот вам домашнее задание. Напрягите память и постарайтесь детально вспомнить, когда, где и при каких обстоятельствах вы познакомились с вашим злым гением. Кстати, как его звали?

— Саша, — вздрогнув, автоматически ответил Строгов. Тут же укорив себя за то, что на испуге выболтал настоящее, а не вымышленное имя.

— Прекрасно. Вот о Саше и поговорим. И учтите — отмазки на амнезию приниматься не будут!..

* * *

Оставив Игоря Васильевича готовиться к следующему уроку, партнеры покинули директорский кабинет, миновали приемную с Аллочкой, ее ногами и (у-ух!) выпуклостями и вышли на переменку в просторный холл. Обилием зелени и солнечного света тот напоминал более зимний сад, чем нежилое офисное пространство. До кучи к пышной растительности здесь, в просторном террариуме с песком, камнями и водоемом, нежились две крупные черепахи…

— …Интересно: Брюнет этих зверюг для эстетики держит или на суп откармливает? Для ВИП-гостей?

— Черепаха не зверюга. А пресмыкающееся, — педантично заметил Купцов.

— Пресмыкающееся кто?

— Без «кто». Просто.

— Да? Ну тады мы с тобой, по нынешнему своему статусу, недалеко от черепах ушли. Тоже просто пресмыкающиеся. Перед заказчиком, — хмыкнул Петрухин. — Ладно, скажи-ка мне лучше, мой юный натуралист, что ты думаешь о нашем вице, не побоюсь этого слова, преЗЕРденте?

— А что тут скажешь? Любопытно.

— Всегда поражался глыбкости твоих оценок, Леонид Николаич.

— Это правильно!.. Ты, Петрухин, молод еще. Опять же — я следователь. А ты кто? Тьфу, опер! Учись у мудрого сыскаря, мальчишка.

— И что обо всем этом думает наш мудрый пескарь?

— Сыскарь — а не пескарь! — думает: а не сам ли Строгов, часом, стрелял в Нокаута?

— Хлипковат, — с сомнением покачал головой Петрухин.

— Хлипковат. Но ведь молчит. А десять суток отбарабанил… Такие ребятишки, как правило, ломаются. А он свое гнет.

— Это его твой знакомец, адвокат-жучара, настропалил. Мол, гни, Игорек, свою линию — и ничего не будет. Без парня в пальто доказать что-либо крайне затруднительно…

— Может, и так.

— Ладно, ты продолжай прокачивать Игорька, а я, пожалуй, оседлаю нашего Колю-Ваню и поеду, познакомлюсь с Ольгой Викторовной, пока ейный муж с работы не вернулся. А потом проскочу в адрес на Зорге. Надо проверить: только ли для любовных свиданий квартирка использовалась? Ну как там и нашего Икса следы сыщутся?

— Вот так всегда: как к бабе, так… А Купцову вечно достаются всевозможные моральные уроды и конченые упыри.

— Ты же сам только что похвалялся премудростью! — усмехнулся Петрухин. — Вот и давай, тряхни серым веществом. Коли этого героя-любовника. Тем более, всякие там вице-президенты — это всяко ваш подследственный контингент. А мы, коты помойные, все больше по люмпена́м да уркаганам работаем.

— Угу. И по бабам.

— Вот сдалась тебе эта Ольга Викторовна! Может, она вообще того… страшная? И безмозглая, как… — Петрухин задумался, подбирая устрашающую аналогию. С ходу таковой не нашел, потому ограничился наболевшим: — …Как реформа МВД?

— У вице-президента, и вдруг страшная?

— А чего такого? Думаешь, среди этой публики мало всяких там сексуальных извращенцев?..

* * *

Пока партнеры вели свой дискурс о красоте и уродстве на фоне морских черепах, в директорском кабинете откровенно страдал и обильно потел Игорь Васильевич Строгов. Бесцеремонно выпытанное у него Петрухиным имя Саша безжалостно загрузило в вице-президентский мозг файлы неприятных воспоминаний о первой встрече с дерзким парнем.

Флешбэк

В тот вечер они с Ольгой возвращались с дачи. Стояли последние дни марта. Было оттепельно, свежо. Пахло весной, снег на полях лежал голубоватый в наступающих сумерках.

Сумерки густели, и ярко освещенная заправка вдали казалась маленьким уютным островком.

Одним словом — лепота!..

— …Котёнок! Надо заправиться. Да и отлить не мешало бы.

— И попить кофейку.

— И попить кофейку, — кивнул Строгов.

«Бээмвуха» вкатилась на берег острова. Игорь Васильевич вышел из машины, открыл бак и вставил пистолет в горловину. К запаху талого снега примешивался запах солярки. Это сочетание всегда его волновало, напоминало о лейтенантской молодости на Северном флоте. Негромко гудела колонка, еле слышно доносился из салона голос стремительно вошедшей в моду французской певички Zaz — «Котёнок» ее просто обожала.

Строгов невольно улыбнулся. Сейчас ему было безумно хорошо от наступившей вдруг весны, от волнующего запаха солярки, от Ольги… Он улыбнулся, на пару секунд ощутив себя молодым лейтенантом.

Игорь Васильевич вытащил пистолет, завернул горловину и пошел платить. Боковым зрением он увидел, как из машины, поеживаясь, выбралась Ольга. Чтобы не стоять на холоде, она направилась прямиком в павильон заправки, в одном крыле которого располагался магазинчик, а в другом — кафешка. Как же она сейчас была хороша! В своем стильном лисьем полушубке, который ей подарил Строгов. Мужу она сказала, что выиграла деньги в казино. Игорь Васильевич снова улыбнулся, вспомнив, что под полушубком у Котёнка лишь полупрозрачная, купленная в секс-шопе комбинация, чулки да ажур на резинках.

Строгов подошел к стойке и вытащил бумажник. В этот момент к соседней колонке подкатил пятисотый «мерин», из которого, гогоча, вывалились два амбалообразных, явно не обремененных интеллектом моральных урода в кожанках. Пока первый доставал что-то из багажника, второй, продолжая гоготать, припустил следом за Ольгой, откровенно пялясь на ее ноги.

Игорь Васильевич нахмурился. Давненько вращаясь в бизнес-класса эмпиреях, он, признаться, думал, что подобного рода персонажи окончательно и бесповоротно самоликвидировались как класс. А вот — поди ж ты! Оказалось, что не всех еще посадили да перестреляли. Остались-таки на местах отдельные интерактивные экспонаты.

Тем временем испуганная Ольга торопливо заскочила в кафе, а преследовавший ее «бычок» свернул в магазин. Строгов облегченно выдохнул, но уже в следующую секунду получил ощутимый тычок в спину, вследствие которого оказался оттерт от окошечка кассы.

— За мной будешь! — бухнул ему в затылок противный хриплый голос.

— В чем дело??! Между прочим, я подошел первым! — возмущенно обернулся Игорь Васильевич и уперся взглядом в «бычка № 2».

— Мы спешим, брателло, — пояснил тот, отмахнувшись от Строгова словно от назойливой мухи. Никуда он, ясное дело, не спешил, а преспокойно заплатил за бензин и следом за своим товарищем отправился шататься по магазину.

Вице-президент крупной промышленной корпорации почувствовал себя так, словно бы ему сейчас смачно харкнули в лицо. Игорь Васильевич был морально унижен и раздавлен. Его оттолкнули… оттолкнули как щенка! Отодвинули. Пихнули локтем. И кто? «Урод. Качок. Харя бритая! — бешено колотилось в кипящем и возмущенном строговском мозгу. — А ведь, между прочим, я — офицер! Да раньше за такие вещи на дуэль вызывали!..» Самое обидное, что умом Игорь Васильевич прекрасно понимал, что в подобной ситуации и сделать-то ничего нельзя. Ну не драться же в самом деле с этими быдляками? Глупо. Глупо, глупо… Вот ведь как: плюнули в морду и… — и ничего не сделаешь. Оставалось только утереться…

…И тут раздался крик. Женский крик. Через магазинное стекло Строгов увидел сначала перекошенное, испуганное лицо девушки на кассе, а затем мелькнувшую в воздухе ногу — профессионально выброшенную, бьющую в корпус давешнего обидчика. И вот уже «бычок № 2» летит спиной между стеллажами, падает, и на него начинают сыпаться какие-то товары с полок. «Браво!» — мысленно зааплодировал Игорь Васильевич автору удара, молодому парню лет двадцати пяти. Строгов еще не знал, что там, в магазине, произошло между этим двумя, но в любом случае симпатии его были, безусловно, на стороне «каратиста». А тот меж тем изящно разбирался с другим «качком». С этим мужик вообще не стал заморачиваться, а просто подхватил со стеллажа аккуратную, на финский манер, вязаночку дров для камина и швырнул ему аккурат в голову. В лицо. Вернее — в харю. Ни секунды не думал. Взял — и метнул! Дрова! В харю!.. «Ай, бравушки!»

Вот при таких экстремальных обстоятельствах Строгов впервые увидел Сашу Матвеева. Увидел и сразу понял: вот это — человек! Вот это — характер!..

…Минут через пять они с Ольгой сидели в кафешке и пили отвратительный эспрессо. Котёнок бросала на своего спутника призывные взгляды, игриво приоткрывая полушубок и демонстрируя телеса, однако снедаемый душевными терзаниями Игорь Васильевич на провокации не велся. На бывшего флотского офицера накатило порядком подзабытое чувство стыда. Умом он понимал, что не смог дать адекватного отпора негодяю не потому, что элементарно растерялся от непривычного неприкрытого хамства, а потому что ему было элементарно слабо́. И сейчас осознавать сей факт ему было дико неприятно.

Открылась дверь, и в кафешку вошел тот самый «каратист». Он заказал себе зеленый чай, огляделся, предсказуемо скользнул взглядом по Ольге, и та, к неудовольствию Игоря Васильевича, одарила его кокетливой улыбкой. Ощутив укол ревности, Строгов нахмурился было, но скоренько взял себя в руки и радушным жестом пригласил мужчину присоседиться к их столику. Продолжая пожирать глазами Ольгу, тот, столь же предсказуемо, приглашение принял.

— С вами все в порядке?

— Вполне.

— А те двое? — с легкой тревогой спросила Ольга.

«Каратист» беспечно отмахнулся:

— Охранник вызвал им «скорую». Думаю, амбулаторное лечение пойдет им только на пользу… Кстати, Саша.

— Игорь. А мою спутницу зовут Ольга.

— Очень приятно.

— А здорово вы разделали их, Саша, — с легкой завистью сказал Строгов.

— Да, ерунда. Не бойцы — смазка для штыка.

— Вы спортсмен?

— Был когда-то.

— А сейчас, извините, чем занимаетесь?

— Чем придется. Сейчас — фактически безработный. А до кучи — без пяти минут бомж.

— Ну на бомжа-то вы, допустим, не очень похожи, — улыбнулась Ольга, снова к вящему неудовольствию Строгова.

Однако уже в следующую секунду рациональное взяло в нем верх. Игорь Васильевич подумал, что при случае этот мужик может оказаться полезен, а потому поспешил уточнить:

— Так что, вы, Александр, совсем без работы?

— А вы, Игорь, можете что-то предложить?

— Э-э-э… Мммм. Не знаю… возможно. В любом случае, думаю, нам стоит обменяться координатами.

— Да у меня с питерскими координатами пока не очень. Вот, буквально сейчас жилье себе подыскиваю. — Он принял строговскую визитку, сунул ее в задний карман джинсов. — Но, в любом случае, благодарю. Как только обустроюсь, сразу позвоню…

* * *

— …Ну как, Игорь Васильевич, к домашнему заданию подготовились? — весело поинтересовался возникший на пороге кабинета Купцов. Погруженный в неприятные воспоминания Строгов испуганно вздрогнул и обхватил лицо руками. Словно бы опасаясь, что Леонид сумеет прочитать в его глазах ответы на интересующие его вопросы.

Купцов пересек кабинет, по-свойски уселся в начальственное кресло:

— Искренне надеюсь на вашу откровенность.

— Я… я уже все рассказал. И Брю… И Виктору. И полиции. Больше мне добавить нечего… К слову, даже у следствия ко мне больше нет претензий.

— На самом деле они есть. Просто следователь обязан исходить из презумпции невиновности: выслушивать вашу ложь и — если не может доказать обратное — считать ее истиной. Я же не скован этими нормами и берусь доказать, что вы лжете. Возможно, это не будет доказательствами в юридическом понимании, но на житейском уровне — вполне!

— Я не понимаю: что вам еще от меня нужно?

Строгов слегка ослабил узел галстука.

В общем и целом держался он сейчас спокойно. Внешне спокойно. Однако за внешним бывший следователь Купцов отчетливо различал напряжение внутреннее. И он знал, как добиться того, чтобы оно от вопроса к вопросу повышалось, достигнув к финалу беседы критической массы.

— Ну хорошо. Давайте начнем… с середины. С вашего знакомого «решительного парня». Как — для начала — его полное имя?

— Саша… э-э-э-э… Александр Трубников.

— А почему Трубников? Потому что вы торгуете трубами?

— Послушайте! Какая тут связь? — возмутился Строгов.

Купцов посмотрел на него снисходительно:

— Возможно, никакой… Просто создается впечатление, что вы ляпнули первое, что крутилось в голове: трубы — Трубников. Но это так, к слову. Итак, допустим, его зовут Александр Трубников. Где, когда, при каких обстоятельствах произошло ваше знакомство?

— В баре «Трибунал»… э-э… в начале апреля.

— Часто там бываете?

— Нет. Случайно днем заскочил кофейку попить.

— Ага… кофейку. И что Трубников?

— Н-ну… я сидел за столиком, пил кофе, — сбивчивыми мазками принялся рисовать мизансцену Строгов. — Читал газету… Он подошел, попросил разрешения присесть… Завязался разговор…

— И о чем же завязался разговор?

— Черт знает что! — раздраженно крякнул Игорь Васильевич. — О футболе!

— Так вы болельщик?

— Представьте себе!

— Представляю. Вот только «Трибунал» — не пивнуха, где алкаши запросто подходят к столику… Извините, но вы не очень-то тянете на человека, который заводит знакомства в баре с людьми не своего круга.

— Не понял?!

— Поняли, Игорь Василия, поняли… Некий голодранец, как выразился ваш персональный водитель о Трубникове, подсаживается к вашему столику. Вам это не нужно, вам это неприятно, вас это раздражает. Какой же у вас может сложиться разговор?

— Я повторяю: мы говорили с ним о футболе, — упрямо парировал Строгов. — Саша подошел и сказал, что по радио сообщили о победе «Зенита». Я тему поддержал.

— А с кем играл в тот день «Зенит»? С каким счетом победил?

— Представьте — забыл! После всех этих событий, после того как меня десять суток продержали в тюрьме с уголовниками… забыл!

Строгов окончательно распустил узел галстука, и Леонид улыбнулся ему дружески. Или почти дружески:

— Не беда, Игорь Василии. Поинтересуемся календарем игр и узнаем, когда, где и с кем играла ваша любимая команда в начале апреля. И таким образом установим дату и даже время вашего якобы знакомства с неким Сашей Трубниковым. Хотите прямо сейчас это провернем? — Купцов кивнул на лежащий на столе Брюнета ноутбук. — Разбудим директорское «эплочко», да и загрузим официальный сайт ФК «Зенит»?

— Я не понимаю, какое это имеет отношение…

— За то время, что вы просидели в баре, вы пользовались телефоном?

— А куда от него денешься? — не чуя подвоха, посетовал Строгов.

— Прекрасно! Зная дату и время, мы определим по вашему телефону, в каком месте вы находились… Разумеется, сотовый оператор не даст ответ: «Строгов сидел в „Трибунале“». Но указать ваше место на карте города с более-менее высокой степенью точности мы сможем.

— Ну и что? — нервно сглотнул Игорь Васильевич. — Зачем вы мне все это говорите?

«Пора повышать интонационный градус», — решил Купцов и зашел с не вполне явных, но козырей:

— А за тем, чтобы вы поняли: ваша ложь не самого высокого качества! Для обычного следака она вполне годится, — Леонид рывком поднялся с кресла, подошел к диванчику и навис над пришибленным Строговым. — А вот нам важно раскрыть дело фактически! А потому вашу ложь мы будем проверять неформально, дотошно и нудно и все равно докопаемся до истины. Мы узнаем, что произошло в офисе двадцать четвертого апреля. И вот тогда… Слушай, Строгов, не дури — расскажи все сам!

— Я рассказал всё как было.

— Что — решительного парня боишься?!

Вице-президентские губы затряслись — похоже, невинный вопрос Купцова угодил сейчас в самое «яблочко». Но не в то, которое производства заморской фирмы «Apple», а… Как бы это покрасивше выразиться-то?.. Короче, которое у офицеров вечно под прицелом…

* * *

Под занавес «It's been a hard day's night…» концессионеры приватного сыска встретились за столиком в пивной «высшей наценочной категории». «Музыку» и пиво заказывал, естественно, Петрухин, накануне получивший от Брюнета более чем щедрый аванс. Кстати сказать, Купцову в этом ценнике и посередь местной гламурной публики было не шибко комфортно. Безусловные вкусовые качества пенного напитка в его сознании были прочно заблокированы шокирующим, по меркам Леонида, прейскурантом. Всякий раз, когда коллега подзывал миловидную официантку с требованием «обновить», он внутренне содрогался и невольно суммировал возрастающий общий счет, прикидывая, сколько всего полезного и необходимого мог бы прикупить на эти деньги. Особенно теперь, с учетом неминуемо надвигающегося Иркиного выпускного…

— …В общем, с Ольгой и с хатой ихней, для утех любовных, пустышку вытянули, — продолжал делиться результатами и впечатлениями Петрухин. — Не было там никакого парня с крепким хребтом. Там, судя по ровному слою пыли, последние десять дней вообще никто не появлялся. Но, к слову, — он мечтательно зажмурился, — баба у Строгова на пять баллов! Такая, знаешь, типичная стерлядь.

— Кто-кто? — удивленно переспросил Купцов.

— Стерлядь. Женщина с тяжелым характером, но легкого поведения…

— Ну ты прям ихтиолог!

Теперь настал черед изумиться и Петрухину:

— Чего я?

— Ладно, проехали. Так что тебе сказала не золотая, но рыбка?

— По словам Ольги, Строгов позвонил ей вечером двадцать четвертого и попросил срочно приехать. Когда она заявилась на квартиру, Игорь Василия был уже критично нетверёз: нёс сплошь бред, говорил, что невиновен, а «Саша его подставил». Вскоре пьяный заснул.

— Какой Саша? Тот самый?

— Вообще-то Ольга решила, что речь идет о твоем знакомце-адвокате. С героицкой фамилией Штурм. Однако думается мне, что в данном случае все-таки имелся в виду наш мистер Икс. Потому как: что у трезвого на уме — у вдупель пьяного на языке… Ну а что у тебя? Как вел себя наш вице-през?

— Ушел в глухую несознанку. Судя по всему, этот Саша запугал его по самое не могу… Короче, с этой стороны полный тухляк.

— А с какой не тухляк?

— Ну, во-первых, после беседы с Игорьком я смотался к Денису Ивановичу.

— Ху ис?

— Свириденко. Мой старый знакомец из УСТМ.

— Хм… Полезное знакомство. И что Денис Иванович?

— Я в общих чертах обрисовал ситуацию, и он пообещал подогнать распечатки входящих-исходящих звонков Строгова за последние два месяца… Так что готовь пять сотен бакинских.

— Не вопрос! — пренебрежительно-купечески отмахнулся Петрухин. — Другое дело, я не шибко уверен в успехе. Строгов, при всех своих тараканах, не производит впечатление идиота. А потому, если и поддерживал связь с Сашей, то звонил ему не с официально зарегистрированной мобилы.

— Согласен, но проверить все равно нужно. А теперь второе, — Купцов вытащил из внутреннего кармана смятый, многое в этой жизни повидавший блокнот. — Смотри, что получается. — Он раскрыл блокнот и начал быстро накидывать схему. — Это пересечение Малого проспекта и 4-й линии. Вот здесь — обозначаем крестиком — Строгов подобрал утром двадцать четвертого Сашу Трубникова, — Леонид словил недоуменный взгляд Петрухина и пояснил: — Так его называет сам Строгов.

— О как? Хорошо, пусть будет Саша Трубников. Тем более что давно пора дать ему какое-то имя. А то мы заладили — Икс да Икс… А так — Трубников. Интересно, если бы «Магистраль» торговала джинсами, Трубникова звали бы Леви Страус? Но не суть. Слухаю тебя.

— Вот здесь они подобрали Сашу.

— Хочешь сказать, что он там живет?

— Я думаю, что он пришел из этих домов.

— А ты, случаем, сейчас не выдаешь желаемое за действительное?

— Объясняю: день на Пасху, если помнишь, был очень жаркий. Но Саша все равно явился в пальто… и… в кроссовках, что само по себе не очень сочетается. Но для нас главное — длинное пальто.

Петрухин задумался, переваривая услышанное.

— Ружье? Ты думаешь — ружье?

— Конечно! Он пришел с ружьем… Или с обрезом — сейчас это не суть важно. Важно, что он принес ствол. Болтаться по городу с оружием никакого резона нет. Значит, хранил где-то рядом… Если бы он пришел с противоположной стороны — тогда да, проблема. Там и парк, и целый жилой квартал. А здесь, — Купцов ткнул ручкой в схему, — всего-то три дома.

— «Всего-то»! — передразнил приятеля Дмитрий. — Между прочим, это минимум несколько сотен квартир.

— Если быть точным — двести четыре. Я уже проверил по адресной базе.

— Ишь ты! Наш пострел везде поспел… М-да… По идее — работа для целой бригады… Нормальный такой оперской геморрой… Но меня сейчас больше другое заботит. Если принять за основу твою версию, это здорово меняет расклад. Мы ведь исходили из того, что ствол принадлежал покойному Нокауту. А допуская, что Саша принес ствол с собой…

— Хочешь сказать, он был заранее настроен на убийство?

— Сомнительно, чтобы Саша изначально затевал убийство прямо в офисе. Скорее всего, ствол он взял, чтобы просто попугать Нокаута. Возможно, даже не собирался его доставать. Но потом что-то пошло не так, не по сценарию…

— Очень может быть, — согласился Купцов. — Так или иначе, но версия Строгова идеальна тем, что опровергнуть ее нельзя. Из трех непосредственных участников событий один вице-през и говорит. Другой мертв, третий скрывается.

— Значит, будем искать третьего! — возбужденно подвел итог Дмитрий. — Он решителен, хладнокровен, вооружен. Строгов вышел — «ни кровинки в лице». А этот жевал резинку и спокойно прихватил с собой ружье, хотя мог и скинуть… Конечно, не факт, что он снимает хату в этих домах. Он мог приехать и на машине. Оставить ее и пройти пешком… А если даже и жил там, после убийства наверняка сменил адрес…

Выряженная в эксклюзивную, стилизованную под униформу баварских разносчиц пива пышногрудая официантка сгрузила на стол очередную, Купцов уже сбился со счета какую, пару кружек, и Леонид, не в силах более терпеть подобного мотовства, болезненно выдохнул о своем:

— Димон, тут такое дело… У Ирки выпускной на носу… Надо за платье начинать думать, туфли, то-се… А у меня сейчас, как назло… Короче, ты не мог бы… Что-то типа аванса в счет будущего… Раз уж мы с тобой…

Окончательно смутившись, Купцов покраснел и стыдливо примолк.

— Бли-ин! Лёнька, молодца, что напомнил. А то я, по правде сказать, малость затупил… Конечно, — Петрухин достал из кармана денежную «котлету», на глазок поделил ее пополам и протянул одну часть напарнику: — Вот, держи. Это на оперрасходы и на поддержку штанов.

— Спасибо, дружище.

— А мне-то за что? — весело подмигнул ему Дмитрий. — Это Брюнету низкий поклон… Ну так чего? Завтра с утреца подрываемся на поквартирный обход?..

— Прежде чем отправляться, к нему надо подготовиться.

— А разве здесь кто-то против? Допиваем и — вперед, к новым свершениям. Только, чур, едем ко мне.

— Почему к тебе? У меня квартира больше.

— Я твою сестрицу… того… Опасаюсь… — честно признался Петрухин.

* * *

За остаток вечера и кусочек ночи партнеры прогнали через компьютер адреса двухсот четырех квартир из списка Купцова. Они отлично понимали, что информация из нелегальной базы данных неточна, изобилует массой ошибок, а некоторые данные просто устарели. Люди имеют неприятное свойство умирать, уезжать, жить без прописки. Дети убегают из дому, старики «теряются», мужчины уходят к любовницам, алкоголики и наркоманы исчезают без следа… К слову, довольно часто бывает так, что любящие родственники даже не заявляют об этом в милицию, а — вздохнувши с облегчением — продолжают радоваться празднику жизни. Бывает, что родственнички сами прикладывают руку к исчезновению бабушек-дедушек-супругов. За дверьми с рядом кнопок происходят тысячи больших и маленьких трагедий. Впрочем, за дверьми респектабельными, новорусскими, их происходит не меньше. Богатые тоже плачут. Их плач заглушают стеклопакеты, но слезы солоны так же, как и у бедняков. А в основании всех проблем лежат все те же — зависть, жадность и похоть.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

7 мая 2011 года, сб.

В начале одиннадцатого утра под уже знакомой профессиональной рекламой «У мусора есть дом!» остановилась не менее знакомая «фронтера». Пару секунд спустя неприлично живым бодрячком из нее выбрался Петрухин, а следом, зевая и потягиваясь, выполз разбитый, с красными глазами Купцов…

— …И все-таки нехороший ты человек, Димон. Злой. У меня ведь сейчас по режиму — самый сладкий сон. Я ж в последнее время все больше по ночам бомбил, а с утра привык отсыпаться.

— Пора бросать барские привычки. Все эти ночные «экипажи, скачки, рауты, вояжи» — не при царском режиме живем.

— Угу. Тебе бы такие скачки!

— Не гнуси! Между прочим, сегодня суббота. Ближе к обеду добропорядочные бюргеры повылезают из своих берлог и расползутся по приневской тайге. Лови их потом майками!

— Дмитрий Борисович! — высунулся в окошко Луканин и подобострастно уточнил: — Мне вас здесь дожидаться? Или подъехать ко времени, которое вы назначите?

— Отдыхай, дядя Коля.

— Это как? — растерялся водила.

— Как хочешь. Водки попей… ты ведь жаловался, что даже водки выпить нет времени. Считай, у тебя отгул за двадцать третье.

Недоумевающий Николай Иванович кивнул головой, нырнул обратно в полированную тучу «опеля» и скоренько, пока новое начальство не передумало, укатил. И то сказать: в кои-то веки в субботу — и вдруг свободен! Чудеса!

— Ты что это транспортное средство в отгул отправил? — проворчал Купцов.

— Я этого Колю-Ваню не перевариваю. Как услышал, что я с Брюнетом на ты общаюсь, — все! Так и норовит в жопу лизнуть. А меня от этого тошнит.

— Ну так ты бы его выгнал, а тачку оставил. Хорошая тачка.

— Я тоже так подумал сначала. Но… в том-то все и дело, что тачка хорошая. Ее без присмотра оставить страшно — угонят в пять минут. Нам бы с тобой чего поскромнее.

— Тогда попроси у Брюнета тот самый «фолькс». Из-за которого вся эта канитель образовалась.

— А что? Это идея. Пожалуй, так и сделаем, — вдохновился было Петрухин, но тут его взгляд уперся в «три тополя на Плющихе», и экс-оперативник оперативно сник.

А между тем утренний воздух был сегодня необычайно свеж. Зеленели деревья, блестел вымытый поливальной машиной асфальт. Словом, природа шептала. Даже три дома на противоположной стороне улицы — и те стояли притихшие, еще не догадываясь о том, что попали под колпак двух бывших ментов. Они же — несостоявшиеся копы.

Дмитрий тяжко вздохнул и так, на всякий случай, снова усомнился:

— А если он все-таки пришел с противоположной стороны? Заложил для конспирации крюк и вышел отсюда?

— Сложно, Дима, — угадал настрой приятеля Купцов. — Если бы речь шла о каких-то шпионских играх, я бы с тобой согласился. Но для обычной уголовщины слишком сложно. Я в это не верю.

— Да я и сам не верю, — Петрухин сердито тряхнул списком квартир, в котором, как выяснилось прошлым вечером, немалую долю составляли коммуналки. — В двухтысячном году каждая советская семья будет жить в отдельной квартире. Помнишь?

— Советскую власть не любишь? — прищурился Купцов.

— Раньше не любил… Пошли, что ли? Твой дом — семнадцатый. Мой — первый корпус. Ну а второй, ежели возникнет такая необходимость, будем делать сообща.

Партнеры неторопливо начали расходиться в разные стороны.

— Эй, Леня! — окликнул Петрухин Купцова, когда расстояние между ними составило метров десять.

— Что?

— Кто первый найдет, с того бутылка…

* * *

Собственно в самом поквартирном обходе большой хитрости нет — топай себе по этажам, звони в квартиры и задавай вопросы… Но! Это только на первый взгляд. На самом деле все не так уж просто.

Во-первых, ты никому не нужен и в гости тебя не звали.

Во-вторых, люди не особо рвутся отвечать на твои вопросы. Особенно если вопросы касаются соседей. Ну и, разумеется, потому, что «потом по судам затаскают».

Есть и другая сторона медали — словоохотливые пенсионеры, домохозяйки и шизофреники. От них, конечно, тоже бывает толк, но бывает, что никак не вырваться… И еще неизвестно, что хуже: когда с тобой вообще не хотят говорить или когда приходится выслушивать всю героическую биографию бабульки от рождения в тринадцатом году до развода правнучки на прошлой неделе? Шизы — те больше специализируются на заговорах ЦРУ, КГБ, Моссад, мафии и инопланетянах. В кино «про ментов» это, может, и интересно, но по жизни сильно достает.

Хотя, как ни крути, а без поквартирного обхода сыск обойтись не может. Это Шерлок Холмс, как известно, силой интеллекта и скрЫпочкой своей дела колол. А вот Петрухин с Купцовым — как последователи классической школы советской милиции. Как-то всё больше ножками… думают…

…Звонок… Шаги за дверью…

«Кто?..» — «Здрасте. Мне бы… — (с ходу определяешься по голосу, возрасту, прикидываешь по распечатке: кто из жильцов этой квартирки более всего подходит?) —…мне бы Марь Ванну…»

Если дверь открывают — начинаешь работать. Если нет — все равно начинаешь: через дверь или через цепочку. Начинаешь врать, уговаривать, объяснять, что ты не бандит, не вор, не мафия…

Когда дверь открывают — работать легче. Разговор получается доверительней. Или… не получается. Но в целом с обитателями коммуналок легче: в новорусскую-то квартиру без формы и ксивы вообще не сунешься. Да и с этими причиндалами власти еще не факт, что проканает. Все ведь дюже грамотные нынче стали: права человека, гражданские свободы, «Эмнисти Интернэшнл»… Тьфу, пакость!..

Дверь… кнопки… звонок…

«…Кто?..» — «Здрасте, мне Антоновых…»

Звук замка, звяк цепочки…

«…Прошу прощения, но я ищу брата… (свата, друга, коллегу по работе — нужное озвучить) Говорили, что он здесь комнату снимает…» — «А кто это тебе говорил? Ты зачем пришел? Наводчик? В „Кресты“ захотел?..» Или «Ничего не знаю! Вали отсюда!»

Или «Вы из собеса?.. Из поликлиники?.. Водопроводчик?»

Или «Какую Марь Ванну, идиот? Она умерла год назад!»

Или «О! Заходи, братуха! Похмелиться надо, а один не могу, в глотку не лезет…»

Двери…

Двери крашеные, некрашеные, дерматиновые…

Двери с глазками и без глазков…

Дверь с надписью «Люська-сука» и дверь с нацарапанной гвоздем свастикой…

Сломанная дверь…

Мертвая дверь…

Дверь с собачьим лаем и дверь со скрипом.

Дверь с ощутимым запахом ацетона…

Дверь со щелями, в которые можно просунуть руку…

Незапертая дверь…

«Здрасте, мне Илью Петровича!» — «Пошел на хрен!..»

…Галочка в распечатке. Еще галочка. Еще одна. Прочерк. Галочка. Знак вопроса… «…Ой! А вы в курсе, что в семнадцатой квартире живет извращенец? Вы запишите, запишите. Я уже трижды жаловалась. Он подглядывает, когда я раздеваюсь…»

Галочка. Прочерк. Галочка…

Одним словом — ДУРДОМ!

* * *

В начале третьего партнеры устроили подобие обеденного перерыва. Прикупив в местной тошниловке по «шаверме на вынос» и по бутылочке воды, они уютно устроились на скамеечке в сквере, расположенном строго в створе трех ненавистных домов. Истоптанные ноги гудели люто, так что сидеть на солнышке, покуривая, покусывая и разглядывая по-весеннему соблазнительных девушек, было не просто приятно — блаженно.

Попутно приятели обсуждали результаты утренних трудов. Как ни странно, но в количественном отношении те оказались близко похожи. В том смысле, что по результатам первого забега новичок Купцов отстал от матерого опера всего-то на шесть квартир…

— …А у меня… — заглядывая в рабочие записи, поведал Купцов, — …в 37-й и 63-й квартирах торгуют героином.

— Эка невидаль! У меня в 12-й нелегально живут семь гастарбайтеров из Узбекистана, — отмахнулся Петрухин.

— Да что «гастеры»? Фигня! — не сдавался Леонид. — Вот сороковую снимают террористы, готовящие, по словам бдительной соседки, покушение на губернатора Матвиенку. Как думаешь: может, продать эти ценные сведения местному участковому?

— Валяй. При хорошем раскладе получишь за эти ценные сведения… «парочку земляных орехов. Их так любят свиньи».[2]

— Если честно, дружище, запарился я — капитально! Никогда бы не подумал, что поквартирный обход — такая нудная работа.

— Во-во. Хоть немного почувствуй себя в оперской шкуре. Привык, понимаешь, в кабинетах да с кофеём… Э-эх, такими темпами за второй корпус мы сегодня точно не возьмемся. Придется завтра. А то и…

— Завтра с утра, извини, без меня.

— Не понял? Чё за саботаж?

— Не саботаж, а железобетонная отмазка. Поеду встречаться со Свириденко, забирать биллинги Строгова… Знаешь, Димон, я уже тоже потихонечку начинаю невольно подумывать: а вдруг Саша действительно пришел с этой стороны? Заложил для конспирации крюк и…

— Сложно, дружище… Твои, кстати сказать, слова…

— Да я помню…

Петрухин меж тем заглотил остатки шавермы, по-кошачьи облизал перепачканные пальцы и сполоснул их водой из бутылки.

— Ну раз ты завтра сачкуешь, то с тебя сейчас — по полной выкладке.

— О, боги! — простонал Купцов, потягиваясь до хруста костей. — Знаешь, а ведь твой Брюнет наверняка считает, что мы с тобой пашем за деньги… Так вот что я тебе скажу: ни фига подобного! За деньги ТАК не пашут!..

…Партнеры ворошили каменные муравейники до глубокого вечера. Они разговаривали с бабушками и дедушками, врачами, рабочими, наркоманами, алкашами, беженцами из ближнего зарубежья, коммунистами и антисемитами, любителями собак и собаконенавистниками, огородниками, демократами, инвалидами, полиглотами, битломанами, домохозяйками, спившимся пра-праправнуком великого русского хирурга… Их называли сынками, молодыми людьми, масонами, чекистами, ворами-домушниками и ворами просто, коллегами, ментами, суками, господами и товарищами… Да кем только не называли!.. В девять вечера на трубу Петрухину позвонил Леонид и сказал: «Всё, шабаш! Пора завязывать! Ни голова, ни ноги уже не работают…»

…Итоги одиннадцатичасового рабочего дня оказались неутешительны: они едва осилили треть списка и обнаружили всего пять квартир, в которых сдавались комнаты. Все пять случаев не имели к Саше Трубникову никакого отношения, но сугубо теоретически к нему приближали. Правда, с одной немаленькой оговоркой! Приближали лишь в том случае, если Трубников и в самом деле некогда обитал в этих домах…

* * *

В то время как на Ваське партнеры сворачивали свою разведывательную деятельность, в уютном любовном гнездышке на улице, носящей имя другого, гораздо более одаренного разведчика, игривый Котенок безуспешно пыталась раскрутить Игоря Васильевича Строгова на эротические телодвижения.

Странное дело: все те дни, что вице-президент «Магистрали» провел в узилище, он только и мечтал о том, чтобы выйти на свободу и найти душевное, вкупе с телесным, упокоение в жарких объятиях юной любовницы. Ну и?! Вот она свобода, вот они объятия — а упокоения меж тем не наблюдалось. И, судя по всему, не предвиделось вплоть до морковкина заговенья. Э-эх, знать бы еще что это и когда это?..

Двое суток воли принесли Игорю Васильевичу сплошь беды, хлопоты и разочарования. Сначала Штурм ободрал его как липку, выставив за услуги такой счет, что понадобилось немалое самообладание, дабы не придушить адвоката прямо в конторе, на глазах соплеменников по профессии. Затем Строгова качественно поимел Брюнет. Недвусмысленно дав понять, что в должности вице-президента тот дохаживает исключительно до ближайшего директората «Магистрали». Причем с не вполне ясными перспективами продолжить работу в компании в будущем. Накрылся экологически чистым тазом контракт с чухонцами, на котором персонально Игорь Васильевич рассчитывал приподняться минимум на двадцать столь необходимых ему сейчас штук зеленью. И наконец, волчьей хваткой вцепились в глотку спущенные с поводка ищейки Брюнета, которые тут же сделались головной болью «номер раз». Эта неприятная во всех смыслах парочка взялась отрабатывать свои гонорары ретиво, безо всякой раскачки и лихим кавалерийским наскоком уже умудрилась вытянуть из застигнутого врасплох Строгова несколько неосторожных признаний. Так что было, ой, было с чего впадать в отчаяние! Равно как с чего горько запить горькую. Какой уж тут секс?..

Собственно, и сегодня-то Игорь Васильевич откликнулся на телефонное мурлыканье Котенка и примчался на улицу Рихарда Зорге совсем не потому, что адекватно жаждал любовных утех. Просто был он зело встревожен вчерашним визитом Петрухина сначала к любовнице, а затем сюда, на эту квартиру, и теперь хотел услышать все подробности из первых уст. А заодно проверить квартиру на предмет звукозаписывающей аппаратуры. Хотя и понимал: буде такая в самом деле установлена, его дилетантских знаний о шпионских прибамбасах едва ли достанет, чтобы учинить грамотную ответку профессионалам сыска…

…С огромного плазменного экрана, подвешенного строго напротив кровати, коей позавидовали бы и славящиеся своим непомерным развратом представители династии Борджиа, приглушенно бубнили о реформе МВД две говорящие головы — одна штатская, вторая при погонах. Погруженный в свои невеселые думы Игорь Васильевич рассеянно внимал их бубнежу и курил одну за одной, стряхивая пепел в хрустальный фужер. Обнаженная и обиженная Ольга, измученная неудачными попытками реанимировать игнорирующий ее заигрывания известный мужеский орган, лениво развлекалась наматыванием на указательный пальчик густых шерстинок, обильно покрывающих строговскую грудь. Если еще и оставалось что-то мужицко-брутальное в бывшем флотском офицере Строгове, то разве что атавистический волосяной покров.

— …Больше он у тебя ничего не спрашивал?

— Кто?

— Кто-кто?! Коп в пальто! Этот, который Дмитрий Борисович?!

— Господи, Игорь! Ну сколько можно?! Я ведь тебе уже несколько раз дословно всё пересказала.

— И все-таки — что ему нужно было здесь, в квартире?

— А я откуда знаю?

— Ты точно не оставляла его одного?

— Точно. Да Дима и пробыл-то минут пять, не больше.

— Дима?

— Ну Дмитрий. Чего ты к словам цепляешься?.. Приехал, молча покрутился-пошарился. Вон, даже под кровать заглянул. Извинился и уехал.

— А про парня с заправки ты ему случайно ничего не говорила?

— Какого парня?

— Про Сашу. Того, который в магазине на заправке двоих жлобов раскидал?

— Да я уже и думать про него забыла. А при чем здесь вообще этот Саша? — удивилась Ольга. — Разве после того случая вы с ним…

— Я просто спросил. Что, уже спросить нельзя?

— Да, пожалуйста. Но… я не понимаю…

— А тебе и не надо ничего понимать!

— Не кричи на меня!

— А ты не задавай дурацких вопросов! — раздраженно рявкнул Строгов.

В следующую секунду его ухо неожиданно выхватило из контекста беседы телеголов до боли знакомое слово, от которого Игоря Васильевича буквально подкинуло на кровати.

— Пульт! Дай мне пульт! Быстро!

Котенок испуганно нашарила «лентяйку», и пока еще вице-президент поспешно втопил звук на десяток делений вверх:

— …согласен, это весьма резонансное и дерзкое преступление, — согласно вещал с экрана тот, что в погонах. — В первую очередь по той причине, что совершено общественно-опасным способом и практически в самом центре города. Но уверяю, наши сыщики работают не покладая рук и серьезно продвинулись в части раскрытия. И я убежден, что люди, причастные к взрыву автомашины на Загородном проспекте, будут найдены и понесут заслуженное наказание.

— Что ж, звучит обнадеживающе. А у нас в студии еще один звонок. Здравствуйте, представьтесь, пожалуйста…

Игорь Васильевич мрачно скинул звук, потушил сигарету и, сбросив Ольгину руку, выбрался из-под одеяла.

— У нас есть что-нибудь выпить?

— Тебе же еще за руль.

— Ты что, не в состоянии просто ответить на простой вопрос?! Без этих твоих идиотских комментариев?

— Есть. Водка. В холодильнике, — отчеканила Ольга. В глазах ее блеснули слезинки.

Строгов сердито прошел на кухню, достал из холодильника покрытую снежком бутылку, плеснул примерно на две трети стакана и залпом выпил. Зажевав неприятными воспоминаниями, навеянными бравадой телеголовы в погонах…

Флешбэк

…Пузатый, занимающий почти всю полоску тротуара «лендкрузер» стоял на своем привычном месте. И, как на грех, пустой. Они медленно проехали мимо и остановились на противоположной стороне Загородного, метрах в пятидесяти от транспортного средства ненавистного объекта…

— …Давай еще раз, Игорь! Так чего ты, собственно, хочешь?

— Я хочу наказать этих уродов, — скрипнул зубами сидящий на руле Строгов.

— Понятно. Сколько?

— Штука баксов, если ты сожжешь его к чертовой матери. Сможешь?

— Вообще-то мне доводилось делать такие вещи. Если малёха прыснуть бензинчиком и фигануть из ракетницы — красиво горит.

— Так ты возьмешься?

— Надо подумать. А у тебя что — горит?

— В том-то и каламбурчик, что пока еще ничего не горит, — нервно сглотнул Игорь Васильевич. — А надо бы! Чтобы запомнили, твари!

— О'кей! — кивнул Саша и подмахнул с «торпеды» строговскую «Зиппо». — Зажигалочки не жалко?

— В каком смысле?

— В смысле инициации процесса горения. Эта чем хороша? Откинул крышку, крутанул колесико — горит. Это вам не одноразовая. Там рычажок нужно удерживать, а в этой — нет.

Строгов ничего не понял, только пожал плечами. Саша рассмеялся, сунул зажигалку в карман и вышел.

— Смотри, — сказал он. — Сейчас будет знатный костерок…

…Из салона своей «бээмвухи» Игорь Васильевич тревожно наблюдал за тем, как Саша перешел дорогу и вошел в магазин «Товары для дома»: «Зачем ему „Товары для дома“?!»

Из магазина Саша вышел спустя пару минут. Под мышкой он нес пластиковую канистрочку, из кармана торчала деревянная рукоятка. Откручивая на ходу крышку с горловины канистры, Саша неторопливо шел к джипу.

Строгов замер. Медленно кружились снежинки над черной щелью улицы. Блестел толстыми боками сытый «лендкрузер».

Саша подошел к машине, обернулся, посмотрел на Строгова. Разобрать выражение лица на таком расстоянии было невозможно, но Игорю Васильевичу показалось, что Саша улыбается. Строгов вдруг занервничал.

Саша вытащил из кармана молоток…

«Дзынь!» — рассыпалось боковое стекло джипа. Закричала сигнализация: «Пиу-пиу…»

В правой руке Саши ярко вспыхнул огонек «Зиппо».

В салоне «бээмвухи», таком уютном и таком сейчас безопасном, Строгов нервно сглотнул слюну. Теперь он уже совсем и не хотел, чтобы произошло то, что должно произойти…

А маленький язычок пламени меж тем весело бился в руке Саши.

«…Пиу-пиу…» — оглашенно орала сигнализация.

— Не надо, — прошептал Строгов.

Канистра, а вслед за ней зажигалка исчезли в салоне «лендкрузера»…

В первый момент ничего не произошло. Строгов подумал, что зажигалка погасла… Но затем джип вдруг осветился изнутри, длинный огненный бес выскочил наружу из разбитого окна.

«…Пиу!..» — испуганно завизжал обреченный, страшно подумать сколько стоивший автомобиль.

Саша быстро пошел прочь, нырнул под арку…

8 мая 2011 года, вск.

С утра Петрухин продолжил шерстить дома на Ваське. На этот раз в гордом одиночестве. К слову, что день вчерашний, что сегодняшний, были далеко не идеальны для качественного поквартирного обхода. Да, первомайские праздники закончились, но зато образовались выходные, грозившие плавно перетечь в торжества, приуроченные ко Дню Победы. Наш народ, как известно, праздники любит. И любит он в праздники в массовом порядке выдвигаться за город: те, кто постарше, на фазенды, а которые помоложе — «на шашлыки». Сиречь пьянки на природе.

За несколько часов Дмитрий обошел тридцать четыре квартиры. Но реально отработал всего девятнадцать: в восьми квартирах никого не было, еще в семи люди были, но либо вовсе отказывались разговаривать, либо отделывались ерундой. Трижды ему угрожали вызвать полицию, два раза — выпустить собаку… а что? Запросто, между прочим, могут. Говорят, был такой случай в Приморском районе. Участковый там оказался парень крутой и ротвейлера застрелил, но, пока чухался с пистолетом, эта тварь ему здорово левую руку изувечила…

…В половине первого Петрухин присел перекурить на подоконнике между пятым и последним этажами. Он сидел, курил и поглядывал в разбитое окно, за которым была видна детская площадка со сломанными качелями, песочницей, где песок наверняка вперемежку с кошачьим дерьмом. На площадке играли два пацаненка — один белый, второй черный. Дмитрий выкурил сигарету и слез с подоконника. Под ногой что-то хрустнуло. Оказалось — закопченная ложка с изогнутой ручкой — орудие наркоманов… Петрухин отшвырнул ложку ногой и подумал: «А не позвонить ли в УБНОН про квартиру, из которой пахнет ацетоном? Там варят эфедрон». А потом еще подумал-подумал и решил в итоге: «А кому это надо? УБНОНу? Хм. Смешно».

У двери квартиры номер сорок четыре имелись три кнопки. «У солдата выходной, пуговицы в ряд», — напел себе под нос Петрухин и нажал верхнюю. Согласно распечаткам из базы, в квартире были зарегистрированы восемь человек: Смирнов Анатолий Степанович и его супруга, семейство Шестаковых из четырех человек и пенсионеры Штейнеры. Против верхнего звонка химическим карандашом было выведено: «Смирнов А. С.». Против среднего не было ничего, а против нижнего красовалась аккуратная табличка из картона: «Штейнер». Фамилия «Штейнер» была перечеркнута, а чуть ниже коряво, в нарушение канонического правила грамматики, нацарапано: «ЖЫды».

За дверью послышались шаги, и дверь без всякого «кто тама» отворилась. На пороге стоял мужчина лет пятидесяти в тренировочных штанах и в тельняшке. На «Штейнера» явно не тянущий. Равно как на отца благородного семейства. Хотя… отцы, они тоже — всякие бывают…

* * *

В то время как Петрухин пропитывался плесневелым воздухом загаженных подъездов и отирал спиной и рукавами джинсовой куртки грязную побелку лестничных пролетов, Купцов вполне себе комфортно сидел на лавочке в Александровском парке, потягивал по западному образцу обернутое в полиэтилен пивко и вел задушевные беседы со старым знакомцем. «Старым» не в смысле возраста, а в части некогда совместно отданных милицейской службе «вырванных» (митьковский термин!) лет. Впрочем, старший оперуполномоченный по ОВД 6-го отдела УОТМ Денис Иванович Свириденко продолжал «отдавать годы» и в настоящее время. А посему, откликнувшись на просьбу своего теперь уже штатского приятеля оперативно организовать биллинги телефонных переговоров вице-президента «Магистрали», он автоматически совершил деяние, тянущее минимум на служебное расследование, со всеми вытекающими отсюда, вплоть по уголовного преследования, нехорошими последствиями. Но в чем еще можно было бы измерить дружбу, кабы в этом мире не существовало абсолютно никаких запретов?..

…Ремесло сыщика довольно консервативно. Так же, как и во времена отца Брауна и Шерлока Холмса, в основе ее лежит сбор информации. Главный источник информации — человек. Главный, но не единственный. Кроме него информацию несут документы, предметы, следы… Так было всегда. В XII веке китайский литератор Шинаинган написал уголовный роман «История на берегу реки». В романе есть эпизод раскрытия убийства по отпечаткам пальцев. Вот так. И все-таки «консервативное ремесло» не стоит на месте. Сыщик ищет следы и находит их там, где ранее витали только поэты, — в эфире. Но волнует сыщика не поэзия, а проза. Например, такая, как сухой казенный язык распечаток телефонных переговоров абонента сотовой компании.

Для рядового обывателя типичная распечатка — штука скучная. В ней, как в таблице Брадиса, отражаются тысячи знаков и цифр, о большинстве которых человек обыкновенный не имеет ни малейшего понятия. Как, например, номера антенн, которые ловили сигнал, азимут, показывающий, где с точки зрения 360 градусов находился абонент, номер самого телефона, а не только сим-карты. Все это распознается быстро и интересно лишь в фильме «Враг государства» либо в омерзительных по своему дилетантству российских телесериалах. Иное дело — люди, кормящиеся сыском. Для их профессионального слуха подобные распечатки — живая полифоническая музыка. Вот только в наши дни — в дни повального и оголтелого «соблюдения гражданских прав и свобод», служивым людям все труднее заполучить эту самую «музыку». Если раньше технические службы Главка могли выдавать телефонные распечатки свободно, с минимальным со своей стороны контролем в части целесообразности и обоснованности запросов, то теперь они делают это исключительно на основе постановлений суда. Переводя на общедоступный, сегодня любой, даже «самый вшивенький», оператор мобильной связи имеет полное право закрыть дверь перед носом прокурорского работника, явившегося к нему без судебного постановления.

Ну и как в таком разе прикажете работать? Как теперь, не побоимся этого словосочетания, «раскрывать преступления»? Поднять лапки вверх и не чирикать?.. Спешим успокоить — работа продолжается, преступления худо-бедно раскрываются. «И корабль плывет…» А все потому, что исстари все жизнеспособные устойчивые схемы в России работали лишь тогда, когда в них участвовали живые люди. С правильно выстроенной системой отношений, опирающейся на «базовые ценности», а не какие-то формальные правила. С большой буквы Закон для русского человека омерзителен самою своей природой, ибо начисто лишен «человеческой составляющей». Наши люди любят и умеют договариваться. А старые приятели Купцов и Свириденко, бесспорно, были «наши люди»…

— …Вот, всё здесь! — Озираясь по сторонам, Свириденко сунул свободную от пива руку во внутренний карман и вытащил туго скрученный в трубочку файловый кармашек с распечатками.

— Спасибо, ты нам очень помог.

— Что, хороший заказчик?

— Ну скажем так — серьезный.

— Понятно. В общем, так: часть номеров, с которыми соединялся Строгов, на владельцев я пробил. Подавляющее большинство — люди, сидящие на корпоративном тарифе «Магистрали».

— Выражаясь человеческим языком — сослуживцы? Что ж, оно логично.

— Да. Но там осталось десятка полтора неидентифицированных абонентов. Извини, элементарно времени не хватило установить. У нас сейчас по работе такая запара-засада…

— Без проблем. Сами по «левым» базам докрутим.

— Я бы на твоем месте не обольщался, потому как в наше время симку можно зарегистрировать на кого угодно. Это ж тебе не пистолет.

— Неужто всё так запущено?

— Конечно. Сейчас ведь у нас на дворе что?

— Что?

— Рынок. Бессмысленный и беспощадный. А посему клиент всегда прав. Он приходит к торговцу услугой и приносит деньги. Кто же будет выпроваживать его на улицу только потому, что тот забыл паспорт дома? Получение прибыли любой ценой — основной закон капитализьма… или уже забыл?

— Ну как раз это мы усвоили крепко, — горько усмехнулся Леонид. — Я тут давеча прочитал такой афоризм: «Все то, что нам говорили про социализм, оказалось ложью. Но то, что говорили про капитализм, оказалось правдой». Ладно, Денис, спасибо тебе. Вот, это за хлопоты, — Купцов конспиративно пихнул в наружный карман приятеля пять смятых бумажек. — Извини, что американскими. Тоже времени не хватило. До обменника догрести.

— Да по мне хоть монгольскими тугриками! Народ посокращали, работы прибавили, а с обещанным повышением — как в старом советском кине: «Приходите завтра»… Раньше хоть халтуры выручали, а теперь за каждый левый биллинг трясешься.

— Что, неужели все так плохо?

— Не то слово. Уэсбэшники совсем страх потеряли. Вкупе с совестью. Сами, как понимаешь, имеют долю малую со всего, что способно делиться на доли…

— …А в нашей стране на доли делится всё! — кивнул Купцов.

— Вот-вот. Ну а служивый люд, тот, что от сохи кормится, имеют в хвост и гриву. Чих влево — чих вправо — расстрел.

— М-да… Знакомая тема. Рыба гниет с головы, но зачищается с хвоста… А кто там, в вашем гестапо, сейчас за главного?

— Майор Агеев. Который раньше в «четверке» замполитом служил.

— Это такой шустрый мальчонка с глазами предателя и с «Омегой» на запястье?

— Он самый.

— Прими мои соболезнования. Помнится, с теми наработками, что у нас на Агеева имелись, ему не в УСБ, а на СНХ[3] следовало выдвигаться… Да, дела-а-а… «И как такую сволочь в цирк допускают?»

— «Ну мало ли кого туда допускают», — печально завершил цитату Свириденко.

— И как давно он у вас… э-э-э… инквизиторствует?

— Под самый конец прошлого года назначили. В качестве новогоднего подарка, видимо… Так мало того! Он же, сука такая, еще и подчиненных набрал себе под стать. В «железе», я уже молчу за высокие технологии, ни один не волочет. Практической работы не знают, но зато «Кодекс юного чекиста» от зубов отскакивает… В общем, как мудро заметил Витя Смолов… Помнишь такого?

— Это который теперь у Ладонина работает? Еще бы!

— Так вот, как сказал Витя, «кабы Джон Сильвер показал сквайру Трелони таких кандидатов в команду, „Испаньола“ никогда бы не покинула Бристоля. Потому как дружки одноногого пирата выглядели куда миловидней».

— Смешно.

— Ага. Обхохочешься… Развязали, блин, охоту на ведьм: утром охотятся, а по вечерам в ресторациях отдыхают. От трудов праведных. В таких, где порция котлет треть моего жалованья стоит.

— Значит, считай, на котлету ты сегодня заработал, — грустно улыбнулся Купцов. — А как оно вообще? В свете новых революционных преобразований?

Услышав сей невинный и вполне предсказуемый вопрос, Свириденко, тем не менее, скривился как от лимона:

— Если бы ты только знал, Леонид Батькович, как меня за последние месяцы достали эти бесконечные: «Ну что там у вас? Ну как вы там? Вы же теперь полиция!»

— Ну извини, коли так.

— Отвечаю: у нас — НИ-ЧЕ-ГО! Ничего у нас нового нет. И есть такое мнение, что и не будет. По крайней мере лучше не будет — боюсь как бы хуже не стало… Помнишь, как во все времена поступают студенты, когда сессия уже идет и нужно срочно сдать курсовик? Берут уже проверенную работу, быстро меняют заглавие, потом меняют местами главы и некоторые предложения переписывают другими словами. И получается «новый» курсовик. В нашем с тобой случае — «новый» закон.

— М-да… «Умри, Денис, а лучше не скажешь»… А что с пресловутой, боюсь теперь даже спрашивать, аттестацией? Твои-то парни все просочились? Сквозь игольное ушко?

— Я тебя умоляю! Аттестация — она ведь тоже химера. Ну нечего, по большому счету, у нас аттестовывать! И некому, кроме собственных начальников. Которые и без аттестаций все знают. Ты же сам в курсе — в наших пенатах очередь стоит только в экономические подразделения. А в остальных до конкурсной основы ой как далеко!

— Ну что-то подобное я и предполагал, — кивнул Купцов, доставая из кармана заголосивший мобильник. — Извини, Денис, я сейчас…

Леонид поднялся и отошел в сторонку: не то чтобы он не доверял Свириденко, а скорее просто по профессиональной привычке.

— Да! Привет, Димон! Всё, биллинги Строгова я забрал. Скоро буду выдвигаться к тебе на подмогу.

— Второй корпус, квартира 44, — ворвался в трубу возбужденный голос Петрухина. — Высвистывай Колю-Ваню, и срочно дуйте с ним в Центральное РУВД, в экспертно-криминалистический отдел. Найдешь там эксперта Малинина.

— Так ведь воскресенье?

— На наше счастье, Семен дома сыскался — у него отсыпной после суток. Я зарядил его на небольшую халтурку, так что Малинин, на пару со своим тревожным чемоданчиком, уже на низком старте.

— Погодь! Так ты чего? Неужто и вправду Сашу нашел?

— А ты чего? Неужто и вправду сомневался?.. Да, Лёнька, есть контакт. Именно в этой квартире Саша снимал комнату вплоть до утра 24-го. Вкурил?

— Так точно, товарищ капитан!

— А раз точно, значит, в точности выполняй. И поживее! Пока я тут окончательно не… хм…

— Пока ты там чего?..

— Неважно. Всё, отбой связи.

— А с тебя, кстати, бутылка. Помнишь? Это не я, ты сам предложил.

— Во! Хорошо, что напомнил. По дороге действительно водяры купите. А то, боюсь, одной бутылкой здесь не обойдется.

— В каком смысле?

— Приедешь — увидишь. Всё, и давай пошибчее…

…Через пару минут, наскоро скомкав финальное прощание и дежурно озвучив желание «как-нить, в обозримом будущем, собраться-посидеть без ненужной суеты и — упаси боже! — разговоров о работе», Купцов унесся на стыковку с работником баранки Луканиным.

Проводив взглядом удаляющуюся в сторону Невского фигуру приятеля, Денис Иванович мысленно переконвертировал пять обосновавшихся в его кармане американских сотен в российскую валюту и ощутил себя если и не богачом, но где-то близко. Муки совести и прочая околонравственная муть в данный момент его нисколько не терзали. Свириденко понимал, что, раз уж серьезный мужик Купцов обратился к нему, значит, дело действительно серьезное. Значит, где-то произошло преступление, которым не хочет или не может заниматься полиция…

А еще Свириденко был уверен, что информация, которой он снабдил Леонида, не будет использована в криминальных целях.

А еще… и это самое главное… Денис Иванович видел откровенную увлеченность бывшего коллеги и сейчас немножко завидовал ему. Потому как он и сам был из породы охотников. Вот только схожего легавого азарта Свириденко не испытывал очень давно. Ибо, перефразируя Маяковского, его служебная лодка давно разбилась о… бюрократический быт штабной культуры.

«Бумажка-про́цент-проверяющие» — вот оно, наше родное полицейское кредо.

* * *

Из коммунального коридора отчетливо тянуло подгорелым жареным луком. Петрухин стоял у давно не мытого с давно не стиранными шторами окна, из которого открывался вид на Малый проспект. В частности, на рекламу с «Домом для мусора». Расстояние до щита, ежели по прямой, составляло не более ста пятидесяти метров. Так что Дмитрию сейчас пришло в голову, что 24 числа Саша, похоже, особо не рисковал, выходя из дома с обрезом под мышкой. Он просто дождался, когда под рекламой остановится строговская «фронтера», и лишь потом покинул квартиру.

Петрухин вернулся к аскетически накрытому столу и не без опаски опустился на хлипкий стул. Еще раз бегло осмотрел комнату. Впрочем, особо осматривать было нечего: выцветшие обои, разномастная старая мебель, неопределенного цвета палас, в нескольких местах прожженный пеплом сигарет, и цветной телевизор «Филипс» — единственный, а потому чутка диссонирующий с окружающей обстановкой предмет современной цивилизации. Телевизор работал. На экране премьер-министр призывал создать Общероссийский народный фронт, чтобы «все люди, которые объединены единым стремлением укреплять нашу страну, могли быть в рамках единой платформы».

Противно скрипнула дверь, и в комнату прошествовал хозяин, обозначив источник происхождения запаха. Смирнов А. С. торжественно водрузил на стол кастрюлю с дымящейся вареной картошкой, густо посыпанной луковыми угольками, и с видом человека, последним усилием воли завершившего «Mission: Impossible», потянулся за стоявшей здесь же початой бутылкой водки.

— Ну давай, что ли, еще по граммульке? За знакомство?

— Да мы с тобой, Анатолий Степанович, вроде как опростали уже, за знакомство-то? — усмехнулся Дмитрий.

— Да? Ну тогда давай… э-э-э-э… Давай… за мир во всем мире?

— Прекрасный тост!

Хозяин и его гость с оттяжечкой чокнулись. Выпили: Смирнов — до дна, довольно крякнув, Петрухин — половинку, чуть скривившись, так как водка была явно из «магазина пошаговой доступности». Затем, под доносящиеся из телевизора пламенные напутствия премьера, потянулись к картошечке: Петрухин — культурно, вилкой, Смирнов — по рабоче-крестьянски, мозолистыми перстами.

— И чего ему всё неймётся-то?

— Кому?

— Да президенту.

— Так он же премьер?

— А какая, на хрен, разница?

— Хм… Ну да. Мудро. Глыбко… Он там… Короче, призывает вступать в народный фронт.

— О! А мы с тобой тока-тока за мир пили!.. Чё, обратно война с кем-то намечается?

— «По новым данным разведки, мы воевали сами с собой», — пространно процитировал Петрухин.

— Это как?

— Да не суть, не обращай внимания.

— А я и не обращаю. Тем более что надоели они — спасу нет! Всё, мать их, воюют с кем-то… Вон, послезавтра уже шестьдесят… забыл какая по счету годовщина…

— Шестьдесят шестая!

— Во-во! А у них до сих пор: «Всё для фронта, всё для победы!» О! Хороший тост! Давай, Дима, за победу!.. Не-не, я сам раскидаю… Негоже руку менять… Кстати, когда оно по-настоящему было «всё для победы», у нас на верфях народ по три смены, без выходных и праздников мантулил. А сейчас? Тьфу! На работу ходим, в лучшем случае, три дня в неделю. А спроси — зачем ходим?

— Спрашиваю. Зачем?

— Очередной эсминец для китайцев клепаем. Вот тебе и вся победа. Парадокс?

— Он самый, — серьезно подтвердил Петрухин…

…За какие-то полчаса от изначального айсберга недоверия, дрейфовавшего промеж двух собеседников, осталась лишь крохотная лужица. Отныне Смирнов покровительственно хлопал Петрухина по плечу, называл его Димасом и даже пожертвовал на гостя последнюю оставшуюся в доме картошку. Вытребовав, правда, взамен денег «на пузырек».

Вот оно, подлинное, неплакатное единство полиции и народа! А ведь обычный гражданин с полицией общается редко. И еще реже — охотно. Потому как по собственной воле никто особенно к такому общению не стремится. Но бывает, что порой сама полиция хочет пообщаться с гражданином. И тогда она, родная наша, приглашает гражданина к себе в гости, присылает ему трогательную записку, которая именуется «повестка». «Ветка сирени, — пишет полиция, — упала на грудь. Милый Ванюша, меня не забудь…» Или что-нибудь похожее ласковое: «В случае неявки вы будете доставлены принудительно».

Но бывает и по-другому: полиция сама приходит в гости. Как положено настоящим друзьям — без приглашения. Она приходит с пирожными, с цветами, с веселыми шутками, шарадами и сканвордами. И вместе вы пьете чай «Принцесса Нури» и разгадываете сканворды. И может быть, дружно исполняете народную конвойную песню «Вместе весело катить по просторам».

Однако шутки в сторону. Бывает, что полиция действительно приходит к гражданину и задает ему вопросы про другого гражданина. Это нормально, естественно. Такая у них работа. Мы же понимаем. «Знатоков» смотрели… Или, например, «Инспектора Лосева». А уж «Ментов» — обязательно. Но вот, когда к гражданину приходят совершенно неизвестные ему типы и начинают задавать вопросы про другого гражданина… это, согласитесь, выглядит подозрительно. Время-то нынче какое? Кругом бандиты, наркоманы, разборки, наезды и террористы. Сегодня ты что-нибудь не то языком ляпнешь, а завтра, глядишь, язык-то и отрежут. А может — вместе с головой. Хоть и без мозгов головенка, а все же своя. Без нее и не похмелиться по-людски…

…Когда на лестничной площадке Петрухин сказал Анатолию Степановичу Смирнову: дескать, мне нужно поговорить о вашем постояльце, — Смирнов мгновенно насторожился. Хозяин насторожился, и опытный опер сразу уловил эту перемену. Даже если бы пятидесятилетний кузнец с «Адмиралтейских верфей» умел скрывать свои чувства и сумел спрятать внешнее проявление эмоций… Даже в этом случае обмануть Петрухина он бы не смог. Дмитрий отлично понимал, о чем подумал Смирнов. Более того, именно такую реакцию — настороженность, недоверие — и следовало ожидать. Главной задачей Петрухина было рассеять недоверие, установить контакт.

— Анатолий Степаныч, — сказал он с порога, носком кроссовки контролируя дверь от рефлекторного захлопывания. — Вы не подумайте ничего худого. Я не бандит. Не вор. Но мне действительно нужно поговорить о вашем постояльце… Вот мой паспорт. Взгляните, пожалуйста. Хотите — перепишите мои данные? Вот, — Петрухин достал из кармана загодя приготовленную фотографию, — мое фото. Похож? — Смирнов, сглотнув нервное, кивнул. — Я его вам оставлю, на обороте своей рукой напишу фамилию, имя, отчество, адрес и телефон… Согласитесь, что человек, который замышляет худое, своих фотографий не оставляет. Верно, Анатолий Степаныч?

Петрухин говорил спокойно, уверенно, искренне. Он знал, что на подсознательном уровне люди улавливают ложь.

— Верно, — сказал неуверенно Смирнов. — Вы из полиции?

— Нет. Я много лет служил в милиции, но теперь уже нет. Кстати, лично мне это переименование категорически не нравится. А вам?

— Мне тоже.

— Вот видите! Между нами, оказывается, немало общего. Так вот, я ищу человека, который снимал у вас комнату. Зачем — вам знать необязательно. Но я могу гарантировать, что вам лично ничего не угрожает. Я нигде, никогда, никому не передам содержание нашей с вами беседы. Я нигде, никогда, никому не скажу, что мы вообще с вами знакомы, — вещал Петрухин, вколачивая в подсознание собеседнику ключевые слова «нигде, никогда, никому».

Впрочем, все предпосылки к контакту уже имелись. На свой первый вопрос («Верно, Анатолий Степаныч?») Дмитрий уже получил утвердительный ответ. Это очень важно: первый утвердительный ответ создает позитивную базу для последующей беседы.

— …Я понимаю, — продолжал Петрухин, — что вам не очень хочется отвечать на вопросы незнакомого человека. Так?

— Э-э… так.

— Поэтому я предлагаю познакомиться. Предлагаю вам свой паспорт. Или — вот. Мое водительское удостоверение, техпаспорт на автомобиль… Да, кстати, вы ведь не будете против, если я познакомлю вас со своим напарником? Он тоже бывший офицер… В конце концов, мы можем его дождаться и все вместе проехать в ближайший отдел и поговорить там, в присутствии местных полицейских… Преступники так себя не ведут. Верно, Анатолий Степаныч?..

Ни в какой отдел они в конечном итоге, разумеется, не поехали. А прошли аккурат в одну из двух комнат Смирнова. Где спустя полчаса вовсю и весьма душевно общались под водочку, закусывая ее горячей вареной картошкой и длинными стрелками зеленого лука. Они обсуждали текущую политическую ситуацию, перспективы вступления России в ВТО, шансы Владимира Владимировича на переизбрание… Ну и, само собой, Сашу Трубникова.

Э-эх! Знать бы еще его подлинную фамилию!..

* * *

— Анатолий Степаныч, я так понимаю, Интернета у тебя не водится?

— Да ты чего, Дима?! Я даже не знаю, как он выглядит! Оно мне без надобности.

— Понятно. Значит, объявление о сдаче комнаты в газету подавали? Или постояльца через знакомых искали?

— Объявление. Бесплатное, — подтвердил Смирнов. — В эту… как ее?.. «Руки в руки».

— «Из рук в руки»?

— Во-во… У меня ведь две комнаты-то. Жену похоронил в прошлом году. Куда мне две? Да и денег, по правде, не хватает. Дай-ка, думаю, сдам. Если, конечно, нормальному человеку. Вот Сашок самый первый позвонил… То да се… На другой день, ближе к вечеру, подъехал, посмотрел. Ему всё понравилось. А чего? Комната отдельная…

— Комнату официально сдавал? Или?..

— Хм…

— Да ты не думай ничего такого, Анатоль Степаныч! Я же не в части налоговых претензий, а к тому, что сейчас вроде как надо согласие соседей спрашивать.

— Да какие там, в жопу, соседи! — нахмурился «за наболевшее» Смирнов. — Штейнеры года два как к детям в Израиль укатили. Ихнюю комнату Шестаковы приватизировали. А мне, между прочим, ни копеечки с того не забашляли. Так что пусть сидят и не чирикают. Согласие еще спрашивать.

«Вот они, старые базы. Никаких Штейнеров уже давно и в помине нет, — автоматически среагировал на поведанное Петрухин. — А сколько там еще подобных несоответствий?.. М-да, вот чем хороша была служба в милиции? Да тем, что в твоем распоряжении всегда имелась исключительно актуальная, регулярно обновляемая официальная информация!»

— Ясно. А за какой срок вы взяли с постояльца деньги?

— Ну я-то хотел за три месяца сразу, но он сказал, что извини, мол, отец, сейчас с деньгами напряженка. За два месяца сойдемся? Ладно, говорю, Сашок, давай…

— А фамилия у этого Сашка есть?

Хозяин посмотрел на Дмитрия с легким сожалением, словно бы на идиота, и совершенно резонно ответил:

— Есть, конечно… Не бывает человек без фамилии.

— И какая же?

— Э-э… забыл я, — развел руками Смирнов и изобразил на лице столь искренне-виноватую улыбку, что сразу сделалось понятно: не врет, Анатолий Степанович, и в самом деле — не в курсе.

— Ну как же так, Анатоль Степаныч? Вы в паспорт-то к нему хоть заглядывали? Может, хотя бы отчество? Год рождения?

— Заглядывать-то заглядывал. Показывал он мне паспорт. Да вот забыл я… Память уже худая… Это всё она, проклятая, — Степанов сердито покосился на бутылку, а затем абсолютно нелогично плеснул себе еще. — Ну, давай за память!

— А много вещей было у вашего постояльца? — нетерпеливо спросил Петрухин, пропуская тост.

— Какое там! Одна сумка. Большая, правда. С ремнем, чтобы на плече носить.

— А как он одет был?

— Да как все сейчас: куртка черная кожаная, шапочка вязаная, тоже черная. Штаны. Джинсы. Синие вроде.

— А длинное черное пальто у него было?

— Не. Не было… Вернее, он его потом уже купил. Вот как раз в тот день, как съезжал, да — был в пальто. Выходил утром из дома — ко мне заглянул: как, говорит, моя обновка? Не морщит? Нормально сидит? А чего ж, говорю? Нормально… Он и ушел.

— Понятно, пальтецо у Саши не топорщилось… — вслух задумался Петрухин. — Ну а вообще: что за человек этот Саша? Откуда объявился?

— Приезжий. С Вологды… Сказал, что хочет в Питере работу найти.

— Нашел?

— Вроде бы.

— А какую именно? О чем вы вообще с ним говорили? Может, сиживали вместе вечерами? Как мы сейчас?

— Дык о чем говорили? Да он из молчунов, особо с ним не поговоришь: здрасте — до свиданья. Выпивать тоже не выпивали. Я его и с запахом-то не припомню. Некурящий. Резинку жевал все время. А чего в ней хорошего?

— То есть, чем конкретно он здесь занимался, вы тоже сказать не можете?

— Хрен его знает, чем он занимался. Уйдет из дому часов в десять или в двенадцать — и нет его весь день… А вообще — я в чужую жизнь нос не сую… Если бы, конечно, под это дело — оно еще куда ни шло. А так…

— Экий вы, Анатолий Степаныч, нелюбопытный человек, — вздохнул Петрухин. — А с деньгами, значит, у него было не особо?

— Сперва не особо. А потом, я ж говорю, заработок он, похоже, нашел… Бутылку заморскую, дорогую на День космонавтики подогнал… Пальто вот, получается, купил… Мобилу…

— А ты имеешь какое-то отношение к космосу?

— Дима, да ты чё! Откуда? Я же тебе говорил: всю сознательную жисть на верфях! Морской щит державы ковали! Вот и доковались, мля… Но за Юру, за Гагарина, я в этот день завсегда поднимаю… Вам-то, молодым, этого не понять. Но для нашего поколения Гагарин — это святое!

— Понятно, — нетерпеливо соглашаясь, кивнул давно разменявший четвертый десяток, а потому лишь с натяжкой подпадающий под категорию «молодых» Петрухин. — Так, еще раз: когда, говорите, у Саши деньги-то появились?

— С месяц назад.

— Ясно. Гостей у него не бывало?

— Нет. Чего нет, того нет.

— Ясно. Телефоном пользовался?

— Бывало — звонил. Но редко.

— А межгородом пользовался?

— Вроде как несколько раз родне звонил… Да, точно, звонил! Он еще, когда съезжал, отдельно деньги оставил. За переговоры. Но там — по мелочи, рублей сто. Или сто пятьдесят. Не помню уже.

— Вот, кстати: а 24 числа, когда Саша съезжал от вас, — он не говорил, куда? Почему уезжает?

— Сказал, что домой поедет. Вроде как не приглянулось ему у нас… Я спрашиваю: что же, мол, мне деньги тебе за неделю недожитую вернуть? Нет, говорит, не надо, невелики деньги-то… Ладно, — Анатолий Степанович пьяно икнул и взялся за бутылку, — чего мы всё Сашок да Сашок? Съехал, да и хрен с ним. Давай лучше за баб выпьем? Святое дело!

— Согласен. Святое… Наливай. Только, чур, мне половинку!

— А тут и осталось-то — фига да ни фига! Э-эх, а я ведь говорил тебе, Димас! Надо было сразу две брать!..

* * *

Сорок минут спустя слегка захмелевший Петрухин внимал отнюдь не музыкальному храпу хозяина берлоги и через окно наблюдал за тем, как под рекламным щитом остановилась «фронтера», из салона которой выбрались Купцов и Сема Малинин. Оставив Колю-Ваню сторожить дорогое авто, они направились в сторону второго корпуса, не обращая внимания на коллегу, корчившего им с высоты шестого этажа смешные рожи. Еще через пару минут раздался протяжный властный звонок (вот она, дурная милицейская привычка!), и Дмитрий, опередив выглянувшую с кухни недовольную женщину с чайником в руках, собственноручно, по-хозяйски щелкнул замками, открывая входную дверь…

— …Оппаньки! — удивился Купцов и тут же принюхался. После чего удивился еще больше. — Амбре! Я не понял? Ты чем тут занимаешься?

— Спокойствие, только спокойствие! Пока ты там, в кулуарах, со старыми корешами вращался, опер Сашину берлогу нарыл… Здорово, Семен! Извини, что сдернул. Опосля дежурства, да еще и в воскресенье.

— Да ладно, — отмахнулся Малинин. — Халтура выходных не признает. Ну что тут у вас? Показывай. А то у меня времени не так много — вечером еще своих на дачу везти.

— Понял. Братва, айда за мной!

Миновав длинным коммунальным коридором комнату, в которой они общались со Смирновым, Дмитрий толкнул дверь следующей. Той самой! Которую они с Купцовым так звероподобно вычисляли.

Угол, который Анатолий Степанович сдавал Саше Трубникову, оказался несколько больше берлоги, в которой обитал хозяин. Но вот обставлен он был столь же бедно: шкаф, диван, старый круглый стол с настольной лампой, три стула и черно-белый телевизор на тумбочке в углу. Комнатушка производила впечатление нежилой, запущенной. В пыльных шторах ее пряталось одиночество.

Малинин потеснил партнеров, вошел первым и профессионально осмотрелся:

— Уборочку после жильца, говоришь, не проводили?

— Так точно, ваше благородие.

— Прекрасно. Тады начнем, помолясь.

— Семен, мы, чтобы тебе не мешать, здесь рядом, за стенкой побудем.

— Да-да, валите, не путайтесь под ногами, — отмахнулся эксперт, со священным трепетом вскрывая чемоданчик с криминалистическими прибамбасами…

…С полным уважением к готовящемуся таинству партнеры осторожно, буквально на цырлах, прошли в соседнюю комнату. Где блаженно спал хозяин, выводя посредством носоглотки витиеватую мелодию для тувинского варгана с тувинским же оркестром.

— Я смотрю, ваша встреча прошла в теплой и доверительной атмосфере, — усмехнулся Купцов, выуживая со дна кастрюли давно остывшую картофелину. — Ну давай, не томи, рассказывай.

— Слухай сюда, сынок! — самодовольно изрек Петрухин и принялся расхаживать по комнате. — Итак, Саша! Имя, скорее всего, подлинное. Возраст: в районе четвертачка. Рост где-то сто восемьдесят три. Речь без акцента. Не пьет, не курит, любит резинку. С высокой вероятностью — приезжий. Возможно, из Вологды. В быту не требователен. Еще месяц назад серьезными денежными средствами не располагал. Замкнут, поначалу вечерами сидел дома. Может, характер такой, а может, некуда было. Но потом стал где-то зависать, несколько раз не ночевал дома. Из чего можно допустить… — Дмитрий задумался, — …да вот хотя бы появление бабы… По телефону звонил редко… В том числе вроде бы выходил на межгород… Звонили ли ему — неизвестно… Доклад окончен… Ах да, ещё вот это. — Он подхватил с подоконника пачку газет и шлепнул на стол перед носом Купцова.

— Что за прЭсса?

— Из всей периодики наш Саша предпочитал исключительно газеты бесплатных объявлений. Плюс журнал «Плейбой». Но вряд ли он может служить предметом для глубокого анализа. Хотя…

Петрухин с чисто мужским интересом отделил «Плейбой» от прочих печатных плевел, Леонид же пододвинул к себе остальную пачку:

— Занятно. Очень может быть, что по газетам он искал работу. Или жилье. Или пытался подобрать объект для грабежа… Полистаем.

— Уже полистал. Никаких подчеркиваний, пометок, записей. Наличествуют номера за конец марта и первую декаду апреля. Впоследствии газеты Саша уже не покупал.

— Хочешь сказать, что если газеты ему были нужны для поиска объекта налета, кражи или мошенничества, то позднее обстоятельства изменились? Саша обнаружил некий другой вариант заработка?

— Да. И если это так, то скорее всего этот вариант как-то связан с господином Строговым. Похоже, Игорек предложил ему какое-то дело… Ну, скажем, разобраться с Нокаутом.

— Посредством выстрела в голову?

Петрухин развел руками:

— А вот тут пока не готов. — Он взял стул и уселся напротив Купцова. — Итак, есть некий решительный малый Саша, прошлое которого нам неизвестно. Мы можем только предположить, что парень уже видывал виды… Он приезжает из провинции в мегаполис. Без денег, без друзей, без связей…

— Погоди! А почему ты думаешь, что он только что приехал? К слову, жулики часто меняют адреса: чуть запахло жареным — сразу снимают другую хату. Или одновременно имеют несколько берлог… А что, если Вологду Трубников просто так, для отвода глаз, сочинил? Вот в какой-то момент завертелась у него в голове песня про черноглазую — «где-где-где?»…

— Молчать, господа гусары!.. Знаешь, Лёнька, я могу, конечно, ошибаться, но думаю все-таки, что в Питер он приехал недавно. По крайней мере Смирнов уверяет, что города Саша не знал. Несколько раз обращался с вопросами: как проехать туда-то? А как туда-то? С собой носил карту-схему.

— Хорошо, допустим, ты прав…

— А тут и допускать нечего… И вообще, горе-следачок, не сбивай меня с мысли!

— Молчу-молчу! Ты башляешь — я дурак!

— Вот именно!.. Итак, Саша приехал в наш город, потому что он тоже хочет занять свое место на празднике жизни. Но все места заняты. — Речь Петрухина перестала поспевать за теснившимися в мозгу умозаключениями. Не в силах усидеть на месте, он поднялся и снова принялся расхаживать по комнате. — А коли они все заняты, значит, что? Значит, нужно взять их силой. Но как? Он начинает покупать газеты объявлений. Смотрит, кто продает или покупает дорогостоящие вещи. Возможно, он даже сходил на какое-то дело и что-то сумел взять. Но навряд ли много. Крупное дело не пёрло. Срывалось… И здесь Саша знакомится со Строговым! Где? Как? Не знаю. Но в какой-то момент они пересеклись…

— А почему ты решил, что их знакомство должно было состояться именно в первой декаде апреля?

— Потому что на День космонавтики Саша купил себе мобилу. А также преподнес нашему хозяину… — Купцов невольно покосился на храпящего Анатолия Степановича, а Петрухин подошел к серванту, на котором красовалась заморского вида бутыль с помещенной в нее подсохшей веточкой вербы, — …преподнес штоф вискаря. Насколько я помню, сей напиток стоит в районе полутора тысяч.

— Круто! Я такой напиток только однажды видел, в квартире, не к ночи будь помянута, судьи Устьянцевой… Вот только… Все равно не факт, что появление денег у Саши связано со Строговым.

— Конечно, не факт. Хрен его знает, откуда у него деньги. Может, ограбил кого. Или рэкетнул. Или взял в долг… Но двенадцатое и двадцать третье разделяет всего одиннадцать дней. Для того чтобы пригласить Сашу на разборку с Нокаутом… ну хотя бы за неделю они должны были познакомиться?

— Думаешь, двенадцатого Строгов сделал предоплату?

— Я думаю, что эти события как-то связаны. Ни одного факта у меня, разумеется, нет. Но разгадка лежит в личности Саши. В его амбициях… После того как хозяин выразил восхищение бутылкой и щедростью постояльца, тот невзначай обмолвился: дескать, это только начало. Я, мол, своего добьюсь. Буду еще и я миллионером… Словом, нам с тобой до зарезу нужно увидеться с этим… хм… Трубниковым! Вот только непонятно: на какой адрес ему теперь слать приглашения? Ежели просто «до востребования», боюсь, он может и не сообразить.

— Погоди-ка, погоди… — неожиданно вскинулся Купцов. — У меня тут мелькнула было одна мысля… — Он принялся мучительно тереть виски́, силясь вспомнить. — Сейчас… Как говорит моя Ирка, «где-то я эту косточку видел…» Да, точно!

Леонид подорвался из комнаты, прошагал в прихожую и затормозил у висящего здесь общего пользования зеркала, за которое, словно бы немым укором жильцам, были засунуты розовые квиточки квитанций. Спешно рассортировав оные, Купцов возвратился к приятелю, держа в руке текущие счета за телефон.

— Лёнька! Ты — гений! И как это мне самому в голову не пришло?!

— Меньше бухать надо, — проворчал довольный Купцов. — Вот, смотри. Похоже, есть контакт! Один междугородный звонок 31 марта и еще три в апреле.

Петрухин бросил досадливый взгляд на часы:

— Блин, шестой час. Да еще и выходной день. А значит — укороченный. Хотя… С учетом переноса праздников, сугубо теоретически, могут сегодня и…

— Попытка не пытка.

— Согласен. Давай попробуем! — решительно тряхнул головой Дмитрий. — Давай узнай там у Семена: как у него дела, пусть поторопится. А я пока займусь нашим клиентом. — Петрухин подступил к диванчику, на котором продолжал безмятежно посапывать хозяин, и принялся бесцеремонно его тормошить: — Анатолий Степанович! Ау! Подъем! Возвращаемся в коллектив!..

* * *

Телефон… нынче без него трудно, вернее — невозможно представить мир.

Он вездесущ. Он присутствует в интерьере квартиры, офиса, завода, тюрьмы, подводного крейсера и самолета. Равно как в бездонных недрах дамской сумочки и в статусной мужеской барсетке.

Телефон живет в руке крутого бизнесмена и обычного сцепщика вагонов. Он в кабине водителя-дальнобойщика и в детском ранце. В Антарктиде, Сахаре и Гималаях. Десятки, а возможно сотни, миллионов человек в мире одновременно разговаривают по телефону.

По телефону объясняются в любви и сообщают об окончательном разрыве. Объявляют войны и договариваются о перемирии. Сообщают о заложенных бомбах и падении котировок. Узнают прогноз погоды, справляются о состоянии здоровья горячо любимой тещи, заказывают авиабилеты. Бывает, что и хирурги консультируют своих коллег по телефону прямо во время операции. Подчиненные звонят начальнику посреди ночи и злорадно хихикают в трубку. По телефону занимаются сексом! Изучают языки и наводят порчу. Телефон — это почти полумистическое создание Александра Белла — передает голоса. Тревогу, отчаяние, боль, просьбы о помощи, любовь и ненависть… разве это не чудо?

Телефонные кабели опутали весь земной шар, пересекли континенты, пролегли по дну океанов. Они гудят от множества голосов. Эфир, пробитый невидимыми сигналами, тоже гудит от неслышных голосов. Голоса взлетают на высоту десятков тысяч километров, вертятся в электронных потрохах спутников связи и вновь обрушиваются на землю.

Телефон обожаем и ненавидим одновременно. Он показатель статусности или, напротив, «безнадежности» владельца. Окно в мир и его тяжелые ставни. Со случайного, ошибочного соединения начинались романы… или разбивались надежды. Раньше потерянная записная книжка становилась последним толчком к самоубийству, а теперь все контакты с легкостью восстанавливаются обычной заменой симки.

О телефоне написаны десятки (сотни? Тысячи?) стихотворений, песен, баллад, романсов. Нет ни одного фильма или книги, в которых герой не говорил бы по телефону. Тысячи фильмов и книг и начинаются, собственно говоря, со звука телефонного звонка.

Телефон — друг пожилых одиноких людей и гиперкоммуникабельных тинейджеров. Он враг глухонемых и сторонников продвижения ЕГЭ. Его кладут в гроб убитого бандита вместе с долларами и кокаином. Он — фетиш. Он — урод. Он палач и целитель… Он ворвался в нашу жизнь и нашу речь. Мы говорим: «телефон доверия»… «испорченный телефон»… «не телефонный разговор»… «телефонное право»… «телефонный терроризм»…

Мы уже давно живем рядом с телефоном… Вокруг него… внутри него. Мы часами сидим возле него, когда беспокоимся о своих близких и ждем известий. Мы смотрим на него с надеждой или страхом. И совершенно неважно, каков он: старая с дребезжащим диском коробка или свежевыпущенный, навороченный «айфончик»…

…В общем, ясно: с телефоном — хорошо. А без него — хреново. Неумение обращаться с телефоном вызывает непонимание и издевку окружающих. Известен, например, случай, когда один Президент хотел позвонить одному Генеральному прокурору… по важному вопросу… И не сумел дозвониться. Вот конфуз-то был. Все смеялись, и то был смех «с особым цинизмом», ибо телефон и силовые ведомства уже давно идут рука об руку и плечо к плечу. Прослушивание чужих телефонных разговоров стало профессией для тысяч людей, а защитой телефонных линий занимаются целые коллективы… Спецслужбы всего мира уже давно и сверхактивно пользуются информацией, которую получают от телефонных станций и компаний сотовой связи. Конечно, перечисленные организации хранят всю «историю звонков» вовсе не для спецслужб, а для собственной бухгалтерии. Однако, как выяснилось, эта самая «бухгалтерия» для преступника — страшнее любой милицейской базы данных. Каждый звонок, любой набранный номер, всякое соединение и его продолжительность — все это остается в электронной памяти компьютера. Надо только уметь пользоваться этой информацией. И уметь раздобыть ее. Так вот Петрухин с Купцовым, будучи профессионалами своего дела, прекрасно разбирались и в том, и в другом. То бишь — с телефоном обращаться умели…

…Изрядно потяжелевшая «фронтера», повторяя гранитную излучину Невы, неслась против течения с Васьки на Синопскую набережную, в головной офис компании-монополиста «Северо-Западный Телеком». На передней парте, бережно держа свой «хлебный» чемоданчик на коленях, восседал эксперт Малинин. Сзади расположились партнеры по приватному сыску, зажав своими крепкими телами хмельного Анатолия Степановича. Он плохо соображал: куда и зачем его везут? Более того, от быстрой скачки его ощутимо мутило.

— …Ну что, Семен, — азартно потер ладони Петрухин, — надеюсь, скоро мы будем знать ФИО нашего клиента?

— Здесь ведь как? — обернувшись, рассудительно ответствовал эксперт. — Либо будете, либо нет. Поголовную дактилоскопию в нашей стране, к сожалению, еще не вводили.

— Интересно, а вот это что за копеечные соединения? — спросил Купцов, продолжавший все это время изучать бланки счетов.

— Дай гляну… — Малинин забрал квитанции, вгляделся. — А! Так это же звонки со стационарного телефона на сотовый. Они несколько лет как тоже стали тарифицироваться… О, братцы! Меня за следующим перекрестком высадите.

— Не вопрос. Коля-Ваня, уважь пассажира! — распорядился Петрухин.

— Будет сделано, Дмитрий Борисович! — четко отрапортовал вышколенный партнерами водила.

— Надо бы эти звоночки тоже запросить, — заговорщицки зашептал Купцов. — С учетом того, что в начале апреля у нашего Саши мобильного вроде как не было.

Луканин остановился в указанном экспертом месте, и Малинин толкнул дверцу со словами:

— Борисыч, как только проверю пальчики, сразу отзвонюсь. Но — не завтра! И не послезавтра! Ибо завтра у меня — законный выходной, а послезавтра — День Победы. Так что я имею твердое намерение поддать.

— Святое дело. Счастливо, Семен. Спасибо.

— Пока не за что.

Среагировавший на остановку Смирнов предпринял слабую попытку следом за экспертом выбраться на воздух.

— Э-э! «Стоять, Зорька»! Степаныч, это еще не наша станция.

— Мне надо выйти… Подышать… Меня… укачало.

— Да ты что?! Времени нет, дружище. Потерпи еще чутка. И будут тебе и свежий воздух, и алкогольное счастье… Коля-Ваня, трогай… И по возможности, рысью.

— Понял вас, Дмитрий Борисович! Щас сделаем!..

…До закрытия главной «телефонной бухгалтерии» города оставалось менее двадцати минут. На удачу, день был мало того что выходным, но еще и разгуляево-солнечным. А кому охота в такое дивное время рвать нервы и устраивать разборки с телефонными служащими? Ну разве что азартно идущим по следу преступника ищейкам. Так что когда они (ищейки) буквально ворвались в операционный зал, посетителей в нем практически не было.

«Телефонная барышня» из окошечка, сердито надув губки, отложила причиндалы для наведения макияжа, равнодушно выслушала Петрухина и столь же равнодушно приняла паспорт Смирнова.

— За какой период? Предупреждаю: услуга платная.

— Чего платная? Какое платное?! — недовольно среагировал хозяин паспорта на неприятное слово. — Денег нет!

Петрухин незаметно ткнул его в бок и расплылся в радушной улыбочке:

— Мы в курсе, красавица… За период с тридцатого марта по двадцать четвертое апреля. Включительно.

Девушка застучала по клавиатуре. Спустя минуту из принтера с легким жужжанием выполз лист бумаги. А еще через две автор запроса, по-прежнему с двух сторон подпираемый заботливыми телами, покинул здание телефонного узла…

* * *

— …Всё, Николай Иваныч! Последнее тебе на сегодня задание: доставишь гражданина Смирнова по месту проживания.

Луканин брезгливо покосился на «никакосового» пассажира.

— Ага. А если он мне салон заблюет?

— А ты поезжай осторожненько. Так, чтобы не расплескалось. Да, Анатолий Степаныч?

— Спокуха, мужики! Мы, Смирновы, народ крепкий! От слова… — Смирнов набрал в легкие побольше воздуха и неожиданно гаркнул: — РАВ-НЯЙСЬ! СМИР-Р-НА!

Случайно проходившие мимо интуристы — явно постояльцы отеля «Москва» — невольно вздрогнули и, от греха, шустро свернули в ближайший проулочек, заложив безопасного кругаля. Наблюдавшие за ними партнеры расхохотались, а затем по-быстрому загрузили «крепкого человека» в салон, выдав на прощание обещанную бутылку водки, — все ж таки сегодня помог им Смирнов, что и говорить, крепко. Анатолий Степанович сразу оживился («Вот это — дело!»), профессионально свинтил пробку и под неодобрительным взглядом Луканина сделал забористый глоток… Через пару секунд «фронтера» укатила, оставив на набережной Купцова и Петрухина с вожделенной распечаткой…

— Восьмой час, — констатировал Дмитрий и прищурился. — Ну чего, Лёнька? Отложим это дело или?.. Я к тому, что Малинин прав: хрен мы кого в праздники застанем. Здесь я имею в виду в тверёзом состоянии.

— Да я, если честно, и сам хотел тебя попросить… Хм… Это самое… По поводу завтра…

— Какое «самое»?.. Лёнька! Ну? Хорош тянуть кота за Фаберже!

— Мы с Иркой завтра в Выборг собрались, мать с отчимом навестить. Как раз в связи с праздником. Она же у нас — дитё блокады. Да и отчим, обратно, военный пенсионер.

— А сразу не мог сказать? По-твоему, Петрухин что, зверь какой?

— Ну зверь не зверь, а нечто жЫвотное в облике и поступках, безусловно, присутствует.

— Отставить шуточки!.. Короче, раз такое дело, нынешний день отрабатываем по максимуму.

— Отрабатываем, — вздохнул Купцов. — Куда сегодня едем: к тебе или ко мне?

— Сегодня, то бишь прямо сейчас — едем в «Магистраль».

— И чего мы там забыли? В выходной день?

— Я днем разговаривал по телефону с Брюнетом. Он забил нам стрелку в родных директорских пенатах. На двадцать нуль-нуль.

— Вот оно, подлинное горение на бизнес-службе. Интересно, зачем мы ему столь срочно понадобились? Так, что он даже не может потерпеть до утра?

— Наверное, хочет поинтересоваться, насколько эффективно мы отрабатываем полученный аванс.

— Понятно. Значит, до конца не доверяет… Но, в любом случае, мы с тобой еще успеваем раздавить где-нибудь по чашечке кофию.

— Кофе в конторе попьем. На халяву и из рук очаровательной Аллочки.

— Кто есть Аллочка?

— Секретарша Брюнета.

— А, это та самая длинноногая газель, которую ты намедни пожирал глазами в приемной? Тогда понятно.

— Никого я не пожирал, — категорически возразил, но при этом все равно слегка стушевался Петрухин. Что не ускользнуло от пытливого следацкого глаза приятеля. («Э-э, брат!.. Чует кошка, чье мясо съела!») — Просто я, в отличие от тебя, не чужд прекрасного. И готов его созерцать в любом месте и в любой обстановке. Сугубо эстетически, разумеется.

— Ой ли? Это я за «сугубо эстетически»?

— На компрометирующие вопросы не отвечаю!.. Кстати, если забуду, напомни, чтобы я экспроприировал у Брюнета злополучный «фолькс». А то меня от нашего Коли-Вани уже просто колотит. Еще чуть-чуть, и сам блевану, вместо Степаныча… Да, кстати, а барышня выдала нам раскладку по мобильным, на которые звонили со стационарного Степаныча?

— Выдала. Правда, за отдельную плату. Все три соединения были сделаны на один и тот же мегафоновский номер.

— Отлично. Надо бы оперативно узнать, на кого он зарегистрирован… О! Кстати, этого своего Свириденку и попроси. Ему это — как два пальца.

— Хорошо. Прямо сейчас наберу и озадачу.

— Валяй! Набери и озадачь… А я пока тачку поймаю. А то общественным транспортом мы отсюда цельный час добираться будем…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В непривычно пустынный офис «Магистрали» партнеры прикатили в начале восьмого. Доставив своим нежданно-негаданным визитом неподдельную радость Аллочке, далеко идущие выходные планы которой катастрофически обернулись незапланированным («э-эх! пропадай моя тусовка!») выездом на работу и дежурным отбыванием номера в ожидании шефа. Которому («шоб он был недолго здоров!») вожжа энтузиазма попала под императорскую мантию…

…Помимо кофе — элитного и в избытке, — в холодильнике приемной как нельзя кстати сыскались продукты. И хотя свежайшие красная рыба с красной же икрой предназначались сугубо для ВИП-клиентов, секретарша щедро настругала бутербродов для изголодавшихся сыщиков, столь удачно скрасивших ее вынужденное одиночество. В знак благодарности Петрухин с головы и до тех самых, подмеченных Купцовым, длиннющих ног засыпал Аллочку вычурными комплиментами и скабрезными анекдотами. От последних барышня хохотала так, что под конец у нее разболелся рот. К слову, пока Дмитрий эмоционально работал под «глухаря на токовище», Леонид сыскал в приемной толстенный том «Желтых страниц» и углубился в изучение таблицы с телефонными кодами городов. Каждому свое: одному — дело, другому — потехи час…

Без четверти восемь позвонил Брюнет. Извиняясь, поведал, что стоит в пробочке на въезд в город, а потому запаздывает. Увлеченный заигрываниями с очаровательной, а главное не обремененной интеллектом, доверчивой секретаршей Петрухин на это сообщение отреагировал спокойно. А вот Купцов, напротив, нахохлился и высказался в том духе, что, дескать, дело к ночи. А потому: «либо мы работаем», либо — «лично он едет домой». Так как доклад хозяину о текущем расходовании подотчетных средств вовсе не обязательно исполнять на два голоса. Петрухин в ответ задумался. Его посетила было шальная мысль о том, чтобы и в самом деле отпустить напарника на все четыре стороны и тем самым образовать конфидент с явно симпатизирующей ему Аллочкой. Но в конечном итоге мерзкое чувство долга взяло верх, и Дмитрий, внутренне вздохнув, попросил секретаршу временно выделить им для работы какой-нибудь кабинет-закуток. С желательным Интернетом и обязательным телефоном с выходом на межгород.

— Ой, я даже не знаю, — задумалась Аллочка. — В принципе, я могу вам дать ключи от любого кабинета, но компьютеры там наверняка запаролены… Разве что…

— Разве что?

— Есть один свободный кабинет, который раньше занимал Тищенко. Но вряд ли вы согласитесь…

— А почему нет?

— Там еще ремонт не сделали… Туда с тех пор, как… ну вы понимаете?.. В общем, никто из сотрудников туда даже не заглядывает. Не то чтобы работать.

— Как? Неужто до сих пор мозги со столешницы не отскребли? — хохотнул Петрухин. Секретарша глянула на него с нескрываемым ужасом, и Дмитрий поспешил поправиться: — Хм… Прошу прощения. Это всего лишь черный юмор. Я просто хотел сказать, что мы с коллегой не столь суеверны и впечатлительны. В общем, Аллочка, будьте так любезны, проводите нас…

— …На место преступления, — докончил фразу Купцов.

* * *

Несколько минут спустя партнеры молча сидели в кабинете покойного Тищенко, на стене и на полу которого и в самом деле профессиональным взглядом угадывались следы картечи и не очень симпатичные бурые пятна. Петрухин и Купцов сидели и курили общую, одну на двоих, думку: что же все-таки произошло здесь двадцать четвертого числа? Кто стрелял первым — Строгов? Трубников? Зачем потребовался второй выстрел? Ведь оба были сделаны в голову… Если бы первый пришелся в грудь или в живот, то ничего странного во втором выстреле нет: добивали… А может, сделали «контрольку»? Но в Тищенко стреляли в упор. С метра-полутора. В голову. В прокуратуре Брюнету показывали фотографии, ознакомили даже с заключением экспертизы… То бишь никакой необходимости во втором выстреле спустя минуту после первого не было. Однако он прозвучал…

— …Ладно! Чего зря голову ломать? — Петрухин вальяжно затушил хабарик о (все едино ремонт делать!) столешницу. — Будем прозванивать адреса. Чисто на экспромте… А, ч-черт, надо было для начала разузнать за коды городов!

— Уже.

— Что уже?

— Уже разузнал.

Дмитрий недоверчиво покосился на приятеля:

— Когда умудрился?

— А пока ты перед Аллочкой соловьем разливался и хвост распускал — вот когда.

— Ой, вот только не надо! Ничего я не распускал. Просто… хм… устанавливал оперативный контакт. Секретарша, к твоему сведению, очень ценный источник.

— Источник чего? — невинно уточнил Купцов.

— Тьфу на тебя! Всего!.. Короче, Склифосовский! Что там у нас с географией вырисовывается?

— «8172», как нам и верилось, код Вологды. А «87273» — это Буйнакск, Дагестан.

— Однако! Солидная география телефонных метаний: с севера на юг. Ну да тем интересней. Особливо для Брюнета.

— В каком смысле?

— Он же у нас корнями как раз из Вологодской области, из Череповца. Так что — чем черт не шутит — ну как Витюша своего зёму опознает? Шарик-то маленький, скученный…

— Угу, маленький. Только смотря с чем сравнивать.

— Отставить! Неча тут пессимизм разводить… Ну, с какого начнем? С севера или с юга? Для чистоты эксперимента предлагаю кинуть монетку.

— Я не против. Пусть будет: «орел» — Вологда, «решка» — Буйнакск.

Леонид порылся в карманах, сыскал предмет жребия, подбросил, перевернул на ладони и огласил:

— Вологда!

Петрухин кивнул, пододвинул к себе телефонный аппарат, щелкнул переключателем громкой связи и набрал вологодский номер.

Естественно, Дмитрий не мог знать, кто подойдет к телефону на другом конце провода. Возможно, друг или родственник Трубникова. А возможно, и… сам Трубников. Предвидеть пол, возраст, реакцию человека, которому предстояло сейчас взять трубку, было невозможно. Так что предстояло работать с колес. И здесь все зависело от умения импровизировать, находить нужные интонации и правильные слова. От артистизма, если хотите. От интуиции. Именно поэтому первый звонок взялся совершить экс-оперативник Петрухин. Как более опытный в искусстве лицедейства товарищ…

…В трубке звучали длинные гудки. Дмитрий сидел с прижатой к уху трубкой, внутренне собираясь, настраиваясь на работу.

— Але, — ответил наконец детский голос.

— Привет, — сказал Петрухин. — Тебя как зовут?

— Сережа.

— Ты смотри-ка — и меня Сережа. А взрослые-то есть дома?

— Мама ушла с бабушкой в магазин, а папа напился пьяный и спит… а вам кого?..

«День сегодня, — оптимистично подумал Петрухин, — похоже, прушный!» Поводом к охватившему его оптимизму служил тот бесспорный факт, что нет ничего проще, чем качать информацию из доверчивого ребенка.

— Мне тебя, тезка. Ты что же, меня не помнишь?

— Не-ет, — неуверенно ответил вологодский «тезка». Судя по голосу, мальчик пяти-шести лет.

— Ну здрасте… А помнишь, мы с тобой играли?

— Во дворе?

— Конечно, во дворе… вспомнил?

— Не-ет…

— Ты какой, тезка, забывчивый. Ну а фамилию-то свою помнишь?

— Помню. Сережа Костиков.

— Костиков, — повторил Петрухин для Купцова. — А как папу зовут?

— А вы разве не знаете? — спросил Сережа удивленно.

— Я-то, брат, знаю. Я тебя проверяю. Может, ты и папу забыл.

— Нет, не забыл. Папу зовут Володя. А маму Инна.

— Вот теперь вижу, что ты, Серега, парень с головой, толковый. А кем папа-то работает, не забыл?

— Мой папа на машине работает, мебель возит.

— Ну молодец, Серега… Что не спросишь — все знаешь. А вот скажи-ка: дядя Саша давно у вас был? — спросил Петрухин и несколько напрягся. Нельзя было исключить, что Сережа ответит вдруг: дядя Саша тоже спит. Они с папой водки выпили и спят сейчас.

— Какой дядя Саша? — спросил Сережа. — Который Саша Матвеев, что у нас долги занял и в Питер уехал?

О как! Деньги занял и в Питер уехал… Прушный день, прушный! Информация сама текла в руки.

— Да-да, он самый, — сказал Петрухин. — Давно был он у вас?

— Давно… еще снег был. Это еще когда я Толику снежком в глаз попал, а его мама приходила к моей маме ругаться.

— Ух ты! Глаз-то, надеюсь, цел?

— Ага. Только синяк был.

— Ну и слава богу!.. Хорошо, Сережа. Спасибо тебе, здорово мы поговорили. Я, пожалуй, завтра позвоню. Вы завтра дома будете? На дачу не уезжаете?

— Нет. У нас нет дачи. Мы в двенадцать часов в гости к тете Вере пойдем.

— Вот и хорошо. Я папе утром позвоню. До свиданья, тезка.

— До свиданья, дядя Сережа…

Петрухин бросил трубку на рычаг и весело посмотрел на Купцова:

— Ай да дядя Саша! Он еще до кучи и долги отдавать не любит!..

— И не противно тебе из доверчивого ребетенка информацию качать? — с легким укором поинтересовался Леонид.

— Согласен, противно… Но зато — легко. Ладно, завтра с утреца я этого папу Володю достану. Ну что, звоним в Буйнакск? Раз пошла такая масть?

— Звоним! Только теперь, когда нам известна предполагаемая фамилия, неплохо бы для начала прозондировать почву через местных копов.

— Хм… А у тебя, оказывается, котелок того… Варит, когда захочет, — искренне-уважительно произнес Петрухин. — Вот только: у кого мы в такое время сможем выспросить за телефоны горячих дагестанских ментов?

— Да легко! Как поется в одной известной песне: «Я спросил у Яндекса, где моя любимая…»

— Нет, Леонид Николаевич, ты решительно начинаешь меня радовать! Не зря, ой не зря я все эти дни тебя кормлю, пою и всячески ублажаю.

— Ага. Чего ж не кормить, за чужой-то счет?

— А вот это уже детали. К общей концепции отношения не имеющие… Ладно, давай, буди своего Яндекса. А то я с ним, если честно, не очень дружу.

— Ффу! Пещерный человек!

— Сам ты… неандерталец. Я ж говорю: дружу, но не очень.

— Понятно. «Правильнописание есть, но оно хромает…»

…За каких-то пять минут приятели разыскали во Всемирной паутине телефон справочной службы Буйнакска и через нее вызнали, как позвонить в дежурную часть местного уголовного розыска. Короче, пёрло! Ух как же сегодня пёрло частным сыщикам-предпринимателям!..

— Теперь моя очередь общаться! — перехватил трубку Купцов.

— Да за-ради бога! Прошу! — великодушно разрешил Петрухин. — Запомни! Главное в разговоре: побольше цинизЬму. Людям это…

— Знаю-знаю, мать писала…

Но не успел Леонид набрать первые заветные цифры, как в кабинет, предварительно постучавшись, заглянула секретарша Алла:

— Я прошу прощения, господа. Виктор Альбертович вернулся и требует вас к себе.

— Ого! Прямо-аки и требует?.. Что ж, раз такое дело, придется пойти. Уважить господина работодателя. Лёньк?

— Слушай, сходи один. На фиг я там нужен? А я пока в Буйнакск попробую дозвониться. А?

— Вот так всегда… — поднимаясь, показушно вздохнул Дмитрий. — Как на ковер к начальству, так Петрухин…

Слегка приобняв — как бы рассеянно и невзначай, — секретаршу чуть пониже талии, — впрочем, та особо не возражала, — Петрухин покинул кабинет. Купцов же поплотнее прикрыл за ними дверь, положил рядом с аппаратом свой мобильник, переведенный в режим диктофона, и нетерпеливо снял телефонную трубку…

— …Ало! Кто это гаварыт? — отозвался после первого же гудка голос с ярко выраженным «кавказским» акцентом.

— Здравствуйте. Майор Андреев из уголовного розыска Санкт-Петербурга беспокоит.

— Старший лэтенант Гаджиев слюшает.

— Слушай, брат, выручай! У нас тут проблемка образовалась. Без твоей помощи никак… Как тебя зовут, старший лейтенант?

— Намик, тавариш майор.

— Брось, зови меня… хм… Игорь… Слушай, Намик, нам край нужно одного человечка прощупать. Я, конечно, могу послать официальный запрос. Но ты же понимаешь, сколько времени уйдет, пока я получу ответ. Помоги, брат! А я тебе здесь, в Питере, помогу, если возникнет такая потребность.

— А из какого райёна твой человек?

— А черт его знает из какого он района! Какая разница?

— Э-э, есть разница, дарагой. Если земляк мой — извини — я тебе ничего не скажу. У нас так принято, брат.

— Я понял, Намик. Нет так нет… но если сможешь — я твой должник. Короче, все, что у нас на него есть, это местный телефон — 64-61-17. И имя — Саша. Александр. Фамилия, предположительно, Матвеев.

— Харашо. Повиси, да?..

…В общей сложности «висел» Купцов минут семь. И все это время нервно гадал: то ли Намик элементарно забыл про него, то ли поставленная перед Буйнакском задача оказалась технически невыполнимой.

Но все-таки старший «лэтенант» разродился. И как разродился!..

— …Эй! Игорь! Ты еще тут?!

— Да-да, Намик. Слушаю тебя внимательно!

— Слюшаешь, да?.. Павезло! Пыши: Матвеев Александр Сергеевич. Не судимый. Радился в Буйнакске двадцать пятый февраля 1986-го… О! У меня младшый брат в этом году радился.

— Поздравляю!

— Э-э! Какое паздравляю! На зоне сидыт. Второй раз падряд.

— Тогда сочувствую.

— Праписан по адресу Свердловская, 15–41… Это твой Матвеев праписан, не брат.

— Я догадался.

— Телефон, который ты сказал, там, короче, стоит. Там его мама живет. Номер и серия паспорта называть? Не мамы, Матвеева?

— Да-да, конечно… Спасибо, брат! — Последнюю фразу Купцов произнес абсолютно искренне. Он действительно был бесконечно благодарен отзывчивому старшему лейтенанту Гаджиеву. — Скажи, что я могу для тебя сделать?

— Э-э, брат… Скажи, ты Апрашку знаешь?

— Знаю, конечно.

— Вот хорошо. Слушай, Игорь, сходи на Апрашку, найди там Мамуку… Мамука — брат мой.

— Так он же сидит?

— Э-э! Это Эдик сидит. Младший. А Мамука — старший.

— Понял.

— Мамука на Апрашке торгует. Скажи ему, что брат Намик привет ему передает.

— Хорошо, — ответил обескураженный Леонид. — Сделаю.

— Ай, маладэц! Пиши паспорт! Диктую по цифрам… Десять как «хэ»…

…Вот так оно всегда и бывает: не думали — не гадали, тыкались-мыкались. Как вдруг, буквально на ровном месте — бац-бац! — и в точку!

В результате к тому времени, когда Петрухин заканчивал свой доклад Брюнету о проведенных первичных оперативно-розыскных мероприятиях, условный Саша Трубников из бара «Трибунал» материализовался в Александра Сергеевича Матвеева. У этого Матвеева наличествовали все положенные человеку «атрибуты»: дата и место рождения. Паспорт с номером и серией. А также адрес, по которому он, к сожалению, не жил, и более-менее сносный словесный портрет. Были установлены даже некоторые факты его биографии. И, тем не менее, на сегодняшний день он все же продолжал оставаться «виртуальным». Другое дело, что вот Брюнета эта самая маленькая не-мелочь, похоже, абсолютно не волновала.

* * *

— Ай да вы молодцы какие! — резюмировал Виктор Альбертович, выслушав доклад партнеров. — С такой информацией я уже могу идти к полицаям, хрен им между… Вот, дескать, граждане служивые, извольте — убийца. На блюдечке с голубой каемочкой. Утритесь! Вот вам данные Саши! Объявляйте его в федеральный или там какой угодно розыск и — вперед! Ищите!.. В общем, спасибо вам, мужики. Заклевали бы меня без вас, ей-богу!

— Тебя заклюешь, — немного хамовато бросил Петрухин.

Он вообще был не силен в части дипломатии. Особенно теперь, будучи человеком, не отягощенным погонами и красной «корочкой».

— Э-э, Борисыч… ты даже не представляешь, сколько мне за все эти годы крови попортили. Я иногда и сам думаю: а на хер мне все это надо?

— Бросай. В чем проблема? Бросай — и на заслуженный канарский отдых.

— В том-то и дело, что не могу. Бросить. Это, понимаешь, такое дело… Как баба, если влюбился. М-да… Извините за лирику. — Брюнет замолчал, побарабанил пальцами по столу. — В общем: спасибо. Выручили. Давайте прикинем: что я вам должен?

Приятели переглянулись.

При этом Леонид красноречиво показал глазами: дескать, ты — подрядчик, ты и банкуй.

— Вить, а может, повременишь с полицией? — вкрадчиво поинтересовался Петрухин.

— Почему это?

— Есть одна идея, Виктор Альбертович, — ответил за Дмитрия Купцов.

— Что же за идея?

— Идея простая: найти Матвеева.

Брюнет, похоже, был не шибко доволен. Вот только, в отличие от Петрухина, дипломатии он был обучен не в вузах, а самою жизнью, а потому — виду не подал. Примерно с полминуты он молчал, переваривая услышанное, затем сказал:

— Знаете, мужики, по большому счету, мне это не нужно. Задержат этого Матвеева или нет — мне по фигу. Моя цель изначально была проста: показать ментам, что я не причастен к «маленьким шалостям» друга детства Игорька. И вы это почти сделали. На хрена вам самим этот урод?

Петрухин щелкнул зажигалкой, прикурил:

— Как тебе сказать, дружище?.. Пардон, Виктор Альбертович… Мы ведь в это дело не ради денег вписались… — Здесь Купцов — чисто непроизвольно — выгнул в удивлении густую «брежневскую» бровь. — Э-э-э… Ну хорошо, согласен, сказал не подумав, — среагировал на бровь Дмитрий, — «В конце концов, деньги у нас пока никто не отменял». И все же… Вспомни, ты ведь сам мне рассказывал про то, как бабки ковал на стыке девяностых-нулевых. Деньги есть, а куражу нет… Понимаешь о чем я?

И снова Брюнет взял паузу. На хвосте которой кивнул:

— В общем — да.

Чтобы еще больше «простимулировать» Брюнета, Петрухин в течение пары минут красочно живописал шефу, какие дивиденды тот заработает в прокуратуре, если сам сдаст им Трубникова-Матвеева. («Вот те и „Саша из „Трибунала““! А, Альбертыч?»)

Внимательно выслушав «аргу́менты», Брюнет согласился, что да, мол, это будет круто. Ежели самим вычислить Сашу — это будет круто. Тогда можно и пиар хороший сделать.

— А как же? Всех отпиарим в хвост и в гриву. Портвейном писать будут… Ну и? Каков в таком разе будет твой директорский наказ?

— Я вас понимаю, мужики. Хотите довести дело до конца. Что ж, я не против… Если только… Если, конечно, ваши поиски не затянутся. Лично мне, сами понимаете, главное — чтобы прессовать перестали.

— Мы постараемся. Не затягивать.

— Ну что ж, орлы, тогда работайте. Еще какая моя помощь требуется?

— Возможно, под конец, понадобится привлечь дополнительные силы. Потому как Матвеев, он… Короче, он опасен.

Брюнет неожиданно посерьезнел:

— Понял. Не вопрос. Сделаю все, что в моих силах. Потому как сам мокрушников не люблю. На мне чужой крови отродясь не было.

— Хм… — недоверчиво-отчетливо кашлянул Купцов.

— Лично. На мне. Никогда, — с каменным лицом отчеканил Брюнет.

— Я в курсе, Витя, — поспешил успокоить заказчика Петрухин, сердито зыркнув при этом на Купцова. — К слову, за наши текущие потребности. Еще нам нужен автомобиль.

— Погоди-ка! Я ж вам джип строговский отдал?

— Джип для наших игр не годится. Слишком броский. Выдай-ка лучше нам «фольксваген». Тот самый, из-за которого весь сыр-бор разгорелся.

— Без проблем. Хоть сейчас забирайте. Я позвоню в гараж.

Партнеры снова переглянулись.

— Ах, если бы в ментовке все административно-хозяйственные вопросы решались столь же оперативно! — восхищенно протянул Леонид и этим своим непосредственным восхищением заслужил индульгенцию от Брюнета. На лице которого тут же расплылась довольная улыбка. Символизирующая что-то навроде: «Во-от! Почувствуйте разницу, сынки!»

— А просветите, коли не секрет, как вы собираетесь это делать? Ну искать Трубникова…

— Матвеева, — уточнил Купцов.

— Да один хрен! А что, если он уже давно из Питера слинял?

— Проверим. Если он покинул Питер поездом или самолетом, мы это узнаем.

— Каким образом?

— Ну это просто. Покупая билет на поезд или самолет, ты предъявляешь паспорт, и твои данные заносят в компьютер. Этот вариант мы проверим быстро. Вот если человек уехал на автомобиле или электричками — тогда, конечно, его след теряется.

— Понял. А если все-таки на автомобиле?

— Пока у нас нет никаких оснований так думать. Проверка ведется, и уже завтра мы будем знать ответ относительно железнодорожного и авиа-вариантов. Это — во-первых. Во-вторых, есть у нас еще кой-какие зацепочки. — На последней фразе Петрухин подпустил загадочного туману. Однако тут же обломал «заказчика»: — Но пока — без комментариев! Без обид! Исключительно чтобы не сглазить.

* * *

Из офиса «Магистрали» партнеры укатили в двенадцатом часу. Укатили на переданном им в безвозмездное пользование микроавтобусе, разборки вокруг которого обернулись убийством — что плохо, но в то же время причудливым образом трансформировались в источник выгодной халтуры для двух собратьев по полицейскому несчастью — что хорошо. Впрочем, слово «халтура» в данном случае — не вполне корректно. Ведь в таком случае, зацепившись за признание Брюнета о том, что ему вполне достаточно нарытого партнерами результата, Петрухин с Купцовым со спокойной душой могли затребовать причитающиеся им гонорары и прямо сейчас разбежаться, возвернувшись каждый к своему «барану». Но, положа руку на сердце, возвращаться-то им и не хотелось. Ибо и тот и другой, по образу и подобию своему, не «пастухами» были, но — «охотниками».

За Петрухина так вообще говорить не приходится — испытать то, что он пережил минувшим мартом, врагу не пожелаешь. Но да и Купцов, хотя его «судейский» косяк и был не в пример задорнее, не менее тяжело переживал свой вынужденный уход из органов. Леонид до сих пор не мог забыть, сколь муторно, как погано было у него на душе в тот момент, когда наступило осознание того, что все — он больше не мент… Какое-то время он еще улаживал служебные формальности, передавал дела, «консультировал» ребят. Но потом вдруг осознал — все!.. Осознал и — затосковал. В том числе и потому, что совершенно не представлял, чем станет заниматься. Отвергнув немногочисленные, сами собой напрашивающиеся варианты (адвокатура, частные «детективные» конторы, всевозможные службы безопасности), Купцов взял тайм-аут и начал бомбить на своей «антилопе». Потихоньку успокоился, остыл. Но когда несколько дней назад на его горизонте нарисовался Петрухин, Леонид понял, что остыл как прогоревший костер: снаружи вроде как пепел, а попробуй-ка сунуть руку внутрь — обожжет… И в этом смысле Петрухина он отлично понимал. Ибо сам был точно таким же — вот стоило только разок прикоснуться к прежнему ремеслу — и получите! — заболело-засвербило опять. Именно по этой причине партнеры и не могли сейчас поставить точку в незавершенном деле. Не могли, не хотели просто получить в принципе честно заработанные деньги и пойти со спокойной душой пить водку. Матвеев-Трубников был где-то рядом. И Петрухин с Купцовым не желали успокаиваться до тех пор, пока на его запястьях не будут защелкнуты наручники. Может быть, в конечном итоге это сделают и не они лично, а действующие сотрудники ми… тьфу, ч-черт!.. никак не привыкнуть!.. сотрудники полиции… В данном случае это совершенно непринципиально. Для них было очень важно, чтобы это просто случилось…

…Как человек, приговоривший за сегодня всего одну бутылку пива — а не литр водки на пару с представителем рабочего класса (как сказал некогда классик, «класс — он тоже выпить не дурак»), микроавтобус вел Купцов. Вел и параллельно делился с Петрухиным той информацией, которую предпочел умолчать при разговоре с Брюнетом. Дабы не вспугнуть известную своей ветреностью удачу, а также оградить работодателя от поспешных выводов/решений…

— …Мы с тобой не ошиблись — один из телефонных номеров действительно принадлежит матери Матвеева. Только не вологодский, а буйнакский.

— И под каким соусом ты ее раскручивал?

— Представился старым приятелем сына.

— И не противно тебе было доверчивой старушке врать? — насмешливо поинтересовался Петрухин. Злопамятно припомнив приятелю укор в циничном выкачивании информации из доверчивого ребенка.

— Противно. Но особой информации я из нее не выкачал. Со слов матери, после новогодних праздников Саша укатил в Вологду, где живет его двоюродная сестра. Но там Саше не показалось, и через пару месяцев он подорвался в Северную столицу. Где, цитирую маму, «устроился на должность в солидную фирму, которая торгует трубами».

— Каков наглец, а?

— Да, меня эта фразочка тоже изрядно повеселила. Настолько, что на финальный мамин вопрос «от кого передавать привет, если Саша позвонит?» я сказал: «От Алексея Тищенко».

— А вот это ты напрасно, — нахмурился Петрухин. — Как бы не вспугнуть. Раньше времени.

Купцов пожал плечами:

— Испуганный человек совершает больше ошибок.

— Тоже верно… Что ж, в любом случае твой звонок старшему лейтенанту Намику оказался на порядок информативнее… Жаль только, что, как выяснилось, наш Саша Матвеев несудим…

— Почему?

— По всему выходит, напрасно я Семена сегодня дернул: пальцы в итоге все едино окажутся неговорящими.

— Но ведь могло оказаться и по-другому?

— Могло… Слушай, а как ты собираешься искать этого Мамуку? Их ведь там, на Апрашке, тысячи. И каждый третий — Мамука.

— Понятия не имею… — рассмеялся Купцов. — Как-нибудь разрулю. С твоей и Аллаха помощью… Да, и наконец, самое последнее: полчаса назад Денис скинул мне эсэмэску с данными абонента мобилы. На которую в начале апреля трижды звонили с телефона твоего алкаша Смирнова.

— Я попросил бы моего источника не обижать!.. Ну и что же владелец?

— Сей мобильный номер числится за Еленой Андреевной Таранущенко, зарегистрированной по адресу ул. Стахановцев, 19.

— Обратно в масть! — оживился Петрухин. — Помнишь, я тебе говорил, что с какого-то момента Саша стал задерживаться по вечерам, а то и вовсе не являлся? Все правильно — решительному парню без бабы — никуда! Стоп! «Стахановцев, 19». А квартира?

— Не готов комментировать. Но Денис прислал именно такой адрес.

— Ладно, завтра с утреца съезжу, на месте разберусь. Пока кое-кто будет культурно отдыхать с родственничками.

— Завидуешь? Хочешь, мы тебя с собой возьмем?

— Некогда мне по Выборгам разъезжать — дело надо делать. Кстати, как «фолькс»? Что думаешь?

— Вполне себе рабочая лошадка. Невзирая на возраст и явно непритязательный уход.

— Немец — он и в России немец. К слову, завтра заеду на ближайшую СТО, закажу тонировку на окна.

— Зачем?

— А затем, что у нас с тобой не маршрутка, а БМП! «Боевая машина Петрухина»!.. Понял?

— Ага. Понял. Что у тебя мания величия.

— Ни фига подобного! У меня не мания, у меня просто — ВЕЛИЧИЕ! — пафосно произнес Дмитрий и вдруг совершенно неожиданно, безо всякой к тому предпосылки-подводки, спросил:

— Купчина! А у тебя есть длинное черное пальто?

— Эк тебя шибает! Легкость мыслей прям-таки необнАкновенная. А зачем пальто?

— Я тут знаешь о чем подумал? Если мы и не сможем выйти на Матвеева в ближайшие дни, то вполне способны создать иллюзию, что мы на него вышли.

— Разжуй, пожалуйста!

— Жую. Был у меня такой случа́й. Убили два подонка мужика. Тот, понимаешь, из Молдавии приехал полюбоваться Северной Венецией. Убили, ограбили. Взяли куртку хорошую, часы золотые, деньги, видеокамеру… Вычислили мы орлов, взяли. Но вообще-то дело дохлое: оба в несознанке, улик никаких, и, судя по всему, придется обоих отпускать. Тогда я связался с Молдавией, попросил самое точное описание его вещей: часов, куртки, бумажника, марку камеры. Потом все это добро, похожее, по знакомым собирал. И сунул голубчикам свои «вещдоки» в морду: вот, ребятки, вещи убитого молдаванина. И ведь раскололись! Тут, главное, темп допроса держать. Давить со страшной силой.

— А что? — попробовал идею на зуб Купцов. — В этом что-то есть.

— Ну так что насчет пальто? У нас уже имеются кроссовки и резинка жевательная. Добавим к этому пару ружейных патронов и пальтецо. И — понеслась! Вот, дескать, Игорек, взяли мы твоего Сашу, сейчас ему на хате уже ломают пальцы. И он уже дает показания на тебя. Сломается Игорек, заговорит. Глядишь, и телефончик Сашин вспомнит. Должен же быть у них какой-то канал связи…

К слову сказать, петрухинская идея представлялась вполне себе реальной. Если крепко прижать Строгова с липовыми «вещдоками» и вдвоем попрессовать, до кучи намекая на бандитов — дружков Нокаута, которые уже вовсю ищут Матвеева… Это ведь только на закаленного блатаря подобные штуки не особо действуют. «Очную ставку давай, начальник», — скажет блатной и ухмыльнется. А вот «интеллигент» Игорь Строгов может и расколоться. В общем, идея с блефом хоть и не была шедевром оперативно-следственной работы, партнерам приглянулась. Другое дело, что, немного посовещавшись, они все-таки решили оставить ее на самый крайний случай.

— Не ссы, Купчина! Никуда он от нас не денется! Найдем!

Леонид неожиданно ударил ладонями по рулю и разразился витиеватым:

— Так после долгих месяцев я нашел. Ибо ничто не пропадет бесследно, ничто и никогда. Всегда есть ключ, оплаченный чек, пятно от губной помады, след на клумбе, презерватив на дорожке парка, ноющая боль в старой ране, первый детский башмачок, оставленный на память, негритянская примесь в крови. И все времена — одно время, и все умершие… э-э-э-э… не жили до тех пор, пока мы не дали им жизнь, вспомнив о них, и глаза их из сумрака взывают к нам.

— Что это такое ты завинтил? — осведомился Петрухин по завершении цитаты.

— Это не я. Это «завинтил» один парень из романа Уоррена «Вся королевская рать».

— Ну у тебя и память! Лично я в школе ни одного стиха никогда толком запомнить не мог. «Я помню чудное мгновение» — еще туда-сюда, а дальше — всё, полный ступор… А вообще… Херню он порет, этот парень. «Ничто не пропадает бесследно». Как же! Еще и как пропадает. Хрен концы найдешь!

9 мая 2011 года, пн.

Последние дни Игорь Васильевич Строгов не мог заснуть без таблетки снотворного и бокала коньяка. Утром вставал тяжело. Разбитый, мрачный. Условно радовало только одно — спал без кошмаров. А ведь в «Крестах» ему каждую ночь снился один и тот же сон: мертвый Лешка Тищенко на полу, с развороченной головой… Саша с ружьем в руках. Во сне Строгов кричал и просыпался как от толчка… как от толчка-отдачи той помповухи.

В понедельник, который в «Магистрали», невзирая на праздник, был рабочим днем, Строгов прикатил в офис ровно в девять. В принципе, он мог бы приехать и гораздо позже, потому что загружен был в последнее время слабо. Бывшему другу юности Брюнет больше не доверял, к новым сделкам не допускал, и Строгов вел только те темы, которые обязательно требовали его личного участия. Да и они потихоньку передавались другим сотрудникам. Работа Игоря Васильевича в «Магистрали» определенно подходила к завершению. Он все еще занимал свой шикарный кабинет дверь в дверь с Брюнетом. Его всё так же уважительно называли по имени-отчеству, но всем было ясно: Строгову в «Магистрали» не работать. Это было чертовски обидно и несправедливо. Ведь именно он, Строгов, стоял у истоков дела. И сделал не меньше, а может быть больше, чем Брюнет. И Виктор должен был это понимать. Понимать и не подталкивать друга детства в пропасть, а напротив — помочь… Да, сорвались несколько сделок, включая финскую. Да, в прессе появились заказные статьи. Да, финансовые документы попали под контроль УБЭП. Но все поправимо! В конце концов, ведь можно заказать встречные статьи в газетах. Можно провести дополнительные переговоры с партнерами, можно «договориться» с УБЭП, в конце концов. Но!..

Только с Брюнетом нельзя договориться. Вместо того чтобы нормально, по-мужски перетолковать за бутылкой коньяка, Витя нанял двух каких-то ментов. И эти два отморозка роют теперь под него, под Игоря. Ясно как день, что нарыть они в итоге ничего не смогут. НИ-ЧЕ-ГО! Но чтобы оправдать свой гонорар, наверняка представят как-нибудь «отчет о проделанной работе», в котором обольют Строгова грязью. Доказать ничего не смогут, но всё поставят под сомнение, подберут свои хитрые ментовские формулировочки… Игорь Васильевич понимал, что дело дрянь. Совсем дрянь. Брюнет выпрет его из фирмы, поставит на бабки в возмещение ущерба. А он уже и так попал… крепко попал. И все рушится. Рушится на глазах, и ничего нельзя сделать…

…Строгов приехал ровно в девять, поставил свой «БМВ» на стоянку, торопливо, поминутно оглядываясь по сторонам, прошел в офис и сразу укрылся в своей норе-кабинете. Подобная осмотрительная поспешность с его стороны объяснялась, в первую очередь, нежеланием столкнуться в коридорах «Магистрали» с неразлучной парочкой рыскающих ищеек. В последнюю их встречу эти двое настолько откровенно сканировали топ-менеджера своими якобы все за него давно понявшими взглядами, что на душе у Игоря Васильевича сделалось на несколько порядков пакостнее. Хотя, казалось бы, куда уж боле?.. Другое дело, что предпринятые Строговым предосторожности сегодня оказались излишни: выклянчивший внеплановый выходной Купцов укатил с сестрой в Выборг, а Петрухин, загнав с утра микроавтобус на процедуру ускоренной тонировки стекол, общественным транспортом отправился на улицу Стахановцев. Разыскивать неведомую Елену Таранущенко, телефон которой неожиданно всплыл в ходе ведущегося партнерами расследования.

* * *

Загадка отсутствия номера квартиры в озвученном Свириденко адресе проживания барышни разрешилась уже на подходе к зданию: девятнадцатый «стахановский» дом оказался общежитием студентов Российского государственного гидрометеорологического университета. Сюрприз, мягко говоря, неприятный. Так как в части отыскания иголки в стоге сена общага, с ее извечным вавилонским столпотворением и, как правило, дырявой системой учета реально проживающих, даст сто очков форы иному многоквартирному дому. Посему Дмитрий недобрым словом помянул отлынивающего напарника, который, будучи дружен с Яндексом, вполне мог определить статус здания загодя. И тогда, разработав соответствующую легенду, поиски госпожи Таранущенко можно было попробовать организовать через гидрометовский ректорат…

…Ну да, как говорится, все мы задним местом крепки. Не привыкший пасовать перед трудностями Петрухин поднялся на крыльцо, толкнул тяжелую входную дверь и вошел в полумрак вестибюля. Здесь он предсказуемо наткнулся на вертушку турникета и будочку, она же домик, охранника. В будочке теплилась жизнь, представленная громко работающим телевизором и молодым парнем в гламурном камуфляже: фасон, а-ля «сам себя боюсь, а бабам нравится». Парень поворотил голову на звук хлопнувшей двери, натянув на лицо выражение пытливой суровости и засветив Петрухину прикрепленный на кармашек куртки бейджик, гласивший «ОП Рубикон. Георгий Стасов».

— Вы к кому?

— Ну, во-первых, здравствуйте, — демонстрируя небывалое душевное радушие, растянулся в улыбке Петрухин.

— Здрасте, — не оценив растяжки, буркнул охранник.

— А во-вторых, я к вам, товарищ Георгий Стасов… Хм… А вообще, это весьма символично.

— Чего символично?

— Не обращайте внимания, это я так, о своем, — отмахнулся Дмитрий. Впрочем, тут же прозрачно-пространно пояснил: — Просто я, знаете ли, буквально на днях тоже в каком-то смысле перешел Рубикон. И вот — снова на него натыкаюсь.

— Чего надо-то?

— Поговорить, — пожал плечами экс-оперативник и, легонько пнув ногой фанерную дверку, по-свойски пересек порог режимного объекта. Сраженный подобной бесцеремонностью «пограничник» попытался было протестовать, с коей целью даже привстал со своего кресла, но Дмитрий легким движением руки усадил его обратно и сугубо по-отечески пожурил: — Ты чего такой нервный, Жора? Запомни: сотрудник охраны должен быть вежлив и предупредителен. В конце концов, ты же не какой-нибудь там вшивый полицейский, а реальный пацан из «Рубикона». Ты со мной согласен, нет?..

* * *

«…Я много видел садов в Европе; но скажу тебе в полноте убеждения, что не видал еще доныне ничего, подобного здешнему. Повторю сказанное мною выше: его создала сама природа в игривой своей прихоти и предоставила только человеку средства — воспользоваться готовым. Сад сей называется Mon repos (мое успокоение): не знаю, кто дал ему это имя…» — такими словами описывал свои впечатления от посещения окрестностей Выборга в 1829 году русский поэт, переводчик, журналист Орест Сомов.

Почти два столетия спустя в описанной поэтом выборгской глуши, «в тенетах парка тихого», покорно топтал лесные дорожки Леонид Купцов. Вот только, вопреки гению места, должного успокоения и сопутствующего умиротворения в этот солнечный майский полдень он не испытывал. И дело было вовсе не в том, что при советской власти сей райский уголок видоизменился в Парк культуры и отдыха имени Калинина (со всей соответствующей атрибутикой), а в век двадцать первый вступил существенно загаженным рыночным пофигизмом и «бытовой» цивилизацией (вернее — ее многочисленными представителями). Просто, в отличие от того же Ореста Сомова, посещавшего пейзажный парк Монрепо в компании таких замечательных спутников, как Дельвиг с женой, Анна Керн и Михаил Глинка, в попутчики Купцову нынче была навязана хотя и тоже Анна, но отнюдь не Керн. «Навязана», естественно, младшей сестрой, в юной головке которой давно поселилась идея фикс — окольцевать брата-холостяка. С коею целью Ирина с завидным постоянством подсовывала на смотрины Купцову потенциальных кандидаток-невест. На этот раз в качестве таковой была выбрана разведенка, она же классная руководительница, она же учительница химии Анна Сергеевна Козихина. К слову, о том, что в Выборг они, оказывается, поедут втроем, Ирина предусмотрительно сообщила брату только нынешним утром, аккурат вслед за подавшим трубный сигнал домофоном. «Ой, совсем забыла тебе сказать! — явно переигрывая, всплеснула тогда руками юная сводница. — Оказывается, Анна Сергеевна ни разу в жизни не была в Выборге! И я предложила ей составить нам компанию. Ты ведь не против?»

Конечно же, Купцов был решительно против. Но кто и когда в подобных ситуациях его спрашивал? Это ведь только на былой милицейской службе Леонид проходил по разряду «железных дровосеков», а вот в быту был он мягким и короткошерстным Тотошкой. А то и Страшилой соломенным…

…Отправленная нагуливать аппетит троица питерских туристов, ведомая штурманом Купцовой-младшей, степенно продвигалась вдоль береговой полосы парка Монрепо в сторону острова Любви. Ориентиром им служила башенка возведенного на острове замка Людвигштайн. Имевшего и второе, весьма символичное, по мнению Ирины, название — «Коварство и любовь». Улучив минутку, Леонид шепотом высказал сестре, что если и есть в их нынешней вылазке на природу нечто действительно символическое, то это исключительно ее, сестрино, коварство.

— …Ой! Вы слышите?! — восхищенно пискнула Анна Сергеевна и остановилась столь резко, что по инерции продолжающий движение Купцов едва не сшиб ее с каблуков.

«Она бы еще в шпильки обулась, дура!» — неприязненно подумал Леонид. Однако же вслух лишь деликатно поинтересовался:

— Чего? Слышно?

— Лягушки. Квакают. Какая прелесть!

Купцов недоуменно поворотил голову на источник природного шума. И в самом деле, аккурат под мостиком, ведущим через протоку, доносился какофонический рокот. Такой, словно бы кто-то безуспешно пытался завести-реанимировать одновременно с десяток мопедов.

— А! Ну да. Так чего ж? Май месяц. Самое время.

— Самое время для чего? — непонимающе глянула поверх очков химичка.

— Брачный сезон, — охотно пояснила Ирина.

Сделав при этом ударный акцент на прилагательном «брачный».

— В самом деле? Ка-акая прелесть! — восхитилась Анна Сергеевна. — Пойдемте посмотрим! Я хочу их сфотографировать!

— Да ну к черту, ноги мочить, — проворчал Купцов. — Чего я, сношающихся жаб не видел, что ли?

— Леонид! Ну разве можно такие вещи при девочке? — тревожно встрепенулась классная руководительница.

— Это какие именно «такие»? Помнится, что курс «Полового воспитания» в вашей школе им начитывали чуть ли не в седьмом классе?

— Леонид Николаевич! Но, согласитесь, это ведь совсем другое дело! Я сейчас веду речь о том, что не стоит при ребенке акцентировать внимание на… э-э-э…

— …на обстоятельствах происхождения лягушачьей икры? — услужливо подсказал Купцов, окончательно вогнав в краску училку.

— Анна Сергеевна! — пришла на выручку Ирина. — Посмотрите, какие там красивые цветочки!

— Ой! И в самом деле! Какая прелесть! Их надо обязательно сфотографировать!

С «мыльницей» наперевес госпожа Козихина резво поскакала запечатлевать прекрасное, провожаемая злобным оскалом Купцова-старшего.

— Вот объясни мне: на кой черт мы взяли с собой эту дуру? Мы изначально с тобой о чем договаривались? Поехать навестить мать с Васильичем!

— Ничего и не дура! Как вообще можно в таком тоне говорить о женщине?

— Она не женщина — она училка! Причем химии! Бррр… ненавижу!

— В таком разе, — сердито прищурилась сестра, — ты у нас, Лёнечка, самый натуральный тупоголовый коп! Причем бывший.

— Ну знаешь!

— А чего я? Это ты двух слов связать не можешь!.. Я, понимаешь, неделю соловьем перед Анной Сергеевной разливалась! Про то, какой у меня высокоинтеллектуальный брат! А этот интеллектуал за всю дорогу смог внятно рассказать только одну историю. Про двойную расчлененку.

— Вот вернемся домой, я таким соловьем разольюсь! Мало не покажется!

— Ну и пожалуйста. Для него же стараешься, а он…

— Ирка! Я тебе сто раз говорил: прекращай эти свои своднические штучки! — с нарастающим раздражением начал Леонид. — Тоже мне, Ханума выискалась!.. Я пока еще в состоянии сам найти себе женщину! И вообще…

Возмущенный Купцов не успел докончить фразу, потому что в следующую брата и сестру визгливо окликнула училка:

— Леонид Николаевич! Ирочка! — Родственники синхронно поворотили голову и обнаружили, что та наставила на них фотоаппарат. — Чудесный ракурс! Не шевелимся! Улыбаемся!

— Товарищ бывший следователь, лицо попроще сделайте! — распорядилась Ирина, растягиваясь в улыбке, и Купцов незамедлительно скорчил «протестную» страшную рожу.

— Прекрасно!.. Еще один снимочек!.. Отлично! Подождите меня! Я уже иду!

— Мы в восхищении! — скрипнул зубами Леонид. — Всё, хорош! Поворачиваем обратно. Обойдемся сегодня без коварства и любви. Тем более что мать на часик попастись отпустила, а мы уже третий околачиваемся. О!.. — В кармане купцовской куртки очень кстати закукарекал мобильник. — Похоже, как раз она и звонит. — Купцов с надеждой зыркнул на высветившийся номер и натянул на лицо серьезность, ибо в эфир пробивалась отнюдь не мама, а Петрухин. — Здорово, Димон!.. Ага, гуляем… Да уж обнаслаждался!.. Как?.. Да ты что!.. Ай, молодца!.. Хорошо, понял… Думаю, где-то после восьми. Будем подъезжать к городу — наберу тебя…

* * *

Удачно, крайне удачно наведался сегодня Петрухин в гидрометовскую общагу. Где в результате зацепил не просто ниточку, а — целый канатище! Кой при благоприятном стечении обстоятельств просто обязан был вывести частных сыщиков прямиком на Сашу Матвеева.

Оттого и настроение у Дмитрия было самое что ни на есть приподнятое.

Оттого и направился он с улицы Стахановцев отнюдь не в ближайшую пивную, где вполне мог позволить себе отметить локальный успех и скоротать время до вечерней встречи с Купцовым.

А поехал Петрухин прямиком в офис «Магистрали», предварительно договорившись с Брюнетом о десяти минутах эксклюзивного конфидента с последующим благословением на проведение сразу двух оперативно-розыскных мероприятий. А именно: «исследование предметов и документов» и «оперативный осмотр». Эта тема не была напрямую связана с информацией, полученной Дмитрием по итогам визита к студентам, но также требовала отработки.

А коли так — то почему бы не совершить этот трудовой подвиг прямо сейчас? По принципу «раз пошла такая пьянка — рвем подметки на ходу».

Словом, пропитавшись духом улицы Стахановцев, Петрухин продолжил вкалывать совершенно по-стахановски.

* * *

— То бишь, если я правильно понял, у вас появилась какая-то новая идея? — уточнил Брюнет, выслушав в своем кабинете краткий доклад Петрухина. К слову, о своем богатом утреннем улове тот пока решил умолчать.

— Возможно. Я не уверен, что она плодотворная и уж тем более дебютная, но есть… Короче, мне бы хотелось посмотреть записную книжку господина Строгова.

Брюнет пожал плечами:

— Нет ничего проще. Сейчас прикажу — в зубах принесет.

— Нет, не так. Мне нужно по-тихому провести проверочку в его кабинете.

— Ну, допустим, это уже ненадолго.

— В смысле?

— Решение об увольнении Игоря фактически уже принято. Осталось уладить лишь кое-какие формальности.

— Шустрые вы ребята. Впрочем, строговские проблемы в этой плоскости меня не волнуют. Одним словом, мне потребно, чтобы ты вызвал Игоря к себе и гарантированно продержал его минут тридцать.

— Обратно, нет ничего проще. У нас сейчас как раз начнется совещание, которое продлится никак не меньше получаса. А нужно будет — растяну на час.

— Замечательно. Кроме этого нужно, чтобы ты убрал на это же время свою очаровательную Аллочку из приемной. Не то она, по доброте душевной, может ненароком проболтаться Строгову о моем приватном заходе в его служебное обиталище.

— Говно вопрос, — понимающе усмехнулся Брюнет и, сняв телефонную трубку, зычно ухнул в нее:

— Алла! Два кофе.

Спустя полторы минуты в кабинет вошли уже давно по достоинству оцененные Петрухиным ноги, улыбка на смазливой мордашке и поднос с двумя чашечками. Кофе распространял благородный запах и даже не-гурман сказал бы сейчас, что кофе хорош. А Брюнет был гурман. Еще с ларечных времен он разбирался в качественных напитках и запросто отличал по запаху сорта виски, а на вкус греческие оливки от испанских.

Кофе был несомненно хорош.

— Что за бурду ты нам принесла?! — кинул недовольное в спину секретарше босс.

Алла остановилась в дверях, удивленно обернулась:

— Виктор Альбертович, но это же…

— Это — бурда! Это пойло из вокзального буфета.

— Да нет же, Виктор Альбертыч, это…

— А я сказал: пойло для бомжей! Такое говно ты можешь подавать своему бойфренду. А ко мне приходят солидные приличные люди… Тебе надоело у меня работать, золотце?

— Я…

— Я спрашиваю: тебе надоело? Ты хочешь, чтобы я перевел тебя в универсам? Секретаршей к Комарову? — с напором говорил Брюнет. Лицо секретарши (английский, знание ПК, отпуск в Анталии, мечта об удачном замужестве, шейпинг, белье из магазина «Синьора») потихоньку наливалось краской. — Бегом в «Европу». Найдешь Лелика или Зураба. Пачку «Saeco». Скажешь: для меня. Поняла?

— Поняла, Виктор Альбертович, — ответила, глядя в пол, Алла.

Ответила так, что Петрухину даже сделалось немного стыдно и неловко. Ведь это именно он стал невольным инициатором столь безобразной сцены.

Секретарша вышла. Брюнет сделал глоток кофе, улыбнулся и сказал:

— Я же тебе говорил, Борисыч, — говно вопрос!.. Иди, потусуйся минут пять в курилке. Сейчас я вызову к себе народ, и ты сможешь начать работать. Как минимум сорок минут у тебя будет.

* * *

Надо сказать, обыск — процедура довольно утомительная.

В кабинете Строгова площадью около двадцати квадратных метров стояли стол, диван, журнальный столик и два кресла в углу, большой трехстворчатый шкаф-купе, наполовину набитый бумагами. Кроме этого был сейф, а на столе светился экран компьютера. Эти два последних хранилища информации были вообще недоступны. Провести сколь-либо качественный обыск за полчаса в кабинете оказывалось абсолютно нереально. Тут либо повезет, либо нет.

Петрухину повезло. Сразу от двери он увидел на столе раскрытый дипломат и лежащую в нем записную книжку. Записная книжка делового человека по толщине и формату зачастую отличается от книжечки карманной. Потому и носят ее, как правило, в дипломате. Но для начала Дмитрий уселся за стол и принялся листать перекидной календарь на столе. Он открыл его на странице «28 февраля» и двинулся «к двадцать третьему апреля». Записей и пометок, часто сокращенных, было довольно много. Довольно часто встречались номера телефонов или словечко «тр.» — видимо, сокращение от слова «труба», «трубы». Все, что так или иначе вызывало сомнение, Петрухин быстро переписывал на лист бумаги.

Завершив с календарем, Дмитрий взялся за записную книжку. Здесь в первую очередь его интересовали телефоны, помеченные инициалами. А среди инициалов — те, которые включали буквы «А», «С», «М» или «Т». Довольно быстро он обнаружил номер, принадлежащий «Саше Т.». Но это был номер телефона из коммунальной квартиры на Ваське, в которой «Саша Т.» больше не проживает…

Петрухин работал быстро, но время все равно бежало еще быстрей. В приемной его страховал охранник Брюнета, посаженный вместо Аллочки… После изучения записной книжки и настольного календаря пришел черед ящичков письменного стола. Их Дмитрий просмотрел бегло, формально: в ящиках уже наверняка шуровали сотрудники полиции, и рассчитывать на что-то интересное не приходилось… Так оно в итоге и вышло.

Время бежало, а незаконный обыск пока не дал никаких ощутимых результатов. Листок бумажки с координатами новенькой трубки или нового адреса «Саши Т.» (если он вообще существует) мог быть спрятан в одной из папок внутри шкафа. Он мог лежать где-нибудь за плинтусом, быть записан вразбивку, по одной циферке на разных страницах календаря. Он мог лежать под ковриком «БМВ». Или храниться дома у Строгова. Или на той квартире, что он купил для встреч с любовницей. Он мог быть в памяти компьютера. Или в памяти самого Строгова. Или… есть еще тысяча мест, где можно разместить несколько цифр телефонного номера.

Петрухин с кислым видом задвинул створку шкафа и откатил в сторону другую. Внутри висел на плечиках плащ Игоря Васильевича. Неожиданно в кармане зазвонил телефон. Дмитрий быстро вытащил его, поднес его к уху:

— Але.

— Наталья Николаевна, — раздался голос Брюнета. — Прошу прощения, что опоздал, но у меня совещание подзатянулось. Однако минут через пять закончим.

— Спасибо, Варвара Пантелеевна, — буркнул Петрухин. — Понял тебя.

В наружных карманах строговского плаща обнаружились ключи от машины с брелком сигнализации, носовой платок, немного мелочи — российской и в евриках. Во внутренних нашлась пластмассовая расческа со следами перхоти, пластиковая гильзочка с таблетками и… собственно, всё.

Петрухин еще раз обвел внимательным взглядом кабинет. Подошел к подоконнику, на котором лежал распухший от газет файловый «уголок». Пресса оказалась отнюдь не свежей. Более того, все пять аккуратно сохраненных газет оказались датированы одним числом — тринадцатым апреля. Дмитрия так и подмывало умыкнуть всю пачечку, дабы на досуге спокойненько проанализировать, чем же таким памятным запомнился Строгову этот день в истории. Однако в конечном итоге он ограничился лишь тем, что переписал в блокнотик названия газет. Резонно рассудив, что продвинутый пользователь Купцов наверняка сумеет сыскать в Сети интернет-версии всех пяти изданий…

…Когда закончилось совещание у Брюнета, и Строгов в стайке нескольких сотрудников вышел из кабинета, Дмитрий сидел в приемной и мирно беседовал с охранником. А спустя еще две минуты появилась несчастная, порядком запыхавшаяся Алла. Которая привезла «хороший» кофе вместо «плохого».

* * *

В начале восьмого Петрухин и потягиваемое им пиво лениво фланировали вдоль обочины Выборгского шоссе — со стороны въезда в город и практически в створе едва угадываемого за береговой линией коммерческих ларьков павильона станции метро «Озерки».

Густо чадили окрестные шашлычные и шавермы; перекрикивая друг друга, сражались за первое место в народном хит-параде Ваенга и Стас Михайлов; затаренная напитками и сухим пайком молодежь держала курс в направлении Суздальских озер; подтягивались к месту традиционного работостояния трассовые, «наягуаренные» и «нареддевильные» девочки… Спальный район города, по своим территории и народонаселению вполне сопоставимый со средней руки областным центром, готовился привычно, с поправкой на хорошую весеннюю погоду, пережить очередной праздный предпраздничный вечерок.

…Не доехав до Петрухина каких-то метров тридцать и уткнувшись мордой в зебру пешеходной разметки, остановилась синяя «девятка», исторгнув из запыленного чрева двух пассажирок. Ирина Купцова и ее классная руководительница, сухо попрощавшись с водителем, пересекли шоссе и направились в сторону метро. Дождавшись, когда они исчезнут с линии горизонта, «девятка» подкатила к Петрухину и гостеприимно распахнула дверцу «первой парты».

— Ну здорова!

— И тебе не хворать! — ответствовал Дмитрий, загружаясь в салон. В момент посадки он неуклюже расплескал пиво, заслужив неодобрительный взгляд товарища по приватному сыску.

— Але! Аккуратнее, да? Не в маршрутку заходишь! — проворчал Купцов, трогаясь.

— Отставить ворчать на шефа! О начальстве — либо хорошо, либо очень хорошо. Уяснил?.. Да, а ты чего девок своих столь бесцеремонно выгрузил? Могли бы сначала их по домам развезти. Всё одно по времени некритично.

— Это у тебя некритично. Ты вон хотя бы пиво сосешь, а я сегодня за цельный выходной день — ни капли спиртного… Ладно, банкуй, куда сейчас?

— Пока дуй к метро «Пионерская». Там покажу.

— Вас понял… хм… шеф… Какие новости?

— Новостей — цельный железнодорожный состав и маленькая цистерна. С чего начать?

— На ваше усмотрение… хм… шеф.

— Ну, во-первых, дозвонился я в Вологду, до Костикова-старшего.

— И что Костиков?

— Будучи в состоянии утреннего бодуна, что, безусловно, есть лучшее для нашего общего дела состояние, он рассказал, что Саша Матвеев с месяц халтурил у них в фирме грузчиком. В конце февраля, на корпоративном разгуляеве Костиков по пьяни одолжил Матвееву пятьсот баксов. А тот на следующий день взял расчет и убыл в неизвестном направлении. Костиков погоревал было, да и рукой махнул… Однако в марте Саша напомнил о своем существовании: позвонил в Вологду, извинился, сказал, что «уехал в Питер заниматься бизнесом» и вернет деньги с процентами, как только раскрутится.

— Костиков, я так понимаю, нашему «бизнесмену» не шибко поверил?

— Естественно. Но, как ты помнишь, в Вологду было сделано два звонка: один — в марте и второй — 22 апреля. На этот раз Матвеев извинялся, что затянул с отдачей. Объяснил, что дела сперва не шли, но теперь, мол, поперло… Вот только и после этого звонка Костиков денег не получил.

— Значит, к 22 числу у Саши якобы «поперло», а 24-го в офисе «Магистрали» он завалил Нокаута? Так?

— Это ты к чему?

— К тому, что счет за визит на стрелку Саша Матвеев зарядил Игорьку наверняка неслабый.

— Да уж наверняка.

— И я думаю, что навряд ли Игорь успел расплатиться.

— Почему?

— Деловой человек не станет держать несколько десятков тысяч баксов в чулке. Три, пять — возможно, допускаю. Но остальные бабки вложены в дело. Их еще нужно достать: занять, взять кредит, продать что-то и так далее. За час такие вещи не делаются, а у Игоря времени просто не было. Двадцать четвертого Саша завалил Нокаута. Они сразу разбежались и в тот день скорее всего не встретились. А двадцать четвертого Строгов был уже в нежных руках наших коллег. И находился в них десять суток. То есть опять же никак не мог заплатить. Значит, Матвеев все это время где-то отсиживался, ждал денег. Без денег он никуда не сорвется — не для того человека погубил.

Петрухин уважительно посмотрел на приятеля и без малейшей тени иронии резюмировал:

— Вот что я вам скажу, Бендер, — вы голова!

— Оно спасибо, конечно. Только я сегодня уже слышал похожий комплимент. Правда, с приставочкой «тупо». Родная сестра тупоголовым обозвала, каково?

— А пороть не пробовал?.. Хотя, пожалуй, уже поздновато… К слову, я сегодня созванивался со Штирлицем…

— С кем?

— Это мой бывший подчиненный, Володька Штыров, ты его не знаешь, — пояснил Дмитрий. — Короче, Штирлиц пошвырял мне Матвеева по системе «Экспресс» — действительно, не приобретал наш Сашенька билетов. Ни на самолет, ни на поезд. Это я к вопросу за «не сорвется».

— Что и требовалось доказать! Но теперь, когда Строгов соскочил на подписку, выплаты, хошь не хошь, должны возобновиться. И это означает, что они с Матвеевым обязательно возобновят контакты. А коли так, пускай и не новый адрес, но хотя бы номер телефона нашего стрелка Игорь должен знать. Логично?

— Вполне.

— Значит, пришла пора пощупать записную книжку Строгова. Помнишь, посещала нас с тобою такая мысля? Может, и найдем какой интересный телефончик.

— Уже. Пощупал.

— Когда успел?

— Обратно сегодня днем.

— Ну ты даешь! И сидишь — молчишь! И чего? Нарыл что-нибудь?

— Полный вассер. Ничего достойного, окромя подборки газет за тринадцатое апреля.

— Что за подборка?

— Потом расскажу. Когда до компа доберемся.

— Жаль… В таком случае ничего другого не остается, как ставить за Игорьком ноги. И он сам приведет нас к решительному парню.

Петрухин задумался:

— Ты все правильно говоришь, дружище. За исключением одного: Строгов напуган — он опасается полиции, боится нас с тобой, колотится от Саши. Поэтому я думаю, что процедуру передачи денег он обставит так, чтобы максимально избежать физического контакта с Матвеевым… Можно было бы, конечно, заказать его антенны в режиме онлайн. Но, во-первых, это геморройно и дорого, а во-вторых, ты же сам говорил, что биллинги Строгова, похоже, неинформативны?

— Есть такое дело, — вздохнул Купцов. — Я еще не до конца все проверил. Но, судя по всему, там тоже будет, как ты выражаешься, «вассер». Так что пятьсот бакинских, считай, коту под хвост ушли.

— А вот это как раз фигня. В конце концов, бывшему коллеге копеечкой помог — уже неплохо. А что касается ног, думаю, мы с тобой их все-таки поставим. Но только не за Игорьком, а за госпожой Таранущенко.

— Так ты ее нашел?! Офигеть!.. М-да, твой день нынче оказался много продуктивнее, чем мой.

— Это всё флюиды улицы Стахановцев. Как вы яхту назовете, так она и… Правда, Лену я не то чтобы нашел…

— Ну начинается…

— Спокуха! Пока — не нашел! Но зато я теперь твердо знаю, где ее искать!

— Кстати, обращаю твое внимание, что справа по курсу — «Пионерская».

— Уже?.. Стоп-машина! Самый малый вперед… Вот, где-то здесь зачалься.

Купцов сунулся в ближайший по ходу «карман», припарковался и вопросительно посмотрел на приятеля, ожидая услышать как завершение рассказа, так и дальнейшие руководящие указания. Все правильно! В этой стихийно сложившейся боевой паре самолетов-истребителей Купцов априори был «ведомым». Невзирая на былую милицейскую субординацию.

— В общем, за каких-то пятьдесят баксов бдительный сотрудник охранной фирмы «Рубикон» пересмотрел свое отношение к служебным обязанностям и пробил по внутренней базе общежития эту Лену, — пояснил Петрухин. — Она в самом деле там жила. Но, окончив вуз, автоматически лишилась койко-места. Опосля мы с охранником поднялись на этаж — в комнату, где квартировала Таранущенко. Там, по счастью, сыскалась ее бывшая соседка Лиля. Она поделилась оперативной информацией о том, что наша выпускница, не сыскав работу по специальности, устроилась продавщицей где-то здесь. — Дмитрий показал глазами, — в недрах сей торговой зоны. О чем, кстати, Таранущенко поведала Лиле самолично, будучи случайно встреченной в этих краях в компании… Внимание, барабанная дробь!.. Высокого, взрослого и немного хмурого парня лет двадцати пяти!

— Гениально! Вот только как мы будем эту Лену искать?

— Элементарно, Уотсон! Чары вашего покорного слуги оказались столь сильны, что девушка Лиля, не устояв перед оными, любезно подарила фотографию со студенческой пьянки. На коей запечатлена она сама, а также подруги по общежитию. Вот, дывысь. — Петрухин протянул приятелю любительскую цветную фотографию квартета молодых, слегка пьяненьких девчушек. Лицо одной из них было обведено фломастером.

— Ничего особенного, — вынес мужское заключение Купцов. — Разве что рыжая, как Маруся Огонек. Помнишь? Три поляка, грузин и собака: «Шарик, шукай Янека»?

— Еще бы! Каждые каникулы крутили. Фильм из того времени, когда деревья были большими, а цены на пиво — маленькими… Ладно, дружище, засим разбежались. Поступим так: я окучиваю первый этаж, ты — второй… Вопросы? Вопросов нет!..

ГЛАВА ПЯТАЯ

11 мая 2011 года, ср.

За ночь погода резко испортилась, и послепраздничное утро выдалось на редкость дождливым и холодным. Балтику, а вместе с ней Питер штормило не по-детски. Ветер выворачивал зонты, трепал полы упрятанных было до осени плащей и пальто, рвал на клочки небрежно закрепленные плакатики, славящие Победу. Последнее — сугубо символично. Ибо о ней, о Великой Победе, вот уже много лет вспоминали равно как о заурядном дне рождения — раз в году.

Спальный район уезжал на работу: трамваи, автобусы и маршрутки подвозили людей к метро, и двери «Пионерской» качались туда-сюда, заглатывая утреннюю человечину. Поточным конвейером эскалаторы везли человечину вниз, вниз, вниз, чтобы выпустить на поверхность за много километров отсюда. Вместе с работягами и служащими спускались под землю бригады карманников и профессиональных нищих. Домушники еще спали. Их время наступит позже, когда большая часть граждан будет зарабатывать на хлеб насущный.

Петрухин и Купцов сидели в салоне микроавтобуса, припаркованного метрах в тридцати от центрального входа в торговую зону, работающую «нон-стоп-24». То бишь в режиме «праздник каждый день». Свеженанесенная на стекла «фольксвагена» тонировка слегка омолаживала видавшее виды транспортное средство, придавая ему налет некогда утраченной европеистости. Хотя… кого в наши дни удивишь темными стеклами? Народ давно привык прятаться от ужасов повседневности, огораживаясь от них тонировкой и стальными решетками. Оно, конечно, срабатывает, но исключительно на психологическом уровне. Как известно, ежели кому вдруг дозарезу понадобится «спрятанная за забором девчонка», всё едино выкрадут «вместе с решеткой».

До конца рабочего дня Лены Таранущенко оставалось пятнадцать минут. Об этом партнеры узнали вчера, когда под вечер снова прошлись с бредешком по всем павильончикам и закуткам гигантской, даже по питерским меркам, торговой зоны. А ведь в минувший понедельник казалось, что уставшая испытывать терпение оперская Удача отвернулась от них. Проведя скрытый кастинг местных продавщиц и не обнаружив ни одной, хотя бы отдаленно походившей на «Марусю Огонек», Петрухин уже решил было, что ничего не остается, как начинать готовить отложенный на черный день «театрализованный» блеф-план. Однако Купцов резонно рассудил, что всего один неудачный заход на рынок не может считаться репрезентативным, поскольку у барышни на сей предпраздничный день вполне может выпасть элементарный выходной. Так оно в конечном итоге и оказалось…

— …Надо же: вчера, как по заказу, такой денек славный выдался. А сегодня — прям ужас нечеловеческий! Не май, а сплошь маята! — посетовал на стихию Купцов, развинчивая пробку термоса с горячим кофе.

— Есть такое дело. Ежели не государство, то хотя бы природа старикам нашим несчастным благоволит. Я, кстати, вчера в кои-то веки на Пискаревское выбрался — цветы положил, постоял… У меня ведь где-то там родственники лежат, по материнской линии.

— Молодца! А вот я, блин, только по телику смотрел… Весь день на биллинги-шмиллинги, газеты-интернеты угробил… Тьфу, пакость!

— Ну и чего газеты? Есть какие мысли по поводу тринадцатого числа?

— Я внимательно прочитал в Сети все материалы всех пяти газет. Поводов, на которые так или иначе, но отписались все пять изданий, оказалось всего лишь три. Это: сокращение полномочий питерского Законодательного собрания с досрочным переносом выборов; визит в город главы «Газпрома» и его комментарии относительно нового места строительства «Охта-центра»; и, наконец, накануне сгоревший на Загородном проспекте джип.

— Так-так! Джип — это интересно! — живо отреагировал на поведанное Петрухин. — И чего, сильно сгорел?

— Как говорят большевики: «до основанья». Но без «затем».

— Очень интересно. А что за тачка? Кому принадлежит?

— Пока не знаю. Информации о владельце ни в одной статье не было. Я посмотрел сводки ГУВД за двенадцатое число — там пусто. Скорее всего, это дело проходило по сводкам гибэдэдэшным, но лично у меня нет выходов на их базы.

— Зато у меня есть. Ладно, вечерком позвоню одному человечку — попробуем разузнать: «Кто такой этот потерпевший?»

— Думаешь, Строгова именно джип заинтересовал?

— Ну всяко не перенос выборов! Обратно, где наш Игорек, а где глава «Газпрома»?.. Так, сколько там на твоих командирских?

— Без семи.

— Отлично. Объявляю по нашему гвардейскому экипажу десятиминутную готовность.

— Может, поближе к выходу переместимся?

— Не стоит. Девка сутки на ногах отмантулила, так что домой всяко не бегом стартует. Не пропустим. Опять же, внутри Иваныч. Он в случае чего маякнет.

Купцов отхлебнул кофейку, скосил глаза на «ворота» торговой зоны и эмоционально крякнул:

— Вот ведь с-суки!

— Это ты за рекламную акцию? — уточнил Петрухин. Намекая на растянутый над входом баннер-слоган, предлагающий щедрую двадцатипроцентную скидку на алкоголь ветеранам Великой Отечественной.

— И за нее тоже. А вообще, я сейчас про эту Лену задумался. Сутки напролет торговать пивом! Это ж умом тронуться можно!

— А как ты хотел? В наше время главным стратегическим продуктом, вместо хлеба, сделались пиво и сигареты. Востребованы в любое время дня и ночи.

— И как они в этом бедламе выдерживают?

Петрухин равнодушно пожал плечами:

— А куда деваться?

— Обидно… Девка университет закончила, а работает, считай, в ларьке.

— Это чего вдруг тебя на пафос пробило?

— Да при чем здесь пафос? У меня Ирке этим летом поступать. Вот я и размышляю, а на хрена? Если даже и с дипломом — всё одно в лабаз?

— У твоей Ирки перед Леной Таранущенко есть несколько очень важных преимуществ.

— Это каких же?

— У нее в Питере есть жилплощадь и постоянная, а не временная регистрация. А значит, ей не придется отдавать большую часть зарплаты за аренду жилья. А еще… у нее под боком наличествует не самый плохой на этой земле старший брат… НЕ ПОНЯЛ?! А это что за жЫвотные?!

По боковому стеклу постучали. Купцов повернул голову, механически приспустил стекло, и в партнеров уперлись две пары глаз с характерным «точечным» зрачком.

— Доброе утро, мастер, — произнес ломающимся басом парнишка лет семнадцати. — Есть недорогая магнитная антенна. Не интересует?

— Интересует, — рявкнул Петрухин. — Интересует, где ты ее взял, урод!

Глаза отпрянули. Две темные фигуры пошли прочь.

— Во, видал? На самом деле лабаз — это еще не самая худая перспектива.

Купцов молча вернул стекло в исходное положение.

«Все равно, — подумал он, — все равно кому-нибудь продадут и заработают на очередную дозу. А ночью пойдут вскрывать очередную машину. Потом к барыге. И так каждый день. Пока не сядут или не подохнут… По сути, это уже давно не более чем ходячие живые трупы… Живые… Трупы… Труп!..»

— Димка!.. Он стрелял в труп!!!

— Кто?

— Строгов стрелял в труп, — ровным голосом пояснил Купцов. — Саша сунул ему в руки ствол и сказал: стреляй!.. Не хотелось Игорьку стрелять. Ох как не хотелось! Но он был в шоке. Он был сломлен… Еще бы… Строгов шел на стрелку с простой мыслью: попугать Нокаута, поставить его на место. Но вдруг… выстрел. Труп. Мозги на стене… И Саша сует ему ствол: стреляй! Игорек ружьецо отпихивает, головенкой мотает: нет, нет… не хочу, не буду. Но хлипковат он спорить с Сашей. А потом Сашенька предъявил ему счет… немаленький такой счётец…

— Хочешь сказать, что в нашем случае имел место вариант по мотивам истории с Махначом?

— Ну что-то вроде того… Только трупешник оказался настоящим.

Здесь для людей непосвященных следует пояснить, что упомянутая история случилась в середине девяностых годов прошлого столетия. Числящиеся тогда в топе самых крутых «казанские» братаны классически развели некоего Махнача — барыгу-директора крупного универсама и нескольких торговых точек поменьше. Во время одной стрелки, когда ребятушки терли в общем-то пустяковый рабочий вопрос, на глазах барыги «вспыхнул скандал» и один из братков, глазом не моргнувши, «застрелил» другого. Все выглядело натурально: выстрел, кровь, труп. Директор был ошеломлен. Его трясло в буквальном смысле. После этого «зверского убийства» он полностью оказался в руках братков…

Петрухин мысленно прошелся по всей ныне подзабытой, а некогда классической схеме и не нашел в ней откровенных глупостей или натяжек:

— И давно ты… Давно допер до этого?

— Давно — недавно… какая разница? Строгов боится. Панически боится. И никогда никому не расскажет, как было дело. По крайней мере до тех пор, пока Саша на свободе.

— Светлая у тебя все-таки головенка, Лёнечка! — уважительно изрек Дмитрий, и Купцов отвел глаза, пряча от приятеля невольно вспыхнувшие в них довольные искорки. А как вы хотели? Похвала профессионала, она дорогого стоит. — Стоп!.. Кажись, идет!..

Обманутая вчерашней теплынью, а потому чересчур по-летнему одетая Лена Таранущенко выскочила из-под крыши торгового павильона в дождь и, на ходу раскрывая зонтик, торопливо засеменила — пока в сторону метро. А там, дальше — кто ж ее знает?.. Через пару секунд следом за Леной двинулся невзрачного вида мужичонка, втянувший голову в поднятый воротник плаща.

— Всё, дружище, играем эту роялю! — распорядился Петрухин после того, как девушка оставила за своей, весьма привлекательной, кормой их микроавтобус. — Настроечки, по возможности, буду давать на каждой станции. Застрянешь в пробках — не беда. Сейчас самое главное — срисовать адрес.

Дмитрий надел кепку, нацепил на нос темные очки Купцова и толкнул дверцу, впустив в салон «фольксвагена» холод, ветер и струйки косого дождя.

— Давай-давай, игрок, — пробормотал ему вслед Леонид.

Партнеры, естественно, не знали, в какую сторону и на каком транспорте поедет Лена после окончания смены. Возможно, она живет в каких-то трехстах метрах от своего «пивного бутика» и пойдет пешком. Возможно, в нескольких остановках. Тогда трамвай, автобус, троллейбус… Но не исключено, что Таранущенко квартирует где-нибудь у черта на куличках. Тогда вероятней всего — метро…

В любом случае подобного рода неопределенность партнеров ничуть не смущала. Они знали, что ни при каких обстоятельствах не упустят неискушенную в конспирации и замотанную суточным дежурством женщину. Да и с чего бы ей конспирироваться?.. Тем не менее, дабы окончательно исключить всяческие случайности, Петрухин дополнительно подстраховался. Его страховка в данный момент материализовалась «из ниоткуда» в образе того самого мужичонки в плаще. Мужичонка этот износил не одну дюжину пар обуви, «прогуливаясь» по улицам Питера. Он «гулял» по ним без малого тридцать лет. В любую погоду: пешком, в трамваях, автобусах, метро, серых невзрачных «Москвичах» и «Жигулях» — сотни тысяч километров. В мороз или дождь. Его «прогулки» почти никогда не имели определенного маршрута, но всегда имели определенную цель. И за этой целью невзрачный мужичок шел как самонаводящаяся торпеда. Он знал все (или почти все) проходные дворы старого Санкт-Петербурга. Однажды его ударили ножом. Однажды он сам попал под пристальный взгляд такого же невзрачного мужичка. Этот, второй, оказался соседом из конторы глубокого бурения. О невероятно тяжелой, неблагородной и очень скучной на первый взгляд работе этих мужичков-офицеров «семерки» — рассказывать нужно отдельно и долго…[4]

…И все-таки — метро!.. Уже через пару минут лента эскалатора неторопливо влекла барышню вниз. Лена выглядела усталой, безучастной, под глазами лежали синеватые, старящие ее тени. Тяжелое это дело — торговать бухлом двадцать четыре часа в сутки. Петрухин подумал, что в вагоне Таранущенко может уснуть, но этого не случилось. Может быть, только потому, что свободных сидячих мест в вагоне не было. Барышня встала у дверей, прикрыла глаза. Веки ее слегка подрагивали…

— …Направление «Черная речка». Сейчас будет посадка. Начинай травить по малу в сторону центра, — получил по мобильнику краткую установку Купцов.

— Понял тебя. Начинаю травить…

Леонид запустил мотор, вывернул на Коломяжский проспект и начал движение на юг, выстраивая маршрут таким образом, чтобы тот пролегал в максимальной близости к станциям «синей» ветки метро, по которой сейчас ехала Лена. Особо не гнал. Но не оттого, что погода дрянь (а «чайники» в непогоду «текут» особо), а потому что в любой момент Петрухин мог выйти в эфир и объявить о подъеме на поверхность.

Купцов чувствовал сейчас небывалый опьяняющий азарт и прилив сил. Вообще, за последние несколько дней — дней охоты на Сашу Матвеева, Леонид словно бы надышался свежим воздухом, от чего слегка кружилась голова. Это было классное ощущение. Но! Оно же было и… неправильным. Потому что обольщаться в его нынешнем состоянии не стоило. Пройдет день, два, три — и все закончится. Купцову придется вернуться в прежнее состояние «бомбера» и развозить по адресам — э-эх! кабы одних только красивых женщин! — ан нет, в основной массе своей все ж таки всякую… дрянь человеческую.

Леонид не гнал еще и потому, что был почти стопроцентно уверен — Петрухин барышню не потеряет, доведет аккурат до адреса. А большего на данном этапе и не требовалось. Хотя, судя по тому, какой увесистый баул с утра был загружен в салон, настроен был Дмитрий весьма решительно. Да что баул — Петрухин приволок в микроавтобус даже два старых невесть где раздобытых шезлонга! Словом, устроил из тачки подобие передвижного наблюдательного, он же командно-штабной, пункта.

* * *

На «Сенной площади» Таранущенко вышла из вагона. Петрухин и мужичок в плаще, ехавшие в соседних, вышли следом. Дмитрий приблизился к мужичку, незаметно передал ему купюру. Негромко сказал:

— Спасибо, Валерий Иваныч. Дальше я сам.

— Справитесь, Дима?

— Груз легкий, Иваныч. Донесу… Спасибо тебе.

— Ну смотри… Понадобится помощь — звони…

На выходе из метро они рассталась. От павильона станции Лена пошла пешком, и Петрухин «потащил объекта» по Садовой самостоятельно. А Валерий Иванович профессионально выцепил взглядом кафешку «24 часа», куда, спасаясь от дождя, и нырнул. Здесь, в теплом прокуренном полумраке, он взял сто граммов водки, пиво и бутерброд. Денежка, которую отсчитал ему Петрухин, значительно превышала пенсию ветерана МВД и досталась Валерию Ивановичу, как он сам считал, даром…

* * *

Лена шла по Садовой. Не оглядывалась. С чего бы ей оглядываться? Откуда ей было знать, что следом за ней идет мужик, а откуда-то, со стороны Невы, навстречу катит другой. Этих двоих она не знала и не хотела знать. Хотя они, тем не менее, уже плотно и без спросу влезли в ее жизнь.

Дождь шелестел по синтетическому грибку зонта, усталая женщина спешила к любимому человеку. Он был убийца, законченный циник. Негодяй. Но и этого Таранущенко не знала. Для нее он был ласковым, нежным и щедрым. Он был ХОРОШИЙ. Добрый и сильный. Настоящий мужчина. Их роман начался совсем недавно, но Лена уже успела влюбиться. Она потеряла голову. Она совершенно потеряла голову и втайне надеялась, что «роман» перейдет в нечто большее…

Лена шла к любимому человеку. Она очень устала после смены, и больше всего ей сейчас хотелось лечь спать. Но Сашке — она знала это точно — захочется близости. Он прямо в прихожей положит ей руки на бедра и прильнет губами… и к черту усталость! Хотя… О, боги! Как же она устала за этот, некстати выпавший на разгульно-праздничный красный, день!..

Женщина шла к любимому человеку. А на сближение с ней тем временем двигались два мужика, всерьез вознамерившиеся его отнять. Поскольку для них он был просто-напросто убийцей…

* * *

Петрухин грамотно тянул Лену. Впрочем, в такую погоду, когда народ прикрыт друг от друга пеленой дождя и зонтами, это было совсем нетрудно. Дмитрий не знал, куда приведет его сейчас смазливая рыжая девчонка: может, прямиком к Матвееву, а может — и нет. Может быть, она просто идет к себе домой. К мужу, детям, к парализованной бабушке. Так что не исключено, что им еще придется походить за этой Леной неделю-другую. Но в любом случае рано или поздно она приведет их к Саше Матвееву. И вот тогда… «Здравствуй, Саня! Очень хотим с тобой познакомиться. Тебе это, конечно, не очень приятно, но уж… извини! Если бы ты, Шурик, жил по-другому, наша встреча, скорее всего, никогда бы не состоялась. Ты запросто мог бы продолжать волохаться в Вологде или в родном Буйнакске. Но ты решил поехать в Питер и „заняться бизнесом“. Я ничего не имею против бизнеса. Но твой бизнес, Александр Сергеевич, воняет порохом. А вот это уже не очень здорово. Такой парфюм я не люблю. Не нравится он мне… И запах прозекторской мне тоже здорово не нравится, господин Матвеев».

Петрухин тянул Лену и думал о том, скольких разных ребятишек он успел приземлить за годы службы. Некоторым он даже сочувствовал. Потому как жизненные обстоятельства иногда складываются так, что — мама не горюй! Ему доводилось даже выводить человека из-под уголовного преследования, хотя формально тот был преступник и Дмитрий — мент — был обязан его закрыть. Отмазывая парня от тюрьмы, Петрухин сам совершал преступление, но тогда он спокойно шел на это, и совесть его была чиста. «Но тебя, Саша Трубников-Матвеев, я подведу к воротам „Крестов“. И совесть моя обратно будет чиста».

* * *

Таранущенко свернула в Апраксин переулок и метров через двадцать вошла под арку. Несколько секунд спустя следом за ней вошел Петрухин и осмотрелся: Лены под аркой уже не было, но в глубине замкнутого четырехугольника двора отчетливо хлопнула дверь подъезда.

А вот теперь — быстро! Из шести подъездов интерес могли представлять только два ближних — до остальных Лена просто не успела бы дойти. Дмитрий наугад сунулся в правый… Угадал. Металлические набойки каблуков стучали по бетону на втором этаже… цок-цок-цок… третий этаж. Определенно — третий. Остановилась. Шорох встряхиваемого зонта. Звяк ключей… Петрухин даже не особо вслушивался: встряхнувши зонт, Лена облегчила ему работу.

Когда дверь за ней закрылась, Дмитрий поднялся на третий этаж, посмотрел на веер мелких брызг перед дверью квартиры номер одиннадцать. Вполне возможно, что именно за этой дверью и живет их ненаглядный Саша Матвеев. Всё! Как любил приговаривать один его знакомый опер из УСТМ: «Дело сделано, Билли!»

* * *

Основательно промокший Петрухин возлежал в раскинутом в просторном салоне микроавтобуса шезлонге (вот, прямо с ходу и пригодились!) и согревался остатками кофе из купцовского термоса. Сам хозяин термоса, разбудив ноутбук, колдовал с «цельно-стыренной» адресной базой жителей Санкт-Петербурга.

— Какая, говоришь, квартира?

— Одиннадцатая. Третий этаж.

— Ну такие подробности нам ни к чему… Во, есть такое дело! В адресе прописаны Ихлова Татьяна Сергеевна, 1951 года, и Евницкий Денис Анатольевич, 1992 года.

— А телефончик?

— Имеется.

— Отлично, — Дмитрий отставил термос и потянулся за мобилой. — Диктуй номер.

— Семьсот десять. Сорок. Пятнадцать… Погодь! А ну как там, у них, АОН установлен?

— На-пле-вать. На классовых врагов мы завсегда выходим с открытым забралом!..

После пятого гудка стационарный телефон откликнулся мужским «Алё?». Голос Саши Матвеева? По крайней мере сейчас очень хотелось в это верить!

— Будьте добры Татьяну Сергеевну, — попросил Петрухин.

— Она не живет здесь, — ответил голос.

— А вы, простите, муж?

— Если вы по объявлению…

— Да-да, именно по объявлению.

— Опоздали. Квартира уже сдана. Больше не звоните, — сказал мужчина и положил трубку.

Петрухин сбросил звонок и ухмыльнулся:

— А больше, Саша, я и не буду звонить. Я в гости к тебе приду… Ну что, Лёнька, сходим? На чаёк?

— А стоит ли так рисковать? — засомневался осторожный Купцов. — Может, позвоним Брюнету? Пусть пришлет взводик своих охранников-архаровцев?

— А смысл? Саша все равно посторонним не откроет. А вот…

— А участковому, думаешь, откроет?

— Участковому откроет… может быть. Ты вот, к примеру, знаешь тутошнего околоточного? Вот и Саша с Леной не знают. Раз уж они сюда недавно вселились. Логично?

— Авантюрист ты, Димка.

— Есть маленько, — согласился Дмитрий и подтянул к себе принесенный из дома баул. В котором, помимо прочего, оказался его старый милицейский китель. — Э-эх, давненько я не брал в руки шашек!..

Форму Петрухин и в самом деле не надевал лет эдак пять — с того самого дня, когда получал наградные именные часы из рук начальника ГУВД. Посему опасался, что может не влезть в китель. Но оказалось — в самый раз. Ну а подходящие красные «корочки» он загодя прикупил в ларьке возле метро. Обложкой, к слову, те ничем не отличались от настоящих. Ну а «внутренности»… Да кто их там, в полумраке лестничной клетки, сумеет разглядеть?..

* * *

«Раз пошли на дело, выпить захотелось… мы зашли в шикарный ресторан», — фальшиво насвистывал Петрухин, преодолевая лестничные марши, ведущие к квартире номер одиннадцать. Купцов шел следом, морщился, но молчал. «Авантюра! Классическая авантюра, — клокотало в нем следацкое рацио. — Рассчитанная исключительно на наглость, на натиск, на… ОПЫТ». Впрочем, последнего его коллеге было не занимать.

Площадка. Дверь. Глазок. Неяркий свет лампочки. За дверью — однозначно молодая продавщица пива. И не вполне однозначно — Саша Матвеев и укороченное помповое ружье, которым он пользуется безо всяких сомнений и которое на близкой дистанции дырявит не хуже автомата.

Петрухин посмотрел на Купцова, Купцов — на Петрухина… В принципе, сейчас еще можно было плюнуть на эту дурную затею, повернуться и уйти. Вызвать наряд. Позвонить в убойный отдел. Пусть решают вопрос. Можно… но нельзя.

— Он сказал: па-а-а-ехали! — тихонько произнес Петрухин, одернул китель и потянулся к кнопке звонка.

* * *

— Всё! Пошли в комнату! — прохрипел Матвеев, обнимая Елену и по-хозяйски прихватывая ее чуть пониже груди. — Я не могу больше — у меня там, внизу, щас лопнет все! Целые сутки ждал.

Тяжело задышав, девушка прикрыла глаза и сделала слабую попытку отстраниться:

— Сашенька, хороший мой. Давай попозже? Я так замерзла, что до сих пор не могу согреться. И устала как собака — целый день на ногах.

— Вот и погреешься. Опять же — полежишь. Я ведь не предлагаю тебе заняться этим стоя?

И тут — раздался звонок в дверь.

Раз, другой, третий.

Требовательно.

Властно.

И всё, что еще секунду назад в Сашиных штанах рвалось «лопнуть», мгновенно съежилось-сдулось.

— Кто это?! — напряженно спросил он.

— Не знаю.

— Сходи посмотри. Дверь не открывай!..

Лена, отчего-то на цыпочках, прошла в прихожую, открыла внутреннюю дверь и всмотрелась в глазок внешней: взгляду ее предстали искаженные оптикой двое мужчин — один в милицейской форме, другой — в штатском.

* * *

— Кто? — донеслось из-за двери.

— Милиция. Брр! В смысле — полиция! — ответил Петрухин. — Откройте!

— А в чем дело? Мы не вызывали.

— Вы, гражданка, откройте.

— Зачем?

— Вы, гражданка Ихлова, не анализируйте, а дверь открывайте. И «уклонисту» вашему скажите, чтоб собирался. Хватит, набегался! Уже третий призыв, понимаешь, партизанит.

— Ихлова здесь не живет. — Голос Лены звучал растерянно. — И никакого уклониста у нас нет… Я… я не открою. Может, вы бандиты какие-нибудь?

— Вот, смотрите! — Петрухин небрежно засветил солидную красную «корочку» и в развернутом виде на пару секунд прижал ее вплотную к дверному глазку. — Убедились?! — Интересно, в чем? — Я ваш участковый. А это товарищ из военкомата. Или ему тоже удостоверение предъявить?

За дверью было тихо. Очень ТИХО.

— Открывайте, Ихлова, некогда нам тут с вами лясы точить! У нас имеется сигнал: мы обязаны проверить и доложить.

— Вот честное слово! Мы здесь одни… с мужем… Больше никого…

— Слышь, подруга! Ты форме не веришь, ты удостоверению не веришь… звони в полицию, кричи: дверь ломают! Убивают, грабят, насилуют. Они быстро приедут. Ну а мы пока делом займемся… — Петрухин обернулся к напарнику: — Тащи-ка ты, товарищ прапорщик, ломик и кувалду. Будем дверь ломать. Как в прошлый раз.

— Понял. Они в багажнике лежат? — подыграл-уточнил Купцов.

— Ага… под брезентом.

По былому своему опыту Дмитрий знал, что такой аргумент действует безотказно. Никакой грабитель не предложит жертве вызвать ментов. Да ситуация-то, в сущности, простая: полиция, на пару с армейцами, ходит по адресам, ищет уклонистов. Но произошла накладка, и никакого «беглого» в квартире нет. Добропорядочный обыватель в такой ситуации обычно дверь открывает. Не очень охотно, но открывает.

— Подождите! — заволновалась за дверью Елена. Во всей красе представив себе церемонию объяснения с квартирной хозяйкой по вопросу вывороченной с корнем двери. — Я… Я неодета… Подождите…

Партнерам стало ясно: решила посоветоваться с Сашей. Навряд ли барышня знала что-нибудь о его художествах. И, скорее всего, сейчас останавливало Лену только то, что живут они в чужой квартире без регистрации. Хотя… как знать?..

Лены не было значительно дольше, чем требуется женщине, чтобы надеть халат. И тогда Петрухин снова требовательно позвонил в дверь.

Он звонил, не снимая пальца с кнопки звонка…

…Медленно, с четкими металлическими щелчками, повернулся ключ…

…Звякнула скинутая цепочка.

Дверь отворилась…

* * *

На пороге в алом шелковом халате до пят и в домашних тапочках стояла Лена Таранущенко.

— Вот так-то лучше, — «для порядку» проворчал Петрухин. — А то: «Не открою». Беглых укрывать не надо, не придется и нам шастать… Вот ведь война какая.

Петрухин ворчал, молотил какую-то ерунду, гнал пургу. Он уже видел сквозь узорчатое стекло кухни силуэт Саши и пятно мерцающего экрана телевизора. И главной задачей Дмитрия было разрядить обстановку. Показать, что менты и «военкомы» — туповаты, самоуверенны, а потому не представляют никакой опасности. Главное сейчас было — говорить…

— …Нам ведь дверь сломать — как два пальца. Чес-слово. А ремонтировать сами будете… Ну и где у нас беглый призывник? В шкафу прячешь?.. А, вижу. В кухне. Эй, Денис Анатолич! Выходи. Сейчас на Гороховую поедем, на призывной пункт. Да глупостей не делай. Ушибем!

Матвеев-Трубников вышел из кухни. В потертых синих джинсах, в футболке, с кружкой в руке. Его поведение изначально было неправильным, неестественным: не должен мужчина спокойно пить чай в кухне, когда в дом пришли силовики. Ежели соседка зашла потрепаться про сериалы — может. А если люди в погонах — нет. Он должен быть в прихожей, рядом с «женой». Но он сидел в кухне — «пил чай» и «смотрел телевизор». Он хотел показать, что все в порядке. Что он — добропорядочный человек, ему нечего бояться… Переиграл, голубь, переиграл…

Петрухин мазнул по лицу парня равнодушным взглядом. Узнал он его сразу, мгновенно — Матвеев. Несомненно — это был он, парень с характером.

И Купцов узнал Сашу.

«Здравствуй, Саша. Вот мы и встретились. Похоже, ты нас не ждал. Да ты и сейчас еще не понял, что мы пришли за тобой. И слава Богу, что не понял».

Купцов узнал и — как можно огорченнее констатировал:

— Не. Это не он. Не похож.

— Как так? Екарный бабай! Да ты приглядись повнимательнее, прапор!

— А чего мне приглядываться? Что я, Евницкого не знаю, что ли?

— Странно. У меня сигнал стопудовый был… Гражданка! Благоволите явить нам Дениса Антольевича! Где он, племянничек-то ваш?

— Я же вам говорила: здесь нет никого. Только мы… с мужем.

— Позвольте, — Петрухин отодвинул девушку плечом и открыл дверь в туалет. Потом в ванную, где не поленился даже отдернуть шторку. Эти его телодвижения Матвеев мог наблюдать через зеркало, висящее на стене прихожей. Купцов, дабы не выглядеть статистом, прошел в комнату: заглянул в шкаф, в тумбу под телевизором, под диван. Последнее — исключительно поисков ружья ради.

Демонстрируя досаду, Петрухин переместился в прихожую, дотошно заглянул в стенной шкаф. В этот момент он поворотился к Матвееву спиной, и при желании Саша мог бы запросто «отоварить» его по голове и выскользнуть в оставленную приоткрытой входную дверь. Но он этого не сделал. Он уже успокоился. Или, по крайней мере, расслабился.

Купцов заглянул в кухню. Матвеев все так же спокойно стоял с кружкой чая в руке. Аромат чая плыл по прихожей. Легкий, неуловимый, как… как сам Саша Матвеев. Здесь — до поры до времени неуловимый.

— Никого, — печально доложился Купцов.

— Действительно, — отозвался Петрухин, — никого.

Эта перекличка — «никого — никого» означала, что момент настал: Матвеева пора брать. Парень был опасен. Ему, как принято говорить в таких случаях, было «нечего терять», и партнеры решили, что брать Сашу они будут жестко, без лишнего гуманизма. В конце концов, тот сам поставил себя вне рамок человеческой морали…

* * *

— Действительно, никого, — сказал Петрухин.

Он развернулся к Матвееву и резко — с разворота — врезал в челюсть.

Удар был неожиданный, резкий, но Саша все-таки сумел уйти. Он был в хорошей форме и, бесспорно, занимался когда-то боксом.

Рука Петрухина «провалилась». Неизвестно, чем бы это кончилось, если бы не Купцов: Леонид выкрикнул нечто матерщинно-боевое и бросился на Матвеева с другой стороны. Этот его рывок и решил исход короткой битвы: Саша секундно отвлекся, и тогда Петрухин нанес левой второй удар — в печень…

Как в замедленном кино, Матвеев начал оседать. Третьим ударом — в голову — Петрухин как бы поставил точку. Саша рухнул.

Потек по полу разлитый чай. Истошно закричала Лена.

— Тихо, — попросил ее Купцов, — тихо… Все уже. Все. Вызываем полицию.

Таранущенко вдруг замолчала… кажется, она что-то начала понимать. Или все еще нет? Но, в любом случае, оборвав крик, она кивнула головой и по-детски прикусила нижнюю губу.

— Надень-ка на него браслеты, Димон.

— Сейчас. Сперва я все-таки хочу посмотреть на ружьишко.

Купцов пожал плечами и, перешагнув через Сашу, прошел в прихожую, к телефону. А Петрухин осмотрелся на в кухне, прикидывая: где же тут у Матвеева может храниться обрез… Ага! Вот он! Хм… толково придумано!

Дмитрий нагнулся и заглянул под стол: там, на двух веревочных петлях висело ружье, ствол которого был направлен аккурат на дверь. Так что в случае опасности Саша мог стрелять, не выпуская из руки кружку с чаем!

— Але, дежурный! — донеслось из прихожей. Это Купцов, не с первой попытки, но все-таки пробился на «02». — Примите информацию…

Дмитрий выпрямился и увидел, что Матвеев смотрит на него большими, слегка «плывущими» темными глазами.

— Здравствуй, Сашок.

Матвеев в ответ лишь сплюнул на линолеум кровь. В дверном проеме, прижимая к щекам ладони, материализовалась Лена, с ужасом наблюдая за ними.

— Давненько мы тебя ищем. Сейчас примерим браслетики, а через пару минут за тобой приедут дяденьки. И поедешь ты, Саня, в казенный дом… отдыхать.

Матвеев, кряхтя, начал подниматься… Да-а, живучий все-таки мужик.

— Скоро будут, — из-за спины Лены выглянул Купцов. — Нашел?

— Под столешницей. На петлях висит. Выхватывать удобно. Да и прямо из-под стола можно стрелять.

— Ловко!

Матвеев присел на корточки, ошалело помотал головой.

— А ну-ка, давай сюда ручки, Сашок, — приказал Петрухин, доставая из кармана наручники.

Саша безвольно опустил голову. Казалось, что он все еще не был способен адекватно воспринимать происходящее.

— Давай-давай, золотце, ручки!

И тут Матвеев неожиданно резко оттолкнулся от стены и ударил Дмитрия головой в живот, одновременно подхватив его руками под колени. Перед глазами Петрухина мелькнул потолок, абажур и… он врезался затылком в Лену.

Матвеев распрямился, как пружина, — рывком. И тотчас ринулся к двери.

Петрухин на автопилоте подставил ногу: Саша упал, но тут же снова вскочил. На плечи ему сзади прыгнул Купцов. Вот теперь казалось бы… Ан нет! Как в поговорке про слона и дробину, Саша развернулся и с силой впечатал Леонида спиной в дверной косяк.

Снова закричала Лена. Охнул Купцов. Он все еще не выпускал Сашу, но парень извернулся, изловчился и — стряхнул с себя Леонида.

— Стой! — заорал Петрухин. — Стой! Стрелять буду!

Вот только стрелять ему было не из чего. Да и права такого он не имел. Потому как то, что происходило сейчас в квартире, квалифицировалось в самом лучшем случае как самоуправство. (Это если прокурор добрый!) А вот ежели по гамбургскому счету — действия партнеров содержали признаки сразу нескольких тяжких преступлений.

— Стой! Стрелять буду! — снова завопил Петрухин.

Дмитрий ощущал персональную вину за происходящее. Если бы он сразу упаковал Сашу в наручники, ничего подобного не могло произойти в принципе! Ведь сказал же Купчина сразу: надень, блин, браслеты… Впрочем, очень похоже на то, что, даже и упакованный в «браслеты», Саша все равно попытался бы бежать. Так же, как зверь, попавший в капкан, все равно пытается уйти, уползти с капканом на перебитой лапе.

— Застрелю на хер! — дико выкатывая глаза, вопил Петрухин.

А Матвеев меж тем тянулся к ружьишку под столом. Секунда-другая — и квартира должна была наполниться грохотом, визгом картечи, запахом пороха и горячей крови. О чем-то подобном подумал сейчас и Купцов. А потому схватил первое, что попалось под руку, — попалась тарелка — и швырнул ее в Сашу. Тарелка ударилась в стену в нескольких сантиметрах от головы Матвеева и, разлетевшись десятками брызг, обожгла кожу лица, шеи.

И Саша — НЕ ВЫДЕРЖАЛ!.. Он ведь тоже был всего лишь человек. Возможно, он принял «взрыв» тарелки за выстрел… возможно… В любом случае, мы этого теперь никогда не узнаем.

Матвеев отпрянул от стола, оставив свою попытку достать оружие. Он пригнулся, стремительно совершил разворот на сто восемьдесят и… прыгнул в окно!

…В темном стекле образовалась еще более темная дыра, окруженная острыми зубьями оконного стекла…

Снизу донесся звук. Звук удара человеческого тела об асфальт.

И хрумкий перезвон бьющихся кусков стекла…

Из дыры потянуло холодным ветром…

* * *

Петрухин бежал, перепрыгивая через ступени.

Он бежал и вспоминал, как однажды в молодости сам прыгал в окно. Вернее, прыгать в окно доводилось не единожды, но с четвертого этажа — впервые. Дом был «хрущевский», потолки низкие. Но — четвертый этаж. Тогда в адресе накрыли одного налетчика. Накрыли, по правде говоря, случайно. Но налетчик — Слон его звали — недолго думая сиганул в окно. Петрухин прыгнул вслед за ним. Удивительно, но оба остались живы-здоровы, и — более того — Петрухину пришлось еще метров сто бежать за Слоном по улице.

Дмитрий выскочил из подъезда. На улице продолжал моросить мерзкий дождь. Впрочем, сейчас он приятно холодил горячее лицо. Битое стекло блестело в слабом свете уличного фонаря. В центре этой россыпи стояла лужа густой черной крови, лежал домашний тапок. Дмитрий рванул под арку, выскочил в переулок…

Зажимая руками горло, Саша медленно шел по Апраксину, а за ним тянулся кровавый черный след. Его качало, но он шел… Завизжала попавшаяся навстречу Матвееву девушка, заскулил пудель на поводке. Саша шел, качаясь, по улице, и босые ноги печатали кровавый след…

Петрухин догнал его легко, быстро. Он посмотрел Саше в глаза и понял, что наручники больше не нужны. Матвеев зажимал руками длинную резаную рану на горле и груди. Из-под рук текла кровь. Она текла толчками, но с каждой секундой толчки становились слабее. Разрезанная в нескольких местах футболка Саши обильно пропиталась кровью. Джинсы тоже были вспороты, кровь текла по ногам.

— Саша! — ударил сзади крик. — Сашенька!!!

Матвеев обернулся — его тут же повело, и Петрухин придержал Сашу за локоть. Лена подбежала и, оттолкнув Петрухина, прильнула к своему мужчине, который медленно осел на асфальт.

Лена, колотясь, опустилась рядом.

В своем алом халате она выглядела сейчас гораздо более окровавленной, чем Саша…

Шел дождь, горели яркими брызгами несколько крошек битого стекла, застрявшие в футболке Матвеева. Плакала и быстро, сбивчиво говорила что-то девушка…

— Не умирай! Саша, только не умирай… Сашенька, потерпи! Потерпи, родной. Сейчас будет «скорая»… Не умирай, Саша… Я с тобой… Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, САША!

Петрухин отшатнулся от этой парочки и устало вытер с руки липкую черную кровь…

«Скорая» приехала через одиннадцать минут. Саша Матвеев был уже мертв…

12 мая 2011 года, чт.

— На! — злобно рыкнул Брюнет и сунул в руки бывшего вице-президента «Магистрали» полный стакан коньяку.

Игорь Васильевич кивнул, жадно вцепился в стакан. Руки у него дрожали, и по запредельно дорогой ярко-коричневой поверхности побежала маленькая рябь, отбрасывая «зайчиков» на бледное лицо накануне низложенного топ-менеджера.

— Пей-пей, мудила грешный!

Строгов снова кивнул и поднес стакан к губам. Петрухин, Купцов и Брюнет молча наблюдали за тем, как судорожно и неприятно задергался его кадык под небритым треморным подбородком.

Игорь Васильевич допил стакан до дна, вытер рот рукой. Этот жест никак не соответствовал имиджу не только еще недавно микроолигарха, но и бывшего морского офицера. Жест был мужицкий, кабацкий… Короче, неопрятный.

— Господи! — всхлипнул Строгов. — Да если бы я знал, я бы ту заправку за километр объехал! Но тогда я ничего не знал. Наоборот, подумал, что Саша может быть полезен… э-э-э… в некоторых ситуациях… Я оставил ему свою визитку. Через пару дней он позвонил и продиктовал номер своего домашнего телефона. Сказал, что если будет какая работа… Но тогда я не мог ему ничего предложить. А потом, как на грех, как раз такой случай и подвернулся.

— В середине апреля? — уточнил Петрухин.

— Что? А… да, в середине апреля. Откуда вы знаете?

— Догадался.

— А вот я, представьте себе, тогда не догадался. Ни хера я не догадался, что сам голову в петлю сую… — Строгов, не выдержав, снова сбился на мелкое рыдание.

Леонид плеснул в стакан минералки, молча протянул «недогадливому».

— Сп-па-сссибо, — Игорь Васильевич жадно отпил воды, снова обтер рот обшлагом рукава и поставил стакан на стол. — Спасибо большое.

— Дальше! — приказал Брюнет. — И прекрати размазывать сопли по столу! По МОЕМУ столу!

— Понимаешь, Виктор… Понимаете… Меня оскорбили. Очень сильно… Оскорбили почти как… Как тогда, на заправке… Нет, конечно, ситуация была немного другая, но смысл — тот же самый. Мы с Ольгой подъехали к одному магазинчику. Я только поставил тачку, как вдруг — бах! — вылетает орел в униформе, с дубинкой: здесь нельзя ставить! Почему это, говорю, нельзя? А потому, что здесь наш босс всегда паркуется. Вот-вот он подъедет… будут неприятности… Да что же, думаю, за херня такая? Я с женщиной… вы понимаете? Я же все-таки мужчина, офицер. Я должен как-то… э-э-э-э… соответствовать!

— А ты, Игорек, са-а-т-т-ветствуешь, — с издевкой процедил Брюнет.

— Тебе обязательно нужно в меня плюнуть? — жалобно спросил Строгов.

— Ты сам весь себя обслюнявил, папа! Хочешь са-а-тветствовать — подойди и дай в морду. Тебя могут избить, могут искалечить. Но ты будешь чувствовать себя мужиком. Вот так, папа! А то офицер… с женщиной. А надо — как твой Саша: вязанкой — в харю!

— Тебе обязательно нужно в меня плюнуть, — снова сказал Строгов.

— А ничего, что из-за твоих «подвигов» я на три шага к инфаркту приблизился?! Это как?! Офицер, бля, с женщиной!

Леонид натужно кашлянул в кулак и выразительно посмотрел на Брюнета. Резонно опасаясь, что под натиском издевок и оскорблений в свой адрес Строгов может не выдержать и, как минимум, замкнуться, уйти в себя. Сейчас Игорь Васильевич был подогрет алкоголем, возбужден. Ему все еще хотелось выговориться. Но в любой момент он мог и «закрыться». Такие случаи бывали.

Это прекрасно понимал и Петрухин. А потому протянул Строгову пачку сигарет, сдерживая внутреннее омерзение, похлопал его по плечу и сказал фальшиво-участливо:

— Отлично тебя понимаю, Игорь. Героев в жизни нет. А ситуевина крайне неприятная. Тебя оскорбили, и ты позвонил Саше. И я бы позвонил Саше. И Виктор тоже позвонил бы Саше.

Брюнет хмыкнул, и Дмитрий раздосадованно наступил ему на ногу под столом: дескать, молчи. Обосрешь нам всю обедню.

— Вам, наверно, трудно это понять… Но… меня в присутствии Ольги едва ли не пинками вышибли со стоянки. Нормально, да?.. И тогда я позвонил Саше. И мы встретились с ним на следующий день, в баре «Трибунал».

— Какого числа?

— Двенадцатого апреля. Я это хорошо запомнил, потому что…

— Потому что День космонавтики, — мрачно сказал Петрухин.

— Что? А, да, действительно… В общем, я обрисовал ему ситуацию. А Саша рассмеялся и сказал: так в чем вопрос? Проучить надо уродов… И мы с ним поехали на Загородный. И, как назло, на том самом месте как раз стояла эта тачка…

— Лёнька, вкурил? Джип на Загородном?!

— Слышу-слышу. Выходит, не зря я весь вечер в Инете тогда ковырялся.

Строгов посмотрел на партнеров непонимающим взглядом. А уже в следующий момент Брюнет смачно хлопнул себя ладонями по ляжкам и ажно привстал:

— Стоп! На Загородном, говоришь? Так это ты сжег джип Утюга?

— Как? Того самого? — потрясенно спросил Петрухин.

— Того самого, — оскалился Виктор Альбертович и, не удержавшись, заржал. — Ну ты, друг детства, даешь! Да Утюг на говно изошел! Все орал: найду падлу — поглажу… Ты, кстати, знаешь, Игорек, почему его Утюгом зовут?

— Н-нет.

— Сильно любит гладить! — с далеко идущим намеком охотно «разжевал» Брюнет. — М-да… Правильно парни рассказывали: характерный мужик этот твой Саша.

Строгов побледнел еще больше и протянул руку к бутылке.

— Очень быстро гонишь, Игорек! Этак ты укушаешься раньше, чем мы дослушаем до конца твою увлекательную повесть. А мне страсть как хочется узнать, чем она кончится.

— Она давно кончилась, — глухо сказал Строгов, продолжая держать руку протянутой. — В кабинете Нокаута. В воскресенье.

— Угу, на Пасху… Вот про это и пили́. Как зазубренным серпом по моим нежным колокольчикам… Пили́, Игорек, пили́.

Игорь Васильевич с тоской посмотрел на бутылку.

— Да дай ты человеку выпить, Виктор! — крякнул Петрухин. — Видишь, хреново ему?

— Тьфу… Да пусть хоть зальется! Офицер-с-женщиной.

Строгов набулькал себе коньяку. Выпил.

— Спасибо… С чего… с чего мне… э-э-э… начать?

— Ну с Утюгом худо-бедно разобрались. Там Саша взялся «наказать уродов». Допустим. А вот в чем все-таки была суть конфликта с Нокаутом? — подсказал направление Купцов. — Версия «фольксваген» выглядит не очень убедительно.

— Да, конечно. Не в «фольксе» дело…

— А в чем тогда?

— Просто Лешенька начал борзеть… У него была масса амбиций и полторы извилины. Он же никто. Ноль. Жлоб. Пэтэушник. Такой же, как эти уроды на заправке. Быдло. Вы… вы меня понимаете?

Леонид автоматически кивнул. Ему не очень нравилось слово «быдло», но применительно к облику Леши Нокаута, за который им в свое время красочно живописал Брюнет, похоже, оно было вполне уместно.

— Вот… Короче, Лешеньке захотелось уважения. Ему хотелось быть — о-го-го! — бизнесменом. А он же трех слов связать не может без мата… не человек, а беда в «дольче габбана». Но с претензиями. Помнишь, Виктор, когда мы с финнами только-только завязались и поехали в Хельсинки?

— Ну?

— Он ведь тоже тогда рвался: я буду переговоры вести!.. Господи! Да какие ему переговоры? Я ему тогда осторожно намекнул — так он меня с ног до головы слюной обрызгал.

— Что же ты мне ничего тогда не сказал?

— Я говорил. Но ты отмахнулся. Сказал: что вы как дети? А Леша завелся! Он вбил себе в голову, что я против него интригую… И начал меня доставать… Я в ответ попытался по-хорошему. Попытался наладить контакт. Но он из породы таких козлов, которые понимают только язык силы. Я ему: Леш, давай замнем. Кто старое, говорю, помянет — тому глаз вон. Сходим в баньку, выпьем, срамных девок позовем. А он мне: зачем девки? Ты сам у меня отсосешь… Ну нормально?.. Сказал — и ржет, сволочь. Довольный. Глаза блестят. Зубы скалятся… А вы говорите — «фольксваген».

— Нет. Это ты, Игорь, говоришь: «Фольксваген».

Бывший флотский офицер плеснул себе еще коньяку. Сейчас от прежней его бледности не осталось и следа. Строгов сидел красный, на лбу выступили капельки пота. И на носу тоже выступили капельки пота.

— На самом деле это Нокаут сказал, — отрешенно поправил он. — Но вы думаете, ему нужен был тот «фолькс»? Да хрен там! Ему нужна была ссора. Повод… И тогда я понял, что…

Игорь Васильевич вдруг замолчал. Видимо, ему было очень трудно вспоминать, что он тогда понял.

— …Я понял, что мне снова нужна помощь Саши. Но я же не имел в виду убийство!

— Мы знаем, — быстро сказал Купцов.

— Вы мне верите?

— Конечно.

— А что это меняет? — скривился Брюнет.

— Ну как же, Витя?!! — обиженно взмолился Строгов.

— Ладно, пили́ дальше, офицер-с-женщиной.

— Мы снова встретились. Я… я расплатился с ним за… э-э-э-э… за джип. И в общих чертах рассказал про Лёшу и его закидоны. Саша говорит: а в чем проблема? Давай потолкуем с твоим Нокаутом. Может, он и не Нокаут вовсе, а так… Нокдаун? Ха-ха-ха… Гони, мол, прямо сейчас штуку баксов на накладные организационные расходы, Игорь, и решим твою проблему. Если не горячо.

— Ну а ты?

— Я сказал, что нет, не горячо, всё нормально, и отсчитал ему тысячу. А на следующее утро позвонил Нокауту и попросил его о встрече в офисе. В ближайшее воскресенье. Ну чтоб без лишних глаз.

— И как он отреагировал? — спросил Брюнет.

— Леша-то? Он очень удивился. Типа, ты чего, стрелку мне забиваешь? И заржал… Смех у него всегда был… противный такой… как икота… Грех так говорить про покойника, конечно. Но из песни слова не выкинешь… О, господи! — Игорь Васильевич застонал и обхватил хмельную голову руками. — Я же не знал, что всё так получится-а-а-а-а-а!..

Флешбэк

— …День на Пасху выдался хороший — солнечный, теплый. Самое бы то на природу выбраться, на шашлычки… А Саша вдруг явился в длинном пальто и в шапочке. Чего это он, думаю, в шапочке? И ведь совершенно не просек я, что он с ружьем. Хоть и без приклада, хоть и ствол укорочен, а все же полметра длины будет… Но я не знал про ружье. Честное слово: не знал. Даже и не думал… Мы приехали. Нокаут был уже там… у себя… в кабинете. Мы прошли. Охранник: здрасте… и мы прошли… Было очень тихо. Странно, но я ничего не ощущал. Не чувствовал я ничего: ни тревоги, ни напряжения. Саша жевал резинку… Я потом всё спрашивал у себя: почему я ни о чем не догадывался? Пока парился в «Крестах», постоянно спрашивал у себя: почему? Почему я ничего не знал?.. Мы вошли в кабинет Нокаута. Он сидел в кресле, закинув ноги на стол. Он любил так сидеть. Помнишь, Виктор? Он почему-то считал, что это круто, по-американски…

— …Какие люди! — беззаботно оскалился Нокаут.

— Ноги со стола сними, — ровным голосом, без эмоций попросил Матвеев.

— Это ты кого с собой привел, юнга?

— Ноги со стола убери! — повторил Матвеев и достал из-под плаща ружье…

— …Я этого совершенно не ожидал. Честное слово! И Нокаут тоже этого не ожидал… Он очень медленно убрал со стола ноги. Ноги были в желтых мокасинах и белых носках…

— …Вы чё, мужики, охренели?

Нокаут поднялся с кресла и стоял теперь около стола. А Саша… поднимал ружье.

— Вы что — охренели? — закричал Нокаут и бросился к шкафу…

— Я не знаю, зачем он кинулся к шкафу… За бейсбольной битой?.. Нет-нет. Я не знаю. И тут — грохнул выстрел… Как из пушки, грохнул выстрел. И я увидел как голова… как Лешкина голова… Несколько минут я был словно в тумане. Ничего вокруг себя не видел. Только… только огромную дыру там… В том месте… Где только что был Лешкин затылок… А потом… Потом Саша протянул ружье мне и сказал:

— …Давай!

— Что… давай?

— Давай, — сказал Матвеев и передернул цевье. На пол выпрыгнула гильза. — Давай, Игорь. Так надо.

— Что? Зачем?!

— Надо, Игорь, надо…

— Я не знаю, как ружье оказалось у меня в руках. Честное слово — Я НЕ ЗНАЮ! Я не помню… Помню только толчок отдачи. Он был очень сильный… А потом Саша сказал:

— …Ну вот и все. Пошли. Пошли, больше здесь делать нечего.

* * *

— …Выпей!

— Спасибо! — Строгов, как воду, влил в себя очередную порцию коньяка и стеклянным взглядом тревожно обвел «тройку трибунала», задержавшись глазами на Купцове. По его мнению, именно Леонид более других соответствовал почерпнутому из кинофильмов образу «доброго следователя». — Что теперь будет? Что же теперь будет? Со мной?

— Не ной! — огрызнулся Брюнет. — Не ной, не мальчик. Раньше нужно было думать, Игорек.

— Меня… посадят?

Брюнет тихонько матюгнулся, а Петрухин покачал головой и что-то пробормотал себе под нос, но что именно было не разобрать.

— Нет, — честно ответил Купцов, — не посадят.

— А надо бы, — сказал Брюнет.

— Но ведь я… Я стрелял… в труп.

— «Я же стреляла в ло-ошадь!» — не удержавшись, цинично спародировал интонацию миледи Петрухин. — Не ссы, дружище, — мы тебе верим. В смысле, разве бывший флотский офицер способен выстрелить в живого человека?

— Да, кстати! — не мог не вспомнить о бизнес-составляющей деловой человек Брюнет. — Со штукой на организационные расходы — то бишь, я так понимаю, на ружье? — с ней более-менее ясно. А на какую общую сумму по результату зарядил тебя Саша?

— На полста тонн баков. Попал я… попал на пятьдесят тонн баков.

— Э-э, нет, родной. Ты попал не на пятьдесят. Тебе, Игорек, только кажется, что ты попал на пятьдесят. По моим прикидкам, ты попал тонн на двести с хвостом… с изрядным хвостом.

— Как?

— Так! Убытки фирмы кто будет покрывать?

— Караул! — прошептал Игорь Васильевич и пьяно икнул.

— Ты еще закричи, что тебя грабят. Короче! Сколько денежек ты успел ему заслать?

— Десять тонн отдал этой сволочи. Еще десять уже приготовлены.

— А где они у тебя? Здесь?

— Здесь, — подтвердил Строгов.

— Неси-ка сюда.

— Зачем?

— А посмотреть хочу. Может, я долларов никогда не видел.

— Щас, — сказал Строгов.

Он встал, и его качнуло.

— О, да ты уже хорош, офицер-с-женщиной! Хрен тебе между…

— Я щас, — повторил Игорь Васильевич и вышел из кабинета, аккуратно прикрыв дверь.

В приемной что-то загрохотало.

— Если компьютер у Алки своротил, то я с него и за комп удержу, — сказал Брюнет и нажал кнопку переговорного устройства: — Алла! Что он там у тебя опрокинул? Компьютер?

— Нет. Факс.

— Вот собака! — Виктор Альбертович сокрушенно покачал головой и… рассмеялся. Глядя на него, не удержавшись, захохотали и Петрухин с Купцовым. Самое удивительное, что, когда через пару минут в кабинет вернулся Строгов, прижимая к груди пачки баксов, схваченные резинками, его также пробило на заразное «хи-хи».

— А ты чего ржешь, убивец трупов?

— Смешно, — пьяно сказал Строгов.

Всё, похоже, спекся парень. Волна алкогольного добегания ударила-таки в мозг. Так что это они вовремя, очень вовремя успели снять с бывшего флотского офицера признательные показания. Те, которые не для протокола, а сугубо для понимания того, как устроен наш далеко не самый лучший мирок.

— Тогда лучше снова кричи: караул! — посоветовал Брюнет, забирая у Строгова деньги. — Иное дело, что настоящий-то «караул» у тебя, Игорек, впереди.

— Не понял?

— Я тебя просто съем. Я тебя, говнюка такого, до косточек обглодаю, — доступно объяснил Голубков и ссыпал деньги на полированную столешницу. — Вот, ваш гонорар, мужики. Со слов офицера-с-женщиной, здесь — десять… нормально?

— Нормально, — согласился Дмитрий, сгребая и распихивая по карманам пачки.

— У нас еще остались неизрасходованные оперфонды, — напомнил педантичный Купцов. — Вот список расходов…

— Что ж ты меня за крохобора-то такого считаешь? Слышать ничего не хочу.

— Ой! Ой! — насмешливо протянул окончательно ушедший в «трын-траву» Строгов. — Караул! Оперфонды!

— Ты вот что, Игорь… езжай-ка ты домой. Мой водитель тебя отвезет. А завтра… сегодня говорить с тобой бесполезно… завтра будем обсуждать твои невеселые финансовые перспективы. Понял?

— Понял, — кивнул Строгов.

И, съехав с кресла, секундно захрапел на ковролине.

— М-да, беда! — кратко умозаключил Брюнет.

— Пьяный проспится, дурак никогда, — философски заметил Купцов.

— В том-то все и дело, что Игорь — далеко не дурак. Потому и непонятно, как же он так глупо подставился.

— Сломал его Трубников, — вынес свое профессиональное суждение Петрухин. — Смял. Раздавил… Но, разумеется, твой Игорь сам виноват. Он сам поставил себя в зависимость от Матвеева. Если бы не подвернулся случай с Нокаутом, нарисовался бы другой, третий… В конце концов, Саша мог начать шантажировать его сожженным джипом. Я даже немного удивлен, почему он не стал этого делать сразу.

— Ладно! Бог-то с ними, — отмахнулся Брюнет. — Всё хорошо, что абы как, но кончается… Я вот что предлагаю, мужики: а не отметить ли нам завершение наших трудов?

— Лично я — не против. А наоборот, всячески даже за.

— Я, в принципе, тоже не против, — согласился Купцов. — Но только не прямо сейчас. Есть тут у меня одно дельце. Неоконченное.

— У меня на сегодня тоже все довольно плотно. А вот, допустим, завтра вечерком? Тем более — пятница. Тут уж, как говорится, сам Заратустра велел… Короче, приглашаю вас завтра, в восемь, в одно приватное и во всех отношениях приятное место. С хорошей кухней, с хорошей музыкой. Расходы, естественно, беру на себя.

— Ну теперь мы и сами вполне себе. Платежеспособны, — довольно улыбнулся Петрухин, ощущая приятную тяжесть в карманах.

— Только вот надолго ли? — философски заметил на это Купцов.

* * *

Партнеры покинули кабинет Брюнета, прошли через приемную с удивленной Аллочкой и раскуроченным факсом. Миновали «зимний сад» с черепахами и офисный КПП, на котором подрабатывал седой флотоводец по фамилии Черный…

…Петрухин с Купцовым вышли на набережную. Светило солнце, ветер гнал по Неве волну… Стихийно-пророчески пробушевав накануне, в день гибели Саши Матвеева, природа теперь словно бы сменила гнев на милость. «Успокоилось синее море», и, в строгом соответствии с героем Пушкина, партнеры по частному сыску возвращались теперь к своим «корытам» и своим «старухам»… На парковке «Магистрали» они бросили прощальный взгляд на возвращенный законному владельцу, ставший уже чуточку родным «фольксваген» и загрузились в купцовскую некозырную «девятку». Странное дело — каждый из них сейчас испытывал словно бы некое ощущение потери. И это притом, что оба стали одномоментно богаче сразу на пять тысяч долларов. И все равно — ощущение потери никуда не девалось.

— Дай-ка сигаретку, Дима, — попросил Купцов. — Ну что, дружище, следствие закончено… забудьте?

Петрухин посмотрел на приятеля с немалым удивлением. Ибо примерно такие же слова сейчас крутились и в его голове.

— Жалеешь?

— Нет, просто начинаю ностальгировать.

— Эге ж, хлопчик! Не журись, завтра снимем напряг. Что немаловажно: за счет господина олигарха. Как тебе перспектива?

— Могла быть и лучше.

— Но ведь могла быть и хуже?

— Тоже верно. Тебе куда?

— До метро докинешь?

— Могу на Финляндском высадить. А хочешь, поехали со мной на Сенную.

— Вот уж фиг! Оно мне надо, в пробках гнить?! Давай уж тогда Финбан… Да, а что у тебя на Сенной?

— Апрашка.

— О как? Решил сразу спустить все полученные бабосы?

— Ничего подобного. Просто мне нужно там привет передать. Я обещал.

— Кому?

— Привет Мамуке от брата Намика.

— Эге ж, хлопчик! С вами приятно иметь дело!..

Купцов повернул ключ, двигатель «девятки» забормотал, и они поехали.

Поехали мимо «Крестов», в которые так и не удалось упрятать Сашу Матвеева.

— Я тоже сейчас об этом подумал, — перехватив взгляд Купцова, кивнул Дмитрий. — Не знаю — хорошо это или плохо, но меня воспитали безбожником. А потому — я не верю в Божий суд. А от людского наш Матвеев-Трубников ускользнул…

…На Финляндском вокзале Петрухин вышел.

Какое-то время он стоял, смотрел вслед удаляющейся в сторону Литейного моста «девятке» и мучительно вспоминал цитату, которую на днях услышал от своего друга.

«Как это он там говорил? Ну-ка, ну-ка… Ничто не пропадает бесследно, ничего и никогда… И все времена — одно время, и все умершие не жили до тех пор, пока мы не дали им жизнь, вспомнив о них, и глаза их из сумрака взывают к нам».

НА СТЫКЕ ИСТОРИЙ

13 мая 2011 года, пт.

— …Ну, мужики, — сказал, поднимая фужер, Брюнет, — за вас! Выручили вы меня.

— Пустое, — деликатно возразил Купцов.

— В нашем деле ведь как? Как карта ляжет, как повезет, — подхватил и развил мыслю приятеля Петрухин.

— Да-да. Дмитрий абсолютно прав — загадывать ничего нельзя и результат никогда не гарантирован.

— Э-э, господа сыщики… Это вы мне бросьте. И в бизнесе ничего нельзя загадывать. И в картах. И, допустим, в медицине… Но почему-то у одного хирурга все или почти все получается, а у другого — сплошь смиренное кладбище. Так в чем тут дело?

— В профессионализме. В профессионализме, Виктор Альбертыч. Это аксиома. Мои слова — относительно везения — распространяются на каждый конкретный случай, а не на статистику. Каждый отдельно взятый случай может быть провальным. Но статистика ставит все на место.

— Абсолютно с вами согласен. А посему — тост за профессионалов. За вас, господа сыщики. За вас, УМЕЛЬЦЫ.

— Спасибо, товарищ олигарх, — хмыкнул Петрухин.

«Господа сыщики» и «товарищ олигарх» выпили. В данный момент они вольготно расположились за столиком на верхней палубе ресторанного комплекса «Фрегат „Благодать“», стоящего на приколе в самом сердце Питера — у гранитных берегов Петровской набережной. Ресторан проходил по разряду весьма дорогих и престижных. Недаром среди его посетителей числились великие князья, принцессы, министры и даже отдельные звезды отечественного шоу-бизнеса.

По правую руку от выпивающей и закусывающей троицы простирался совершенно открыточный вид на Петропавловскую крепость — с позолоченным шпилем собора и золотой бабочкой порхающим в небесах ангелом. По левую — величаво плескалась красотка-Нева. Ну а непосредственно в створе уже достаточно хмельных взглядов со(буты)беседников, рядом с ведущим на нижние палубы трапом-лестницей, с каменным и немного туповатым выражением лица бдил Влад — телохранитель Брюнета. Он пил кофе и привычно как бы контролировал поляну. Уточнение «как бы» объяснялось полным отсутствием здесь посторонних, за исключением обслуги, людей. То ли местный ценник был настолько запределен, что посетители обходили фрегат стороной. То ли принимающая сторона, в лице олигарха Голубкова, была настолько крута, что могла позволить себе снять на вечер всю палубу…

— …А у меня, господа сыщики, есть к вам предложение, — некоторое время спустя запустил пробный шар Брюнет.

— И что за предложение? — спросил, а сам уже знал Петрухин.

Вернее — догадывался. Потому как еще под занавес истории с поимкой Саши Матвеева партнеры предполагали, что подобного рода предложение вполне может последовать. И — вот оно, не ошиблись.

На внешне невинный петрухинский вопрос Брюнет весело рассмеялся, промокнул губы салфеткой и сказал:

— Да ведь и сами уже догадались… а?

Партнеры дипломатично промолчали, а Виктор Альбертович, оценив такт и выдержку, глянул на них с легким прищуром:

— Хочу предложить вам работу у меня в «Магистрали»… Представляет интерес?

— Хм… Возможно. А что за работа?

Щелкнув «Ронсоном», Голубков закурил. Покачал в задумчивости головой:

— Как бы это правильно сформулировать? Если в двух словах, речь идет об обеспечении безопасности деятельности фирмы. У меня ведь, как вы уже могли убедиться, хозяйство немалое.

— А не поздновато ли, Витюша, ты о безопасности задумался? — не без доли сарказма поинтересовался Петрухин. — Я к тому, что, в идеале, бизнес должен выстраиваться параллельно с созданием собственной силовой структуры. По-другому не выжить. В наших, разумеется, Пенатах.

— Ну начнем с того, что все ж какая-никакая охрана у нас имеется, — возразил Брюнет.

— Это ты про флотских офицеров на вахте?

— И про них. Но не только. Впрочем, здесь я с тобой, Борисыч, абсолютно согласен — сей немаловажный момент, по ходу дела, мы малость упустили.

— Я думаю, Дима, что в бизнес-кругах само репутационное имя Виктора Альбертовича… э-э-э… служит, скажем так, определенной гарантией безопасности, — психологически тонко подметил Купцов.

— И это тоже, — неожиданно серьезно подтвердил Брюнет, внутренне оценив вброшенный Леонидом комплимент. — И все-таки, по большому счету, пока у нас в «Магистрали» вся СБ — если не считать бойцов-штыков, способных лишь адекватно среагировать на команду «фас!», — почитай, лишь один полковник-отставник с Суворовского. Иногда бывает трезвый.

— А разве в середине девяностых легче было? — невольно подыграв напарнику, «сочувственно» спросил Петрухин.

Брюнет и это оценил. А ответил так:

— В середине девяностых легче не было. Там было все ПО-ДРУГОМУ! Ты же сам помнишь? Верно?

Еще бы! Лихие девяностые помнили все. Ну, скажем так: все те, кто выжил и доселе пребывал в здравом уме и трезвой памяти. То было время криминального беспредела! Когда вопросы «безопасности» решались на стрелках, а самым веским аргументом в «арбитражных спорах» выступала «эфка». На крайняк — ТТ. Проигравшие в таких спорах оказывались кто на больничной койке, кто в морге. Кладбища Санкт-Петербурга прирастали дорогущими памятниками — братва прощалась с «реальными пацанами», павшими в боях… А выстрелы гремели днем и ночью. И в ту пору казалось, что этой войне не будет краю… Много с тех пор утекло воды, крови и денег. Но абсолютно прав Брюнет: в те времена не было легче или — наоборот — труднее. Тогда просто было ПО-ДРУГОМУ.

— Помню. А чего конкретно ты бы от нас хотел, Витя? Обозначь, будь ласка, круг вопросов. Хотя бы в общих чертах.

— Круг вопросов?.. Широкий, друзья мои, круг вопросов. Ширее — некуда. У меня ведь восемь объектов, а это без малого четыреста человек персоналу…

— У тебя или все-таки у «Магистрали»?

— Не цепляйся к словам, Борисыч! Ты прекрасно все понимаешь.

— Угу. Мы говорим «Магистраль» — подразумеваем Голубкова. Мы говорим Голубков — подразумеваем…

— Смешно. И отчасти — верно. Но — лишь отчасти! Так вот: четыре сотни рыл, договора, поставки, рекламации… Одних сторожей на восемь объектов — полроты. В основном — бывшие и действующие морские офицеры. Этих как раз Игорек Строгов курировал. Плюс — моя личная охрана. И на все это дело — один пьяный эмвэдэшный полкан.

— До чего же вы, олигархи, злые люди! Все вам худо, все вам не так. Ты же сам сказал: почти непьющий милицейский полковник. Иногда трезвый бывает.

— В том-то и беда! Пока он пьяный, от него проблем нет, сидит себе безвылазно в универсаме. А как трезвый — все! Беда!.. Полный армагеддец!

— В каком смысле «всё»? — спросил Купцов. — И почему он сидит в универсаме?

— Очень уж ему, когда трезвый, хочется проявить себя, и тогда он берется руководить… А универсам на Дыбенко — мой непрофильный актив. Вот я ему там штаб-квартиру и оборудовал. Чтобы здесь, в головном офисе, людя́м глаза не мозолил.

— Понятно. А почему бы вам от него не избавиться, Виктор?

— Не могу, — честно признался Брюнет и по-простецки развел руками. — Не могу. Он же родственник Самого!

— И кто у нас нынче Сам?

— Скажу так: конечно, не первое лицо в Питере, но и не ниже пятого. Выводы/предположения делайте сами.

Петрухин уважительно присвистнул:

— Тогда я обратно не понимаю — на хрена тебе, при таких раскладах, мы с Купчиной? При такой-то «крыше»?

— Э-э, брось. Живем-то в какое время? Сегодня он, допустим, «крыша», а после выборов — «с маслом шиша». Опять же, признаюсь честно, как на духу: мне СВОИ, вменяемые люди нужны! А не символы — те, которые в кабинетах, в стеклянных рамочках на стенках висят. Этими последними, как известно, даже мухи не брезгуют.

— В смысле?

— В смысле — гадят.

Под конец своей тирады Брюнет как-то не по-детски разволновался. А потому рассудительный Купцов почел за благо затушить разгорающиеся страсти на стадии вербального задувания угольков:

— Братцы, а можно я постараюсь как-то всё это дело резюмировать?

— Сделай одолжение. Кстати, ты его внимательно послушай, Витя. Леонид Николаевич у нас большой спец. В части резюмирования.

— Итак, из всего вышеизложенного я понял, что службы безопасности в «Магистрали» нет никакой и покамест все в основном пущено на самотек. И вы предлагаете нам заняться оперативным обеспечением работы фирмы. Так?

— Так, — согласился Брюнет, обрадовавшись, что нужная формулировка найдена. — Именно оперативным обеспечением. Только у меня не фирма — у меня холдинг.

— Да хоть горшком обзови! — хохотнул Петрухин. — Не боись, Витюша. Коли доведется — обеспечим так, что мало не покажется.

А вот не разделявший огульного оптимизма приятеля осторожный Леонид задумался. Потому как — было над чем. Начать с того, что «оперативное обеспечение» — понятие весьма широкое. Оно включает в себя массу активных и пассивных мероприятий в диапазоне от рутинной кадровой проверки поступающих на работу до вербовки «агентуры» в отделах. В этом смысле деятельность СБ отчасти схожа с работой уголовного розыска. А еще больше она походит на деятельность службы контрразведки, так как главная забота СБ — профилактика правонарушений, выявление предпосылок к ним. СБ должна двигаться не от преступления к человеку, а от человека к потенциальному преступлению. Всё это, по совокупности, — вещи очень и очень непростые. И, скажем так, порой чреватые в перспективе. Вот только… По сравнению с работой «бомбилой», перспективой еще и, несомненно, заманчивой.

— Ваши пожелания, Виктор, понятны, — скептично проговорил Купцов.

— Так вы принимаете мое предложение?

— Подождите! Мне кажется, с самого начала мы обязаны предостеречь вас от некоторых возможных заблуждений.

— Даже так? Любопытно, от каких?

— Во-первых, следует иметь в виду, что даже самая совершенная СБ не может гарантировать стопроцентной безопасности. Так же, как самые любящие родители не способны полностью обезопасить свое дитя. Вы понимаете?

— Само собой. Я человек рациональный, на вещи смотрю здраво и вовсе не намерен требовать от вас невозможного.

— Во-вторых, служба безопасности — это не хирургия, а консервативная терапия. Или даже гомеопатия…

— Прости, Леонид Николаевич, но здесь я тебя не вполне догоняю.

— Объясняю. Вот представьте: допустим, случилось нечто форс-мажорное, а мы с Димой, допустим, это раскрыли…

— Как в случае с Нокаутом, — уточнил Петрухин. — И заметь, безо всяких допущений!

— Да-да, именно. В этом случае с вашей стороны мы имеем сплошной восторг. Здесь всё весомо, грубо, зримо. Как будто хирург решительно вскрыл нарыв и спас человеческую жизнь. Или, по крайней мере, мизинец.

— …или жопу! — продолжил ассоциативный ряд Петрухин.

— Как вариант. Естественно, в подобном случае студентки-практикантки смотрят на хирурга влюбленными глазами, а он курит папиросу «Беломорканал» и глядит на мир усталым и мудрым взглядом покойного актера Олега Ефремова.

— О, Леонид Николаевич! Да ты лирик!

Расслабившийся от виски Купцов немного смутился, однако смущения своего не показал.

— Увы! В первую очередь, Виктор Альбертович, я все-таки мент. И ситуацию с «абсцессом» привел исключительно в качестве иллюстрации. Потому что настоящая, ежедневная работа СБ аплодисментов не вызывает. Напротив — часто вызывает раздражение. Когда все вокруг долгое время тихо и спокойно, поневоле начинает казаться, что толку от типа показушной суеты эсбэшников — кот наплакал. Мало кому в голову приходит, что отсутствие каких-либо происшествий — это и есть главный показатель работы СБ. Которая, как правило, рутинна и незаметна.

— Ага, — усмехнулся Петрухин. — И на первый взгляд как будто не видна.

— Кроме того, она довольно затратна. Понимаете, Виктор?

— Разумеется. Я даже слышал где-то такое выражение: безопасность стоит дорого, но она этого стоит.

— Совершенно справедливое выражение. Я, собственно, и сделал это короткое вступление лишь затем, чтобы подвести к этой же мысли: работа СБ незаметна, но затратна. Поэтому довольно часто первоначальная эйфория — «Вот! Собственную службу безопасности создал. Теперь — всё как у людей!» — уступает место раздражению: а на хрен они нужны? Деньги они жрут — будь здоров, а толку нет никакого. Может быть, проще сократить их да деньги сэкономить?

— Я все понял, мужики, — сказал Брюнет. — Давайте как раз к затратной части и перейдем. Вы готовы прямо сейчас, навскидку, сказать мне порядок расходов? Хотя бы приблизительно, плюс-минус мешок баксов?

Посреди Невы, в естественных интерьерах архитектурных и природных красот, под пологом неуклонно подступающей, еще не совсем, но уже очень близко к воспетой поэтами белой ночи, разговор о деньгах, составление каких-то смет представлялись несколько неуместными. Однако трое серьезных мужчин за столиком на верхней палубе «Благодати» этого не замечали. Каждый из них сейчас был занят решением насущных личных проблем, выстраивая индивидуальную систему координат таким образом, чтобы та расположилась поближе к солнцу. А белая ночь… Оставим ее для влюбленных, романтиков, гостей города и будущих питерских выпускников, уже вовсю предвкушающих предстоящие пьянку и свальный грех в ночь праздника «Алых парусов»…

— …Порядок расходов? — заметно оживился Петрухин. — Давай попробуем прикинуть. В рублях, конечно, сейчас посчитать трудно, но, так сказать в натуре, прикинуть можно. Нам необходимо помещение — это раз!

— Кабинет Нокаута устроит? Он всё едино пустует — не хотят сотруднички въезжать в кабинет покойника.

— Мы с Купчиной не столь впечатлительны, как твои менеджеры. Устроит. Далее: пара компьютеров. Плюс кое-какие расходные материалы.

— Расходные материалы — это что? Водка? Скрепки? Презервативы?

— За скрепки с ходу сказать не берусь. Но водка и презервативы завсегда пригодятся.

Купцов поморщился и поспешил вернуть разговор в деловое русло:

— Еще средства связи. В идеале — желателен неограниченный лимит на мобильную и междугороднюю связь.

— Не вопрос. Решим.

— Далее транспорт.

— От строговской «ауди» вы, помнится, отказались. Но вот «фольксваген» в вашем полном распоряжении. Это — на первых порах, разумеется…

* * *

Медленно и печально угасал, опускался за линию горизонта вечер. Замечательный майский вечер. Снаружи было не по сезону тепло, внутри — стеклопакетно тихо. Татьяна стояла у окна, из которого открывался «миллионный» по риелторским меркам вид, и наблюдала за тем, как по Неве туда-сюда шныряли основательные, словно лопатник удачливого бизнесмена, теплоходики и юркие, беззаботные крохотки-катера. Татьяна смотрела на это мельтешение, и на душе у нее было хорошо. Хорошо и спокойно.

В гостиной Николай с Валеркой играли в шахматы, и сейчас она слышала их голоса сквозь приоткрытую дверь. Валерка выигрывал партию за партией… легко. И периодически кричал ей:

— Ма, а я опять дядю Колю сделал! Уже четыре-ноль.

— Не ври, — приглушенно басил Николай. — Три-ноль… сделал он, понимаешь.

— Нет четыре! Нет четыре…

Татьяне было хорошо. Сейчас ей казалось, что так будет всегда. И даже будет еще лучше. По крайней мере она была уверена в том, что сделает все, чтобы так и было впредь.

— Ма, — закричал Валерка за стеной, — а я опять дядю Колю сделал. Уже пять-ноль!

— Не ври. Всего четыре-ноль… сделал он, понимаешь!..

Вот тогда-то и зазвонил телефон. Татьяна улыбнулась и сняла трубку:

— Алло.

— Николая можно услышать? — произнес женский голос.

Вообще-то раньше Татьяна никогда не спрашивала: а кто это? Она просто звала к телефону мужа. Но в этот раз она почему-то спросила. Татьяна сама не знала почему, но… спросила:

— А кто его спрашивает?

Женщина засмеялась. Зло, злорадно, с издевкой…

Татьяна сначала даже не поняла. Она услышала этот смех, но поначалу его не «оценила»… Всего лишь удивилась и даже слегка отодвинула трубку от уха. Женщина тем временем отсмеялась и сказала:

— Любовница! — и…

…и положила трубку.

По Неве плыли кораблики. Но теперь от реки, даже сквозь плотно зафиксированные стеклопакеты, отчетливо тянуло холодом…

В легкой прострации Татьяна возвратила трубку радиотелефона на базу, прошла в ванную комнату, щелкнула «собачкой» дверной ручки и запустила струйку холодной воды. Смыв выступившую на лбу испарину, она присела на краешек ванны и прислушалась к своим ощущениям. Нет, смыть вместе с испариной охватившую ее тревогу не получилось. Более того, к ней, к тревоге, сейчас присоседилось чувство страха, капельками пота прорвавшее защиту дорогущего французского дезодоранта. «Ерунда! Пустяки, это всё пустяки, — запустила Татьяна сеанс самоуспокоения. — Кто-то номером ошибся. Номером ошибся — и хулиганит… Любовница! Ну какая у Николая любовница? Он же ТЕЛЕНОК. Пустяки, пустяки, не может этого быть…»

…Тонкой струйкой из крана продолжала течь вода…

* * *

— Алё! А ты деньги-то считаешь, олигарх? — усмехнулся Петрухин, обновляя бокалы. — Мы ведь уже тыщ на пятнадцать баков наговорили.

— Вы уже на все восемнадцать наговорили, — невозмутимо ответил Голубков.

Купцов столь же невозмутимо продолжил:

— Далее. Необходим некий оперативный фонд.

— Черный?

— Разумеется.

— Решим.

— Далее… Дим, что я еще упустил?

— Э-э-э… — Петрухин задумался. — Ну вполне вероятно, что в процессе работы нам понадобится привлекать специалистов со стороны. Например, для организации прослушки или наружного наблюдения. Таких людей мы, в принципе, сумеем привлечь. Но! Труд профессионалов недешев.

— Я считаю, — кивнул Брюнет, — что лучше заплатить дорого специалисту и получить результат, чем сэкономить, нанявши дилетанта, и получить шиш.

— Правильный подход. Далее: ты тут как-то на днях обмолвился, что у тебя есть связи на Суворовском?

— Допустим. И что?

— Их нужно переводить на нас с Леней.

— Хм… Подумаем.

Первый раз Брюнет не сказал: да. И это было совершенно понятно. «Связи на Суворовском» — дело тонкое. Ибо далеко не всякая «связь» захочет светиться перед посторонними.

— Подумаем. Что еще?

Приятели переглянулись. Когда вот так вот, с ходу, вам предлагают огласить список обязательных к исполнению пожеланий — поневоле растеряешься.

— Да пожалуй — всё. На первое-то время.

— Интересно… А зарплата вам не нужна? На энтузиазме будете работать?

— Э-э-э… Зарплата, — первым нашелся с ответом Купцов, — безусловно нужна. Энтузиазм — это, конечно, здорово, но деньги в России еще не отменили.

— Это верно, — отозвался Брюнет. — Потому давайте обсудим условия оплаты вашего труда. Я — бизнесмен, в энтузязизьм не очень верю. Более того — считаю, что энтузязисты бывают в рвении своем просто опасны… Итак, мужики, что бы вы хотели от меня?

Купцов и Петрухин снова переглянулись. По правде сказать, они не ожидали столь стремительного развития событий.

— А сколько, Виктор, вы можете предложить? — осторожно закинул удочку Леонид.

— Я считаю, что человек должен получать зарплату, которая стимулирует его интерес к делу и не оскорбляет человеческого достоинства.

— Кроме того, низкая зарплата является фактором повышенной вербовочной опасности, — ввернул свои «пять копеек» Петрухин.

— Три тысячи баксов, — сказал Брюнет. — Каждому, разумеется. Для начала.

Барабанная дробь!! Экс-менты внутренне вытягиваются во фрунт. С гордостью ощущая свою профессиональную полезность и рыночную востребованность.

— Надо подумать, — больше для проформы ответил Петрухин.

— Нечего тут и думать. Надо просто за это выпить!..

ИСТОРИЯ ВТОРАЯ,

повествующая о том, как заскучавшему было инспектору подкинули изюминку; о нестандартных способах травли лисы, а также о том, что расхожее утверждение «к гадалке не ходи» не всегда следует воспринимать как аксиому

ГЛАВА ПЕРВАЯ

31 мая 2011 года, пн.

Петрухин завернул на парковку «Магистрали» и плавно, практически борт в борт, причалил рядом с уже оставленной на выпас «девятиной» Купцова. Педантичный Леонид приезжал к новому месту службы всегда в одно время — без пяти девять. И казалось, на его график ничто не могло повлиять: ни погодные условия, ни дорожные.

Начиналась третья неделя официальной работы партнеров в «Магистрали». Вернее так: работы персонально на «олигарха» Виктора Альбертовича Голубкова. Богатого человека с криминальным прошлым. Если верить нашему прошлому-будущему президенту, чекист бывшим не бывает. А вот интересно — с бывшими криминальным авторитетами такая же фигня?

Брюнет отнюдь не преувеличивал, когда на палубе «Благодати» стращал Петрухина с Купцовым целинным полем деятельности, — работы в подсобном хозяйстве «Магистрали» и в самом деле оказалось полно… хоть домой не уходи! Вот только морального удовлетворения она не приносила. Материальное — да, а вот с моральным было сложнее…

Приятели пахали как пчелки, вживались в коллектив. Проводили стандартные кадровые проверки, исследовали объекты на предмет безопасности… Они знакомились с людьми, налаживали контакты. По ходу дела уже умудрились выявить охранника-наркомана и пресечь хищение нескольких тонн цветного металла… Брюнет был определенно доволен. А вот Петрухин — нет. Не хватало на новом месте некой изюминки — той, что органически присутствует в розыскной работе. Куражу не хватало. А без него что за работа? Так… времяпрепровождение…

Петрухин прошел в офис. На вахте он за руку поздоровался с охранником самого первого, еще строговского, призыва — капитаном третьего ранга Пинегиным — и… невольно скосил глаза на незнакомую женщину. С большой буквы «Жэ» и с не менее аппетитной «Жо». Как раз в этот самый момент та бесшумно пересекла ковры холла и теперь звонко зацокала каблучками, поднимаясь на второй, директорский, этаж.

Женщина была… хм… хороша! По крайней мере со спины — на все шесть баллов по пятибалльной шкале. Проводив незнакомку долгим взглядом и почесавши в затылке, Дмитрий выдавил из себя восхищенно-неопределенное: «Да-а-а-а!..» После чего инстинктивно подорвался по неостывшим следам. Ведущим, судя по всему, в приемную. (Ну не в плановый же отдел? С такой-то «Жо»?)

Петрухин подорвался, но — увы! — опоздал. В приемной посетительницы уже не было. А была одна только секретарша Брюнета — Аллочка. Тоже, кстати, ничего себе экземплярчик. А главное — за совсем недолгий срок успевший проникнуться к Петрухину… э-э-э… сугубо женской симпатией.

— Здравствуй, Аллочка! — приветливо кивнул Дмитрий и как бы небрежно поинтересовался: — А что это за дама только что в приемную зашла? К Виктору?

— А что? — спросила Алла с некоторым вызовом.

— Да так… я тут вроде как по безопасности. Мне все положено знать.

— Да, Дмитрий Борисыч, дама пришла к шефу. Что еще вы хотите знать?

— Да в общем-то ничего, — сдулся новый сотрудник и, несолоно хлебавши покинув приемную, направился к себе. Точнее — в их общий с Купцовым кабинет.

Ровно месяц назад в этом кабинете убили его тогдашнего владельца — заместителя директора «Магистрали» Алексея Тищенко. После чего служебная жилплощадь некоторое время пустовала — никому из сотрудников не хотелось въезжать в помещение, где произошло убийство. Как говорила Аллочка: «Ка-а-шмарное убийство!» Петрухин, правда, никакого особенного ка-а-шмара в этом не видел. А чего? Нормальный такой убой. К слову, и так называемой «ауры смерти» внутри он также не ощущал. Разве что слабый запах краски после ремонта.

Петрухин нажал ручку на двери и вошел. На ходу скептически кинул взгляд на табличку… хмыкнул.

— А ты не хрюкай, — сказал ему Купцов из-за стола, за которым он, как всегда вдумчиво и сосредоточенно, уже привычно изучал какие-то бумажки. — Между прочим, то была твоя затея, ИНСПЕКТОР.

— Да уж всяко лучше, чем менеджером, называться инспектором, — ответил Петрухин, закрывая дверь.

— Конечно, лучше. Но не круто.

— А как круто?

— Круто, — задумчиво произнес Купцов, — было бы называться «комиссар».

— Полномочный?

— Безусловно. С правами приводящего в исполнение.

— На месте?

— Где застиг. Хоть в сортире. Застиг — и сразу привел в исполнение.

— Да, это круто, — согласился Петрухин. — Надо будет поговорить с Брюнетом, чтобы внес изменение в штатное расписание. Вместо безликой должности «Инспектор службы безопасности» ввести должность «Комиссар с правом приведения в исполнение на месте где застиг… Да хучь в сортире». Как-то так!

— Поговори, Дима. Должность хорошая, звучит солидно. Визитки закажем. Слова «хучь в сортире» — золотом. Это уж непременно… ай, беда прям как круто.

Петрухин сел в кресло, расстегнул ворот рубашки еще на одну пуговицу. На улице парило, явно к дождю. Однако здесь, в кабинете, работал кондиционер и особой духоты не ощущалось.

— Слышь, трудоголик! Я щас в нашенских кулуарах такую фемину видел!.. Ноги — беда!

— Кривые? — поинтересовался Купцов.

— Сам ты… кривой. Я же говорю — беда. Катастрофа. SOS… К Брюнету пошла, между прочим… ух, ноги!

— Значит, говоришь: кривые ноги?

— Тьфу на тебя, — огорченно сказал Петрухин и тоже попытался заняться делом. Немного поразмыслив, начал с перемены уличных кроссовок на «офисные» шлепанцы.

И тут в дверь кабинета «инспекторов» постучали.

— Введите! — машинально отозвался Дмитрий. — А, ч-черт… Войдите!

Отозвался, да так и — застыл с правой кроссовкой в руке. Ибо дверь распахнулась, и на пороге нарисовались Брюнет с… давешней незнакомкой. Большие лучистые глазища барышни цепко скользнули по сидящему ближе к двери Купцову, переместились на Петрухина и неожиданно заполнились легкой насмешинкой. Дмитрий сперва удивился такой реакции на себя любимого, но уже через пару секунд густо залился краской. Сообразив, что вошедшим сейчас отчетливо видна неслабая дырка на его холостяцком правом же носке.

— Добрый всем денечек! Вот, Танечка, именно здесь, в этом невзрачном кабинете, и обитают два великих сыщика. Такие, знаешь, с виду простые… я бы даже сказал: недалекие, раздолбаистые, никчемные и где-то даже тупые, — весело заговорил Брюнет.

Незнакомка слушала его с улыбкой, но Купцов как-то сразу обратил внимание, что на самом деле она была сейчас весьма напряжена. И еще… она была красива. Но это уже являлось личным умозаключением Петрухина.

А Брюнет продолжал разливаться соловьем-разбойником:

— …Но такие они только с виду, Таня. Позвольте я вас познакомлю, господа. Вот, извольте любить и жаловать — моя давняя неразделенная и безнадежная любовь Татьяна Андреевна. А это, Танечка, самые лучшие сыщики Санкт-Петербурга — Дмитрий Борисыч и Леонид Николаич…

— Здравия желаем! — почти хором откликнулись инспектора.

После подобного представления Татьяна Андреевна оглядела партнеров более внимательно. И теперь уже и Петрухин заметил, что в глубине ее серых лучистых глаз явно скрывалась тревога. Да и голос у незнакомки оказался тревожным, волнующим:

— Очень приятно.

— А уж нам-то как… приятно, — отшутился Дмитрий.

Отшутился, прямо скажем, непривычно плоско. А все потому, что в данный момент был не сколько огорошен вызывающей красотой женщины. И она это видела. А он видел, что она это видит. И это было… не очень хорошо. Потому что всякий уважающий себя опер должен уметь скрывать эмоции. При встрече с незнакомой красивой женщиной — особенно.

— Господа сыщики! У Татьяны Андреевны есть проблема, заниматься которой милиция не хочет… нужно помочь женщине. Как, возьмемся?

— Попробуем… если Татьяна Андреевна расскажет нам о своих неприятностях, — ответил за двоих Купцов и галантно пододвинул посетительнице стул.

— Спасибо, — сказала Татьяна Андреевна, присаживаясь. — Расскажу. — Она тряхнула головой, и темно-каштановые локоны ее метнулись беспокойно, с темным металлическим блеском. — Мои неприятности… Если можно назвать ЭТО неприятностями… мои неприятности начались две недели назад. С телефонного звонка. С глупого телефонного звонка. Уровень глупости граничил с идиотизмом… так мне казалось тогда…

Флешбэки & текучка

…Тонкой струйкой из крана текла вода.

Татьяна продолжала отрешенно сидеть на бортике ванны, как вдруг в дверь настойчиво застучали. Она схватила полотенце, наскоро вытерла лицо, повернула ручку — нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, на пороге стоял Валерка:

— Ма, тебя к телефону!

Сын пихнул в руки трубку и убежал в комнату. Туда, где его ждала очередная, шестая по счету, победа.

— Алло, — напряженно отозвалась Татьяна.

— Сынок твой подходил? — спросила трубка ТЕМ САМЫМ голосом.

— Кто это?! Кто говорит?!

— Сынок твой подходил. Дитя невинное, полное надежд и устремлений… Но не все сбудутся, мамаша. Не все, мамаша.

— Послушайте!.. Что вы такое говорите?

— Не все сбудутся. Нет, не все… а кровь может пролиться.

— Послушайте же! Что вы несете? Кто вы? Зачем вы звоните?

— Предупредить, дура, — сказал голос. — Пока только предупредить…

И гудки ядовито потекли из трубки…

— …Перед сном я рассказала Николаю про звонки. Он посмеялся и сказал: ерунда. Глупая шутка. Ты что, лисенок, ревнуешь? А я ответила: конечно. Молодой муж — это опасно. О, как это опасно!.. Вот и все. Потом, слово за слово, мы перевели этот разговор в хиханьки да хаханьки… Прошло несколько дней, за которые я про эти звонки как-то уже и подзабыла. Не то чтобы забыла совсем, нет… Но прошло достаточно много времени, и уже стало казаться, что все-таки тогда имело место быть недоразумение, совпадение, ошибка, глупость… И тут вдруг она позвонила снова. Она, ЛЮБОВНИЦА.

— Извините, а когда случились первые два звонка? — уточнил Купцов.

— Что? — Татьяна вздрогнула, уронила на пол столбик серого пепла. — Ах да, первые. Двенадцатого мая. Около восьми вечера.

— А соответственно третий? — спросил Петрухин.

— Восемнадцатого. И снова около восьми.

— …Ты еще не купила своему мальчугану каску и бронежилет?

— Послушайте! Что вы хотите от меня?

— От тебя? От тебя, сучка, я ничего не хочу. А вот твоего сынка хорошо бы пустить на запчасти… На них всегда есть спрос, — сказал ТОТ ГОЛОС, и женщина на другом конце провода засмеялась.

Смех у Любовницы был неискренний. Неискренний и страшный…

— …Я закатила Николаю уже самую натуральную истерику!

— И как он отреагировал?

— Он тоже испугался. Неизвестно даже, кого больше: меня или этой ЛЮБОВНИЦЫ… Он клялся и божился, что у него никого нет. И никогда не было. Раньше я в этом нисколько не сомневалась. Но раньше не было и звонков от неизвестной женщины… Я как вспомню эти ее слова — мороз по коже. Понимаете?

— Понимаем. Мы вас, Татьяна Андреевна, очень хорошо понимаем…

…В полумраке спальни, обхватив подушку руками и положив на нее голову, Татьяна сидит на кровати, время от времени бросая тревожные взгляды на настенные часы. Стрелка на них неуклонно приближается к восьми. Рядом с ней, на кровати, лежит трубка домашнего радиотелефона…

— …Я стала бояться телефона. Я где-то читала, что у человека в ожидании дурных известий может развиться психоз. Мне кажется, у меня он начал развиваться в те дни. Я стала бояться телефона… А он опять замолчал. Но легче от этого не стало… Звонки были ужасны, но и их отсутствие — тоже. Раз она не звонит, думала я, вдруг она что-то готовит? «А кровь может пролиться», — сказала Любовница… Я успокаивала себя как могла, но это не очень помогло…

Трубка радиотелефона начинает верещать.

Татьяна вздрагивает, с ужасом смотрит на нее…

— Следующий звонок прозвучал двадцать третьего мая. И опять в начале девятого вечера… После него я не спала всю ночь. А наутро написала заявление и отнесла его в полицию…

— Приняли его у вас?

— Они не хотели принимать, — ответила Татьяна Андреевна, и Купцов понимающе кивнул. — Но я настояла.

— Ценю вашу настойчивость, — сказал Петрухин. — Я бы тоже сделал все, чтобы вашу заяву не принимать.

Татьяна Андреевна посмотрела на него почти что с ненавистью.

— Почему? Почему все в милиции так равнодушны к чужой беде?

— Они не равнодушны… хотя и равнодушные тоже есть. Но главная причина в том, что РУВД нужно поднимать реальные дела: убийства, разбои, кражи…

— А я, значит, пришла с пустяком?

— Да, с точки зрения милицейского следака, вы пришли с пустяком.

Татьяна Андреевна вытащила из пачки новую сигарету, и Петрухин предупредительно щелкнул зажигалкой. Женщина улыбнулась ему. Но улыбка была скорее дежурной, не более того.

— Вы тоже разделяете точку зрения милицейского следака? — спросила она у Купцова.

— В нынешнем своем положении — нет. Я разделяю вашу тревогу… Так что было дальше?

— Дальше? Дальше… я пошла к гадалке.

— К гадалке? — почти не скрывая изумления, спросил Брюнет.

— Да, Витя, к гадалке, — сказала Татьяна Андреевна. — Смешно? А эту мысль, кстати, подал мне лейтенант в полиции. Вы бы, говорит, к экстрасенсу сходили, что ли?

— Идиот, — буркнул Петрухин.

Брюнет кивнул. А Купцов неловко кашлянул в кулак…

— Да, я пошла к гадалке. Я посоветовалась с Маринкой и пошла к гадалке. Маринка — это подружка моя — протекцию мне устроила… Вот вы улыбаетесь, а ведь к хорошей гадалке не так-то легко попасть… И я пошла к гадалке, к Александре…

…Небольшая комната, аляповато обставленная в соответствии с мистико-эзотерическим антуражем. Пыльные, давно выцветшие шторы наглухо задернуты. В полумраке горят пузатые уличные свечи. Те, которые у нас любят привозить из Финляндии рачительные любители шопинга (потому как «долго горят») и которые сами финны оставляют зажженными на своих кладбищах…

— …Горели свечи, и пахло чем-то незнакомым. Но не как в церкви. В храме тоже жгут свечи, но пахнет совсем по-другому. Александра долго на меня глядела. Пронзительно. У меня даже голова закружилась…

…Гадалка Александра раскладывает карты Таро. Она тревожно всматривается в расклад и начинает говорить распевно, раскачиваясь и слегка подзавывая, словно бы войдя в транс:

— Кровь на тебе, девонька, кровь… Умрешь ты, Таня… Мертвой тебя вижу… В гробу с червями вижу тебя… Беги, Таня, беги… Уезжай отсюда… Может — и спасешься…

— Как я от нее вышла — не помню. Ничего не помню. На улице какая-то женщина ко мне подошла, говорит: вам что, голубушка, плохо? А мне не плохо было — мне жутко было. Ноги не держат и в глазах — свечки, свечки. Села в машину — дрожу. Зябко мне, ключ в замок не вставить. — Татьяна Андреевна уронила сигарету и заплакала…

…Трое мужчин сконфуженно молчали.

Иронизировать по поводу гадалки теперь было как-то совсем неуместно.

* * *

Домой Татьяну Андреевну отвез Петрухин. Она отнекивалась, говорила, что доберется сама, но Дмитрий настоял. Брюнет галантно поцеловал гостье руку, однако провожать не пошел. Слегка раздвинув жалюзи в кабинете «инспекторов», он смотрел, как Петрухин помогает Татьяне Андреевне садиться в машину.

Виктор Альбертович усмехнулся, повернулся к Купцову и сказал:

— По-моему, наш Борисыч повелся на Лису.

— Как? — спросил Купцов. — На кого?

— На Лису… на Татьяну Андреевну Лисовец.

— А… Ну даже и не знаю. А ты, Виктор, давно с ней знаком?

— С Лисой-то? Тыщу лет. Была когда-то у меня с ней история. Романтическая до абсолютной пошлости… Но, слава Богу… — Брюнет не договорил, умолк.

— «Слава Богу» что?

— Да так, ничего… Ты Борисычу скажи, что… впрочем, я сам скажу.

Брюнет снова посмотрел в окно. «Фольксваген» с Петрухиным и Татьяной Лисовец уже уехал со стоянки, исчез в блестящем потоке автомобилей на мокрой набережной.

Виктор Альбертович направился к двери, остановился, посмотрел пристально на Купцова и сказал:

— Вы с ней поосторожней, мужики.

— Поосторожней?

— Да, поосторожней. Баба она и красивая, и умная. Но стерва… Я ей не особо верю.

— Зачем же мы беремся ей помогать?

— Не знаю, — пожал плечами Брюнет. И, уже взявшись за дверную ручку, добавил: — Она разбивает сердца…

* * *

Петрухин вернулся в офис спустя два часа. Возбужденный, азартный. За окном бушевал майский ливень, на шевелюре и на лбу Дмитрия блестели капли воды. Если придерживаться классификации, изобретенной американском рок-поэтом Бобом Диланом: «Одни люди гуляют под дождем, другие просто мокнут», — Петрухин, несомненно, принадлежал к категории первых.

— Ух! — с шумом выдохнул он прямо с порога. — Что за женщина!

— Ага.

— Что значит «ага»? Не женщина — а песня! Лирическая баллада! Медляк со школьной дискотеки!

— Она разбивает сердца, — многозначительно сказал Леонид.

— Чего?! — Партнер энергично помотал головой, стряхивая с себя брызги — остатки дождя, шумно плюхнулся в кресло и блаженно вытянул ноги. — Короче, Склифософский, ты работать будешь или как?

За окном сверкнуло, и прокатился гром. В долгом раскате потонула фраза, которую в ответ произнес Купцов. Дмитрий переспрашивать не стал, а вытащил из нагрудного кармана блокнотик и разгладил его на коленке:

— Значит, так, слухай сюда. На данный момент удалось установить следующее: мужа зовут Николай Савельевич.

— Чьего мужа?

— Слышь, хорош дурака включать! Естественно, мужа Тани. Она же — Татьяна Андреевна Лисовец.

— Она же — Лиса.

— Тьфу на тебя. Итак: муж — Николай Савельевич Борисов. Брак официально не зарегистрирован.

— Ай, молодца! Сразу видно — не зря прокатился.

Петрухин поморщился, пропуская мимо ушей иронию, и продолжил, сверяясь с записями в блокнотике:

— Сын Валерка от первого мужа. Впрочем, и тот брак не регистрировался. Первого муженька величают Владимир Палыч Старовойтов. Живет на Гражданке. Женат, сыну материально не помогает… Художник, крепко выпивает. Старше Татьяны на пятнадцать лет.

— Ага. А Николай на четыре года моложе.

— Откуда знаешь?

— Догадался.

— Хм… Ну, положим, не на четыре, а на шесть… Далее… Таня и Борисов вместе работают в крупной фирме, которая занимается недвижимостью. Николай — начальник отдела, Татьяна — агент. Финансово они вполне обеспечены, но не более того. Своего бизнеса нет. Но у каждого есть по квартире и по машине. Вместе живут уже три года, постоянно проживают на квартире у Николая, на Английской набережной. Квартиру Тани сдают знакомым. Вот, пожалуй, и все.

— Нет, Дима, не все, — сказал с легкой ухмылкой Купцов. — Не все. Есть еще кое-что.

— Что же еще?

— Первое: Брюнет назвал ее стервой.

— Почему?

— Спроси у него сам.

— Обязательно спрошу. А что второе? Ты сказал: первое… значит, есть второе?

— Есть и второе… Со слов Лисы: врагов у них нет.

— Это я слышал.

— Но есть и третье, Дима.

— А что третье?

— Она разбивает сердца!

Петрухин раскрошил в руке сигарету. Вполголоса выругался. А потом сказал сердито:

— Да что ты заладил: сердца-сердца… Что у нас здесь — кардиология? Брюнет ему, видите ли, чего-то такое брякнул. Ну и брякнул!.. Ну и что?.. Да если все Брюнетовы ля-ля слушать… Что я, Брюнета не знаю?! Не дала ему Таня когда-то. Помнишь, он сам говорил: любовь, говорит, моя неразделенная и безнадежная. Значит — не дала. Вот он ее до сих пор стервой считает. А ты, Лёнька, — дурак, раз его слушаешь. Ты меня слушай. Понял?

— Конечно. Ты же Татьяну лучше знаешь, — невинно сказал Купцов, утыкаясь глазами в какую-то справку.

— Да! — категорически рубанул воздух Петрухин.

Но тут же осекся, недоуменно посмотрел на табачные крошки, рассыпанные по столу, смахнул их на пол.

— То есть ты не хочешь помочь человеку? Я правильно понял?

— Человеку хочу. А Лисе? Не знаю.

— Ну и шут с тобой! — как-то слишком легко согласился Дмитрий. — Тогда я сам.

Он сердито крутанулся в кресле и вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.

* * *

В последнее время… Странные какие слова: «последнее время». Так и веет от них какой-то предрешенностью и безнадегой… Так вот в последнее время Татьяна Андреевна Лисовец жила словно бы в сумерках. Но не в тех романтических сумерках, где признаются в любви, читают Блока, где уснувшая река, белеющая перчатка, шуршащие у огня лампы мотыльки и беспечность, беспечность… Последнее время Татьяна жила в тревожных сумерках большого города. Где всё — двусмысленность, ложь и опасность… где живет и каждую секунду множится страх. Где крик «скорой», где оборотни улыбаются белозубо, витрины-витрины-витрины, и визит канцлера, и нет проблемы с одноразовыми шприцами, где мертвые всадники на рассвете растворяются над Финским заливом… Это сумерки города.

Худо было Тане. Худо и страшно. По этой причине последние несколько недель она старалась как можно меньше выходить из дома. Служившего какой-никакой, но все ж таки крепостью. На окнах-бойницах этой крепости отныне наглухо были задернуты все шторы — такой вот нехитрый способ отгородиться от всего внешнего, пугающего. Другое дело, что «внешнее» завсегда свою дырочку найдет. Опять же, совсем необязательно, что оно приходит именно через окно. Есть еще масса других способов «захода». Да вот хотя бы и через телефон.

Который именно сейчас как раз и ожил, затрезвонил-заголосил…

…Татьяна обреченно спустила босые ноги на паркет и медленно, двигаясь как зомби в сторону источника перезвона, прошла в прихожую. На дисплее установленного всего несколько часов назад АОНа высветились семь цифр номера, мерцавшие в полумраке коридора багрово, тревожно. Татьяна на цыпочках подошла к телефону, положила на японскую трубку холодную, узкую ладонь и тотчас отдернула ее. Словно бы обожглась…

Она не хотела отвечать. Не хотела снова слышать ТОТ голос. Если это, конечно, был он. Хотя… кто еще мог столь настойчиво трезвонить в эту пору? Когда стрелки на часах только-только перевалили, отсчитав восемь часов пополудни?

— Танюша! — Из кухни показался встревоженный Николай. — Надо ответить!

— Я… я не стану… Я… не хочу. Я боюсь…

— Танюша, успокойся. — Николай подошел и успокаивающе положил руки ей на плечи. — Теперь бояться совершенно нечего. Нужно ответить всего лишь на один звонок — и всё. И мы будем знать номер. Ты ведь сама говорила, как это важно. И Дмитрий Борисович тоже… Сейчас главное, ее не вспугнуть…

— Так вот же он, номер! Высветился! Видишь?

— А что если это все-таки не она?

— Да… да… ты прав… Я сейчас… — С невероятным усилием собравшись, Лисовец тяжело выдохнула и сняла трубку с раскалившейся базы. — Алло? Слушаю.

— ЭЙ, УРОДИНА! Ты там еще не подохла? А я думала, ты уже повесилась, тварь… В твоем положении это самый лучший выход, дешевка.

— Почему?! — Татьяна скосила глаза на коробочку присоединенного к аппарату диктофона. Увидев, как плавно и бесшумно крутится пленка в кассете, она почувствовала себя гораздо увереннее. — Почему «повеситься» — это лучший выход в моем положении?

— Потому что скоро небо тебе в овчинку покажется, тварь! Проститутка позорная…

И тут Татьяна не выдержала:

— Давай-давай, болтай, стерва! — зло, отчаянно закричала она. — Все твои слова пишутся на магнитофон! АОН уже определил номер, с которого ты болтаешь!

Пауза… Короткие гудки…

Бесшумно крутится пленка…

— Танюша! Ну зачем ж ты ей сказала? Ведь Дмитрий Борисович настоятельно просил…

— Потому! ПОТОМУ ЧТО Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ ТАК ЖИТЬ!

Заливаясь слезами, Татьяна бросилась обратно. В спасительный полумрак спальни. Прочь от ужасающего, обдающего холодком смерти «внешнего»…

* * *

Этим вечером Петрухин оказался дома непривычно рано, а посему решил в кои-то веки (здесь — первый раз за минувшие две недели) провести его «привычно пьяно». А именно — как в старые, не слишком добрые времена запоя, пришедшиеся на первые недели его жизни на гражданке.

Затарившись дюжиной банок пива, Дмитрий обосновался на кухне перед включенным телевизором и приступил к вдумчивому потреблению пенного продукта. В зомби-ящике крутили очередной сериал из великосветской жизни очередных ментов. Судя по нервно подрагивающей картинке и поигрывающим желваками мужественным профилям главных героев, накал драматизма неуклонно приближался к своему апогею. То бишь к финальной схватке со злодеями на фоне если не Рейнбахского водопада, то, как, минимум, петергофского фонтана. Впрочем, Дмитрий совершенно не вникал в происходящее на экране: телевизор жил своей жизнью, Петрухин — своей…

…Когда раздался звонок в дверь, хмельной инспектор нехотя отставил пиво и пошел открывать. Он почти знал, кого увидит сейчас в «прицеле»… И не ошибся — на лестничной площадке действительно стоял Купцов. И не просто стоял, а корчил в глазок рожи и показывал язык.

— Интеллигенция, блин! — вздохнул Петрухин, открывая. — Что, инспектор, совесть заела?

— Совесть, инспектор, не вша, умного человека заесть не способна, — парировал Леонид, просачиваясь сначала в прихожую, а затем, безо всякого приглашения, и на кухню. — Но кусает, сволочь, больно… О! Как это кстати! Пивком угостишь?

— Этот интеллигентишка вдобавок еще и нахлебник.

— Спасибо, дружище. Я тоже тебя люблю, — кивнул Купцов, вскрывая ближайшую к себе банку. — Между прочим, я не просто так зашел, а с идеей.

— Ну-ну. Давай, удиви креативом.

— Надо бы поставить этой Лисе АОН. С диктофоном.

Петрухин презрительно фыркнул:

— Браво, инспектор! Вы делаете поразительные успехи! Вот только, боюсь, в Роспатенте откажут в регистрации вашего интеллектуального потуга.

— Это почему?

— Потому что — уже! Уже купил и поставил. — Дмитрий возвратился к прежнему полулежачему положению, сделал затяжной глоток и с плохо скрываемой досадой заговорил о своем разочаровании. Оно же — облом. Следствием которого, собственно, и явился нынешний острый приступ пивного алкоголизма. — Знаешь, Лёньк, а я ведь по твоему совету заглянул сегодня к Брюнету.

— Кто бы сомневался, но только не я.

— Завышенная самооценка — первый шаг на пути к психическому расстройству!.. Короче, зашел я к нему и без предварительной арт-подготовки шарахнул: что за дела, Витя? Если, говорю, она стерва и верить ей нельзя — на кой ляд ей помогать?

— И чего Брюнет?

— А Брюнет, гляжу, замялся. Ну тут я его парой-тройкой убийственных аргу́ментов разгладил и говорю: а ну-ка, телись! Трахаешь эту Лису? Тут Витюша и раскололся. Есть, мол, такое дело. Да, гребу Лисоньку мало-мало. — В этом месте Купцов изобразил на лице понимающе-снисходительное «что и требовалось доказать». — Вообще-то, отношения у них давние. Завязались, еще когда Таня жила со своим художником. Так что слова о любви неразделенной и безнадежной — это так, для светского разговору. А на самом деле имел ее гражданин Брюнет еще на заре туманной зрелости. И вроде как даже какие-то серьезные намерения у него были. Но заметил он вдруг, что…

— Что Таня разбивает сердца?

— Вот дались вам эти сердца! Тоже мне, поэты-лирики! На самом деле там все гораздо прозаичнее. Просто заметил Витя за Лисой привычку хвостом крутить перед мужиками. Причем совершенно бескорыстно.

— Не понял? Что значит — бескорыстно?

— А это значит, что, даже не рассчитывая мужика заклеить или хотя бы перепихнуться, Лиса все равно крутила хвостом. Ну ндравится ей ощущать вокруг себя возбужденных кобельков.

— Таких, как один мой знакомый инспектор? — невинно поинтересовался Леонид. Но, увидев, как недобро набряк приятель, поспешил откреститься: — Шутка. Мягкий, ненавязчивый юмор. Я хотел сказать, что… э-э… ну да, есть такой тип дамочек…

— Ой, вот только не надо изображать из себя специалиста по феминологии! С гинекологическим уклоном!

— Брр… Ты сам-то понял, что сказал?

— Не-а, — честно признался Петрухин. — Ладно, так чего там про тип дамочек?

— Я говорю, это, безусловно, объясняет, почему Брюнет назвал Татьяну Андреевну стервой. Но совершенно не объясняет, почему он все равно хочет помочь. По старой памяти, что ли?

Петрухин вскрыл очередную банку и мрачно сказал:

— По новой, Леня, по новой.

— Что — «по новой»?

— Они сошлись… Вода и камень. Папе́нь и ма́мень. И далее по тексту…

— Интересно.

— Да ничего особо интересного, Ленчик, здесь нет. Со слов Брюнета, они совершенно случайно встретились нос к носу в «Европе». На какой-то очередной презертации. Ну и взыграло ретивое. Седина, как говорится, в бороду. А бес — под ребро.

— Мне кажется, подобное поведение недостойно высокого звания российского олигарха, — прищурился Купцов.

— Ясен пень, недостойно. Лично я до сегодняшнего дня был глубоко убежден в том, что наши олигархи — цвет нации и сплошь высоконравственные люди. А тут, блин, такое разочарование!.. Но ведь это еще не все, Леня. Это еще не все.

— А что еще?

— Звонки Лисе начались спустя примерно неделю после того, как они встретились, а встретившись… хм… снеслись?.. с Брюнетом.

— Хочешь сказать, что Татьяна Андреевна увязала эти звонки с началом возобновления отношения?

Петрухин кивнул:

— Да. Она почему-то увязала эти события. А потом села на Брюнета верхом: я, мол, обычный риелтор. Мой муж, мало того что риелтор тоже, так еще и приличный, в отличие от нас с тобой, человек. Отсюда — на фига мне угрожать? Я никому жить не мешаю. Значит, звонки как-то связаны с тобой, Витюша.

— Как-то не шибко убедительно, — усомнился Купцов.

— Это еще мягко сказано. На самом деле — оно, конечно, лажа полная… Но Брюнет все равно попросил проверить, что там за хрень такая, с этой Любовницей. Так, на всякий пожарный. Ну и вообще… Потому как в противном случае Лиса вполне способна испортить ему жизнь.

— Каким образом?

— У нашего с тобой босса, чтоб ты был в курсе, жена и двое прыщавых наследников.

— И чего? Татьяна кляузу по аморалке в профком «Магистрали» накатает? А там — товарищейский суд, выговор по бизнес-партийной линии?.. Вы с Брюнетом во времени не заплутали?

— Да какой на фиг профком?! Всего один, схожий с «лисьим случаем», звоночек — только не входящий, а исходящий, на мобилу супруги. И — привет!

— Думаешь, сразу развод и девичья фамилия?

— Как бы не так! Думаю — сразу скандал и вынужденная покупка индульгенции. А в какую копеечку оная нашему Витюше обойдется — даже страшно подумать!

— Ага. Вот теперь я понял слова Брюнета. Насчет «вы с ней поосторожней», — рассмеялся Купцов. — Ладно, у тебя есть какие-то идеи?

— Идея пока одна. И она заключается в том, что фактически у нас очень мало фактов.

— Однако АОН, тем не менее, ты уже успел поставить.

— Само собой. Ведь сегодня 29 число.

— И что с того?

— М-да, инспектор, я лишний раз убеждаюсь, что анализ — явно не ваш конек. Вспомни, в какие числа Лиса получала звонки с угрозами?

Купцов задумался:

— Первые два — двенадцатого. Затем, кажется, восемнадцатого.

— Не «кажется», а — так точно.

— И… — двадцать третьего?

— Именно! То бишь с последовательностью раз в пять-шесть дней. Сегодня как раз пошел шестой.

— Гениально! И как это я сам…

— Что доступно Юпитеру, увы, недоступно быку-следаку… Короче, нам остается тупо дожидаться очередного звонка. Если, разумеется, таковой последует.

— А не последует — тем лучше. Тогда все вопросы автоматически отпадут.

— Как раз вопросы останутся. Потому что наша Таня их уже четко сформулировала. А тебе ли не знать, что порой легче поднять дело, нежели грамотно отписать отказной о невозбуждении?

И тут, в строгом соответствии с законами жанра современного отечественного ментовского сериала (очередная серия которого к тому времени еще не завершилась), мобила Дмитрия разродилась музыкой из Тарантины.

— …Але… О! Какой сюрприз! Вечер добрый, Татьяна… хм… Андреевна. Слушаю вас…

Дмитрий услышал ответ, и лицо его тотчас изменилось: сначала из ироничного сделалось заинтересованным, а потом — напряженным:

— Секундочку… — Петрухин подхватил лежащий на подоконнике карандаш. — Да, диктуйте… — Он записал десятизначный номер прямо на обоях. — Татьяна, а когда вы вернетесь со своей фазенды?.. Ага… Ну что ж, к тому времени, возможно, мы сможем что-то выяснить за вашу шутницу…

Произнеся еще несколько незначительных фраз, нужных скорее для того, чтобы произвести впечатление на женщину, нежели для дела, Дмитрий закончил разговор и кинул мобильник аккурат в пивную лужицу на столе.

Купцов брезгливо спас трубу от промокания и вопросительно посмотрел на приятеля:

— Что, был звонок? Аппаратура сработала?

— Чтоб у меня, да не сработала?! Номер зафиксирован, разговор записан… Правда, телефончик, увы, мобильный. Так что придется тебе снова подряжать Дениса Иваныча… К слову, ты бы нас уже познакомил, что ли? Нехорошо это, крысить источников от коллег.

— Перетопчешься, — ревностно запротестовал Купцов. — Ты же мне свою агентессу в ресторации в прошлый раз так и не показал.

— А ты не путай личную шерсть с государственной… Ладно, давай звони. Если станет кобениться — пообещай двойной тариф…

— Позвонить-то я могу, но такие вещи по телефону не обсуждаются. Все равно надо будет лично встречаться.

— Только не затягивай это дело… Кстати, как насчет того, чтобы завтра в баньку наладиться? Смыть с себя офисную пыль и, не побоюсь этого слова, планктонную накипь?

— Как сказал! Спиши слова!

— Ему смешно… — невесело усмехнулся Петрухин. — А вот лично я, Купчина, ей-богу, в нашем новом кабинетике ощущаю себя уже практически законченным минетджером.

— Даже так?

— Даже. И знаешь, ощущение — не из самых приятных. Словно бы медленно, но верно иду ко дну. Пускай в интерьерах «Титаника», но тем не менее… В общем, как некогда прозорливо заметил мой покойный батя, собираясь на очередные президентские выборы: куда ни кинь — всюду оверкиль.

— Мудро заметил. М-да… И все же как-то ты, Димон, слишком быстро… заскучал.

— Есть такая буква в этом слове, — погрустнел партнер. — А главное — оно вроде как внешне все нормально, все «как у взрослых». А вот изюминки нет. А нет изюминки — нет и куражу. Я почему за эту историю с Лисой зубами и вцепился. Потому как здесь хоть какая-то интрига имеется.

— Ой ли? — лукаво всмотрелся в приятеля Купцов. — Неужто исключительно из-за интриги? «Вцепился»?

— Товарищ инспектор! А ну отставить скабрезные намеки!

— Есть отставить!

— Вот то-то… Ладно, что мы с тобой всё — Лиса да лиса?.. Так как насчет баньки? Метнемся, очистимся от бизнес-скверны? Думаю, это дело лучше деньком провернуть. Когда народу поменьше и по соседству нет всех этих мальчишников-блядушников.

— Как скажешь, начальник, — согласился Купцов.

И, выудив из кармана мобильник, принялся набирать заветный номер «агента» Свириденко. На предмет очередного его искушения в части злоупотребления служебным положением.

31 мая 2011 года, вт.

Дождь шел всю ночь. То мелкий, то усиливающийся, к утру он все же затих, и в разрывах туч даже проглянуло солнце. Однако к девяти утра с юга надвинулась огромная черная туча. Где-то в районе Пулково уже отчетливо погромыхивало, а то и посверкивали косые белые зигзаги молний. В общем, как поется в известной питерской песне, «Тучи над городом встали / в воздухе пахнет грозой…».

Когда в половине девятого Петрухин с Купцовым на «фольксвагене» (к слову, Леонид окрестил его афористично-метко… «фердинандом»!) подъехали к офису «Магистрали», первые тяжелые капли упали на асфальтового цвета Неву. Вода у правого берега еще была темна и спокойна, а вот у левого уже начинала потихонечку вскипать. Ментально относящиеся к зонтам как к предмету излишней роскоши инспекторы слаженно выпустили закрылки воротников и, втянув головы в плечи, рванули пятидесятиметровку к офису. В коем они сегодня намеревались пробыть не более часа — исключительно дабы обозначить свое присутствие, так как на «двенадцать нуль-нуль» был заказан номер в Дегтярных банях. Нет, все-таки, что ни говорите, но свободный график работы в бизнес-структурах, безусловно, имеет свои преимущества!..

В зачаленном на парковке грузовом отсеке «фердинанда» лежали банные сумки, из которых вкусно пахло березовыми вениками. Из головного пакета выглядывала скучная морда вяленого леща. Э-эх! Хо-рош-шо! Это вам не жмуров по подвалам вынюхивать!..

* * *

В восемь пятьдесят Татьяна и ее мужчина закончили нехитрый завтрак.

За окном было темно, оглашенно хлестал ливень.

— Куда премся, по такой-то погоде? — спросил Николай, привычно сполоснув посуду и поставив ее в сушилку. Спросил, впрочем, особо не рассчитывая, что его сомнения будут, хотя бы и формально, приняты к рассмотрению.

Так оно и вышло. Татьяна потушила сигарету в пепельнице, небрежно набросила на плечи широкий плащ:

— Фигня. Гроза придет и уйдет. А ехать все равно надо: мы обещали и Валерке, и тете Вере, что сегодня приедем точно. Мы и так четыре дня не появлялись.

Николай, вздохнув, подхватил еще накануне уложенные сумки, а Татьяна щелкнула выключателем, и в прихожей сразу сделалось темно. Перед тем как открыть замок, хозяйка внимательно всмотрелась в оптику глазка — такая вот с недавних пор выработалась у нее новая привычка. Невенчанные и нерегистрованные, но при этом все равно супруги спустились по неприглядной широкой лестнице и вышли на улицу.

Ливень хлестал, из водосточных труб падали водопады, вода пенилась. Выходить из-под козырька было страшно, но в конце-то концов от новенькой красной «ренушки» их отделяло всего метров десять. Татьяна раскрыла большой «полутораспальный» зонт, скомандовала бодро:

— Вперед!..

У дверей противоположного подъезда стоял мужчина в темном, длинном — до пят — дождевике с капюшоном. По долетевшей до его ушей, вовсе не ему адресованной команде «Вперед», он сунул правую руку под плащ и тоже двинулся к «рено»…

Татьяна нажала кнопку на брелке, машина дважды пискнула, мигнула габаритами, гостеприимно приглашая укрыться от дождя. Лиса распахнула переднюю дверь, оснащенную приводом центрального замка, сунула внутрь руку и подняла фиксатор задней двери.

В этот момент раскатисто ухнул гром — приглашая любить грозу не только в начале, но и в конце мая…

Человек в дождевике приближался к машине с противоположной стороны. В темноте, под проливным дождем его не замечали…

Татьяна распахнула заднюю дверь, и Николай швырнул в салон сумки с продуктами…

Человек в дождевике начал обходить «рено» сзади, в правой руке он держал непривычного вида длинноствольный пистолет…

Вспыхнула молния, ярко осветив крышу автомобиля в потоках воды и символически алый купол дамского зонта. Одновременно она же подсветила вытянутую руку с пистолетом, отразившись в глазах стрелка…

Пронзительно закричала Татьяна…

Одновременно с ее криком ударил первый выстрел. В громовом грохоте его, разумеется, никто не услышал…

Вскрикнул и схватился за плечо Николай…

Стремительно нырнула в салон Татьяна…

Выстрелы посыпались один за одним. Пули разбивали боковые стекла, разили людей и блестящий борт автомобиля…

…М-да… Мизансцена, что и говорить, получилась исключительно киношная. Пожалуй, она бы весьма органично вписалась в тот самый ментовской сериал, который накануне, пускай и без звука, смотрел на кухне Петрухин…

Впрочем, даже и для сериального «мыла» пуль было как-то уж слишком, с перебором много. Выражаясь простонародным: «До фига!..»

ГЛАВА ВТОРАЯ

Сияло, отражаясь в лужах, солнце. Перекрикивая друг друга, спорили-бранились воробьи. Невозможно было даже представить, что всего лишь час с небольшим назад здесь и окрест гремела-витийствовала непогода.

Посреди ухоженного, ажно до неприличия (по питерским меркам) вылизанного, дворика стояла расстрелянная «ренушка». Сбившись по примеру воробьев в стайки, возбужденно переговаривались жильцы и случайные зеваки. Шустрили оперативники. Рассупонивали оборудование не менее (а то и поболее) шустрые телевизионщики.

Неразлучная парочка инспекторов, полуденная баня которых накрылась эмалированным тазиком, в течение двадцати минут потолклась среди людей, послушала пересуды-разговоры, визуально посканировала место происшествия. Все это время Татьяна Лисовец сидела в микроавтобусе прокуратуры и давала показания следователю — тетке лет сорока, в фирменном мундире и с фирменным же суровым, небрежно накрашенным лицом. Петрухин далеко не сразу, но все-таки разглядел Татьяну за бликующим стеклом «газели», показал Купцову. Тот понимающе развел руками: ну да, все правильно, а как иначе? Делать было нечего — принялись скучно ждать. Искренне надеясь, что не до вечера…

* * *

Клюв лежал на узкой продавленной койке, подобрав ноги и обхватив себя руками за плечи. Его ощутимо потряхивало, в горле стоял огромный ком, который никак не удавалось проглотить, из-за чего мерзкое ощущение тошноты усиливалось. Пустой, с безуминкой профессионально наркоманский взгляд последние минут двадцать был уставлен в одну точку. Туда, где на перекошенной, изъеденной грибком тумбочке стоял телефонный аппарат — старый, битый, с трубкой, перебинтованной изолентой синего цвета. Клюв ждал звонка, от которого сейчас зависела его жизнь. Здесь — безо всякого пафоса, потому как единственно ширево с некоторых пор и было для Клюва подлинной Жизнью. Всё остальное — лишь мучительный страх ломки, часы боли и пугающих галлюцинаций, изредка перемежаемые кратким спасительным забытьем.

Алексею Алексеевичу Клюеву шел двадцать девятый год. При этом выглядел он на сорок пять, а ему самому порой казалось, что он прожил все сто. Четыре года своей бестолковой жизни Клюев провел за решеткой. Сидел за грабеж и ношение огнестрельного оружия. Из зоны вернулся с выбитыми зубами и твердым убеждением, что все люди — сволочи… После смерти матери превратил отличную двухкомнатную квартиру в «сталинском» доме в однокомнатную в «хрущевке». Доплата была хорошей, он даже собирался поставить себе зубы, а матери памятничек… Но познакомился с Оксаной. И с героином. Деньги кончились очень быстро. Ни зубов, ни памятника он так и не поставил.

Кстати сказать, жизнь наркомана — это еще и поиск. Поиск денег. Ежедневный поиск денег… Клюв тысячу раз проклял Ксюху, сделавшую ему первый укол. Тысячу раз он дал себе слово, что соскочит… На пару с Ксюхой они грабили мужичков, которых тянуло развлечься. Оксана знакомилась, вела на пустырь, Алексей бил по голове. У одного такого сперматозоида обнаружился в портфеле пистолет Марголина со спиленным номером… Тот мужик, кстати, умер, но его смерть повесили двум бомжам, которые по ошибке приняли мертвеца за пьяного и сняли с него пиджак. Пиджачок обернулся им приговором…

…Телефон зазвонил в тот момент, когда Клюв уже почти потерял всякую надежду. С невероятным усилием он сел на кровати, со стоном выпрямился и на подгибающихся ногах проковылял к тумбочке.

— Алло. Это ты? — не то прохрипел, не то проскулил он в трубку. — Ты куда пропала, сука? Когда привезешь?

— Они живы!

— Кто?

— Оба! И баба, и мужик.

— Я стрелял. Я… я всю обойму… в них…

— Но они все равно живы.

— Наплевать. Когда привезешь?

— Не знаю. Она… она очень недовольна тобой!

— Мне наплевать на нее. Когда?

— Не знаю. Может быть, вечером. Если она… если я смогу ее уговорить.

— Ты что, охренела? Ты понимаешь, что мне херово?!.. Я… я не могу до вечера… Я… я всю обойму…

— Я постараюсь. Извини, я больше не могу говорить… Никуда не уходи, я еще позвоню…

Короткие гудки…

…Леха стоял посреди загаженной комнаты с телефонной трубкой в руке и обреченно смотрел на сожженные вены — бич всех наркоманов со стажем. «Твари!.. Я же всю обойму!.. Вечером!.. Да я до вечера… У-У-У-У!.. Это она, шмара эта, сучка подзаборная, раскумарить как следует не дала… Сказала: сделаешь Лисицу — можешь торчать сколько влезет, а пока… А дала бы тогда раскумарить — я бы стал спокойный, как скала, и завалил обоих верняк… И Лису, и мужика ейного. Зубами бы загрыз…»

Клюв сполз по стене на пол и устало прикрыл глаза…

* * *

Жильцы давно разошлись по своим делам, разъехались по конторам опера и ответственные лица, умчались монтировать сюжет телевизионщики, и только Петрухин с Купцовым продолжали маячить во дворе. Наконец, час с лишним спустя, Лисовец вышла из прокурорского автобуса и медленно двинулась к своему подъезду, обходя лужи и стараясь не смотреть на изрешеченную «ренушку». Дождавшись, когда со двора отчалят прокурорские, Петрухин негромко окликнул женщину: «Таня!» — и та, обернувшись, посмотрела на партнеров испуганно-неприязненно. Покрытое красными, истеричного происхождения пятнами лицо ее теперь казалось старым и вовсе не таким красивым, каким его успел запомнить и оценить Дмитрий.

— Татьяна Андреевна! — нагнал потерпевшую, а по совместительству свидетельницу Купцов. — Нам потребно с вами поговорить. Это обязательно.

— Мне… мне нужно ехать к мужу, в больницу, — растерянно сказала она.

— Что с Николаем?

— Ранен.

— Куда?

— В руки, в ноги… всюду.

— Тяжело?

— Вы… вы отвезете меня в больницу?

— Да, разумеется, — ответил Купцов. — Поехали, у нас «фольксваген» в соседнем дворе стоит. В какой он больнице?

— Сволочи! — тихо и невпопад сказала Татьяна. — Сволочи! Сволочи!

Она оттолкнула Купцова, подбежала к «ренушке» и, замолотив своими маленькими кулачками по крыше также настрадавшегося сегодня автомобиля, истерично заблажила, повторяя одно: «Сволочи! Сволочи! Сволочи! Сво…»

Из окон на нее с интересом пялились соседи.

Заходилась в хриплом лае чья-то шавка…

* * *

Минут сорок спустя Петрухин и Лиса сидели на утопающей в тени сиреневых кустов скамейке. Со стороны они сейчас вполне могли сойти за воркующую влюбленную парочку, кабы не близость скамейки к центральному входу в приемный больничный покой да не отрешенное — выражаясь вычурно, сомнамбулическое — выражение лица Татьяны. Впрочем, иным у человека, своими глазами видевшего посланника собственной смерти, оно по определению быть не могло.

Купцова, как человека деликатного, но одновременно пронырливого, делегировали на разведку с целью установления диагноза, анамнеза и прочих медицинских подробностей. В его и новостей ожидании Петрухин, как человек деликатности чуждый в принципе, пытался раскрутить убитую горем Татьяну Андреевну на первичную оперативную информацию. После недолгого внутреннего сопротивления Лиса, пускай сбивчиво и нехотя, потихонечку «раскручивалась»…

— …Мы снимаем дачу под Зеленогорском. Из-за сына, главным образом. А тут еще эти звонки. Естественно, я постаралась поскорее отправить Валерку из города… И вот сегодня с утра мы к нему собрались. К нему и тете Вере. Это — сестра Николая. Она приглядывает за Валеркой, ну и за дачей, разумеется.

— А почему вы отправились в рабочий день? Это вообще для вас как? Хм… типично?

— Мы с Николаем работаем не за оклад, а за процент от сделки. Так что у нас достаточно свободный график.

— Ясно… Ну-ну, дальше?

— Мы собрались еще с вечера… Помните, какая славная вчера была погода?.. А сегодня утром встали — все серо, мрачно. Уже начинал накрапывать дождик. Где-то погромыхивало… Странно, но никакого предчувствия у меня не было. Вот все говорят — предчувствие! А я ничего не чувствовала. Я даже не видела убийцу. До самого последнего момента я не видела убийцу… Только мы вышли, как вдруг — молния!.. Молния — и я увидела его… Он стоял страшный, черный, в длинном плаще с огромным капюшоном. Как палач… Он стоял и целился прямо в меня. А потом… потом я ничего не помню. Только пули. Пули летели, как майские жуки. А потом… ничего не помню. Только пули. Казалось, я уже мертва… Меня больше нет… А пули все летели, много пуль…

— Пуль и в самом деле было до фига и больше.

Татьяна испуганно вздрогнула и обернулась на голос. И тут же вздрогнула снова, упершись взглядом в суровую физиономию неслышно подошедшего к ним Купцова.

— Учитывая, что один только Николай получил сразу четыре ранения, пуль было много. — Среагировав на эти слова, Татьяна, слабо вскрикнув, покачнулась, и Петрухину, равновесия ради, пришлось приобнять ее за плечи. Усилив тем самым сходство с влюбленной парочкой в кустах сирени. — Нет-нет, ради бога успокойтесь! Я общался с врачом: все четыре — неопасные.

— С этого бы и начинал, горевестник хренов! — проворчал Дмитрий, однако же Лису отпускать не торопился. Тем более, та пока особо не протестовала.

— И что характерно: по одному ранению в каждую конечность. Просто мистика какая-то! — бесстрастно продолжил делиться новостями Леонид.

— Во-во. Учитывая, что у Татьяны в нескольких местах прострелен плащ, но при этом она отделалась всего лишь царапиной, в самом деле чертовщина. Интересно, что за оружие?

— Я же вам говорила — он стрелял из пистолета, — глухо произнесла Лисовец, лишь теперь освободившаяся от мужеской опеки Петрухина.

— Да это я понял. Что из пистолета. Но вот из какого?

— Я слышала, как оперативники, которые меня допрашивали, докладывали начальству, что в соседнем дворе был найден брошенный пистолет имени какого-то товарища Моргунова.

— А может, Марголина? — насторожился Купцов.

— Да. Кажется, они называли именно эту фамилия.

— Странное оружие для киллера, — удивился Дмитрий. — Пистолет Марголина — это ведь, в принципе, спортивное оружие. Он обеспечивает высокую кучность и меткость, но обладает очень слабым «останавливающим действием». С ним только на кошек охотиться.

— Да и сам стрелок не менее странный, — поддержал тему Купцов. — Сделал с десяток выстрелов с дистанции три-четыре метра… я правильно понял? — Татьяна слабо кивнула. — И умудрился ни разу не попасть в жизненно важные органы… Очень странный стрелок.

Лисовец нахмурилась и посмотрела на Леонида едва ли не с вызовом:

— Что вы хотите этим сказать?

— Ничего, — ответил Купцов так, словно бы и не заметил ее тона. — Просто удивляюсь.

— Всякое в жизни бывает, — торопливо закивал Петрухин. — Э-э-э-э… Татьяна Андреевна, вы не будете возражать, если мы с коллегой нарушим правила этикета и немножечко пошепчемся тет-а-тет?

— Да ради бога, — пожала плечами Лисовец и полезла в сумочку за сигаретами.

Партнеры отошли в сторонку, остановившись строго на границе аудионедосягаемости.

— Думаю, Лёнька, в таком состоянии толку от нее немного.

— Согласен. Давай-ка, отвези ты ее домой.

— Что значит «отвези»? А ты?

— А мне пора выдвигаться на встречу с Иванычем. Стрельба стрельбой, но с проверкой зафиксированной АОНом трубки всяко затягивать не стоит. Какой-никакой, но след!

— Точно! — хлопнул себя по лбу Петрухин. — За всеми этими заморочками совсем из башки вылетело… Хорошо, тогда ты дуй на встречу, а я закину Лису в нору и, пожалуй, проскочу в адрес к гадалке.

— Да уж, вещунья Александра на поверку оказалась почти Кассандрой. До гроба с червями, правда, дело сегодня не дошло… тьфу-тьфу… но было очень к тому близко.

— К слову, адресок этой шаманки я вчера пробил. В нем прописана некая Людмила Петровна Гусева, семидесятого года рождения. Которая в 2006 году привлекалась по статье «мошенничество», но была оправдана Красносельским районным судом.

— Ну это еще не факт. Не исключено, что Александра просто снимает у мадам Гусевой квартиру под свой салон.

— Может, и так, — задумался Дмитрий. — А может, эдак. Ну ладно, всё, разбежались. Работаем…

* * *

Петрухин вез Лису домой — в доселе уютную и комфортную нору, этим утром в одночасье переставшую быть таковой. Татьяна сидела рядом с ним, уставившись в одну точку, и напряженно думала о чем-то своем. Безусловно, за последние несколько часов она уже немножко «отошла», но все равно продолжала держаться настороженно и на любые вопросы отвечала неохотно…

— …Напрасно вы так, Таня. Мы ведь искренне хотим вам помочь.

— А вы… вы думаете, что и в самом деле сможете?

— Не знаю. Но мы попробуем. И если у нас будет информация, то, вполне вероятно, мы сумеем во всем разобраться. Если же нет…

— Тогда что?

— Тогда… попробуем снова, — сказал Петрухин и, желая как-то приободрить, повысить жизненный тонус Лисы, фальшиво-беззаботно заметил: — Да не терзайтесь вы так, ей-богу! Поверьте, в любом, даже в самом беспроглядном мраке можно найти светлое пятнышко. Вот, к примеру, сегодня утром вы остались целой и невредимой…

— Ага. Не по-детски плющит.

— Что? Извините, не понял?

— Так выражается сын одного моего знакомого хирурга.

— Что за хирург? — на автопилоте среагировал Дмитрий.

— Николай Николаевич Науменко. Прекрасный специалист. Впрочем, он не имеет никакого отношения к нашему делу… Я не считаю, господа, что вышла из-под обстрела целой и невредимой — часть меня уже убили.

Лиса на секунду прикрыла глаза… Шел ливень. Слепой Киллер в Капюшоне вышел из грозы и поднял руку с пистолетом… С неба сыпались куски грома… Тане хотелось заплакать… Но… Она не заплакала, а всего лишь открыла глаза и… слабо улыбнулась Петрухину. Дескать, все нормально, не обращайте внимания, просто минутная слабость.

— И все-таки, Тань, чего уж там Бога гневить?! — продолжил гнуть оптимистическую линию Дмитрий, воодушевленный этой ее улыбкой. — Согласитесь, повезло? Если бы стрелок был стоящий… ну, в общем, ты понимаешь.

— Да, конечно. Если бы стрелок был как Папа…

— Чей папа?

— Папой я звала своего первого мужа — Владимира Палыча Старовойтова, — немного помедлив, объяснила Лиса. — Он старше меня на двенадцать лет.

— А при чем здесь Папа?

— Ни при чем. Просто Папа — настоящий стрелок. Мастер спорта, неоднократный призер Союза и Европы.

— А из чего он стрелял? — делано безразлично спросил Петрухин. Притом что во рту у него как-то сразу сделалось сухо.

— Вы что же, думаете, это Папа? Глупости!

— Я ничего не думаю, я просто спросил: из какого оружия стрелял ваш первый муж?

— Да бросьте! — замахала руками, запротестовала Лиса. — Это ж тыщу лет назад было! Он свои спортивные развлекушки забросил, когда мы еще и знакомы-то не были…

— И все-таки? — почти теряя терпение, повторил вопрос Дмитрий.

— Послушайте, это же глупо! Владимир Палыч не тот человек.

И тогда Дмитрий резко сменил тактику. Зашел, так сказать, с другого боку. А зайдя… рассмеялся. Почти естественно. И снова сказал:

— Да мне чисто по жизни интересно. Я ведь сам когда-то стрельбой занимался. Может, мы на этой почве даже и пересекались где с вашим Папой. Я, правда, больших высот не достиг. Бил как-то все больше в бровь, а не в глаз… Так из чего, говорите, стрелял-то Владимир Палыч?

— Из спортивного пистолета, — сдалась Лиса.

— М-да… А ведь действительно не по-детски плющит, — только так и смог отреагировать на поведанное Петрухин.

* * *

Скоро сказка сказывается — да не скоро дело шьется. Пока по дневным питерским, коим несть числа, пробочкам Дмитрий доставил Татьяну домой… Пока переписал с диктофона вчерашнюю запись телефонного разговора… Пока обеспечил «успокоительное — даме, кофе — себе». Пока то, пока сё… Словом, в какой-то момент Петрухин решил, что тащиться в Горелово — в противоположный по сути конец города — на встречу с гадалкой Александрой сегодня не с руки. Опять же нарисовались дела поважнее. С тем же Папой, который, как выясняется, был мастером не только кисти, но и ствола. Ведь даже дураку было понятно, что таких совпадений в природе не бывает. Старовойтов, во-первых, мог «иметь претензии» к бывшей супружнице, бросившей его ради молодого соперника. Во-вторых, он имел навыки скоростной снайперской стрельбы и, наконец, в-третьих, имел под руками оружие… Каждый из этих фактов по отдельности «весил» не очень много, однако, собранные вместе, они становились пушечным ядром, прикованным к ноге каторжника. Словом, «совпадений» было так много, что их количество напоминало ситуацию «перебор» при игре в очко… классический перебор!

Так что, завершив дела в квартире на Английской («Шоб мы так жили, как вы прибедняетесь!») набережной, Дмитрий раскланялся с Татьяной, посоветовал ей принять (но не перебарщивая!) снотворное и, оседлав «фердинанда», вернулся в контору. Рассчитывая застать в кабинете Купцова, всяко уже должного возвратиться со стрелки с сотрудником УСТМ…

…Однако не застал. Более того, труба Леонида оказалась в полной отключке. Что само по себе являлось нарушением негласной промежду собой разработанной напарниками служебной дисциплины. Подивившись такому обстоятельству, Петрухин щелкнул кнопкой электрочайника и разбудил компьютер. Пока тот, бурча, загружался, Дмитрий плюхнулся в свое служебное кресло и положил перед собой чистый лист бумаги. Мысленно помолясь святому Себастьяну (покровителю солдат и полицейских), приступил к выстраиванию рабочих версий.

Для начала он изобразил в центре листа большой круг, внутрь которого вписал имена «Татьяна/Николай». Далее пошли кружки по периметру — их художник-самоучка четкими линиями соединил с центральным. «Периферийных» кружков оказалось достаточно много, в итоге изображение на рисунке стало походить на некий абстрактный цветок. На тонких тычинках коего качались пестики (или наоборот, на пестиках тычинки? — Петрухин в точности уже и не помнил), и внутри каждого пестика (или тычинки) мог скрываться злодей.

Вот что он написал в пестиках (тычинках):

— первый муж Татьяны — Старовойтов.

— новая жена первого мужа;

— Марина, подруга;

— гадалка;

— «любовница»;

— киллер;

— сестра Николая Вера;

— Николай Николаевич, хирург;

— клиенты Татьяны/Николая по работе;

— (?) люди, желающие подставить Брюнета.

Один кружок Петрухин предусмотрительно оставил чистым. Больше того, поразмышляв немного, подрисовал рядом и второй такой же. Резонно рассудив, что уравнения могут быть как с одним, так и с двумя (и далее — до бесконечности) неизвестными.

Покончив с рисованием, Дмитрий набодяжил себе чайку покрепче и с головой погрузился в виртуальное компьютерное пространство. Посетив, в том числе, одну весьма любопытную базу данных, доступ к которой дозволялся лишь ограниченному кругу пользователей. В данном случае «избранность» заключалась, во-первых, в наличии своего рода «рекомендательных писем», позволяющих отфильтровать «своих» от «чужих», а во-вторых, финансовыми возможностями клиентов. Потому как всего один точечный запрос при обращении, скажем, к разделу «судимости» обходился пользователю почти в полторы тысячи рублей. Но зато быстро, четко и, что называется, не отходя от кассы…

* * *

В обшей сложности Петрухин проковырялся в Интернете около часа — вплоть до того момента, как дверь в кабинет с шумом распахнулась и на пороге возник «нарушитель служебной дисциплины». Собственной персоной и с подозрительным хрустальным блеском в глазах…

— …Ну и чего за пожар?! И ладно бы от женщины какой. Ан нет, от неугомонного мужЩины, — безо всяких прелюдий сотворил неуклюжую попытку наезда Купцов. И слегка заплетающимся языком выдал себя с потрохами: — Включаю, понимаешь, трубу, а там — с десяток непринятых. Мне, конечно, лестно сознавать, что ты без меня и пары часов прожить не можешь. Но не до такой же степени!

— Ты где был, следователь? Который от слова «следующий»?

— Здрасте-приехали! У тебя обострился вялотекущий склероз?! Я ж на встречу мотался, со Свириденкой.

— Так «на встречу» или? — Петрухин демонстративно принюхался.

— Я что, не могу по-человечески посидеть со своим источником? Раз в жизни спокойно! — рефлекторно оскорбился Купцов. Оскорбился, но одновременно почувствовал и легкий укор совести. Так как они со Свириденкой и в самом деле — малость злоупотребили. Причем инициатором, что не есть характерно, выступил сам Леонид. Некстати вспомнивший, что именно сегодня, 31 числа, исполнилось ровно два месяца со дня его бесславного выдворения из следственных органов. — В конце концов, человек не может постоянно что-то брать. От другого человека. Надо же совершать и аналогичные встречные телодвижения!

— Хм… Ну ты, брат, сейчас дал! Вернее — выдал!.. Кстати, я даже отсюда чую, на каких напитках вы сидели. Отдаваясь друг другу.

— Да, мы пили коньяк. «Живем — хлеб жуем, ино и посаливаем». А тебе завидно?

— Ни разу.

— Врешь! По глазам вижу. Ну извини. Каждому свое. Кому-то коньяк с источником хлебать, кому-то… красивых женщин… хм… по домам развозить. Как лисья нора-то? Внешнему облику хозяйки соответствует? Спальню на предмет жучков осмотрел?..

М-да, не зря говорят, что степень опьянения человека можно измерять не только в классических промиллях, но и уровнем зашкаливающего, в трезвом состоянии несвойственного цинизма. Петрухин об этой особенности знал, но все равно посуровел:

— А вот это ты напрасно.

— Что именно?

— Напрасно ты вбил в свою тупую следаческую башку, что я от Лисы тащусь… Баба она, конечно, «выщщий пилятяшь». От такой вполне можно головенку потерять, но… что-то… хм-м… стремное в ней есть… Короче, заруби себе на носу — раз и… на два — лично я испытываю к этой млекопитающей семейства псовых сугубо научно-исследовательский интерес. Ферштейн?

— Ес, ит из! Чего ты завелся-то?

— Ах, оказывается, это я завелся? Я, к твоему сведению, пашу как папа Карло! В отличие от!..

— Да уж вижу… — сгримасничал Купцов, направляясь к своему столу и мимоходом скашивая глаза на петрухинскую «живопись». — Это у тебя чего там? Иллюстрации к Бодлеру? «Цветок зла»? — Леонид плюхнулся в кресло и по-кошачьи потянулся. — Кстати, а почему это дублер папаши Карло протирает портки в каморке с нарисованным очагом? Вместо того чтобы вести допрос гражданки Александры? Застремался, что она и тебе гроб с музыкой предскажет?

— Вот чего я на свете не боюсь, так это колдунов, гадалок и прочего сброда. Просто неожиданно вскрылись более любопытные обстоятельства. Ты сейчас как? Способен адекватно воспринимать, помимо вербальной, текстовую информацию?

— Обижаешь, начальник!

— Тогда лови, — Петрухин клацнул мышкой. — Забирай на принтере.

Обратно по-кошачьи — лениво, а потому не вставая с места, — напарник потянулся за распечаткой. Благо купцовская «долговязость» вполне себе позволяла совершать подобные кульбиты.

— Не понял? А что, в Информационном центре теперь и фотки закачивают?

— Светлый лик гражданина Старовойтова я в Инете нашел. На сайте «продамкартину.ру». Вы, товарищ инспектор, картинки пропускайте, а в пролетарскую суть вникайте.

Купцов устроился в кресле поудобнее и начал вникать:

— «Справка… Старовойтов Владимир Павлович, 14.07.60 г. р., урож. Ленинграда. Адрес: Санкт-Петербург, проспект Стачек»… хм… почти земляк… «дом 38, квартира…» О как! В этом доме Маха живет!

— Ху ис Маха?

— Одноклассница и лепшая подруга моей Ирки. М-да, тесен мир… «К уголовной и административной ответственности не привлекался. Является членом Общества охотников и рыболовов, имеет охотничий карабин ТОЗ-78 калибром 5,6 мм, охотничий нож „Таежный“, а также пистолет МЦ-1 калибром 5,6 мм…» Однако!.. Дяденька вооружен как чеченский террорист. А ты, часом, не в курсах, что это за хреновина такая — МЦ-1?

— МЦ-1 — это, Лёнечка, и есть пистолет системы Марголина. Одна из его модернизаций под «короткий» патрон, — просветил Петрухин. И, выждав театральную паузу, «раскрыл интригу»: — Самое главное, со слов Лисы, гражданин Старовойтов был мастером спорта по стрельбе из пистолета.

Удивлению Купцова не было предела:

— Однако!.. Нифигово девки пляшут!.. Так ты думаешь, это художник?

— Не знаю. Поглядеть бы на номер той «маргоши», что нашли в проходнячке. Хотя не удивлюсь, если тот окажется спилен.

Леонид задумался, натужно помассировал виски:

— Да ну, бред! Не может быть! Он же не идиот, чтобы воспользоваться личным оружием?

— Он художник.

— Хочешь сказать, что это… хм… синонимы?

— Нет… но среди всех этих «творческих личностей» — художников, писателей, музыкантов — до хрена и больше людей, мягко говоря, странных.

Купцов подумал и согласился:

— Да, творческие натуры — это, безусловно, сила.

— Не знаю, как там насчет силы, но что уродов всяких и пидарюг среди этих товарищей полно, сомнений не вызывает. Соль, так сказать, земли русской.

— Тут ты неправ, Димон. Соль земли русской — это начальники.

— Ага. А в первую очередь — начальники-полицейские.

— Само собой… Так ты полагаешь, что Старовойтов теоретически мог иметь какие-то претензии к бывшей супружнице, бросившей его ради молодого соперника?

— Не знаю, но как вариант, — пожал плечами Петрухин. — Мы ведь с тобой изначально исходили из того, что в этой дерьмовой истории ключевые мотивы либо ревность, либо месть.

— А вот прилагательное «дерьмовая» употреблено абсолютно точно. Знаешь, мне это дело сразу не понравилось. Что-то в нем такое было изначально пакостное.

— А что, у нас бывали другие? Дело Матвеева-Трубникова — не пакостное?

— Пакостное, но… другое. Там все же был конкретный корыстный интерес. А где есть корысть — обязательно есть логика. Сволочная, конечно, но логика. А здесь какая-то сплошь мешанина: от гадалки до стрельбы, при полном отсутствии логики.

— Логика обязательно должна быть. Просто мы ее пока не нащупали, — возразил Дмитрий. — Итак, что мы имеем на сегодняшний день? А имеем мы Лису…

— Ну, допустим, имеем ее не мы, а Брюнет, — хмыкнул Купцов.

— …ИМЕЕМ В НАЛИЧИИ ЛИСУ, которая получала угрозы. Угрозы не вполне конкретные, и, что немаловажно, за ними не стояло никаких требований или условий. Но, коли таковых нет, можно предположить, что Любовница хочет: а) за что-то отомстить Татьяне или Николаю; б) создать нервозную обстановку в семье.

— А потом, когда еённые коварные планы не осуществились в полной мере, она прислала слепого киллера с пукалкой и с трясущимися руками… Вот уж действительно: «Слепой стреляет без промаха».

— А дурной работает сыщиком, — в тон продолжил Петрухин.

Пару минут партнеры молчали: Дмитрий пускал дым кольцами, Купцов разглядывал потолок. Посмотреть со стороны — чисто два бездельника.

— …Хорошо, давай попробуем по-другому, — высмотрел на потолке идею Леонид. — Итак, наша Таня громко плачет, а в промежутках между рыданиями заявляет, что врагов у нее нет. У мужа тоже…

— Безответственное, между прочим, заявление.

— И тем не менее. Хорошо! Просто замечательно. Вокруг одни друзья. И все как один на завтрак едят исключительно радугу и какают садовыми цветками. Но при этом кто-то из этих «друзей» сначала изводил Лисицу угрозами, а затем прислал киллера. Пусть хренового, пусть с никудышным оружием… Допускаю даже, что ему была поставлена установка: не убивать, стрелять по конечностям.

— Фу-ты ну-ты! Это уже как-то совсем из голливудских сценариев. Нежизненно.

— Спорный вопрос, весьма спорный. Если бы пришел человек с «калашом» или «токаревым», тогда, конечно, говорить о «заказных ранениях» более чем сомнительно. Но сам по себе выбор оружия подталкивает к мысли: «киллер» из стрелков-спортсменов.

— С чего вдруг такие выводы?

— Во-первых, боевые характеристики пистолета Марголина не позволяют нанести тяжелых ранений. Во-вторых, «маргоша» применялся в упражнениях по скоростной стрельбе. Так что в руках мастера спорта, например, эта малокалиберная пукалка очень даже подходящий инструмент для решения именно такой деликатной задачи.

— Складно звонишь. Но… все равно, дон Леонсио, не катит эта тема. Вот чуйкой чую — что-то здесь другое.

— Да я и не настаиваю, — великодушно согласился Купцов. — Тема, действительно, надуманна и за уши притянута. Но кто-то из «друзей» прислал киллера. И он же организовал звонки. Номер, с которого звонили, есть. Надо начинать с него. Иваныч клятвенно обещал предоставить всё по максимуму завтра, крайний срок — послезавтра. Значит, будем ждать, ничего другого не остается…

* * *

До самого вечера, задвинув все прочие текущие (и малоинтересные) «магистральные» дела, партнеры строили версии. Их оказалось не очень много. Но каждая имела право на существование — так как профессионал никогда не станет заниматься ерундой и рассматривать заведомо нежизненные схемы. Рассуждения Петрухина и Купцова в основном базировались на том, что некто хотел психологически воздействовать на Татьяну Андреевну Лисовец. Возможно, с целью заставить ее уехать. («Беги, Таня, беги».)

Вот только убойных фактов, за исключением «вильгельм-теллевских» навыков старика Старовойтова, не сыскивалось, так что остаток рабочего дня «инспекторов» прошел, можно сказать, впустую. И бывший муж Лисы, и новая жена бывшего мужа, и незнакомая пока что подруга Марина, и гадалка, и, собственно говоря, киллер… все эти люди теоретически могли желать зла Лисе… равно как еще несколько десятков человек, с которыми Лисовец пересекалась по работе. Восток, как известно, дело тонкое. А недвижимость еще тоньше: здесь материальное настолько переплетено с нематериальным и даже, если вспомнить Булгакова, мистическим. Словом, в данной ситуации нельзя было сбрасывать со счетов ни-че-го. И хотя мент со стажем в мистику не верит… или, скажем тоньше: не склонен верить… он не упускает из виду некую подоплеку, которая может иметь место в истории с Гадалкой и Слепым Киллером в Капюшоне, вышедшим из грозы… Ай, страшно, братцы, страшно! Жуть по позвоночнику. Энурез и диарея, не к ночи будь помянуты!

Но смех-то смехом, а дело темное: и мотивы не ясны, и фактов, мягко говоря, с гулькин пись. Проговоривши несколько часов кряду, испортивши несколько листов бумаги схемами и скуривши несколько пачек сигарет, партнеры пришли к тому же, с чего начали: нужно собирать информацию на окружение Татьяны и ее мужа. И дождаться информации о владельце накануне засеченного телефона…

— …Ладно. Всё. Хорош! — прикрыв рукой уставшие глаза, подвел черту затянувшимся дебатам Петрухин. — А то мы с тобой, похоже, уже на третий круг пошли. Будем считать, что с версиями более-менее определились. Завтра начинаем их потихонечку отрабатывать. А для бодренькой встряски-затравки предлагаю прямо с утра посетить по месту индивидуальной трудовой деятельности нашу вещунью и прорицательницу.

— Хм… С утра, говоришь? — Купцов замялся. — Э-э-э-э… Тут такое дело…

— И какого рода «отмазка»? — поинтересовался быстро сообразивший что к чему Дмитрий. — Ты ведь, я так понимаю, намереваешься сообщить, что на завтрашнее утро у тебя несколько иные планы?

— Да, понимаешь… Я бы и не вспомнил, кабы не этот адрес. Который Старовойтова.

— А при чем здесь его адрес?

— Я ж тебе говорил — аккурат в этом доме Иркина подружка живет. А я им еще на прошлой неделе обещал, что завтра с утра отвезу в «Мегу», прибарахлиться к выпускному. Короче, шопинг — не бессмысленный, но беспощадный. К моему карману.

— Суду все ясно, — картинно вздохнул Петрухин.

— И что же ему ясно?

— А то, что завтра к гадалке я поеду один.

— Здесь — к гадалке не ходи! — мгновенно повеселев, подтвердил Купцов. — Тем более, ты сам говорил, что не боишься всех этих колдунов, колдуний и колдуня́т.

— А ты, значит?..

— Не то чтобы боюсь. Но, скажем так, опасаюсь…

* * *

Голосом в настоящий момент лежащего на отделении хирургии ВМА Николая автоответчик бесстрастно долдонил одно: «…оставьте свою информацию. Благодарю…» Мобильный Лисы отзывался примерно схожей стандартной формулировкой, с той лишь разницей, что она произносилась женским голосом. Петрухин злился, клял автоответчик, оператора GSM, Николая и Лису… И продолжал вызывать номер, как попка каждый раз наговаривая одно и то же: «Татьяна, отзовитесь… Это Петрухин. Позвоните мне, пожалуйста, на домашний либо мобильный телефон. На всякий случай напоминаю номера…»

Идея позвонить Лисе спонтанно возникла в одиннадцатом часу вечера. Продолжая изучать вышедший из-под своего пера «цветок зла», который Дмитрий предусмотрительно унес домой, он вдруг подумал, что именно сейчас вполне уместно позвонить Татьяне. Дабы дежурно справиться о ее состоянии, а главное — поподробнее расспросить о бывшем муженьке Старовойтове. Вот только Лиса на связь категорически не выходила… «А может, она того?.. Вопреки моим настоятельным рекомендациям переборщила со снотворным? И сейчас банально дрыхнет?» — успокаивал сам себя встревоженный Дмитрий, продолжая методично прозванивать телефоны… «Татьяна, отзовитесь… Это Петрухин. Позвоните мне, пожалуйста…»

На самом деле Татьяна Андреевна не спала. Она всего лишь была очень и очень напугана. Но кто ее упрекнет? Даже не очень слабые мужики, попавши под обстрел, нередко меняют свои «взгляды на жизнь»: кто-то начинает путаться в опознании преступника, кто-то вламывает своих подельников, кто-то снимает собственную кандидатуру с выборов… вот так-то!

Лиса была напугана и даже, кажется, не шибко рада попыткам Петрухина выйти на связь. Несмотря на то что сейчас в ее жизни, пожалуй, только он да Купцов были единственными людьми, к которым Татьяна могла обратиться не просто за формальным сочувствием, но и за конкретной помощью…

…И все же в какой-то момент настырность Дмитрия увенчалась успехом. Не в силах более сносить непрекращающиеся телефонные трели, кои особенно противно звучали в пустоте переставшей быть крепостью квартиры, Татьяна, сдавшись, сняла трубку…

— …Да. Слушаю вас.

— Вечер добрый, Татьяна Андреевна. Похоже, я вас разбудил?

— Нет. Просто я… я была в ванной, — соврала Лиса.

— Ну как вы там?

Этот невинный вопрос с полоборота завел, вывел ее из себя:

— Нетрудно догадаться, что ТАМ я — просто зашибись!.. Какого черта вы мне звоните на этот номер? Я ведь оставляла вам карточку со своим мобильным! Вы же знаете, с чем у меня ассоциируется каждый звонок сюда!

— Догадываюсь, — спокойно подтвердил Петрухин. — Но, во-первых, ваш мобильник отключен. А во-вторых, я просто хотел убедиться, что наша машинка по-прежнему работает. Запись сейчас идет?

— Идет.

— Прекрасно. Я, собственно, вот о чем вас хотел спросить. Скажите: у вашего бывшего мужа, у… э-э-э-э… Папы с психикой как? Нормально?

— Если вы мне объясните, что значит «нормально», то я сумею ответить на ваш вопрос.

— Присущи ли ему агрессивность? Неадекватность в поведении?.. Да что я вам объясняю, вы и без того прекрасно поняли мой вопрос.

— То есть вы там думаете, что, если человек — художник… да еще пьющий… да еще якшавшийся с оружием — значит, всё? Сразу и псих? Хватай его и сажай… так?

— Нет, не так. Я пока ничего не думаю. Я просто собираю факты. Сейчас я еще ничего не знаю о вашем бывшем муже. Соответственно, и выводов делать не берусь. НО! Я должен знать, чем он живет, как он живет, с кем живет? Как вы расстались? Как он относится к сыну? И еще сто раз как? С кем? Сколько?.. Я ведь не из праздного любопытства спрашиваю. В конце концов, кому нужна помощь — мне или вам?..

Последний аргумент Татьяне крыть было нечем. Смирившись с неизбежным, она наступила на горло душившей ее истерической песне и…

— Хорошо. Спрашивайте!..

…В общем и целом о бывшем муже Лисовец отзывалась неплохо. Человек он, дескать, не злой, не завистливый, не жадный. Работящий и, «как положено, запойный». («Кем это положено? — с недоумением подумал Петрухин. — Почему русскому художнику так „положено“?») Работящий, но непрактичный. Имени не заработал, признания не имеет, да и не стремится к этому… Бог ему судья. В общем, по всему выходило, что расстались они со Старовойтовым действительно «как интеллигентные люди»…

Петрухин продолжал слушать Татьяну, периодически поглядывая на распечатку компьютерной справки, в правом верхнем углу которой красовалась фотография Владимира Павловича. С пятилетней давности снимка смотрело доброжелательное лицо с «положенной» богемному деятелю бородой и цепким, внимательным взглядом. Определенно, Владимир Старовойтов не был похож на убийцу. Однако в практике Петрухина неоднократно встречались подонки с внешностью и манерами английских лордов, что никак не мешало им воровать, убивать и растлевать. Так что внешности Дмитрий давно уже не доверял. Он доверял только фактам и… собственной интуиции. Интуиция сыскаря — метода не научная, но своей «не-научностью» вполне вписывающаяся в практику…

Дмитрий сосредоточенно разглядывал фото «снайпера-живописца», пытаясь сугубо интуитивно решить вопрос: Старовойтов и Слепой Киллер — одно лицо или нет?.. «А пули летели, как майские жуки. Мне казалось, что их очень много, а я уже мертва. Я уже убита. Меня больше нет…»

Так кто же ты, Владимир Палыч Старовойтов? Способен ли ты выстрелить в свое… хм… похоже, не самое светлое прошлое?..

1 июня 2011 года, ср.

— Никуда не уходи! — крикнула Ирина. — Мы быстро, буквально пять минут. И поедем.

— Угу. Знаю я ваши пять минут, — для порядку проворчал Купцов. — Как зацепитесь с Машкой языками…

— Не ворчи. От ворчанья у мужчины появляются морщины.

Сестрица выбралась из семейной «девятины» и скрылась в подъезде добротного «сталинского» дома, коими славен проспект Стачек — венозная артерия Нарвской заставы.

Леонид посканировал эфир, настроился на волну блюзовой музычки, достал из бардачка свежий журнальчик и… умудрился пролистать его весь (здесь — к вопросу за «пять минут»!).

Заскучав, Купцов откинулся на сиденье, сладко потянулся — сначала конечностями, а затем за сигаретой. В этот самый момент во двор вкатил видавший виды «фордик» и остановился в метре от бампера «москвичонка», под раскрытым капотом которого возился хозяин. Из «фордика» вылез мужик в вытертых джинсах, футболке и с бородой. Купцов мазнул по нему рассеянным взглядом и… быстро сунулся в задний карман джинсов, достал смятую вчерашнюю распечатку. Ого! Так и есть, вон она, классическая встреча горы и Магомета — сам господин Старовойтов, собственной персоной!

Между тем художник поздоровался и затеял разговор с хозяином «Москвича». А посему, продолжая держать в пальцах сигарету, Леонид выбрался из машины и, инстинктивно решив работать беспроигрышную, хотя и не оригинальную легенду «Огоньком не богаты?», направился к беседующим. Проходом минуя старовойтовский «форд», он скосил глаза в салон и увидел на заднем сиденье черный дождевик с большим капюшоном. Небрежно брошенный на спинку, он выглядел шкурой, снятой с монстра.

Художник разговаривал с хозяином «Москвича». Настроивший слуховые рецепторы на максимум Купцов вразвалочку приближался к ним, охлопывая себя по карманам в поисках зажигалки.

— …да вот на этюды собрался, в Стрельну. Надо ловить момент, пока весна окончательно не превратилась в лето, — объяснял Старовойтов. — Сейчас вот только поднимусь, перекушу да и двину.

— И это правильно. На голодный желудок — какие могут быть художества? — соглашался его визави. — Так, мазня одна.

— Прошу прощения! Огоньком не выручите?

— Да за ради бога! — Художник великодушно щелкнул зажигалкой.

Купцов прикурил, благодарно кивнул и в состоянии глубокой задумчивости возвратился к машине. Где его уже поджидали две морально и эмоционально подготовленные к шопингу юные девы.

— Вот видишь! Ничего мы и не долго! — весело сказала Ирина. — Как ты любишь говорить: мухами!

— Здрасте, дядь Лёня.

— Привет, Машута, — рассеянно ответствовал Купцов, лихорадочно сочиняя если не достойную, то хотя бы удобоваримую отмазку.

— Ну что, по коням?

Леонид замялся.

— Девчонки… э-э-э-э… тут такое дело… Короче… мне сейчас позвонили… Надо срочно тут… э-э… В общем, я не смогу вас сейчас отвезти…

— Нет, вы только полюбуйтесь на него! — моментально вспыхнув, оскорбилась Ирина. — Мы ведь с тобой еще когда договаривались!.. Ты обещал! Сказал: как штык!

— Я… э-э-э-э… Я… — Купцов придал физиономии убедительное выражение виноватой беспомощности и поспешно достал бумажник. — Я выдам вам на такси. Вот. — Он протянул сестре купюру.

— Откупиться хочешь? Жалкой тысячей?

— Ну не такая уж она и жалкая.

Ирина сурово посмотрела на брата:

— Наш с Машкой моральный ущерб стоит две. — Купцовский бумажник безропотно подчинился и исторгнул бонус. — И все равно! Учти, совсем не факт, что после этого мы тебя простили. Пойдем, Машута. Подальше от этого бесчестного человека!

Купцова-младшая гордо вскинула подбородок и заторопилась со двора. Демонстрируя полное свое презрение к брату по крови.

— До свидания, дядь Леня, — растерянно пискнула Маша и бросилась догонять подругу.

— До свидания, — пробормотал Леонид и оглянулся: владелец «Москвича» продолжал ковыряться в моторе.

Художника рядом с ним уже не было…

* * *

Сгрузив на грязный, уже и не помышляющий даже о влажной уборке каменный пол лестничной площадки два пузатых фирменных пакета, Петрухин, внутренне собравшись, надавил кнопку звонка. Далеко не сразу, но все-таки защелкали замки, и входная дверь с неприятным скрипом приоткрылась. На пороге нарисовалась Люба — маленькая и серенькая, как мышка. И глаза у нее были мышиные — тревожные. Причем под левым густо наливался синяк.

— Здравствуй, Люба! — преувеличенно бодро произнес Дмитрий.

— Здоровее видали, — огрызнулась жена Костыля. — Чего надо?

— Костя дома?

— Костя спит.

— Жаль. Ты… Ты не могла бы ему передать, чтобы он обязательно на днях мне позвонил… Я тут переговорил со своим боссом — у него выходы на клинику Федорова. И я подумал, что…

Люба уставилась на него полным ненависти взглядом:

— Да у нас у самих есть… выходы!.. А ты в курсе, Дима, сколько там стоит одно только обследование? Не говоря уже об операции? И… сколько их вообще потребуется?

Последняя фраза была произнесена фактически на истерике. Из глаз женщины брызнули слезы.

— Люба… — с болью, запинаясь, начал Петрухин. — Не надо. Не надо плакать. Я… я уверен, что… Мы… Да если всем миром… Я вот сейчас подраскручусь немного и поговорю с боссом в части ссуды… Ты только не плачь… Слышишь? Мы… Ты… Ты должна быть мужественной…

— Козел! — изменившись в лице, швырнула она презрительное.

— Как?! — опешил Дмитрий.

А Люба продолжала сверлить его страшными глазами, размазывая потекшую косметику. Отчего синяк все явственней проступал из-под слоя грима.

— Ты козел, Дима! Зачем ты пришел? Мужеству меня поучить? Объяснить, что жизнь не кончилась? Ах ты, какой умный! Ты бы лучше свой умишко включал, когда с пистолетом выделывался… Ты, Дима, мужика моего в инвалида превратил… Жизнь, видите ли, не кончилась! Для Кости — кончилась. И для меня кончилась… Видишь синяк?! Это он ударил, когда я за водкой бежать отказалась. Ты понял? У него теперь день с водки начинается и водкой заканчивается. А ему пить нельзя. Вообще ни капли! Но он не может уже… меня бьет… Я сына к матери отвезла, чтобы он этого кошмара не видел. А ты: жизнь не кончилась. Ты совсем дурак, Дима?

Пошатываясь, в прихожую из комнаты вывалился Костыль. Требовалось немалое воображение, дабы в этом до времени сгорбленном, состарившемся мужике, с рассеченным шрамом лицом закоренелого пропойцы, опознать некогда молодого, крепкого, красивого парня Костю Лущенко.

— Что за шум, а драки нет? — громыхнул Костыль. Слеповато щурясь, он с заметным усилием «подкрутил фокус» здорового глаза и в следующую секунду расплылся в уродливо-пьяной гримасе. — Ба! Какие люди! Борисыч нас проведать пришел! Заходи, дорогой! Щас мы с тобой! Любк, отстегни пару сотенок! Гостя надо принять!

— Я тебе щас отстегну! Я тебе щас таких сотен отстегну! — взвилась супружница, набрасываясь на мужа и с силой вталкивая его обратно в комнату. — А ну пошел! Иди, кому говорю! — Люба отчаянно оборотилась на Петрухина: — И ты, Дима, тоже уходи! От греха подальше! Ты же видишь, в каком он состоянии!..

Дмитрий молча сгрузил пакеты на порог и, не произнеся ни слова, торопливо пошел вниз по лестнице.

Громким выстрелом бабахнула за его спиной входная дверь. Возвещая о бесславном окончании визита к товарищу по оружию…

* * *

Сложив руки на руль, Петрухин сидел в припаркованном рядом с подъездом Кости Лущенко «фердинанде». Исповедь Любы, финалом которой стала «цыганочка с выходом» в исполнении Костыля, буквально раздавила Дмитрия. Мучившие его на протяжении двух месяцев кошмары, которые в последние недели, будучи вытесненными работой, слегка отступили, нахлынули-придавили с прежней силой…

Петрухину снова было худо. Тошно. Снова стояло перед глазами залитое кровью лицо Кости… Снова валил мокрый снег и скалился манекен в витрине «Солдата удачи»… Пошоркаем?..

Дмитрию вдруг отчетливо вспомнилось, как однажды (кажется, это было в самом начале апреля?) он проснулся посреди ночи. Напротив окна комнаты стоял уличный фонарь, поэтому в «однушке» Петрухина никогда не бывало абсолютно темно. В ту ночь фонарь почему-то не горел, а Дмитрию с каких-то щей захотелось посмотреть, который час. Он нажал выключатель настольной лампы. Лампочка вспыхнула и, почти неслышно стрельнув перегоревшей вольфрамовой нитью, погасла… Комната опять погрузилась в темень. В темноте выделялся более светлым квадрат окна, тускло отблескивало зеркало на противоположной стене… Все остальные предметы, знакомые до мельчайших подробностей, выглядели сейчас просто темными пятнами. «Вот так видит мир Костыль, — подумал тогда Петрухин. — Я могу сейчас встать, сделать несколько шагов до стены и включить люстру. А у Костыля такой люстры нет. И, скорее всего, никогда не будет…»

…Заверещал Тарантино, возвращая Дмитрия из кошмарных воспоминаний в не менее кошмарную реальность. Он не сразу отыскал местонахождение мобильника, сдавленным голосом отозвался:

— Слушаю тебя внимательно.

— Димон! Ты там как, закончил с гадалкой?

— Нет. Еще только выдвигаюсь.

— Тогда — стоп-машина! План меняется.

— Не понял?

— Задвигай на эту мадам Ленорман и срочно подтягивайся на Стачек, к адресу Старовойтова. Он пока еще здесь, но скоро должен сдристнуть.

— А что стряслось?

— У нашего художника есть не только пистолет МЦ-1, но и черный дождевик с капюшоном, — эмоционально затараторил Купцов. — В общем, сейчас самый подходящий момент пообщаться — он ведь нас совсем не ждет.

— Черт! — сказал Петрухин. — Вот черт! А я ведь уже почти поверил, что он ни при чем… Хорошо. Понял. Еду…

Дмитрий сбросил звонок, следом стряхнул с себя нахлынувшее минутами ранее оцепенение и решительно запустил мотор…

* * *

За те сорок минут, что Петрухин добирался до проспекта Стачек, они с Купцовым созванивались еще трижды. Два раза — по существу вопроса: как конкретно брать за жабры художника? На чем колоть? Реально ли ожидать от него активного сопротивления? Может ли он быть вооружен?

Третий раз скучающий на «выпаске объекта» Купцов позвонил, чтобы поделиться посетившими его мыслями на тему «Творец и Время». Про «порывы души, витающей там, где личности приземленной делать нечего», и прочее псевдоэстетское словесное дерьмо.

Петрухин внимательно выслушал напарника и, пребывая сейчас далеко не в самом лучшем расположении духа, резюмировал услышанное лаконично и зло:

— Верно. Козлы они все и пидарасы… Впрочем, и я… не многим лучше…

ГЛАВАЯ ТРЕТЬЯ

Ровно в двенадцать часов пополудни из подъезда вышел товарищ Старовойтов — с рюкзаком на плече и с этюдником под мышкой. Замедлив шаг, он остановился, выставив вперед лопату бороды, и критически посмотрел на выглядывающее из-за туч куценькое робкое солнце. Наблюдая за «объектом» из салона «фердинанда», Петрухин подумал, что в данном конкретном случае сходство с интернет-копией имеется полное, невзирая на прошедшие пять лет и тот отпечаток, который годы и водка несомненно должны были наложить на творческое чело творческого человека.

— Ну что? Берем Пикассу? — напрягся Купцов.

По улице плелся скучненький пылевой смерчик. Прищуренными глазами художник Старовойтов продолжал смотреть на маленькое солнце, похожее на пятак милостыньки.

— Берем! — азартно ответил Петрухин.

Он ловко выбросил ноги из салона микроавтобуса и утвердил их на пыльном асфальте, боковым зрением наблюдая за тем, как художник степенно, словно бы с врожденным достоинством, двинулся к своей машине. При желании и достаточном воображении Дмитрию сейчас нетрудно было представить, что вокруг хлещет ливень и крупные капли барабанят по колпаку черного дождевика. Слепой Киллер почти ничего не слышит из-за грохота капель по жесткому брезенту. Он медленно поднимает руку с… с подрамником и кладет его на пыльный багажник «форда»…

— …Добрый день, Владимир Павлович, — произнес Петрухин, подходя к Старовойтову справа.

Художник прервал суету логистики с подрамником, обернулся:

— Добрый.

Взгляд его был спокоен и отнюдь не «горел безумным огнем».

«А лучше бы горел», — машинально подумалось Дмитрию.

Потому как «безумие» многое бы объяснило.

— Вы не могли бы уделить нам несколько минут для серьезного разговора? — спросил Петрухин, глядя в глаза и одновременно фиксируя движения Старовойтова.

Наступил довольно ответственный момент — если художник как-то причастен к истории с Лисой, он может выдать себя. Как? Ну, например… как бы невзначай, ненароком как бы, попробовать убить гражданина Петрухина Д. Б. Используя для этой цели, например, «охотничий нож типа „таежный“, № 234876». Впрочем, положа руку на сердце, подобное развитие событий представлялось маловероятным.

— Вы сказали «вам»? А кому… э-э-э-э… еще? Кроме?..

— Мне и моему товарищу, — разъяснил Дмитрий, кивком головы указывая на сокращавшего дистанцию слева Купцова.

— Понятно. А… хм… вы и ваш товарищ, простите, вы кто?

— Мы расследуем дело о покушении на вашу первую жену.

— …Исходя из термина «покушение», можно заключить, что Лисичка осталась жива? — после паузы, взятой на переваривание услышанного, спросил художник.

— Да.

— Ранена?

— Нет.

— А ведь я знал… Вернее, догадывался, что нечто подобное когда-нибудь может произойти… — пространно сказал Старовойтов. Но тут же спохватился: — Да!.. А что с моим сыном?

— С ним все в порядке, — успокоил Купцов.

— Слава богу!

Маленький пылевой вихрь давно исчез, пятачок милостыньки закрыло облаком…

— Ну что ж, давайте знакомиться, — протянул руку художник, и Дмитрий автоматически пожал ее, продолжая смотреть Старовойтову в глаза. — Мое имя вы знаете. А вас как звать-величать?

— Владимир Палыч, где сейчас находится принадлежащий вам спортивный пистолет модели МЦ-1, заводской номер 2316? — вместо обмена верительными грамотами зашел сразу с козырей неделикатный Петрухин.

— О-о… а удостоверение ваше где, молодой человек?

— У меня нет удостоверения.

Старовойтов облокотился о грязноватый борт «фордика», усмехнулся, показав явно вставные зубы:

— Ясно, частные детективы… А разве я обязан отвечать на ваши вопросы?

— Нет, не обязаны, — усмехаясь в ответ, ответил Дмитрий.

Вот только его усмешка выглядела довольно зловеще и двусмысленно.

— Вы не обязаны отвечать, — подкорректировал тактику партнера Купцов. — И все же будет лучше, если вы нам ответите: где вы находились вчера утром, приблизительно в восемь часов пятьдесят минут?

— А если я… хм… забыл?

— Бывает, — кивнул Леонид. — Скажите, это ваша плащ-накидка лежит на заднем сиденье?

— Иногда я ее надеваю… а что?

— А где ваш пистолет?

— На Большом Каретном, — огрызнулся художник.

— А точнее? — атаковал с другой стороны Петрухин.

— А если я его потерял?

— Тогда это очень худо для вас. Думаю, что в таком разе нашу беседу правильнее всего будет продолжить в прокуратуре.

В воздухе подвисла пауза-тишина. Какое-то время партнеры и художник сверлили друг друга глазами, невольно пародируя знаменитую финальную сцену из гениального вестерна Серджио Леоне.

Первым, не выдержав, сдался (а сдавшись — махнул рукой) Старовойтов:

— Э-эх! Какой тут теперь, к чертям, пленэр с эскизами?! Пошли!

Художник снял с багажника подрамник, со словами «Будьте любезны!» пихнул его прямо в руки обалдевшему Петрухину, а сам подхватил рюкзак и зашагал обратно к подъезду. Недоуменно переглянувшись, партнеры направились следом…

— …Студии в буквальном, в правильном смысле этого слова у меня нет, — проводил экскурсию по своему откровенно убогому жилищу Владимир Павлович, — потому что художник я «не настоящий». Не положено. Вот, все у меня здесь, — он обвел рукой отнюдь не творчески захламленную «гостиную» квартиры-распашонки. — Здесь работаю, здесь бухаю, здесь схожу с ума…

Инспекторы СБ ОАО «Магистраль — Северо-Запад» Петрухин и Купцов в данный момент сидели на колченогих табуретах возле импровизированного стола. Он же, в свободное от пиршеств время, верстак. На коем в данный момент громоздились пустые пивные бутылки и глиняные кружки, а на единственной тарелке подсыхали остатки былой роскоши — крупно нарезанный сыр и кусочки обветрившейся колбасы.

— Ах да! Вы же интересовались пистолетом — вот он. Только осторожнее — заряжен. — С этими словами Старовойтов рассупонил рюкзак и продемонстрировал партнерам «маргошу».

— Разрешите? — Дмитрий бережно взял в руки ствол. Первым делом сличил выбитый, заученный на память номер, после чего профессионально осмотрел оружие. — Хм… В отличном состоянии — хоть сейчас в бой.

— Оружие — оно как женщина: любит и ласку, и смазку, — усмехнулся Старовойтов, отбросив со лба прядь седых волос.

— Зря вы его с собой таскаете, можно запросто огрести неприятности.

— Ну этого добра я за свою жизнь столько огреб!

— Я к тому, что когда-нибудь наткнетесь на копов и — отберут его у вас, — разочарованно пояснил Петрухин, возвращая пистолет владельцу.

— А вот это херово будет, обидно. Мне ведь этот ствол один очень хороший человек подарил. Даром что генерал-лейтенант… Ну что, господа, есть еще вопросы?

— Есть, — вздохнул Купцов. — Но отвечать вы не обязаны.

— Ладно, отвечу… если и вы на мои ответите.

— Попробуем.

— Отлично!.. Кстати, господа детективы частные: вы кофе с коньяком пьете?

— Пьем. Без коньяка, — за двоих ответил Купцов.

— Ах, ну да, вы же на колесах… А вот я, пожалуй, выпью. Все одно вашими стараниями должный настрой уже сбился.

— Извините.

— Принимается. Айн момент! Я буквально до кухни и обратно…

…Три четверти часа спустя партнеры продолжали сидеть за верстаком в окружении картин, глиняных и деревянных скульптур, в компании художника и пистолета. Владимир Петрович, как натура творческая и пьющая, предпочитал потреблять коньяк с кофе (а не наоборот), а потому захмелел достаточно быстро. А захмелев, тут же созрел до пьяной исповеди. Говорил он охотно и много, партнерам почти не приходилось задавать наводящих вопросов. А впрочем… может, оно и не в дозах коньяка дело? Может, человеку элементарно хотелось выговориться. А незнакомые случайные пассажиры для подобных целей подходят как нельзя лучше…

— …Лиса! Я любил ее… Я, мужики, любил ее и, вероятно, люблю сейчас. Хотя… Последняя фраза построена неверно и следует сказать, что я люблю ее невероятно. А она — тварь!

— Даже так? — как бы удивился Петрухин, подбрасывая «дровишек» в «топку» исповеди.

— Даже!.. И даже более того! — серьезно подтвердил художник. — О, как она подла и жестока! Она готова пройти по головам к своему успеху. Да, собственно, она всегда так и делала: шла по головам, по людям, по судьбам… Вы, может быть, считаете, что во мне играют оскорбленные мужские амбиции? Дескать, бросила красотка неудачника, а он теперь хочет вдогонку отыграться, обливши ее грязью?

— Вовсе нет, — вежливо среагировал на вброшенное эмоциональное Купцов. — Напротив, мы думаем, что вы недалеки от истины.

На самом деле Леонид так не думал. Вернее, для подобного утверждения у него пока недоставало должного количества фактуры.

— Думайте, мужики, что хотите. Но я… я говорю правду. Лисичка в принципе могла бы служить моделью Влекущей Стервы… НО! Где, господа, тот мастер, который раскроет ее характер? Лично я — не берусь. А она… она абсолютно рациональна. Она упорно строит свое стерильное будущее и походя разбивает сердца. — Заметив, как внимавшие ему партнеры перекинулись удивленными взглядами, Старовойтов горячечно закачал головой: — Да, да, именно так. ОНА РАЗБИВАЕТ СЕРДЦА!

— Интересно, кому принадлежит авторство сего рекламного слогана? — шепотом поинтересовался Петрухин у Купцова.

— Скорее всего, оно коллективное. У дураков мысли сходятся.

— Как вы сказали?.. У дураков мысли?.. — уловил хвостик купцовской реплики художник. — Знаете, у американцев эта поговорка звучит строго наоборот, а именно: «Великие умы думают одинаково». Занятно, правда?.. А знаете, учеными установлено, что синтетический стиль мышления в два раза чаще встречается у американцев по сравнению с русскими, а вот прагматический — в полтора раза чаще. Эти различия вполне соответствуют житейским представлениям о различиях американской и русской ментальности. Мне кажется…

— …Так что там одинаково думают великие умы о Лисе? — перебил художника Дмитрий. Опасаясь, как бы тот не погряз в не имеющей оперативной ценности риторике.

— Ах да, Лисичка!.. О, она прекрасно разбирается в людях! Это у нее, похоже, наследственное.

— «Наследственное» — это как?

— В свое время Таня рассказывала, что на стыке восьмидесятых-девяностых ее маман — моя, пардон, бывшая теща — была хозяйкой небольшой кооперативной кафешки. Тогда они еще только-только начинали открываться. Так вот, маман абсолютно точно знала, кто из ее клиентов будет пересчитывать сдачу, а кто — нет. Она не ошибалась. Она не ошибалась никогда! Ни на трезвых, ни на пьяных. Ни на старых, ни на молодых! Она видела клиента с порога. Навскидку и насквозь. И в соответствии со своим могучим даром недоливала, недодавала, обсчитывала… Таня была в восторге от маминого таланта.

— То есть вы хотите сказать, что изрядная часть сего высокого дара передалась дочери? — уточнил Петрухин. — Хм… Ну ежели не брать в расчет моральный кодекс строителя коммунизма, с позиций кодекса уголовного — вещь ненаказуемая.

— А в наши дни очень даже востребованная, — кивнул Купцов. — То, что ныне принято красиво обзывать «коммерческой жилкой».

— По сути — цинично, но по факту — верно, — горько согласился художник, бодяжа себе очередную порцию коньяка с «граммулечкой» кофе. — Вот только надо учитывать, что Танюша использовала сии генетически заложенные в нее способности отнюдь не для прагматического обсчета/обвеса клиентов средней руки шалмана. Ее талант заключается в умении заглядывать в человека, умении находить в нем слабинку и… подчинять, строить под себя, под свои интересы. По большому счету, ей не нужен никто. Никто! Даже сын… Да-да! Я вижу ваш, Леонид, удивленный взгляд… Но, как нынче принято говорить, за спам отвечаю… Давненько, когда мы только-только с Лисичкой сошлись… Э-эх! Были времена!.. Эйфория тогда еще играла в моей, пардон, жопе, и почему-то считалось, что я большой художник с большим будущим. Ну да сейчас не об этом. Одним словом, я потерял голову от Лисичкиной молодости, а она неверно оценила мою стоимость в баксах… Так вот: довольно скоро Таня залетела. Залетела, и мы стали ждать ребеночка. Я в ту пору почти не пил… Да и зачем, судари вы мои? И так хмельной был, без водки. В голове — восторг и северное сияние… не в смысле коктейлей, а в смысле полного поглупения от простого человеческого счастья, от горизонтов бескрайних. От Лисы, мужики, от Лисы! Она, надо отдать ей должное, умеет создать у мужика иллюзию счастья и любви. И ты ей веришь. И думаешь, что она на всем белом свете видит только тебя, дышит только тобой и живет только ради тебя.

Петрухин не сдержал усмешки:

— Как любил говаривать один мой знакомый уркаган: «При нашей-то бедности откель такие нежности?»

— Вот-вот… Но окончательно меня убило в ней вот что: однажды зашел у нас с Лисичкой разговор о будущем нашего сына, нашего Никиты…

— Позвольте! А разве вашего общего ребенка не Валерой зовут?

Старовойтов болезненно поморщился:

— Вы прекрасно осведомлены, господа. И абсолютно правы. Но дело в том, что изначально сына своего я Никиткой хотел назвать. И Таня моя мне в этом не перечила. А напротив, говорила: да-да, конечно. Обязательно будет у нас Никита Владимирович… Но потом все сумела повернуть по-своему. Причем так, что я даже и не заметил… Так вот, зашел у нас разговор о будущем Никиты. Который в итоге стал Валерой. Вот Лисонька однажды и говорит мне, эдак мурлыча: сынок наш будет такой, он будет сякой, он получит Нобелевскую премию. Я отвечаю: при чем здесь Нобелевская премия? Был бы человеком… Э-э, говорит моя Таня, человеков вокруг — тьма. Об них ноги вытирают. Быть человеком — все равно что быть ковриком. Пройдут по тебе — и не заметят. В жизни нужно добиться такого положения, чтобы это ты мог о других ноги вытирать… Ой, говорю, Тань, с душком философия-то… Да и вообще, говорю, пусть парень сам свою жизнь строит… Нет, говорит она. На самотек пускать ничего нельзя. Настоящего победителя надо строить!.. Постой-постой, говорю! А если он сам не захочет? А если он, не дай-то боже, родится как у Кати девочка?.. А у Кати — это сестра моя двоюродная — девочка родилась ненормальная, даун. А-а, говорит моя Таня, как у Кати? Таких, как у Кати, и из роддома брать незачем. На них время тратить — нерационально, бессмысленно. Таких надо ОТБРАКОВЫВАТЬ!

— Что с ними надо делать? — не поверив своим ушам, переспросил Купцов.

— Во-от! У вас, Леонид, реакция абсолютно правильная! Представляете?! Отбраковывать! Меня аж передернуло всего… Вот тогда я первый раз что-то про нее понял. Впрочем, тут же убедил себя, что не так, что я неправ. Лиса всегда умела добиваться нужного эффекта. — Художник потянулся за коньячной фляжкой. — Умела закомпостировать мозги. Причем сделать это так, что ты ей верил. Себе не верил, а ей — верил…

* * *

В общей сложности они проговорили со Старовойтовым около двух часов и расстались почти приятелями. Напоследок, прощаясь, дали совет: пистолета с собой не носить. Тот согласился: дескать, да, не будет. Вот только у партнеров осталось четкое мнение, что будет, и за милую душу…

— …Похоже, один кружочек в своей схеме ты с легким сердцем можешь перечеркнуть, — сказал Купцов напарнику, после того как они вышли из подъезда и с наслаждением вдохнули свежего, не в пример затхло-пропитой атмосфере жилища художника, воздуха. — Старик Пикассо вне подозрений.

— Так-то оно так… Но ты забываешь, что есть еще и новая жена Старовойтова. Она, кстати, моложе господина художника на семнадцать лет. Тоже, знаешь ли, фактик многозначительный. Наводит на некоторые не особо глыбкие мысли.

— А смысл? Какой ей смысл давить на Лису?

Дмитрий пожал плечами:

— Например, ревность. Банальная бабская ревность.

— Мне кажется, Старовойтов не давал таких оснований. Он, если я понял его правильно, с Лисой контактов в настоящее время не имеет.

— В общепринятом смысле — да. Он не ездит к своей Лисичке трахаться, не пишет ее портретов. Но он вполне мог в нетрезвом состоянии рассказать своей новой благоверной то же, что и нам. На тему: стерва, блядь, но я все еще ее люблю… Вот тебе и ревность. Да еще скрытая, загнанная внутрь. Что само по себе, ежели мерить в тротилах — динамит, «молотов-коктейль»!

— М-да… Сермяга в твоих рассуждениях, положим, есть.

— Ох ты?.. Ну и на том спасибо. Другое дело, что это всего лишь одна из версий. Более того, теперь, когда я услышал рассказ господина художника, думаю, врагов у Лисы может быть гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд.

— Но нам, к сожалению, нужен только один.

Петрухин прикурил, помолчал, глядя на Купцова сквозь дым, и кивнул:

— Правильно, один. Но!.. Озлобленный настолько, что прислал киллера. Это не может быть случайный человек… Это кто-то из ближнего круга… Да, так что у нас с распечатками, Леня?

— Я с утра созванивался со Свириденко. Он сказал: как только, так сразу. У них там сейчас… короче, все довольно сложно.

— А раньше, значится, легко было?

— По ходу — да. Теперь же «процесс организационно-управленческих и структурных изменений в МВД России переходит в новую фазу, а потому требует более глубоких качественных и системных преобразований». Со всеми вытекающими.

Петрухин обалдело уставился на приятеля:

— Хм… Ты… это… сам придумал?

— Придумал Сам. Только не я, а Нургалиев.

— Глыбко. Приедем в контору — спишешь мне слова.

— Зачем?

— Переложу на наш «бизнес-магистральный» язык и при случае хлестнусь перед Брюнетом… М-да… — Дмитрий недовольно поцокал языком. — Обидно не то, что у Них и Там процесс переходит в новую фазу, а то, что Мы и Тут время теряем… А это совсем негоже. Посему предлагаю в целях более плотного использования служебного времени: а) поехать-таки в баньку; б) довести до логического завершения постоянно срывающееся оперативное мероприятие «Гадалка».

— Скажу сразу: лично мне импонирует вариант «а», — честно признался Купцов, еще с утра настроившийся на выходной загул.

— Нет уж. Давай-ка, брат, для чистоты эксперимента кинем монетку.

Кинули.

Выпала «Гадалка», и Леонид недовольно засопел. Ну да — куда деваться? «Затянул песню — допевай хоть тресни…»

…Как ни странно, но голос у Гадалки оказался весьма приятный. Прямо от подъезда художника Дмитрий набрал ее номер, любезно названный Лисой, и легко договорился о встрече. К чести вещуньи, Александра не стала делать вид, что к ней стоит огромная очередь и приемное время расписано на три года вперед. Петрухин лишь намекнул, что встретиться желательно прямо сегодня, а еще лучше — прямо сейчас, и та ответила просто: приезжайте…

* * *

— Прошу, — сказала Александра и провела рукой, на запястье которой тяжело лежал серебряный браслет. По виду — старинный, благородный. Сама прорицательница была одета в черное шелковое платье до пят. На голове — черный же как смоль парик. В ушах — миниатюрные розеточки сережек. Словом, выглядела несостоявшаяся финалистка «Битвы экстрасенсов» весьма и весьма эффектно. И безусловно, на эффект делала ставку.

«Интересно, какая все-таки связь существует между мошенницей Гусевой и прорицательницей Александрой?» — проходя в комнату таинств, подумал Петрухин. Памятуя о том, что официально в адресе была зарегистрирована некая Людмила Петровна Гусева. Некогда привлекавшаяся по статье «мошенничество», однако же Красносельским районным судом оправданная.

В комнате горели свечи. Язычки огня слабо трепетали. Казалось, в этом есть какой-то тайный смысл. Что даже тени в углах почти пустой комнаты живут какой-то своей, пониманию простых смертных недоступной жизнью.

— Прошу, — повторила Александра и указала на стул. Тут, собственно говоря, ошибиться было невозможно — из мебели в комнате присутствовали два стула, с высокими спинками и подлокотниками, круглый стол и шкаф в углу. На столе лежала раскрытая книга с очень странными письменами.

Гадалка села очень прямо, положила руки на подлокотники и пристально посмотрела Дмитрию в глаза.

— Вас привела ко мне проблема, — сказала она так, что было не вполне понятно: вопрос это или утверждение.

Впрочем, мозги людям пудрить — та еще наука.

— Да, — честно признался Петрухин, — меня привела к вам проблема.

Он произнес эти слова и замолчал, предоставляя Гадалке инициативу: коли уж ты у нас прорицательница, сама и узнай, что меня привело к тебе. Александра тоже молчала, но ее молчание не выглядело вынужденным — оно было значительным.

Пауза затягивалась, и «клиент», вспомнив правила игры, положил на столик две купюры по пятьсот рублей. Александра сделала вид, что не заметила этого.

— Меня привела к вам серьезная проблема. Моей жене угрожают какие-то люди.

— Вы принесли фотографию жены?

— Да, конечно, — бодренько ответил Петрухин и положил на стол фото Лисы.

Гадалка взяла фотографию в руку, посмотрела и метнула на клиента быстрый взгляд. И снова было не вполне понятно: чего в нем содержалось больше — удивления или испуга?

— Вы, — сказала она после паузы, — не муж Татьяны.

— Это верно. Муж Татьяны сейчас лежит в госпитале с четырьмя огнестрельными ранениями. Не могли бы вы, применив свой уникальный дар, узнать, кто стрелял в Таню и Николая?

— Мы договаривались с вами только о том, что я вам погадаю!

«На кой черт мне нужно твое гадание, деточка? — внутренне усмехнулся Петрухин. — Я мент. Я всего лишь мент и во все эти штучки-дрючки не верю».

— Многоуважаемая госпожа Александра! В них — Татьяну и Николая — стреляли. И я предполагаю, что вы знаете, кто приложил к этому руку.

— Глупости. Чушь!

— Однако же не так давно вы гадали Татьяне. Помните?

— Заберите свои деньги и уйдите! Вы начали со лжи. Я не гадаю людям, которые приходят ко мне с ложью.

— Но ведь и вы… э-э-э-э… Людмила Петровна… не до конца искренни.

(«Ах, как она на меня сейчас посмотрела! Значит, все-таки я прав, госпожа Гусева!»)

— Что вы хотите? Зачем вы пришли?!

— Я уже объяснил вам: жизни Татьяны Андреевны Лисовец угрожает серьезная опасность… Вы владеете некой информацией о людях, которые…

— Глупости! Глупости! — нервно отмахнулась гадалка.

— Отнюдь, Людмила Петровна, отнюдь… Татьяна была у вас за несколько дней до покушения. Вы ей гадали. И сказали, что видите ее в гробу с червями. Как прикажете расценивать эти ваши слова?

— Уходите! — приказала Людмила-Александра.

Она поднялась и повелительно указала на дверь. Петрухин же в ответ закинул ногу на ногу, достал из кармана сигареты и прикурил от свечи. Демонстрируя своего рода высший пилотаж хамства.

— Людмила Петровна, вы знали о готовящемся покушении?

— Нет. Нет! Я ничего не знала. Уйдите!

— Тогда можно предположить, что кто-то попросил вас попугать Татьяну?

— Глупости! Полная чушь!

— Э, не скажите… Вы заявили Татьяне, что видите ее в гробу с червями. А затем предложили вариант спасения: убежать, уехать. Классическое запугивание с целью избавиться от человека. Не так ли?

— Послушайте! Уйдите же в конце-то концов!

— Я уйду. Но вы-то, Людмила Петровна… вы же убийц покрываете. Вы что — боитесь их?

— Я никого не боюсь, — быстро ответила вещунья. И по лицу ее было видно, что она сказала неправду.

— Плохо. Это, Людмила Петровна, очень плохо, — спокойно и рассудительно сказал Петрухин. — Вот если бы вы боялись, я бы вас понял: слабая женщина боится негодяев. Совершенно простая и понятная ситуация… Но вы, оказывается, никого не боитесь. Они вам заплатили?

— Это вас не касается, — сорвалась с языка гадалки непросчитанная, очевидная глупость. Вернее, ошибка, из разряда тех, что «профессиональный предатель» Жозеф Фуше проводил по разряду «больше, чем преступление».

— Ага, значит, все-таки заплатили!.. А ведь это грязные деньги, Люда. Очень грязные… не хотите покаяться? На душе легче станет.

— А не пошел бы ты на хер! — рявкнула вдруг Александра. — Ты кто — поп? Ты кто такой, чтобы я тебе тут клялась? Ты кто — мент? Что ты меня лечишь? Давай, друган, вали отсюда…

Дмитрию сделалось необычайно весело — столь резкие и разительные перемены случились в облике и антураже вещуньи.

Он рассмеялся в голос, потому как всё равно карты раскрыты, и сказал:

— Александра — это звучит гордо. Но мне кажется, что вам более подошел бы другой творческий псевдоним: Люська Гусева. Или еще проще — Гусыня.

— Вали-вали отсюда… гусак…

Петрухин поднялся, изящным жестом сбросил на столешницу «магистральную» визитку:

— Приятно было пообщаться… Ежели надумаете, Людмила Петровна, позвоните…

* * *

Как только Дмитрий вышел из подъезда, на него спланировала… собственная визитка. Петрухин задрал голову: гадалка маячила на балконе и поливала его сверху площадной бранью. Что ж, по большому счету, это тоже был своего рода ответ. Не очень информативный, но — ответ…

— …А я тебе сразу предлагал: давай лучше в баньку, — захохотал Купцов, едва Петрухин загрузился в салон «фердинанда». Со своего места Леонид имел возможность во всей красе не только пронаблюдать, но и прослушать финальные аккорды петрухинского визита к вещунье. — Так нет же… вот и получил, оперок! Гадалка — это тебе не клофелинщица.

— Вот именно! У тех-то хотя бы реальные рычаги воздействия, а здесь… тьфу! Один понт голимый.

— Э-э, не скажи. У гадалок своя сила.

— Да брось ты! Такой «силы» и у меня полно. Так что в случае чего — обращайся. За недорого квалифицированно сниму сглаз, порчу и отрублю энергетический хвост. За дополнительную плату — почищу чакры.

— Обязательно. С ближайшей же получки.

— Ну-ну! Только учти: обращаться нужно при появлении первых же признаков-призраков, а не тогда, когда явственно станет слышен Бубен Верхнего Мира… Тьфу, зараза!.. Ладно, хорош! Скажи-ка мне лучше: у тебя в Красносельском суде есть кто?

— Найдем. А что?

— Попробуй-ка раздобыть архивное дело по прекращенному мошенничеству, в коем фигурировала гражданка Гусева Людмила Петровна.

— И чего ты рассчитываешь там узреть?

— Да я, собственно, ни на что особо не рассчитываю. Просто хочу поинтересоваться за моральный облик нашей ведуньи. Потому как чую, доведется нам снова встречаться. Здесь — к гадалке не ходи…

В общем, после посещения Петрухиным сеанса черной магии вычеркивать из списка подозреваемых гадалку партнеры не стали.

Так что — увы и ах! — но оборвать второй подряд за день лепесток с «цветка зла» не получилось…

* * *

На открытой летней террасе, ласточкиным гнездом прилепившейся к южной стороне монстроподобного стандартно-безликой «внешности» торгового комплекса, коих за последние годы в Питере расплодилось великое множество, нервно помешивала ложечкой горячий эспрессо эффектная Дама в возрасте… хм… ну, скажем так, Марии Магдалины. То бишь в районе или чуточку за тридцать.

То была не стопроцентно жгучая, но близко к тому брюнетка. Внешне привлекательная, но с какой-то неуловимо отталкивающей визуальной деталью в общей картине ее стороннего эстетического восприятия. Причина тому скрывалась не то в напряженном непроницаемом взгляде, возможно некогда живых, но сейчас безжизненных и усталых глаз. Не то — в дорогущем прямом черном платье, едва прикрывающем женские колени, в коем Дама смотрелась отнюдь не Коко Шанель, а скорее подавленной горем молодой вдовой…

…Устав от процесса бесконечного перемешивания кофейного напитка, Дама недовольно скосила глаза на часы и потянулась за мобильником, но как раз в этот момент заприметила пробирающуюся между столиками невысокую, худенькую девушку в линялой футболке-кенгурухе с надвинутым по самые брови капюшоном и длинными, не по погоде, рукавами. (Скрывающими, как выяснится позже, следы многочисленных инъекций.) Дама отложила телефон и, спохватившись, памятуя о возможных заведенческих видеокамерах, спрятала глаза за большими солнцезащитными очками. После чего, увеличивая дистанцию предстоящей беседы, брезгливо подтолкнула носком туфли свободный стул в направлении девушки, сердито протянув:

— Ждать себя заставляешь. Неужели нельзя не опаздывать?

— Извини. Так фигово сегодня, что еле-еле с постели поднялась, — повинилась девушка, присаживаясь и жадно посматривая на чашку кофе. — Можно глоточек?

— Перебьешься. С твоим диагнозом только из одноразовой пить.

Девушка, похоже, ничуть не обиделась. Она молча кивнула, словно бы соглашаясь, и с надеждой посмотрела на Даму:

— Ты… Ты деньги принесла?.. Худо мне. Совсем худо…

— Ничего, потерпишь. Вот дело сделаем, и тогда сходишь, полечишься.

С этими словами Дама достала из косметички крохотный прямоугольничек сим-карты и принялась вставлять его в свой телефон, взамен хранившегося там родного.

— Какое дело? Что?! Опять?! — запротестовала было девушка, однако тон ее тут же сменился на просительный: — Ты мне еще за прошлый раз не доплатила. Помнишь? И Клюву за работу должна.

— Ксюша, золотко мое! Вот не надо лепить из меня идиотку! Я тебе не доплатила, потому что в предыдущий раз тебе «край как нужны были бабки». И я выдала авансом… А за этого твоего Клюва я ва-аще молчу! За что я ему должна платить? За то, что этот твой киллер доморощенный обделался по полной? — На перекошенном лице Дамы обозначилась презрительная ухмылка. — Как он еще сам в себя умудрился не попасть?

— Да. Но ведь он…

— Вот только не надо «ля-ля»! И «бла-бла» тоже не нужно. Притом что, заметь, со стрельбой-то была не моя — ТВОЯ идея!

— Клюв, он… Он хороший… — продолжила слабо оправдываться Ксюша. — Просто… Просто у него нет опыта… В таких делах… А еще он до этого два дня пустой ходил… Ты же сама не дала ему раскумарить как следует. А так… Ему в то утро очень плохо было, понимаешь?

— А мне, блин, по-твоему, хорошо? — огрызнулась Дама, «отрицательное обаяние» которой именно сейчас, когда она дошла до крайней степени взвинченности и раздражения, сделалось еще более зримым.

Она закончила свои манипуляции с сим-картами и протянула телефон девушке:

— Короче, сейчас сделаешь звонок — получишь деньги.

— Я… я не буду! Там же… У нее теперь АОН!

— Дура! А то я не в курсе?! Ты же сама видела: я поставила другую симку, «одноразовую». По ней никто ничего узнать не сможет.

— Нет. Я не буду звонить. Сеструха сказала, что сегодня к ней приходил какой-то мужик… Расспрашивал про эту… про Татьяну… Похоже, он… он что-то подозревает.

— Что за мужик? — насторожилась Дама. — Откуда? Из полиции?

— Нет, не из полиции. Но все равно… Я боюсь…

— А коли боишься, так пшла отсюда, наркоманка гребаная! Я-то без тебя обойдусь, а вот ты без меня — поглядим… Ну что расселась? Я сказала — вали отсюда!

Окончательно потерявшая самообладание Ксюша продолжала сидеть, нелепо втянув голову в плечи и беззвучно шевеля потрескавшимися, синюшного цвета губами — то ли шептала проклятия, то ли молила о снисхождении.

— Ну?! Я кому сказала?!!

Девушка протянула руку к телефону:

— Я… позвоню… Что? Что нужно сказать?..

Дама удовлетворенно кивнула и положила перед Ксюшей тетрадный листок:

— Вот текст. И постарайся на этот раз — уверенно и без отсебятины. Если на то пошло, кто из нас учился на актрису? Ты или я?..

* * *

Оксана Гусева неторопливо, чуть заторможенно пробиралась через гранитные поля невских набережных, крепко сжимая в левой руке лямку своего линялого джинсового рюкзачка. Внутри, на самом дне, убранные в пудреницу, которой девушка не пользовалась последние лет эдак пять, лежало настоящее сокровище — два чека герыча, которые она несла Клюву.

Оксана шла по Английской набережной. Вот буквально только-только она оставила за спиной дом, в котором живет Лиса. Дом, во дворе которого Клюв накануне пытался пристрелить эту стерву и ее муженька.

Впрочем, Оксана об этом даже и не догадывалась. А если бы и узнала, едва ли стала испытывать угрызения совести.

Час назад она хорошенько раскумарила и сейчас была абсолютно спокойна. Как те два египетских сфинкса, что с каменными выражениями морд (или все-таки лиц?) наблюдали за ней с противоположной стороны Невы…

2 июня 2011 года, чт.

Не успел Купцов закрыть за Ириной дверь, напутствовав перед первым выпускным ЕГЭ традиционным «ни пухом ни пером», как у него оглашенно заблажил мобильник. Загруженный в качестве звонка проникновенный голос Станислава Пожлакова затянул «…а если я погибну, пусть красные отряды отплатят за меня». И это означало, что жаждой общения с утра пораньше воспылал инспектор Петрухин…

— …Здравия желаю, товарищ капитан! Никак соскучились?

— Ага, всю ночь снился, проклятый… Ты дома или уже выдвинулся в контору?

— А разве по моему голодному голосу непонятно, что я только собираюсь приступить к утренней трапезе?

— Счастливчик! Ладно, тогда давай расправляйся со своей трапезой и минут через пятнадцать спускайся. Я тебя подберу.

— Что-то случилось?

— Случилось. Нас с тобой вызывает начальник.

— В смысле Брюнет?

— Нет, Лёня, в смысле наш с тобой непосредственный начальник — Иван Иваныч Комаров.

— Фига се! — малость опешил Купцов. — И что же хочет от рядовых инспекторов цельный полковник Комаров?..

— Сказал, что хочет познакомиться. Выражал удивление, почему это мы больше двух недель в штате, а до сих пор не сочли возможным представиться. Субординацию нарушаем.

— Слушай, Димон… а с чего это он взял, что мы ему подчиняемся? Кто он вообще такой?

— Мне он представился замом Брюнета по режиму.

— А! Типа первый отдел?.. Все равно не врубаюсь: чего это он?

— Чего-чего? Трезвый, видимо… Брюнет же говорил, что у него позывы к работе появляются только в трезвом виде.

— Вот ведь блин немазаный! — досадливо крякнул Леонид. — Думал, хоть здесь-то никаких проверяющих не будет. Так ведь нет! Нашелся очередной на мою голову… Слушай, а может, послать его?

— Неинтеллигентно, господин инспектор. Лучше уж — напоить.

— А напоить, значится, интеллигентно?

— Нет, но зато гуманно… Ладно, кончай анализировать! Раз такое дело — съездим, познакомимся с товарищем Комаровым. В конце концов: днем раньше, днем позже — это все равно должно было случиться…

* * *

Непрофильный актив Брюнета располагался на правом берегу Невы в районе станции метро «Улица Дыбенко» и носил неоригинальное название «Магистральный». Посмеиваясь над такой вот куценькой креативностью, не так давно Петрухин настоятельно рекомендовал Брюнету провести ребрендинг и переименовать торговую лавочку, окрестив ее «ВИКТОРиЯ». Учитывая, что универсам в равных долях принадлежал Виктору Альбертовичу и его супруге, логика в подобном названии, безусловно, присутствовала. К слову, супругам Голубковым принадлежал не только магазин, но и торговая зона рядом с ним…

…Петрухин загнал «фольксваген» на стоянку. И едва они с Купцовым направились знакомиться с объектом, как сразу нарвались на бригаду лохотронщиков. Было еще довольно рано, бригада только настраивалась на работу, но пара приличного вида молодых людей уже работала на «задарке». Они стояли с обеих сторон от входа в универсам и дружно вещали:

— Рекламная акция, господа! Рекламная акция. Только сегодня вы можете получить дисконтную карту, дающую право на десятипроцентную скидку… Рекламная акция!

Господа покамест проявляли очень мало интереса, а потому «задарочные» работали вяло, без огонька. Один из них, не разобравшись, сунул карточку Петрухину.

— Да что же это творится?! — оторопел Дмитрий.

— Рекламная акция! Только сегодня вы можете получить дисконт…

— Слышь, ты, урод! — прошипел Петрухин, схвативши «задарочного» за локоть. — А ну быстро слились отсюда! И бригадиру скажи, что больше здесь катки не будет. Все! Отошла лафа. Станок сняли и сами слились быстро. Понял?

«Задарочный» захлопал ресницами, длинными как у фотомодели, хотел что-то сказать, но Петрухин ловко развернул его и подтолкнул прочь…

…Партнеры вошли в универсам. В мир изобилия, прохлады, негромкой музыки, вежливых кассирш, заграничных этикеток и заоблачных цен. Какое-то время они побродили по залу — «ос-» и «прис-» матриваясь, после чего справились у обслуги о местонахождении кабинета господина Комарова. Барышня с беджиком «Вероника» показала, и Петрухин с Купцовым направились в дальний конец коридора, и здесь, на финальной двадцатиметровке, их целеустремленно обогнали двое мужчин.

— Интересное кино, — пробормотал Петрухин, когда эти двое вошли в кабинет Комарова.

— Что?

— Да это же те самые лохотронщики. «Задарочный», которого я шуганул, а второй, наверно, бригадир. Интересно, какого рода отношения у них с Иван Иванычем?

— Дружеские, — с иронией предложил Леонид.

— Да нет. Скорее уж — деловые.

Петрухин подошел к двери с табличкой «Комаров Иван Иванович. Заместитель директора», приложился ухом к филенке.

За дверью звучали голоса:

— …Как? — раскатился басом один из них. — Кто такие?

— Хрен его знает, Иван Иваныч, — быстро ответил другой. — Я сам их не видел. Вот — на мальчонку моего наехали. Расскажи Иван Иванычу, что там получилось, Мишаня.

Третий голос, в котором Петрухин узнал «задарочного», обиженно заговорил:

— Ну наехали в натуре, Ван Ваныч… Катки, говорят, не будет здесь больше, снимайте свой станок.

— Менты? — явно напрягся Иван Иванович.

— Да вроде бы нет, — неуверенно ответил «задарочный», и Петрухин возмущенно покачал головой: что за народ пошел? Мента опознать не могут.

Купцов заинтересованно подошел к приятелю, встал рядом и тоже приложил ухо к филенке. Начальственный голос за дверью произнес:

— Ну ладно… идите. Работайте. Это моя территория, и своевольничать тут я никому, бля, не позволю. А к вечеру чтобы…

— Мы порядок знаем, Иван Иваныч. Ты, Мишаня иди, работай, а я через пять минут подойду…

Петрухин отпрянул от двери и, подмигнув Купцову, взялся за дверную ручку. Одновременно с противоположной стороны за ручку взялся Мишаня, и в результате оба столкнулись на пороге кабинета. Мишаня, увидевши Петрухина, приоткрыл рот, а Дмитрий, изобразив короткое изумление, мощной грудью решительно втолкнул «обиженного мальчонку» в кабинет.

— В чем дело? — недовольно спросил плотный мужчина с багровым лицом сильно пьющего человека. Он сидел в кресле за столом, строго глядел на вошедших, а напротив него стоял крепкий мужик лет двадцати пяти — бригадир.

Делая вид, что изумлен, Петрухин бросил за спину, адресуя Купцову, восторженное:

— Во-от! Я же говорил! Не даст Иван Иваныч своевольничать тут никому… это его территория. Видишь, Леня, уже задержал бригаду! Уже профилактирует красавцев.

— В чем дело? — повторил Иван Иванович, вставая. Вид он имел строгий, внушительный — настоящий полковник! Вот только узел галстука съехал на сторону… да морда красная… да взгляд неуверенный. — В чем дело? Вы кто такие?

Спросил, а сам уже практически догадался: в чем дело и кто ввалился к нему в кабинет. «Задарочный» попытался выскользнуть, но Петрухин его поймал, крутанул, припечатал лбом к шкафу. Не сильно, но шишка будет…

— Здравия жла, товарищ полковник! — развязно ответил Петрухин, обозначая одновременно «отдание чести». Делал он это левой рукой и, разумеется, к «пустой голове», сопровождая «отдачу» глуповатой улыбкой. — Разрешите доложить? Инспектора Петрухин и Купцов прибыли для представления!

Экс-полковник Комаров расцвел, обнажил в улыбке крупные прокуренные зубы:

— Здравствуйте! Здравствуйте, товарищи офицеры. Жду. Давно вас жду.

Выбравшись из-за стола, он долго тряс руку каждому, заглядывал в глаза. Был Иван Иванович не особо умен, но хитер, имел крепкую ментовскую закваску… А как бы иначе до полковника дорос?

— Ну наконец-то! А то ведь один воюю.

— Но все-таки успешно воюете. — Купцов кивнул на лохотронщиков.

— А… эти-то? — Экс-полковник обратил свой суровый взгляд туда, где с растерянным видом переминался с ноги на ногу бригадир, а ушибленный Мишаня продолжал тереть ладонью лоб. Безусловно, Комаров отлично понимал всю двусмысленность ситуации и догадывался, что товарищи офицеры давно все просекли. — Эти-то? Залетные какие-то. А ну брысь отсюда, шпанята!

«Шпанята» всё поняли и направились к двери. Но у дверей, к их вящему огорчению, стоял Петрухин.

— Прошу прощения, товарищ полковник, — продолжая играть в придурковатость, сказал он. — А чего мы их отпускать будем?

— А что же мы с ними можем сделать?

— А очень просто: вывезти за город и отмудохать дубинками.

— Э-э… это же незаконно, Дмитрий Борисыч, — услужливо ввернул Леонид.

— Да ну, херня какая, Иван Иваныч, — совершенно по-светски отмахнулся Петрухин. — Они ведь жаловаться все равно не пойдут.

С этими словами Дмитрий изящным жестом быстро соединил оторопевших лохотронщиков наручниками и увел, бросив на ходу:

— Я сейчас, братцы, скоренько…

— Кхе… Решительный, однако, у вас товарищ, — промямлил оторопевший Комаров.

— Дмитрий Борисыч?.. Да, решительный.

— А не он ли в начале марта своего напарника застрелил?

— Не застрелил, а ранил. Во время задержания вора-рецидивиста… Вы же понимаете, товарищ полковник?

— Да-да, конечно, понимаю, — поспешно согласился Комаров. Врал он — ничего он не понимал в задержаниях, потому что всю жизнь просидел в кабинете. — Рецидивист, задержание… ПОНИМАЮ.

— А этих уродов он обязательно отмудохает по полной схеме. Можете не беспокоиться, Иван Иваныч. Больше они здесь никогда не появятся.

На самом дело именно это Ивана Ивановича как раз сейчас больше всего и беспокоило, потому что с лохотрона на «приграничной территории» он получал денежку. Небольшую, но стабильную. В принципе, лохотронные деньги погоды в бюджете Комарова не делали. Ну да жаден был Иваныч… ох и жаден!

— Может, кхе… — начал он осторожное сканирование, — не стоит такими методами действовать? Может, я профилактическую беседу с ребятами проведу? Э-э… в воспитательных целях.

— Да я-то не против, — великодушно согласился Леонид. — Но Дмитрий Борисыч уже настроился на экзекуцию… в воспитательных целях. Так что…

В этот момент в кабинет возвратился Петрухин. Довольный, сияющий.

— Я их покуда запер в грузовом отсеке «фолькса», — с порога доложился он. — Кстати, Леонид, ты мою дубинку не брал?

— Нет. У меня своя.

— Ч-черт! А куды ж тогда моя подевалась?.. Впрочем, неважно. У меня до кучи бейсбольная бита имеется — ею даже сподручнее работать. Кости дробит — любо-дорого!

Полковник Комаров в очередной раз надсадно «кхекнул» и перевел разговор в другую плоскость:

— Ну вы орлы, ребята! Наслышан, наслышан, как вы убийство в офисе подняли. Орлы! Показали класс, профессионализм.

— Пустое, — сказал Купцов. — Повезло, и все тут.

— Не скажите, Леонид Николаич. Весь город говорит о вашем раскрытии. Кто понимает, тот отдает должное мастерству. Буду счастлив с вами работать… Но для начала хотел бы получить от вас план мероприятий на текущий год.

— Че-е-его? — В голос потрясенно переспросили партнеры. — Какой еще план?..

* * *

В то же самое время Брюнет сидел в своем шикарном директорском кресле, прижимая к директорскому уху трубку директорского же телефона, и пытался вставить хотя бы слово в ответ на истеричные завывания Лисы. Которая позвонила ему в самый разгар очень важного совещания, вынудив временно свернуть оное путем бесцеремонного выпроваживания собравшихся здесь весьма уважаемых людей в тесную приемную.

— …Виктор! Где мне взять бронежилет? Мне срочно нужен маленький бронежилет!!! — блажила Татьяна.

— Э-э-э-э… я тебя правильно услышал? Маленький броне…

— Да!!! Что тут непонятного? Мне нужен маленький бронежилет для сына. Ты… ты поможешь мне его достать?

— Ну… я постараюсь узнать, — неуверенно ответил Брюнет. — Если такие вообще существуют… Конечно… А как сама? Что Николай?

— Она снова вчера позвонила!

— Кто? Любовница?

— Да! Позвонила совершенно с другого номера! Я… я не могу больше! Мне… мне страшно, Витя!

— Успокойся, Лисичка. Я попрошу, чтобы парни прямо сейчас к тебе подскочили. И ты им все подробно расскажешь.

— Да что они могут, эти твои парни?! Они такие же тупоголовые, как те полицейские, которые приходили в больницу к Коле. Знаешь, что они ему сказали?

— И что же?

— Что это я… Что это я сама всё подстроила!

Всё, плотину на том конце провода прорвало!

Татьяна зарыдала так громко, что Брюнет, не выдержав, отвел руку с телефоном на максимальное расстояние от занывшего уха…

…Немая сцена. Плачут все…

Включая секретаршу Аллочку, вынужденную сейчас звероподобно готовить кофе на всю ораву выставленных боссом за дверь ВИП-посетителей…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

— К сожалению, не готов еще план, Иван Иваныч, — развел руками Петрухин. Первым оправившийся от шока, вызванного идиотским лобовым вопросом товарища экс-полковника. — Мы ведь с коллегой… э-э-э-э… только-только приступили к работе.

— Ага… ну конечно. Дубинками легче махать, чем СИСТЕМНО к делу подойти, — спокойно, начальственно заметил Комаров.

— Ну кое-что мы все-таки сделали, Иван Иваныч.

— Любопытно. И что же… кхе… конкретно?

— Да вот, например, провели проверку личного состава на возможное наличие былых судимостей.

— Ну я эту проверку давно провел.

— Вот так?

— Вот так. Это же, голубчик, азы оперативной работы, — снисходительно разжевал Комаров.

— Понятно. Но мы с Дмитрием Борисычем обратили внимание, что среди персонала довольно много людей с судимостями, — уточнил Купцов.

— А кто? Водители да грузчики. Так с них какой спрос?

— Согласен. Ящики таскать можно и с судимостью.

— Ну вот видите, — очень быстро обрел прежнюю уверенность и вальяжность экс-полковник. — Шофера да грузчики… а среди среднего и старшего звена судимых, товарищи офицеры, нет. Так что вы впустую время потратили. И все потому, что вовремя не представились мне… Дисциплинка!

— Да-да. Вы правы, Иван Иваныч… А Фельцман? — почти равнодушно спросил Леонид, но экс-полковник сразу понял: вот он, капкан-то.

— Фельцман?.. — как бы удивленно, как бы припоминая, переспросил Комаров.

— Он самый. Как же вы Фельцмана-то упустили?

— А что Фельцман? Он всего лишь компьютерщик. Технический, так сказать, персонал.

— Оно-то так, да не совсем. Фельцман чуть ли не единственный имеет неограниченный доступ к серверу, а следовательно — ко всем файлам сотрудников. Фактически он знает больше, чем любой другой сотрудник фирмы.

— Кхе… Ну и какой же вывод вы, господин Купцов, из этого делаете?

— Сначала, Иван Иваныч, я подумал, что это ошибка. Небрежность, если угодно. А потом…

— Что?

— Потом я узнал, что Фельцман — гражданский муж вашей племянницы. По нашим временам, с его вольными нравами, получается фактически прямой ваш родственник.

«Вон он, капкан-то! — с тоской подумал Комаров. — Подставили, подставили с этим еврейским бойфрендом. И ведь как знал, что нельзя устраивать Изю! Как в воду смотрел. Ай, капкан!» О том, что, помимо прочего, он поставил Фельцману задачу регулярно мониторить электронную корреспонденцию топ-менеджмента фирмы на предмет возможного бизнес-компромата и прочих внеслужебных пикантностей (так, на «авось-пригодится» на всякий случай!), Иван Иванович сейчас старался даже не думать.

— Изя Фельцман, — словно бы с сомнением переспросил Комаров, — мой родственник?

Леонид молча положил на стол лист бумаги.

Иван Иванович бумагу взял, надел очки. Прочитал быстро, швырнул лист обратно:

— Ловкие вы ребята. В фирме без году неделя, а уже сожрать хотите?.. Копаете под меня, подсиживаете?

— Ни в коей мере.

— А это в таком разе что? — Иван Иванович сердито кивнул на бумагу. — Явный подкоп под меня.

— Мы, Иван Иваныч, вовсе не хотим занять ваше место. Оно нам не нужно, — четко, с расстановочкой произнес Петрухин. Экс-полковник внимал ему, тревожно оттопырив нижнюю губу. — Мы всего лишь хотим, чтобы вы нам не мешали.

— Меня на эту работу пригласил лично Брю… Виктор Альбертович, — с достоинством парировал Комаров.

— Мы знаем, полковник, что тебя пригласил Брюнет, — согласился Дмитрий. — Потому и говорим с тобой уважительно. Иначе ты бы уже сейчас собрал манатки и покинул этот кабинет.

— А ты уверен? — с вызовом поинтересовался Иван Иванович.

— Нет, не уверен. Не могу исключить, что Брюнета более устроит компромисс, и он решит не замечать твоих, полковник, шалостей.

— Это каких же шалостей?

— Истории с Фельцманом — раз. Лохотронщиков — два.

— Лохотронщиков я пресек и выставил с объекта.

— С лохотронщиков ты, Иван Иваныч, получал долю.

— Это, господин Петрухин, еще доказать надо.

— Не надо… Иваныч… не надо. Мне Брюнет поверит на слово. А если и этого будет мало, мы с Леонидом Николаевичем проведем глубокую проверку твоей так называемой работы и, как ты сам понимаешь, что-нибудь обязательно найдем… И тогда — извини.

Комаров сердито скомкал лист бумаги, который подал ему Леонид.

— Зачем вы ко мне явились?

— Помилуйте! — удивился Купцов. — Вы сами нас вызвали.

Бумажный комок пролетел через кабинет и упал в корзину для мусора.

— Чего вы хотите?

— Не мешайте работать, Иван Иваныч! — жестко сказал Петрухин. — Пейте водку, получайте зарплату, но не лезьте в наши дела.

— Я… обдумаю… ваше… предложение, — медленно выговорил экс-полковник. И добавил механически, по старой гувэдэшной привычке: — Ответ вам сообщат…

В конечном итоге из кабинета «командующего универсамом» партнеры вышли спустя час. Иван Иванович за это время сделался еще более багровым, узел его галстука окончательно съехал на сторону. В общем, под занавес псевдодружеских дебатов выглядел экс-полковник довольно жалко. Нет, конечно, он пытался держать марку, вот только получалось у него это… хм… не особо.

— Я думаю, — произнес Комаров на прощание, — мы сработаемся.

— Определенно, — убежденно ответил Петрухин. — Найдем консенсус…

…Как только неприятные визитеры удалились, Иван Иваныч закрылся в кабинете и вытащил из тумбы под телевизором бутылку «Финляндии». Налил водку в стакан. Много налил… Выпил. Закашлялся, заперхал, налился краской до цвета огнетушителя. Но — старый боец! — справился, удержал чухляндию в себе. Не посрамил звание ветерана МВД.

Потом, когда водка прижилась, Комаров закусил бутербродом с «салямкой» и закурил. Цвет его лица постепенно возвращался к норме, то есть к алкогольно-бурому цвету.

— Ну и что? — сказал экс-полковник сам себе. — Ну, уроды… Но, в общем-то, ничего особенного. Четко дали понять: ты в наши дела не лезь, а мы не лезем в твои… Так на кой хрен мне ихнии дела?..

* * *

Партнеры вышли из универсама и, не в силах более сдерживаться и носить в себе «животное», расхохотались в голос, вспоминая драматургию общения с Иваном Ивановичем.

— «Думаю, мы сработаемся, Леонид Николаевич!» — довольно точно копируя интонацию экс-полковника, ржал Петрухин.

— Ох, не знаю пока, Дмитрий Борисыч! — давясь от смеха, вторил ему Купцов. — Но ответ вам всенепременно сообщат.

Так, с шуточками-прибауточками, они добрели до припаркованного на нейтральной полосе «фердинанда», из грузового отсека которого доносилось отчетливое методичное постукивание. Так подводники в загерметизированном отсеке лодки подают спасателям сигналы «SOS».

— Едрен батон! — хлопнул себя по лбу Петрухин. — Я ж про лохотронщиков совсем забыл! — В следующую секунду у него в кармане подал голос мобильный. Дмитрий посмотрел на высветившийся номер и, вздохнув, констатировал: — Брюнет. Еще один начальник по наши души. — Он протянул партнеру маленький ключик. — Лёньк, пока я с боссом общаюсь, освободи красавцев…

Купцов открыл боковую дверь грузового отсека, и на него словно бы дыхнуло печкой — железная коробка без окон за это время раскалилась на солнце капитально, так что скованные наручниками бригадир и «задарочный» сидели мокрые, как в сауне. При этом у «задарочного» на лбу налилась отменная шишка.

— Рекламная акция, — весело сказал Леонид. — Дисконтные карты, дающие право на скидку… Вылезай, уроды!

Лохотронщики понуро выбрались из «фолькса», Купцов их расцепил.

— Если я еще раз встречу здесь вашу бригаду — пеняйте на себя. И крыше своей передайте… кто крышует?

Оба «пленных» молчали. Леонид вздохнул и сунул в нагрудной карманчик бригадиру свою «магистральную» визитку:

— Здесь мой телефон. Ежели ваша крыша чего-то не поймет — пусть звонят.

(Забегая несколько вперед, откроем, пусть и невеликую, но тайну — никто ему, разумеется, не позвонил.)

Лохотронщики поспешно ретировались, а к Купцову подошел закончивший переговоры с боссом Дмитрий.

— Выдвигаемся в адрес Лисы, — скомандовал он. — По словам Брюнета, с нервишками у бабы совсем худо. Кстати, вчера, оказывается, снова звонила Любовница. Причем уже с другого номера.

— И почему мы об этом узнаем только теперь?

— Я ж тебе говорю — Лиса совсем худая стала. Хотя… в чем-то где-то я ее понимаю: от таких историй поневоле отощаешь…

* * *

Час спустя партнеры сидели в просторной кухне с большим и высоким арочным окном, с видом на Неву, на Васильевский. Ветер с залива гнал вверх по реке бесконечное стадо белых барашков. Иногда сквозь плотную облачность пробивалось солнце, падало на воду, на гранит набережных, на мост Лейтенанта Шмидта и здание Академии художеств. Барашки в солнечном луче вспыхивали белым и наводили на идиотскую мысль о рекламе стирального порошка. Потом очередное облако закрывало солнце, и пейзаж мгновенно тускнел, теряя свою яркость, но сохраняя выразительность.

Лиса была напугана, но в ней, как и во всякой женщине, продолжало жить желание нравиться — так что сейчас хозяйка была в ненавязчивом макияже и уже взяла себя в руки, держалась достойно…

— …Татьяна Андреевна, — как всегда, первым в подобных ситуациях завел разговор, как всегда, деликатный Купцов, — мы понимаем, что вы оказались нынче в непростой ситуации. Мы понимаем, что наши, так сказать, визиты не доставляют вам никакого удовольствия. Что наши расспросы занудны и однообразны. Ежели все это вам в тягость, мы, разумеется, можем…

— Извините, — перебила его Татьяна. — Извините меня, я была неправа, резка излишне… Это от нервов. Примите, пожалуйста, мои извинения. Мне нужна ваша помощь, господа.

— Принимаются, — подтвердил Петрухин просто и естественно.

В ответ Лиса вымученно улыбнулась:

— Представляете, полицейские сказали Коле, что это я хотела его убить. А дырки в своем плаще прострелила заранее. Для алиби.

— И даже грозу заранее заказали? — усмехнулся Купцов.

Татьяна посмотрела на него непонимающе.

— Он хочет сказать, что в плаще вы были лишь потому, что на улице хлестал ливень. А следовательно, вы загодя знали об этом, — пояснил Петрухин. — М-да, специалисты, язви их в рынду… Ладно, шут-то с ними. Скажите-ка нам лучше, Таня, неужели после того, что произошло, вы по-прежнему считаете, что у вас нет врагов?

— Конечно, после того, что произошло позавчера, я вполне допускаю, что… Но я их не вижу. Ни про кого из своих родных или близких я не могу сказать: вот, это мой враг. Не могу — и все тут!

— А этого от вас и не требуется, — возразил Купцов. — Просто расскажите нам о своих взаимоотношениях с тем кругом людей, с которыми вы общаетесь наиболее часто. Их ведь не так и много?

Лиса вытащила сигарету, Петрухин тут же щелкнул зажигалкой. Сигаретный дым поплыл по кухне, медленно и величаво дрейфуя к раструбу вытяжки над плитой.

— Ближний круг довольно узок и ограничивается семьей и несколькими знакомыми… У вас ведь, скорее всего, так же?

— Примерно, — подтвердил Дмитрий.

— Настоящих подруг, — продолжала Лиса, — у меня мало. Можно сказать: их нет совсем. Зато вот всяких приятельниц-стервочек — полно. Как котят в нужнике, всех не перетопишь… Вообще, профессия агента по недвижимости — она очень специфическая. Разумеется, в ее основе лежит пресловутое «купи-продай». Но торгуем-то мы не пивом и не шмотками — недвижимостью, жильем. Почувствуйте разницу, господа… э-э-э-э… менты…

— Лично нас больше устраивает обращение «господа сыщики». Или «господа инспектора». Можно просто «товарищи».

Татьяна усмехнулась, затушила только что прикуренную сигарету.

— Почувствуйте-таки разницу. Товарищи. Хороший агент не просто продает или покупает квартиру или комнату. Он вникает в ОБСТОЯТЕЛЬСТВА своих клиентов… Если, разумеется, он хороший агент… А я, господа, хороший агент. Я вникаю в ОБСТОЯТЕЛЬСТВА своих клиентов. И довольно часто случается так, что вольно или невольно, но знакомство вырастает из тех рамок, которые как бы предусмотрены схемой отношений «агент — клиент». Нет, я ничего не говорю о дружбе. Но приятельство — возникает… Вы улавливаете?

— Да, конечно, — подтвердил Дмитрий. — Нам с коллегой тоже частенько приходится вникать в ОБСТОЯТЕЛЬСТВА клиентов… Так что мы улавливаем.

— Я понимаю. И вам, и нам приходится работать и с людьми, и с блядьми. Не всегда это «общение» доставляет массу светлых и радостных чюйств, но… Словом, если и стоит искать врагов моих или Николая, то не в ближнем кругу, а среди клиентов-приятелей. Списочек их я могу быстренько набросать. Только боюсь, что он будет не очень маленький, господа. Простите… — Татьяна слабо улыбнулась, — …товарищи.

— Списочек, конечно, нужен, — согласился Купцов. — Что называется — премного обяжете.

— Вот только в первую очередь нам желателен список ближнего круга, — уточнил Петрухин. — И только во вторую — ваших клиентов. Пошукаем и там. Потому как лично я верю, что вы — отличный агент. НО! Работа с людьми, как справедливо было вами замечено, имеет специфику. Почти всегда находятся недовольные: те, кому кажется, что их в чем-то ущемили, как-то обошли. Вот и постарайтесь вспомнить подобных — это сейчас очень важно.

Лиса снова вытащила из пачки сигарету, и Дмитрий, невольно покосившись на пепельницу, в которой лежала предыдущая, не выкуренная и на треть, щелкнул зажигалкой.

— Только имейте в виду! — менторски сказала Татьяна. — Нам в агентстве тоже кажется очень важным сохранять нормальные отношения с клиентами. Мы смотрим в будущее, мы заботимся о своей репутации и стараемся избегать конфликтов.

— Удается?

— Конечно.

— Ну тогда вам остается только позавидовать, — вздохнул Петрухин.

* * *

— Слушай, а что, если у Лисы имелся не один, а сразу два «врага»? — вслух задумался Дмитрий сразу после того, как они покинули не шибко гостеприимный дом на Английской набережной. — Один доводил угрозами по телефону, а второй, действуя независимо и руководствуясь какими-то иными причинами, заслал к супругам киллера?

Купцов страдальчески закатил глаза:

— Друг мой! Выдвинув подобную версию, ты окончательно взорвал мне мозг.

— Да, инспектор. У меня, в отличие от вас, очень много креативных идей. И все они — одна другой краше. И вообще, я не понимаю: с чего вдруг такая болезненная реакция?

— А с того, что я не Цезарь, чтобы держать в голове (уже не говорю за работать) все твои креативные идеи. А посему, пока в моей черепной коробке осядут обломки и уляжется пыль, я, пожалуй, прокачусь в архив Красносельского суда. Где, в кабинетной тиши, полистаю дело госпожи Гусевой. Которая Александра. Я вчера созвонился-договорился — мне должны были его найти и отложить.

— Зашибись! — сварливо отреагировал на это заявление Петрухин. — А я, значится, должен в одиночку отрабатывать список из нескольких десятков человек, который нам надиктовала Лиса?

— Между прочим, с делом гадалки — то было твое распоряжение… Ладно, так уж и быть: опосля архива, если успею, вернусь в контору и скоротаю с тобой аналитический вечерок.

— А вот хренушки! Сегодня мой рабочий день завершится строго по графику офисного планктона — в 18:00.

— Понятно. По скольку скидываемся?

— На чужой каравай — рта не разевай! У меня… хм… приватное свидание… С дамой.

— О как?! — Купцов ехидно прищурился. — Думается мне, что я даже знаю, как ее зовут. Часом не Аллочка ли?

— С чего вдруг такие выводы? — заметно смутился Дмитрий.

Партнер принялся демонстративно загибать пальцы:

— Последнюю неделю ты стал гораздо реже курить в кабинете, облюбовав курилку директорского крыла. Это раз. Не далее как вчера Брюнет при мне отчитывал секретаршу за то, что она сделалась до невозможности рассеянной и стала допускать опечатки в документах. Чего ранее за ней категорически не наблюдалось. Это два… Исходя из этого я умозаключаю…

— Ты бы лучше умозаключил, кто в нашу Лису палил, умник! — сердито перебил приятеля Петрухин. — Все, некогда мне тут с тобой лясы точить, поехал я…

— Э-э… А я? Ты меня хотя бы до метро докинь! — запротестовал Купцов.

И тут же был награжден мстительным:

— Пешочком дойдешь: тут всего-то километра полтора. Так чего я буду кругаля закладывать, казенный бензин жечь? Всё, покедова. До завтра.

Петрухин отщелкнул сигарету, загрузился в «фольксваген» и нарочито громко хлопнул дверцей.

— Самодур! — насмешливо напутствовал его вдогонку Купцов. — А еще — тиран и деспот. Смотри, накрутит тебе Брюнет хвоста за покушение на движимое директорское имущество! — Леонид секундно задумался и уже сам для себя, вздохнув, констатировал: — Хотя «движется» эта Аллочка и в самом деле — очень даже!..

Микроавтобус вырулил на набережную, и оставленный за язык свой безлошадным Купцов пешкодралом потащился в сторону Невского.

* * *

Белая ночь — не лучший фон для интимного свидания.

По крайней мере — для первого.

По этой причине шторы в комнате Петрухина, одновременно совмещающей функции гостиной, кабинета и спальни, были загодя и весьма предусмотрительно задернуты. Теперь здесь царил умиротворяющий полумрак, а из динамиков новехонького, купленного на премиальные, полученные за дело Саши Матвеева, баксы музыкального центра приглушенно хрипел Марк Нопфлер:

…I wonder where you are tonight

You're probably on the rampage somewhere

You have been known to take delight…[5]

Петрухин вернулся с кухни с «добавочной» бутылкой красного сухого и с удовлетворением обнаружил, что за время его недолгого отсутствия Аллочка поменяла диспозицию и сейчас сидела забравшись с ногами на диван, томно облокотившись на пыльную спинку оного. Ноги секретарши при этом оголились почти критически, однако она даже не пыталась их прикрыть. И то был во всех отношениях добрый знак.

Дмитрий делово обновил бокалы, поворотился к Аллочке и, уткнувшись в девичий влюбленно-пьяненький, с поволокой взгляд, не удержавшись… хмыкнул. Некстати припомнив старую, с «бородой», одесскую притчу-байку: «Дядьку, мне больше не наливайте, бо я вже така, як вам треба!»

— Что ты, милый? — проворковала… хм… сослуживица.

— Ничего-ничего. Это я так… Любуюсь, — натянул на лицо романтическое выражение Дмитрий и, возвратив бокалы на исходную, притянул Аллочку к себе. Та покорно положила голову на мужественное мужеское плечо и, касаясь губами петрухинского уха, принялась доверительно щебетать о том, как ей сейчас хорошо и уютно. Прерывистое дыхание ее пахло сложной смесью вина, кофе и дамских сигарет. Пресекая пустопорожние разговоры (соловья баснями не кормят!), Петрухин взялся деловито целовать податливые Аллочкины губы, одновременно поглаживая легкими движениями правой руки внутреннюю поверхность наливных, аки яблочки, бедер. Коллега по работе тяжело задышала и…

…и в этот момент в кармане петрухинских джинсов заголосил мобильник.

Внутренне чертыхнувшись, Дмитрий с немалым сожалением перенастроил моторику конечностей на поиск разрывающегося мобильного чудовища с последующим раздраженным зашвыриванием оного в дальний угол комнаты. Где оно (чудовище), поскулив еще немного, заткнулось.

Петрухин продолжил настойчивое обследование женских бедер и очень быстро в этом деле преуспел — Аллочка наконец согнула ноги в коленях, слегка развела их в стороны и…

…и в этот момент в прихожей зашелся в перезвоне телефон стационарный.

Чертыхнувшись на этот раз уже «внешне», Дмитрий рывком высвободился из женских объятий и, изобразив виновато-звериную улыбку, подорвался в прихожую.

— Слушаю! — рыкнул он в трубку с почти «ноплефоровской», по причине сухости рта, хрипотцой. — НУ?! Кому там не спится в ночь глухую?!

— Вы не один, инспектор, чую? — раздалось в ответ насмешливое купцовское.

— Твою дивизию! Купчина, какого хрена?

— По делу, товарищ инспектор, исключительно по делу.

— Дела у прокурора! А лично у меня предусмотренное Конституцией законное право на отдых и сон!

— Ну извини. Просто я подумал, что тебе это будет интересно.

— Интересно что?

— По результатам архивных раскопок в Красносельском районном суде удалось выяснить, что у гадалки Александры имеется младшая сестра Оксана. Причем с пятилетним, как минимум, трудовым наркоманским стажем.

— Прелестно! По-твоему, оглашение этой душещипательной новости не могло подождать до утра? — раздраженно поинтересовался Петрухин.

— Конкретно эта новость — согласен, могла, — миролюбиво сказал Купцов. — Но вообще-то я звоню тебе, чтобы сказать, что Денис Иваныч Свириденко благосклонно изрёк: «пусть будет уголовник». Засим завтра мы с тобой встречаемся с ним в половине девятого утра, в кофейне «Чародейка», что на Суворовском.

— Во сколько?! А еще раньше ты не мог стрелку забить?! Жаворонок хренов!

— Ну извини. Денис с суточного дежурства подойдет. Не могу же я заставлять человека ждать, пока господин Петрухин соизволит выспаться?.. Тем более… — Купцов добавил в голос невинного бархатца: — Тем более что Аллочке все равно к девяти на работу.

— Да пошел ты! — Дмитрий в сердцах жахнул трубкой о телефонный аппарат и сердито возвратился в альковную.

— Что-то случилось? — участливо поинтересовалась Аллочка.

— Да ерунда. Купцову, блин, не спится, — отмахнулся Петрухин, возвращаясь на исходную и снова притягивая сослуживицу к себе. — Так на чем мы с тобой остановились?..

…Well maybe it's all for the best

But I wish I'd never been lassooed…[6] —

продолжал надсадно хрипеть Нопфлер…

3 июня 2011 года, пт.

На следующий день, в неприлично ранние «без четверти девять», инспектора «Магистрали» имели удовольствие находиться в кафе «Чародейка», что географически располагалось в каких-то двухстах метрах от центрального входа в новое здание питерского полицейского Главка. Удовольствие заключалось в ознакомлении с результатами аналитической работы старшего оперуполномоченного УСТМ Свириденко, задачею которому ставилось установление личности абонента, звонившего на телефон Лисы вечером 29 мая. Отдежуривший сутки опер заслуженно потягивал утреннее пиво, а вот инспектора, рабочий день которых еще только начинался, вынужденно прихлебывали напиток, гордо обозначенный в меню как «американо». Хотя на самом деле собственно «американского» в нем была разве что температура. В смысле — кофе был паршивый, но горячий…

— …Дружище, и все-таки объясни мне, человеку, страдающему техническим кретинизмом, что означает эта твоя фраза «мобильный абонент неинформативен»? Ведь кто-то же этот номер на себя регистрировал? — попросил Петрухин.

После бурно проведенной ночи был он сейчас смурной и изрядно сонный.

— Объясняю, — снисходительно откликнулся Свириденко на исключительно дилетантский, по его авторитетному мнению, вопрос. — В наши дни, гуляя по городу, нельзя и ста метров пройти, чтобы не наткнуться на лоток, торгующий сим-картами. Как правило, на этой теме подвизаются студенты. Они получают копеечку от каждой проданной симки, а потому их задача — гнать объем. Соответственно, если у потенциального покупателя нет при себе паспорта, либо по каким-то причинам он не хочет светить свои данные у мобильного оператора, продавцы охотно оформляют номер на себя или на своих друзей… Так вот, номер так называемой Любовницы — он из таких.

— Насколько я понимаю, это не вполне законно? — уточнил Купцов.

— «Не вполне» — это еще мягко сказано.

— И что теперь? Совсем-совсем ничего нельзя вытащить?

На лице Петрухина читалось явное разочарование. Сейчас он сожалел не столько о потраченных впустую баксах, уплаченных Денису Ивановичу за халтуру, сколько о часах недосыпа.

— Ну не всё так мрачно… Как пел товарищ Градский: «Ничто на земле не проходит бесследно». — Свириденко отставил пивную кружку, водрузил на нос очки и развернул перед собой распечатку. — Итак, карта была активирована за пятнадцать минут до того, как с нее был сделан первый звонок от вашей Любовницы.

— Нашей?

— Ну не моей же!.. Далее — все звонки с этой карты на домашний телефон в квартире Лисовец, а таковых в общей сложности было пять, происходили в районе восьми вечера. То бишь — двадцати нуль-нуль.

— Ну за это, допустим, мы и так знали, — сварливо заметил Петрухин.

— Допустим. Однако вы наверняка не знали, что этим звонкам в обязательном порядке предшествовал звоночек на трубку некоей Оксаны Петровны Гусевой. Грубо говоря: сначала делался звонок Гусевой, а затем, час-полтора спустя, звонили в адрес Лисовец. Что сие означает, мне, естественно, неведомо. Но методично повторяющаяся последовательность действий, что называется, налицо.

— Погоди-погоди! — встрепенулся Дмитрий. — Ты, наверное, хотел сказать Людмила Гусева? Людмила Петровна?

Денис Иванович поморщился:

— Я сказал ровно то, что хотел сказать. Именно Оксаны. А упомянутой Людмиле Гусевой злоумышленница действительно также звонила с этой карты. Но — всего два раза.

— Оксана — это младшая сестра гадалки Александры, — торжествующе произнес Купцов. — За которую я тебе вчера вечером звонил. А в ответ — в нарочито грубой форме был послан.

Заинтригованный Петрухин отмахнулся от приятеля и впился глазами в старого опера:

— А ты, часом, не проверял: в какие числа Любовница звонила Людмиле Гусевой?

— Прошу, — жестом фокусника Денис Иванович достал и протянул ему вторую распечатку, и Дмитрий жадно всмотрелся в столбики цифр.

— Оп-па! Есть контакт! Один звонок был сделан за сутки до визита Лисы к гадалке, а второй — через полчаса после окончания визита!.. Ну, Денис Иваныч! Слов нет — одни рифмы! И те сплошь «мать — копать»!

Свириденко забрал у Петрухина листок, по-хозяйски спрятал в карман и, сделав очередной хмельной глоток, продолжил радовать партнеров честно отработанными открытиями:

— И наконец, с момента активации симки с нее трижды звонили на мобильный номер некоего Чибирева Сергея Юрьевича. В первый раз продолжительность разговора составила около пяти минут, во второй и третий разы звонки Чибиревым были сброшены.

— Чибирев… Чибирев… — попробовал фамилию на слух Купцов. — Интересно, а это кто такой?

— А чего тут гадать? — азартно хлопнул по столу Петрухин. — Прямо сейчас позвоним Лисе да спросим.

Он достал мобильник, набирая номер, поднялся из-за стола и отошел в сторонку.

— Лёньк, тут еще такая штука. Не знаю, пригодится вам или нет…

— Иваныч! Не томи. Все, тобою до сих пор поведанное, нам — вот честное слово — в самую жилу!

— Приятно слышать, — улыбнулся польщенный похвалой специалиста Свириденко. — Значит, помнят еще рученьки, помнят, родимые. Короче, я на всякий случай просмотрел по антеннам координаты абонента в момент звонков с угрозами.

— И что же?

— Ваша так называемая любовница в момент звонка всякий раз находилась в пределах буферной зоны двух смежных сот. Одних и тех же сот.

— Чего-чего? Переведи, будь ласка, на русский, — попросил Купцов.

Но не успел Денис Иванович приступить к переводу, как к столику возвратился довольный, сияющий словно начищенный перед полицейским смотром на Дворцовой ботинок Петрухин. Взглядом триумфатора он обвел насторожившихся, вопросительно смотрящих на него собеседников и не без нотки пафоса в голосе объявил:

— Сергей Юрьевич Чибирев — это бывший муж подруги Лисы Марины. Той самой, по протекции которой наша Татьяна Андреевна без очереди попала на прием к модной гадалке…

* * *

Микроавтобус партнеров, с трудом втиснувшись в пятачок свободного пространства между разношерстной продукцией преимущественно отечественного автопрома, принадлежащей торгашам с Апраксина двора, стоял, поворотившись мордой к офису агентства недвижимости, в котором ударно трудились Николай и Татьяна. Офис занимал цокольный этаж обветшалого, некогда доходного дома по Апраксину же переулку и впечатления конторы «зажиточной» ну никак не производил. Впрочем, по одежке, как известно, встречают. А вот провожают по… проценту от сделки.

Петрухин с Купцовым вот уже полчаса терпеливо сидели в салоне, дожидаясь прихода на работу Лисы. Поскольку на днях семейная «ренушка» немало пострадала в результате нападения Слепого Киллера, Татьяна Андреевна вынуждена была теперь добираться до места службы общественным транспортом. Как… как последняя лохиня…

— …Слышь, Лёнька, я так и не понял, что там твой Денис впаривал за какую-то буферную зону?

— Местоположение абонента в момент звонка вычисляется в пределах соты. Но есть так называемые буферные зоны — там радиус одной соты накладывается на радиус соседней. В итоге антенна абонента словно бы плавает: то она в этой соте, то — в другой. Достаточно небольшого перемещения и…

— Хочешь сказать, что всякий раз в процессе звонка Любовница нервно расхаживала по квартире?

— В том-то и дело, что в пределах конкретно этой буферной зоны нет ни жилых домов, ни офисных помещений, — покачал головой Купцов. — Зато есть крупный торговый центр. До которого, маленькая деталь, из адреса Марины, что на проспекте Науки, всего минут десять ходу. Хотя… возможно, последнее не более чем совпадение…

— Вот уж фиг! Всё, хорош! В совпадения лично я больше не верю. Хотя… — Дмитрий задумался. — Сам по себе выбор места для телефонного терроризма довольно странный — куча магазинов, толпы народа. Толком не сосредоточишься.

— Если подходить с этих позиций — там, на открытой террасе, есть довольно просторное кафе.

— Хм… Ну, как вариант, почему бы и не «ху»?.. Кстати, ты обратил внимание, что звонки с таинственной сим-карты гадалке Александре были сделаны за сутки и аккурат в день визита Лисы?

— Само собой. Похоже, сначала подруга обговаривала с Гусевой сценарий наиболее эффективного запугивания нашей красавицы, а затем интересовалась подробностями состоявшегося визита. О! А вот и красавица. Как говорится, помянешь чертовку, она и… — Леонид втопил сигнал клаксона.

Переходившая дорогу Татьяна Андреевна испуганно завертела головой по сторонам, не сразу заприметив печально знакомый ей «фольксваген». («Век бы его не видеть!») Петрухин между тем выбрался из салона, галантно толкнул в сторону дверь грузового отсека и уже голосом окликнул Лису. Та подошла, не без брезгливости заглянула внутрь, но — делать нечего, наклонив голову, забралась внутрь. Где для нее, как для ВИП-персоны, предусмотрительно оборудовали посадочное место в виде раскинутого шезлонга. Сами партнеры, не мудрствуя лукаво, разместились перед гостьей, усевшись прямо на пол. Словом, по антуражу сия оперативно-конспиративная встреча была обставлена в лучших традициях шпионских боевиков.

Лисовец посмотрела на партнеров и улыбнулась натянутой улыбкой. И как-то сразу сделалось очевидным, что на самом деле клиентка не так уж молода и не так уж хороша собой. Даром что… «разбивает сердца».

— Курить-то у вас здесь можно?

— Вам, Татьяна Андреевна, можно все, — сказал Петрухин, пододвигая к Лисе стеклянную банку, служившую партнерам походной пепельницей. — Ну как вы поживаете? Трудно?

— Ничего, — печально ответила Лиса, затягиваясь. — Ничего. Вот Марина ко мне часто заходит. Может даже пожить у меня, пока Коля в больнице. Марина — это подружка моя. Я говорю: не надо, Мариша… Марина — подружка моя.

— Ага, мы помним… та самая, которая «устроила» вас к Александре.

— Да-да, именно она… Марина, она… Она очень одинокая женщина, от нее муж полгода назад ушел. Слава Богу, хоть детей у них нет… а муж ушел.

— Бывает, — подчеркнуто равнодушно согласился Дмитрий. — Попадется тварь какая, закрутит мужику голову — бац! — и нету семьи, распалась.

Глаза у Лисы нехорошо сверкнули. Она посмотрела на Петрухина внимательным взглядом.

— Да, кстати, а зачем вы меня о нем спрашивали? Я так и не поняла: эта тварь, она что — еще и Сережке названивает? От него-то она чего добивается?

— Не знаю, — честно ответил Петрухин и вопросительно посмотрел на Купцова. Тот лишь пожал плечами: чего ж тут, дескать, мудрить? Все, кажется, ясно.

— Таня, — негромко произнес Дмитрий.

— А?

— Таня, а вы не догадываетесь, кто она — эта Любовница?

— Тварь!

— Ну оно понятно, что не добрая фея из сказки. А все же, как вы думаете: кто тот человек, который знает и вас, и Гадалку, и… бывшего мужа Марины?

Лисовец замерла с сигаретой в ухоженной руке с длинными ногтями хищницы. Тонкая, голубиного цвета струйка дыма медленно поднималась, клубясь и скапливаясь под низеньким потолком микроавтобуса.

— Что вы этим хотите сказать?

Купцов и Петрухин снова переглянулись. После небольшой паузы Леонид деликатно кашлянул и сказал:

— Видите ли, Татьяна Андреевна… Земля — планета большая, но все-таки весьма маленькая. И все люди на Земле имеют общих знакомых. Самая длинная цепочка при этом составляет максимум восемь звеньев.

— Я… я не понимаю вас.

— Сейчас объясню. Мир довольно тесен, но, по шажку передвигаясь от одного знакомого к другому, мы можем построить цепочки, которые ведут к любому жителю Земли. К любому! Но это в теории, Таня… всего лишь в теории. На практике каждый из нас имеет относительно ограниченный круг постоянного общения. Женщина, которая преследует вас, непременно из этого круга: из знакомых, родственников, сослуживцев.

— Но… почему?

— Потому что под нападением на вас не видно никакой корыстной основы. Совершенно непонятно, кто может выиграть что-либо в случае вашей смерти или в случае смерти Николая.

— Тогда — что? — потерянно спросила Лиса.

— Тогда — личное: месть или ревность… Ну теперь вы поняли: кто прячется за псевдонимом Любовница?

В наступившей тишине длинный — в треть сигареты — столбик пепла рухнул в грязную банку. Он падал в нее очень долго. А когда упал — с отчетливым грохотом разбился о дно и рассыпался серым прахом. Татьяна Андреевна Лисовец подняла на Купцова глаза и сказала:

— Нет. Нет, не может этого быть. Маринкин голос я бы узнала.

— А мы и не утверждаем, что звонила Марина, — с ходу взял быка за рога Петрухин. — Звонить мог кто угодно, но именно Марина стояла рядом.

— Нет-нет, ерунда. Она… она же бегает за мной как собачка, — растерянно протянула Лиса и сильно затянулась. Щеки ее при этом несколько запали, обострился нос.

— Скажите, а почему Марину бросил муж?

Лиса в ответ лишь пожала плечами.

— А все-таки?

— Потому что дурак.

— Он нашел другую женщину?

— Не знаю. Но живет, кажется, один…

— Он бросил Марину из-за вас?

— Ерунда. Чушь. Кто вам такое сказал?

— Мне так кажется.

— Креститься надо, когда кажется, — грубовато произнесла Татьяна.

— Согласен, иногда помогает. Но — не в нашем конкретном случае. Хорошо, поехали дальше. «Гусева Оксана Петровна». Вам знакома эта молодая особа?

Лиса отрицательно качнула головой.

— Допустим. Но уж ее сестра, я так полагаю, знакома точно.

— О, господи! Ну какая сестра? Какая еще сестра, если я и эту чуду в перьях не знаю.

— Сестру, Таня, вы знаете наверняка. Вы ведь наносили визит к гадалке Александре?

— Да. Я вам еще при первом нашем разговоре призналась, что была у нее. И что дальше?

— А то, что эту вещунью Александру на самом деле зовут Людмила Петровна Гусева. Соответственно, упомянутая мною Оксана Петровна приходится ей родной сестрой. Кстати, вы что ж, до сих пор считаете, что на гадалку вас вывели случайно?

— Нет, конечно. Я сама попросила об этом Марину.

Лиса докурила сигарету и стала ее тушить. Она «вколачивала» окурок в дно короткими злыми толчками, и Купцову невольно подумалось, что именно вот так — коротко и зло — бьют врага головой об асфальт. Он посмотрел на перекошенное лицо Татьяны Андреевны и понял, откуда к нему пришло это сравнение…

— Послушайте! — решившись на конфронтацию, истерично выпалила Лиса. — Какого черта я здесь сижу и отвечаю на ваши идиотские вопросы?!

— Нет, это вы послушайте, Татьяна Андреевна, — довольно грубо перебил ее Петрухин. — Вы пришли к нам с просьбой о помощи. Подчеркиваю: вы пришли к нам, а не наоборот. Сейчас, когда мы дали первый результат, вы говорите: ах, это неправильно… ах, так я не хочу! В чем, собственно, проблема? Вы можете прямо сейчас пойти к Виктору Альбертовичу и заявить ему, что наша помощь более не нужна. Мы, поверьте, нисколько не будем в претензии. А вам поможет полиция. Там профессионалы.

Лиса посмотрела на Дмитрия растерянно. Видимо, она никак не ожидала подобного оборота.

— Я, признаться… Я не думала, что вы… что так… Но почему — Марина?

— А вот об этом мы сейчас и потолкуем…

* * *

Партнеры вышли на Любовницу достаточно легко. Что, в общем-то, было объяснимо: Марина только считала себя умной и предусмотрительной. Однако ее ум оказался всего лишь хитростью, а предусмотрительность — наивностью. Конечно, все это могло бы вызвать исключительно смех. А разоблаченную Марину за подобные шалости стоило бы разве что морально отшлепать и попугать полицией, прокуратурой и судом.

Но! Уже прозвучали выстрелы. То, что до стрельбы еще можно классифицировать как «бабская склока», в итоге обернулось кровью. По счастью — малой кровью. Но теперь стало ясно: Любовница пойдет на все. Партнеры пока еще не знали, что именно послужило причиной такой ненависти к Лисе… Да это, в принципе, сейчас было не суть важно. Гораздо важнее то, что в городе сложилась очередная… «киллерская команда».

Авторство последнего термина принадлежало Петрухину и поначалу было воспринято его напарником весьма скептически:

— Киллерская команда — это, пожалуй, перебор, Димон.

— Это не перебор, Леня. Это факт. Ведь ты посмотри, что получается: возник между двумя тетками конфликт. Так?

— Так.

— Вот и решали бы его промеж собой бабскими методами. Типа: я те бельма повыцарапаю — а я те волосы повыдергаю. Ан нет! Марина для уничтожения соперницы набирает целую команду. Поначалу она, видимо, еще не рассматривала кровавый вариант — ее вполне устраивало моральное давление, к которому Мариночка привлекла сестер Гусевых.

— Думаешь, голос на АОНе — это голос младшенькой? Оксаны?

— Практически уверен. Итак, одна звонит Лисе, представляется любовницей Николая, угрожает, оскорбляет, запугивает. Вторая появляется чуть позже. Легально, в своем естественном амплуа. Тоже пугает и намекает на необходимость уехать. Как видишь, травля Лисы идет вполне скоординированно, с разделением ролей. Но в какой-то момент Марина увидела, что этих мер недостаточно, и приняла решение на ликвидацию Лисы.

— Возможно, к этому шагу ее подтолкнула сама Татьяна, когда сказала, что звонки пишутся и что скоро до Любовницы доберутся специально обученные люди? — предположил Леонид.

— Очень на то похоже. По крайней мере Марина то ли запаниковала, то ли просто решила ускорить события и срочно послала во двор Лисы киллера. Вот только киллера она нашла худого. Похоже, самого худого в России, и это спасло жизнь Татьяне и Николаю.

— Наверное, именно потому что «срочно»?

— Может быть. А может — просто «слепила из того, что было». Киллер ведь — товар штучный, его по объявлению в газете не найдешь. Хотя прецеденты бывали, конечно… Так или иначе, команда, объединенная общим преступлением, сложилась. И не исключено, что они еще дадут о себе знать. А посему нужно бы познакомиться с ее участниками поближе.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Купцов.

И партнеры взялись прикидывать, как бы им познакомиться со славной командой поближе…

* * *

Самым простым вариантом мнилось передать всю собранную информацию в уголовный розыск или в прокуратуру. Делать этого не шибко хотелось, но другого выхода, похоже, не было. У Петрухина с Купцовым элементарно не хватило бы рук и ног, чтобы сработать всю команду. Да и память о задержании Саши Матвеева была все еще свежа. К слову, про Сашу партнеры старались не вспоминать: слов нет, то дело они подняли быстро и красиво, однако финальный полет фигуранта из окна мигом переменил все расклады. Нет, конечно, формальных претензий к «инспекторам» никто не предъявил. Равно как и неформальных тоже. Но осадок все равно остался.

В конечном итоге, всесторонне обкашляв проблемы и способы их возможного решения, Петрухин с Купцовым сложили в папочку копии накопленных за время приватного сыска бумаг и поехали в Центральное РУВД. Они везли совершенно конкретную информацию — телефоны, фамилии, адреса. Везли конкретный план действий, резонно рассчитывая на уважительное понимание и сотрудничество. М-да… Оно конечно — надежды юношей питают. Вот только наши герои были, мягко говоря, далеко не мальчики. К тому же еще и цельные офицеры. А вот поди ж ты! На ровном месте — и так обмишуриться! Не учли, понимаешь, всех особенностей «процесса организационно-управленческих и структурных изменений в МВД России при переходе в новую фазу»…

…Для начала партнеров почти час промариновали в коридоре под дверью оперской: все господа офицера, видать, были сильно заняты. Судя по временами доносившемуся из кабинета смеху — планировали очередную ответственную операцию…

Наконец дверь распахнулась, из нее дружно вывалились трое незнакомых оперов. Они мазнули по Петрухину и Купцову равнодушными глазами и прошли мимо. Видимо, сильно торопились по неотложным оперативным делам.

Опера ушли, а на пороге возник молодой парень лет двадцати пяти и с удивлением уставился на домогающихся комиссарского тела визитеров.

— О! А вы все еще ждете? Хм… А я думал, вы того… уже ушли.

Внутри у Петрухина тотчас все закипело. Ему нестерпимо захотелось сказать этому сынку все, что он о нем сейчас думает. Однако — сдержался, ничего не сказал.

Партнеры проследовали в кабинет, где по результатам получасовой беседы, посвященной покушению на Лису, молодой оперок вынес следующее авторитетное суждение:

— Ладно, оставьте ваши материалы. Я, как будет время, поизучаю.

А вот после этих бесхитростных слов Дмитрию уже захотелось дать ему в морду. Желание понятное, но, по большому счету, никчемное.

— Да хрен ли тут изучать? Тут трясти надо! Слышь, «Тимофеев И. Г.»! Ты что, не понимаешь, что тебе на блюдечке принесли данные на преступную группу, причастную к покушению на двух человек? Или вам что теперь, по новому закону палки по раскрытиям не нужны?

— Ну, допустим, о раскрытии говорить рано, — бесконечно устало парировал оперок. — Все вот это, — он строго потыкал пальчиком в принесенную партнерами папку, — пока что не более чем фантазии.

— Не фантазии, а убедительная рабочая версия, — вежливо поправил Купцов.

— Как угодно, пусть будет версия. Если вам так побольше нравится.

— А вам, значится, «не нравится»? — не на шутку завелся Петрухин.

— У НАС есть свои версии этой истории. Мы к гадалкам не ходим, а работаем с фактами. А факты говорят, что никакого покушения, похоже, вообще не было.

— Не понял, — выгнул бровь Леонид.

«Тимофеев И. Г.» великодушно объяснил:

— Вполне вероятно, что «покушение» было тренировочным.

— Как это? — теперь уже взметнулись и петрухинские брови.

— Очень просто: это был один из этапов подготовки профессионального киллера.

— В центре города? Среди бела дня? В день официального визита на берега Невы Президента эРэФии? — потрясенно спросил Дмитрий.

Оперок посмотрел на него с плохо скрываемым раздражением и… промолчал.

Сразу после этого партнеры ушли.

Потому как «Тимофеев И. Г.» — профессионал. У него и документ соответствующий имеется, профессионализм подтверждающий.

А Петрухин с Купцовым — кто? Тьфу! Частные дютюктивы на службе у олигарха…

Тьфу на вас еще раз!..

* * *

— Твою мать! — Купцов грохнул кулаком по штурвалу ни в чем не повинного «фердинанда». — Вот ведь урод, а?!

— А по мне так — высший класс! Совершенно изящное решение для прекращения дела. Думается мне, этот полицейский мальчик далеко пойдет, — горько усмехнулся Петрухин, опустил стекло и плюнул за окно.

Возможно, плевок сей был символическим актом, но Дмитрий об этом не думал. Он просто опустил стекло, плюнул в сторону здания РУВД и вновь поднял стекло.

— Ну… и что бум делать, Дима?

— Вариантов, собственно говоря, всего два, — пожал плечами Петрухин. — Первый: ничего не бум. Возьмем отгул и пойдем в баню. Тем более что у меня веники с лещом до сих пор так и лежат в салоне.

— Хороший вариант. Мне нравится.

— Да, неплохой.

— А второй? — поинтересовался Купцов, заранее зная ответ.

— Второй, Леня, гнусный и скучный: берем Слепого Киллера сами.

— Действительно скучный вариант.

— Скучнейший.

— И кажется — незаконный?

— Незаконнейший, — подтвердил Петрухин.

— Но выполнимый?

— В принципе выполнимый.

— Ну так и надо его работать, — уверенно сказал Купцов. — Вот только теперь нам следует предельно обострить ситуевину.

— Согласен. Ждать, пока Марина снова захочет пострелять, можно довольно долго. Надо ребятишек подтолкнуть к активным действиям. У меня, кстати, есть на этот счет одна идейка…

…Петрухин запустил движок, выжал сцепление и воткнул передачу.

Микроавтобус партнеров вырулил с полицейской стоянки и покатил.

Обострять ситуевину…

ГЛАВА ПЯТАЯ

7 июня 2011 года, вт.

На состыковку фактов, перепроверку информации и прочее сведение «дебета» с «кредитом» у партнеров ушло три полновесных дня. Включая выходные. Ну да ретивые, как известно, красных часов календаря не наблюдают. Результат: к утру вторника можно было со всей уверенностью утверждать, что дело «травли Лисы» по факту раскрыто.

Оставались лишь самые малые «мелочи»: найти киллера и собрать улики, привязывающие действующих лиц эНтой драмы к преступлению. Оно конечно — «мелочи», но они тянули аккурат на методичную работу для целой оперативно-следственной бригады. С неопределенным сроком и с неопределенной же перспективой. Но с другой стороны — опыт и логика подсказывали, что, если взять одновременно и скопом всех участников «киллерской бригады», те начнут бодренько давать показания друг на друга: выгораживая себя и стремясь утопить другого.

В общем, при сложившихся раскладах, пожалуй, одна только Гадалка и имела шансы соскочить с поезда. Остальным же в перспективе светил приговор суда. Но! Здесь с одной оговоркой: все это было реально лишь в том случае, если бы за дело взялись люди, заинтересованные в результате и квалифицированные в плане его (результата) достижения. То бишь облеченные реальной властью, способные в том числе организовать прослушку и наружку. В принципе, Купцов и Петрухин могли бы даже эти условия самостоятельно обеспечить. Но! За очень большие деньги. Вот только Лиса, которой они озвучили составные части сметы и конечное «итого», зажалась. В свою очередь и Брюнет финансировать профессиональный розыск Слепого Киллера при столь внушительной расходной составляющей не собирался.

По этому поводу Купцов даже высказался в том смысле, что известный афоризм «Кадры решают все» нуждается в реформе и должен отныне звучать так: «Бабки решают все». На что Петрухин ворчливо заметил, что, дескать, идея не нова.

— Да, не нова, — легко согласился с приятелем Леонид. — И вообще, это не идея, а простая констатация факта.

— Да хрена ли тут констатировать?! Коли уж все прочие способы испробованы, остается самый последний. Хотя бабок мы на нем, безусловно, не срубим, — беззаботно сказал Дмитрий.

— Не срубим. Это ты верно заметил, — вздохнул Купцов.

— Ну так чего, обостряем? Ситуевину? За голимый, понимаешь, энтузиазизьм?

— Обостряем!..

* * *

— Все, Марина! Я не хочу больше жить! Не хочу и не могу! — дурным голосом блажила Лиса, помогая себе невидимыми собеседнику жестами отчаяния и шумными всхлипами. — Да! Я всё понимаю, да… Коля, сын… Но я не могу так больше!

Сидящие здесь же на просторной кухне партнеры не без удовольствия наблюдали за «театром одного актера», а крайне недовольный тем, что его «вписали в эту авантюру», Брюнет, демонстративно отвернувшись, курил в открытое окно. В прихожей, на дисплейчике телефонной базы ярко горели красным семь «входящих цифр». Фиксируя для потомков и следствия разговор двух заклятых подруг, медленно крутилась пленка в диктофоне.

— Я… я наложу на себя руки. Нет, Мариш… Не надо, сегодня не приезжай… Я должна побыть одна… Нет, слава богу, сегодня она не объявилась. Но как только время приближается к восьми вечера, я сажусь, гляжу на телефон и… В общем, Мариша, так и знай: если она позвонит еще раз, я наложу на себя руки… Я повешусь… Всё — и больше не будем об этом. Я все для себя решила… Нет, никакое утро отныне мудренее не станет… По крайней мере для меня…

Не дожидаясь ответа, Татьяна Андреевна сбросила звонок и устало посмотрела на партнеров. В уголках ее вошедших в образ глаз по-настоящему блестели настоящие слезинки.

— Браво, Татьяна Андреевна! Высший класс! — зааплодировал Петрухин. — Вы прирожденная Сара Бернар!

— Очень смешно! — огрызнулась Лисовец.

Вернувшийся из прихожей Купцов пихнул миниатюрную кассету в нагрудный карман рубашки, подсел к столу, вытащил из кожаной папки два заполненных бланка и, сверяясь с часами, проставил текущее время.

— Виктор Альбертович, Татьяна! Вы должны собственноручно подписать вот эти типовые показания.

— Показания о чем?

— О том, что вы подтверждаете подлинность и время проведения этой записи.

— А что, меня обязательно нужно во все это впутывать? — почернел Брюнет, которому явно не климатило оказаться засвеченным в этой дурнопахнущей истории. Однако, поймав на себе негодующий взгляд Лисы, он мрачно вздохнул, достал очки и поставил свои закорючки на обоих экземплярах. — На этом, надеюсь, всё?

— С тобой все, — подтвердил Петрухин. — Вот только на этот и, возможно, на парочку ближайших вечеров нам понадобятся двое понятых. Засим я хотел бы попросить тебя сдать нам в аренду вахтенного капитана Черного.

— Без проблем. А кто будет вторым?

— Я подтяну свою сестру, Ирку. Потому как посторонних в это дело пока лучше не впутывать, — сказал Купцов.

— Прекрасно. Тогда вот что, парни: вы… э-э-э… поезжайте, а нам тут, с Татьяной Андреевной, еще нужно, э-э-э-э… кое-что обсудить…

— Конечно-конечно, — лукаво прищурился Дмитрий. — Ты нас не проводишь, Витя? Исключительно до дверей.

Партнеры попрощались с Лисой и вышли в прихожую. Следом за ними недовольно проследовал Брюнет и плотно прикрыл за собой дверь:

— Ну, чего у вас еще?

— Витя, мы не знаем, как события станут развиваться дальше. Но в случае, если нам все-таки удастся выйти непосредственно на Слепого Киллера, мы очень рассчитываем на твои контакты на Суворовском.

— В каком качестве?

— На задержание с нами должен будет поехать официальный сотрудник полиции. Желательно в чине офицера, и желательно не штабного. Сугубо для прикрытия задницы. Дабы не получилось, как в прошлый раз… С дерзким парнем Сашей.

— Хм… Хорошо… Я постараюсь что-то придумать.

— Вот и отлично… Ну все, мы с Лёнькой смиренно удаляемся, а тебе желаем конструктивно КОЕ-ЧТО пообсуждать с гражданкой Лисовец.

— Не зарывайся, Борисыч! — побагровел Голубков. Но, впрочем, быстро взял себя в руки и, с ходу сменив тактику, невинно напомнил: — Опять же, согласись, я ведь тебе до сих пор ничего не сказал, не попенял?

— По поводу? — удивился Дмитрий.

— По поводу того, что в конце прошлой недели ты провел ночь с моей секретаршей.

После этих слов Купцов довольно захихикал, а вот Петрухин, не справившись с эмоцией, заметно стушевался:

— А откуда ты?..

— Всё, как ты любишь выражаться, Борисыч, хужее. Всё много хужее, — оскалился Брюнет. — Уже не только я, а почти вся контора в курсе. Смотри, как бы тебе в скором времени не пришлось делать Алле Петровне официальное предложение.

— О, БОГИ! — Петрухин страдальчески закатил глаза и уткнулся лбом в дверной косяк. На радость зашедшимся в животном смехе «магистральным» коллегам.

8 июня 2011 года, ср.

Второй вечер подряд Петрухин с Купцовым проводили в кафе торгово-развлекательного комплекса на проспекте Науки. В том самом заведении общепита, кое, по авторитетному мнению оперативника Свириденко, находилось в пределах «буферной зоны двух смежных сот».

Вчера партнеры просидели здесь впустую почти до самого закрытия: ни Любовница, ни Марина так и не появились…

— …Нет, все-таки надо было для полноты ощущений в спальне трупец подвесить, — вслух задумался Дмитрий, перебирая в мозгу детали операции, получившей промеж партнеров кодовое название «Испуг и Саечка».

— Интересно чей? В грубой форме изнасилованного енота? — съехидничал Купцов.

— Не, ну ты сам врубись, Лёньк: висит Лиса «в петле», а мы внизу, прямо под «покойницей», колем Маришку. А? Как тебе?

— Никак! Глупости это.

— Ага! Глупости!.. А не захочет, к примеру, Мариша колоться, начнет нам мозгу компостировать — Лиса ей сверху замогильным голосом: врешь, падла!

— А может, тебя самого вместо Лисы подвесить? Чтоб такой актерский талантище задаром не пропадал?

— Не, меня нельзя вешать. Потому как я — золотой фонд русского приватного сыска. Меня можно только заспиртовать и — в музей.

— Ну, спиртовать-то тебя специально и не требуется, — хмыкнул Купцов. — А вот в музей можно. В Кунсткамеру. К уродцам… К слову, не факт, что и сегодня эти бабы придут, — в очередной раз усомнился Леонид, будучи от природы скептиком. — Опять же, может, мы место все-таки неправильно вычислили?

— Место то самое! — возразил некогда воинствующий, а теперь просто оптимист Петрухин. — Мне Лиса подтвердила, что Марина постоянно в это заведение наведывается. У нее тут золотая карта, все дела… Должны прийти… Не сможет она упустить такой шанс. Вот ты бы упустил возможность решить все одним звонком? Один звонок — и нет человека! Безо всяких там киллеров-шмиллеров, без стрельбы… Это ж чистый мед! Вот скажи: ты бы такой шанс упустил?

— А при чем здесь я? Я же не Любовница.

— Правильно, и ты бы не упустил ни в коем случае.

Партнеры сидели за самым дальним от входа столиком, в непосредственной близости к барной стойке, и определенно привлекали к себе внимание.

В самом деле: сидят два мужика, спиртного заказывают по минимуму, в основном — знай себе садят кофе и сигареты. Разговаривают сами с собой, на заходы местных путанок не реагируют… так какого рожна они здесь пасутся? Менты? Вроде не менты… очень уж нетипично заказывают дорогой кофе и коньяк. Да и курят (на секундочку!) «Nat Sherman». Между прочим, двести рублей пачка!.. А может, они того? Жулики? Да не-а, вроде не жулики. Повадки обратно не те… Кстати сказать, вчера вечером к ним даже подсел один из местных завсегдатаев. Для разведки. Пообщался минуты полторы, попытался назвать братанами, был коротко и энергично поставлен на место. Ничего не понял, но вынужден был отвалить. На расспросы местной приблатненной шелупени уважительно произнес: «Крутые, бля!»

Но вчера ни Марина, ни Любовница так и не появились. Первую партнеры опознали бы обязательно, поскольку позаимствовали фото подруги у Лисы. А вот изображения Гусевой-младшей, она же — Любовница, у них не было. Но если бы та сделала звонок — пусть и не из этого кафе, Татьяна Андреевна немедленно сообщила об этом… Однако вчера ей никто так и не позвонил…

— …Пришли! — негромко сказал Купцов. Сегодня была его очередь сидеть лицом к дверям и контролировать входящих-выходящих. — Сладкая парочка — Марина и «на́рочка»!

Петрухину очень хотелось обернуться, но он, разумеется, этого не сделал. Только кивнул головой и посмотрел на часы.

Было девятнадцать сорок четыре. Ну что ж: все в цвет, все — как они и рассчитывали.

Направляясь к барной стойке, сладкая парочка прошла всего в каких-то двух метрах от Петрухина и в трех — от Купцова.

— Вот теперь я точно вижу, что Любовница — сестра нашей Гадалки. Но изрядно опустившаяся. А Мариша, кстати, здорово похожа на свое фото.

— В общем, да, похожа, — зыркнул исподлобья Петрухин. — Но сейчас выглядит весьма возбужденной. Похоже, считает, что настал ее звездный час.

Обе дамы — шикарная Марина и очень невзрачная Гусева-младшая — подошли к стойке и что-то заказали, оказавшись теперь в поле зрения Дмитрия. Он старательно делал вид, что беседует с партнером, а сам незаметно разглядывал садисток. Опер с многолетним стажем, по службе своей он навидался всякого, однако никогда еще не встречал женщину, угрожающую другой женщине тем, что «пустит ее ребенка на запчасти». Была в этом какая-то особенная мерзость. И это притом, что женщины внешне совершенно не выглядели людоедками. Особенно Марина, которая смотрелась весьма миловидно и улыбалась бармену, шустро набодяжившему дамам по бокалу мартини, вполне себе приятственно.

— Похоже, она меняет сим-карту, — скосил глаза в сторону сладкой парочки Купцов.

— Есть такая буква в этом слове, — азартно прошептал Петрухин. — Самое время звонить нашим.

Дмитрий достал мобильник. Делая вид, что продолжает общаться с собеседником, он незаметно щелкнул барышень на встроенную фотокамеру, после чего набрал домашний номер Лисы.

* * *

— Алло, братцы! Всем привет. Надеюсь, запись у вас включилась? На всякий случай — проверьте, я подожду… А теперь переходим к официальной части. Итак: мое имя — Петрухин Дмитрий Борисович. Сейчас седьмое июня 2011 года. Время 19 часов 56 минут. Я нахожусь в сетевом кафе «Глория», расположенном на третьем этаже торгово-развлекательного комплекса по адресу проспект Науки…

В просторной прихожей квартиры на Английской набережной стояли трое: мертвенно-бледная, кусающая губы хозяйка, флотский офицер с каменным лицом и серьезная, проникшаяся ответственностью момента выпускница средней школы. Взгляды всех троих были сейчас уставлены в одну точку — на японской марки китайской сборки телефонный аппарат, который продолжал беспристрастно вещать по громкой связи голосом Петрухина:

— …Через несколько минут из этого кафе будет произведен звонок на домашний номер Николая Борисова, на который я звоню сейчас. Звонок с угрозами осуществит гражданка Гусева Оксана Петровна, 1985 года рождения. Вместе с Гусевой в этот момент будет находиться ее знакомая — Марина Чибирева. Под диктовку которой, собственно, и будет проходить разговор… Связь кончаю, ждем звонка…

* * *

Марина завершила манипуляции с сим-картой и протянула мобильник Гусевой. При этом она старалась выглядеть естественной и беспечной, вот только это у нее сейчас не особо получалось. В остальном же все шло как по писаному. В данном случае — «писанному» партнерами. По крайней мере Оксана, взяв телефон, принялась набирать номер уверенно, не заглядывая в шпаргалку. А следовательно, номер ей был хорошо знаком…

— …Але! Ты еще жива, сучка недострелянная? — без лишних прелюдий начала Гусева-Любовница. Она говорила негромко, вкрадчиво, прикрывая трубку левой ладонью, но Петрухин все равно услышал. Он давно заметил, что, когда требовалось, все пять (или сколько их там?) органов чувств предельно обострялись. — Зажилась ты, тварь такая, зажилась. Ты бы лучше не ждала, пока мы снова за тобой придем. Ты бы лучше, сука, сама в петлю прыгнула… в шелковую, в шелковую…

Оксана засмеялась. Мерзко, ненатурально. Петрухин как бы случайно обернулся и увидел на лице Любовницы странное выражение. Хотя еще более странное выражение жадного восторга читалось на лице Марины, которая сейчас чем-то неуловимо напоминала мелкого грызуна, поймавшего добычу. Смотреть на нее было противно… Тем временем Любовница бросила в трубку еще несколько фраз (все примерно одинаковые) и, зловеще (здесь — сугубо в ее представлении) захохотав, оборвала «разговор».

После чего, облегченно выдохнув, вернула трубку Марине и прошипела:

— Всё!.. Бабки! Бабки давай! У меня сейчас кумар придет.

— А что она? НУ! Что она сказала?

— Она запищала как крыса… Ты… это… бабки давай. Не волнуйся — она уже того, петлю мылит.

Марина растянулась в довольной хищной улыбке и, порывшись в сумочке, быстрым неуловимым движением сунула в кулак Гусевой-младшей смятую тысячную бумажку. Не иначе как на поправку здоровья и душевную реабилитацию.

Петрухин брезгливо передернул плечами. Несмотря на то что расстояние до парочки заговорщиков женского полу составляло метров пять, он почти физически ощутил, как от двух стерв тошнотворно разило духами, по́том и ненавистью. С большой-пребольшой буквы «НЕ»…

…После звонка Лисе Марина заказала шампанского, а Любовница торопливо упорхнула в дамскую уборную. Вернулась она оттуда минут через десять и, совершенно очевидно, — вдетая. Марина на радостях попыталась угостить напарницу шампанским… Но куда там! Разве героинисту нужно что-то, кроме геры?

Некоторое время спустя лепшая подруга, поднабравшись шампанского, стала названивать Лисе. Этот вариант был загодя предусмотрен, так что Татьяна к аппарату не подходила. С каждым таким звонком Марина все больше возбуждалась. После четвертого она сказала задремывающей Оксане:

— Поехали.

— Поехали, — покорно согласилась Гусева.

Она не спрашивала — куда и зачем, ей было все равно…

…Едва только две убийцы женского полу вышли на проспект Науки ловить транспорт, им сразу угодливо «подвернулась» купцовская «девятина». От того господина, что еще каких-то пять минут назад торчал в кафе, водила-бомбила отличался здорово: исчезли галстук и пиджак, вместо них появились кожаный жилет, темные очки, бейсболка. И разумеется, жевательная резинка во рту — драйвер, короче. Бомбила.

Перекрывая звук магнитолы, Купцов заорал:

— Куды полетим, красавицы? А то я, гляжу, ножки-то уже того, заплетаются. Да и грех это, такими ножками ходить!

И услышал в ответ то, что и предполагал:

— В центр. На Английскую набережную.

Леонид нисколько не удивился цинизму, наглости и инфантильности Марины Чибиревой. Он давно уже ничему не удивлялся. А посему всего лишь незаметно кивнул стоящему на крылечке торгового центра Петрухину: «Да, Дима, именно туда, куда мы с тобой и предполагали». И напарник глазами показал: дескать, «есть контакт, понял, главное — особо не гони».

* * *

Когда минут через двадцать синяя «девятина» подкатила к дому Лисы, ушедшая в нирвану Гусева крепко спала. А вот ее подельница, напротив, была излишне бодра: всю дорогу Марина курила беспрестанно, а также несколько раз от души приложилась к плоской фляжке с коричневой жидкостью. Что именно было во фляжке, Купцов не знал — разглядеть этикетку не удавалось.

Во дворе, аккурат на месте некогда расстрелянной «ренушки», стоял зачаленный «фольксваген».

— Здесь, — пьяно скомандовала Марина, и Леонид приткнул машину аккурат к тупой морде их боевого «фердинанда».

Микроавтобус внешне выглядел мертвым и пустым. Однако стекло со стороны водительской двери было слегка, на пару сантиметров, приспущено, и это означало, что все в порядке, что Димка успел «эвакуировать» Лису и «понятых» — сестру Ирину и офицера Черного.

— Ксюха! Ксюха, просыпайся, приехали!

В водительское зеркало Купцов наблюдал за тем, как Марина пытается растолкать «дублершу». Гусева-младшая кривила губы, пускала слюну, но просыпаться не хотела. Видимо, хорошо вмазалась.

— Просыпайся, сука! Слышь, наркоманка гребаная! Просыпайся.

На Купцова Марина не обращала ни малейшего внимания. Что, в общем-то, для известной категории пассажиров обычное явление — водила для них всего лишь часть интерьера автомобиля. Ну да Леониду такой пассажир нравился даже больше, чем разговорчивый. «Позже пообщаемся. По полной программе», — предвкушая финальную сцену, внутренне ликовал Купцов. Ибо покамест разработанный партнерами план «Испуг и Саечка» шел (вернее — скользил) как по маслу.

Чибирева еще пару минут повоевала с напарницей, безуспешно пытаясь привести ее в чувство. И это все обратно было Купцову в достаточной степени привычно и противно. Настолько, что он едва не пропустил парочку весьма любопытственных невольно сорвавшихся с поганого Марининого язычка фраз:

— Тварь! Шизофреничка! Наркоманка! — шумела «интеллигентная особа», шпыняя свою подружку кулаком в бок. — Такая же дебильная тварь, как и твой пахарь Леша. Снайпер херов! Стрелок! Наркот!..

Из этого матерного потока Купцов профессионально вычленил слова про некоего Лешу. В переводе на нормальный русский язык получалось, что Леша состоит в интимных отношениях с Оксаной. Что стрелок он плохой. Что наркоман и «дебильная тварь»… А что? Вполне себе достойная характеристика для человека, который мог стрелять в Лису и ее сожителя. По крайней мере очень на то похоже. Стрелок-то действительно был не шибко меткий.

Марине наконец надоело биться с Гусевой-младшей, и она поскребла Купцова своим маникюром по плечу:

— Подожди меня, мастер, пять минут. Я только заскочу здесь к одной подруге, и сразу поедем назад.

— Прошу, конечно, пардону! Но сперва не худо бы рассчитаться. За дорогу сюда.

— Не писай, папа! Я же тебе залог оставляю, — прохрипела Марина и качнула каштановой головой на неподвижную подельницу.

В глазах любого таксиста такой «залог» стоил не более чем использованный презерватив. Поэтому Купцов, скосив глаза на заднее сиденье, показно нахмурился:

— Такой залог ни в одном ломбарде не примут!

— Блин, что за мужики нынче пошли! — Марина с презрением швырнула ему пятисотенную купюру. — На, получи. Жди здесь. И не вздумай уехать!

— Вот, другой разговор! Только ты это… Ты там не долго, красавица.

— Не писай. Мне всего-то с дохлым мясом попрощаться, папа, — пробормотала Марина, а затем нашарила в сумке связку ключей, побренчала ими и выбралась из машины. Напоследок отвесив смачную профилактическую пощечину Гусевой. На которую Оксана Петровна отреагировала многозначительным: «Мэ-э…»

Купцов дождался, пока Чибирева скроется в подъезде (странное дело, но походка ее сейчас была почти трезвой), и, заперев машину, двинулся за ней следом, оставив Оксану дремать в салоне.

Сон у барышни был здоровый, крепкий — героиновый.

* * *

Цокая набойками по каменным ступеням, Марина поднялась на третий этаж и остановилась на площадке перед массивной дверью до боли знакомой квартиры. Тихонько ругаясь себе под нос, она открыла замки и… Что она хотела найти сейчас в квартире? В идеале — тело в петле. Или тело на кровати, а рядом с ним — на полу — кучу упаковок от снотворного…

…Марина вошла в квартиру, и ей вдруг резко сделалось страшно. Она даже забыла закрыть за собой дверь, и ветерок, влетая через незакрытую форточку, теперь сквозил над пыльным полом прихожей. Пьяная эйфория мгновенно улетучилась, влекомая тем же ветерком-сквозняком. Подбадривая себя, Марина кашлянула и сказала вслух:

— Поглядим, где висит эта лисья шкура… Шкура старая, молью траченная. Ну кто теперь на тебя позарится, шкура? Только добрый дяденька-некрофил… Да и тот навряд ли. Висельники, говорят, обсираются. Кто ж тебя, обосравшуюся, трахать станет? А, подружка-поблядушка? Лисичка-сестричка, дрянь паскудная… ты где?

Марина медленно перемещалась по сумеречной квартире с задернутыми повсюду шторами и открывала дверь за дверью. За любой из них она была готова увидеть опрокинутый стул и босые ноги с перламутровым педикюром в полуметре над полом. Секундами ей чудились то звуки шагов, то слабо раздуваемые меха человеческого дыхания — то перед собой, то за спиной. Иногда ей казалось, что вот сейчас мертвая Лиса положит ей сзади руку на плечо и спросит… а что она спросит? Что обычно мертвецы спрашивают у живых? «…Не знаю. О, господи, я не знаю! Я ничего не знаю. Помоги мне, Господи! Помоги мне… помоги…» Марине сейчас даже не приходило в голову, что уж в подобных делах Господь ей всяко не помощник…

На большом круглом столе в гостиной Чибирева разглядела лист бумаги — белый четырехугольник в центре черного полированного круга. На сквозняке бумага слегка шевелилась. Улететь ей не давала антикварная бронзовая пепельница, прижимающая уголок листа. Марина хотела приблизиться, но не стала этого делать. И без того все было предельно ясно: вот она, предсмертная записка…

…Предсмертная записка. Два слова, похожие на короткий — из паровоза и одного вагона — эшелон… Эшелон с мертвым машинистом, помощником и мертвыми же пассажирами. Прощайте, сипит гудок… «Этот поезд в огне — и нам некуда больше бежать…»[7]

Чибирева остановилась перед последней, самой дальней дверью квартиры. Здесь была спальня — лисья нора — и резонно было предположить, что Лиса повесилась именно здесь. Марине вдруг показалось, что она уловила слабый запах испражнений — малоприятный спутник повешения. Она даже разглядела сквозь матовое стекло двери бледную тень повесившейся Лисы…

Лепшая подруга взялась за изогнутую ручку двери… слегка нажала. Но сил уже почти не оставалось, и сейчас она словно бы ощущала слабое сопротивление пружины дверного замка. Ей даже померещилось, что кто-то держит ручку с ТОЙ стороны двери — двери, ведущей в страну мертвых. При этом сама ручка была жутко холодна, почти ледяная…

Марина стояла в сумеречной квартире почти на самом краю реальности. Еще шаг… всего один шаг… и она сорвется с этого осыпающегося края и упадет в темную воду. Туда, где живут монстры, рожденные человеческим мозгом… О, как они совершенны! Эти уродливые пожиратели плоти!..

Внезапно она снова услышала шаги за спиной — тихие, но отчетливые. Марина обернулась и увидела в дверном проеме темный человеческий силуэт. И тогда она… закричала. Вот только крик ее никем, кроме Купцова, не был услышан. Дом, построенный в середине девятнадцатого века и прошедший «евроремонт» в конце двадцатого, отменно гасил звуки. Кем показался Марине Чибиревой выступающий из сумрака Купцов? Призраком бестелесным? Или нанятым Лисой мстителем?..

Марина закричала, снова схватилась за дверную ручку, но что-то, видимо, разглядела там, в глубине, за матовым стеклом… что-то она разглядела. Возможно, свое отражение…

— Нет!!! — пронзительно выкрикнула Марина и… рухнула на пол.

Леонид подошел к ней, присел на корточки, покачал головой, а потом достал из кармана телефон и набрал номер. Петрухин отозвался почти мгновенно.

— Поднимайся сюда, — сказал Купцов. — Надо бы того… посоветоваться…

* * *

— Нет, Лёнька, все-таки я был прав: пустая петля — это неэстетично.

— Хорош скалиться, а! У нас, по-моему, и так со спецэффектами перебор… А что, если мы ее… — Купцов опасливо покосился на продолжавшую пребывать в глубокой отключке Марину, — мы ее ТОГО? До смерти закошмарили?

— Фигня, — беззаботно отмахнулся Петрухин. — Стервы, они живучие. Щас оклемается. — В подтверждение этих его слов женщина на полу вдруг застонала, зашевелилась. — Ну что я тебе говорил? Вставайте, Марина Львовна, вставайте!

Дмитрий легонько похлопал Чибиреву по щеке, и веки барышни дрогнули.

— Ну как самочувствие?

— Что… кто вы?

— Я-то? — жестко ухмыляясь, выговорил Петрухин. — А ты догадайся сама, ангел мой сердешный, кто я и зачем я здесь.

Марина непонимающе огляделась по сторонам. Дверь в спальню была открыта, там горел свет… свисала с люстры обрезанная веревка…

Чибирева тут же закрыла глаза. На секунду ей показалось, что все это — бред, сон… Вот сейчас она распахнет глаза и окажется у себя дома. И все будут живы, живы. И нет никаких свисающих с люстр веревок. И нет никаких странных и страшных стоящих над ней мужиков.

Марина закрыла глаза и снова оказалась в спасительной темноте. Но и сюда, в темноту, ворвался циничный голос Петрухина:

— А вот глаза закрывать не надо. Надо смотреть на меня.

— Где… Татьяна? — прохрипела Марина. Пауза между словами «где» и «Татьяна» была длиной в одну человеческую трагедию.

Петрухин покосился на веревку, которую сам же и повесил, потом хмыкнул и сказал:

— Где? Так ведь… хм… известно где, Мариша, после таких-то дел оказываются. Или ты не знаешь? — Он выдержал паузу и неожиданно выкрикнул: — В морге! Вот где!!!

Марину затрясло. Заколотило, как на вибростенде. Два мужика продолжали смотреть на нее сурово, безо всякого сочувствия…

Когда Марина, наконец, успокоилась, Купцов с деланым участием спросил:

— Что же теперь делать-то будем, Марина Львовна?

— А что тут делать? — сердито перебил Петрухин. — В тюрьму ей пора собираться.

— Вы… вы кто? — испуганно спросила Марина.

— Мы-то? — Дмитрий как можно более зловеще улыбнулся. — А ты не знаешь? Довела человека до петли — и ничегошеньки не знаешь? Так, значит, Чибирева? А ты знаешь, что статью «доведение до самоубийства» никто не отменял? А?! Ты это знаешь? Что молчишь?

Петрухин говорил быстро, агрессивно, каждую фразу подкреплял обличающим «тычком» указательного пальца. Купцов во время сольного выступления партнера держался на втором плане… Роли и маски в операции «Испуг и Саечка» были распределены ими загодя.

— Ты, Чибирева, довела Татьяну Лисовец до самоубийства!

— Я?

— На веревку смотри! — скомандовал Петрухин. Марина послушно посмотрела, но тут же отвела взгляд. — Не хочешь? Ах, теперь ты не хочешь? Теперь страшно? А когда на пару с наркоманкой Гусевой вы звонили Лисе и советовали повеситься, страшно не было?!

— Это не я… не я! Поверьте, это не…

— Может, мне запись поставить? А?! Ты хочешь, чтобы я поставил запись? Без проблем! — Дмитрий прошел в конец прихожей, выставил звук на полную громкость и ткнул пальцем в кнопку автоответчика, кассета на котором была заранее перемотана на самый «лютый» кусок текста.

— …Ты еще жива, сучка недострелянная? — сказал телефон голосом Оксаны, и Марина вздрогнула. — Зажилась ты, тварь такая, зажилась. Ты бы лучше не ждала, пока мы снова за тобой придем. Ты бы лучше, сука, сама в петлю прыгнула.

Марина в ужасе закрыла уши ладонями, закрыла глаза.

Петрухин подмигнул Купцову, склонился над Чибиревой и закричал:

— Слушать! Слушать, Чибирева! — Он схватил Марину за руки, с силой отвел их от ушей. — Слушать! Смотреть на меня!

— Это не я, не я…

— Ах, не ты! Не ты?!

— Не я…

— Вот ведь тварь какая! — констатировал Петрухин с деланым изумлением. После чего взял Марину за подбородок, резко повернул голову в сторону спальни. — Смотри!

Обрезок бельевой веревки тихо покачивался под люстрой. Его движение было медленным и плавным.

— Смотри! Ты человека повесила! Смотри! — продолжал прессовать лепшую подругу Петрухин.

И он, и Купцов уже чувствовали, что Чибирева на пределе. Марина попыталась отвернуться, и Дмитрий легко отпустил ее подбородок. Если бы он продолжал удерживать Марину, на этой части лица могла образоваться гематома… а это партнерам было вовсе ни к чему.

— Я дам вам денег, — тихо, но отчетливо произнесла вдруг Марина. — Отпустите… отпустите! Ну что вам стоит?

— Отпустите?! Ты что, с ума сошла? Кровь на тебе, кровь… Кто же тебя отпустит? Сейчас за тобой приедут. Ты убийца! Ты — монстр, и оправдания тебе нет!

— Не я, не я… Что же делать?! Что мне делать теперь? Помогите!

Купцов одной рукой отстранил Петрухина, другой протянул Марине стакан воды. Настал его час.

— Вам, — начал он серьезно, — очень трудно помочь, Марина… но я попробую.

Чибирева глотнула воды, поперхнулась, закашлялась. В глазах ее стояли слезы.

— Правда? — наивно спросила она.

— Правда. Я ничего не обещаю, я только попробую.

— Я… я заплачу. Сколько нужно?

Купцов посерьезнел лицом, ответил скупо:

— Деньги, Марина, тут не помогут. Если хотите облегчить свое положение, вам нужно рассказать мне всю правду.

Из-за плеча Леонида высунулся «нетерпеливый» Петрухин:

— Кончай, Леня… Ты что — не видишь, что это за баба? Она же тварь законченная, и скоро за ней приедут.

— Я расскажу, — шепнула Марина, обращаясь только к Купцову. Она жадно допила воду, поставила на пол стакан и, торопливо собравшись с мыслями, начала сбивчиво говорить: — Лиса, она… Она тварь… Вы думаете сейчас: вот сидит стерва, довела Таню до петли, а теперь придумывает оправдание… А мне — плевать! Я от слов своих открещусь, и ничего вы не докажете… А Лису мне не жалко. Нисколечко. Монстр — это как раз она!.. Лиса разрушала все, к чему прикасалась. Ей это нравилось. Она просто тащилась от возможности делать гадости… Она стравливала людей, она входила в доверие… О-о, как она это умела!..

Петрухин сделал вид, что лезет за сигаретами, и втопил кнопку «REC» на спрятанном в кармане диктофоне…

9 июня 2011 года, чт.

О, белые ночи в Питере!.. Белые — и этим все сказано. Если ты никогда не был в Питере в белые ночи… о, если ты не был!.. Приезжай. Приезжай обязательно. Плюнь на все дела. На дачу. На огород. На ремонт, который ты откладывал несколько лет, а теперь наконец взялся. Скажи жене: достала. Ты меня достала… Начальника, который не дает отгула, пошли в жо… ну, это… короче, договорись с ним по-хорошему. И приезжай… И вот, когда ты окажешься на набережной ночью в начале июня, ты сам все поймешь… Сначала тебя охватит восторг. Восторг, ощущение чуда. Ощущение, что ты попал в фантастический мир сказки и сам стал маленькой частью его… Огромный купол небесный над тобой чист и акварелен, полет ангела в его выси бесконечно прекрасен. Почти невозможен в своем совершенстве.

А потом… потом тебя охватит тоска. Ты и сам не поймешь: отчего она? Откуда? Зачем? Но похожая на остывающий гранит набережных тоска войдет в тебя… бесшумно, бесшумно… Да отчего же так? А оттого, что нельзя сохранить каждую секунду этого мира. Оттого, что каждую секунду он меняется, а ты не можешь вместить их все… А волна от прошедшего катерка накатывается… накатывается, накатывается… облизывает шершавую гранитную стенку набережной и исчезает. Белая ночь умирает, растворяясь в рассвете, и медленная смерть ее совсем незаметна…

А вот Алексею Алексеевичу Клюеву было глубоко наплевать на все эти страдания по белой ночи — у него и без этой «достоевщины» хватало своих, персональных «страданий». Да вот взять хотя бы, к примеру, героин, который он сегодня с таким трудом добыл. Тот был явно бодяжным. Ну да тут уж, как говорится, не до жиру… Клюв тоскливо посмотрел на дотла сожженные вены на руках и, не мудрствуя лукаво, вкатил дозу в вену на ноге. Через некоторое время он снял с ноги ремень, который использовал в качестве жгута, и осторожно положил шприц со следами крови на покрытый грязной клеенкой стол. На шприц тут же спикировала муха — большая, черная и жирная, как свастика… Клюв с трудом добрался до кровати и рухнул лицом вниз. Ничего! Скоро герыч ополоснет мозги, и в голове посветлеет. Вот тогда и станем мерковать, как жить дальше…

* * *

В бездонном чреве двора-колодца, прорытого в недрах земли Коломны, некогда воспетой Александром свет Сергеевичем, притулившись к капоту своей «девятины», усталый Купцов устало выпускал белый дым в белую ночь. Внутри салона, распластавшись на заднем сиденье, тихонечко постанывала наркоманка со стажем Оксана Гусева. Не требовалось получать специального медицинского образования, дабы поставить барышне однозначный диагноз — Ксюшу ломало. И ломало неслабо — с подвывертом, да наизнанку.

— Эй, мать! — Купцов озабоченно заглянул в приспущенное стекло. — Что, совсем худо?

— Совсем, — бесцветно сказала Гусева-младшая.

— Потерпи еще немного, слышишь?

— Зачем?

— Затем, что сейчас парни подъедут, заберут твоего Клюва, и мы тебя сразу в больничку определим.

— Зачем?

— Ну как? Хм… Подлечат там тебя. Капельницы-шмапельницы, все дела.

— У меня нет денег. На капельницы.

— Не переживай — найдем.

Оксана неожиданно ощетинилась:

— Найди мне лучше дозу. Раз ты такой… находчивый.

— По-моему, ты сегодня уже достаточно «надозировалась».

— Ну и хрен с тобой, — беззлобно сказала Гусева и закрыла глаза.

В следующий момент во дворик мягко, словно бы вкрадчиво вкатился «фердинанд», и Леонид, отщелкнув сигарету, с облегчением направился встречать вновь прибывших.

Вместе с Петрухиным из микроавтобуса выбрался высокий, крепко сбитый, достаточно молодой еще (не старше тридцатника) мужик в надетом под пиджак бронике. Сугубо внешне был он, может, и непримечательный, но не без внутреннего, как быстро выяснилось, обаяния. И по всему видать, несмотря на возраст — бывалый. Так что Брюнет поставленную накануне задачу выполнил на пять баллов — опера им обеспечил правильного, не штабного.

— Знакомьтесь, братцы. Это — майор в отставке Леонид Николаевич Купцов.

— Можно просто Лёня, — протянул руку Купцов.

— Старший оперуполномоченный Георгий Михайлович Гладышев. Можно просто Жора.

Рукопожатие у Жоры было что надо!

— Как там наша Любовница? — спросил Петрухин, покосившись на «девятку».

— Хреново. Ей бы к наркологу. И по возможности — срочно.

— Я с Брюнетом согласовал. Сейчас дело сделаем и после отвезем ее в одну частную клинику. Там уже в курсе, готовы принять… Так, какой у нас адрес?

— Семнадцатая квартира. Вон тот подъезд, второй этаж. За те сорок минут, что мы здесь с Гусевой отсвечиваем, никто не выходил, — доложил Купцов.

— Вот именно что «отсвечиваете», — больше для порядку проворчал Дмитрий.

— Не волнуйся — все окна у него выходят на ту сторону, я проверил.

— Ну тогда, братцы, пошли, что ли? Чего тянуть?

Гладышев заученным движением достал из подмышечной кобуры ПМ и скомандовал:

— Значит, так: я вхожу в квартиру первый, вы — только по моей команде. Мало ли что? Вдруг он вооружен?

— Брось, Жора. — В голосе Петрухина отчетливо прозвучали снисходительные нотки. — Мы ж тебя не за ради подвига Матросова высвистали, а исключительно в качестве представителя законной власти. Сам посуди, какие у наркота могут быть арсеналы?

— А «маргоша»? — напомнил осторожный Купцов.

— Так ведь он ее уже попользовал.

— А если у него была не одна?

— Чушь! Да какие у нарка арсеналы? Наркот даже танк на кайф обменяет.

— Давайте не будем анализировать, а просто станем следовать моим указаниям, — с напускной строгостью распорядился Гладышев. Очень неуютно ощущавший себя в роли приглашенного «свадебного генерала». — Достаточно того, что я вообще в это ваше говно вписался. Вернее — меня вписали. Узнать бы кто?.. И вообще: береженого, как говорится… А я хотя бы в бронежилете.

— Слушаемся и повинуемся, товарищ старший оперуполномоченный! — шутливо козырнул Петрухин, деликатно умолчав вопрос про автора «вписки». — Вот только — фигня это всё. Не верю я в эти жилеты. Тем более что самое уязвимое место — это голова.

— Уж у тебя-то — точно, — хмыкнул Купцов. — Уязвимое.

Вся троица направилась к подъезду.

— Погодите! — вспомнил вдруг Гладышев. — А девка? Не убежит?

— Да куда ей бежать? У нее опять ломка началась… Ей в таком состоянии и десяти метров не пройти…

Уже через минуту они стояли на грязной, обоссанной и заплеванной лестничной площадке перед потрепанной жизнью и нищетой дверью, подсвечивая себе предусмотрительно захваченным Петрухиным фонариком. Гладышев несколько раз подряд втопил кнопку звонка, однако ответом была тишина.

— Так когда вы, говорите, ему звонили?

— Час назад, — отозвался Дмитрий. — Если точнее — пятьдесят пять минут.

— За те пятнадцать минут, что мы с Гусевой сюда добирались, вполне мог свалить из дома, — педантично заметил Купцов.

— Сомневаюсь. Ты просто голоса его не слышал. Он явно вмазанный был по самые помидоры. И по ходу, вообще ничего не понял — кто звонил? Зачем звонил?

— Ну тогда чего? Ломаем дверь? — предложил Гладышев. — К слову, замки — полное дерьмо. С ноги откроем.

— Подождите! Не надо с ноги! — донеслось откуда-то снизу, из темноты.

— Тьфу, черт! Напугала! — Оперативник с укоризной посмотрел на Купцова. — А говорил, в таком состоянии и десяти метров не пройдет.

Заметно пошатываясь, к ним поднялась Оксана и хрипло, с одышкой попросила:

— Не надо ломать! У меня… у меня ключ есть.

— Блин! Что же ты сразу-то не сказала?!

— Я… я забыла… Вот, держите… Только… Только вы не бейте его… пожалуйста…

— Ни в коем случае! — проворчал Гладышев. — Мы его всего-навсего расцелуем и к сердцу прижмем. — Он открыл дверь, снял пистолет с предохранителя и первым нырнул в квартиру. Следом за ним проследовали партнеры, предварительно приказав Гусевой «ждать здесь, вплоть до особого приглашения»…

* * *

В притонного вида комнате на кровати остывал мертвый Клюв. Он лежал на боку, откинув руку, а другую положив под голову, словно бы хотел поудобнее уснуть. Левая штанина так и осталась закатанной…

…Для начинавшего свою полицейскую карьеру в должности участкового Гладышева обнаруженный в квартире «пейзаж» был настолько виданным-перевиданным, что он не то что не удивился, но даже ни единым мускулом лица не поморщился. А вот раздосадованный и рассерженный Петрухин, матюгнувшись, сплюнул на пол. Он подошел к окну и, разгоняя спертый воздух и смрад, рванул на себя форточку:

— Твою мать!.. Каких-то пятьдесят пять минут!..

— А может, оно и к лучшему? — негромко возразил Купцов. — Отмучился парень.

— Парень-то, может, и отмучился. Только вот Марина при таких раскладах соскочит теперь стопудово.

— Постараемся, чтобы не соскочила.

— Ну-ну, свежо предание… Жора, давай вызывай бригаду и гроб с музыкой.

— Ага.

Гладышев потянулся к телефону, и в этот момент в комнату ввалилась Оксана. Ввалилась и, взвизгнув, кинулась было к навсегда уснувшему Клюву, однако Петрухин успел ее бестактно перехватить в области груди. Вернее того, что от той, словно бы усохнувшей вкупе с многострадальными венами, осталось.

— Стоп! Смотреть — можно, а вот руками трогать — ничего нельзя! Поняла? — Гусева часто-часто закивала, а потом в бессилии опустилась на грязный пол и заскулила, раскачиваясь из стороны в сторону. — Ну хватит! — грубо рыкнул на нее Дмитрий. — Теперь-то уж чего?.. Раньше надо было плакать… Ты лучше вот что мне скажи: сколько вам заплатила Марина за стрельбу?

— Тысячу долларов, — глухо сказала Оксана.

— За двух потенциальных покойников? М-да, негусто. А где был общак? — Гусева посмотрела на него непонимающе. — Я говорю: у кого хранились бабки?

— Я всё отдала Клюву.

— Ну и дура! Разве можно наркоту конченому такие деньжищи на руки выдавать?! Вот он на радостях, по ходу и разговелся… Прости, господи!

Гусева прибавила громкости, и теперь ее скулеж перенастроился на вой.

— Оксана, успокойся. Слышишь? Все равно уже ничего нельзя сделать, — искренне сочувствуя, попросил сердобольный Купцов. — Днем раньше, днем позже он бы все равно… А мы… Мы тебя сейчас в больничку определим…

— Ага. И талоны выдадим. На усиленное питание, — сердито сказал Петрухин. — Чья была идея с убийством Лисовец?

Гусева резко прекратила выть и замолчала.

— Маринина? — подсказал Купцов.

— Ты еще скажи Донцова. Ну?! Оксана, мы ждем ответа!

— Моя… — покачав головой, выдавила из себя Гусева. — Клюв, он… Он давно хотел с этим пистолетом… В общем — напасть на кого-нибудь богатого… Чтобы деньги отобрать… Клюв говорил, что готов даже убить кого-нибудь… Но только если действительно плохого человека…

— М-да… так он до кучи еще и гуманистом был?

— А тут, когда мы с Мариной узнали, что Татьяна АОН поставила, я очень испугалась, что теперь нас смогут найти, и… — Оксана всхлипнула.

— …И предложила Марине убить сразу двух зайцев, — жестко докончил за нее Дмитрий. — И следы замести, и дать возможность Клюву заработать. Что ж, считай, у тебя это почти получилось. — Вопросы закончились, и Петрухин поворотился к Гладышеву: — Ну как, Жора, дозвонился?

— Минут через двадцать будут.

— Ты уж, дружище, самостоятельно здесь доканчивай. А мы с Лёнькой поедем, пожалуй, — не стоит нам здесь лишний раз светиться.

— Ну спасибо вам. Удружили по полной, — буркнул посмурневший опер, прекрасно понимая, что бодяга с оформлением трупа может занять времени аккурат до рассвета.

— Пожалуйста, кушайте на здоровье. Между прочим, мы с Купчиной, как сознательные граждане, еще на прошлой неделе пытались сбагрить это дельце (с, заметь, еще живым подозреваемым!) твоим коллегам из Центрального РУВД.

— И чего коллеги?

— Подсказать? Или сам догадаешься?.. Лёнька, напомни-ка за нынешние особенности МВД? Те, которые при переходе в новую фазу? Как их бишь?

— «Организационно-управленческие и структурные».

— Во! Точно! Так что извиняй, Жора! Вот тебе… — Петрухин махнул рукой в сторону кровати, — вот тебе жмур, а про ихнюю «структур» я тебе по дороге сюда всё рассказал. Так что давай — организовывай и управляй. А мы двинули. Опять же — здоровьем госпожи Гусевой самое время заняться.

— Хорошо, — хмуро кивнул Гладышев. — Только завтра… вернее, уже сегодня, в полдень, жду вас у себя на Чайковского. Со всеми вашими наработками и документами.

— Без проблем. Подъедем и отдадим все. Включая бутафорские веревку и мыло… Мадам Гусева! Вы простились с телом? Тогда с нами на выход, будьте ласка!..

* * *

Партнеры не то сопроводили, не то отконвоировали Оксану Гусеву во двор, где Петрухин щедрым жестом предложил ей на выбор последнюю на сегодня автомобильную прогулку — либо в микроавтобусе, либо в уже знакомой барышне «девятке».

— Спасибо вам, но я… Я не поеду…

— Здрасте-приехали! — как-то даже подрастерялся Дмитрий. — Ты это, девка… хм… того — не дури! Мы ж тебя не в тюремную больничку везем, а в суперклинику. Там даже рок-звезды не брезгуют отдыхать.

— Поздно мне… Лечиться… Вот! — Оксана закатала рукава тонкого летнего свитера и продемонстрировала приятелям жуткие, все в синяках, кровоподтеках и в каких-то гноящихся язвах руки. — Видите? Недолго мне осталось.

— А может, все-таки полечишься? — осторожно спросил Купцов.

— Не, не вставляет. Да и смысла нет… СПИД у меня нашли.

— Понятно… Жаль…

— А мне — нет… Устала я… Хочу чтобы поскорее… Сколько уже вокруг народу зажмурилось… Вот и Клюв… — Оксана болезненно прикусила губу. — А меня все никак черт не приберет. Но теперь уж скоро. Чувствую. Ну… бывайте, что ли?.. Как меня найти — вы знаете… Не бойтесь, не сбегу… Куда бежать-то?

Оксана медленно двинулась в сторону улицы. Купцов подорвался было ее остановить, но Дмитрий притормозил его за рукав и отрицательно покачал головой:

— Не стоит! Ты же сам понимаешь, что она в общем-то права…

— Понимаю, — вздохнул Купцов. — Блин, до чего ж паскудная история!

— Ладно, всё, давай по хатам. В двенадцать встречаемся у Гладышева. Копию записи не забудь прихватить.

Приятели разбрелись по машинам. Первым со двора выехал Купцов, стараясь не смотреть на оставляемую за бортом «девятины» медленно бредущую куда-то (а скорее всего — в никуда!) сгорбленную фигурку Оксаны.

Через пару секунд за ним подорвался «фердинанд». Едва микроавтобус поравнялся с Гусевой-младшей, та неожиданно подскочила к «фольксу» и заколотила кулачками по обшивке, отчаянно призывая остановиться. Дмитрий дал по тормозам, приспустил стекло и вгляделся в истощенное перекошенное девичье лицо.

— Что, Ксюх? Никак передумала? — спросил он, вполне себе догадываясь, что услышит в ответ. Про наркоманов, про них ведь всегда все знаешь. Потому как у них всегда один интерес.

— Нет. Не передумала, — прошептала Гусева и… бухнулась на колени. Аккурат в грязную лужу с радужной бензиновой пленкой. — Дмитрий Борисыч… пожалуйста… дайте на дозу… пожалуйста…

Играя желваками, Петрухин нащупал бумажник, отстегнул тысячную купюру, бросил ее на асфальт и молча втопил по газам.

10 июня 2011 года, пт.

Брюнет прибыл в баню, слава богу, без телохранителя. Вернее, прикатил-то он с ним, с Владом, вот только у Голубкова достало ума и такта не тащить амбалообразную шестерку внутрь. Петрухин, по язвительности своей, хотел было все равно подколоть босса, но почему-то в последний момент передумал.

— Ну, — сказал Брюнет, пожимая инспекторам руки, — демонстрируйте, где же ваши хваленые веники?

Дмитрий торжественно раскрыл портфель, и оттуда ударил густой запах березовых веников.

— Ух ты мать честная! — восхитился Виктор Альбертович, среагировав в первую очередь не на запах прелой листвы, а на выглядывающую из-под березовых листочков изумленную морду вяленого леща…

…Баня, в которую он пригласил партнеров, была, конечно же, не «для народа». О чем весьма наглядно свидетельствовал уровень цен и сервиса. Брюнет, впрочем, подобных тонкостей давно не замечал и не понимал, поскольку уже много лет как жил в мире, который здорово отличался от «фонового уровня». «Товарищ олигарх» и «господа сыщики» степенно прошествовали в апартаменты, где их суетливо встретил угодливый халдей-менеджер (а по-старому — просто банщик, шестерка), который провел их в ВИП-номер и с ходу предложил меню. На Брюнета с лещом под мышкой шестерка посмотрел снисходительно.

В апартаментах было уютно и не жарко, невзирая на наличие настоящего (а не бутафорского электрического) камина, который озорно потрескивал ольховыми полешками. Над камином висело эпическое живописное полотно на тему «Русская баня». На полотне было много пару, больших грудей и толстых ягодиц. На переднем плане торчал самовар… а-ля рюс, короче! Только балалайки не хватает.

— Балалайки не хватает, — констатировал Брюнет, обращаясь, кажется, к лещу.

— Что-что? — участливо спросил банщик-менеджер. Демонстрируя намерение расшибиться, но подогнать гостям желаемый музыкальный инструмент. Как говорится — любой каприз за ваши деньги.

— Работа, говорю, Глазунова? — кивнул Брюнет на полотно.

— Не-а, студент из «Мухи» малевал… говорят, большой талант.

— Ну о талантах мы с тобой позжее потолкуем. А пока, братец, принеси-ка нам пивка холодненького…

«Братец» метнулся за пивом, по пути втопив сенсорную кнопку музыкального центра, настроенного по вкусу местных завсегдатаев на волну «Радио шансон». Из динамиков полилась хабалистая новинка сезона про «курение и взятую за основу тишину».

Петрухин скривился:

— О, боги! Только не это! Не могу слышать эту погань!

— Странная реакция, — усмехнулся Брюнет. — А мне казалось, что правильные менты любят шансон даже больше, чем сами его персонажи.

— Значит, я — мент неправильный, — сказал Дмитрий и, порывшись в портфеле, достал компакт-диск в стандартной коробочке без опознавательных знаков.

— И чего там? — заинтересовался Брюнет. — Надеюсь, не…

Голубков фальшиво насвистел первые аккорды из другой нетленки. Про «прорывающихся куда-то оперов».

— Нет. Это сугубо женский вокал. Хотя… обратно погань!

С этим словами Петрухин выключил радио, поставил диск и нажал кнопку «Play».

— …Я расскажу, — шепнул из динамиков незнакомый Брюнету женский голос. — Лиса, она… Она тварь…

— Кто это?

— Ты послушай, Витя. И сам все поймешь…

— …Вы думаете сейчас: вот сидит стерва, довела Таню до петли, а теперь придумывает оправдание… А мне — плевать! Я от слов своих открещусь, и ничего вы не докажете… А Лису мне не жалко. Нисколечко. Монстр — это как раз она!.. Лиса разрушала все, к чему прикасалась. Ей это нравилось. Она просто тащилась от возможности делать гадости… Она стравливала людей, она входила в доверие… О-о, как она это умела!.. Она была обаятельна, умна и умела этим пользоваться. Она говорила вам, что мы — подружки? Говорила? Так вот — это ложь! Не было у нее подруг! И не могло быть в принципе. Дружба требует взаимности и искренности. А Татьяне это несвойственно. Совсем. Она просто не понимает, что это такое. Так же, как животное не может понять, что такое стыд, например… Лиса нашла себе работу по душе — агент по недвижимости. Знаете, что ей там нравилось? Дрязги, склоки, разборки между родственничками… разводы, дележки, обиды. Это ее интересовало. О, как это ее интересовало! Это просто притягивало ее, душу грело… если только у Лисы была душа…

…Банщик-менеджер торжественно внес пиво и блюдо с раками. Он уже раскрыл было рот, дабы сделать рекламу «свежевыловленным дарам природы», но Брюнет зыркнул на него так, что «братец» пулей выскочил из кабинета…

— …А ведь я до поры всего этого не понимала. Я-то, дура, считала, что мы подружки… Я доверяла ей и рассказывала о своих делах… о проблемах. Она слушала внимательно только тогда, когда речь шла о каких-то неприятностях или проблемах. Если все о'кей, все в порядке — ей это неинтересно. Ей скучно это. Это нехорошо… Я и сама не заметила, как Татьяна переделывала меня под себя. Исподволь, потихоньку… И — переделала. Да-да, Лисица сделала меня такой же тварью, как и она сама. Я отдаю себе в этом отчет. Да, да, я отдаю себе отчет. Я научилась заряжаться от чужих несчастий, радоваться, когда у кого-то проблемы… О, Лиса воспитала достойную ученицу… Дайте закурить… мерси… Примерно в то же время я стала посещать гадалку Александру. Вы ее знаете… Та еще тварь. Никакая она не гадалка, но мозги пудрить умеет и крепко доит нескольких богатых дамочек. Знаете — есть категория таких дурочек, у которых денег куры не клюют и от безделья слегка едет крыша… Так вот, у Александры было несколько таких самок, и она их доила. То порчу снимет, то сглаз. То карму откорректирует по седьмому полю Юпитера, то биополе вычистит от тени непроглядной тьмы… Какое-то время и я была на крючке у Александры. Она обещала мне наступление беременности. Я таскала ей деньги и подарки. Почти год я таскала ей деньги. Потом поняла: все это бред.

— С Оксаной вы познакомились у Александры? — спросил «голос Купцова».

— Да, они сестры… Оксанка сидит на игле. Давно и прочно. К Александре ходит только за деньгами. А денег ей нужно — море. Там, у Александры, мы и познакомились. Тогда, конечно, я еще не знала, что эта связь мне пригодится… В общем, мы с Лисой «дружили». Собирались и сплетничали — кто какой грязи наскреб… мерзко, мерзко. Такая была у нас «дружба».

На Новый год я познакомила с Лисой своего мужа. Ах, какая же я была дура! Мне ли было не знать, как наша Таня реагирует на мужиков! На всех без исключения мужиков — от тринадцати до семидесяти. Причем ее меньше всего волнует постель. Ей нужно покорить, очаровать и ощутить себя Клеопатрой… Сучка драная! И я, дура, познакомила ее с мужем… ну теперь вам все понятно?.. Вот и мне не все. Далеко не все, но… в общем, муж меня бросил. Бросил — и все! Он был не нужен Лисе. Совершенно не нужен. Эта тварь поймала его по привычке. Просто так… понимаете — просто так? Она поманила его пальчиком, а потом оттолкнула: ах! Что это вы? Что это вы себе придумали? Я порядочная замужняя женщина!.. Вот так, господа. Вот так… И я в сорок лет осталась у разбитого корыта. Мы вместе с Лисой погоревали. «Мариша, — сказала она мне, — ты же понимаешь, что я ни при чем. Я не давала ему ни единого повода!..» О, я знаю! Я знаю, как она умеет лгать и лить слезы, злорадствуя в душе. Татьяна спросила: «Ты на меня не обижаешься, Мариш?» Нет, сказала я, не обижаюсь. Мы ведь с тобой подруги, верно?.. Я уже тогда решила, что сживу Лису со свету. Я еще не знала — как. Но точно знала, что рассчитаюсь…

…Марина замолчала. Из динамиков доносилось только еле слышное потрескивание. Удивительно, но Брюнет даже ощутил то напряжение, которое присутствовало на кассете… молчание затягивалось.

— Это все? — осторожно спросил Голубков.

— Нет, — качнул головой Петрухин. — Сейчас продолжит…

— …Я пошла к Оксанке… Эта дрянь как-то заняла у меня пятьсот рублей. Деньги небольшие, ее сестрице я за год перетаскала в сто раз больше… Да и не в деньгах дело. Просто мне нужен был человек, который… который…

— Который свободен от некоторых комплексов, — подсказал «голос Купцова».

— Да, именно так… Именно так. Мне нужна была мразь. Законченная и циничная. Ксюха подходила как нельзя лучше. Я встретилась с ней, объяснила задачу… А ей все равно. Пообещай дать на дозу — и она готова на все. В общем, мы начали звонить Лисе. Первый звонок не произвел на нее особого впечатления. Я знаю. Я всегда находила возможность пообщаться с ней либо в тот же день, либо на следующий. Я наблюдала. Я кайфовала от того, как психовала моя Лисонька. Я мечтала, что доведу ее до сумасшествия. Либо, по крайности, заставлю уехать… Александра, колдунья хренова, наехала на меня: куда ты мою сестру втравила? «Молчи, — сказала я ей. — Молчи, блядь астральная. Не тебе толковать о морали и порядочности. Где ребенок, которого ты обещаешь мне год?..» И она заткнулась. Потом я даже привлекла ее к тому, чтобы попугать Лису. Александра нагадала ей смерть… гроб с червями. А я в это время сидела в соседней комнате и наслаждалась местью. Да, я наслаждалась! Я не стыжусь этого: такой меня сделала Лиса, и теперь я имела возможность расплатиться… я платила щедро, и в какой-то момент мне показалось, что я близка к цели. Но эта сучка пошла к своему новому трахалю, и тот нанял ей двух частных детективов… Не вы ли это?

— Нет, не мы, — поспешно сказал «голос Петрухина».

— А мне, собственно, теперь все равно. Вы — не вы… какая разница? Главное сделано… Но тогда все показалось худо. Лиса поставила АОН и засекла номер, с которого мы звонили. Ксюха-тварь испугалась, сбила с панталыку: надо, говорит, кончать ее. — Ты что, спрашиваю, сдурела? Как ты ее кончать будешь? Шприцем своим грязным заколешь? А она: есть человек. Сделает все в лучшем виде всего за штуку баксов.

— Человека зовут Алексей Клюев? — уточнил «голос Петрухина».

— Зовут Алексей… фамилии не знаю. Он хахаль этой наркоши. Да и сам наркот, харя уголовная, снайпер-самоучка…

…Дмитрий поднялся, подошел к музыкальному центру и остановил запись. Брюнет посмотрел на него удивленно.

— Думаю, хватит на сегодня, — мрачно пояснил Петрухин, вынимая диск. — Во-первых, остальное и так понятно. А во-вторых, эту копию мы с Лёнькой специально для тебя записали. На долгую, что называется, память. Так что сможешь дослушать ее до конца в другое время. Возможно, что и вместе с Татьяной.

Дмитрий протянул Голубкову диск, и тот, брезгливо нацепив его на палец, принялся его задумчиво покручивать.

— Может, еще по одной накатим и — в парилку? — спросил Петрухин, разряжая обстановку. — В конце концов, мы сюда зачем пришли?

— Согласен. Давайте обратно за вас, мужики. Лихо вы эту тему решили. Как самые натуральные решальщики.

— Ну вот. Помнится, прежде ты, Виктор Альбертович, нас «умельцами» величал, — усмехнулся Купцов. — А теперь, похоже, наши профессиональные акции слегка просели.

— А лично мне — как раз нравится! — не согласился с приятелем Петрухин и свирепо рыкнул. — Р-РРЕШ-ШАЛЬЩИКИ! У-ух!.. Опять же — откуда нынче в сыске умению-то взяться? В эпоху поголовного дилетантизма и истового сребролюбия? Все правильно, именно так: работу не работаем, службу не служим, но — вопросы решаем.

— Да-да, — невпопад поддакнул Брюнет и вдруг резким движением расколол диск на две половинки. Кои с остервенением зашвырнул в камин, рявкнув о своем, о больном: — В гробу! В гробу я видал — и ТАКУЮ ДОЛГУЮ ПАМЯТЬ! И — ТУ ТАТЬЯНУ!.. С-С-ССТЕРВА!

— Ай да Лиса! — тихо сказал Купцов. — Даже сейчас она продолжает… разбивать сердца…

Мужики выпили молча, дружно встали и двинулись в сауну.

И только одинокий лещ остался лежать на столе.

Прикурить ему не дали.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Примечания

1

Дословно: «Я подумал: как мало, в конце концов, нужно человеку для счастья, когда счастья нет, и как много нужно, как только оно появляется».

2

Цит. из фразы Джона Сильвера (см. Р.-Л. Стивенсон «Остров сокровищ»).

3

Здесь — стройки народного хозяйства (советск. термин).

4

В случае читательского интереса к работе сотрудников «семерки» отсылаем к художественной трилогии А. Константинова «Наружное наблюдение».

5

Песня «Fade To Black» из альбома группы Dire Straits «On Every Street». Очень приблизительный перевод: «Интересно, где ты была этой ночью? Должно быть, снова где-то зажигала? Ты ведь знаешь толк в удовольствиях…»

6

И снова очень приблизительный перевод: «…быть может, всё это к лучшему, но все-таки жаль, что тебе удалось меня захомутать…»

7

Строчка из песни Бориса Гребенщикова.

Content

Андрей Константинов
при участии Игоря Шушарина и Александра Новикова
Решальщики
Книга первая
Перезагрузка

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

ПРОЛОГ

ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ, повествующая о том, что благими милицейскими намерениями путь на гражданку вымощен; что былые враги порой познаются не только в бедах своих; а также о возомнившем Лёше Нокауте и урезонившем его парне с характером

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

НА СТЫКЕ ИСТОРИЙ

ИСТОРИЯ ВТОРАЯ, повествующая о том, как заскучавшему было инспектору подкинули изюминку; о нестандартных способах травли лисы, а также о том, что расхожее утверждение «к гадалке не ходи» не всегда следует воспринимать как аксиому

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВАЯ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

Примечания