Бенджамин Констэбл

Три жизни Томоми Ишикава

Роман

Предисловие

– Я хотел бы написать книгу, главными героями в которой были бы мы с тобой, – сказал я Томоми Ишикава, рассеянно расставляя вещи на столе.

– Хорошо, – ответила она и закашлялась. – В книге я могла бы заболеть туберкулезом. Мы бы уехали жить в Италию, где ты проводил бы вечера, попивая абсент с женщинами дурной репутации, и писал бы ужасные романтические стихи, которые читал мне потом на смертном одре, а я бы говорила, что меня убивает красота твоего творчества.

Я перестал смеяться.

– Я не совсем это имел в виду.

– Правда? – удивленно спросила она. – А что же?

– Просто историю двух людей, которые встречаются и разговаривают на разные темы.

– Хм… да, неплохо, – произнесла Томоми Ишикава. – А в чем интрига?

– Ни в чем. Ни романтики, ни приключений, ни…

– Подожди, подожди, ты, наверное, ошибся. Это же скучно. В такой книге должны быть, по крайней мере, измена, украденная картина и говорящая собака. Или обезьяна.

– Э…

А я-то думал, что моя идея ей понравится.

– Ну ладно, там будет какая-нибудь тайна. Например, серия убийств, которые нам придется раскрыть.

– Так, – сказала Томоми Ишикава, – но кто же их совершит?

– Ты! – я улыбнулся.

– Я? Ну спасибо, Бен Констэбл. Я сменю имя на Уинси, и тогда ты назовешь книжку «У» – значит «Убийство».

– Нет! – теперь уже я рассмеялся. – Нет. Меня будут звать Бен Констэбл, а тебя Томоми Ишикава.

– Но нас и правда так зовут.

– В том-то и суть.

– Э… ладно. Или можешь назвать меня Бабочкой, это не так официально.

– Бабочка останется твоим прозвищем, – заверил я. – И замысловатый сюжет уведет читателя в Париж и Нью-Йорк.

Она подалась ко мне через стол.

– А что, если Бен Констэбл станет первой жертвой?

Я тоже наклонился.

– Эта идея мне не нравится.

– Тебе даже не нужна моя помощь?

– Ну…

– Как ты думаешь… – мы оба замолчали, дожидаясь, кто заговорит первым, и Томоми Ишикава взяла с тарелки моллюска. – Как ты думаешь, мне удастся избежать смертной казни? Такой унылый финал после блестящей преступной жизни.

– Никакой смертной казни, – ответил я. – Я даже не уверен, что будут убийства. Ты представляешь книгу не так, как я, Томоми Ишикава. Я хочу написать о необычной дружбе. Незачем портить ее лишним вымыслом и всякими фокусами.

– Но ты сказал…

– Она будет о таких вещах, как этот наш разговор.

– Они говорили, пили и смеялись до глубокой ночи.

– Именно, – подтвердил я. – Наша реальность увлекательней любой фантазии.

– Ну конечно, – она улыбнулась. – Но, возможно, тем же вечером вымышленная Томоми Ишикава выследит других женщин, сидевших в баре. – Она взглянула на людей за соседним столиком и понизила голос: – И убьет одну за другой, обмотав обнаженные тела их же кишками.

– Напиши лучше свою книгу, – предложил я.

Она ненадолго задумалась.

– Да, может быть, я так и сделаю.

Часть 1

15 марта – 17 августа 2007

Глава 1

Удивительное письмо от Бабочки, которое изменило всё

Париж, 15 марта 2007

Дорогой Бен Констэбл, тебе, наверное, очень хочется знать, отчего я послала бумажное письмо, а не сообщение или письмо по электронке. Почему я просто не позвонила, чтобы поболтать и посмеяться, или не подождала, пока мы окажемся за столиком в углу людного кафе, сидя боком на стульях, спиной к стене, чтобы не выдыхать дым в лицо? Наши куртки висят на вешалке у двери, издалека пахнет дождем, капли ручейками стекают по стеклу, а мы пристально смотрим друг на друга, потому что разговор стал чуть более напряженным, и аккуратно ставим локти, чтобы не уронить чашку кофе или, еще того лучше, бокал с вином. И почему – возможно, спросишь ты себя – мое письмо отпечатано, а не написано от руки (так было бы интимнее), при помощи изящного и почетного искусства каллиграфии?

Не сомневаюсь, ты догадываешься, что время, которое ушло на написание этого письма, и усилия, затраченные на отправку, намекают, что его содержание и цель гораздо значительнее, чем развлечение от безделья в бессонную ночь или желание польстить тебе тем, что ты – частый гость моих мыслей.

Как насчет тактильного удовольствия от прикосновения к бумаге, Бен Констэбл? Почему бы не написать просто ради многогранного наслаждения, которое доставляет письмо; ради того чтобы понежиться среди слов, ради бремени тысячелетних традиций написания писем?

Ты прав, конечно, объяснение есть, хоть мне и не хочется его озвучивать, потому что тебе оно не понравится. Если бы только я могла сказать что-нибудь веселое, ласково ошеломить тебя образами и предвкушением чуда! Но боюсь, это письмо не такое. И я сбиваюсь, если пытаюсь подсластить пилюлю. Ох, если бы я могла сделать так, чтобы ты улыбнулся.

А теперь, посеяв семена мрачного предчувствия, больше не стану уклоняться от темы. Но суть письма застряла где-то между стоящим в горле комком и дрожащими пальцами. Если долго избегать главного, может быть, проблема исчезнет или скроется в недрах памяти, как дурной сон. Но, увы, она не из тех, что уходят легко.

Ну неужели все так плохо? Я не твоя девушка и не ухожу к другому. Я не твой босс, и ты не уволен. Ты не сделал ничего плохого, не обидел меня, я не сержусь, я люблю тебя (но письмо не об этом, кстати, я не собираюсь самым неловким образом унижаться перед тобой и умолять, чтобы мы провели наши жизни в совместной скуке и состарились в объятиях друг друга).

Если причина моего письма по-прежнему скрыта загадочной пеленой, то, я полагаю, уже стала ясна моя привычка оттягивать неизбежное. Как тебе известно, я с давних пор получаю постыдное удовольствие, избегая любых затруднений. Чаще всего проблема подобна деликатесу, которым можно насладиться; предвкушение – это мучительный восторг, который подступает с нестерпимой медлительностью, и с каждой отсрочкой нарастает напряжение и продлевается блаженство.

Но то, что я хочу сказать, очень важно, и, к сожалению, несет с собой мало радости. (Замечу мимоходом, что манера ходить вокруг да около – в некотором смысле отличная метафора нашей дружбы. Никто из нас не чужд бесконечным разговорам, которые льются по извилистому руслу, медлят на отмелях, плещутся вокруг небольших камней, замирают в глубоких заводях, крутятся в водоворотах и создают неожиданные течения, потому что опыт путешествия радостен, а достичь океана значит поставить точку. Может быть, мы отдаленно догадываемся, что время никогда не закончится и нам никогда не наскучит, что река не перестанет течь, как будто лирическое отступление способно длиться вечно, скобки никогда не придется закрывать и возвращаться к исходной мысли, ведь ее ничего не стоит продолжить в какое-нибудь другое, неопределенное время до истечения вечности, и даже тогда предложение завершится многоточием… И я чувствую, что нам бы и это сошло с рук, если бы не один важный момент, который все портит. Есть один очевидный факт, о котором ты знаешь, Бен Констэбл. Он заключается в том, что смерть подытожит наш разговор намного раньше, чем закончится вечность.)

И, к сожалению, я подхожу к главному вопросу; если бы я только сказала об этом раньше! А я ведь попыталась однажды, до того как поближе тебя узнала – тогда казалось проще. Помнишь, Бен Констэбл, ты пил с друзьями в баре, в нескольких улицах от твоего дома, а я позвонила, чтобы спросить, как дела (мне взгрустнулось)? Ты предложил присоединиться; я не хотела вам мешать и собиралась скоро уйти, но ты разговаривал почти исключительно со мной, потом твои друзья отправились куда-то на вечеринку, а мы остались и пили вино до самого закрытия. Мы прошли по Менильмонтан, и я показала тебе мощенную булыжником улочку на самом верху, там есть секретное местечко, где можно посидеть, и проблема снова отдалилась. Я была просто счастлива поболтать с тобой. Мы смеялись вполголоса, чтобы не беспокоить окрестных жителей, и я перестала грустить, тема совершенно забылась. Возможно, так началось то перенасыщенное словами, бесконечное предложение, которое представляют собой все наши разговоры (беспечные отступления плюс моя уклончивость). Я горжусь собой – кажется, я сочинила еще целый абзац, так и не объяснив, зачем я пишу письмо.

Но сейчас я не шучу, потому что на сей раз смысл – не последняя вещь. Это как спусковой крючок, начало чего-то нового и большого, начало приключения, Бен Констэбл. Поэтому слушай (я медлю, пытаясь придумать какую-нибудь важную отговорку, но тщетно): суть в том, что я скоро умру.

Разумеется, смерть однажды настигнет нас всех, но я умру скоро. Оттого не собираюсь тянуть, отчаянно цепляясь за угасающие сумерки моей жизни; я намерена покончить с собой. Извини. Сомневаюсь, что тебе это понравится. Но я хочу попрощаться.

Еще я хочу сообщить, что ты унаследуешь одну вещь, точнее, много вещей, которые я создавала годами, задолго до того, как узнала о твоем существовании – в общем, с детства. Я пока не скажу, что это такое. Это сюрприз.

Когда письмо попадет в твои руки, я уже буду несколько часов как мертва. Я пишу, Бен Констэбл, и грущу, потому что я уже по тебе скучаю. Так жаль заканчивать нашу дружбу. Но мне нравится иметь власть над собственным концом. Думаю, ты меня поймешь, ведь ты знаешь, что финал не всегда ставит точку. Это всего лишь вопрос терминологии, подходящее место, чтобы сменить вид деятельности, тему или темп.

Можно кое-что сказать? Ничего особенного, глупости. Даже сейчас мое внимание цепляется за разные мелочи, которые я люблю и о которых вспоминаю с нежностью. Я бы хотела поделиться ими с тобой. Хотела бы, чтобы ты про них знал.

Первое сокровище – это то, что мне видно, когда я пишу. Я люблю очертания деревьев ночью, люблю смотреть сквозь голые ветки на сквер внизу, где в солнечные дни люди собираются вокруг затейливого фонтанчика или выходят из кафе поболтать. Люблю величественную лестницу, которая ведет к двери церкви, возвышающейся над соседними домами, как часовой. Я обожаю смотреть на вещи, которые окружают меня, – у каждой своя история, которая умрет вместе со мной, а остановившиеся часы на стене экономят мои драгоценные секунды. Стрелки указывают на двадцать минут четвертого, оптимистично предлагают не торопиться и завершить последнее дело. Я буду скучать по моим часам и воображаю, что и они будут скучать по мне.

Записывая эти слова, я вспоминаю, как люблю писать. Возможно, есть нечто интимное при написании письма от руки, и ты можешь полюбоваться моим паукообразным почерком, когда ты царапаешь пером и разбрызгиваешь чернила, но, сидя за компьютером, я предпочту печатать, потому что в стремительном потоке букв столько слов, и в щелчке каждой клавиши я обретаю себя. В эту минуту я – единое целое.

На улице идет мелкий дождь, фонари окружены золотым ореолом, и я хотела бы выйти наружу, чтобы волосы намокли от дождя, и капли побежали по носу, а я бы пыталась их сдуть и вытереть лицо рукавом, хотя это и не подобает воспитанной женщине, но я никогда и не считала себя таковой (ну, может быть, только раз). Париж и дождь тоже занимают свое место в сундуке с моими любимыми сокровищами.

Помнишь день, когда небо почернело, и ты позвонил мне с какого-то высокого места, наверное с Монмартра, и сказал, что к моему дому приближается гроза и что тебе видны стены дождя, движущиеся через город? Пока мы разговаривали, ты отмечал, что дождь пойдет через две минуты, одну минуту, тридцать секунд, потом начал обратный отсчет от десяти, а когда дошел до нуля, спросил, не началось ли, и я сказала «нет», а в следующую секунду с неба за окном пролился целый океан, и ты, наверное, сиял от гордости, ну или, по крайней мере, так я подумала, потому что, признай, всем нравится быть правыми. Я впечатлилась.

И еще кое-что я люблю, совершенно невероятную вещь. На линии метро «7-бис», между станциями «Бют-Шамон» и «Боливар», рельсы сворачивают вправо, и примерно через сто или сто пятьдесят метров на левой стене туннеля видно сад. «Сад» – это слишком сильно сказано, там всего лишь одно маленькое растеньице, больше похожее на сорняк, который пробился через стену или пустил в ней корни, но другие растения под землей я не видела. Никогда не успевала разглядеть его как следует, но оно там есть. Иногда я езжу туда-сюда по шесть раз подряд, чтобы хорошенько рассмотреть. Я буду очень рада, если ты как-нибудь сумеешь его сфотографировать или, может быть, даже спрячешься на станции, подождешь до закрытия и проберешься по рельсам, чтобы потрогать изголодавшиеся по солнцу листочки, и это будет настоящее приключение: охранники увидят тебя на мониторах и пойдут искать, а ты удерешь и найдешь секретный выход из метро и выберешься через канализационный люк в каком-нибудь тускло освещенном переулке. Ура, победа!

Остается только нажать «печать» и вложить страницы в конверт. Потом, когда ты уйдешь на работу, я пойду к тебе и суну письмо под дверь. Но еще так много хочется сказать – очень, очень много. А может быть, ничего не надо. Может быть, нужно смириться с тем, что письмо кончено, что гипнотическое урчание клавиш прекратилось, что предложение никогда не будет закончено, а вступление возобновлено, и мне очень хочется потянуть время еще чуть-чуть. Наверное, потому что я трусиха, и если буду писать вечно, то не умру, но, честное слово, я просто не знаю, что сказать. Сомневаюсь, что стоит рассказывать, как я купила два кожаных кресла, или перечислять растения на окне. Кстати, растения на окне – еще один фантастический сад, зеленый уголок, где можно задержаться. А я тебе рассказывала?… Я рассказывала?…

На часах по-прежнему двадцать минут четвертого, и еще немного времени есть, но мне уже пора.

Бен Констэбл, тебя ждут приключения, и я жалею, что не услышу про них, что мы не будем больше гулять за полночь, бегать под дождем, прятаться под деревьями на крошечных улочках. Я уже по тебе скучаю.

До свидания.

Целую-обнимаю,

Бабочка

По пятницам я улыбаюсь. Я вижу в зеркале свое смеющееся отражение, когда смываю с рук рабочую неделю, прежде чем отправиться домой. Я обожаю выходные и сюрпризы, которые сыплются из ниоткуда. Я со всеми прощаюсь, шагаю по улице и бегу по эскалатору в метро. Пропускаю других вперед, помогаю женщине с тяжелыми сумками, отдаю лишнюю мелочь попрошайке и уступаю место совершенно незнакомому человеку. Я стою, прислонившись спиной к стене вагона, и подумываю, не достать ли книжку, но предпочитаю просто смотреть, как люди входят и выходят, и ловить обрывки разговоров, выдернутые из контекста.

В кармане звонит телефон.

– Et alors?

Когда в пятницу так начинается разговор, это значит: «Ну что, неделя прошла хорошо?» и «Ну что, пойдем поиграем?» Сегодня вечером, как мне сообщили, мы с друзьями собирались вместе поужинать, потом сходить на вечеринку, где будут музыка, танцы и незнакомые люди. Мы решили встретиться в полвосьмого за аперитивом и немного выпить, прежде чем идти в ресторан, где мы будем смеяться и спорить о политике и искусстве. Я успел бы добраться до дома, немного передохнуть, вымыться, переодеться, слушая музыку, поискать в Интернете какой-нибудь случайный факт, который вдруг придет в голову и покажется очень важным, и присоединиться к компании около девяти. Опаздывать никогда не входило в мои намерения, просто я люблю делать дела в своем темпе. Спешить – не в моем духе.

Сегодня я счастлив без какой-либо причины. Но в этом нет ничего особенно странного.

Вернувшись домой, я дождался лифта и нетерпеливо шевелил пальцами в карманах, пока тот преодолевал шесть этажей. Заодно я полюбовался на свой язык в зеркале, потому что, разумеется, зеркала в лифтах вешают именно для этого.

Возле моей двери сидел Кот, и я удивился, поскольку он не нуждался во мне, чтобы входить и выходить.

– Привет, Кот, что ты тут делаешь? – спросил я и открыл дверь. – Если ты принес плохие новости, я не желаю их знать.

Он встал и потерся о мою ногу, и я ощутил внезапное сомнение, потому что обычно Кот приходил только с добром. Когда дверь открылась, послышался шелест бумаги о дерево – что-то под ней лежало. Кот прошел мимо меня в квартиру, как к себе домой, а я нагнулся, поднял толстый конверт и увидел свое имя, написанное знакомым почерком. Письмо было от Томоми Ишикава, также известной как Бабочка, хотя я понятия не имел, отчего она написала мне и зачем явилась лично, чтобы подсунуть письмо под дверь в мое отсутствие. Но Бабочка полна сюрпризов.

Я повесил куртку, зашел в спальню и плюхнулся на кровать. Сбросив ботинки, я несколько секунд поигрывал письмом, прежде чем вскрыть конверт. Внутри оказалась пачка страниц.

Кот запрыгнул на кровать рядом со мной, и я понадеялся, что лапы у него чистые. Слишком большой для обычной кошки, он потянулся, как сфинкс. Я погладил Кота ногой, но тот не обратил на меня внимания и уставился в окно. Я начал читать.

Томоми Ишикава была моим другом. И Томоми Ишикава лежала мертвой на моих руках. Мой мозг словно замкнуло. Ни единой мысли не могло вырваться наружу. Глаза отяжелели от слез, не способных пролиться. Я взглянул на свою грудь, чтобы проверить дыхание. Я дышал медленно, равномерно, глубоко и видел, как бьется мое сердце – гулко и сильно. Быстро. Очень быстро. Томоми Ишикава умерла, и, как человек, получивший тяжелую рану, я знал, что мне больно, но ничего не чувствовал.

Я попытался вспомнить пять стадий горя – шок, отрицание, гнев, депрессию и принятие. А как насчет вины? Она входит в их число? Я решил, что у меня шок. Я не понимал, что происходит, не понимал себя, не знал, что делать. Почему я не позвонил ей вчера? Ведь ничего не стоило. Мы сходили бы в бар. Я посмотрел на Кота – он повернул голову и взглянул мне в глаза. Впрочем, он не из тех кошек, которые садятся рядышком, прижимаются и поглощают негативную энергию, ну или что там делают кошки. Но Кот себя так не ведет по ряду причин. Во-первых, он не домашнее животное. Он похож на дикого кота, или рысь, или нечто подобное, размером с собаку, пусть и небольшую, но в любом случае значительно крупнее обычной кошки. У Кота длинные когти, и ему все равно, гладят его или нет. Он не мой кот. Он просто иногда приходит в гости.

Во-вторых, он вообще не существует. Это воображаемый кот, своего рода секрет.

Я встал и поискал мобильник, который лежал в кармане куртки. Нашел телефон Бабочки, нажал зеленую кнопку и поднес трубку к уху. Секунду стояла тишина – и я взглянул на экран, чтобы убедиться, что связь есть, и вновь прислушался. Начались гудки. «Давай, Бабочка, возьми трубку, ответь же!» После пяти гудков включился автоответчик, и знакомый голос сказал по-французски, что Томоми Ишикава недоступна и перезвонит, как только освободится. И на заднем плане я услышал собственный смех, потому что она сделала эту запись в моем присутствии. Я прервал звонок.

– Что делать, Кот?

Кот уставился на меня. Вы, наверное, думаете, что, будучи воображаемым, он не ограничен законами физики и правилами реальной жизни. Но это не так. Например, Кот не умеет говорить – по крайней мере, он не разговаривает со мной. Иногда мне кажется, будто я понимаю, о чем он думает, и иногда представляю, что Кот сказал бы по тому или иному поводу, но это уже иллюзия иллюзии. Кот – плод моего воображения.

– Кот, помоги, я не знаю, что делать.

Я прижал кончики пальцев к векам, словно в надежде вернуть мозгу ясность мысли, лег на постель, положил на голову подушку и прижал ее к лицу. В последнее время я уделял Бабочке мало внимания. Она была занята, а я просто… что-то делал. Вероятно, она отчаянно нуждалась в помощи, а я что-то делал. Занимался какой-то фигней. Я ощутил вес Кота, который прошел по мне, болезненно придавив ноги.

Я взял телефон и снова позвонил Томоми Ишикава, но автоответчик включился сразу же. Я звонил семь раз подряд и каждый раз вслед за секундной тишиной раздавался ее голос в записи. Что-то здесь было не так, в первый раз я слышал гудки. Каким образом телефон мог испортиться или сломаться за две минуты, которые прошли между первым и вторым звонками? Разрядилась батарея? Или его кто-то выключил?

Я достал с полки коробочку с разными интересными мелочами, порылся там и вытащил ключ на короткой красной ленточке. Ключ от квартиры Томоми Ишикава, который она оставила мне, чтобы я ходил поливать цветы, когда она уезжала. Ну и на всякий случай.

Я надел ботинки, схватил куртку и вышел, хлопнув дверью чуть сильнее, чем рассчитывал. Оставалось надеяться, что я не отрубил Коту воображаемую голову – но он уже стоял возле лифта.

– Пойдем по лестнице, – предложил я, и Кот обрадовался, потому что вообще-то он не любит лифт. Метро он тоже не любит, но тем не менее он спустился со мной по эскалатору, вошел в вагон и уселся у меня между ног. Воображаемому коту нелегко в метро, потому что никто его не замечает, и люди постоянно подходят чересчур близко, но все-таки Кот со мной поехал, и я оценил этот поступок.

На улице перед домом Бабочки я стал возиться с замком, пытаясь припомнить комбинацию. Я набирал различные сочетания четырех цифр, какие только приходили в голову, и нажимал букву «А», пока не услышал щелчок. Мы поднялись по лестнице. Я постучал, но никто не ответил, поэтому достал ключ из кармана и открыл дверь. Кот вошел первым, потому что в таких ситуациях он смелее. Я окликнул Бабочку, но она не отозвалась. Квартира выглядела как всегда, не считая записки на столике, прижатой стальной авторучкой. Я вошел в спальню и не обнаружил ничего странного. Кровать была застелена, в комнате царила чистота. Я проверил ванную (и никого не нашел), потом взял записку и стал читать. Кот сел и принялся лизать правую лапу.

Бен Констэбл, сейчас двадцать минут четвертого, и, кажется, все готово. Ты не застанешь меня дома, когда придешь: я нашла место, где никому не придется пачкать руки (смерть бывает очень грязной). Я договорилась кое с кем, чтобы пришли и разобрались с вещами, так что можешь оставить все как есть, но компьютер предназначен для тебя – пожалуйста, возьми его. Еду в холодильнике тоже, если надо. Йогурты просрочены, но ведь йогурт – это и так уже просроченное молоко, правильно? Еще есть фрукты, бери, если угодно. (И зачем я пристаю к тебе с едой? Извини, но я страшно не люблю, когда продукты пропадают, а поскольку ты упитанностью не отличаешься, пара пирожков уж точно не повредит. Пирожков, кстати, нет.)

Надеюсь, у тебя все нормально. Ты извини, пожалуйста. Мне уже пора, потому что надо написать еще одно письмо (тебе, глупый).

Целую много-много раз.

Бабочка

P.S. Кстати, ручку тоже можешь взять, это моя любимая.

Я съел банан, а потом несколько секунд стоял, глядя на часы на стене. Они всегда показывали двадцать минут четвертого, и для меня оставалось загадкой, зачем Бабочка держала в доме неисправные часы. Кот потянулся. Куда она ушла и кто был этот человек, которому предстояло «разбираться» с ее вещами? Адвокат? Перевозчик? Может быть, она забронировала себе место в какой-нибудь специальной суицидальной клинике в Швейцарии, которая предлагает полный спектр посмертных услуг? А существуют ли вообще такие клиники? С трудом верилось, что Бабочка настолько организованна. Она зашла бы на веб-сайт, увидела чистенькие очертания корпусов, задумалась об архитекторе Альберте Фрее, начала читать про пустынный модернизм и упустила подходящую минуту.

Кот сидел мордой к двери, давая понять, что хочет уйти. Я нашел в шкафу кувшин, наполнил его водой, прошелся по квартире и полил все цветы в горшках. Потом положил в сумку блестящий Бабочкин лэптоп, записку и ручку, а шкурку от банана выкинул в мусорный бак.

Томоми Ишикава умерла, и я не знал, что делать. Я просто отключил телефон и пошел домой.

Глава 2

Компьютер Томоми Ишикава

На мгновение проснувшись, я почувствовал себя заново родившимся. Солнце стояло над крышами домов на другой стороне улицы, и тень кованой металлической решетки, нависавшей над окном, резко и отчетливо вырисовывалась на шторах. Я не знал, где нахожусь. Было прохладно, но в комнате стоял запах пыли. Я лежал под чистым одеялом, мне нравилось прикосновение хлопка к коже. Нравилась комната. Не знаю, о чем она напоминала, но казалась экзотической. Я слышал шум машин – не слишком близко – и пение птиц. Как весной. Всюду царил покой. Все было хорошо.

Я не назвал бы это шепотом, потому что никаких звуков не слышал, но что-то тихонько приказывало моей голове оставаться на месте. «Не двигайся. Полежи». Ответы просачивались сквозь ткань, словно капли (ответы на вопросы, которые я даже не задавал). Они текли по лицу. Я находился в квартире, которую снимал в Париже, в спальне. «Ш-ш-ш». Была суббота, 17 марта 2007 года. «Ш-ш-ш, ничего не говори». Я проспал долго, часов десять. «Нет-нет, не теперь, подожди, подожди». Я посмотрел на экран мобильника – он оказался выключен. Меня это удивило. Ткань треснула, и воспоминания хлынули струей. Я закрыл глаза и пожалел, что не сплю. Томоми Ишикава умерла, и мы больше никогда не будем сидеть вместе, болтать и смеяться.

Я лежал в постели как можно дольше, глядя в никуда и ни о чем не думая. Бабочка несколько раз говорила, что у нее депрессия. Наконец я встал, потому что проголодался. Иногда я выслушивал ее или обнимал. Я сделал яичницу и намазал маслом вчерашний тост. Иногда мы шутили. Я налил стакан грейпфрутового сока и выпил залпом. Налил следующий. Однажды я велел ей взять себя в руки и прекратить хандрить. В поисках подсказки я посмотрел в зеркало в ванной, но ничего не увидел. Затем выглянул из окна – погода была непозволительно хороша. Я впился ногтями себе в руку, чтобы проверить, чувствую ли боль. Чувствовал, но это ничего не значило. Прищурившись, я подумал, не расколотить ли что-нибудь, например зеркало, но перспектива уборки меня отпугнула. И потом, если я наступлю на осколок стекла, то, скорее всего, пораню ногу. Я вернулся в постель, накрылся одеялом и стал смотреть в потолок. Вчера Бабочка подсунула мне под дверь письмо. Она прошла по улице и, возможно, улыбнулась человеку, который придержал для нее дверь. Купила что-нибудь в магазине.

В два часа дня я оделся. Нашел в холодильнике хумус, а в шкафу печенье. Поев, я смахнул крошки, бесцельно зашагал в гостиную, сел, положил на колени лэптоп Томоми Ишикава, открыл крышку. Экран был ярче, чем мой. Я нажал на кнопку. Экран засветился и почти сразу погас – батарея разрядилась. Я забыл взять аккумулятор. Попытка воткнуть подзарядку от собственного компьютера, прошла безуспешно. Я задумался: купить новую подзарядку или сходить к Томоми Ишикава и забрать ту, что забыл? Мне вообще не хотелось выходить из дому, но если идти к Бабочке, то следовало сделать это сейчас, пока никто не пришел прибраться в квартире. Кто знает, когда она назначила прийти человеку, с которым условилась. Бабочка жила всего в нескольких остановках на метро. А чем еще занять день? Я нашел кое-какие поводы оттянуть уход – помыл посуду, почистил зубы, – но наконец причин не осталось.

Я вышел из метро на Менильмонтан и ощутил тяжесть собственного тела, поднимаясь по ступенькам. Я пересек бульвар, свернул на улицу Этьена Доле, набрал код, который помнил со вчерашнего дня, дотащился по ступенькам до квартиры Томоми Ишикава и подождал.

– Кот, – негромко позвал я, чтобы услышал только он. Ответа не было. Наверное, он где-то гулял с дамами.

– Кот! – окликнул я чуть громче, и он неохотно спустился с верхнего этажа. – Что ты там делал?

Он не ответил, и я сказал:

– Ну, все равно спасибо, что пришел.

И повернул ключ в замке.

Кот вошел первым и остановился как вкопанный, прислушиваясь.

– В чем дело, Кот?

Он осторожно зашел в спальню, сунул голову в угол за открытой дверью, потом заглянул на кухню и в ванную. Что-то изменилось, в квартире пахло по-другому: кто-то здесь побывал. Меня это не касалось, Бабочка обо всем условилась, но с тех пор как я приходил сюда вчера, что-то изменилось; не знаю что, нечто почти неуловимое. Я не одарен особой наблюдательностью, но кто-то точно побывал в квартире. Внезапно я почувствовал разочарование. Ничто здесь не напоминало обо мне. Я ничего не дарил Бабочке. Даже книг ей не одалживал. Неудивительно, что она чувствовала себя такой одинокой.

Эти мысли засели в голове. Нужно было чаще звонить, проводить больше времени вместе. Я мог бы помочь Бабочке. Я заглянул в ванную. На полках ничего не стояло. Ни шампуня, ни геля для душа, ни пасты, ни кремов. На душевой кабинке висело маленькое полотенце. Вероятно, его использовали в качестве коврика. Я потрогал плотную ткань. Полотенце оказалось сырым. Кто-то помылся тут и забрал с собой ванные принадлежности Томоми Ишикава.

Кожа у меня пересохла, и я поискал какой-нибудь крем, чтобы помазать лицо, но ничего не нашел. У Бабочки, разумеется, были бесконечные запасы кремов, лосьонов и прочее. В конце концов, она же девушка. Но зачем она все забрала с собой? Стояли ли флаконы и пузырьки здесь, когда я заходил вчера? Впрочем, я бы все равно не заметил. О таких вещах не думаешь, когда заходишь в квартиру покойника. Я заглянул в спальню и подумал, не порыться ли в шкафах – а вдруг я что-нибудь нашел бы, – но это было бы слишком назойливо. Мне предназначались лэптоп и ручка. Остальное она велела оставить как есть. Вообще, при чем тут я? Но кто-то пришел сюда, вымылся и забрал банные принадлежности и кремы Бабочки. Может быть, она оставила записку с инструкциями, точно так же, как позволила мне распоряжаться содержимым холодильника. Мои глаза вновь наполнились слезами, а в горле встал комок, потому что у Бабочки даже не было кремов и косметики. Почему я ей ничего не купил? Что-нибудь полезное, чтобы кожа у нее стала приятной на ощупь. Пусть даже такие вещи недешево стоят. Я мог бы с легкостью сэкономить немного денег и сделать Бабочке подарок.

Кот запрыгнул на подоконник и уставился на сквер. На деревьях только-только появлялись листочки. На скамейке у питьевого фонтанчика сидел мужчина. Он повернулся и посмотрел на меня, стоявшего с полотенцем на талии. Я отошел подальше, почувствовав себя голым, и торопливо оделся. Часы на стене показывали двадцать минут четвертого. Я огляделся и увидел на столе подзарядку для компьютера, воткнутую в розетку. Смотав провод, я убрал подзарядку в сумку. Кот спрыгнул и нетерпеливо зашагал к двери. Я задумался, не остаться ли еще ненадолго, чтобы спокойно посидеть и подумать, но в одиночку не рискнул бы, поэтому мы ушли. Выйдя на улицу, я заметил, что мужчины на скамейке уже не было, и вокруг фонтана носились дети, гоняясь друг за другом. Кот двинулся в сторону Бельвиль, потом остановился и посмотрел на меня. Хотелось бы верить, что это значило: «Позови, если что-нибудь понадобится». Впрочем, не знаю. Кот весьма необщителен. Он исчез за углом, а я сел на метро и поехал домой.

Обретя подзарядку, компьютер включился без проблем.

На рабочем столе хаотично лежали несколько ярлыков (не люблю бардак) и отдельные файлы, для которых Бабочка поленилась найти подходящее место. Заявление об увольнении, датированное прошлым годом, и что-то вроде рекомендации, адресованной в префектуру (2005 год). Две папки под названиями «Новая папка» и «Новая папка 2», обе пустые. Я отправил их в корзину, потом щелкнул на «Документы» и приготовился увидеть бесчисленное множество файлов, названных как попало и лежащих в беспорядке – легко потерять, трудно найти, – но оказалось наоборот. Я обнаружил пять аккуратно подписанных папок. «Мой мозг», «Мои мертвые», «Мой Париж», «Всякая ерунда» и «Мои любимые вещи». Я быстро проверил корзину, но не нашел там ничего, кроме ярлыков, которые отправил туда несколько секунд назад. Корзину очистили. Бабочка навела порядок в компьютере. Неудивительно.

Больше всего я заинтересовался папками «Мои мертвые» и «Мой мозг», ну и «Любимыми вещами». Поэтому я открыл «Всякую ерунду», чтобы приберечь самое интересное на потом. Внутри лежал только один файл; остальное, если оно когда-либо там было, Бабочка удалила. Я вообразил, как она в последний момент решила оставить что-нибудь для меня. Я нажал, и включилось маленькое видео, начавшееся с оборванной фразы. На экране появился я сам, снятый на ходу, откуда-то сбоку.

– …одна штука, тебе, наверное, понравится, – произнес я на экране с улыбкой, как будто собирался сказать что-то смешное. – План Парижа напоминает план викторианского курорта на северо-западе Англии.

– Угу, – донесся голос Томоми Ишикавы, которая снимала.

– Наполеон III велел барону Хаусману выстроить новый Париж в стиле Саутпорта, что в Ланкашире.

– Правда?

За кадром послышался шум проезжавшего транспорта.

– Ты когда-нибудь бывала в Саутпорте?

– Нет, – ответила она.

– Очень милый приморский городок, но трудно представить, что он вдохновил парижских архитекторов. Но так говорят, и я больше ничего не знаю из истории и архитектуры.

– Угу.

– Может быть, Гюстава Эйфеля вдохновил Блэкпул, – продолжал я и посмотрел на Бабочку. – Ты слушаешь или играешь с телефоном?

– Я не играю с телефоном, я снимаю тебя.

– Я только что пошутил, – пожаловался я.

– Прости, я не поняла.

– Блэкпул расположен рядом с Саутпортом.

– А.

– Что такого есть в Блэкпуле, на что мог бы поехать посмотреть ради вдохновения Гюстав Эйфель?

– Э… башня?

– Ура! – воскликнул я, и мы оба рассмеялись над моей неудачей в качестве комика.

– Скажи что-нибудь еще смешное, – попросила Бабочка. – На сей раз, честное слово, я пойму, и ты в моем фильме получишься смешным.

– Я больше ничего не знаю, – сказал я. – Можно посмотреть?

– Да, – шепотом ответила она, я протянул руку к экрану, и на этом видео закончилось.

Я открыл папку «Любимые вещи», чтобы взглянуть, нет ли там чего-нибудь про меня. Внутри лежали еще папки, и каждая была полна фотографий. Я терпеливо просматривал фотографии городов, которые не узнавал. Фотографии людей, которых видел первый раз. Старых и молодых, азиатов, европейцев, чернокожих, индейцев. Горы, часы, дороги, сады, растения, дома, растения, дома, цветы, дома, башни. Витражи. Окна в георгианском стиле, в наполеоновском стиле, витрины, двери (большие, маленькие, двойные, кованые), ворота, снова люди, церкви, статуи, окна, столбы, двери, романские арки, двери, сады, часы, готические арки, окна.

Мне нравилось бездумно рассматривать фотографии, которые не имели для меня никакого значения. Я прокручивал снимки так быстро, как только позволял компьютер, бездумно щелкая по стрелочке вправо, пока ноги не онемели, как во время долгой поездки в машине. Я встал, выпил стакан воды, сходил в туалет, потом вернулся и продолжил методично листать фотографии. Иногда на снимках попадался я. Кое-где я разговаривал с людьми – некоторые из них были знакомы, большинство нет – на каких-то вечеринках. Я не запоминаю лица, у меня с этим плохо. Даже в отношении тех, кого хорошо знаю. Например, мы с Томоми Ишикава никогда не встречались в определенном месте и в определенное время. Иногда мы виделись раз или два в неделю, иногда раз в месяц или даже реже. Но, если я не знал, куда смотреть, я ее не узнавал. Иногда, проверки ради, она просто проходила мимо на улице или усаживалась за соседний столик и ждала, когда же я поздороваюсь. В большинстве случаев, впрочем, Бабочка первая улыбалась и махала, так что я понимал, что это она. Я был ей благодарен.

И тут я кое о чем вспомнил. Я полез в сумку, которую всегда ношу с собой, и достал записную книжку, затем зашарил вокруг в поисках ручки, но не нашел ничего, кроме авторучки Томоми Ишикава. Я быстро черкнул ею по бумаге, чтобы проверить, пишет ли она. Синие чернила смотрелись странно: обычно я пишу черными.

«– Эй, почему ты меня никогда не узнаешь? – спросила Томоми Ишикава. – Не знаю, может, мне обидеться?

– Не принимай на свой счет, – сказал я. – Я никого не узнаю.

– Наверное, для тебя все японцы выглядят одинаково, потому что у нас нет такого количества отличительных черточек, как у вас, англичан.

Я с наигранным смущением заерзал и попытался разглядеть в стекле свое изображение, чтобы понять, о каких черточках речь.

– Я вообще плохо запоминаю лица, – признался я. – Однажды я прошел на улице мимо собственной матери, и она поздоровалась. Я улыбнулся и пошел дальше, потому что не понял, кто она такая.

– Правда?… – у Бабочки загорелись глаза.

– Правда. Я сотни раз попадал в неловкое положение, когда не узнавал хорошо знакомых людей. Родные, приятели, знаменитости, подружки… о-о, жди проблем, если не узнаешь свою подружку.

– Ну ты псих, – она расхохоталась. – Ничего себе. Ты всегда таким был или когда-то стукнулся головой?

– Я такой, сколько себя помню, – ответил я. – Все дело в контексте. Если люди ведут себя так, как будто они меня знают, и находятся в том месте, где я ожидаю их увидеть, то никаких проблем. Но вне контекста начинаются сложности. И много обид.

– О боже. Ты уверен, что не сочиняешь себе странностей, чтобы отличаться от других?

– Да. Это называется прозопагнозия.

– Ого, наверное, ты не врешь, раз эта штука называется по-гречески.

– Да, кажется, по-гречески.

– Совершенно точно. «Прозопон» означает «лицо», «агнозия» – «незнание», – объяснила Бабочка. И добавила: – Подожди, подожди, то есть, если бы у тебя была девушка, ты мог бы развлекаться, думая, что спишь с другими женщинами, притом не опасаясь проблем, и в то же время пользоваться всеми выгодами стабильных отношений.

Я рассмеялся.

– Да, похоже на то.

– О господи, и наоборот тоже. Ты можешь пользоваться этой прозо… как ее, чтобы спать с другими женщинами, под тем предлогом, что ты принял их за свою подружку. По-моему, тебе надо донжуанствовать по-крупному.

– Ну-у-у… – неуверенно протянул я.

– Иначе это просто пустая трата времени, – настаивала Томоми Ишикава. – И потом, у тебя нет девушки, так что никто не пострадает. Короче, за год ты должен переспать с тридцатью женщинами. Понятно?

– Тридцать – как-то многовато, но я попробую.

– Не так уж и много. Ты только подумай: в году пятьдесят две недели, а значит, если спать с одной женщиной в неделю, останется еще двадцать две недели свободных, если ты вдруг не найдешь никого подходящего.

– Я вообще не обязан ничего делать, Бабочка. Я буду спать только с теми, с кем захочу. И вообще, с чего мне представлять, что каждая из этих тридцати женщин – моя подружка, если у меня ее в принципе нет?

– Да брось, Бен Констэбл. Хотя бы попытайся.

– Да, но только если по большой любви. И боюсь, будет очень грустно. Каждую неделю страдать от разбитого сердца…

– Погоди, погоди… потом ты напишешь эпическую поэму, в которой детально изложишь свои грустные свидания и объяснишь, что ты на самом деле жертва любви (и прозопагнозии), а я заболею туберкулезом, и мы уедем жить в Италию.

– Ладно, ты меня убедила.

– Что, ты согласен? Правда? Я так и знала. Можно я расскажу друзьям?»

Я листал страницы записной книжки в поисках той, которую Бабочка сплошь исписала словом «прозопагнозия», не сказав мне, когда я отлучился в туалет, или в бар, или еще куда-то. Это слово стояло на строчках, между строчек, на полях и вниз головой.

Глава 2½

Сочинения Томоми Ишикава

Я посмотрел на папки «Мой мозг», «Мои мертвые», «Всякая ерунда» и «Вещи, которые я люблю». Опять-таки я устоял перед соблазном и выбрал «Мой Париж». Там лежали около пятидесяти файлов. Я взглянул на тот, что назывался «Время для всего».

Вокзал Сен-Лазар заслуживает множество похвал. Это один из самых людных вокзалов в Европе – в час пик поезда отправляются и прибывают каждые тридцать секунд. По количеству обслуживаемых пассажиров – сто миллионов в год – он второй в стране. Сен-Лазар – старейший вокзал в Париже, хотя и не во всей Франции.

Открытый в 1837 году, он был выстроен в качестве первой станции дороги, идущей до близлежащего городка Сен-Жермен-ан-Ле, его нынешнее здание спроектировал Жюст Лиш, и завершилось строительство в 1889 году, к Всемирной выставке.

В течение некоторого времени Клод Моне был неофициальным художником вокзала, проживающим по месту службы. Его приводили в восторг облака пара и меняющийся свет.

Вокзал выходит на две площади – Римскую и Гаврскую. На первой находится потрясающий вход в метро, в виде стеклянного купола, работы «Мастерской Шарпантье». На обеих площадях стоят скульптуры Арманд Пьера Фернандеса, который работал под псевдонимом Арман и был одним из первых, кто подписал манифест Нового реализма в 1960 году. «Вечная камера хранения» – это башня из неуклюже сложенных бронзовых саквояжей. «Час всего» – коллекция остановившихся часов, которые показывают разное время.

Томоми Ишикава видела Париж как серию фактов, дат и построек. Она, очевидно, проводила большую часть свободного времени за поисками информации. Следующий файл, который я открыл, назывался «Пассажи» и представлял собой вот что:

К середине девятнадцатого века в Париже было около полутора сотен крытых улиц (passages couverts). Эти улочки – не оригинальная парижская выдумка, а потомки огромных базаров арабского мира и предшественники современных торговых центров. Но в парижских пассажах царит зловещая атмосфера безлюдья, они населены призраками полузабытого прошлого. Они накрыты стеклянной крышей и застроены маленькими магазинами, но, в отличие от более поздних и роскошных пассажей Милана, Брюсселя и Москвы, парижские – узки и тускло освещены.

Примерно двадцать passages couverts открыты для публики (остальные снесли, чтобы освободить место для перепланировки в 1850-х годах). Периодически они переживают попытки обновления, и многие в своей запущенности обрели примечательный индивидуальный характер. Пассаж Дюпунсо во втором arrondissement[1] занят полностью продавцами конфет. В пассаже Дюкаир в основном продают одежду. В пассаже Бради (10-й arrondissement) стоят индийские, пакистанские и бангладешские рестораны. Там пахнет специями, так что не сразу сообразишь, где находишься.

Все эти очерки были хороши и интересны, но я сомневался, что они написаны для меня. Поэтому я вышел из «Мой Париж» и с удовольствием открыл папку «Мои мертвые». Внутри лежали семь других папок: «Трейси», «Джей», «Папа», «Ги Бастид», «Комори», «Незнакомец» и «Бен Констэбл». Отчего Бабочка включила мое имя в список мертвых? Я вспомнил, сколько раз сам терял файлы, ненароком отправляя их не в ту папку и не замечая ошибки. Конечно, так бывает не каждый день, но иногда все-таки случается и порой здорово раздражает. Но я не принадлежал миру мертвых, в этом сомневаться не приходилось.

В папке «Бен Констэбл» лежало множество файлов, все были датированы на американский манер (сначала месяц, потом число). Бабочка сохранила электронные письма, мои и адресованные мне. Огромное количество. Одно называлось «Работа над планом».

Мистер Констэбл, мы встречаемся сегодня, как договорились? Я буду ждать вас, как Сэмюэл Беккет, без всякого представления о дате и вообще времени. Если вы приедете, мы сможем подождать вместе. Я грущу, Бен Констэбл, но живо перестану, когда мы увидимся.

Ишикава

Для чего Бабочка отдала мне свой лэптоп? Она знала, что я давно положил на него глаз, потому что он блестел, но у меня ведь уже был компьютер, хотя уже и слегка потрепанный, поэтому я не нуждался в благотворительности. Бабочка удалила почти все, оставив лишь подборку какого-то пестрого барахла. Почему оно предназначалось мне? Что предполагалось сделать с фотографиями зданий и людей, которых я не знал? С письмами, которые хранились в моем почтовом ящике? С выдержками из путеводителя по Парижу, который у Бабочки так и не дошли руки написать? Это мое наследство? Спасибо, Бабочка. Значит, среди хлама действительно должно быть что-то ценное.

Внезапно меня посетила идея, и я вышел в Интернет. А вдруг на компьютере сохранен пароль к ее почтовому ящику. Бабочка любила переписку. Ящик открылся автоматически. Я увидел тридцать семь непрочитанных писем. Сообщения из службы поддержки, телефонные счета, специальные предложения. Ящик предназначался для официальной, а не личной переписки. Но последнее непрочитанное письмо в списке входящих (а значит, первое из отправленных) пришло со знакомого адреса. Я получал с него много писем. Это был подлинный адрес Бабочки, где хранилась дружеская и личная переписка. Она отправила письмо самой себе.

Ну, Бен Констэбл, если ты начал подозревать, что в хаосе, который я тебе оставила, просматривается какой-то странный, непредсказуемый смысл, значит, ты достаточно умен. Может быть, ты еще перелопатил недостаточно барахла, чтобы заметить: все связано между собой. Это фрагменты головоломки – и задачка для тебя. Считай, ты получил приглашение на поиски приключений. Приключение, к сожалению, не до конца разработано, поэтому, возможно, придется самому добавлять кое-какие детали, подсыпать специй, чтобы сгладить несоответствия в моем наспех продуманном сюжете.

Отчасти я пошла на такие меры от тайной страсти, которую испытываем все мы, поэтому частично наградой будет возможность узнать меня получше (но не факт, что к лучшему), поскольку бульшая часть моего наследства – это слова, облекающие формой самые темные уголки сознания. Но еще и желание вытащить тебя из долгой спячки, надежно окутавшей мир известного. Пробудись, сэр рыцарь, ибо настала весна, и славные подвиги ждут своего героя, а я буду твоим верным оруженосцем (хотя, надеюсь, сражаться придется исключительно с ветряными мельницами и воображаемыми врагами), и, быть может, ты получишь прекрасную Дульсинею, потому что награда – это опыт, а сокровища – то, что можно увидеть, сделать, попробовать, понюхать. Плюс еще уйма материала, на котором ты, возможно, напишешь роман, или просто сохранишь его как подарок на память, или сожжешь, чтобы согреться зимними вечерами, когда будешь в нищете творить на чердаке и умирать от дифтерита – надеюсь, во имя твоих творческих способностей, что так оно и случится. Тебе не кажется, что ты заслуживаешь романтическую смерть?

Ты, конечно, никоим образом не обязан завершать работу, которую я наметила, но там есть столько всего, что, при желании, у тебя найдется занятие. А я буду смотреть с небес (или из ада, что вероятнее) и буду смеяться вместе с тобой, как я почти наверняка делаю сейчас, когда ты читаешь письмо. Надеюсь, ты не смутишься при мысли о том, что я стою где-то рядом. Ну-ка перестань баловать, нехороший мальчик – нет-нет, я шучу – перестань – ох, извини, правда, я просто шучу. Я слишком далеко зашла.

А теперь вернись и почитай что-нибудь на моем компьютере. Там есть пара идей насчет того, что можно сделать – правда, я не думаю, что тебе нечем заняться, но почему бы нет.

Целую-целую-целую.

Бабочка

Глава 3

Загадочная уборка в квартире Томоми Ишикава

Я оставил компьютер и заходил из комнаты в комнату, а потом с тоской уставился на постель и подумал, что, может быть, стоит раздеться и ощутить хрустящую прохладу ткани. Я представил себе призрак Бабочки в моей комнате и смутился при мысли о раздевании. Если она решила остаться здесь после смерти, разумеется, это не значит, что ей нужно видеть все? Или, привязавшись к живому человеку, привидения вынуждены смотреть полную программу, так что Бабочке придется наблюдать даже самые интимные и потенциально неловкие моменты?

Я плюхнулся на кровать и постарался ни о чем не думать. Я задумался, плакала ли она, когда покончила с собой, или была спокойна. Задумался, не накатила ли паника, когда стало уже слишком поздно, и она засомневалась или отступила. Я представил, как Бабочка лежит на боку, лицом ко мне, обхватив руками подушку и положив на нее голову, и смотрит на меня. «Прости», – сказала она.

Я встал и обулся.

– Пойду в магазин, – сказал я ей.

Умывшись, я сбежал по лестнице, вышел из дома и зашел в бакалейный магазин дальше по улице. Выбор вина оказался небольшой, но я нашел пару сносных бутылок и взял обе.

Проснувшись утром, я обнаружил, что еще пьян и полностью одет. Едко пахла пепельница, стоявшая возле кровати, и ядовитый запах еще усиливался из-за оставшегося недопитым бокала вина. В зеркале я увидел, что зубы у меня покрыты фиолетовыми пятнами. Я отнес пепельницу и бокал на кухню, потом вернулся за пустыми бутылками. Пить в одиночку – это нездорово, но, учитывая обстоятельства, я мог позволить себе слегка слететь с тормозов. Вот чего я хотел. Слететь с тормозов.

Я принял душ и провел целых пять минут за чисткой зубов, пока они не обрели сносный оттенок. Я открыл окна и впустил в комнату холодный воздух, оставив занавески задернутыми, а затем вернулся в постель, еще мокрый, и заснул.

Когда я проснулся в следующий раз, было три часа дня. Я протрезвел – и заметил, что лежу с повязанным на талии полотенцем. Я встал и натянул шорты, не сверкая задом. Черт возьми, Бабочка. Я не верю в призраков, в жизнь после смерти и так далее, но все-таки повернулся спиной к комнате, когда надевал джинсы.

Я бы не отказался от какой-нибудь быстрой еды, но ничего такого не было. Поэтому я порезал лук-шалот и грибы, быстренько обжарил с беконом и уймой черного перца, добавил сметану и дождался, когда вскипит вода для спагетти. Я смешал соус с пастой, влил сырое яйцо, посыпал все пармезаном и слопал огромную тарелку. Если не качество, то хотя бы количество. Поскольку в кастрюле осталось еще примерно столько же, можно было до конца дня не беспокоиться о еде. Я допил грейпфрутовый сок.

Я сел на кровать и мечтательно задумался, не пустить ли жизнь под откос. Чтобы все полетело в тартарары, а я стал бы бродягой, жил на улицах и через пару лет замерз зимой. Я вымыл раковину на кухне и пол, отдраил туалет, душевую кабину и пол в ванной. Потом включил пылесос и прошелся по квартире. В гостиной ждал компьютер Бабочки. Я включил его и заглянул в папку «Мой мозг».

Я выпила полбутылки анисового ликера, чтобы напиться, но, вместо того чтобы достичь туманного забвения, о котором так мечтала, сразу перешла в стадию похмелья – я так и знала, что пожалею. На часах три двадцать, и у меня раскалывается голова. Рекомендую съесть что-нибудь помимо йогурта, прежде чем взяться за крепкое спиртное. С моей губы свисает незажженная сигарета. Слева – бокал, в котором ликера еще пальца на два, справа – пепельница, посредине – мои болтливые руки, которые порхают по клавиатуре. Фр-р-р.

Я пишу по привычке, Бен Констэбл, как люди, которые говорят, чтобы слышать собственный голос. Это не для тебя – сегодня ты просто обладающая именем отдушина для моего мозга, воображаемый человек, которому я излагаю свои блуждающие мысли.

Если я умру, а ты будешь жить… Я плохо сплю. То и дело засыпаю – сидя, стоя, и песочный человечек навевает мне сны, но я узнаю его. Он – мрачный жнец, который пришел за мной, и я просыпаюсь в страхе: хотя я и мечтаю о смерти, но бегу от нее, потому что трушу. Пью в надежде, что однажды наберусь смелости.

Если я умру, а ты будешь жить, а время течь дальше… моя голова невольно кивает, и, по мере того как тускнеет сознание, на память приходит одна картинка. Интересно, знаешь ли ты, что это за место. Если идти вниз от Гамбетты, будет маленький зеленый островок, где пересекается множество улиц. Одна из них ведет вдоль Пер-Лашез, две круто поднимаются, а потом опускаются, так что продолжения за гребнем не видно и можно представить, что за горизонтом – уходящие вдаль холмы или море. Вот он, песочный человечек, стоит, зовет меня, и мое тело судорожным рывком возвращается к жизни. Справа раньше находилась улица под названием rue de la Cloche, улица Колокола. Упомянутый колокол висел не в церкви и звонил не на ближайшем кладбище, это был каменный свод под землей, выбитый подземными течениями. Улицу и ее окрестности разрушили, чтобы земля не просела. Наверное, здесь есть какая-нибудь мораль.

Если я умру, а ты будешь жить, а время течь дальше, а восток сиять, а полуденное солнце жечь, как обычно… Теперь мой мозг оккупировала Эмили Дикинсон (хотя я не помню стихи до конца). О, Эмили Дикинсон, что ты со мной сделала? Посмотри, как я прячусь от мира и пишу дневники и письма. Ты хотела бы, чтобы я стала именно такой? Кого я обманываю, будто могу сидеть, писать и пытаться обрести прежнюю невинность, словно заново отрастить девственную плеву. Я не соответствую своим литературным героям. Возможно, поэтому я и стала плохой. Может быть, поэтому мне следует умереть, и без меня жизнь будет гораздо лучше. Надеюсь лишь, что никакой вечности нет. Представьте только, что нам пришлось бы жить вечно, не переставая…

На часах по-прежнему три двадцать, и я не знаю, для чего время остановилось – чтобы помешать моей надвигающейся судьбе или ускорить ее. А ты знал, что в Париже уйма остановившихся часов? В Часовом квартале есть часы в форме рыцаря, убивающего дракона, и два циферблата никак не могут договориться, в какой момент поставить точку. Еще одни мои любимые часы прячутся позади церкви Нотр-Дам-де-Бон-Нувель, что в квартале Сантьер. Когда ты после моей кончины откроешь шкатулку с моими радостями, то увидишь много остановившихся часов. Что напоминает о моей миссии, о которой я говорила, пока не прервала сама себя. Нужно найти место, чтобы припрятать для тебя разные штуки. Что у нас там? Остановившиеся часы? Места из снов. Хм. Есть идея.

Сейчас перестану писать. Я радуюсь, общаясь с воображаемым тобой, но есть вещи, которые надо сделать, чтобы избежать жалости к себе и жуткого песочного человечка, который зовет меня спать, но я не пойду, о, пока не пойду.

Это было немного похоже на письмо, адресованное мне, но так и не отправленное. Я задумался, сколько сочинений такого рода существует в мире. Я вытянулся на кушетке, и песочный человечек в очередной раз за выходные одержал победу. Был вечер воскресенья, и моя проблема заключалась в обратном, нежели у Томоми Ишикава. Я провел не больше десяти часов в состоянии бодрствования, с тех пор как в пятницу пришел домой с работы.

Серый утренний свет про

бивался сквозь занавески. Я услышал дождь и оставил их задернутыми. Доев прямо со сковородки остатки вчерашней холодной пасты, я пожалел, что допил весь сок, и подумал, не вернуться ли в постель, но некоторые вопросы неотложно требовали ответа. Где тело Томоми Ишикава? Что если она сделала сэппуку[2] и лежала теперь где-нибудь в луже крови? Кто еще об этом знал и как с ними связаться? Я вновь зашел в ее электронный ящик. Там появился десяток непрочитанных сообщений, не представляющих никакого интереса. Тогда я проверил собственный адрес.

И увидел двадцать два новых письма, в том числе три с работы, которые предпочел проигнорировать, поскольку был понедельник, а я остался дома, с выключенным телефоном (я решил позвонить позже и сказать, что заболел). Одно из писем пришло от Томоми Ишикава – отправлено в пятницу, в 18.24. В то самое время, когда я выходил из метро, направляясь домой, за несколько минут до того, как я обнаружил под дверью письмо. За несколько минут до того, как все изменилось. Послание гласило:

Вот тебе парижская загадка: как пройти от улицы Фобур-Монмартр до Пале-Рояль в дождливый день, не промокнув? Et in Arcadia ego[3].

Б. Целую

Что-то здесь было не так. Я достал пятничное письмо и перечитал, чтобы проверить. Вот оно, ясно как день: «Когда это письмо окажется у тебя в руках, я уже буду несколько часов мертва». Письмо оказалось у меня в руках в пятницу, в шесть с чем-то, а электронное послание Бабочка отправила в пятницу же, в шесть двадцать четыре. Исключено. В тот момент Томоми Ишикава лежала мертвой. Значит, четыре варианта:

1. Томоми Ишикава была жива, когда отправляла мейл. Может быть, что-то случилось, и она не смогла убить себя в то самое время, когда планировала. Или ритуальный меч каким-то образом миновал жизненно важные органы, и она теперь в больнице.

2. Письмо отправил кто-то другой, либо по просьбе Томоми Ишикава, либо по собственному разумению, представившись Бабочкой.

3. Либо у нее на почтовом сервере, либо у меня произошел сбой, и письмо пришло с опозданием.

4. По какой-то сверхъестественной причине Томоми Ишикава прислала письмо с того света.

Мысли бешено неслись. Что, если Томоми Ишикава не умерла? Но зачем ей лгать? Вдруг она попала в беду? Вдруг в ее записях есть ключ к тайне, открыть которую способен только я? Тогда я пойду и спасу Бабочку или, по крайней мере, приведу помощь. Может быть, она хотела выставить меня дураком или унизить. Может быть, я ей вообще не нравился. Я отдернул занавески, посмотрел на ровные струи дождя и решил, что надо перестать думать. Внезапный и немедленный сон был одним из вариантов, но мне уже надоело спать.

Я обулся, надел куртку, доехал на метро до «Гран-Бульвар» и пошел вверх по улице Фобур-Монмартр под проливным дождем. Через несколько сотен метров слева я обнаружил вход в пассаж Вердо. Я уже был здесь раньше, с Томоми Ишикава. Серый свет тускло пробивался сквозь стеклянный потолок. В пассаже царило сонное уныние. Я вышел на другом конце, перебежал улицу Гранж-Бательер и вошел в пассаж Жоффруа. Из открытых магазинов лился желтый свет, в витринах стояли старинные вещицы. Другие магазины были закрыты или пусты. В пассаж нырнула компания промокших туристов, чтобы укрыться от дождя. Они разглядывали вход в музей восковых фигур. Единственные, не считая меня, люди на крошечных крытых улочках Томоми Ишикава. Вновь выйдя на бульвар, я пересек его и вошел в пассаж Панорама. Мне нравится, что в Париже, при его величавой роскоши, остались потрепанные, маленькие, выцветшие аркады. Культ денег еще не заставил все и вся проникнуться атмосферой успеха.

Я вышел на другую улицу, но напротив не оказалось никакого входа. Предстояло пойти направо или налево под открытым небом. Дождь начал проникать сквозь одежду. Следующей крытой улицей в этом направлении, насколько я мог припомнить, была Галери-Вивьен (самая шикарная парижская аркада), но она находилась довольно далеко. Как дойти с улицы Фобур-Монмартр до Пале-Рояль, не промокнув? Взять зонтик, наверное. И тут я вспомнил, что только что миновал магазин зонтов. Я шагал по сумеречной улице обратно, слыша тяжелый стук дождя по стеклянной крыше, пока не добрался до крошечного магазинчика, где продавали и чинили винтажные зонтики. Когда я толкнул дверь, зазвонил колокольчик.

Навстречу мне поднялась женщина с растрепанными каштановыми волосами.

– Bonjour, – автоматически сказала она и тут же, с некоторым удивлением, добавила: – А, здравствуйте.

– Здравствуйте, – ответил я, задумавшись, как она узнала, что я говорю по-английски.

– Минутку, – попросила она с едва заметным акцентом, порылась под стойкой, вытащила сверток в форме зонтика и протянула мне. – Возьмите.

Я так ошалел, что на несколько секунд утратил дар речи.

– Боюсь, вы меня с кем-то спутали.

– О. – Она поспешно отдернула руку со свертком. – Извините, я думала, что вы Бен Констэбл.

– Я Бен Констэбл, – произнес я и жалобно и смущенно.

– Ваша американская приятельница сказала, что однажды в дождливый день вы посмотрите в витрину, и если я вас замечу, то должна буду отдать вот это. – Она снова протянула сверток и улыбнулась.

– Но мне не нужен зонтик! – я не хотел грубить, но, казалось, меня покинула способность выражать что-либо помимо самых простых мыслей.

– За него заплачено. Он ваш.

– Не понимаю. Мы с вами где-то встречались?

– Нет. Она показала фотографию. Чтобы я знала, как вы выглядите.

Женщина вежливо улыбнулась, и я нерешительно взял подарок и разорвал оберточную бумагу. Внутри я обнаружил большой зонтик с деревянной ручкой и карточку, на которой стояло мое имя.

– Когда она приходила?

– На прошлой неделе. Кажется, в четверг.

Я открыл конверт и нашел листок почтовой бумаги, на котором торопливым почерком заглавными буквами было написано:

ЭТО ЧТОБЫ ТЫ НЕ ПРОМОК, КОГДА БУДЕШЬ НЫРЯТЬ ИЗ АРКАДЫ В АРКАДУ ПО ПУТИ В ПАЛЕ-РОЯЛЬ, НУ ИЛИ ВО ВРЕМЯ ЛЮБОЙ ДРУГОЙ ПРОГУЛКИ В ДОЖДЛИВЫЙ ДЕНЬ, ВОТ ТЕБЕ ЕЩЕ ОДНА ЗАГАДКА: ЧТО УКАЗЫВАЕТ ВРЕМЯ ТОЧНЕЕ – ЧАСЫ, КОТОРЫЕ НА МИНУТУ СПЕШАТ, ИЛИ ЧАСЫ, КОТОРЫЕ СТОЯТ?

Да запросто. Часы, которые спешат на минуту, всегда врут. А остановившиеся часы показывают абсолютно точное время дважды в сутки. Часы на стене квартиры Бабочки – вот что мне нужно было увидеть.

Я поднялся по узкой деревянной лестнице и постучал в дверь, а потом, не дожидаясь, всунул ключ в замок и повернул. Кот со мной не пошел, ну и ладно. Не успев заглянуть внутрь, я понял: что-то изменилось.

Остановившиеся часы исчезли со стены. Пропала оставленная для меня на столике записка. Столик тоже. И стулья. В спальне не было комода и зеркала, ничего не осталось в шкафу. Кровать унесли. Ни растений, ни фотографий на стенах, ни книг на полках, ни полок. Холодильник опустел – но, по крайней мере, он стоял на месте. Ни фруктов, ни посуды, ни полотенца в ванной. Поддон в душе был сухим. Квартира превратилась в пустыню. Я этого не ожидал.

Глава 4

Томоми Ишикава мертва

«– Ты похожа на настоящую леди, – сказал я, присаживаясь за стол, где женщина пила красное вино и что-то писала на разрозненных листках бумаги. Почти наверняка это была Томоми Ишикава, но я все-таки немного сомневался.

– А, привет, – произнесла она, подаваясь вперед, чтобы поцеловать меня в щеку. – Я и есть настоящая леди.

Несомненно, это была Томоми Ишикава.

– А вот и нет, – не согласился я, и мы оба рассмеялась. – Но ты разоделась и накрасилась, я тебя даже не узнал.

– Я люблю перемены, – небрежно сказала она, но я не успокоился.

– Но обычно ты не любишь наряжаться. Что случилось?

– Я устала быть собой, – призналась она, и я ощутил торжество при мысли о том, что вытянул из Бабочки правду. – Я хочу изменить имидж.

– Допустим. Но мне нравилось, какой ты была до сих пор, – произнес я. – Конечно, сейчас тоже нравишься (хотя я еще не знаю, какой ты стала, но не сомневаюсь, что очень милой). Я просто хочу сказать, что ты, на мой взгляд, и раньше была ничего. Я буду скучать по твоему прежнему имиджу.

Она молча смотрела на меня, и я увидел, что ее глаза полны слез. Я повернулся, чтобы привлечь внимание человека, известного под ласковым прозвищем Наш Официант, и заказал пива.

– Не понимаю, – сказал я. – С какой стати тебе меняться?

Она вздохнула.

– Когда я смотрю на свою жизнь, на все, что произошло, то мечтаю, чтобы этого не было. Я не сделала ничего, чем можно гордиться. Я хочу начать сначала, с чистого листа, и стать совсем другой».

В понедельник, 19 марта 2007 года, я бросил Томоми Ишикава. Опустевшая квартира была безжалостным оскорблением нашей дружбы, не звонком, который будит спящего, не пощечиной. Меня свалили наземь и избили, а потом заставили смотреть, как что-то очень простое и ценное вырывают из-под моей защиты. Томоми Ишикава уничтожила нечто принадлежавшее мне, и я мог отомстить единственным способом: забыть ее и жить дальше. Во вторник, 20 марта, я встал и пошел на работу. Я не думал об остановившихся часах и прочих загадках, не ломал голову над местонахождением тела Томоми Ишикава и над тем, как она покончила с собой. Точка.

Забавно, что много усилий не понадобилось. Днем я работал, вечера проводил с друзьями и, как правило, возвращался домой пьяным. Весна пришла и прошла, парижане отправились в отпуск к побережью. Моя контора закрылась на месяц, и я оказался один, трезвым и без всяких дел.

По утрам я чувствовал себя гораздо лучше. Я готовил что-нибудь вкусное, днем читал книги, лежа в струе теплого воздуха, лившейся из открытого окна. То и дело заглядывал Кот. Он дремал на солнце, и я, как он, стал засыпать всякий раз, когда чувствовал к тому склонность. Если я и убегал от чего-то, то наконец нагнал самого себя и начал подозревать, что вполне счастлив.

Однажды в августе у меня сломался компьютер. Я включил его, но экран был синим, и никак не удавалось его оживить. Не самая большая беда. Я нечасто пользовался компьютером, и все важное хранилось на внешнем жестком диске, но, разумеется, как только компьютер сломался, он мне понадобился. Я мог бы отдать его в починку, но он давно устарел, клавиши залипали, и кулер шумел. Деньги на новый были. Но блестящий лэптоп Томоми Ишикава стоял, прислоненный к книжному шкафу, и собирал пыль. Я подумал, что пришел его час. Наконец я решился впустить в свою жизнь воспоминания о Бабочке.

Я поднял крышку и включил компьютер. Создал новую папку для своих документов, открыл новый файл и позволил пальцам вспоминать самим…

«– Ну, так чего бы ты хотела в новой жизни? – спросил я.

– Денег, – ответила Томоми Ишикава.

Я был разочарован, но сделал вид, что одобряю.

– И у тебя уже есть безошибочный план, как их заработать?

– Нет. Для начала, я просто решила получше одеться и привести в порядок волосы и ногти – глядишь, наличные и заведутся.

– То есть, типа, стать проституткой?

– Нет. Но деньги притягивают деньги, так что, наверное, надо вести себя так, как будто они у тебя есть, чтобы они и правда появились.

– Понятно, – сказал я. – Но, наверное, стоит завести план Б, который предполагал бы какие-то активные действия.

– Например?

– Э… ограбить банк.

Бабочка рассмеялась; шутка явно не показалась ей смешной, но все-таки она хотела быть вежливой.

– Ограбление банка – самое оно, чтобы начать новую жизнь. Если не получится все провернуть как следует (а если за дело возьмемся мы, то обязательно облажаемся), полиция объявит тебя в розыск, поэтому придется отказаться от старой жизни. Никаких возвращений в привычные места или контактов с прежними друзьями.

– Звучит неплохо, – отозвалась она без всякого энтузиазма.

– Проблема в том, что в результате тебе придется общаться исключительно со мной.

– Кто сказал, что ты – не часть прошлого, от которого я стараюсь отделаться?

Я замер. Я и не думал, что могу быть частью чьих-то проблем. Если так, с какой стати она предложила встретиться? По-моему, это грубо.

– Иди ты…

– Извини, – сказала Бабочка.

– Никто тебя не заставлял. У меня есть другие дела, кроме как сидеть и слушать, что тебе со мной плохо.

– Правда, извини. Я не это имела в виду. Но мне тревожно. Ты – единственный, с кем я могу поговорить. Я просто неправильно начала.

– Ладно, – произнес я.

– Сама я бы не стала грабить банк, – продолжала она, – но с тобой было бы весело, – теперь Бабочка отказывалась от собственных слов. – А что бы ты сделал со своей долей?

Я подумал, что больше не хочу подыгрывать.

– Купил бы яхту.

Это походило на игру в ассоциации. Ты не думаешь об ответе, а просто говоришь, что взбредет в голову.

– И вел бы роскошную жизнь на Ривьере?

– Нет, стал бы пиратом.

– О, ты носил бы повязку на глазу и треуголку!

– Не говори глупостей. Что за маскарад. Я стал бы посмешищем для всех пиратов. На дворе двадцать первый век.

– Ты прав, – сказала она. – Но я просто представила, как ты выглядел бы в соответствующем костюме. Погоди-погоди…

– Что?

– У тебя будет множество женщин всех национальностей.

– Штук тридцать?

– Как минимум! По женщине в каждом порту, и еще интрижки с бойкими девчонками на яхтах, которые ты разграбишь. Их покорят твои подлые пиратские ухватки и дурные манеры.

– У меня дурные манеры?

– Не сомневаюсь, ты им научишься.

Я не удержал улыбку.

– Извини. Наверное, я порой бываю недогадлив.

– Что?

– Ну, я сказал, что ты похожа на леди.

– Бен Констэбл, ты – моя большая проблема, потому что я могу многое тебе рассказать и вроде как сама подливаю масла в огонь. Иногда лучше не обращать внимания и говорить в ответ всякие глупости, например про ограбление банков. Я не против. Мой бред нужно пресекать, а не поддерживать.

– С твоим бредом нужно разобраться. Наверное, беда в том, что ты неудачно выбираешь время.

– Я бы очень хотела однажды рассказать все, но…

– Но тогда придется меня убить?

– Тогда придется что-то отдать.

– Может быть, вместо этого мы спланируем ограбление банка? Например, выроем туннель.

– Эй, в Париже полно туннелей, – произнесла Бабочка. – Наверняка должен быть один готовый, который нам подойдет».

Я перестал писать, встал, потянулся и заглянул в холодильник в поисках еды. Жуя сырую морковь, я сел и начал рыться в компьютере. Папка под названием «Мои мертвые» влекла меня, как большой черный магнит. Я открыл папку под названием «Незнакомец». Внутри лежал единственный файл, датированный 09.11.2001. Я дважды щелкнул по нему.

Это секрет. Нельзя узнать его просто так. Всему свое время. Сначала следуй подсказкам, тогда получишь сокровище.

Я вернулся в папку «Мой Париж» и открыл файл под названием «Время для всего». Речь шла о скульптуре в Сен-Лазар, сделанной из остановившихся часов. Я знал эту скульптуру, уже видел ее раньше. Я вытащил конверт с загадкой, полученный в магазине зонтов. Про скульптуру я уже думал, но квартира Бабочки казалась более вероятным местом для тайника, и я решил, что скульптура тут ни при чем. Теперь я понял, что там для меня что-то спрятано.

Я вышел из-под стеклянного купола метро и оказался на Римской площади. Жалюзи в арках, ведущих на станцию, были уже наполовину опущены, и я догадался, что она вот-вот закроется на ночь. Я миновал скульптуру из чемоданов и, выйдя на Гаврскую площадь, увидел то, что искал – башню примерно четырех метров в высоту, похожую на палец, указывающий ввысь, и сложенную из ста однообразных циферблатов, с застывшими в разном положении стрелками. Наверное, они озадачивали пассажиров и проезжавших мимо водителей. На светофоре периодически останавливались машины – и катили дальше, когда загорался зеленый свет. Я сидел на скамье и смотрел на часы, не зная, чего жду. И тут появился Кот.

– Привет, Кот, – сказал я.

Он сел и некоторое время смотрел на меня, а потом обошел скульптуру, остановился и поднялся на задние лапы, уставившись вверх, словно намереваясь вспрыгнуть на бетонный постамент.

– Не глупи, Кот. Ты так высоко не заберешься.

Он прыгнул, уцепился передними лапами за край, подтянулся одним ловким движением и посмотрел на меня сверху вниз. Я встал и подошел к нему.

– Я даже не знаю, какие часы она выбрала, Кот. Их не меньше сотни. А если я полезу наверх, придет полиция. И потом, я даже на постамент не вскарабкаюсь. Я старый усталый человек с больной спиной.

Кот недоверчиво взглянул на меня. В нескольких футах над его головой висели часы, показывавшие двадцать минут четвертого. Они были повернуты к улице задней стороной. Не самый легкодоступный тайник. Но Шерлок Холмс некогда сказал: «Если исключить невозможное, то, что останется, и есть правда, и не важно, насколько она невероятна». Исключил ли я невозможное?

Я посмотрел по сторонам, ища что-нибудь – хотя бы мусорный бак, – чтобы упростить себе задачу. Но ничего не было. Я потянулся, размял шею. С детства никуда не лазил. Я ухватился пальцами за край постамента, попробовал подтянуться и даже сумел оторвать ноги от земли.

– Кот, можно даже не пытаться. Если предположить, что залезу, как потом спущусь? И я не представляю, чтобы Бабочка взбиралась на эту штуку.

Кот встал и лизнул мои пальцы.

– По крайней мере, последи, чтобы никто не подошел, ладно?

Я слышал, как останавливаются на светофоре машины, но их не было видно, и я предположил, что и водителям не видно меня. Бетон врезался в пальцы; я подтянулся, уперся локтями, задрал ногу. Прекрасно. И что дальше? Я почувствовал, что соскальзываю, и живо представил, как плюхаюсь на задницу с высоты в семь футов. Я схватился за ближайшие часы, и они не оторвались. Мне стало не по себе, я ведь не хотел повредить скульптуру. Сделав могучий рывок и немного побалансировав, я наконец сел и протянул руку. Там, почти невидимый, за часами, показывавшими двадцать минут четвертого, крылся аккуратный слой черного скотча. Я отодрал его и обнаружил коричневый конверт. Внутри лежала записная книжка. Надпись на обложке гласила «Незнакомец», страницы были исписаны синей ручкой. Я сунул липкий сверток в карман и спустился, ободрав запястье и расцарапав ноги. Я протянул руки, чтобы помочь Коту, но он спрыгнул сам.

– А теперь быстро сматываемся, – велел я, и мы побежали.

Глава 5

Незнакомец

Трудно сказать, когда это случилось. Может быть, в тот день, когда я родилась или когда потеряла первый зуб. Или когда у меня разбилось сердце. (Надо заметить, что никто другой в этом акте вандализма не был виноват, я все проделала сама, потому что хотела понять, каково страдать от любви. Удивительно, но ощущение оказалось знакомым – мое сердце разбивалось уже сотню раз до того.) Может быть, когда умер папа или когда умерла моя лучшая подруга (она же – моя няня). Может быть, когда я лишилась девственности или в любой из тысячи других возможных дней. Но к вечеру того дня, о котором речь, я уже была мертва. Мое тело давно превратилось в пустую оболочку, когда я смотрела на десятки тысяч или даже миллионы мерцающих огней, которые гасли по всему городу, по мере того как люди сознавали бессмысленность своего существования и понимали, что они никогда не изменят мир, их надежды разобьются, вера и мечты будут раздавлены и выброшены, как забравшееся в дом насекомое, потому что в Нью-Йорке жизнь ничего не стоит. Если бы она чего-то стоила, потеря была бы слишком болезненной, а страдать никто не хочет.

Пепел мертвых падал на нас, как снег. Смерть ходила по улицам, летела по Бродвею в потоках теплого воздуха, оседала на подоконниках квартир на Аппер-Вест-Сайд, превращалась в толстые слои пыли на крышах машин и в наших волосах, когда мы бесцельно брели по городу, то ли наблюдатели, то ли вуайеристы, подстерегающие у прохожих интимные моменты сомнения и непонимания.

И теперь когда я это пишу, то осознаю тщетность своих попыток. Глупо думать, что, исповедавшись на бумаге, я испытаю некоторое облегчение или распознаю в себе человеческие качества, которыми, подозреваю, никогда не обладала. В моих записях нет спасения, только мрачная хроника одного интересного дня. Возможно, именно в тот день мы нашли оправдание нашей глупости, которое искали всю жизнь (или не-жизнь). Был такой хороший повод. Мы никогда бы не исцелились, что неудивительно, но мрачная правда заключалась в том, что мы никогда и не хотели исцеляться.

К вечеру я уже не могла больше сидеть дома и вышла на улицу, оставляя отпечатки ног в пыли. Я прошла вдоль Гудзона – как раз был отлив, – надеясь, что мне удастся найти мир, где жизнь продолжается, но в удивленных лицах прохожих, бредущих по улицам города-призрака, я видела невозможность избежать катастрофы. И я позавидовала мертвым, летящим над моей головой. Поэтому решила дойти до центра и подкрепить свое любопытство. Вблизи воды я чувствовала себя слишком уязвимой, а потому зигзагами двинулась прочь, на восток.

Когда я добралась до парка на Томпкинс-сквер, сумерки размыли все цвета, и мир стал плоским. Я села на скамейку возле авеню Б и смотрела в пустоту, пока мимо широкими шагами не прошел какой-то мужчина. Он не походил на прочих нью-йоркцев. Почему-то он не вписывался в окружающий мир, как будто это был не его день. И я позволила бы ему уйти (подумаешь, еще один бредущий мимо призрак), потому что мне просто хотелось немного отвлечься, но на ходу он взглянул на меня, и наши взгляды встретились. Казалось, он шел без всякой цели, просто из желания подвигаться. Я решила что-нибудь сказать, стать соучастницей, кивнуть в знак узнавания, но, когда набралась смелости, чтобы заговорить, он уже удалился. Пришлось бы повысить голос, и в тени он бы не разглядел мое лицо. И потом, я не знала, что сказать. Поэтому я встала и пошла за ним, держась на расстоянии.

Свет померк, и в тени деревьев зажглись оранжевые фонари, покрыв землю пятнами. Среди ветвей маячила ущербная луна, которая медленно шла на убыль. Я волочила ноги, стараясь не споткнуться и не упасть, если вдруг попадется ступенька. Незнакомец дошел до Хьюстона, перешел на Клинтон-стрит, свернул на Деланси, по-прежнему держа курс на юг. Он срезал, пройдя проулком меж двух зданий, параллельно какой-то улице, и мы оказались на Восточном Бродвее. Он не замедлял шаг и не оборачивался. Я двигалась как можно спокойнее, чтобы не напугать его. Он направился к высотным домам у Ист-Ривер, но я не отставала (хотя чуть сократила расстояние, чтобы не чувствовать себя одинокой). Незнакомец повернул направо, налево, исчезая из виду и снова появляясь. Я то и дело смотрела через плечо, чтобы знать, где река, и не сбиться с пути. Он ходил кругами. Я свернула за угол одной из коричневых высоток – его нигде не было. Он пропал. Я не дрогнула, не замедлила шаг – и двинулась вперед к Манхэттенскому мосту, который нависал надо мной.

– Почему вы меня преследуете? – шепотом спросил он, и я подпрыгнула.

Он стоял в двух шагах, в подъезде, спокойный и удивленный.

– Что?

– Вы идете за мной с Томпкинс-сквер. Что вам нужно?

– Ничего, – ответила я и зашагала к мосту.

Он поколебался, как будто решив поставить точку. Уходя, я чувствовала его взгляд. Через двадцать метров незнакомец негромко окликнул:

– Подождите.

Я остановилась и повернулась, а он с наигранной беззаботностью двинулся вдогонку, остановившись в нескольких шагах от меня, на уважительном расстоянии.

– Почему вы гуляете одна? – спросил он.

– По той же причине, что и вы, – ответила я, и он, казалось, слегка смутился при мысли о том, что мне могла быть известна эта причина.

– Куда вы теперь идете?

– Не знаю.

Наступило молчание, и я ощутила собственную силу. Я пошла дальше, но, сделав несколько шагов, остановилась и обернулась. Незнакомец стоял на месте.

– Вы идете? – поинтересовалась я.

Он улыбнулся, бегом догнал меня, и мы пошли вместе, но теперь уже вела я, и на каждом перекрестке он, не высказывая собственных предпочтений, ждал, какое направление я выберу. Мы шли к зданию мэрии, потом свернули на Бруклинский мост. Мы гуляли, как влюбленные, повернувшись к городу спиной; не разговаривая и не оборачиваясь, чтобы взглянуть на Манхэттен, пока не оставили далеко позади башни моста. Тогда мы остановились, облокотились на железные перила и стали смотреть. На плывущее в ночи облако пыли. Мост казался ненадежным – наверное, у всех такое ощущение. Тем не менее на нем попадались молчаливые пешеходы. Некоторые останавливались и молились, кто-то фотографировал. Мы добрались до торгового центра на Фултон-стрит, но Манхэттен манил, поэтому развернувшись почти на сто восемьдесят градусов, дошагали по Джей-стрит до Манхэттенского моста, с его зарешеченной пешеходной дорожкой, и оказались практически на том самом месте, где он поджидал меня, стоя в подъезде. Мы брели без единого слова, поворачивая то налево, то направо, миновали пьяных и даже одну дравшуюся компанию. Остановившись, я почувствовала, как болят ноги. Я ходила несколько часов. Наконец мы дошли до Юнион-сквер. Там собрались сотни людей со свечами.

– Давай уйдем отсюда, – попросила я, ощутив дурноту.

«Уведи меня куда-нибудь, – говорило мое тело. – Я пойду туда же, куда и ты».

Я не считала кварталы. Даже не помню, в каком направлении мы двигались. Войдя в какой-то дом, сели в лифт, глядя в никуда. Он достал ключ и отпер дверь квартиры. Квартира была просторная, современно обставленная, с разумной планировкой, чистая. Жилище мужчины.

– Ты живешь один? – поинтересовалась я.

– Да. – Он открыл шкаф и опустился на кушетку с бутылкой виски и двумя бокалами.

– Можно мне в ванную? – спросила я.

Он указал на дверь и принялся разглядывать стоящую на столе бутылку. Когда я вернулась, он стоял у окна и смотрел поверх крыш соседних домов на Ист-Ривер. Он налил себе полный бокал. Второй точно такой же ждал меня на столике. Я взяла бокал и встала рядом, но не слишком близко. Квартира находилась высоко.

– Когда в башню врезался второй самолет, я стояла на крыше и наблюдала вместе с остальными жильцами, – сказала я, отчасти искренне, отчасти из вежливости. – Потом я оглянулась и увидела, что на других крышах тоже стоят люди. Я слышала, как рядом со мной непрерывно шепчут: «О боже, о боже».

Он устроился на кушетке. Я осталась у окна.

– Я договорился встретиться с бывшей женой в ее офисе, в Северной башне. Она устроила мне подработку для одного из своих клиентов. Встреча была назначена на девять, но я сказал, что приеду пораньше и мы выпьем кофе. Десять минут я катался вокруг и искал, где бы поставить машину, потом плюнул и поехал на парковку на Джон-стрит. Когда я вышел, выли сирены, а дорогу перекрыли полицейские. Я пытался дозвониться на мобильный, но связи не было. Когда рухнула первая башня, я побежал вместе со всеми. К машине я вернуться не смог – даже не помню, на каком уровне припарковался.

– Ты знаешь, что с ней стало?

– Наверное, погибла.

Мы словно разыгрывали странную модернистскую пьесу. Он вновь подошел к окну, на сей раз встав ближе, и я не отстранилась.

– Когда я сегодня гулял, на меня накатило.

– Что именно? – спросила я.

– Я только и делал, что строил свою жизнь, менял ее, начинал сначала, переворачивал страницы… Двигался к неопределенной цели. Гнался за мечтой.

– Так.

– Я не хочу продолжать в том же духе. Для этого нужно слишком много усилий.

– Да, правда. Сегодня все кажется намного яснее.

Он хотел верить, что я его поняла. Может быть, и правда поняла.

Одному богу ведомо, как мы оказались в постели. Не знаю, какой была последовательность. Рука мужчины на бедре женщины. Женщина берет мужчину за руку. Готово. Предпочитаю думать, что начал он, но я не стала усложнять ситуацию, возможно даже постаралась, чтобы именно так и произошло. Теперь гадаю: на самом ли деле это важно? Тогда я думала, что нет, но сейчас уже не уверена.

Никакой особенной страсти не было. Мы разделись равнодушно, даже вяло. Ни эмоций, ни бурного оргазма, только медленный ритмичный секс, бесцельный, абсолютно приличный. Мы лежали, глядя в потолок. А потом я посмотрела на него. Щелкнула пальцами перед носом, и он моргнул. Я села и повернулась, глаза в глаза, сидя на пятках, как гейша. Взяла подушку, и он взглянул на меня, не меняя выражения. Я прижала подушку к его лицу, сначала осторожно, затем сильнее, удерживая ее на месте и все крепче зажимая ему рот и нос. Он не двигался, не пытался сопротивляться, он спокойно лежал и позволял душить себя. Я надавила, всей тяжестью навалившись на лицо. Шли минуты. В моих жилах пульсировала черная жидкость, а в голове вспыхнула ослепительная тьма, наполнив меня теплом и ощущением уюта.

«Я делаю это в последний раз», – подумала я. Каждый получил то, что хотел.

Он вспомнил, как в детстве играл в прятки. Он был такой маленький, что мог поместиться в бельевой шкаф дома у бабушки. Ему нравилось вдыхать запах сухой ткани, когда он сворачивался внутри, как кошка. Кошка порой лежала целый день на стопках чистых простыней и полотенец. Только когда бабушка открывала шкаф, кошка поднимала бровь, а потом удирала, прежде чем ее успевали вытащить за шкирку или сказать «брысь». Да, он походил на кошку в бельевом шкафу. Хорошее место для пряток. Там хорошо пахло.

Он закрыл глаза.

Глава 6

Париж Томоми Ишикава

Мы с Томоми Ишикава много раз говорили о творчестве. Часами за выпивкой обсуждали сюжеты и композицию, выбор слов, ритм, персонажей. Но всегда речь шла о моих творениях, о моем волнении, моей тревоге насчет перенесения слов на бумагу. Я никогда и не думал, что Томоми Ишикава тоже пишет. Я мог бы догадаться по ее письмам, почуять нечто знакомое в синтаксисе. И мне стало неловко, что она никогда не испытывала необходимости об этом сказать. Слова Бабочки эхом звучали у меня в ушах, мысли бешено неслись.

Неужели Бабочка убила того человека? Я ведь не ошибся? Она написала искренний отчет о том, что совершила 11 сентября 2001 года, или вымышленную историю, где события смешивались друг с другом, и смерть просачивалась в воображение сквозь тонкий барьер, отделяющий правду от вымысла? Правда ли Томоми Ишикава кого-то убила? Это был очень важный вопрос, но он поплыл по течению и присоединился к прочим неразгаданным загадкам, а мой мозг уже порхнул дальше.

Ключ к записной книжке, в которой шла речь об убийстве незнакомца, крылся в очерке о Сен-Лазар. Идею о прогулке под дождем по аркадам я тоже почерпнул в папке «Мой Париж». Возможно, компьютер Томоми Ишикава был источником всех подсказок в грядущей охоте за сокровищами. Это казалось почти до обидного просто, но настало время проверить остальные ее записи о Париже.

Я просматривал файлы, в которых Бабочка рассуждала об улицах, архитекторах и художниках. Она знала, где находятся бары, где пили поэты и в каких домах жили писатели, о которых я никогда не слышал. Она собрала достойную музея коллекцию сведений о Париже, неожиданных историй, тайников, цветов, запахов, оттенков света. Бабочка написала путеводитель? Или наставление для меня – человека, ничего не знающего о городе, где я живу и по которому хожу с закрытыми глазами, ничего не замечая, кроме мыслей в собственной голове?

Мне захотелось с ней поговорить. Услышать монотонный голос, перечисляющий факты, которые влетают в одно ухо, а затем беспрепятственно и навсегда вылетают в другое, оставив лишь воспоминание…

Бельвиль-Менильмонтан.

Бельвиль – это район на востоке Парижа, где селились рабочие и разные эмигрантские диаспоры. Его возвели на втором по высоте парижском холме, он тянется от парка Бют-Шамон на севере до кладбища Пер-Лашез на юге. До 1860 года он представлял собой самостоятельный городок, а потом влился в расширявшийся Париж и был поделен на четыре округа из страха перед воинственным духом местных жителей. Тем не менее Бельвиль сохранил уникальное ощущение соседской общности, и когда Парижская коммуна в 1871 году ненадолго обрела независимость от Франции, баррикады в Бельвиле и в районе Менильмонтан служили последним оплотом против победоносной правительственной армии.

Несмотря на то что его населили художники и прочая публика, приверженная к богемному образу жизни, современный Бельвиль устоял перед облагораживанием. В нем обширные восточноазиатская и североафриканская диаспоры, и он весь переплетен узкими мощеными улочками, которые поднимаются и опускаются и на которых стоят мастерские, бары, концертные залы, магазины, дома и сады. Бельвиль гордится своим богатством и воспоминаниями о том, как он был маленьким городком. Постройка мало-этажных домов (в противоположность шестиэтажным гаусмановским фасадам остальных частей города) в основном обусловлена зыбкостью почвы из-за естественных подземных течений и последующей эрозии. Вдобавок район изрядно перекопан, и осталось множество туннелей, хотя, в отличие от ходов, проложенных под улицами на Левом берегу, туннели Бельвиля перекрыли практически наглухо, чтобы укрепить фундаменты зданий.

Я подумал о названиях улиц в том районе, имеющих отношение к воде, например улицы Каскад и Риголь[4]. Но если это и впрямь была подсказка, я понятия не имел, откуда начинать поиски. Хотя информация в следующем файле, который я открыл, показалась более многообещающей.

Невероятные сады.

Плотная парижская застройка оставила мало места для частных садов. Но природа все-таки пробилась сквозь густые ряды домов, и в Париже появилось множество невероятных зеленых уголков. Некоторые впоследствии вросли в инфраструктуру, например чудесный Атлантический сад на крыше вокзала Монпарнас или Променад (также известный как Зеленая Лощина) – выведенный из употребления железнодорожный путь с виадуками, стрелками и туннелями, идущий от Бастилии до Венсенского леса и на всем своем протяжении превращенный в пешеходную аллею с деревьями, кустами, скамейками, велосипедными дорожками и даже беспроводным доступом в Интернет. Некоторые из самых невероятных садов – дело рук отдельных людей, например висячие джунгли, которые украшают здания, ниспадая с балконов. Еще бывают общественные сады на свободных клочках земли, полные ароматов и цветов, которые местным жителям только взбредет в голову выращивать. Один из них, Papilles et Papillons («Сосучки и бабочки»), расположен на склоне самого крутого парижского холма, на улице Ганье-Ги, в двадцатом округе. Короткий подъем на холм – и ты оказываешься в Jardin des Soupirs («Сад вздохов»), где ничего нет приятнее, чем сесть и подумать о прожитом дне в розовом свете заходящего солнца.

Я немного позавидовал Бабочке, которая знала такие места. Как будто я совсем не удосужился исследовать город, в котором жил, а она, раскрыв множество тайн, получила привилегии за свою любознательность, и каким-то образом ее жизнь обрела особую ценность. Но у Томоми Ишикава всегда были необычные отношения с Парижем.

«– Я люблю Париж, – однажды сказала она.

– Да, я тоже.

– Нет, не любишь.

В ее голосе звучало обвинение.

– Люблю, конечно. Я бы не жил здесь, если бы не любил.

– Ты любишь его так, что хочешь поцеловать?

– Ладно, ладно, ты права, я совсем не люблю Париж.

– А я люблю, – повторила Бабочка. – Я хочу поцеловать его, потрогать, а иногда, когда никто не видит, я трусь об него всем телом.

Мы громко расхохотались.

– Ах ты дрянная девчонка, оставь эти глупости!»

Томоми Ишикава была веселей меня и, как правило, больше пила.

На следующий день я пролежал в постели до одиннадцати. Съев тарелку хлопьев, я вышел в Интернет и смотрел на карту, пытаясь понять, где находятся места, о которых говорила Томоми Ишикава. День шел сам по себе, а я перескакивал с карты на карту, наслаждаясь возможностью никуда не спешить.

Вечером я доехал на метро до станции «Гамбетта», вблизи кладбища Пер-Лашез. Пройдя сотню ярдов вниз по склону, я оказался на зеленом перекрестке, где мое внимание привлекли две улицы, которые вели наверх и скрывались из виду, как обрываются в море горные тропы. Разумеется, я уже бывал здесь раньше, вероятно в детстве, или нет, точнее, ехал по этой улице на машине, чтобы срезать. Пришлось напомнить себе, что я никогда не водил машину в Париже, разве что во сне или в воображении. Справа от двух призрачных улиц находилась улица Ганье-Ги. Я перешел на светофоре и зашагал вверх по склону, по мере приближения к вершине ощущая легкость в животе, как будто я слишком быстро ехал по горбатому мосту. Я почти разочаровался, обнаружив за гребнем всего лишь крутой спуск, а вовсе не тайное королевство или какое-нибудь другое волшебное место. Справа я заметил маленький, расположенный на уступах, садик. Табличка на калитке гласила «Papilles et Papillons». Несколько мгновений я смотрел через ограду, а потом вошел. В его неухоженности было что-то особенно приятное. Ничего похожего на прилизанные парки и аккуратно подстриженные городские сады, на которые я научился не обращать внимания. Какая-то роспись на стене, маленькие растения с табличками, большой куст с сотнями крошечных лиловых цветков, торчавших во все стороны, и двумя бабочками, кружившими вокруг. Я стоял и смотрел, а затем увидел еще одну… нет, четырех бабочек.

Я вновь перешел улицу и поднялся по ступенькам, которые некогда вели на улицу Колокола, которую, как сказала Томоми Ишикава, разрушили. Здесь пролегала граница ее владений. Я вошел на чужие земли. Вместо старой улицы рос еще один сад, современный и бездушный. Наверное, его открыли всего несколько недель назад. Пожалуй, садам нужны годы, чтобы дозреть. Я продолжал идти вперед, к улице Пиренеев, потом перешел дорогу, ища глазами крошечную лестницу, ведущую на улочку Вздохов. Я поднялся по ступенькам и немедленно влюбился в узкий переулок, вдоль которого стояли строения самой разной формы. Современные квадратные дома из дерева и старые приземистые постройки с одичавшими садиками и дверями, которые открывались прямо на улицу (если так можно было ее назвать – там едва могла проехать машина).

Сад Вздохов находился справа – длинный, узкий, заслоненный соседними домами. Деревья по обе стороны нависали над дорожкой, в саду стояли два-три сарая с вывешенными памятками, которые я не стал читать, ящики для хранения семян и инвентаря – и пугало. Какой-то мужчина чинил садовый инструмент. Он посмотрел на меня; я улыбнулся и зашагал между миниатюрных делянок с цветами и травами. Я миновал лиловую стену, поросшую плющом, и достиг дальнего конца сада, где на маленьком замощенном пятачке стояли скамья и несколько стульев. Присев рядом с крохотным прудиком, сделанным из старой раковины, в которой рос высокий камыш, увенчанный белыми цветами, я стал смотреть, как вечернее солнце отражается от стен высоко над моей головой. Появились две женщины – одна что-то показывала другой. Когда они подошли ближе, старшая опустилась на колени и выдернула несколько сорняков. Поднявшись, она улыбнулась и сказала:

– Bonjour.

– Bonjour, Madame, – вежливо произнес я. – Ваш сад прекрасен.

– Спасибо, только он не мой, а общественный. Мы – просто местные жители, которые любят повозиться в земле.

(Мы оба говорили по-французски.)

– Он и правда чудесен, – я улыбнулся. Мне больше нечего было сказать, но она ждала, как будто что-то в моем голосе наводило на мысль, что я еще не закончил. Поэтому я продолжил: – Особенно хороши растения в этой штуке вроде озера.

(У меня из головы вдруг вылетело слово «пруд».)

– О да, очень красиво, правда? Этот маленький уголок создал месье Гиро. Он будет очень рад узнать, что вам понравилось. Месье Гиро! – окликнула она мужчину, который возился с инструментом, и тот неспешно зашагал к нам. – Monsieur хвалит ваш пруд.

Я покраснел, внезапно осознав, что прекрасно помню, как будет «пруд» по-французски.

– Про ваш сад мне рассказал один друг…

Я вдруг смутился. Не хотелось говорить с незнакомыми людьми.

– Я зашел сюда просто из любопытства и получил огромное удовольствие. Отличное место.

– Спасибо, спасибо. А как зовут вашего друга?

– О… она американка… она называет себя Бабочкой.

Хотя было чересчур большой вольностью называть ее Бабочкой в разговоре с незнакомцем, «Томоми Ишикава» казалось чересчур сложным для такой беседы.

Мужчина нахмурился.

– А вы мистер…

– Констэбл. Бен Констэбл.

– Филипп Гиро. – Он протянул руку, и я ее пожал. – Может быть, хотите взглянуть на цветочный уголок, за которым я ухаживаю последние несколько месяцев вместо одного моего уехавшего друга? Пожалуйста, идемте со мной.

Мне было совсем не интересно смотреть на чужие цветы, но я не сумел отказаться. Я последовал за ним по узкой каменной дорожке, мимо грядок с травами и дикими цветами, к яркой клумбе. Там Гиро остановился.

– Вот, – сказал он.

– Красиво, – заметил я. И, боясь его разочаровать, добавил: – Правда, очень красиво.

– Пожалуй, я оставлю вас на минутку, чтобы вы посмотрели получше, – произнес Гиро и вернулся к женщинам, с которыми заговорил вполголоса.

Ну и чего он от меня хотел? Неужели я был похож на странствующего знатока цветов?

Я не разбираюсь в растениях, а потому удивился тому, скольких из них узнал. На клумбе росли наперстянки, высокие маргаритки, львиный зев и еще какие-то цветы, свисавшие с куста, которые я определил как орхидеи. Откуда я знал все эти названия? После пятнадцати секунд усиленного созерцания я решил уйти и крикнул:

– Большое спасибо, приятного вам дня!

Я помахал и двинулся к выходу как можно быстрее, но все же стараясь не создавать впечатление поспешного бегства.

– Подождите, месье! – крикнул вдогонку Гиро.

Я остановился, и он поспешно зашагал ко мне.

– Месье, извините, но, кажется, вы еще не закончили.

– Да?

– Да. Посмотрите. – Он жестом указал в сторону цветов.

Я опустил взгляд и почти минуту пристально рассматривал лепестки, понятия не имея, сколько придется так простоять, чтобы он наконец успокоился. Потом я вопросительно взглянул на него.

– Рядом с каждым цветком – табличка с названием, – подсказал мужчина.

Я опустился на корточки и взглянул на пластмассовые ярлычки, торчавшие из земли. Слова были написаны крошечными буквами, выцветшей шариковой ручкой, на латыни. Она имела для меня не больше смысла, чем марсианский язык, но я молча шевелил губами, показывая, что настроен серьезно. У одного из самых высоких цветков ярлычок был обернут вокруг стебля. Я осторожно повернул его и увидел слова: «Привет БК».

Я вздрогнул.

– О!

А потом перевернул ярлычок и поинтересовался:

– Какие цветы привлекают бабочек?

Гиро явно обрадовался.

Я начал говорить, но тут же запнулся и спросил:

– Вы это видели?

– Да, – ответил мужчина.

Я ненадолго задумался.

– Вы знаете Бабочку?

Он жестом показал, что ему нечего сказать.

– Вы знаете, какие растения особенно привлекают бабочек?

– Да. Буддлея. Очень распространенное растение.

– И у вас она тут есть?

– Нет, к сожалению, – ответил он.

– А как она выглядит?

– Это кустарник с мелкими лиловыми цветочками, которые свисают кистями, примерно вот такими. – Он показал пальцами размер.

– Спасибо, – поблагодарил я. – Большое спасибо. Кажется, я знаю, где она растет.

– Что?… – спросил он и чуть заметно качнул головой, чтобы убедиться, что я имею в виду то же самое место.

– Да, – ответил я.

Гиро кивнул и повернулся к женщинам, которые с огромным интересом наблюдали за происходящим.

Я прошел по улице Отступления, сел на одну из низких бетонных тумб в Ситэ-дель-Эрмитаж. На этой мощеной улочке мы с Томоми Ишикава пару раз гуляли поздно вечером. Потом я спустился по улице Менильмонтан и повернул налево, к маленькой площади, где стоял хороший бар.

Из бара я вышел в сумерках, слегка пьяный, что меня вполне устраивало. Я поднялся к Гамбетта и легко нашел свою призрачную улицу. Добравшись до Papilles et Papillons, быстро посмотрев по сторонам, я перелез через забор и скрылся из виду. Я достал зажигалку, чтобы рассмотреть куст с фиолетовыми цветами, привлекающими бабочек. Там висела табличка, гласившая, что это действительно буддлея, но ни сокровища, ни подсказки я не обнаружил. Я порыхлил почву под кустом и порылся в сумке в поисках какого-нибудь предмета, которым можно было копать, но ничего не обнаружил, кроме синей ручки Бабочки. Что ж, годилась и она. Я рыхлил и выгребал мягкую землю, пока в нескольких дюймах от поверхности не нащупал полиэтилен. В ямке лежал сверток размером с записную книжку.

Глава 7

Джей

Тень или движение, которое я замечаю краем глаза, – вот как обычно приходит Кот. Когда я закрываю дверь квартиры, он подкрадывается сбоку и прыгает на стол. Я приготовил ужин и сел, чтобы поесть, а он притворился, что сверток – это птичка или мышка (ну или с какой там еще добычей Кот любит играть, прежде чем убить ее – наверное, с чем-то покрупнее, например с козлятами). Я столкнул сверток на пол, и он посмотрел сначала на меня, потом на него. Я развернул полиэтилен. Внутри лежала записная книжка, и я стал читать, запихивая в рот спагетти, а Кот наблюдал.

Джей Хара (1970–1998)

Я с детства помнила Джея. Он был дальним родственником моей няни Комори и жил в Пасадене, в Калифорнии, но зачем-то приезжал в Нью-Йорк на несколько месяцев, когда ему было восемь или девять. Потом его отправили в Токио.

И теперь, в возрасте двадцати лет, он вернулся в Нью-Йорк, и няня попросила за ним присмотреть. Мне исполнилось шестнадцать. На самом деле он носил японское имя, которое звучало совсем иначе, но он представлялся Джеем, хотя няня всегда, даже в лицо, называла его Племянничек.

В первые месяцы я всячески старалась увидеться с ним. Он был низкорослым, худым, слегка неловким. Волосы он красил в светло-каштановый и одевался как персонаж манги. Джей, разумеется, хорошо знал городскую жизнь, но жесты у него остались японскими, неуместными, слегка вычурными. Он не вписывался в компанию помешанных на совершенстве шестнадцатилетних девчонок, с которыми я в то время общалась, – впрочем, и я туда не особенно вписывалась, – а потому я быстро поняла, что проще видеться с Джеем наедине. Я решила, что он – не более чем приятное поручение Комори, но, когда Джей устроился в Нью-Йорке, я удивилась, с какой легкостью он ладил с людьми. Джей быстро создал себе окружение из пожилых представителей богемы, которые его явно уважали, и я поняла, что, как и многие другие, восхищаюсь им. Джей обладал мрачным и сдержанным чувством юмора и, с точки зрения шестнадцатилетней девочки, был намного круче меня. Когда мы постепенно разошлись, без какой-то особенной причины, то оба немного жалели.

Восемь лет спустя я столкнулась с ним в Нью-Йоркской публичной библиотеке. Он работал там с тех пор, как приехал в Нью-Йорк. Я смутилась, что не знала этого прежде, но мне было очень приятно вновь увидеть Джея.

С тех пор мы время от времени встречались за кофе или в баре после работы. Ему стало проще со мной общаться (полагаю, потому что я выросла). Он поправился и стал увереннее, но мне казалось, что с тех пор, как мы в последний раз вместе тусили, Джей изменился в худшую сторону. За разговором я как-то обнаружила, что он переживает очередной цикл тяжелой маниакальной депрессии, которая за считаные дни то увлекает его с головокружительных высот в гибельную бездну, то вновь возносит обратно. Наши разговоры все чаще вертелись вокруг воображаемых горестей и неуклюжего оптимизма Джея. Поэтому, хоть я и восхищалась им, его слабость начала вызывать у меня отвращение.

За два месяца до смерти он исчез. Поначалу я испытала облегчение после долгих мук от неспособности ему помочь. Я надеялась, что в следующий раз, когда мы увидимся, Джей укрепится духом и мне в его обществе будет легче. Но, когда спустя полтора месяца он так и не вышел на связь, я встревожилась. Я несколько раз звонила, но он не отвечал. Поэтому я неохотно рассказала об исчезновении Джея няне, которая немедленно велела сходить к нему домой, а потом позвонить ей.

Он почти сразу открыл дверь, как будто ожидал меня, и вернулся на кухню, предоставив мне возможность, если угодно, следовать за ним. Джей был небрит, в синей пижаме, и немного пьян. Я впервые была у него дома. Квартира оказалась большая, просторная, уж точно не из тех, что можно позволить на зарплату библиотекаря. Не столько минималистски обставленная, сколько пустая, как будто Джей так толком здесь и не обосновался. Никаких украшений в гостиной, из мебели – только картонные коробки вдоль одной стены и сотни (или тысячи) книг, сложенных высокими стопками, насколько позволяло равновесие. На полу лежало одеяло, а рядом, переплетом вверх, книга в мягкой обложке. Видимо, Джей читал, когда я пришла.

Я села на складной деревянный стул у самодельного стола на кухне и ждала, пока он разогревал остывший кофе в кастрюльке на плите. Джей заглянул в шкаф в поисках чашек, но ни одной чистой не нашел, поэтому он засучил рукава и вымыл две, стоявшие в наполовину полной раковине. Запястья у него были покрыты аккуратными, тонкими бритвенными порезами.

– Что с тобой творится, Джей?

– Ну, все как обычно.

– Не вижу ничего обычного в том, чтобы исчезнуть на полтора месяца.

– У меня просто темная полоса в жизни.

– Какого рода? – спросила я.

– Не знаю.

Я помедлила, размышляя.

– Родители? Работа? Любовь? Здоровье?

– Не важно, Бабочка. Я всегда найду причину. Депрессия – это болезнь, которая пожирает человека изнутри. Я опускаюсь все ниже и ниже.

– Ты уже давно так себя чувствуешь?

– Много лет. Случаются взлеты и падения, но взлет обычно лишь предвещает, какой глубокой будет следующая яма, а потому он не менее мучителен. Я устал от постоянных смен настроения и хочу отдохнуть.

– Но мы давно не виделись.

– Да. Даже мои взлеты в последнее время невысоки. Я не могу выскочить из порочного круга.

– И что ты намерен делать? У тебя есть какой-нибудь план?

– Например?

– Ну, не знаю. Вернуться в Лос-Анджелес. Или, может быть, тебе будет лучше в Токио.

– Нет, спасибо, мне и здесь неплохо.

– Или сходи к психологу.

– Это не для меня, Бабочка.

– Тогда займись спортом или найди хобби.

– Бабочка, заткнись.

– Извини. – Я уставилась в пол.

– Кстати, я заметил кое-что странное.

– Что?

– Она мне нравится.

– Кто?

– Депрессия. Ненависть к себе. Сомнение. Отчаяние. Жажда смерти. Я привязался к ней. Она такая насыщенная и сладкая.

– Ты случайно с ума не сошел?

– А что такое здравый рассудок, черт возьми?

– Если не ошибаюсь, качество, которое позволяет вписываться в общество и оценивать тех, кто тебя окружает.

– А кто гарантирует, что все остальные не сошли с ума?

– Может быть, врачи сумеют тебе помочь. Например, дадут таблетки, чтобы стабилизировать твое состояние.

– Моя мать умерла в сумасшедшем доме. Ты это знала?

– Нет.

– Ее туда отправили бабушка и твоя Комори, хитрые старые ведьмы. Они послали мою маму туда умирать, они ее убили.

Меня совсем не удивило то, что Комори способна на хитрость. Но отзываться о ней плохо было строго запрещено, и Джей это знал. Он будто оскорбил мою религию. Никто еще не говорил в таком тоне о Комори в моем присутствии, и мне пришлось подавить внезапную вспышку гнева.

– Не сомневаюсь, твою мать отправили туда из лучших побуждений, – сухо сказала я.

Может быть, безумие Джея передалось по наследству?

– Я туда не поеду, вот что. Я счастлив со своей милой депрессией. Надеюсь, она пожрет меня живьем. Мое тело сгниет изнутри, и я растворюсь в блаженной боли, густой и сладкой, и все погрузится во тьму.

Мои мысли бешено неслись. Я с восторгом думала о влечении, которое Джей питал к тьме, о том, что он предпочитал поддерживать свое состояние, вместо того чтобы вырваться из круга. Отрицание базовой ценности счастья противоречило всему, во что полагается верить человеку, но тем не менее эта идея поразила меня как единственно реальная. Остальной мир ошибался, а Джей, возможно, стоял на пути к финальной, чистейшей тьме. Я едва дышала, поскольку понимала, что он имеет в виду. Он говорил о том, что я и так уже знала. Я извинилась и сказала, что приду завтра.

– Как там Племянничек?

– Он нездоров, Комори.

– А что с ним такое? Может, послать к нему доктора Бастида?

– Не уверена, Комори. Сомневаюсь, что Джею нужна такая помощь.

– Почему? А какая помощь ему нужна? – спросила она.

– У него депрессия, – ответила я.

Лицо Комори оставалось бесстрастным. Я никогда не умела ее читать.

– Все мы иногда впадаем в уныние, но нельзя же отчаиваться. Жизнь не может стоять на месте из-за того, что кому-то грустно. Я пережила войну, потеряла дом, родину, родителей, сестру, племянницу, одних друзей похоронила, а другие меня отвергли. Если бы я захотела сосчитать оставшихся близких, Бабочка, то назвала бы одну тебя. В мире есть много причин упасть духом. Застыть в неподвижности очень легко, но нужно собраться с силами. И Племянничек это знает.

– Джею не то чтобы грустно. Сомневаюсь, что его депрессия связана с чем-то конкретным. Он болен.

– То есть душевно болен? – уточнила Комори. – Тогда, может быть, лучше отправить мальчика лечиться.

– Он сказал, что в больнице умерла его мать.

– Это правда, и пусть ее душа обретет покой. Но сейчас клиники не такие, как в те времена.

– В какие времена? Когда она умерла?

– В восьмидесятых.

– О господи, совсем недавно.

– У нее были большие проблемы, Бабочка.

– Что случилось?

– Она тоже болела. Мы пытались ей помочь. Пытались защитить честь семьи, как хотела бы она сама. Однажды я все тебе расскажу, Бабочка, и ты меня поймешь.

– То есть она умерла не своей смертью.

– Умереть с честью – это часть природного замысла.

– Комори, мне кажется, что Джей хочет умереть.

– Тогда не следует ему мешать.

– Я запуталась, – сказала я. – Смерть – не единственный выход. Нужно поискать способ вылечить Джея.

– Природа дала нам способность принимать жизненные решения, и мы выбираем достойную смерть, Бабочка. Это бывает нелегко для тех, кого мы покидаем, но мы должны поддерживать их, в то время как они выказывают уважение к нашей памяти о них.

– Честное слово, я не понимаю, о чем ты говоришь.

– А по-моему, понимаешь, Бабочка. У тебя дар понимания. Смерть – одна из стадий жизненного цикла. Умение выбирать смерть, даже в самой трудной ситуации, – это часть искусства жить.

– Значит, мы должны предоставить Джею страдать и, возможно, умереть, или ты считаешь, что он должен совершить сэппуку?

– Я хочу, чтобы ты кое-что отнесла ему, – произнесла Комори.

Она медленно поднялась и подошла к шкафу, из которого извлекла узкий предмет длиной примерно в фут, завернутый в шелк. Я знала, что это такое, и на мгновение у меня закружилась голова, а в животе закололо. Комори протянула мне сверток и поклонилась.

Я навещала Джея каждый день в течение следующих двух недель и приносила ему виски (больше он ничего не просил). Он все время ходил в пижаме, от него пахло спиртным и немного мочой, начала отрастать редкая бородка, лицо исхудало. Но отчего-то мы то и дело смеялись сквозь слезы – безумно и хрипло. Порой казалось, что он пошел на поправку. Но Джей не хотел выздоравливать.

– Я хочу ее прочувствовать, Бабочка. Хочу погрузиться глубже.

Он сосредотачивался на своей душевной боли, лелея собственное отчаяние, но единственным эффектом было то, что он тупел, и все усилия ни к чему не приводили. Я служила для Джея проверкой в реальных условиях, способом измерить глубину падения. Он ослабел и постоянно дрожал. Руки и ноги у Джея были покрыты синяками и тонкими порезами. Он перестал есть и, насколько я понимала, пил только кофе и виски.

– Я уже близко, Бабочка, – объяснял он. – Уже близко.

В тот последний день я пришла к нему после работы. Дверь он оставил приоткрытой – наверное, для меня, – и, войдя, я услышала, как Джей что-то бормочет в ванной. Я окликнула его, но он не отозвался, поэтому я ждала, играя с лежавшим на столе бумажным пакетом. Он был из аптеки. Я надорвала бумагу, просто так, от нечего делать, и обнаружила чек. Он гласил: «Двусторонние платиновые лезвия, упаковка 10 штук, $4.69». Я почувствовала прилив адреналина, вскочила и рванула дверь ванной. Она открылась. Джей лежал голым в полной ванне, одной рукой держа бутылку виски. На предплечьях у него я увидела ожоги от сигарет, на теле синяки от ударов, которые он сам себе нанес. Но, невзирая на мой ужас и непонимание, Джей казался святым. В углу, рядом с одиноким куском мыла, лежала непочатая пачка старомодных бритвенных лезвий. Джей проследил мой взгляд и произнес:

– Все кончено, Бабочка. Кончено.

– Что, ты наконец решил побриться? – неожиданно пошутила я.

– Ха-ха. Нет. Все кончено, Бабочка.

Я помедлила.

– Может быть, ты прав.

– Знаю, что прав.

– Но только не этими лезвиями.

– Почему?

Я принесла сумку из соседней комнаты, осторожно развернула шелк и достала церемониальный нож в деревянных ножнах, с инкрустациями из более светлых пород дерева, золота и перламутра. Мое сердце бешено колотилось от страха и возбуждения. Я подала Джею нож обеими руками и поклонилась. Влажная духота издала благоговейный вздох.

– Спасибо, Бабочка. Тысячу раз спасибо тебе.

Он протянул к ножу руку, но она так дрожала, что Джей никак не мог его удержать.

– Подожди, – сказала я.

Я прихватила с собой коробочку диазепама. Вытащив четыре таблетки, я сунула их Джею в рот и поднесла к губам бутылку виски, чтобы он запил лекарство. Наверное, нужно было уйти, но я не могла. Мы сидели и ждали, когда он успокоится. Мое дыхание участилось, каждая клеточка насторожилась.

– Зажги мне сигарету, Бабочка.

– Сейчас.

Я зажгла сигарету и поднесла к губам Джея. Он затянулся. Я отводила сигарету в промежутках между затяжками. Когда он докурил, я вновь протянула ему нож. Он схватил его одной рукой и попытался вытащить из ножен, но был слишком слаб, и дрожь еще не унялась. Я отняла нож и чуть не упала в обморок, заслышав звук, с которым лезвие вышло из ножен. Мысли пропали, тишина стояла оглушительная, наполненная только стуком моего сердца. Я вложила рукоятку Джею в ладонь и приставила кончик лезвия к животу.

– Наверное, будет проще, если ты сядешь, – посоветовала я, и мой голос дрогнул.

Я такого не ожидала. Мной овладевало какое-то странное чувство.

– Нет, только не в живот, Бабочка. Пожалуйста. Это слишком жестоко. Я же не самурай. Руки. Порежь мне руки, они уже привыкли.

– Лучше, если это сделаешь ты, а не я.

– А у тебя больше не осталось тех таблеток?

– Остались, но не пей слишком много, иначе отключишься.

Почему я еще не ушла?

– Ну пожалуйста, Бабочка.

Кровь прилила к ушам, наполнив голову шумом.

Я вложила ему в рот еще две таблетки и поднесла виски, чтобы Джей мог запить. Он откинул голову назад, не в силах успокоиться.

Во рту у меня пересохло.

– Может быть, ты еще не готов, Джей.

– Нет, готов.

– Никто тебя не заставляет. Совсем не обязательно во всем следовать традиции. Ты делаешь только то, что хочешь.

– Ты себе не представляешь, как я этого хочу, Бабочка.

– Тогда ты должен сам, – сказала я, но пальцы покалывало при мысли о том, что, возможно, Джей мне позволит сделать это за него.

Он с усилием открыл глаза и пристально посмотрел на меня и на нож, словно пытаясь силой мысли поднести лезвие к запястью. Я стиснула его пальцы, чтобы он точно не выпустил рукоять, но Джей убрал руку, оставив нож в моей ладони. Горло болело, глаза наполнились слезами, я дышала глубоко и часто. Мышцы живота словно не знали, расслабиться им или сжаться, голова разламывалась. Джей кивнул. Я с силой опустила нож на его предплечье и резко провела лезвием, рассекая сухожилия и артерии. Он со свистом втянул воздух (скорее от удивления, чем от боли), и кровь хлынула густой струей. Я подавила внезапное рыдание, которое у меня вырвалось, и упала на пол на четвереньки.

– Спасибо, Бабочка. Спасибо тебе тысячу раз.

– Вот опять…

С моих губ слетали обрывки слов вперемешку с рыданиями. Темный воздух наполнял легкие, тело простреливала боль.

Джей откинул голову назад и посмотрел на потолок. Я легла на живот. Из моего рта текла слюна. Через несколько минут Джея не станет. Никаких больше разговоров за кофе. Никакого громкого смеха. Вместо него будет пустота. Очень хотелось остаться лежать, но через минуту, дрожа, я заставила себя подняться на ноги.

– Мне пора, Джей.

– До свидания, Бабочка.

Я поцеловала Джея в макушку, и мои слезы закапали на него.

– До свидания.

– Бабочка?

– Что?

– Передай виски, пожалуйста.

– Да.

Я взяла бутылку и положила на впалый живот (оставшийся нетронутым). Нож соскользнул в воду, и Джей накрыл бутылку здоровой рукой, чтобы она не перевернулась.

Мой плач достиг кульминации, и я почувствовала, как тело возвращается в нормальное состояние – быстрее, чем предполагала.

– Спасибо, Бабочка. Тысячу раз спасибо.

– Я пойду. До свидания, Джей.

Я все еще плакала, но чувствовала легкость и энергию. Как новенькая.

– До свидания, Томоми Ишикава…

Он снова закрыл глаза и вспомнил того красивого темноволосого юношу, который приходил в библиотеку каждый четверг в половине четвертого – высокий, вечно растрепанный, одетый в черное. Джей занимался в Розовом зале. Он наблюдал и тревожно ждал этого человека. Всегда в половине четвертого по четвергам, всегда в южном конце огромного читального зала. Юноша вынимал книгу из сумки (книги были разные, но неизменно – художественная литература) и читал около часа.

Зал опустел, и приглушенный шум сотни читающих людей растворился в тишине. С запада светило низкое солнце, и не было никого, кроме Джея и юноши в черном. Он дочитал страницу, поднял голову, узнал Джея и улыбнулся.

– Я пришел за тобой, – сказал он.

– Знаю, – произнес Джей. – Я так и думал, что это будешь ты.

Глава 8

Под землей

Образ ножа, рассекающего запястье Джея, не шел у меня из головы, и я думал о темной крови, хлещущей у него из руки и окрашивающей алым воду в ванной. Если помочь умереть человеку, который сам того хочет, это считается убийством? Судья, возможно, скажет «да», но с моральной точки зрения Бабочка, разумеется, не так уж неправа. Разумеется? Что она вообще там делала? Почему она помогла Джею умереть? Бабочка просто сочиняла истории; где гарантия, что они случились на самом деле? Ее байки всегда напоминали игры – преувеличенные и невероятные.

И еще эта охота за сокровищем. Я вернулся к компьютеру и заставил себя искать дальше. Я посмотрел на названия файлов в папке «Мои мертвые». Трейси, Джей, Комори, Ги Бастид, папа, незнакомец, Бен Констэбл. Бен Констэбл! Я с открытым ртом уставился на экран. Незнакомцем был тот человек одиннадцатого сентября. Джеем звали племянника няни Комори. Под «папой», видимо, Бабочка имела в виду своего отца. Ги Бастид – наверное, тот самый доктор Бастид, упомянутый в истории Джея. Кто такая (или такой) Трейси, я не знал. Бен Констэбл – это я. И что? Остальные умерли, ну или я так полагал.

Я поискал чистый листок, чтобы не забыть то, что однажды сказала мне Томоми Ишикава.

– Жаль, что ты не умер, Бен Констэбл.

Она плакала. У Бабочки вновь изменилось настроение. Наверное, раздражение накапливалось постепенно, но я этого не заметил и застал только взрыв.

– Кем ты, твою мать, себя возомнил, что лезешь в мою жизнь?

Я не лез ни в чью жизнь, мы просто пили и разговаривали. Бабочка рассказывала про разное. Не помню, про что именно. Я подумал, не обнять ли ее, но мне не очень хотелось. Я не против оказать поддержку в трудные времена, но мальчиком для битья быть не желаю.

– Не понимаю, о чем ты, – сказал я.

– Жаль, что мы вообще познакомились. Ненависть – это для некоторых слишком большая честь.

– Извини, но я не понимаю, что такого сделал, и не хочу с тобой общаться, если ты так себя ведешь, – заметил я.

– Иди, иди. Буду только рада, если ты свалишь. Клянусь, я заставлю тебя уйти. Убью, если придется.

Ответить было нечего. Ноги ныли, внушая, что пора уходить.

В Томоми Ишикава мне нравилось то, что она в пьяном виде не теряла над собой контроль. Не становилась назойливой или агрессивной, не превращалась в слюнявую развалину. Вот почему я мог пить с ней бесконечно. Ну или так я думал.

– Ты ничего не знаешь, Бен Констэбл. Ты думаешь, что знаешь, но не знаешь ты ни хрена.

– Наверное, тебе лучше пойти домой, – предложил я.

– Ты думаешь, что я чудовище, да?

– Я думаю, что ты пьяна и в дурном настроении, которое мне не нравится.

– У меня дикое бледное лицо, а губы потемнели и распухли.

– Перестань. Я тебя провожу.

Я протянул руку в последней попытке помочь Бабочке, хотя и мне было это неприятно.

– Если бы ты все знал, то решил бы, что я чудовище.

Она схватила меня за руку и вытерла слезы о мое плечо. Я покачал головой и вздохнул.

– Не знаю, что с тобой такое, но выглядишь ты и правда чудовищно.

– Как Антуанетта Мейсон, – сказала она. – Знаешь, кто это?

– Нет.

– Берта Рочестер? Джейн Эйр? Эмили Бронте?

– «Грозовой перевал»? – устало спросил я.

– Придурок, – буркнула Бабочка, и я разозлился.

– Я понятия не имею, кто они такие. Ты вечно сыплешь именами писателей и думаешь, что я обязан их знать, а я не знаю и знать не хочу.

– Ты как деревенский идиот.

– Лучше будь со мной повежливей, – предупредил я.

Она уставилась в землю и ворчливо произнесла:

– Не слушай меня.

– Не так-то это легко, если ты выкрикиваешь оскорбления в лицо.

– Все, что я говорю, – это вранье, – предостерегла Бабочка. – Ни слова правды. Я сочиняю. Понятно?

– Нет. Абсолютно.

И тут ни с того ни с сего она добавила:

– Кстати, я собираюсь покончить с собой.

– Да, я как раз хотел предложить, – произнес я.

Шутка получилась мрачная, но тем не менее Бабочка рассмеялась. Ну и как я должен был реагировать?

– Я тебя люблю. – Внезапно она съежилась и снова заплакала.

Я с трудом пробудил в себе чувства и слегка прижал к боку ее руку, которую она просунула под мой локоть.

– Еще успеешь. Подожди немного, – сказал я. – Обычно ты очень милая, и ты мне нравишься. Нам о многом нужно поговорить. Еще надолго хватит. Не надо пока кончать с собой.

– Мне плохо, Бен Констэбл, и я немного окосела.

– Да, я заметил. Если тебя это утешит, я тоже пьян.

– Утром мы обо всем позабудем, правда?

– Если хочешь.

– Да, хочу.

И я почти забыл.

Я распечатал все, что нашел на компьютере Томоми Ишикавы после ее смерти, и собрал записные книжки и письма, так что они лежали в одном месте – на полу передо мной. Подсказки, которые я так и не использовал. Подсказки, которые пока не обнаружил. Нужно было систематично изучить папку «Мой Париж» и прочитать массу текстов, чтобы понять, где искать. Но про растение в метро я уже знал. Бабочка оставила мне нечто большее, чем подсказку: она велела пойти и сфотографировать его. И уже давно следовало это сделать.

В автобусе я терпеливо ждал, пока тот стоял в потоке транспорта и снова трогался черепашьим шагом – и так до Бют-Шамон. Я сошел на южном конце парка и помедлил – меня влекли деревья и искусственные холмы за зелеными воротами, а не метро, как будто то, что предстояло совершить, было очень страшно или сложно (на самом деле – ни то ни другое). От кого-то я слышал, что раньше на месте парка находилась каменоломня, и в какой-то исторический момент это место считалось вредным для здоровья. Наверное, тут случилась какая-нибудь резня или массовая казнь. А потом здесь построили ландшафтный парк – наверное, самый красивый в Париже.

Когда не осталось больше поводов медлить, я спустился на станцию и вошел в лифт. Достав из сумки фотоаппарат, я поднес его к лицу и щелкнул несколько раз, чтобы проверить, достаточно ли света. Летом на станции царила обескураживающая тишина, ее оживляли только посетители парка, слишком ленивые, чтобы идти пешком от Жорэ. В вагоне, когда поезд подъехал, было множество свободных мест, но я встал у двери и стал смотреть на мелькающие в окне лампы, ища проблеск зеленого. Я старался не моргать, чтобы не пропустить растеньице. Может быть, оно там вообще не росло, и его породило буйное воображение Томоми Ишикавы. Туннель здесь довольно широкий, но кажется темнее, чем на других линиях. Мне нравились меняющиеся очертания стен. Хотел бы я погулять здесь и исследовать все щели, все темные уголки. Поезд заскрипел, круто свернув направо; сквозь стекло я увидел змеившиеся позади вагоны. И тут углом глаза, в полуметре от окна, я заметил зеленую вспышку – и она мгновенно пропала.

В метро на седьмой линии, между станциями «Бют-Шамон» и «Боливар», действительно есть растение; я увидел его – оно росло под лампой и ярко сияло зеленью в темноте. Поезд прибыл на станцию «Боливар», и я бросился бегом на противоположную платформу, чтобы поехать в обратную сторону.

Фотография получилась размытая. Очень размытая. Я изучил снимок на экране, надеясь увидеть нечто зеленое, но увидел только яркую горизонтальную полосу на темно-коричневом фоне.

Приехав на «Бют-Шамон» в третий раз, я встал у первого вагона, чтобы поезд не мчался полным ходом к тому моменту, когда он достигнет нужной точки, и я мог бы запечатлеть растение на снимке. Теперь уже зная, куда смотреть – я видел его всякий раз, когда проезжал мимо. Но, скатавшись четыре раза туда-сюда, я так и не сумел сделал отчетливый снимок. Когда в очередной раз я сел в поезд, он едва успел отъехать от станции и завернуть, как вдруг остановился. Машинист извинился за задержку и сказал, что поезд тронется через несколько секунд. Окно, у которого я стоял, находилось прямо напротив растения. Я сделал три фотографии, не сомневаясь, что они получились отчетливые, судя по изображению на экране фотоаппарата. Сидевшая в вагоне женщина улыбнулась мне и отвела взгляд. В Париже люди часто друг на друга смотрят.

Дома я перекинул фотографии на компьютер Томоми Ишикава. Когда я стер все, что получилось размытым, остался только один снимок. Довольно хороший. Настоящее сокровище. Бабочка была права. Мысль о растении, пробившемся в метро, привела меня в восторг. Ничего особенно красивого, крошечные круглые листья на бледных веточках, обыкновенный сорняк, но он вырос под землей, под узкой полоской света. Может ли растение выжить, питаясь столь скудно? Видимо, да. Так почему же в метро нет других растений? Во всяком случае, я их не видел. Находка меня впечатлила. Я сделал фотографию фоном рабочего стола.

Два дня спустя я заметил то, что было очевидно с самого начала. На коричневой стене за растущим в метро цветком из мрака выступали разные узоры – кирпичная кладка, нарисованные краской горизонтальные полосы, красные и белые, как в любом туннеле метро, и еще какая-то надпись. Для граффити почерк был слишком ровным, а тусклые буквы чересчур маленькими.

Я открыл картинку в «Фотошопе», увеличил и разглядел небрежные, торопливо выведенные мелком буквы. Женским почерком. Почерком Бабочки. «Сюда, Бен Констэбл» – гласила надпись, и стрелка внизу указывала направо.

Сердце у меня подскочило. Сомнений не оставалось. Томоми Ишикава оставила послание на стене туннеля. Черт возьми, как она туда проникла? Она не раз строила фантастические замыслы насчет не самых законных и довольно-таки опасных предприятий, но слова не переходили в дело. Бабочка ничего подобного не делала, у нее просто возникали идеи. Но я узнал почерк. Эти слова написала она. Ну а кто еще, если не Бабочка?

Значит, если я правильно понял, мне предстояло спуститься в туннель и пойти по стрелке, чтобы найти некое спрятанное сокровище. Но как? Я слишком боялся – и охотно это признавал. Идея прекрасная, но в реальной жизни я бы в туннель не полез. Интересно, какое меня ждало сокровище. Еще одно убийство?

Решение пришло пару часов спустя, когда я наблюдал, как облака плывут на восток. Точнее сказать, часть решения. Я буду ездить туда-сюда и фотографировать каждый дюйм туннеля между «Бют-Шамон» и «Боливар». Я сделаю тысячу снимков и сложу вместе, чтобы увидеть стену туннеля. Затем я изучу каждый кирпичик и каждую царапину, пока не найду то, что должен. Если это просто рисунок на стене или что-нибудь такое, не придется спускаться в туннель и рисковать жизнью и свободой. Конечно, Бабочка могла оставить там конверт или записку, но план Б я решил придумать потом, если возникнет необходимость.

Остаток дня я катался туда-сюда по седьмой линии и фотографировал, вызывая у пассажиров то наигранное равнодушие, то неприкрытое удивление. Я считал щелчки фотоаппарата и измерял промежутки между лампами и прочими опознавательными знаками, рисуя в записной книжке диаграмму. Необходимо было запечатлеть туннель целиком. Я трудился, как зомби, до половины двенадцатого вечера, и сделал пятьсот семнадцать фотографий, после чего вернулся домой, стер все размытые и повторяющиеся снимки и получил в итоге около двухсот кадров, на которых довольно верно был изображен туннель по всей длине. Потом я начал ваять на компьютере коллаж из длинной вереницы накладывающихся друг на друга снимков.

В пять утра я заснул, не раздеваясь, проснулся в одиннадцать и продолжил. В три часа дня получилась единая панорама, которую я мог прокручивать справа налево, разглядывая маршрут от «Бют-Шамон» до «Боливар».

До смерти хотелось есть, пить и в туалет. Как будто я на двое суток отключил организм, чтобы сосредоточиться на единственной цели. Обычно я с трудом могу сосредоточиться, чтобы написать собственное имя. За последние полгода я не писал больше шести страниц кряду – и с интересом отметил свое увлечение столь нелегким занятием.

Я наскоро перекусил и помылся, прибрал на кухне, вернулся и начал изучать фотографии. Новый снимок растения получился даже лучше, чем прежний, и надпись на стене виднелась ясно как днем. Я виртуально последовал за стрелкой – и далеко идти не пришлось. Примерно тридцать метров спустя показалась ниша вроде дверного проема, и за ней лестница. На стене что-то было написано. Увеличив снимок, я увидел вторую стрелку, указывающую вниз под углом в сорок пять градусов. Надпись, сделанная неуклюжими заглавными буквами, гласила: «Сюда, Б.К.».

Черт. Бабочка хотела, чтобы я забрался в туннель и спустился в неизведанный подземный мир. Но я никак не мог, я не хотел неприятностей. Назовите это слабой отговоркой человека, избегающего людей приключений, но я ведь не кривил душой. Просто не представлял себя в подобной ситуации. Исключено. Вовсе незачем так рисковать, чтобы найти нечто, оставленное покойником.

Я стоял, глядя в туннель на станции «Бют-Шамон». Передо мной висела желтая табличка, воспрещавшая заходить дальше и перегораживавшая спуск по узенькой лестнице. На платформе люди ждали поезда – их было слишком много, чтобы спуститься, оставшись при этом незамеченным. И как только граффитчики это проделывают? А ведь в туннели постоянно лазают сотни людей. Почему я не могу? Я подумал, что лучше всего подождать до позднего вечера, пока не пройдет последний поезд. Тогда на платформе никого не будет, и меня не переедет поезд и не ударит током (я понадеялся, что электричество на ночь выключают). Рядом с путями хватало места, чтобы пройти. Я подумал: совсем не как в Лондоне. Если забраться в туннель лондонской подземки, идущий мимо поезд тебя расплющит. А тут, если держаться вплотную к стене, оставался еще зазор в несколько дюймов или даже в целый фут.

Навстречу мне вылетел поезд. Из него вышла горстка пассажиров и столько же вошло, но, как только новоприбывшие исчезли в лифте, появились следующие. Я никак не мог спуститься на пути. Или просто трусил? Словно в подтверждение того, что проблема в трусости, появился Кот. «Привет, Кот», – подумал я. Он заглянул в туннель. А затем, даже не посмотрев в мою сторону, нырнул под желтую табличку, предупреждавшую о смертельной опасности, и устремился в темноту.

– Какого черта ты делаешь, Кот? – поинтересовался я, но он, возможно, даже не понял вопроса.

Он прошел пару метров и понюхал землю, как опытная ищейка. «Кот, не притворяйся, будто ты знаешь, что делаешь». Он пробежал еще немного и снова подождал, а потом спокойно двинулся дальше и скрылся из виду. «Кот, вернись! Не бросай меня». Через минуту показался еще один поезд. Я небрежно, насколько это было возможно, принялся изучать потолок, а когда поезд отъехал, вернулся на исходную позицию и уставился в туннель, рассматривая фонари последнего вагона. «Надеюсь, Кот цел. Глупое животное». Из лифта вышли люди, и я вновь принял невинный вид.

Когда подъехал следующий поезд, я отошел от края платформы и сел на корточки у стены, мрачно глядя в пол. Пассажиры проходили мимо, прибыло еще два-три поезда. «А что, если Кот не вернется? Обязательно ли ждать воображаемых котов или они сами находят дорогу домой? Да, наверное». И тут Кот высунул голову из-за угла и посмотрел на меня.

– Что?…

Он просто ждал, поглядывая то в туннель, то в мою сторону.

– Я никуда не пойду, Кот. Меня поймают, или я попаду под поезд, или уж не знаю что случится.

Он сел и полизал лапу.

Из лифта вышла женщина в темно-синей униформе и зашагала ко мне.

– Monsieur?

Она спросила, все ли в порядке, и я собирался сказать, что у меня просто закружилась голова, но уже прошло. Но я не хотел ее беспокоить или привлекать к себе внимание, поэтому встал и объяснил, что жду друзей. Усталым голосом она попросила сесть на скамейку и, когда я поднялся, повернула обратно к лифту. Наверное, я показался подозрительным, и она решила проверить. Женщина оглянулась, чтобы убедиться, что я больше не сижу на полу, и в ту же секунду я тоже оглянулся, чтобы убедиться, что она за мной не наблюдает. Получилось неловко. Я быстро зашагал к одному из белых пластмассовых сидений, и Кот неторопливым шагом последовал за мной.

– Я не могу, Кот. Я чуть не попал в переплет лишь из-за того, что сидел на полу. Господи, кто только не сидит на полу в метро. Есть нищие, которые проводят на станции целые дни, но, как только сел я, ко мне подошел человек в форме и прогнал. Представь, что будет, если я спущусь на пути. Я плохо умею ладить с властями, Кот, и обязательно попаду в беду. Вдобавок я трус. Я не могу.

Кот встал и удалился. Подождав минуту, чтобы уж точно его не нагнать, я поднялся на лифте и вышел в ночь.

Глава 9

Сопротивление

От «Бют-Шамон» я бездумно дошел до Бельвиль, прошагал вдоль улицы Пиренеев и срезал по крошечным переулкам и лестницам до Менильмонтан. На голову мне упали несколько капель дождя. Слегка изменив маршрут, я нырнул в бар, где частенько сидел с Томоми Ишикава. Признаться, я отчасти ожидал увидеть, как она сидит в одиночестве и записывает в блокнот слова, которым потом не сумеет найти объяснения. Разумеется, в баре ее не было. Я взял пиво и сел за столик у открытого окна. Начался дождь. Я смотрел на тротуар и вдыхал опьяняющий запах теплого летнего вечера и дождя, который превращал шум голосов и звон бокалов в уютный гул. Несмотря на приятную обстановку, жалость к себе не покидала меня. Я достал записную книжку и принялся писать.

В последний раз, когда я сидел в этом кресле, передо мной стояли бутылка белого вина, два бокала и пепельница. Томоми Ишикава сидела напротив, с серьезным видом, опираясь локтями на стол. С тех пор прошло уже много времени. Может быть, целый год.

– Сказать тебе кое-что интересное?

– Давай.

– В Пантеоне…

– Парижском Пантеоне?

– Ну да. Там есть часы. Старые часы, которые давно не работают.

– Ты любишь часы, которые не работают.

Томоми Ишикава посмотрела на свои часики, которые показывали двадцать минут четвертого.

– Да, – согласилась она, – и потому это должна быть грустная история, но она не грустная, а интересная, в чем ты убедишься, мой милый Бен Констэбл.

– Ладно.

– Короче говоря, была одна компания интеллектуалов, вроде как тайное общество.

– Ты шутишь?

– Нет. Слушай дальше. Их штаб находился под землей, в катакомбах. Там они встречались, смотрели авторское кино, пили изысканные дорогие вина и говорили об искусстве, культурном наследии, науке, философии, о том, что Франция катится под откос. У них, наверное, даже проходили концерты с участием выдающихся французских музыкантов, которые исполняли произведения великих французских композиторов, и все такое.

– Откуда ты знаешь?

– Подожди. Я кое-что присочинила, но вообще это реальная история. В общем, была группа представителей элиты, всезнайки, из семей, прославившихся в эпоху Просвещения. И они проникли в парижские катакомбы по тайной лестнице откуда-то с левого берега Сены, скажем из Сорбонны, но это большой секрет, и я не знаю наверняка.

– И при чем тут Пантеон?

– Сейчас скажу.

– Ну хорошо.

– Так вот, однажды они сидели и жаловались на современную архитектуру, в частности на Корбюзье, потом перешли к теме печального состояния национальных памятников, и кто-то упомянул часы в Пантеоне, которые не работали. Остальные, потягивая «шато Лафит-Ротшильд» урожая 1976 года, неодобрительно покачали головой. И их осенила идея – починить часы самим. Незаконным образом. Закон их не волновал, потому что они принадлежали к элите общества и к тому же тайно встречались в своем секретном штабе, глубоко под городом. Такие вещи казались им абсолютно нормальными.

– Угу.

– Поэтому они взяли инструменты, вечером пошли в Пантеон, спрятались в укромном уголке, о котором больше никто не знал, и подождали, пока Пантеон не закроют, а потом поднялись к часам. Несколько месяцев или даже целый год они оставались в здании по ночам и старательно чинили часы, пытаясь вернуть им первоначальный блеск.

– Что, правда?

– Да.

– Круто.

– Закончив работу, они решили написать письмо директору Пантеона, объявить, что часы в порядке, и оставить инструкции, как с ними обращаться – заводить и все такое, но дирекция отнюдь не порадовалась, а сильно разозлилась из-за того, что какие-то воинственные часовщики вломились в Пантеон, обосновались там на целый год и совершили акт исключительного вандализма, оставшись незамеченными. Поэтому, дабы избежать скандала, директор решил сломать часы – чтобы никто никогда не догадался. Но подпольные часовщики пришли и завели их сами, и на следующий день часы стали бить впервые за много лет, и так все узнали, что случилось. А директора уволили.

– Надо же, – сказал я, и мне стало жаль директора. – Когда это было, в шестидесятые?

– Нет, совсем недавно, на прошлой неделе, кажется. Я читала в газете.

– Что, даже про вино урожая 1976 года?

– Это я добавила для пущего эффекта. Но, казалось бы, ты сам мог догадаться, что это случилось не в шестидесятые.

– И в чем смысл?

– В том, что они круты, и нам тоже следовало бы вступить в такое общество. Нужно спуститься под землю и выяснить, где они встречаются.

– Они нас не примут. Мы не интеллектуалы.

– Говори за себя.

– Ладно, я не интеллектуал.

– Возможно, мы привнесем то, чего им не хватает.

– Например?

– Веселье.

– Сомневаюсь, что они хотят веселиться. И потом, мне сегодня самому невесело.

– Ну, Бен Констэбл, это же идеальное стечение обстоятельств. Они не желают веселиться, и тебе как раз невесело. Я не сомневаюсь, что нас примут.

Человек, которого Томоми Ишикава называла ласковым прозвищем Наш Официант, подошел к моему столику. Волосы у него отросли с тех пор, как я был здесь в последний раз, поэтому я сначала сомневался, что это он, пока официант не обратился ко мне на английском (похоже, ему нравилось практиковаться).

– Извините, – сказал он.

– Здравствуйте, – поздоровался я с улыбкой.

– Дама у стойки просила кое-что вам передать.

Он поставил передо мной бокал красного вина и положил на стол сложенный листок бумаги.

Я посмотрел в сторону стойки. Возле нее стояли несколько человек, и никого я не узнавал (но это ни о чем не говорило).

– Какая женщина?

– Americaine. Вы иногда приходите сюда с ней.

– Где она?

– Ее давно здесь не было. Она попросила отнести вам бокал вина и передать листик, когда вы сюда придете.

– Листик?

– Этот листик. Этот. Я его потом нашел, – объяснил он, указывая на сложенную бумажку.

– А. Листок. Лис-ток.

– Лис-ток.

– Еще можно сказать «бумажка».

– Понятно.

– Когда она приходила?

– Давно. Зимой. С тех пор я ее не видел.

– Спасибо. Merci.

– Il n’y a pas de quoi[5], – сказал официант и начал убирать со стола пустые бокалы.

Я взглянул на листок.

У меня кое-что есть для тебя, Б. К. Приходи туда, где мы болтали по вечерам. Целую.

Я сделал глоток вина и стал смотреть в окно со странным чувством – волнение, грусть и обида перемешались между собой. Возможно, пришло время перестать следовать подсказкам Бабочки. Я вовсе не обязан был пассивно принимать то, что не доставляло мне приятных ощущений. Ничего не стоило поставить точку, если я этого хотел (так я раздраженно сообщил самому себе). Я допил вино одним глотком, подошел к стойке, чтобы расплатиться, пожал руку Нашему Официанту, когда он проходил мимо, поблагодарил его и ушел.

Я поднялся по улице Менильмонтан и, когда подъем стал круче, почувствовал, как ноют ноги. Кто-то шагал позади меня, поэтому я быстро двинулся дальше, притворяясь, что мне не больно. Я зашел на маленькую булыжную улочку Ситэ-д’Эрмитаж, обнаружил лестницу, повернул налево и сел на бетонную тумбу. Показался какой-то человек, понял, что это тупик, и развернулся, чтобы уйти. Заметив, что я сижу на тумбе, он подскочил от неожиданности и быстро удалился. Я посмотрел ему вслед, чтобы убедиться, что он ушел. Не хватало только дождя. Был вечер, но не поздний. Не двадцать минут четвертого. Сюда я иногда приходил с Бабочкой, потому что ей нравилась эта улица. Она хотела купить здесь домик с садом. Я откинулся назад и стал смотреть на булыжники и сорняки в тусклом свете фонаря.

– Что скажешь, Кот?

Кот появился, огляделся и сел в паре метров от меня. Где тут место для тайника? Я встал и осмотрелся. Ни камней, ни ковриков у двери, под которыми можно что-нибудь оставить, ни земли, чтобы закопать сокровище. Я провел рукой по задней части бетонных тумб, которые мы с Томоми Ишикава использовали в качестве сидений, и позади самой маленькой почувствовал нечто знакомое. Скотч. Я безуспешно пытался его оторвать. Я порылся в сумке в поисках какого-нибудь острого предмета, но обнаружил только синюю ручку Бабочки. Я проткнул ею скотч и оторвал от тумбы полиэтиленовый пакет, в котором лежал коричневый конверт. На нем стояло мое имя.

Я был раздосадован. Какое неудачное место, чтобы прятать подсказки. Кто угодно, сидя на тумбе, мог обнаружить конверт, и лишь по счастливой случайности я зашел в бар и Наш Официант дал мне «листик».

Кот посмотрел на меня и поднял бровь, но вряд ли он имел что-то в виду.

– Пошли, – сказал я. – Если поторопимся, успеем на последний поезд.

Если ты Бенджамин Констэбл и ты читаешь эти строки, значит, ты действительно опытный охотник за сокровищами. Снимаю перед вами chapeau[6], сэр.

Следующее сокровище сделано из золота. Мой Париж и твой Париж неоднократно пересекаются – может быть, мы приходили в одни и те же места разными путями и с разными сюжетами. Я предлагаю тебе фрагмент истории, по поводу которого мы некогда не сошлись во мнениях. Понимаешь, о чем я говорю?

Сокровища в этой части маршрута ведут одно к другому, и, если ты будешь следовать подсказкам, тропа уведет тебя далеко, в один из моих миров, который мы исследуем вместе, и я охотно полюбуюсь, как ты предаешься радостям охоты за сокровищами. Я представляю, как ты рыщешь в поисках подсказок, ведущих к награде. Некоторые сокровища больше связаны со мной, чем с тобой, но, надеюсь, в тайниках, Б.К., ты найдешь вещи, которые сочтешь красивыми, и они доставят тебе удовольствие. А если и не удовольствие (чего я не исключаю), то в крайнем случае, возможно, что-нибудь вдохновит тебя написать несколько заметок или даже целую книгу. (Не то чтобы я считала, что ты нуждаешься во вдохновении – просто я соскучилась и хочу оставить часть моей души на бумаге, с тобой. Ты простишь меня, Бен Констэбл? Я не жду, что простишь, но надеюсь, что мне удастся вызвать на твоих губах улыбку.)

С любовью,

Бабочка

Кот встал и перешел на другую сторону комнаты, подальше от меня. Я хмуро взглянул на него, достал записную книжку и черную ручку.

Дорогая Томоми Ишикава, никакой радости я не испытываю. Ты исчезла без объяснений, оставив смутные и невероятные подсказки, ведущие к кровавым, тревожным историям. Ты решила, что они меня позабавят? Я должен радостно смеяться, читая о твоих разрушительных похождениях? Почему ты не оставила что-нибудь приятное? Почему не подумала, что это может показаться грустным и странным? Почему ты вообще так мало думаешь о том, как я буду себя чувствовать? Наверное, умирая, ты утратила ясность мысли. Если бы я выбирал для тебя смерть, то сделал бы по-другому. Я бы попытался сделать твой конец счастливым и приятным. Я бы хотел быть рядом, когда ты умерла. Думаю, я сумел бы оказаться полезным. А когда ты бы умерла, я бы тебя отпустил, чтобы ты стала воспоминанием. Возможно, я бы сохранил что-нибудь на память, какую-нибудь вещицу в качестве сувенира, но и только; крошечную безделушку, которую я любовно хранил бы. Я не желаю быть наследником всей твоей писанины, которую ты из тщеславия не выбросила. И она кажется мне слишком ценной, чтобы от нее избавиться. Черт.

Я злюсь, Томоми Ишикава. Ты, кажется, разработала грандиозный план с целью потратить мое время и втянуть меня в опасные переделки. Я не хочу идти по следу, не хочу, чтобы надо мной витал твой дух. Да, и вот еще что: какого черта я делаю в папке «Мои мертвые»? Ты и меня хотела убить? Ну спасибо. Я и правда думаю, что лучше нам проститься.

Бен

Итак я вступил в переписку с мертвой, под наблюдением воображаемого кота. Можно ли назвать это эталоном психического здоровья? Но, черт возьми, я по-прежнему чувствовал себя достаточно адекватным и, если бы не возня с подсказками, был бы вполне доволен своей тихой жизнью. Мне не нужны приключения. Я люблю смотреть на облака и слушать уличный шум. Люблю выпивать с друзьями и болтать с незнакомыми людьми в барах. Люблю жить в Париже и быть иностранцем. Больше ничего не надо.

Настроение у меня изменилось, после того как я написал Бабочке. Я по-прежнему был расстроен и смущен собственной трусостью, но больше не злился. Я хотел понять. Хотел разгадать тайну и найти сокровище.

Я вновь посмотрел на письмо Томоми Ишикава. Что-то в нем особенно привлекало внимание. «Следующее сокровище сделано из золота. Я предлагаю тебе фрагмент истории, по поводу которого мы некогда не сошлись во мнениях. Понимаешь, о чем я говорю?»

Да. Я включил компьютер, открыл папку «Мой Париж» и стал просматривать названия файлов в поисках чего-либо знакомого – и нашел. Файл под названием «La Goutte d’Or»[7]. Читать я не стал, не было нужды. Так называется один из районов Парижа. Я знаю его лучше, чем Томоми Ишикава, поскольку раньше в нем жил. Мы с Бабочкой не сошлись во мнениях насчет этого названия: она считала, что исторически оно происходит от золотистого вина, которое делали тут много веков назад, а моя версия, возможно, представляла собой просто городской миф. Я вырвал ответ Бабочке из записной книжки, сложил вместе с письмом, сунул в конверт и положил на все возрастающую груду вещей, связанных с ней. Потом я пошел спать.

Глава 10

Охота за сокровищами

На следующий день апатия слегка отпустила, и я с радостью предавался безделью. У меня был отпуск, я мог делать что хотел. После завтрака я вздремнул, день прошел, и, несмотря на полусерьезные благие намерения, я до самого вечера не выходил из дома.

Я доехал по второй линии до Лашапель и срезал переулками до La Goutte d’Or. На углах околачивалась молодежь, люди спешили по своим делам – домой, в магазины и кафе. Стоял сухой и пряный запах летнего вечера. Район не самый красивый, но живой и довольно приятный.

Обходными путями добравшись до улицы Дудовиль, я двинулся к Шато-Руж, где уличные торговцы предлагали мне солнечные очки и ремни, пока их не спугнул полицейский патруль, и тогда прилавки, устроенные на капотах машин, за считаные секунды были свернуты. Я перешел бульвар Барбе и пошел по улице Пуле мимо бесчисленных магазинов с принадлежностями для афрокосичек до нижнего склона Монмартра. Там, где пересекаются Пуле и улица Мирб, стоит узкое строение в стиле ар-деко, которое недавно превратили в бар. Я уселся на террасе, заказал пива и огляделся. Сокровище было здесь.

На месте дома в стиле ар-деко стоял другой. Сотни лет назад там на верхнем этаже жил нелюдимый алхимик, который большую часть времени проводил взаперти, высчитывая формулу превращения свинца в золото и проводя эксперименты. В конце концов он привлек внимание местных жителей, потому что каждый день в одиннадцать часов одна-единственная капля золота падала с верхнего этажа на мостовую. Люди собирались на улице с раннего утра в надежде заполучить этот подарок небес. Вот почему район называется «Капля золота».

Логичнее всего было спрятать сокровище в огромный горшок с цветком, стоявший на тротуаре рядом со мной. В неуклюжей попытке замаскировать свои намерения, я принялся завязывать шнурок и одновременно постарался заглянуть под горшок, но хитрость не удалась, и в итоге я провел несколько секунд, стоя на четвереньках и ощупывая дно горшка в тщетной попытке обнаружить нечто, припрятанное там для меня. Затем я с самым невинным видом сел и посмотрел на улицу. А потом вытащил из сумки синюю ручку Томоми Ишикава и принялся как будто случайно тыкать ею в мягкую землю, пока в паре дюймов от поверхности она не наткнулась на что-то твердое.

По-прежнему пытаясь казаться нормальным, я сунул руку в горшок, вытащил заклеенный прозрачный пакет с конвертом внутри и вновь разровнял землю. На конверте было написано знакомыми большими буквами: «Осторожней, когда откроешь – кое-что может выпасть». Там, завернутая в листок бумаги, испещренный синими буквами, лежала крошечная золотая капля в форме слезы, с петелькой на остром конце. Сломанная сережка, которую я некогда нашел в метро. Застежку я вынул, а каплю сохранил и однажды подарил Бабочке, рассказав ей историю про дом на улице Мирб, а она довольно бестактно принялась со мной спорить насчет исторической достоверности.

Я не сдержал улыбки. Как типично для Бабочки. Настоящее сокровище.

На бумаге было написано одно-единственное предложение, в кавычках.

«Темный поток, вырываясь из сердца тьмы, уносил нас к морю; теперь мы шли в два раза быстрее, чем раньше; а жизнь Томоми Ишикава так же быстро угасала, отливая от ее сердца, чтобы влиться в море неумолимого времени».

Я попытался сдержать свою радость. Бабочка оставила мне цитату, и я знал, откуда. Наверное, помогло то, что название книжки упоминалось в записке, но все-таки я чувствовал себя молодцом.

Вернувшись домой, я взял с полки «Сердце тьмы» и полистал. Нужный абзац я нашел с легкостью. Бабочка, разумеется, заменила имя Курц на собственное – неприятное напоминание об угасавшей жизни, которая отливала от ее сердца, в то время как она затеяла игру ради моего развлечения. Но тут я задумался. Неужели нужно было прочесть книгу, чтобы найти подсказку, которая привела бы в тупик, к очередному темному секрету? «Угасала, отливая» – я это уже где-то читал и знал, где найти – нацарапанное синими чернилами на внутренней стороне обложки той же самой книги.

Париж, ноябрь 2006 г.

Подарок для твоего темного сердца. Ты напоминаешь мне о мыслях, которые неумолимо вытекают из моих рук и вливаются в мозг, словно какое-то извращенное откровение.

Целую,

Бабочка

Я счел посвящение чепухой. Но «вливаясь в мозг»… Я открыл папку «Мой мозг» на компьютере и щелкнул по файлу с названием «Откровение святой Бабочки».

Откровение святой Бабочки.

Однажды солнце закатилось за горизонт, и алое пятно исчезло с неба, оставив бледный след, подсвеченный горевшими внизу фонарями. Я шла на юг, в сторону башни и квартала потерянного поколения.

Сквозь облака пробилась луна, источающая сожаление, тяжелая, падающая. Слева с кладбища донеслись голоса – мертвые звали меня присоединиться к ним, иногда богатыми хоровыми песнопениями, иногда шумом и какофонией, атакуя мои уши и обременяя дух. Бодлер, де Бовуар, Бекетт, Дюра, Франк, Гарнье, Гейнсбур, Гильман, Ларусс, Мопассан, Сартр, Сонтаг, подождите. Подождите! Скоро я буду с вами.

Я помедлила, стоя перед стеклянным фасадом вокзала и наблюдая, как души недолговечных живых приходят и уходят. Вокруг собралась толпа. Сначала я решила, что это случайное совпадение – возможно, я забрела в центр какого-нибудь митинга, – но постепенно внимание переключилось на меня, я слышала сердитые окрики и издевки.

Я подняла руки, чтобы защитить голову, и пожалела, что не могу провалиться сквозь землю. Чего вы ждете? Вот она я. Но земля не разверзлась, и от страха я опомнилась.

– Стойте! – крикнула я, и по площади прокатилась тишина.

Я раскинула руки, и люди попятились. С моих губ сорвались слова:

– Вы не судьи мне.

И по толпе прошел шепот.

Я подняла всех, кто стоял передо мной, и пронесла их через вокзал, мимо билетных касс и автоматов с сандвичами, мимо часов и табло, мимо платформ и скоростных поездов, выстроившихся на путях, которые простирались на юг и на запад, как побеги, пробивающиеся сквозь землю навстречу свету. Эти пути тянулись к океану.

– Я покажу вам все. Я расскажу вам все, и вы будете смотреть в благоговении, очарованные иллюзией.

Как еще я могла спастись от них?

Мы поднимались выше и выше, в сад – остров Гесперид, оазис в безлюдных горах, проход сквозь Саргассово море в новый мир.

Толпа смотрела в изумлении, парализованная страхом, но был один, кто ничего не замечал. Он рассматривал сад, а потом сказал:

– Мне нравится.

Я знала, что он придет. Мои опасения оказались верны.

– Я выбрала свой путь! – крикнула я. – Он ведет к смерти. Не суди меня, пожалуйста.

Но он не слушал. Не то чтобы это совсем не имело значения, просто он был несведущ. Или сознательно избегал того, что не желал видеть?

Я заметила:

– Все записано, чтобы ты нашел. Оглянись. Оно здесь.

И, когда он оглянулся, я тихо ушла, чтобы не привлекать внимания. Сгустились тяжелые тучи, и мертвые воззвали: приди.

Приди скорей, покинь землю. Улетай из сада, лети через океан, в прошлое, к маленьким сокровищам, которые ждут тебя, и я убегу, прежде чем буду застигнута бурей.

Тени пересекали лик луны, поднялся ветер, грозивший вырвать с корнем деревья и опрокинуть башню, и небеса рухнули бы, и мертвые восстали бы из могил, чтобы забрать меня, если бы я не пришла сама.

Пожалуйста, уходи, пока не стало слишком поздно. Пробудись. Пробудись и уходи. Вернись, когда буря пронесется, а мертвые отправятся спать.

Сад зазеленеет, на деревьях распустятся цветы, а сквозь твои пальцы будет литься холодная вода фонтана.

Черт возьми. Башня, вокзал, потерянное поколение и кладбище означают Монпарнас. Над вокзалом расположен сад, называемый Атлантическим. Я набрел на него однажды зимой, когда опоздал на поезд и вынужден был полтора часа ждать следующего. Про этот сад, со всех сторон окруженный высокими зданиями, я рассказал Бабочке. Пройти туда можно либо по вокзальной лестнице, либо поднявшись на одном из двух лифтов, расположенных на примыкающих улицах. После наступления темноты сад закрывают, но я знаю запасной ход. В центре сада есть стальная конструкция «Остров Гесперид».

Я посмотрел на часы – было одиннадцать. Метро еще работало.

Я доехал по шестой линии до Монпарнаса и прошел через вокзал, мимо лестницы, ведущей в сад и заканчивающейся запертой дверью. Я миновал лифт, стоявший, как огромный почтовый ящик, посреди тротуара, свернул, пройдя между редакцией «Ле пти журналь» слева и Управлением железных дорог. В конце улицы, у громадного цирка, я повернул направо, следуя изогнутым очертаниям фасада отеля «Конкорд», и оказался на подъездной дороге позади него.

Появился Кот и зашагал впереди, держась в тени стены. Я решил, что это хорошая идея. Когда я подошел к секретному входу, путь преградила четырехметровая кованая стальная решетка. И почему я раньше никогда ее не замечал? Кот легко протиснулся между прутьев и уселся на другой стороне, глядя на меня.

– Я ни за что не пролезу, – заметил я и отступил на шаг.

На высоте моей головы расстояние между прутьями оказалось шире. Я без особого труда взобрался на решетку, со смехотворной легкостью миновав шипы, которые вроде как должны были мне помешать. В восьми футах над землей зиял целый ряд отверстий. Подростком я свято верил, что если в дыру пролезет голова, то пролезет и все остальное (вероятно, я случайно где-то услышал, что кошачьи усы помогают животному оценить ширину своего тела). Но в юности я был тощим. Впрочем, я до сих пор довольно строен.

Едва дотронувшись до прутьев, я пролез на ту сторону.

– Мы молодцы, Кот, или это и правда легко?

Наверное, везде стояли камеры видеонаблюдения, но я понадеялся, что на экран никто не смотрит, поскольку не ожидает, что кто-то полезет через ворота. И все-таки я старался держаться в тени. Правда, чтобы подобраться к стальной конструкции в центре, пришлось пересечь открытое пространство. Сначала я подумал, не проделать ли это ползком, но решил, что буду выглядеть слишком подозрительно.

Остров Гесперид – метеорологическая обсерватория и продукт современного искусства. Он представляет собой четыре ноги, растопыренные по сторонам дорожки, и огромный металлический диск наверху, установленный под углом, чтобы что-то отражать, хоть я и не знаю что. Возможно, облака. На каждом углу стоит какой-то прибор для сбора метеорологической информации. Они измеряют осадки, скорость ветра, температуру, атмосферное давление. Хотелось верить, что не придется наугад копать где-нибудь здесь, потому что я люблю Остров, просто из-за того, что у него такой фантастический вид. Я обошел конструкцию кругом, ища какой-нибудь более очевидный тайник. Это оказалось нетрудно. На одной из стальных ног я увидел стихотворение, написанное маркером, небрежными заглавными буквами:

НЕ ВЫРАЖАЙ ПУСТОЙ ПОРЫВ

СТРАСТЕЙ В СТИХАХ, ЧТО ПИШЕШЬ ТЫ:

ОН, ПЫЛЬ И МУСОР ЗАКРУЖИВ,

УМРЕТ СРЕДЬ ГУЛКОЙ ПУСТОТЫ.

СПОКОЙСТВИЕ И МОЩЬ – ВОТ ЧТО ЛЮБЕЗНО МНЕ.

ОНИ – КАК ТОКИ ВОД В БЕССТРАСТНОЙ ГЛУБИНЕ.

Я узнал почерк Бабочки. Я пришел без сумки, без ручки, а потому прочел стихи вслух и отвел глаза, чтобы проверить, остались ли они в памяти. Не остались. Я повторил их пятьдесят раз, пока не заучил наизусть. Как бы мне ни хотелось еще побыть в саду – потому что, конечно, это и было сокровище, – но надлежало поскорее найти бумагу и ручку. Мы с Котом вернулись к воротам и выбрались наружу, все время повторяя стихи. Я зашел в отель на углу и попросил у портье ручку. Наверное, после пережитого приключения я выглядел странно, но если он и посчитал мой вид неуместным, то не повел и бровью – и принес письменные принадлежности. То, что я записал, не так уж сильно отличалось от оригинала, и первые две строчки в любом случае были безупречно точными.

Разумеется, стихи сочинила не Бабочка, она кого-то цитировала. Вернувшись домой, я стал искать их в Интернете и нашел. Это оказался отрывок из стихотворения американского поэта и филантропа Уильяма Брайанта, написанный на подножии его памятника в Брайнт-парк (Нью-Йорк, США).

«Вот и подсказка», – подумал я.

Часть 2

20-28 августа 2007

Глава 11

Прибытие в Нью-Йорк

Ждать три часа в очереди на паспортный контроль в аэропорту Кеннеди было скучно и в то же время интересно. Я сунул в карман экземпляр въездной анкеты неиммигрантской визы Бюро таможенного и пограничного контроля Департамента национальной безопасности, с ее гениальными вопросами – на память, ну или на тот случай, если захочется сделать кому-нибудь смешной подарок, тем более что их давали бесплатно.

Все в Америке как будто сошло с экрана телевизора. Роли большинства людей играли актеры, которых я почти узнавал, а человек, работавший в службе оповещения, почти наверняка был популярным рэпером, автором платиновых дисков.

– Пассажиров Смита и Джонсона, прибывших рейсом би-эй три-восемь из Лондон-Хитроу просят подойти к стойке «Британских авиалиний» за информацией о багаже, йо.

К сожалению, мое имя не упоминали, и никто не знал, где мой багаж, у которого явно имелись собственные представления о том, куда ехать, притом что ни адреса, ни извещения о своем местопребывании он не оставил. Если прибавить к этому двухчасовую задержку вылета, я должен был прибыть часов на пять позднее, чем рассчитывал. Мне стало неуютно при мысли о том, что я окажусь на Манхэттене посреди ночи, не зная, где остановиться. Я подумал, не поискать ли отель в Интернете, но в аэропорту, разумеется, ночью не работало ни одно кафе, поэтому пришлось воспользоваться указаниями служащих за стойкой информации.

– А куда конкретно вам надо?

– На Манхэттен.

– На Манхэттен – куда именно?

– Э… не знаю.

Раньше я никогда не бывал в Нью-Йорке, хотя располагал некоторыми представлениями о местах, которые мне хотелось бы повидать (и наоборот), хоть я и не знал, существовали ли они на самом деле (например, я не отказался бы побывать на улице Сезам). Кто-то однажды говорил, что мне понравилась бы Ист-Виллидж, но ведь не факт, что я обрадовался бы, оказавшись там в три часа ночи. И я не хотел называть Ист-Виллидж на тот случай, если вдруг что-то недопонял, и на самом деле это апокалиптическая свалка ядерных отходов, где живут исключительно зомби-людоеды. Тогда служащие в аэропорту просто посмеялись бы над моей очевидной глупостью.

– Ну, Нью-Йорк – большой город, и на чем ехать – зависит от того, куда вам надо.

– Как добраться до Ист-Виллидж?

– Сначала аэроэкспрессом до Говард-Бич, потом поездом А до Джей-стрит, потом пересадка и до Второй авеню. А в Ист-Виллидж – куда конкретно?

– Не знаю. Можно карту?

– У меня есть только карта бруклинских автобусов.

– А метро на ней указано?

– Сомневаюсь.

– А Манхэттен?

– Нет.

– Ладно. Спасибо.

Я сел на аэроэкспресс и уставился на табличку, где было перечислено все то, что воспрещалось проделывать на территории Международного аэропорта Кеннеди – в том числе спать. Когда я проснулся, поезд ехал задом наперед. Я проспал Говард-Бич и теперь катил в обратном направлении. Решив ненадолго дать отдых глазам, я пообещал себе время от времени приоткрывать их, чтобы проверять, на какой я станции.

Когда я проснулся в следующий раз, то отчетливо увидел табличку, гласившую «Говард-Бич». Я посмотрел на нее и попытался понять, отчего это название кажется мне знакомым. Послышался долгий «бип», двери закрылись, и поезд снова поехал в другую сторону. Я вышел на следующей станции, оказавшись на парковке, и решил дойти до подземки пешком, следуя нависавшим над головой фантастическим линиям аэроэкспресса. Я пересек парковку, прошагал пару сот метров и оказался у метро.

Я прождал около десяти минут и трижды прошел туда-сюда по платформе, когда какой-то не в меру дружелюбный толстяк принялся болтать с немногочисленными пассажирами, стоявшими со своим багажом. Я забрался в дальний конец, на свежий воздух, чтобы избежать разговора, и подумал, что сейчас самое время выкурить первую сигарету за восемнадцать часов, которые минули с того момента, как я прошел регистрацию в аэропорту Шарля де Голля. Между тем к толстяку приблизился полицейский, и до меня долетели несколько слов. Он говорил покровительственным тоном и явно без особого желания напоминал, что беспокоить ближних не следует. Потом он повернулся и направился ко мне. Когда я решил, что полицейский подошел достаточно близко, то кивнул и поздоровался. Он сказал:

– Знаете, здесь курить нельзя.

Я поднял руку.

– Вот сигарета.

– Я вижу. Здесь курить нельзя.

– А, извините, – произнес я. – Я думал, можно, потому что я стою на открытом воздухе.

– В пределах системы метрополитена курить запрещено.

– Ну ладно.

Во Франции никому не запрещают курить на открытом воздухе. Я вдруг почувствовал себя очень далеко от дома – я не знал здешних правил. Если я брошу сигарету наземь, мне, наверное, велят поднять ее, а может быть, отправят в тюрьму или депортируют.

– Куда выбросить? – спросил я.

– Просто бросьте, – ответил полицейский, и я подумал, что сам избавился бы от сигареты каким-нибудь более приемлемым образом.

Затушив окурок, я заметил на земле и другие бычки и решил, что мне просто не повезло.

– Вы англичанин? – спросил полицейский.

– Да.

– По акценту слышно. Только что из Лондона?

– Да, – солгал я, поскольку решил, что это проще, чем объяснять, что на самом деле я живу в Париже и уже много лет не был в Лондоне.

– У вас с собой документы?

– Да, сейчас.

Пока я искал паспорт, полицейский объяснил:

– Я просто хочу проверить – если вы только что прилетели из Лондона, значит, вы просто не знаете правил, и тогда я не буду выписывать вам штраф, потому что, наверное, у вас по-другому.

– Я только что прилетел, – заверил я и понадеялся, что в моем паспорте ничего не сказано о том, что на самом деле я прибыл из Парижа, а не из Лондона. Тогда стало бы ясно, что я вру. Полицейский посмотрел на анкету, приколотую к паспорту.

– Ладно, вам повезло, потому что вы только что прилетели, поэтому обойдемся без штрафа.

– Спасибо.

– Но в следующий раз обязательно выпишу.

– Да, я понимаю, больше не буду курить в метро, потому что теперь знаю – это запрещено.

– Запрещено курить где бы то ни было в пределах системы метрополитена.

– Я не буду курить там, где сажусь на поезд, ну и в поезде тоже.

– Слушайте, я просто выполняю свою работу и слежу, чтобы все соблюдали закон. Если все соблюдают закон – никаких проблем, я счастлив. Вы только что прилетели, поэтому я вам объясняю, но в следующий раз не рассчитывайте на везение.

– Да, конечно. Спасибо.

– Поэтому будьте внимательнее.

– Непременно. Спасибо.

– Так что учтите.

– Обязательно.

– Приятного дня.

– Спасибо. Вам тоже.

Потребовалось немало усилий, но в конце концов я оставил последнее слово за собой. Зачем мне непременно понадобилось это делать? Кот решил бы, что я безнадежен.

Когда я прибыл на Вторую авеню, было уже светло; выйдя из метро, я оказался в Нью-Йорке, весьма разочарованный тем, что он выглядит не так, как я ожидал. Я думал, что попаду в лес головокружительно высоких зданий, ну или, по крайней мере, увижу парочку небоскребов – не рядом, так хоть в пределах досягаемости. Но дома вокруг были не выше, чем в Париже. Более того, город, который никогда не спит, оказался закрыт на ночь. То ли Нью-Йорк изменился, то ли Фрэнк Синатра лгал.

Я понятия не имел, в какую сторону идти, но не волновался, потому что знал: у улиц есть номера, и в такой простой схеме сориентируется любой дурак. Я предположил, что нахожусь где-то на восточной стороне Манхэттена, и поискал названия улиц. Оказалось, что я стоял на пересечении Ист-Хьюстон-стрит (впоследствии я обнаружил, что она, бог весть почему, произносится «Хаустон») и Аллен-стрит, что положило конец моим представлениям о том, что в Нью-Йорке можно руководствоваться исключительно номерами. Но, поскольку я все равно не знал, куда идти, это не представляло проблемы.

По ту сторону огромного перекрестка Аллен-стрит превращалась в Первую авеню. На боковых улицах появились номера, начиная с первого, и я двинулся вперед, полагая, что сниму номер в первом же недорогом отеле, какой встречу. Через час я добрался до Сорок второй улицы и понял, что до сих пор шел, отключив мозг – автоматически отсчитывал кварталы и не искал отелей. От усталости мне стало жаль самого себя. Справа я увидел воду, поэтому повернул налево, и Нью-Йорк быстро превратился в многоэтажный мегаполис в моем воображении.

Центральный нью-йоркский вокзал – несомненно, самый красивый на свете. Ничто другое не в состоянии соперничать с его оранжевым мраморным великолепием. Я решил посидеть. Центральный вокзал щеголял архитектурной красотой, но не сиденьями (по крайней мере, на первый взгляд). Поблуждав минут десять, я спустился на нижний ярус, где был ресторанный дворик с большими удобными креслами, сел и закрыл глаза.

Я нашел Интернет-кафе и наткнулся на веб-сайт отеля, который выглядел прилично, стоил разумно и находился в Ист-Виллидж. Я позвонил и забронировал номер. Портье сообщил, что заселение с двух. Я отправил Бабочке письмо: «Я на другом конце света и устал как собака. Сам не знаю, что я здесь делаю. Куда мне идти, Томоми Ишикава? Я заблудился».

До двух оставалось пять часов, и я подумал, что сойду с ума, если в следующую минуту не лягу в постель. Некоторое время я брел на юг, затем свернул на восток, в ту сторону, где, по моим предположениям, находился отель, и наконец, проделав примерно сто двадцать миль, выбрался на красивую улицу под названием авеню А, которой не было место на моей воображаемой карте Манхэттена.

Я дошел до большого сквера с деревьями, сел на скамью и уставился в никуда, ощущая утро всем телом и жалея, что со мной нет багажа. Потом я занял положение поудобнее, пристроив голову на спинке скамьи, и вскоре уже лежал, подперев щеку рукой и подобрав ноги. Рука служила мне подушкой, а теплый воздух одеялом. Я смотрел на деревья и облака и принуждал их плыть быстрее, чтобы поскорей оказаться в постели. Не хотелось даром тратить драгоценное время, но тело отказывалось служить.

Через час или два – бог весть – я встал, забрел в бар со столиками на улице и попросил горячий шоколад. На углу я заметил табличку «Томпкинс-сквер». Я знал это место, Бабочка писала о нем. Возможно, скамья, на которой я лежал, была та самая, на которой она сидела вечером 11 сентября 2001 года в ожидании незнакомца.

Без десяти два я уже стоял у стойки регистрации в отеле. Пожилой мужчина протянул мне ключ и указал в нужную сторону.

– Обычно я днем не работаю, – сказал он. – Я дежурю по ночам.

Я попытался выказать интерес, но сил не было разговаривать, и он не настаивал. Я извинился, сказал, что устал, и отправился на поиски своего номера. Даже если это была самая милая гостиница из тех, где мне доводилось жить, я слишком измучился, чтобы ее оценить. Я просто принял душ и лег спать.

Глава 12

На ступеньках Нью-Йоркской публичной библиотеки

Стало жарко, и я проснулся в незнакомой комнате. Внутренние часы не работали, но солнце светило прямо в занавески. Пускай все номера отелей отличаются друг от друга, но у них есть что-то общее – трудно сказать, что именно, но ты это понимаешь, как только просыпаешься.

Сначала я не мог вспомнить, что видел во сне. Потом подумал о зубной щетке и пасте, но они где-то странствовали вместе с прочим багажом. Тогда я послал гигиену полости рта к черту, обошелся туалетной бумагой и вышел на улицу.

Найдя кафе, которое мне понравилось, я заказал завтрак. Я был сонным и чувствовал себя пьяным. Что я тут делал, в смысле в Нью-Йорке? Допустим, шел по следу, но разве это достаточно серьезный повод, чтобы сломя голову мчаться на другой континент? Или же я еще глубже увяз в трясине, которая, как я думал, меня отпустила?

Я пожал плечами. Ничего не стоило немедленно вернуться в Париж на том основании, что лететь сюда было глупостью, – или же я мог исследовать новый город, погулять, сделать паузу.

Я подозревал, что находился где-то в нижней части Манхэттена и что южная его оконечность – неплохое место для прогулки. Поэтому я зигзагами двинулся на юг, руководствуясь утренним солнцем как компасом, пока здания не стали такими большими, что даже кончики теней достигали асфальта лишь на перекрестках. Стрелка указывала налево на Бруклинский мост, но я решил, что это подождет. Я шел по Уолл-стрит, которая казалась узкой и невыразительной меж двух рядов зданий. Наконец добрался до Баттери-парк и увидел воду. На той стороне возвышалась статуя Свободы. Она стояла далеко, и мои усталые глаза различали лишь пятнышко. Я повернулся спиной к воде – передо мной лежал весь Манхэттен. Не удаляясь от воды, я зашагал на запад, огибая высотные здания, затем повернул в глубь улиц и оказался на Нулевом уровне[8], окруженном оградой. Многоэтажные соседи погибших небоскребов сияли. За забором виднелась огромная яма. Напротив были ворота – туда въезжали грузовики, оставляя на асфальте грязные следы. Я стоял и смотрел. Хотелось есть. Я не знал, чего именно хочу, но не сомневался, что, если идти дальше, непременно найду что-нибудь.

На Вашингтон-сквер ноги решили, что с них хватит. Я опустил взгляд и увидел грязь на кроссовках. Грязь Нулевого уровня. Я шел дальше, неся на ногах прах мертвецов и глядя преимущественно на него, и вдыхал запах улиц, менявших форму и размер. Я добрался до Шестой авеню, хотя цели своего пути не знал сам. Вперед, на север. Номера улиц начали расти, и я чувствовал, как ноги подкашиваются под тяжестью тысяч душ. Я свернул с Шестой авеню на Пятую, пройдя по зеленой Десятой улице с кирпичными домами и широкими ступеньками, ведущими к парадным дверям. По мере того как я продвигался на север, здания становились выше и выше. Это не были гнетущие и мрачные деловые кварталы, которые бросали вызов тьме, предлагая обрушить на их головы смерть и беды. Просто старые дома, полные старомодного и, возможно, неуместного оптимизма. Они тянулись без конца.

Если я сразу по прибытии разочаровался оттого, насколько непохожим оказался Нью-Йорк на мои представления о нем (когда? всего лишь вчера утром?), то теперь наконец попал в Нью-Йорк, настолько похожий сам на себя, что город выглядел пародийно, хотя и был необычайно тих и свеж. Желтые такси не сигналили, патрульные машины катили медленно и беззвучно, лишь время от времени слышался негромкий звук сирены, похожий на крик экзотической птицы, – и даже бродяги казались трезвыми (они и вообще не походили на бродяг – может быть, просто сидели и отдыхали). Когда я отшагал десять кварталов, а затем еще десять, дома стали выше, и тяжесть мертвецов на моих ногах воззвала ко мне и велела поскорее остановиться, но я не послушался. Некогда было останавливаться. Пусть стоят мертвые. Я задумался, сколько миль отмахал с утра.

Башня Эмпайр-стейт-билдинг такая высокая, что нельзя разглядеть верхушку (во всяком случае, с того места, где я стоял). Самым низким в этой части Пятой авеню оказалось огромное причудливое здание с колоннами и лестницей, по сторонам которой стояли львы. Бабочке бы наверняка оно понравилось. Я подошел и остановился прямо перед ним, а потом заметил надпись на фасаде, гласившую, что это Нью-Йоркская публичная библиотека. Да, Бабочка ее любила. Я вошел и встал в хвост короткой очереди на досмотр личных вещей.

Я поднялся по лестнице, ведя рукой по каменной балюстраде, прошел по коридору, обнаружил еще одну лестницу, а за ней огромный читальный зал, где сотни людей молча расширяли свой кругозор, и двинулся дальше. Было здесь что-то непонятное. Где книги? Я спустился по другой лестнице и увидел пустой зал, полный книг в одинаковых коричневых переплетах – какой-то каталог. Я вытащил один из томов с полки и открыл на столе; там в алфавитном порядке шли бесконечные шифры, но я не понимал, что они обозначают. Я подпер голову рукой и уставился на страницу. Мертвые покоились на мраморном полу. Спустя некоторое время (недолгое, полагаю) я пошел дальше – вверх, вниз, по коридорам, – пока не достиг выхода, а там вновь встал в хвост небольшой очереди на досмотр.

Солнце стояло прямо над головой. Я сел на ступеньку и стал наблюдать за людьми и машинами.

Не знаю, отчего я вновь обернулся на библиотеку. Оттуда как раз вышла моложавого вида женщина. Роясь в сумочке, она перехватила мой взгляд. Я взглянул на мертвых на своих ботинках, затем опять на нее. Она подошла ближе.

– Есть зажигалка? – спросила она, и я протянул ей зажигалку.

– Спасибо, – поблагодарила женщина и взглянула на меня.

Я подумал, что она собирается что-то сказать, но она молчала.

– Вы не знаете, где Брайант-парк? – спросил я.

Она огляделась, снова посмотрела на меня и ответила:

– Знаю.

Я никак не мог понять, отчего она уставилась. Это было неприятно. Я улыбнулся, и женщина отвела глаза.

– Я как раз туда иду, – сказала она. – Я вам покажу дорогу.

Я встал. Она прошла несколько ступенек и помедлила, как будто не знала, куда идти. Но всего на секунду.

– Это далеко? – спросил я, и женщина улыбнулась.

– Нет, близко. Парк примыкает к библиотеке.

Мы медленно обошли здание. Мне хотелось поговорить, но я ничего не мог придумать.

– Вы англичанин? – наконец поинтересовалась женщина, когда молчание стало нестерпимым.

– Да.

– В отпуске?

– Нет. Да. Ну, типа того.

– Кажется, вы не уверены. – Она сохраняла невозмутимый вид, нечто среднее между игривым и равнодушным выражением.

– Один человек кое-что тут для меня спрятал, и я приехал на поиски. Что-то вроде охоты за сокровищами.

– Как мило.

– Да, в некотором смысле, – согласился я. – Но он умер, и это грустно.

Она остановилась. Я тоже. Женщина пристально посмотрела на меня.

– Умер?

– Да. Она умерла, оставив спрятанное сокровище.

Женщина посмотрела мне в глаза, потом на ноги, и я пожалел, что не стер с них прах мертвецов. И не переоделся. И не почистил зубы.

Она двинулась дальше.

– Значит, оно находится в Брайант-парке?

– Да.

Казалось, я совсем разучился общаться. И как вообще люди разговаривают?

– А вам зачем в парк?

Это был такой глупый вопрос, что я мысленно отругал себя.

– Отдохнуть. Я работаю в библиотеке.

– Вы библиотекарь?

– Нет, я там занимаюсь.

Мы дошли до парка.

– Вы знаете, где стоит статуя Уильяма Брайанта?

– Да, кажется, вон она.

Женщина указала на каменную арку позади библиотеки – арку или купол, под которым сидела бронзовая фигура.

– Круто, – я пытался поддерживать разговор. – А что вы изучаете?

Но она уже потеряла интерес, и ее мысли где-то блуждали.

– А, людей и еду.

Я не понял, что она имела в виду, но звучало интересно. И вообще она была интересная.

– Ладно, спасибо за помощь.

– Что конкретно вы ищете?

Незнакомка явно не хотела уходить.

– Сам не знаю. Но подсказка в надписи на постаменте.

– Какой надписи?

– Не выражай пустой порыв

Страстей в стихах, что пишешь ты:

Он, пыль и мусор закружив,

Умрет средь гулкой пустоты.

Спокойствие и мощь – вот что любезно мне.

Они – как токи вод в бесстрастной глубине, —

продекламировал я, и она широко улыбнулась.

– Это правда написано на постаменте?

– Не знаю, я не видел.

Женщина посмотрела на столы и скамейки в тени, которые явно ее манили, и опять взглянула на меня.

– Давайте пойдем и посмотрим, – предложила она и жестом предложив следовать за ней, направилась к статуе.

– Кажется, я процитировал точно.

– Не сомневаюсь.

Я провел пальцами по словам, вырезанным в камне, посмотрел на складки одежды Брайанта, заглянул всюду, где мог быть спрятан конверт.

– Ну и где ваше сокровище?

– Не исключено, что это не сокровище, а инструкции.

– Как вы их различаете?

– Хороший вопрос, – ответил я. – Я почти уверен, что найду коричневый конверт, на котором написано мое имя.

Я надеялся, что она спросит, как меня зовут – возможно, она уже увидела конверт, но сначала хотела удостовериться, что он адресован мне. Но женщина молчала. Осмелев в чужом присутствии, я поднялся по ступенькам к статуе и запустил руку в каменную складку, достаточно глубокую, чтобы спрятать в ней письмо. Потеряв равновесие, я упал.

Женщина наклонила голову, как любопытный пес.

– Не хотите подождать, когда будет меньше народу?

В парке было полно публики, которая гуляла и обедала, но никто не обращал на нас внимания.

– Он здесь, – сказал я. – Я его нащупал.

Я снова влез на приступку, на сей раз понадежнее упершись ногой, и отодрал скотч, прикреплявший конверт к шершавой металлической поверхности. Спустившись с гордым видом, я на мгновение отвернулся, чтобы втайне рассмотреть находку. Большие синие буквы, выведенные шариковой ручкой. Очень похоже на почерк Бабочки.

– Смотрите, – я протянул своей спутнице конверт. – Вот мое имя.

– В духе Диккенса, – отметила она.

– Что? Вообще ничего похожего, – возразил я, внезапно усомнившись в ней.

Она улыбнулась, как будто я ее забавлял.

– Ладно, желаю удачи в дальнейших поисках. А я найду свободную скамейку и пообедаю.

Я почувствовал досаду при мысли о том, что она мной не заинтересовалась.

– Что ж, спасибо, что помогли.

– Ради бога.

И женщина пошла дальше, в тень, а я смотрел вслед, ожидая, что она обернется или помашет. Она не оборачивалась.

– Вам даже не интересно узнать, что в конверте? – крикнул я вдогонку.

– Ну, немножко, – ответила она, остановилась и посмотрела на меня.

Я улыбнулся.

– Можно я посижу с вами, пока вы будете обедать?

Пожав плечами, она произнесла:

– Ладно, – и это прозвучало так, словно она хотела сказать «мне все равно».

Мы нашли пустой столик в тени. Женщина вынула из сумки салат и металлическую вилку, принесенную из дома.

– Надеюсь, вы не против, но я собираюсь поесть.

Я сказал, что не против, но вдруг вспомнил, что голоден, и позавидовал ей.

Сунув палец в конверт, я открыл его.

– И долго он здесь лежал? – спросила она.

– Не знаю. По крайней мере полгода. Или месяцев восемь.

– Его оставила та, мертвая?

– Тогда она была жива.

– Непохоже, что он пролежал тут несколько месяцев.

Я посмотрел на конверт. Действительно, он не казался старым и потрепанным, как и скотч, которым конверт крепился к статуе. Я нахмурился.

– Извините, – сказала женщина.

– Не за что.

Я понюхал конверт. Он слабо пах бумагой, и только, но ведь его приклеили в укромном месте.

Я вытащил из конверта листок. Это оказалась ксерокопия или скан разлинованного листа, вырванного из блокнота. Я читал, пока моя собеседница ела салат. У меня текли слюнки, но я не смотрел на нее.

Уйдя отсюда и пройдя пять кварталов на восток и тридцать четыре на юг, ты окажешься на деревенской улице. Путешественник, избалованный великими мировыми памятниками, возможно, почувствует разочарование по сравнению с восторгом, который он ощущал в других городах, но особенность этой улицы заключается в том, что человек, который придет туда августовским вечером, когда тени только начнут вытягиваться на асфальте перед кафе, где женщина с сигаретой окликает приятеля через дорогу… так вот, ее особенность в том, что ему покажется, будто он уже бывал здесь; что ходил по ней со старым другом и потому чувствует себя здесь как дома. У двери с номером 44Ѕ его внимание привлекут звуки пианино на верхнем этаже, и он задумается, что за интересная штука может быть там спрятана.

Я протянул листок женщине. Она отставила салат, чтобы прочесть, а я заглянул в конверт еще разок и извлек маленький бумажный квадратик, на котором тоже был отсканированный текст.

Бен Констэбл, я очень рада, что ты нашел письмо. Надеюсь, было не слишком трудно. Подозреваю, тебе пришлось произвести кое-какие разыскания и совершить небольшое путешествие. Вот следующая подсказка. Иди по этому адресу, и я советую взять с собой французское вино или что-нибудь еще французское в подарок тому, кто сторожит сокровище. Будь чертовски обаятелен, хотя другим я тебя и не представляю.

Целую,

Бабочка

Почерк был мелкий, слова занимали все свободное пространство, и тем не менее последнее предложение Бабочка дописала кругом по краю и кое-как втиснула «целую».

– Совершенно в стиле книги «Невидимые города». Написал итальянский автор, Итало Кальвино, – спокойно произнесла женщина. – Кажется, вам нужно в Ист-Виллидж. На Шестую или Восьмую улицу, в зависимости от того, начнете вы с Сороковой или Сорок второй.

Я внезапно ощутил присутствие высшего разума.

– Можете и остальное прочитать, – решил я, протягивая ей приписку.

– Забавная у вас охота за сокровищем.

– Спасибо.

Я посмотрел на свои кроссовки, и она проследила мой взгляд.

– Мертвецы, – объяснил я.

– Простите?

– У меня на ногах. Грязь с Нулевого уровня. Я был там утром и стоял в воротах, пока въезжали и выезжали грузовики, а потом ушел и унес на кроссовках грязь, смешанную с пеплом тысяч погибших людей. Нужно, конечно, почистить обувь, но я ношу их прах по городу в знак уважения.

Она уважительно взглянула на мои ноги, а потом спросила:

– Когда вы приехали?

– Я оказался на Манхэттене вчера в пять утра. Но до вечера я не мог найти отель, потом проспал до сегодняшнего утра, так что это мой первый настоящий день в Нью-Йорке.

Она некоторое время молчала, словно обдумывая услышанное.

– Когда умерла ваша подруга?

– Пятнадцатого марта.

– Она была вашей девушкой?

– Нет. А с чего вы решили, что мой друг женского пола?

– Но это же правда. Извините. Кажется, вы сами в какой-то момент сказали «она». И потом, конверт подписан женским почерком.

– Да, наверное…

Моя собеседница была очень славной.

– А вы слишком стары для студентки.

– Спасибо.

– Ну, я не то хотел сказать, но вам ведь не двадцать лет?

– Двадцать девять. Я пишу диссертацию.

– Странное время года для учебы – август.

– Ну вы даете.

– Извините, я говорю глупости.

– В сентябре мне нужно показать черновик.

– Вам еще много осталось?

– Да. Похоже, придется все лето просидеть в библиотеке. А вы? Что будете делать дальше?

– Не знаю, – ответил я. – У меня нет плана. Наверное, пойду на Шестую или Восьмую улицу и посмотрю, что получится. Хотите со мной?

– Предложение заманчивое, но у меня действительно полно дел. И, честно говоря, как-то странно взять и отправиться на поиски сокровищ с чужим человеком, с которым я познакомилась на ступеньках библиотеки.

– Вы правы, – признал я.

Она убрала коробку из-под завтрака в сумку, видимо, намереваясь встать и вернуться в библиотеку. Ну ладно.

– Кажется, пора смыть прах мертвых со своих ног, – сказал я. – Где тут уборная?

– В смысле, туалет?

– Именно.

– Вон там.

Мы оба встали и направились к маленькому кирпичному строению в углу парка.

– Я подожду здесь, – произнесла она.

Через две минуты я вышел в чистых кроссовках, полагая, что моя случайная знакомая ушла, но она стояла, повернувшись спиной, и обозревала парк. Мы вместе вернулись к львам, сторожившим библиотеку.

– Что ж, было приятно познакомиться.

– Взаимно, – произнесла она с поддельным английским акцентом и добавила: – Надеюсь, вы найдете то, что ищете.

– Давайте как-нибудь выпьем кофе? – предложил я.

– Ладно.

– Ну и как мы встретимся? Можно я позвоню вам?

– Хорошо. У вас есть ручка?

Я полез в сумку, вытащил блокнот и ручку Бабочки и протянул их женщине. Она быстро записала имя и номер телефона.

– Беатрис, – прочитал я.

– Если позвоните, у меня останется ваш номер.

Новая знакомая пожала мне руку, и я рассмеялся. Мы попрощались, и она зашагала по ступенькам обратно в библиотеку. Я ждал, что Беатрис обернется, но она не обернулась.

Я набрал номер и нажал кнопку вызова, чтобы у нее остался мой телефон. Она ответила после первого же гудка.

– Алло… Беатрис?

– Да?

– Это Бен Констэбл, англичанин, с которым вы разговаривали минуту назад.

– Да, я помню.

– Я просто позвонил, чтобы у вас остался мой номер. Необязательно было отвечать.

– Извините.

– И потом, вы же в библиотеке. Там нельзя говорить по мобильнику.

– Я вышла, как только он зазвонил.

Я повернулся и увидел, что она стоит в дверях и смотрит на меня. Я помахал. Она тоже.

– Вы ведь не согласились вместе искать сокровища, потому что я чужой человек, с которым вы случайно познакомились у библиотеки?

– Да.

– Тогда почему вы решили выпить со мной кофе? Я ведь не перестал быть чужим человеком, с которым вы познакомились у библиотеки.

– Ну, выпить кофе – это нормально. А искать сокровища с незнакомцем – совсем другое дело.

– Давайте выпьем кофе прямо сейчас.

– Мне надо заниматься.

– Вы отдыхали десять минут. Совсем мало.

– Да, перерыв получился недолгий.

– Тогда давайте выпьем кофе. Это же совершенно нормально.

– …

– Алло?

– Ладно, – согласилась она.

– Встретимся секунд через десять у лестницы?

– Да.

– До встречи.

– Вот и я.

– Извините, что опоздал.

– Ничего страшного, я сама только что пришла, – произнесла она. – Ну и куда пойдем пить кофе?

– Э… не знаю.

Беатрис ненадолго задумалась, а потом сказала:

– Пошли.

Глава 13

Книга в пианино

– А вы быстро ответили на звонок, – отметил я.

Мы остановились у светофора.

– Это случайно, я как раз включала телефон. Он стоял на виброзвонке.

– А зачем вы включали телефон, входя в библиотеку?

– Я не собиралась входить. Я прервалась всего на десять минут, а в библиотеке сидела с девяти. Я ждала, пока вы уйдете, а потом хотела пойти и выпить кофе. А ответила на звонок по глупости, потому что увидела иностранный номер, и задумалась, кто бы это мог быть.

Мы рассмеялись.

– Хотите, я позволю вам выпить кофе в одиночестве, а потом опять позвоню?

– Нет уж, вы перебили мне рабочее настроение. Я лучше отдохну.

Мы прошли по Сорок второй улице, спустились в метро и доехали до Эстор-плейс. Я вышел вслед за Беатрис на улицу.

– Чем вы занимаетесь? – спросила она.

Беатрис явно смирилась с происходящим, и внезапно мы оба расслабились.

– Работаю в банке.

– Вы банкир? – И она засмеялась, как будто решила, что для англичанина это забавная шутка.

– Нет. Я даю уроки иностранного языка банкирам. Ничего особенно серьезного. Хватает, чтобы платить за квартиру, пока я еще не стал настоящим писателем.

– Вы писатель?

– Я учусь.

– И что вы пишете?

– Рассказы.

– Какие?

– Ну, всякие. Длинные, короткие. Иногда сам придумываю, иногда беру сюжеты из жизни или из того, что слышал от других.

– Вас уже печатали?

– Да, кое-что.

– А банкиры часто берут уроки иностранного языка?

– Я живу во Франции, и некоторые компании хотят, чтобы их сотрудники вели дела не только по-французски, но и по-английски.

– Ясно, – сказала она, как будто знала, о чем речь. – Кстати, здесь нет дома номер сорок четыре с половиной.

– Простите?

Удивительно, но Беатрис совсем не заинтересовало то, что я живу во Франции.

– Это Шестая улица.

– Я думал, мы идем пить кофе.

– А я подумала, вы просто хотите позвать меня с собой.

– Да, но я собирался уговорить вас, пока мы будем пить кофе!

– Что ж, мы в любом случае можем пойти и выпить кофе, потому что здесь нет дома номер сорок четыре с половиной. Смотрите, вот сорок второй номер, сорок четвертый и сорок шестой. А на той стороне сорок третий и сорок пятый. Никакого дома номер сорок четыре с половиной.

– Кажется, вы правы, – согласился я. – И вообще, что это за номер такой?

– Иногда в Нью-Йорке так бывает.

– Правда?

– Да. Давайте заглянем на Восьмую улицу, раз уж мы рядом, – предложила Беатрис.

– Давайте.

– Tally-ho! – воскликнула она.

Я удивленно уставился на нее.

– Вы крикнули «tally-ho»?

– Ну, вы же англичанин.

– Да. Но англичане так не говорят.

– А кто говорит?

– Никто.

– Да бросьте. Англичане так кричат, когда охотятся.

– Может быть, и кричали в двадцатых годах, но уже после войны это выражение совершенно устарело.

– Замолчите и не рвите мне шаблон!

Восьмая улица носила название Сент-Маркс-плейс, и Беатрис сказала: «А, ну конечно», как будто сразу все вспомнила. Номер 44½ нашелся – дом с красной дверью и четырьмя звонками сбоку.

– И куда звонить?

– В верхний, – произнесла Беатрис так, словно это было очевидно.

– С чего вы взяли?

– В письме сказано, что это на верхнем этаже.

– А если номера квартир идут сверху вниз, и верхнему этажу соответствует нижний звонок?

– У вас какой-то чересчур усложненный способ мышления, – заметила она.

– Да, – подтвердил я.

– Я уверена, что нам нужен верхний звонок.

Я подождал, разглядывая кнопку. Внезапно столкнувшись с необходимостью нажать на нее, я засомневался. Я решил подождать Кота, но передумал – и тут вспомнил кое-что очень важное, что избавило меня от неприятной миссии.

– Французское вино. Нужно купить французское вино, – сказал я.

– У вас нет вина?

Я похлопал по сумке, как будто там могла заваляться случайно забытая бутылка.

– Нет.

– Пойдете в магазин, – сказала Беатрис.

– Да. За вином, – добавил я.

– Сюда.

Через десять минут мы вновь стояли перед домом номер сорок четыре с половиной по Сент-Маркс-плейс с бутылкой вина в сумке. Я посмотрел на Беатрис, назвал себя трусом и позвонил.

Послышался щелчок, что-то зажужжало. Беатрис придержала дверь для меня. Я взглянул на нее, словно спрашивая: «Что дальше?», и она взглядом велела поторапливаться.

– Куда теперь?

Все мы резко глупеем, когда думаем, что другой гораздо лучше сумеет принять решение, даже если дело несложное.

– Наверх.

– А, ну да.

Мы добрались до верхнего этажа, и я постучал.

Дверь открыла женщина и произнесла: «О», как будто ждала кого-то другого, но все-таки улыбнулась.

– Здравствуйте, – улыбнулся я в ответ. – Извините, что побеспокоили, но, может быть, вы мне поможете.

– Что случилось?

– Это трудно объяснить, но…

– Если вы что-то продаете, не тратьте времени – я ничего не куплю.

– Нет, я ничего не продаю, я кое-что ищу, что было здесь спрятано.

– Вы Свидетели Иеговы?

– Нет. Я, по крайней мере, нет, – произнес я.

– А я атеист, – заявила Беатрис.

– А вы Свидетель Иеговы? – спросил я у женщины.

– Я иудейка, – ответила та.

– Если бы я верила в бога, то была бы иудейкой, – заметила Беатрис, как будто отвечала на вопрос в викторине.

Если я когда-либо и задумывался над тем, как разъяснить эту непростую ситуацию постороннему человеку, теперь все пошло прахом.

– Кстати, – сказал я, поддаваясь нелепости происходящего, – посмотрите-ка.

И я вытащил из кармана анкету, которую стянул в аэропорту.

– Вы обе наверняка обрадуетесь, узнав, что нацистские преступники, у которых еще нет гражданства или визы, должны раскаяться в своих преступлениях, прежде чем въехать в Соединенные Штаты. – Я показал им анкету и продолжил читать: – «В промежутке между 1933 и 1945 годами участвовали ли вы тем или иным способом в репрессиях, проводимых нацистской Германией или ее союзниками?»

– Что это такое? – спросила женщина.

– Анкета, которую нужно заполнить, прежде чем пересечь границу США. Вы посмотрите, какие замечательные вопросы.

– Вы испытываете трудности с общением? – прочла Беатрис.

– Обвинялись ли вы когда-нибудь в шпионских действиях или саботаже? – без энтузиазма подхватила женщина.

– Боюсь, что так, – сказал я. – Я думал, мне это сойдет с рук, но раз уж вы спросили напрямую, врать не стану. Я шпион. Кажется, легенда подвела.

Женщина посмотрела на меня озадаченно, но с улыбкой.

– Посмотрите-ка. – Я понимал, что пора заткнуться, но слова текли сами. – «Подвергались ли вы тюремному заключению или административному задержанию по обвинению в аморальном поведении?» Это что значит?

– Не делали ли вы что-нибудь неприличное, – объяснила Беатрис.

– Откуда вы столько всего знаете?

– Я много чего знаю, – ответила она.

– Послушайте, я вообще-то занята, – произнесла женщина, отступая в глубь квартиры, хотя любопытство помешало ей закрыть дверь. – Что вам нужно?

– Извините, – сказал я. – У вас, возможно, лежит кое-что для меня, ну или один человек вам кое-что оставил, чтобы вы передали мне.

– Никто ничего не оставлял.

– Ну или эту вещь спрятали в вашей квартире.

Женщина озадаченно помедлила.

– Заверяю вас, никто ничего в моей квартире не прятал, – проговорила она и осторожно – даже с неохотой – начала затворять дверь.

– У него есть письмо, в котором ему велят прийти сюда и принести вам вина, – выпалила Беатрис.

– Что?

Я полез в сумку и вытащил бутылку.

– Вот, держите.

Женщина взглянула на нее и вновь взялась за дверную ручку.

– Оно французское, – добавила Беатрис.

– С чего вы взяли, что я люблю французское вино?

– В письме сказано, что оно должно быть французское.

– В каком письме?

– Вы знаете человека по имени Томоми Ишикава? – спросил я.

– Томми кто?

– Это женщина.

– Напомните мне, я вам потом кое-что расскажу, – произнесла Беатрис.

Я замолчал и взглянул на нее, но на лице у Беатрис было написано «продолжай», и я продолжил:

– Томоми Ишикава была моим другом. Она умерла, но перед смертью оставила несколько подсказок, ведущих к разным вещам, которые она спрятала для меня. Я вроде как ищу сокровища.

Женщина нахмурилась.

– А я-то тут при чем?

– Покажите ей, что вы нашли в Брайант-парке, – велела Беатрис.

Я достал конверт и протянул женщине.

Пока она читала письмо и приписку, мы с Беатрис внимательно смотрели друг на друга, обмениваясь невербальными сигналами, которые были чуть выше моего уровня понимания. Женщина перевернула оба листка, заглянула в конверт и нахмурилась, задумавшись.

– Вы нашли это в Брайант-парке?

– Да. Я знаю, что письмо адресовано мне, потому что на конверте мое имя.

– Ваше? – Она нахмурилась. – Как будто из Диккенса.

Беатрис подавила смешок, и женщина, казалось, порадовалась непредвиденному успеху собственной шутки.

Теперь уже нахмурился я.

– Вообще-то изначально Бенджамин – еврейское имя, – заметил я немного свысока (хотя весьма смутно представлял себе подлинную историю своего имени).

– Слушайте, я правда не знаю, чем могу помочь, – заявила женщина. – Ломать голову над загадками мне некогда, но адрес, кажется, правильный, и у меня действительно есть пианино, и я люблю французское вино. Я вообще люблю Францию.

– Я живу в Париже, – сказал я.

– Я там тоже раньше жила, – добавила Беатрис.

– Правда? – удивился я.

– Потом расскажу.

Женщина посмотрела на нас и хотела что-то спросить, но удержалась.

– Можно взглянуть на ваше пианино?

Она покачала головой.

– Нет. Честное слово, там ничего нет. Никто ничего для вас не оставлял. Извините.

– Это могло случиться без вашего ведома, – настаивал я. – Оно здесь давно?

– Семь лет, – ответила она. – Я купила его у одной девушки из Вест-Виллидж, кажется с Чарлз-стрит. Она распродавала всю мебель.

Беатрис переступила с ноги на ногу.

– Миниатюрная девушка с длинными прямыми черными волосами и как будто азиатскими чертами лица? – уточнил я.

– Да. Я ее хорошо помню. Она была такая забавная. Мы долго говорили о разных вещах, только пианино тут ни при чем. Мы говорили про Францию.

– Это и есть моя покойная подруга, – объяснил я.

– Честно говоря, мне сейчас очень хочется сказать, чтобы вы уходили и не возвращались. Но благодаря вам вечер стал намного интереснее, и я желаю знать, правы вы или нет.

Я слегка улыбнулся, а Беатрис засияла в ответ.

– Я кое-кого жду, – продолжала женщина. – Я думала, что это как раз вы. Но, наверное, во Франции сейчас уже вечер. Давайте выпьем по бокалу вина и быстренько осмотрим пианино.

– Excellente idйe![9] – воскликнула Беатрис без всякого акцента, и я рассмеялся.

– Десять минут максимум, – предупредила женщина.

Я посмотрел на Беатрис, и она телепатически поздравила меня с победой. Я пропустил ее вперед, как настоящий джентльмен.

– Где-то тут лежал штопор…

Женщина ловко открыла бутылку и достала с полки три бокала.

– Пройдем в другую комнату?

Она вошла в гостиную, где было множество книг. Я увидел пианино. Поставив бокалы на низенький столик, женщина села в кресло и разлила вино. Мы с Беатрис устроились на кушетке.

– Так вы музыкант? – спросил я.

– Я учитель музыки, – ответила она. – Но и для себя играю.

Я взял свой бокал.

– Ваше здоровье.

Беатрис и хозяйка подняли бокалы.

– М-м. Хорошее вино, – сказала Беатрис.

– Да, прекрасное, – искренне подтвердила женщина.

– Он купил его в магазине за углом.

Я нахмурился.

– Значит, это вино не из Франции?

Женщина рассмеялась, и я недвусмысленно взглянул на Беатрис, намекая, что она испортила дело.

– Я нашел подсказку час назад. Я не знал, что придется ходить, запасшись вином на все случаи. И потом, мой багаж где-то заблудился.

– Вы потеряли багаж?

– Не я, авиалиния, – ответил я. – Можно посмотреть на пианино?

– Да, – разрешила женщина, подошла к инструменту и открыла крышку.

Я нажал несколько клавиш, как будто знал, что делать.

– Боюсь, придется снять переднюю стенку. Ничего?

– Не сомневаюсь, вы будете осторожны, но лучше я сама, – произнесла хозяйка.

– Понимаю.

Она откинула крышку и выдвинула верхнюю стенку. Мы оба заглянули внутрь, потом к нам присоединилась Беатрис.

– Я ничего не вижу, – сказала она.

– Я тоже.

– Настройщик не обнаружил здесь ничего странного. А что мы ищем?

– Скорее всего, коричневый конверт.

– Давайте снимем нижнюю стенку, – предложила женщина.

Там тоже ничего не было.

– А за декой? – спросила женщина, и я испытал облегчение, потому что не хотел первым заговаривать о том, чтобы отодвинуть пианино и снять заднюю стенку.

– Придется отодвинуть его от стены.

– Подождите, – сказала Беатрис, опустилась на колени и просунула руку под нижнюю часть инструмента – бежевую деку. Мы отступили на шаг, глядя, как она ползет на четвереньках справа налево вдоль пианино, потом возвращается к середине и с силой напирает, чтобы протиснуть кисть в узенькую щель. Я слышал, как ее ногти царапали дерево.

– Ой. Вызовите службу спасения. Я застряла!

– Правда?

– Нет. – Беатрис вытащила руку, торжествующе выпрямилась и протянула мне большой коричневый конверт без подписи. Я открыл его. Внутри лежала записная книжка. На ней большими буквами было написано «Комори». Я осушил одним глотком бокал вина, а Беатрис с хозяйкой из вежливости поднесли бокалы к губам, наблюдая за мной.

Я пролистал страницы, исписанные почерком Бабочки, синей ручкой, и закрыл записную книжку.

– Ну? – спросила Беатрис.

– Это оно.

– Вы уверены?

Я открыл книжку на первой странице и положил письмо с подсказкой рядом.

– Сравните почерк.

Беатрис и хозяйка подошли ближе. Я позволил им посмотреть несколько секунд, после чего быстро захлопнул книжку.

– Думаю, сначала должен прочитать я.

Обе поспешно отстранились, почувствовав себя излишне любопытными. Хозяйка подлила себе еще вина, а я вновь открыл книжку и прочел: «С самого моего детства Комори готовила меня к своей смерти».

Я убрал книжку в конверт и с облегчением вздохнул.

Глава 14

Комори

Как раз когда мы уходили, прозвучал сигнал внутренней связи, и на лестнице мы разминулись с поднимавшимся мужчиной.

Беатрис шла по улице, тихонько посмеиваясь над нашим недавним приключением.

– Мы такие забавные, – сказала она.

У меня было слишком много мыслей, чтобы придать им какой-либо порядок. Мы пересекли Первую авеню, площадь Святого Марка и зашли в знакомое кафе. Там я завтракал.

Мы сели за столик недалеко от дверей и некоторое время молчали, как будто между нами происходило какое-то телепатическое общение, которого я не понимал. Это было приятно. К нам подошла официантка (возможно, именно она обслуживала меня утром) и улыбнулась так, как будто узнала. Беатрис пристально взглянула на нее.

– Давайте продолжим пить, раз уж мы начали, – предложила она, – иначе нам захочется спать.

Я улыбнулся.

– Bon plan[10].

– Вина?

– Красного.

– Сейчас принесу меню, – сказала официантка.

Я вспомнил, что надо поесть, и, кроме бутылки вина, заказал entrйe (слава богу, Беатрис объяснила, что так в Америке называется главное блюдо, иначе я бы по ошибке решил, что это закуска, и взял две). Беатрис заказала оливки, чтобы «пощипать». Когда вино принесли и официантка ушла, Беатрис сказала: «Бен», и я поднял глаза.

– Вас ведь так зовут, да?

– Да. Бен. Бенджамин. Я не возражаю.

– Я кое-что знаю про вашу подругу Томоми Ишикава.

– И что же?

– Я каждый день вижу ее имя.

– Где?

– В моей квартире.

– Как? Где? На чем?

– На письме, которое пришло на мой адрес. Были и другие, просто реклама, я их сразу выбрасывала. А это письмо показалось мне важным, поэтому я его оставила. Оно лежит у меня на кухне, прислоненное к мельнице для перца. Томоми Ишикава жила там раньше.

– О боже.

– И еще кое-что.

– Что?

Беатрис сделала глубокий вдох, прежде чем продолжить.

– Она хозяйка моей квартиры.

– О господи.

– Ей принадлежит квартира, где я живу.

– Ваша квартира?

– Может быть, не только моя. Не знаю.

– Значит, вы знакомы?

– Нет, – твердо ответила Беатрис. – Я договаривалась через посредника. Но это ее квартира.

– Как странно.

– Вы так думаете?

– Очень странно. Слишком много совпадений. Черт возьми…

Она удивленно смотрела на меня.

– Где вы живете? – спросил я.

– В Нью-Йорке.

– Э… да. Но где конкретно?

– В Уильямсбурге, – ответила Беатрис и почесала нос.

– Я там никогда не был.

– Там красиво.

Несколько мгновений я размышлял о красоте Уильямсбурга. Мозг лопался.

– Может, покурим? – предложил я.

Когда мы вышли из кафе, Беатрис достала зажигалку и поднесла к моей сигарете, прежде чем закурила сама.

– Все это слишком странно и нереально, – произнес я. – Почему вы не сказали раньше, что жили в Париже?

– Мы ведь только что познакомились.

– Да, но я сказал вам, что жил в Париже, а вы нет. Могли бы заметить: «О, как занятно, я тоже».

– Я подумала, что это не важно и ни к чему. И, между прочим, я сама решаю, что говорить незнакомцам о себе.

– Ладно. Конечно, вы не обязаны рассказывать то, чего не хотите, я просто удивлен, вот и все. А потом вы упомянули про Париж просто вскользь, как о случайном факте.

– Ну, это и есть случайный факт, хотя и интересный, признаю. Но у меня много знакомых из Парижа, и я уже не обязана приходить в бурный восторг.

– Да, но вы жили в Париже, и Томоми Ишикава сдает вам квартиру, и мы только что случайно познакомились на ступеньках Нью-Йоркской публичной библиотеки, а потом вместе отправились искать сокровище в чужой квартире, после чего пришли в кафе, где я завтракал.

– Правда? – наконец ее что-то впечатлило.

– Не знаю, как по-вашему, но по-моему, слишком много совпадений за один день.

– Да, много. Но совпадения – это нормально. Я бы удивилась, если бы их не было. Тогда я бы решила, что какая-то сила удерживает похожие вещи на расстоянии. Вот что я назвала бы странным.

Я задумался.

– Да, вы правы. Но все-таки я никак не могу прийти в себя. Очень уж это подозрительно.

– Не становитесь параноиком, – предупредила Беатрис, как героиня фильма. – Никакая девушка не потерпит подозрений. Вы довольно интересный и забавный человек, но уж придется вам смириться с тем, что у нас есть нечто общее. Обычно считается, что это хорошо.

– Но вы попросили зажигалку…

– И что? – Взгляд Беатрис упал на зажигалку, которую она держала в руке. – Я как раз искала ее в сумочке, когда увидела, что вы закурили. Проще было попросить. Вдобавок вы говорили с таким милым акцентом, плюс поиски сокровищ, плюс мертвая подруга. Достаточно интересная комбинация для случайной встречи в будний день, согласитесь.

– Допустим.

– А потом вы пригласили меня выпить кофе, и внезапно я задумалась: а что, если ваша история – часть какого-то замысловатого розыгрыша? Впрочем, она кажется слишком невероятной для выдумки, и у вас чересчур невинный вид.

– Я просто притворяюсь.

Я все еще был неудовлетворен ответами, но пришлось поставить точку.

– Хотя когда я допью, то уйду, – продолжила Беатрис. – У меня есть дела, и я не хочу напиваться средь бела дня.

– Ладно.

– И потом, вам, наверное, нужно прочесть записную книжку, которую мы нашли.

Мы вернулись в кафе, съели то, что заказали, и выпили вино. Беатрис слегка захмелела и стала разговорчивее. У нее были энциклопедические познания о поп-музыке, она читала те же книжки, что и я, и знала лучшие парижские кафе и бары, от Монмартра до Лабютт-о-Кай. Она мне нравилась. Мы остались «еще на пять минут», выпили вторую бутылку, тем временем прошло три часа, и Беатрис сказала:

– Я опаздываю. Попросите счет, а я пока позвоню.

Она встала и вышла.

Когда она вернулась, я уже расплатился.

– Вы заплатили за все?

– Да.

– Я вам отдам часть.

– Нет, пусть будет за мой счет, если вы не против.

– Ну ладно. Спасибо. В следующий раз я угощаю.

– Договорились.

– Но мне правда пора. Позвоните и расскажите, как продвигается ваша охота за сокровищами. Тогда мы встретимся и выпьем кофе.

– Вообще-то я не пью кофе.

– Что? – с поддельным изумлением спросила Беатрис. – Вы на самом деле не собирались пить со мной кофе?

– Извините.

Она наклонилась, поцеловала меня в обе щеки, как француженка, и сказала:

– До встречи.

– Пока.

Я думал остаться в кафе и почитать записную книжку Бабочки, но ноги болели после утренней прогулки, и голова кружилась от вина. Чтобы побыть наедине, я вернулся в отель.

Кеико Сасаки (1941–1999)

Однажды, когда-то в Нью-Йорке, женщина по имени Кеико Сасаки, известная мне как Комори, села в такси и поехала в частную клинику в Нью-Джерси, где впоследствии умерла.

С самого моего детства Комори готовила меня к своей смерти. Она рассказала о своем завещании. Ничего сложного – почти все предназначалось мне. Комори заявила, что я могу продать, выбросить или сделать что угодно с большинством вещей, но некоторые конкретные следовало раздать людям, а еще кое-что нужно было бережно хранить как память. Комори жила в огромной квартире в Уэст-Виллидж. В этой квартире я выросла и здесь сейчас пишу, сидя в невероятном саду, в окружении бесчисленных растений, которые стоят в горшочках на каждой свободной поверхности: на окнах, в ванной, на кухне, даже в кладовках (там прорастают луковицы). Кроме цветов и кустарников, есть еще маленькое японское деревце (кровавая ива, или кацура, слишком большая для квартиры), которую Комори посадила в день моего рождения. Иву подарил мой отец. Я с детства заботилась о растениях – поливала их, подрезала, ухаживала за ними. В чем-то это были вполне обычные отношения между женщиной и девочкой. В чем-то – довольно странные.

Аккуратное завещание было не единственным пунк-том подробной подготовки к смерти. Сама смерть тоже составляла существенную часть плана. Рак пожирал Комори изнутри. Месяцы и годы ремиссии завершались новыми опухолями. Временами она так слабела после химиотерапии, что меня забирали домой, на радость матери, а затем вновь привозили к няне, как только та поднималась на ноги. Но смерть не лишила Комори лучших черт. Она намеревалась уйти с достоинством, а если бы она дрогнула, я должна была довести дело до конца. Меня растили и готовили для единственной задачи – убить человека, которого я любила больше всего.

Несмотря на свой невинный возраст, я знала, что это странно, и старательно хранила секрет (смертельный). Даже сейчас, поверяя тайну бумаге, я чувствую себя предательницей, но все-таки питаю надежду, что, возможно, обрету наконец покой.

Хоть и уклончиво, Комори впервые заговорила о собственной смерти, когда мне было шесть, осторожно приучая меня к мысли о том, что сильная личность должна строго следовать идеалам. Лишь когда мне исполнилось девять или десять, она упомянула, что я могу принять в этом участие. Когда придет время, я обязательно должна буду помочь ей умереть с честью, и я согласилась. Комори намеревалась вырвать собственную смерть из рук судьбы, бога или любой другой силы, способной диктовать условия. Ее достоинство заключалось во власти над обстоятельствами, и для меня это стало жизненно важно. Важно до сих пор. Поэтому мои признания не должны выйти за пределы страниц, на которых они записаны, но я знаю, что их странствия не окончены; иллюзия исповеди не работает, если нет надежды на аудиторию.

Когда Комори слабела, то нуждалась в поддержке. «Пообещай, что ты это сделаешь, Бабочка. Пообещай, что будешь рядом, когда понадобишься. Пообещай, что не испугаешься, не отступишь». И я обещала.

За пять лет до конца мы приступили к обсуждению подробностей. Комори чувствовала, что жизнь неумолимо покидает ее; она уже знала, что не поправится. Пора было заняться организацией. «Пока я в здравом уме, нужно убедиться, что тебе все понятно, – говорила она. – Давай повторим еще раз». Убить Комори предстояло спокойно и безошибочно. Слабость в последнюю минуту или внезапная утрата ясности мышления не должны были заслонить для меня момент необычайной важности, не в последнюю очередь потому, что я не хотела отправиться в тюрьму. Поэтому я готовилась как солдат или как наемный убийца, прокручивая подробности в голове, готовя сознание к тому, чтобы противостоять страху и отвращению. Я заучила движения так, что даже если бы мне отрубили голову, я бы все-таки сумела исполнить свой долг до конца. Смертницей я себя не считала, это было бы просто безответственно.

Время сжималось, приближая меня к важному моменту, и я выкинула из головы лишнее, сосредоточившись как никогда в жизни. Мое повседневное существование стало ширмой, чередой бессмысленных действий на автопилоте: я непрерывно размышляла и повторяла необходимую последовательность, держала адреналин под контролем, становясь все сдержанней и холодней. Мы прах, и в прах возвращаемся, обещание есть обещание, и я сделаю то, к чему готовилась. Смогу ли я вновь обрести такую же ясность и решимость? Смогу ли вновь посвятить себя чему-либо с той же преданностью? Но, боюсь, я родилась на свет для того, чтобы сделать одно дело, – и вот оно сделано, и я в растерянности.

И вот в Нью-Йорке моя няня Комори простилась со своим домом на Манхэттене и отправилась в клинику в Нью-Джерси, где работал ее консультант, доктор Бастид. Она всем сказала, что собирается пройти новый курс интенсивного лечения, но на самом деле Комори намеревалась там умереть. Таков был план.

«Мы могли бы сделать мастэктомию, но убьет ее не рак груди, – сказал мне с глазу на глаз доктор Бастид. – Скорее всего, она не выдержит операции».

Я проводила дни у постели Комори, скрашивая ее досуг. Она больше не носила парик, ее кожа была серой. Я читала Комори вслух. Однажды приехал мой отец, и, пока они разговаривали, доктор Бастид отвел меня в свой кабинет и объяснил, что органы у Комори умирают один за другим и что пора проститься. Оставалось два, может быть, три дня. Уходя, отец кивнул мне. К этому и свелся весь разговор. Я вошла в палату, и Комори сообщила, что ей полегчало.

На следующий день она сказала, что, возможно, у нее даже хватит сил выдержать операцию, и спросила, как поживают растения. Пришла новая сиделка, сменила капельницу, взбила подушки. Потом появился доктор Бастид и просидел около четверти часа, задавая вопросы и слушая Комори при помощи стетоскопа.

«Это чтобы не болело ночью, – сказал он и сделал инъекцию. – Я сейчас ухожу, но буду неподалеку. Вы, Бабочка, позвоните на мобильный, если что-нибудь понадобится».

Он закрыл дверь, а мы молча сидели и смотрели друг на друга. Я гладила руку Комори. Кожа на ощупь была как атлас, глаза закатились. Она казалась намного старше своих лет.

– Давай-ка сядем.

– Зачем? – спросила она.

– Надо принять лекарство, – ответила я и достала из сумки несколько пакетиков.

– Мне трудно глотать, – пожаловалась Комори. – Я привыкла к инъекциям.

Голос у нее звучал беспомощно, как у ребенка.

– Это дополнительно. Попробуй проглотить.

– Я постараюсь, милая, – сказала она. У меня слезы подступили к горлу.

Происходящее не соответствовало плану. Она не должна была называть меня милой.

Я нажала на кнопку, чтобы приподнять изголовье кровати, и обняла Комори, помогая сесть. Она совсем ничего не весила.

– Готова?

– Да.

Я достала капсулу из упаковки и положила ей на язык, потом поднесла к губам стакан воды. Она послушно проглотила и промолчала, хотя явно ощутила боль. Я дала Комори две таблетки, потом еще две и еще. Каждый раз приходилось делать паузу, пока она собиралась с силами, чтобы проглотить. Иногда Комори сама поднимала исхудалую руку, наклоняя к губам стакан.

– Как много, – шепнула она.

– Ничего, мы уже почти закончили. Давай допьем остальные.

Так продолжалось пять минут, и каждый раз, когда я клала таблетку ей на язык, Комори становилось все трудней глотать.

– Я думаю, альстромерию уже можно высаживать в большие горшки, – сказала она.

Я пересчитала оставшиеся таблетки.

– Бабочка?

– Что, Комори?

– Их надо много поливать.

Выпитых таблеток хватило бы, чтобы убить лошадь, но я хотела удостовериться. Еще две – и из ее рта потекла вода. Комори уткнулась мне в плечо головой. Я гладила ее по волосам и лбу.

– Ш-ш.

Она стояла, одетая в вышитое кимоно, и неподвижно смотрела перед собой. Уже не ребенок, но и не взрослая женщина. Перед ней расстилался зеленый склон, справа и слева на нем показывались молчаливые фигуры, расходясь по трем террасам. Ее родители, братья, сестры, приемная мать, тетки, дяди. А посередине, на самой высокой ступеньке, стоял отец. Он торжественно поклонился – уважительно, но с любовью и восхищением во взгляде. «Добро пожаловать домой, Кеико». Фигуры превратились в ярко разукрашенные деревья, и легкий ветерок, срывавший цветы с ветвей, наполнял воздух тысячами крошечных лепестков, которые мягким дождем сыпались на террасы, на голову Комори, на ладони…

Я открыла рот, обнаружив внутри три таблетки, и просунула пальцы ей в глотку, чтобы ничего не застряло. А сама продолжала сидеть, обняв похожее на скелет тело. В этом не было особой необходимости, я просто выполняла необходимые ритуалы, чтобы сделать смерть Комори приятной. Обещание есть обещание, и я совершила то, к чему готовилась. Эмоции в этом не участвовали. Я знала, что они придут потом. Или не придут.

Я поудобнее опустила голову Комори на кровать, вытерла с губ слюну, оправила одежду и одеяло, осторожно убрала пустые упаковки в сумку. Среди таблеток не было ничего, что не продавалось в обычной аптеке, хотя я побывала в трех разных, чтобы какой-нибудь наблюдательный фармацевт не отследил смертельную комбинацию. Я позвонила доктору Бастиду. «Пожалуйста, не могли бы вы зайти?»

Как только он появился, я ушла. Оказавшись за пределами видимости, я легла на холодный бетон. Грудь сжимали спазмы, но голова была ясная.

Я не могла ехать домой. Тьма, растущая внутри, не отступала, по жилам словно текла патока, перед глазами стояла черная вода. Я зашла в один бар, выпила за двадцать минут четыре порции джина, затем в другой и выпила еще две. На пустой желудок я опьянела достаточно, чтобы вернуться на Манхэттен, в квартиру Комори, и там ждать прихода темноты. И она наступила.

Глава 15

Мистер Стритни

– Беатрис?

– Да?

– Привет, это Бен. Вы, может быть, меня помните. Тот англичанин, с которым вы познакомились на ступеньках Нью-йоркской публичной библиотеки.

– Да, помню. Что случилось?

– Даже не знаю, как ответить. «Ничего» – как-то грубо. А сказать «все нормально, спасибо» – как-то не в тему.

– Понимаю. Впрочем, если бы вы сказали «ничего», это значило бы «все tickety-boo, большое спасибо».

– Tickety-boo?

– Да. Так говорят британцы. В смысле, «идеально, по плану, я совершенно удовлетворен текущей ситуацией».

– Хм.

– Неужели в Англии больше не говорят «tickety-boo»?

– Боюсь, что нет. Притом уже очень давно. Но я могу и ошибаться.

– Господи, а просто притвориться вам слабо?

– Ладно, я попытаюсь изобразить настоящего британца, но не обещаю, что немедленно начну говорить «tally-ho» и «tickety-boo».

– Ну, раз вы хотя бы попробуете, это уже кое-что.

– Скажите, у вас будет свободная минутка, чтобы выпить кофе? – спросил я.

– Э… да. Когда, например?

– Я думал сегодня. Но вообще когда хотите.

– А что если мы встретимся за аперитивом в шесть?

– Прекрасно. Где?

– Я знаю одно интересное нью-йоркское местечко. В Уэст-Виллидж есть французское кафе – на перекрестке Четвертой и Одиннадцатой улиц. Обычно туда ходят парочками женщины и обсуждают свои женские дела. Улицы на Манхэттене идут параллельно и никогда не пересекаются, так что это место – аномалия. Попробуйте найти его, не глядя на карту.

– Я даже не знаю, где Уэст-Виллидж.

– Не сомневаюсь, вы справитесь.

– Надеюсь.

– Ну и у вас есть мой номер, если вдруг заблудитесь.

Я перешел Бруклинский мост и затерялся среди улочек, странно похожих на парижские. В баре я заказал газировки и попросил выжать в нее лайм. Сидя над записной книжкой, я наблюдал, как мимо в закатном солнце катится жизнь.

«Кто ты, Томоми Ишикава, и что ты сделала с моей подругой? Кому еще я могу это рассказать? Кто посмеется над моими шутками? Кому не все равно? Не умирай, Томоми Ишикава, приходи, и мы поболтаем.

Я не понимаю записей, которые нахожу. Скольких ты убила? Или ты просто сочиняешь?

У меня есть вопрос. Вопрос, который важнее «почему?» и «это правда?». А что если я не стану читать то, что ты пишешь?

С тех пор как изобрели письмо, люди фиксировали свои мысли, давая обозначения идеям, записывая сны, искажая реальные воспоминания и выдумывая новые. Годы труда и океаны чернил. Целые леса деревьев, превращенных в кашу для того, чтобы мы могли изливать на бумагу слова. А если никто их не прочтет? Я думаю, мы пишем для того, чтобы нас читали, даже если твердим себе, что это не так. Но огромное большинство написанного не выполняет своей главной функции – то есть не становится прочитанным. Прочтешь ли ты мои слова, Томоми Ишикава? Неужели мы говорим сами с собой?»

Потом я вернулся, на сей раз через Манхэттенский мост, и запетлял направо и налево по улицам, пока не нашел компьютерный клуб. Мне пришло новое письмо; я сам не знал, что думать. Я распечатал текст и, расплачиваясь, попросил парня за стойкой показать, где Уэст-Виллидж. Придя во французское кафе на час раньше, я заказал пиво, потому что, в конце концов, был в отпуске, и стал перечитывать письмо.

Беатрис появилась минута в минуту с таким видом, словно ей только что рассказали анекдот.

– Как дела?

– Все нормально, спасибо.

– То есть tickety-boo?

– Хотите пива? – предложил я.

– Да.

Я заказал еще два пива, и она спросила:

– Так о чем там написано?

Я слегка смутился.

– Где?

Мне показалось, что она имеет в виду мою записную книжку – ту, в которой я вел записи.

– В блокноте, который мы нашли в пианино.

– А.

Запись была личного свойства. Но Бабочка умерла – и она сказала, что я могу даже ввести ее в книгу. Я сомневался, что от этого будет какой-то вред, и отчаянно хотел кому-нибудь рассказать. Поэтому я нагнулся к Беатрис и сделал глубокий вдох.

– Она описала, как убила одного человека.

– Она кого-то убила?

– Ну, так там написано.

– И кого?

– Свою няню.

– Как она ее убила?

– Все не так страшно, как кажется.

– Что, убийства бывают не страшными?

– Ну, она совершила нечто вроде эвтаназии.

– Так.

Я поцокал языком, размышляя.

– У меня в голове такой бардак…

Беатрис кивнула.

– Да уж.

– Я уже нашел две записи, в которых Томоми Ишикава призналась, что убивала людей, и каждый раз вроде бы из жалости, но как-то странно. Без особой необходимости. Няня бы все равно умерла. А те, другие… не знаю. Никто ее не вынуждал. Они бы или умерли… или нет. Вне зависимости от Томоми Ишикава.

Беатрис уставилась на меня, пытаясь понять, шучу я или вру.

– О господи.

Она побледнела, словно услышала очень плохую новость.

– А кто были те двое?

Я ощутил укол совести.

– Э… племянник ее няни и один посторонний человек, с которым она познакомилась 11 сентября 2001 года.

– Так. – Беатрис выдохнула и вновь порозовела. – Значит, ваша Бабочка, она же хозяйка моей квартиры, – убийца.

– Моя Бабочка? – повторил я.

– Вы правда думаете, что она их убила? – спросила Беатрис.

– Не знаю. По-моему, ей нет никакого смысла кого-то убивать, но она описала все так, как будто это было на самом деле.

– Вы понимаете, что если она убила трех и более человек с некоторым промежутком, то официально стала серийным убийцей?

– Откуда вам известны признаки серийного убийцы?

Беатрис пожала плечами.

– Просто где-то слышала.

– Да уж. – Я пристально взглянул на нее. – И почему вы назвали ее Бабочкой?

Беатрис озадаченно посмотрела на меня и слегка покраснела.

– А разве я ошиблась? Кажется, вы сами сказали…

Я не помнил, чтобы называл Томоми Бабочкой в присутствии Беатрис, но на сто процентов не был уверен.

– Да, я всегда называю ее Бабочкой, – ответил я.

Но неотложные вопросы этим не исчерпывались.

– Есть еще кое-что.

– Что?

– Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Чарлз Стритни?

– Нет.

– Адвокат Томоми Ишикава, например?

– Я не знаю, как звали ее адвоката. А что?

– Посмотрите. – Я протянул Беатрис письмо, которое распечатал в интернет-кафе, и отошел покурить, пока она читала.

Кому: Бенджамин Констэбл

От кого: charlesstreetny15@hotmail.com

Тема: письмо от Томоми Ишикава

Отправлено: 08-21-2007 17.04 (GMT +2)

Уважаемый Бенджамин Констэбл, мы не знакомы, хотя оба имели дело с покойной Томоми Ишикава (также известной вам как Бабочка), и от ее имени я взял на себя смелость связаться с вами.

Томоми написала несколько текстов, которые просила переслать вам в конкретное время, в том числе когда вы приедете в Нью-Йорк.

Нижеследующий фрагмент был написан где-то в феврале 2007 года в Париже. Надеюсь, в нем есть нечто для вас интересное. Желаю приятного и продуктивного пребывания в Соединенных Штатах.

Дорогой Бен Констэбл, я официально приветствую тебя в Нью-Йорке. Сердце у меня радостно подпрыгивает при мысли о том, что ты бродишь по улицам, где я выросла. Я представляю, что гуляю там с тобой, указываю на разные достопримечательности, рассказываю истории, делюсь всем, что вижу и чувствую, пока ты открываешь для себя мой город.

Я представляю тебя с огромной лупой и в охотничьей шляпе – ты ходишь по тротуарам и рассматриваешь всякие подробности, как отличная английская ищейка. Но посмотри наверх, Бен Констэбл. Не забывай в своей решимости найти спрятанное окунуться в лучи славы, которые рассылает мой огромный город.

Значит, ты нашел сокровище в пианино. Я впечатлена, честное слово. В ранних версиях этого письма я собиралась привлечь тебя в Брайант-парк щедрыми описаниями его красот и прошлого. В Нью-Йорке, по большей части, можно передвигаться по зеленым островкам, которые служат вехами моей жизни и украшают городской пейзаж. Но ты опередил меня, ты увидел парк и нашел подсказку и сокровище, поэтому я не стану говорить лишнего, хоть и позволю себе задним числом указать на статую Гертруды Стайн. Ты заметил, что она сидела на террасе? В ее субботних салонах в 20-х годах собирался цвет парижского Левого берега. И Брайант-парк, в общем, самый парижский из нью-йоркских парков, с зелеными железными столиками и аккуратно подстриженными аллеями. А еще карусель, и сказочный вид на библиотеку, и возвышающиеся над ней небоскребы, которые светятся по вечерам. И фонтан, на который мне в юности так хотелось взобраться и обвиться вокруг, вытянув руки и купаясь в ниспадающих струях, которые сверкают, как драгоценные камни, и плещут, словно я – наяда[11], и словами невозможно описать легкость, которую я бы испытала, но этого так никогда и не случилось…

Я вдруг понимаю, что реальность касается моего плеча, а часы на стене показывают двадцать минут четвертого, и время истекает. Я думала оставить здесь новые подсказки, но им придется подождать. Больше всего я хочу, чтобы ты знал, что я думаю о тебе в моем мрачном месте упокоения. Ты – как лучик пыльного солнечного света, пробивающийся в щелку деревянного гроба и вселяющий в меня иную жизнь.

И опять-таки, дорогой Бен Констэбл, я оставляю тебя в могучих руках судьбы и, как всегда, отправляя письмо, проливаю слезу, потому что это в последний раз. Впереди ждут новые письма, подсказки, сокровища и, боюсь, также выдержки из мрачного дневника, повествующие о моей несчастной жизни, которые, возможно, однажды ты поместишь в книгу или же избавишься от них.

Люблю, целую.

Б

– Не исключаю, что она серийный убийца, но пишет очень мило, – заметила Беатрис.

– У нее все письма грустные.

– Наверное, она очень вас любила.

– Вы так думаете?

– Точно.

– Прямо дух захватывает от того, что она пишет. Как будто мне нужна кислородная маска только для того, чтобы открыть конверт или прочитать письмо. Ничего не понимаю.

– По-моему, она была влюблена в вас.

– Сомневаюсь. Хотя все-таки я ей нравился. Но боюсь, что она, может быть, сошла с ума.

– Не знаю… Охота за сокровищами, подсказки, письма. Любовь вообще сродни сумасшествию.

– Нет, я говорю об опасном безумии. Психопатия. Серийный убийца.

– Все может быть… – Беатрис провела рукой по лежавшим перед ней страницам. – Ну да, конечно… это адрес.

– Простите?

– Это адрес, а не человек. Charlesstreetny15@hotmail.com.

– Да, но люди часто делают адреса из своих имен. Письмо от человека по имени Чарлз Стритни. Ну или Стритни – его прозвище.

– Нет, имеется в виду дом номер 15, на Чарлз-стрит в Нью-Йорке. В двух кварталах от того места, где мы сейчас сидим, – сказала Беатрис и пристально взглянула на меня, словно усмотрела в этом несчастливое стечение обстоятельств, но молчать не могла.

Я удивленно уставился на нее.

– Такое чувство, как будто каждую минуту, что я провожу с вами, ставки повышаются.

– Совсем близко. Видите перекресток? Не тот, а следующий. Это там.

– Черт. Больше всего в письме меня беспокоит даже не личность Чарлза Стритни.

– А что же?

– Как он узнал, что я в Нью-Йорке?

– А кому вы говорили, что едете сюда?

– Никому.

– Совсем никому?

– Да, – ответил я.

– Значит, вы никому не говорили, не посылали открыток и электронных писем?

– Я послал одно письмо. Но адресат никому ничего не скажет.

– Откуда вы знаете?

– Я послал его Томоми Ишикава.

– Напомните, когда она умерла?

– Пятнадцатого марта.

– И у нее до сих пор активный почтовый аккаунт?

Я почувствовал себя идиотом. Письмо, которое я отправил Бабочке, должно было вернуться ко мне.

– Вы уверены, что она умерла?

Я вспыхнул.

– У каждого мейла есть идентификатор, который показывает IP компьютера, откуда письмо было послано, – объяснила Беатрис. – А у каждого компьютера, имеющего выход в Интернет, есть собственный адрес. Поэтому, как правило, можно выяснить, где находился человек в тот момент, когда он что-то послал. Проверить нетрудно. Тому, кто получил письмо, которое вы отправили Бабочке, ничего не стоило узнать, что вы в Нью-Йорке.

– Когда вы говорите «можно выяснить», то имеете в виду – гипотетически? Или вы хакер, который умеет разговаривать в двоичной системе и находить шифрованные коды в письмах?

– Для этого не нужно быть хакером. Просто смотришь на исходный код, и где-то там будет IP-адрес. Его надо скопировать и поместить на сайт, который отслеживает IP-адреса, и тогда узнаешь как минимум в каком городе находится отправитель. Если повезет, получишь конкретику.

– Что значит – сайт, который отслеживает IP-адреса?

– Таких сайтов полно в Сети.

– Откуда вы знаете?

– Напротив, мне интересно, почему другие не знают.

– Я немедленно хочу это сделать.

– Не получится, я ведь только что пришла. Выпьем еще пива. А потом я вас кое-куда отведу и покажу одну интересную вещь.

– Что?

– Небольшое нью-йоркское сокровище. Думаю, ваша Бабочка одобрила бы.

Глава 16

У Беатрис портится настроение

Шестеренки крутились, зубцы мелькали, жизнь двигалась дальше. Одним стремительным движением – или, напротив, не двигаясь – день превратился в вечер.

Откуда-то из-за спины подкрался Кот и понюхал туфли Беатрис, потом лодыжки. «Кот!» Ни стыда ни совести.

– О чем вы пишете диссертацию? – спросил я.

– О еде.

– А, да, вы говорили. Люди и еда.

– О том, как мы к ней относимся, от упаковки и хождения за покупками до застольных манер, ритуалов, вкусов, ну и так далее. Я анализирую, какую роль играет еда для людей как для биологического вида и нет ли альтернативных способов ее восприятия, которые могли бы оказаться гораздо полезнее в глобальном, культурном и индивидуальном смыслах.

– Вы всегда так говорите, если вас спрашивают?

– Типа того.

– Боюсь, я совсем не понимаю, о чем речь.

– Ну вот пример. Мы поглощаем в качестве лакомств массу еды, которую считаем вредной для здоровья. Чтобы внушить самим себе ощущение успеха, мы балуем себя лакомствами постоянно и постепенно усваиваем, что успех неразрывно связан с вредной едой. Есть множество других странных идей, например что хорошая еда нуждается в многослойной обертке. Наши пищевые привычки обычно довольно-таки бессмысленны, если присмотреться повнимательнее.

– Звучит интересно.

– Да, очень. И сложно. Очень широкая тема. Придется ее сузить.

– Где вы учитесь?

– В Новой школе.

– В какой Новой школе?

– Здесь есть институт, который называется Новая школа.

– Он правда новый?

– Ну… так себе.

– Вы из Нью-Йорка?

– По большей части.

– В смысле?

– Я много где жила, в основном в пригороде Нью-Йорка или в самом Нью-Йорке. Неподалеку отсюда я училась в старшей школе. А вы? Вы родом из Лондона?

– Нет. Я родился и вырос в Мидлендс.

– Где это?

– В Центральной Англии.

– Да уж, судя по названию.

– Постиндустриальный регион. Довольно странный. Я по нему не скучаю. Впрочем, я вырос в бедном многонациональном районе и горжусь этим. У меня много счастливых воспоминаний о том, как я бегал по узким ступенчатым улочкам в семидесятые годы.

– Семидесятые? Сколько же вам лет?

– Тридцать восемь и три четверти.

– А вы старше, чем я думала.

– А сколько, вы думали, мне лет? – с надеждой спросил я.

– Ну, может быть, тридцать семь с четвертью или около того, – ответила Беатрис, и я приуныл. – Простите. Ваш моложавый вид не ввел меня в заблуждение. Вы женаты, в разводе или еще что-нибудь интересное?

– Нет. Ничего из того, что следует иметь в моем возрасте.

– А что следует иметь в вашем возрасте?

– Дом, машину, работу, которая не отвечает твоим способностям и интересам, жену – или бывшую жену, – детей…

– Да-а… – Беатрис сделала вид, что задумалась. – Вы, считай, толком не жили.

– Все бы отдал, чтобы развестись.

– Не шутите так, – сказала она. – Развод ужасен.

– Жизнь вообще ужасна. Однако это не значит, что нельзя шутить; я бы даже сказал – тем больше повода для шуток.

– Хм. Может быть.

– Выпьем еще? – предложил я. – Или пойдем смотреть ваше нью-йоркское сокровище? Или поедим?

Беатрис улыбнулась.

– Давайте.

– Хотите, по пути пройдем мимо дома номер пятнадцать на Чарлз-стрит, просто чтобы посмотреть, где это?

Ее лицо вдруг застыло.

– Ладно, – согласилась она без всякого энтузиазма, чего я совершенно не ожидал.

Мы пустились в путь, и Беатрис тащилась как черепаха, словно ее внезапно охватила усталость.

– Вы в порядке? – спросил я.

– Да, – ответила она.

Но что-то изменилось – то ли свет, то ли атмосферное давление, то ли еще что.

– Вот Чарлз-стрит, пятнадцать, – сказала Беатрис.

Я увидел зеленый навес, тянувшийся поперек тротуара к проезжей части. Подойдя к двери, я посмотрел сквозь стекло. За ним виднелся длинный вестибюль со столом в дальнем конце; там сидел консьерж. Он поднял голову. Я улыбнулся и отошел. Беатрис, прислонившись к стене, наблюдала за мной.

– Ну? – поинтересовалась она.

– Здесь жила ее няня, – произнес я. – И она сама тоже.

– Откуда вы знаете?

– Та женщина с пианино сказала, что Бабочка жила на Чарлз-стрит, и в записной книжке я прочел, что у ее няни была квартира в Уэст-Виллидж. Здесь.

Беатрис молча смотрела на улицу.

– Кто-то прислал мне отсюда письмо, – продолжал я.

– С чего вы взяли?

– Ни с чего. Но другой точки опоры у меня нет.

– Всего лишь адрес, – скучающе произнесла Беатрис.

– Я хочу зайти и задать несколько вопросов, но не знаю, что сказать.

Она молча снова повернулась ко мне.

– У вас нет оригинальных идей? – спросил я.

– Увы.

– Тогда я подумаю и вернусь сюда потом.

Мы доехали на автобусе до Юнион-сквер, потом на четвертом поезде до Бруклинского моста и вышли.

– Теперь куда? – спросил я.

– Никуда, – ответила Беатрис. – Будем ждать.

– Чего?

– Шестого поезда.

– И куда он идет?

– Никуда. Это конечная.

– Э?

– Люди сходят, поезд уезжает вон туда. – Она показала рукой. – И возвращается к противоположной платформе, чтобы ехать в другую сторону.

– И?

– Если остаться в поезде, пока он идет кругом, и смотреть в окно, можно увидеть потайное место.

– Какое?

– Здесь есть заброшенная станция – «Сити-Холл», – и если остаться в поезде после конечной, как раз проедешь мимо. Говорят, там очень красиво.

Я почувствовал радостное волнение, словно предстояло какое-то волшебство. Мне представилось что-то вроде экзотической викторианской пещеры вперемешку со сказками «Тысяча и одна ночь».

Шестой поезд подошел, пассажиры вышли, мы посмотрели по сторонам и нырнули внутрь, как раз когда прозвучала просьба покинуть вагоны. Двери закрылись, и поезд тронулся. Мы прижались лицами к окну. Без предупреждения открылся целый мир – кафельные арки, высокие потолки, световые люки. Точь-в-точь подземный храм, тянувшийся вдоль круто изогнутой платформы. Он мелькнул и пропал.

Станция «Сити-Холл» была иллюзией, вызванной к жизни исключительно в те секунды, пока мы на нее смотрели, а потом она испарилась, ну или перенеслась обратно в сердце великой пустыни.

– Какая прелесть, – проговорил я.

Беатрис улыбнулась и вновь прижалась лицом к стеклу, словно ждала продолжения.

– Я хочу посмотреть еще раз! – потребовал я.

Мы подъехали к станции «Бруклинский мост», двери открылись, пассажиры стали заходить, а мы вышли.

Взгляд Беатрис был устремлен в никуда, и я посмотрел на нее.

– Вы уверены, что все в порядке?

– Да, в полном, – ответила она, заставляя себя говорить энергично. – Что будете есть?

– Без разницы. Вы специалист по еде – вот и посоветуйте что-нибудь.

– Давайте вернемся на Астор-плейс, – предложила Беатрис. – Там полно кафе.

– Ладно.

Она оглянулась, схватила меня за руку, и мы запрыгнули в вагон, из которого только что вышли.

Когда мы вышли из метро, то миновали интернет-кафе, и я решил проверить почту. Беатрис села за соседний компьютер и обвела зал взглядом.

Кому: Бенджамин Констэбл

От кого: charlesstreetny15@hotmail.com

Тема: еще одно перенаправленное письмо

Дата: 08-22-2007 17.30 (GMT -6)

Я пересылаю вам письмо Томоми Ишикава, выбранное в соответствии с вашим нынешним положением, которое она, кажется, предвидела. Письмо было написано в феврале 2007 года в Париже.

Мои наилучшие пожелания.

Привет, Бен Констэбл. Это просто небольшая записка с инструкциями касательно следующего этапа твоих странствий. Подсказка не особенно оригинальна, но уж что есть. Она относится к концу школы (с четырнадцати до восемнадцати лет, если говорить точно), и ее местонахождение напрямую связано с сокровищем. Боюсь, ты получишь очередное признание, и его нужно забрать оттуда, пока на тайник не наткнулся кто-нибудь еще; тогда будет скандал, поэтому ты уж постарайся ради моего доброго имени (которого у меня нет) – ведь я могу попросить в память о старых добрых временах? Я посадила сокровище, как деревце, справа от входа в мою старую школу – ты, наверное, удивишься, узнав, что я училась в строгой католической школе для девочек в Уэст-Мидтаун (возможно, придется поискать, где это). Предлагаю отправиться туда после наступления темноты и взять, чем копать. Например, ложку.

Целую.

Б

– Как определить IP-адрес? – спросил я.

Беатрис взяла мышку, и я принялся наблюдать за ней. Она действовала быстро и уверенно. На экране появилось меню, она нажала «найти источник», и открылось новое окно. Беатрис провела пальцем по экрану, просматривая страницу с кодом.

– Вот, – ответила она, указав на строчку. – IP 67.101.158.209.

Она скопировала цифры, открыла новое окно и набрала в поисковике «найти по IP». Примерно на середине открывшейся страницы Беатрис выбрала сайт, ввела адрес, нажала кнопку с надписью «Найти», и появилась карта со стрелочкой, указывающей на Нью-Йорк.

– Ну вот, – сказала она. – Письмо было отправлено отсюда.

– Что, прямо отсюда?

– Нет, из Нью-Йорка. Откуда конкретно – не указано.

– Дайте-ка я попробую, – потребовал я и забрал мышку.

Я щелкнул на первое письмо от Стритни. Беатрис наблюдала за мной, пока я повторял ее действия. Я скопировал новый IP-адрес, и появилась карта со стрелкой, указывающей на Париж.

– И что это значит?

– Что Чарлз Стритни, кто бы он ни был, вчера находился в Париже, а сегодня он в Нью-Йорке, – ответила Беатрис.

– Как будто кто-то меня преследует.

Какая неприятная мысль.

Мы нашли вьетнамский ресторан, который понравился Беатрис, и заказали пиво. Я выпил свою порцию почти мгновенно и попросил еще. Беатрис молчала, не прикасалась к пиву и гоняла еду по тарелке.

– У вас какое-то странное настроение, – сказал я.

– Просто устала. Кот разбудил рано утром. Встал на грудь и лизнул в нос. Я поднялась и покормила его, но уснуть потом больше не смогла.

– Мой кот тоже так делает.

– У вас есть кот?

– Да. Правда, он пристает не потому, что хочет есть. Он докучает мне, заставляя совершать поступки, для которых я слишком ленив или труслив.

– Необычное поведение для кота. Обычно у них мозг не так устроен, чтобы служить человеку персональным мотиватором.

– Он не похож на обычных котов. В общем, законам науки он не подчиняется.

– Ваш кот не подчиняется законам науки?

– Да, потому что он воображаемый, – ответил я, и Беатрис кашлянула. – Но о нем мало кто знает. Обычно я не рассказываю людям про своего кота.

– У вас есть воображаемый кот?

– Да. Вообще-то он не совсем мой кот, он просто иногда приходит в гости.

– О-о-о, – протянула Беатрис с таким видом, словно пыталась успокоить опасного сумасшедшего.

– Давайте поговорим о другом, – предложил я.

– Давайте.

– Вы знаете какие-нибудь католические женские школы в Уэст-Мидтаун?

– А зачем вам? – подозрительно спросила она.

– Бабочка велела мне сходить туда, чтобы найти следующую записную книжку. Она сказала, что училась в женской католической школе в Уэст-Мидтаун.

– Записную книжку?

– Думаю, очередное убийство.

Беатрис долго смотрела на меня без всякого выражения и явно что-то обдумывала.

– Она называется Академия Святого Михаила.

– А вы и правда много знаете.

Беатрис промолчала.

– В чем дело, Беатрис?

Она продолжала смотреть.

– Не знаю… настроение как-то упало.

– Из-за меня?

– Наверное, я просто устала.

– Хотите, чтобы я проводил вас домой?

– Очень мило, но – нет, спасибо.

Сказать было больше нечего. Мы перестали разглядывать друг друга, и воцарилась тишина.

– Послушайте, Бен, – заговорила Беатрис, – ваша охота за сокровищами меня смущает. Я не знаю, кто вы. Вы милый и, кажется, честный человек, но все эти совпадения, которые вчера казались довольно невинными… знаете, сегодня мне как-то тревожно.

– Почему?

– Я знаю Академию Святого Михаила потому, что сама там училась. Это моя школа. Мое прошлое.

– О.

У меня отвисла челюсть.

– Мне иногда кажется, что вы шутите.

– О, – повторил я, потому что больше ничего в голову не приходило. – Это не я, правда. Но… вы учились в одной школе с Бабочкой?

– Мы не ровесницы. Иначе я бы ее знала.

– Ей сейчас было бы тридцать четыре.

– На четыре года старше меня. Я поступила в школу в четырнадцать. Значит, она училась в выпускном классе или уже закончила. Но она наверняка знала тех же людей, что и я. Я могу поспрашивать.

– Нет-нет, не надо. – Я запаниковал. – Это секрет. Я не хочу, чтобы вы о ней узнавали. Тогда у нас не получится.

– Что нельзя?

– Не получится получше познакомиться. Мне нравится с вами общаться. Будет совсем другое ощущение, если окажется, что вы знали Бабочку.

– Не ходите искать следующую запись.

– Почему?

– Такое ощущение, что она как-то связана со мной. Слишком много совпадений.

– Ну вот, теперь вы поддались паранойе. Здесь все – сплошное совпадение. Никто не заставлял вас просить зажигалку, вы первая подошли, а я был просто случайным человеком, сидевшим на ступеньках.

– Я не хочу, чтобы вы ходили в мою старую школу.

– Почему?

– Я уже сказала. Потому что мне страшно. Меня эта история пугает.

– Но я должен пойти! – возразил я.

– Ничего вы не должны, – отрезала Беатрис.

– Лично мне интересно, а не страшно. Разворачивается какая-то история, и я не знаю, какая. Это охота за сокровищами. Вот зачем я приехал в Америку.

Беатрис отвела взгляд.

– Идемте. Вы поможете найти книжку, – сказал я. И шутливо добавил: – Я вас защищу.

– Я ухожу, – заявила Беатрис и встала.

– Подождите. Дойдем вместе до метро.

Я полез за бумажником.

– Нет, я сама заплачу, – запротестовала она. – Оставьте на чай.

Когда мы вышли из кафе, Беатрис уже успокоилась.

– Вам туда, – сказала она, указав рукой. – Западная Тридцать третья улица, номер 425, неподалеку от «Пенн-стейшн». На вашем месте я бы взяла такси.

– Может, подвезти вас?

– Мне в другую сторону.

– Ладно. Мы еще увидимся? – спросил я.

– Не знаю, – ответила она.

– Как скажете.

– Позвоните, – произнесла Беатрис. – Только не завтра. В какой-нибудь другой день.

– Ладно.

Она поцеловала меня в обе щеки, и я остался стоять на улице и смотреть ей вслед. Было бы приятно, если бы Беатрис обернулась, давая понять, что все в порядке. Но она не обернулась.

Глава 17

Трейси

Я старался не прокручивать в голове разговор с Беатрис, не менять сказанное, не делать свои слова динамичнее и убедительнее, не думать о том, что, возможно, я проявил бесчувственность. Я сердился на нее – ведь она попросила меня не искать записную книжку. А я хотел, чтобы Беатрис тоже испытала радостное волнение. Чтобы стала такой, как накануне.

Улица была хорошо освещена и открыта обзору, но я не видел ни души. Только проезжавшие мимо автомобили. Школу от улицы отгораживала черная решетка с остриями. Я мог бы перелезть, но не было необходимости. По обе стороны входа стояли огромные керамические горшки, в которых росли какие-то кусты. Просунув руку между прутьев, я с легкостью дотянулся до горшка. Я достал ручку Томоми Ишикава и присел на корточки. Уличный фонарь отбрасывал мою тень на ограду. Возможно, точно так же он светил, когда Бабочка прятала свое сокровище. Я принялся тыкать ручкой в землю, надеясь, что книжка закопана не слишком глубоко. Почва в горшках оказалась твердая, ее явно не трогали в последнее время. Но Бабочка некогда была здесь и делала то же, что и я. Нас разделяло только время. Я подумал о ней, маленькой и хрупкой, – как она копала в одиночку, среди ночи, прикасаясь к той самой земле, к которой теперь прикасался я; она вдыхала запах асфальта и пыли и вторгалась в мое личное пространство, словно ее воспоминания, наподобие клаустрофобии, атаковали мой мозг.

Я наклонил горшок и осторожно вытащил растение целиком, с корнями и землей. На дне лежал небольшой пакетик, завернутый в несколько слоев полиэтилена и заклеенный скотчем. Я сунул растение обратно и постарался придать ему такой вид, словно его никто не трогал. Я взял сверток, зашагал к метро и поехал долгим путем к отелю, гораздо более сложным маршрутом, чем было необходимо. В номере я развернул пыльный полиэтилен. Записная книжка явно лежала в тайнике давно, она успела намокнуть, но с тех пор уже высохла.

Трейси Уайатт (1966–1997)

У каждой истории есть начало. Если повезет, эта книжка просто сгниет, ну или ее спустя много времени после моей смерти найдут археологи. Возможно, найдут и выбросят, потому что она не вызовет интереса. Но я все-таки поменяю имена тех, кто в ней упомянут, не ради того, чтобы защитить невинных, но чтобы спасти свою шкуру, если вдруг кто-нибудь заинтересуется.

Когда мне было семнадцать, я безнадежно влюбилась в одного из учителей. Он недавно пришел работать в школу – молодой, серьезный, в очках, с видом человека, живущего куда более возвышенными вещами, нежели тривиальные мелочи, которые занимали нас. Изъяснялся он вежливо и деликатно. Если вы думаете, что он стал мишенью для насмешек, то нет. Его спокойное превосходство и отчужденность распалили наше воображение, и мы полюбили нашего учителя за эти качества (хотя я, наверное, сильнее остальных).

Кстати говоря, учителя звали мистер Уайатт, хотя мы обращались к нему просто Трейси, и он не возражал. Он преподавал английский язык со страстью, которую, в общем, расходовал впустую, но его уроки составляли смысл моей жизни, а в остальное время я рассеянно их дожидалась. Я нередко засиживалась после занятия, чтобы задать какие-нибудь вопросы, и выполняла домашние задания с невиданной прежде энергией.

Жизнь за стенами школы начинала бурлить. Мои родители жили в собственных мирах. Подростковые сомнения и одиночество еще усиливались моим договором с Комори, который послужил причиной ее смерти. С друзьями я сохраняла невозмутимый вид. Я считалась чуть более озорной, чем допустимо, но в меру; я была чужачкой – и в своем уединении погрузилась в новые глубины, бродя во мраке и размышляя о любви и потере, которые смешивала друг с другом. Эта тема издавна преобладала в моих мыслях. Остается лишь надеяться, что однажды меня унесут чистые воды.

Несмотря на метафорические яблоки, которые я оставляла для Трейси в конце каждого занятия, и прочие авансы с моей стороны, он сохранял удивительную благопристойность. Подчеркивая свое желание не поощрять знаки внимания, он стал гораздо общительнее с другими ученицами. Впрочем, Трейси как будто нравились мои сочинения, и он не запрещал показывать ему написанное сверх программы, если у меня возникало такое желание – что я несколько раз и проделывала. Он находил время читать мои тексты и деликатно, хоть и конструктивно, критиковать их. Понемногу я сумела обрести доверие Трейси, и он перестал напрягаться в моем присутствии.

Скоро мне должно было исполниться восемнадцать, и я уцепилась за благословенную иллюзию, что Трейси соблюдает дистанцию, потому что я несовершеннолетняя – но скоро, когда получу избирательные права, мы станем настоящей альфа-парой, к восхищению моих одноклассниц. Я воображала, что они уже догадались и побороли зависть, чтобы пожелать нам самого лучшего.

Однажды на уроке (речь шла об астрологических аллюзиях в литературе) я узнала, что через неделю у Трейси день рождения. Ему исполнялось двадцать шесть. Я сказала другим девочкам, что хочу купить подарок, и все скинулись по доллару. Остальное я внесла из собственных сбережений. Я купила черное кашемировое белье за сто сорок долларов, с нежностью завернула и вложила карточку с надписью «Дорогой Трейси, ты самый лучший. Я люблю тебя. Х.». На другой открытке подписались остальные. Но я знала, что он узнает мой почерк; знала, что он будет думать обо мне каждый раз, надевая эти дорогие трусы.

Поскольку именно я все затеяла, то имела право и вручить подарок. Трейси развернул его перед всем классом, к явному своему смущению, и я сочла, что это очень мило. Трейси поблагодарил нас и вновь вернулся к Харпер Ли. С тех пор он избегал оставаться со мной с глазу на глаз. Я решила, что Трейси подтверждает взаимность наших чувств, но в то же время твердо напоминает, что, если школьное начальство узнает о нашей любви, он лишится работы, а потому наши отношения должны иметь место лишь за пределами школьных стен, подальше от любопытных взглядов. Поэтому я последовала за ним.

Он ездил на велосипеде, что усложняло мою задачу, но спустя некоторое время я сумела узнать адрес, по которому он часто бывал. Через две недели я подстроила нашу случайную встречу у входной двери. Я ждала, накрашенная и надушенная, и меня сжигало предвкушение. Когда он появился из-за угла, я выскочила из укрытия и побежала к нему.

– А, здравствуйте, Трейси.

Я, разумеется, изобразила удивление.

– Что ты тут делаешь? – спросил он и быстро огляделся, боясь, что кто-то может нас увидеть.

– Я просто…

Я едва успела начать заранее заготовленные объяснения, но тут Трейси взорвался.

– Никогда больше сюда не ходи, мать твою, это уже ни в какие рамки не лезет. Слышишь?

У него был такой вид, словно он собирался меня ударить, и я в ужасе попятилась. Мои глаза наполнились слезами.

– Но я просто шла в книжный магазин и… – пролепетала я, и мой голос оборвался.

– Убирайся отсюда. Немедленно, Бабочка. И не смей больше никогда за мной бегать. Ясно? Уходи!

Я стояла как громом пораженная.

Трейси нажал кнопку звонка.

– Увидимся завтра в школе, – сказал он, и тут из-за двери донесся женский голос:

– Кто там?

– Я, – ответил он.

Дверь открылась, и Трейси вошел.

Я побежала домой, истерически всхлипывая, и заперлась в комнате. Комори выманила меня, предложив суп и сочувствие.

Я получила хорошие баллы по английской литературе. Несчастная любовь несколько месяцев не давала мне покоя, и еще неприятнее было от того, что я выставила свои надежды напоказ. Долгое время казалось, что смерть Трейси – единственный способ исцелиться от безжалостного унижения, которому он подверг меня, когда прогнал.

Пять лет спустя я стала уверенной в себе молодой женщиной и, возможно впервые в жизни, была счастлива. После выпуска я получила работу – место помощницы редактора в маленьком, но известном издательстве, которое печатало стихи и экспериментальную прозу. В мои обязанности входило фильтровать бумаги, то есть, читая начало присланных рукописей, прикидывать, проходят они по нашим критериям или нет. Все, что представляло хоть какой-нибудь интерес, отправлялось к редактору, но, впрочем, большую часть текстов отправляли авторам со стандартной пометкой об отказе.

Однажды зимним утром, открыв почту, я неожиданно обнаружила рукопись романа, который прислал Трейси. К тому времени боль уже забылась, и воспоминание о Трейси и его испуге вызвало у меня смущенную улыбку. Я забрала рукопись домой, чтобы прочитать вечером.

К сожалению, он слишком хотел понравиться читателю. Повествование, впрочем, оказалось небезынтересным. Это была история учителя, вступившего в связь с несовершеннолетней ученицей. Никоим образом не «Лолита», но я без особого труда догадалась, где он взял смелости, чтобы запечатлеть на бумаге свои дерзкие фантазии. Мое сердце бешено билось, пока я читала историю о черном кашемировом белье; я боялась разоблачения, но, по мере того как развивались события, узнавала на страницах романа не себя, а другую, совсем не примечательную девочку (допустим, Джейн), даже младше меня. Но она была реальным человеком, и я ее знала. Если верить тексту, Трейси вступил с ней в сексуальную связь, которая продлилась несколько лет.

Я гадала, правда ли это. Единственный способ удостовериться – было узнать напрямую. Я нашла в телефонном справочнике номер матери Джейн и назвалась школьной подругой. Женщине явно не хотелось со мной разговаривать, но она уступила из вежливости. Она сказала, что Джейн учится в колледже, и назвала весьма респектабельное заведение, где давали образование девушкам. Джейн, застенчивая и приниженная, оказалась тоньше, чем я помнила. Когда я рассказала про книгу Трейси, она опустила глаза и признала, что у них действительно был роман, который начался, когда ей едва исполнилось четырнадцать, и закончился всего несколько месяцев назад. Трейси ухаживал за ней и соблазнил, а потом взял слово держать все в тайне, хотя Джейн и винила в случившемся себя. Я обещала позаботиться, чтобы книга Трейси не увидела свет. Джейн умоляла не обращаться к властям, и я пообещала, что решу ее проблему более простым способом.

Я много думала о смерти. Я никогда никого не убивала, но регулярно задавалась этой мыслью, расширяя собственные представления о моральных рамках и испытывая их на прочность в надежде найти нишу для смерти Комори. Думать так было совершенно необходимо, это входило в мою подготовку, в мое образование, и потому я опустилась до такого состояния сознания, в котором отдельные люди утрачивают ценность, а фантазия питается вымыслом, стыдом и ревностью.

Я составила план – тем проще было это сделать, поскольку не было сомнений, что никогда не рискну его воплотить до конца, лучше сыграю в «ястребов и голубей» и проверю, насколько близко удастся подойти. Вместе с рукописью пришло письмо с адресом – не тем, что пять лет назад. Я ушла с работы пораньше вечером в пятницу и встала на другой стороне улицы, напротив дома. Наконец Трейси появился – он шел быстро, подняв воротник и опустив голову. Я перебежала дорогу и буквально столкнулась с ним, так что он уронил портфель. Некоторым образом, я повторила свою давнюю попытку разыграть внезапную встречу, но на сей раз это получилось изящнее и смелее; я действовала с исключительной уверенностью. И результат оказался на удивление приятным. Трейси быстро извинился за невнимательность – и узнал меня. И сам предложил немедленно пойти куда-нибудь выпить и согреться, чтобы не простудиться, разговаривая на улице.

Мы не привлекли ничьего внимания в баре, полном вечерней публики. Мы сели за столик в углу, и я украдкой взглянула на себя в зеркало – много макияжа (своего рода маскировка), наивная самоуверенность неопытной девушки. От Трейси пахло зимой; он протер запотевшие очки и жадно выпил свою порцию. Руки у него были на вид очень мягкие, небольшие, как у мальчика, но пожелтевшие от никотина пальцы беспокойно подрагивали. Он нервничал. Наверное, как всегда.

Он спросил, где я работаю, и я ответила; тогда он не сдержался и рассказал про свою книгу. (Что интересно, насчет сюжета Трейси солгал.) Я заверила, что непременно прочту рукопись и позабочусь, чтобы она попала к редактору.

Тепло бара согревало его, алкоголь проникал в кровь, и Трейси расслабился. Мы говорили о многом, в том числе о работе в школе, которая, по мнению Трейси, ничего ему не давала. Мы посмеялись над историей с нижним бельем, а потом он по собственной инициативе извинился за вспышку в тот день, когда я его выследила. Он напился сильнее, чем я.

Подошло время прощаться. Я развлеклась и достаточно далеко зашла, не было нужды продолжать. Я могла бы написать Трейси на следующей неделе. Сказать, что, если рукопись когда-нибудь увидит свет, он непременно сядет в тюрьму за половую связь с несовершеннолетней девочкой. Но какие-то воспоминания о минувшей страсти удержали меня. Или, быть может, заигравшись в «ястреба и голубя», я чересчур осмелела. Почему бы не зайти еще дальше? После двух новых порций Трейси совсем опьянел, у него язык заплетался, а я отважно двигалась вперед. Я предложила пойти куда-нибудь перекусить, и он сам позаботился об остальном. Когда мы, спотыкаясь, вышли на улицу, Трейси сказал, что сейчас слишком холодно – что, если мы быстренько зайдем к нему и он наденет что-нибудь теплое? Я поднялась вместе с ним по лестнице в квартиру, довольно убогую, однокомнатную, с отдельной кухней и ванной. Кушетка служила кроватью и стояла неубранной. Вдоль стен висели книжные полки.

Закрыв дверь, Трейси прижал меня к стене и поцеловал. В чем-то это было романтично – практически мои подростковые фантазии. Но чувствовалась некоторая агрессия в том, как Трейси прижался нижней частью тела к моему бедру, и я вспомнила, зачем я здесь. Как далеко можно зайти? В Трейси проглядывало что-то извращенное и легкомысленное, но одновременно и жестокое; я почувствовала отвращение. Он уже залез мне под одежду и принялся толкать к кровати. Юбку он расстегнул с неожиданной сноровкой.

Я с силой оттолкнула Трейси, но его остановила не сила толчка, а выражение моего лица. И тут я струсила. Все было кончено. И тогда он заплакал. Я стояла и с удивлением наблюдала, как он безутешно рыдал от жалости к себе.

– Я хочу умереть, – бормотал Трейси. – Меня убить надо за то, что я сделал.

Вдруг я задумалась, не догадался ли он, для чего я здесь. Я уже собиралась уйти, но задержалась. Он бросил вызов моей трусости. И я обрела второе дыхание. Я могла сделать еще шаг. Должна была.

– Не будь к себе слишком суров, – поддразнила я, пуская пробный шар.

И еще немного дальше!

– Когда ты прочтешь рукопись, то поймешь, – сказал он.

– Я уже прочла, – произнесла я и подняла его на ноги. – Я все знаю.

У меня словно крылья выросли. Я обняла Трейси, поцеловала в шею и повторила:

– Я все знаю.

– Я заслуживаю смерти, – произнес он.

Тогда я вытащила из волос шпильку и прицелилась в точку примерно в полутора дюймах за ухом, где позвоночник соединяется с черепом. Я нарочно заострила ее в тот день. От смерти Трейси отделяли лишь слой нежной кожи да моя смелость. Я поцеловала его в шею, и он заплакал.

Для тех, кто никогда не убивал, святость человеческой жизни кажется несокрушимой крепостью, которая защищает нас. Есть что-то незрелое в том, чтобы вызвать в себе желание совершить убийство. Перейти от фантазии к непосредственному действию – жестокий и бесчеловечный шаг, это логика недоразвитого ума.

Я затаила дыхание и напала.

Одним яростным движением я вонзила шпильку ему в шею, и тело Трейси отяжелело и выскользнуло из моих рук на пол. Я в ужасе вскрикнула. Он наблюдал за мной, парализованный, как во сне, когда человек все видит, но ни над чем не властен. Его охватили спокойствие и смирение. Было что-то простое и почти невинное в доброжелательности, которую он испытывал к девушке, стоявшей над ним в одних колготках (юбка лежала на полу рядом). Он желал ей исключительно блага. Трейси наконец расслабился и выкинул лишние мысли из головы, и вот он сидел в огромной, тускло освещенной комнате с деревянным полом и несколькими яркими картинами на стенах, и из тишины в сознание проникали слова – то ли песня, то ли стихи. Такие красивые. Жаль, что он не мог их записать.

Я затаила дыхание и пискнула, подавляя крик. Я позвала Трейси, но он не двигался. Возможно, притворялся, чтобы напугать меня. Я потрясла его, но тщетно. Тогда кровь отхлынула от моего мозга, и я ощутила сильную дурноту. Я бросилась в ванную и наклонилась над унитазом.

Когда я вернулась, Трейси лежал неподвижно. Минуту назад он был жив. Моя рука преодолела такое короткое расстояние. Лишь несколько сантиметров отделяли «тогда» от «сейчас». И вот он уже никогда больше не встанет, не заговорит, не сядет на велосипед.

Я не сдержала слез. Никогда еще так не рыдала. Истерика казалась притворной, хотя за ней никто не наблюдал. Плача, я одновременно собиралась с мыслями. Когда я извлекла шпильку, из шеи хлынула темная кровь, разливаясь по полу. Глубокая алая лужа напоминала раскрывающийся цветок. По-прежнему исторгая потоки слез, я отмыла туалет, чтобы убрать следы собственной рвоты, потом протерла все поверхности. Я больше ничего не могла сделать. Я ушла, прикрыв за собой дверь, вернулась домой и плакала во сне. Проснулась я взрослой. Ноша потяжелела, но я стала сильнее, поскольку обрела опыт. Отняв у другого жизнь, ты либо изнемогаешь от боли, осознав всю тяжесть своего поступка, либо переворачиваешь страницу и живешь дальше. Но позабыть новую истину уже нельзя: ни бог, ни легко извращаемые человеческие законы не защищают жизнь; наше существование, столь зыбкое, не бережет ничто, кроме индивидуального выбора, похожего на тонкую паутинку. Смерть присутствует в каждом.

Я отправила рукопись Трейси, приложив стандартное извещение об отказе.

Глава 18

Йогурт и Садоводческая ассоциация Ист-Виллидж

На следующий день прибыл мой багаж, но что толку? Я проснулся раздраженным и долгое время злобно пялился в потолок, потом смотрел телевизор, пока скука не заставила меня вновь уставиться в потолок. Я подумал было, что скучаю по Бабочке, но понял, что ошибся. Иногда так бывает: кажется, что хочешь спать, а на самом деле тебя мучит жажда. Я ни в чем не видел смысла. Томоми Ишикава не только умерла, но и замарала мою память о ней, и я теперь даже скучать толком не мог. Я хотел позвонить Беатрис, но она просила этого не делать, поэтому я написал ей сообщение, которое тут же стер. Затем по пожарной лестнице скользнул Кот и аккуратно запрыгнул в открытое окно. Тщательно выбрав местечко на кровати, он улегся.

– Все как-то слетело с тормозов, – произнес я и снова погрузился в сон, ненужный и тяжелый. Когда проснулся, Кот исчез.

В четыре часа дня я принял душ, побрился, переоделся в чистое, что было приятно. Но я продолжал гнать прочь мысли о Бабочке и ее смерти. Я поел в пиццерии, затем нашел бар со столиками на улице, сел и стал писать, потягивая пиво. Ноги сказали мне, что нужно встать и пройтись. Я бродил по городу, пока не нашел японский ресторан на авеню А, где до отвала наелся суши и выпил небольшую чашечку саке. На обратном пути в отель я спустился по лестнице в подвальный бар, еще кое-что записал и выпил две пинты пива. Так прошел день.

В восемь часов на следующее утро я встал с тяжелой головой, выпил столько воды, сколько влезло в желудок, и уже собирался заснуть опять, когда получил сообщение от Беатрис: «Вы уже встали?» Я подумал, что она написала мне по ошибке, и решил сначала проигнорировать сообщение, а потом все-таки ответил: «Типа того. Как дела?»

«Лучше. А вы?»

«Хреново».

«В смысле? Давайте встретимся во второй половине. Я могу сама к вам приехать. Может, выпьем кофе там, где вы обычно завтракаете?»

«Хреново» – разг. брит. англ. прил. «плохо». «Хрен» означает мужской орган. Кофе – это здорово. Во сколько?»

«Ха-ха. В два?»

«Ок, увидимся».

И я заснул.

По пути в кафе я проверил почту. Стритни явно расслабился и не удосужился даже сочинить формальное вступление.

Кому: Бенджамин Констэбл

От кого: charlesstreetny15@hotmail.com

Тема: от Томоми Ишикава

Отправлено: 08-23-2007 12.49 (GMT -6)

Бен Констэбл, ты, наверное, рисуешь себе ужасную картину. Иногда я размышляю, честно ли поступила, выбрав тебя для того, чтобы раскрыть мрачные тайны своего прошлого. Ты ничего такого не сделал, чтобы это заслужить. Я могла бы остановиться теперь же и больше не приставать к тебе, но тогда дело останется незавершенным. Мне кажется, я должна дойти до конца и рассказать все.

Но не сегодня.

Сегодняшнее сокровище – из числа простых нью-йоркских радостей. Я собиралась спрятать ее в своем любимом зеленом уголке, но внезапно подумала, что ты, возможно, нуждаешься в перерыве, поэтому сегодня не будет ни подсказок, ни необходимости копать. В Нью-Йорке сотни крошечных садиков, которые люди разводят на свободных участках земли, – наверное, даже больше, чем в Париже. Одно из таких мест, сыгравших значительную роль в моей жизни – я приходила туда, чтобы выдернуть пару сорняков и прочитать книжку-другую, – это общественный сад на углу Шестой улицы и авеню Б. Я никогда там сама не работала, потому что жила в другом районе, но, к счастью, я близко познакомилась с пожилой дамой по имени Айрис, председательницей Ист-Виллиджской садоводческой ассоциации. Она не раз позволяла мне ухаживать за ее делянкой, когда уезжала, ну или когда я хотела развлечься. Участок Айрис славится не только роскошными деревьями и растениями, но и настоящим произведением искусства в виде шестидесятифутовой деревянной башни, украшенной брошенными игрушками. Если ты однажды сходишь туда, то почти наверняка встретишь Айрис, потому что она проводит там почти каждый вечер. Кстати говоря, она перенесла трахеотомию, и, несмотря на тренировки со специальной машинкой, не может говорить, поэтому не задавай ей слишком много вопросов. Скажи, что ты Бенджамин Констэбл, друг Томоми Ишикава, и она тебе кое-что даст.

Я устала, и мне вдруг стало жаль себя. Боюсь, ты меня возненавидишь. Мой образ испорчен ужасными черными пятнами. Он страшен. Я правда люблю тебя, Бен Констэбл. Прости, если из-за моих записок ты грустишь.

Бабочка

Я проверил IP-адрес. Письмо было отправлено из Нью-Йорка три часа назад. Я распечатал текст и взял с собой. В кафе я пришел с двадцатиминутным опозданием, пристыженный, но Беатрис оказалась в радужном настроении. Она улыбалась, сидя на террасе в больших солнечных очках.

– Как дела? – спросила она.

– Хорошо, спасибо, а у вас? Простите, что опоздал.

– Ничего страшного. Извините за прошлый раз, – сказала Беатрис, потягивая прозрачный напиток через соломинку. – Я себя не очень хорошо чувствовала.

– Ничего страшного.

– А сегодня, кажется, вам не очень хорошо, – заметила она.

– Сомневаюсь, что со мной весело.

– Не можете же вы сыпать шутками каждый день. Выпейте.

– Я подумываю, не вернуться ли поскорее в Париж.

– Вы сделали все, что планировали?

– Не знаю.

– Хотите побыть один? У меня всегда найдутся дела. Я не обижусь.

– Нет, я бы хотел пообщаться с вами. Впрочем, сначала кое-что надо сделать. Насколько я понимаю, это где-то неподалеку.

Я протянул ей распечатанное письмо, и Беатрис быстро просмотрела его.

– Да, приятное место. Но, по-моему, вам нужно отдохнуть. Как только сделаете свое дело, пойдемте в Центральный парк. Там красиво, никак не связано с Бабочкой и совершенно в нью-йоркском стиле. Каждый приезжий должен побывать в Центральном парке как минимум раз.

– Звучит неплохо. – Я улыбнулся. – Мне можно сначала выпить или мы сразу пойдем?

– Пейте, – разрешила Беатрис и окинула меня взглядом с головы до ног. – А, смотрю, прибыл ваш багаж.

– Да, – с улыбкой произнес я.

– У вас вид гораздо более свежий.

– Спасибо, вы тоже выглядите не так уж плохо.

По пути в сад на пересечении Шестой улицы и авеню Б мы миновали парк на Томпкинс-сквер.

– Вы что-нибудь нашли в моей старой школе? – спросила Беатрис, словно набравшись наконец смелости.

– Да. Ничего особенно сложного.

– Снова труп?

– Ну да…

Вообще-то я не собирался говорить вот так в лоб.

– Это как-то связано со мной?

– Вас она не упомянула. Погиб ее бывший учитель английского.

– А. И когда же? – Беатрис говорила спокойно, но ей явно было не все равно.

– Году в девяносто седьмом.

– А.

– Она упомянула одну девочку, – продолжал я, – младше себя, по имени Джейн. Вы знали в школе какую-нибудь Джейн? Судя по записям, она ничем не выделялась, но у нее был роман с тем учителем – до убийства, разумеется.

– Разумеется… – повторила Беатрис и некоторое время молчала, и я наконец обернулся к ней. Она улыбнулась за линзами огромных очков. – Может быть, я лучше сама прочту?

Мне не очень хотелось показывать Беатрис запись, но я ведь взял книжку с собой. Наверное, я предвидел, что позволю ей прочитать, потому никаких других причин таскать заметки Бабочки в сумке мне не представлялось.

– Один из наших учителей действительно пропал вскоре после моего выпуска. Не хочу показаться назойливой, но, как я уже сказала в прошлый раз, ваша охота за сокровищами затрагивает мою личную жизнь, и мне как-то не по себе. Если можно, покажите то, что написала Бабочка. Я успокоюсь, если точно буду знать, что в вашей истории я просто проходной персонаж, а не ключевая фигура.

– Ладно, – согласился я, достал записную книжку из сумки и протянул Беатрис.

– Вы взяли ее с собой?

– Да.

Беатрис взяла книжку – и распрощалась с хорошим настроением.

Мы нашли вход в сад – разумеется, там было много густой тенистой зелени, гораздо более раскидистой, чем в общественных садиках в Париже. Над нами вздымалась довольно зловещая шестидесятифутовая деревянная башня, с которой свисали потерянные куклы и другие игрушки.

– Это чтобы отпугнуть детей? – понизив голос, спросил я у Беатрис.

– Извините, пожалуйста. – Она, не обращая на меня внимания, обратилась к женщине, которая сидела на корточках и вскапывала крошечную цветочную клумбу. – Мы ищем Айрис. Она сейчас не здесь?

Я страшно удивился. Ведь это я искал сокровища. С какой стати Беатрис взяла командование на себя?

– Айрис Гюнтер? – уточнила женщина. – Да, она вон там.

Мы оба посмотрели в ту сторону, чтобы убедиться, что старушка, на которую она показывает, и есть наша Айрис.

– Айрис! – крикнула женщина. – Вас ищут!

Айрис оказалась высокой, красивой, с седыми волосами, собранными в пучок. Одевалась она полностью в белое; высокий воротник блузы, видимо, скрывал впадину на горле, шаль на плечах была спереди сколота брошкой в форме бабочки.

Я жестом попросил Беатрис помолчать, но она и так беззвучно смотрела на Айрис.

– Меня зовут Бенджамин Констэбл, – представился я, – а это моя приятельница Беатрис.

Айрис убрала секатор в карман юбки и осторожно сняла рабочие перчатки. Она улыбнулась и пожала руку сначала мне, потом Беатрис.

– Я друг Томоми Ишикава. Она просила вас что-то передать.

Женщина улыбнулась и кивнула. Из другого кармана она достала блокнот и показала нам страницу с надписью «Извините, я не могу говорить, у меня нет голоса», сделанной изящным молодым почерком.

– Я знаю, – произнес я, улыбнувшись. – Бабочка предупреждала.

Айрис непонимающе взглянула на меня, и я объяснил:

– Томоми Ишикава.

Женщина улыбнулась и кивнула.

Она глазами и жестом попросила нас следовать за ней – немного по-детски, как будто, заменив язык жестами, превратилась в маленькую девочку. Айрис подошла к маленькому прямоугольному коврику, который она расстелила на земле, чтобы не пачкать колени, хлопоча над клумбой, где теснились цветы в горшках и росла сирень, покрытая фиолетовыми кистями цветов. Рядом с ковриком лежали инструменты, вынутые из старой кожаной сумки, – кухонные ножницы, вилка, лопатка. Оттуда же Айрис достала конверт и протянула мне.

Я широко улыбнулся.

– Спасибо.

Это не был блокнот или записная книжка – в конверте лежало что-то достаточно объемное и хорошо завернутое. Несколько долгих мгновений мы молчали. Я смотрел на Беатрис, слегка удивленный ее молчанием. Она пристально изучала Айрис, а затем на секунду отвела глаза и взглянула на меня. Мы с Айрис снова пожали друг другу руки.

Беатрис пришлось буквально тащить к выходу. Я повернулся и помахал Айрис, когда мы выходили в ворота.

– Господи, она просто прелесть, – сказала Беатрис.

Я разорвал конверт, и мы заглянули внутрь. Я предложил Беатрис первой сунуть руку внутрь, но она отстранилась почти с мелодраматическим ужасом, поэтому я сделал это сам. В конверте оказалось нечто, завернутое в пупырчатый полиэтилен и перетянутое резинкой. Две металлические ложки, три купюры по одному доллару и маленький желтый стикер.

Записка гласила:

Вот исчерпывающее руководство, как полакомиться необычным йогуртом (если пригласишь девушку, ей обязательно понравится). Ступайте в закусочную на Элизабет-стрит, между Бликер и Хьюстон, купите черничный йогурт, потом идите в сад Альберта на Второй Восточной улице, съешьте йогурт ложками, которые прилагаются здесь, посидите на скамейке и насладитесь простотой этого скромного сокровища.

Целую,

Б

Я протянул листок Беатрис. Она прочла записку и перевернула ее, чтобы посмотреть, нет ли чего-нибудь на другой стороне.

– С чего она взяла, что вы будете с девушкой?

– Не знаю.

– У вас много знакомых девушек?

– Есть какое-то количество.

– Давайте никуда не пойдем, – попросила Беатрис.

– Почему?

– Мы же решили погулять в Центральном парке. И я знаю место, где можно купить чудесный йогурт.

– Но, полагаю, сокровище – это не йогурт. Кто-то в закусочной что-нибудь мне даст.

– Не исключено, что яд. Бен, не надо. Ну же. Вы уже большой мальчик и не обязаны делать то, что говорит ваша мертвая Бабочка.

Я промолчал.

– Вы сказали, что хотите отдохнуть. Даже она сама говорит, что вам нужен перерыв. И я больше не хочу ничего, связанного с этой вашей охотой за сокровищами. Не упрямьтесь. Пойдемте в другое место.

Я улыбнулся.

Мы сели в метро на Второй авеню – там, где я вышел четыре дня назад, впервые попав на Манхэттен. На Сорок второй улице Беатрис схватила меня за руку.

– Быстро, выходим, – велела она, и я повиновался. – Сегодня отличный день, и здесь сотни интересных вещей. Мы погуляем. А я буду гидом.

И мы пошли по Пятой авеню, разговаривая, и то и дело Беатрис мне что-нибудь показывала.

– Там французский книжный магазин. Там Рокфеллер-центр. А вон там – Сиграм-Билдинг, в нем ресторан, хозяин которого заказал картины у Марка Ротко, сейчас они в вашей галерее Тейт, в Лондоне.

Мы обогнули зоопарк и заглянули через забор, а затем вскарабкались по каменистой горке к пагоде. Панорама на юге напоминала классический рисунок с видом города сквозь деревья; на севере парк тянулся до бесконечности.

– Ты собираешься написать книгу о Бабочке? – спросила Беатрис, переходя вдруг на «ты».

– Нет, потому что в ней пришлось бы писать про убийства, самоубийства и прочую жуть. А я не хочу. Лучше что-нибудь вроде романа. Может быть, однажды и напишу. – Я достал записную книжку и пролистнул перед глазами у Беатрис. – Я уже начал делать заметки.

Она заглянула на страницы и произнесла:

– У тебя жуткий почерк.

– Спасибо.

– Если будешь писать о Бабочке, значит, придется закончить охоту за сокровищами.

– Знаю.

– Но если ты действительно считаешь, что она кого-то убила, то, наверное, нужно обратиться в по-лицию.

– Знаю.

– И еще кое-что. Мы об этом не говорим, но ты наверняка задумываешься, даже если не совсем уверен, и я тоже думаю.

Сердце у меня забилось, я смутился, но не подал виду.

– О чем?

– Что Бабочка жива.

– Когда мы с тобой разговариваем, все сразу как-то усложняется.

– Но это так, да? – спросила Беатрис. – Тебе, несомненно, приходило в голову, что она, может быть, жива.

– Трудно сказать. Даже представить трудно…

– Почему? Ты регулярно получаешь от нее письма. Она знает, где ты и что делаешь. Знает даже, с кем ты общаешься. Мертвые так себя не ведут.

– Собственная смерть – явно не та шутка, которую выдумывают, чтобы позабавить друзей. Если я начну сомневаться, то сойду с ума. Бабочка мертва. И никак иначе. В противном случае это какой-то безумный заговор или же у меня клиническая паранойя. Я боюсь сойти с ума. Есть вещи, которых я не понимаю, но это еще ничего, мне ведь не обязательно понимать все.

– А как у тебя вообще обстоят дела с девушками?

Я взглянул на Беатрис. Она сменила тему или начала очередной виток разговора, который мы вели?

– Я интересуюсь только теми, которые недоступны или равнодушны, – небрежно ответил я.

– Послушай, надеюсь, ты не рассердишься, что я спрашиваю…

– Продолжай.

– Ты не думаешь, что, может быть, сам немножко влюблен в Бабочку?

Я вздохнул.

– Логичный вопрос. Но – нет.

– Ты, кажется, совершенно уверен.

– Да, потому что уже об этом думал. И мне все ясно. И потом, Бабочка умерла, а еще она – серийный убийца.

– Я понимаю, что твоя охота за сокровищами – занятие довольно грустное и даже мучительное, но в нем есть что-то очень романтическое. Такая милая история. Бабочка провела столько времени, придумывая и готовя для тебя увлекательное приключение. Она сделала тебе необыкновенный подарок, а главное, ты хочешь написать о ней книгу. То есть тоже сделать большой подарок.

– Я действительно люблю Бабочку, только не в романтическом смысле.

– Что, ты никогда не желал ее физически?

– Не думай, что Бабочка непривлекательна; просто у нас об этом никогда речи не шло. Да, так тоже бывает. Иногда мужчине кажется, что женщина прекрасна, но притом ему вовсе не хочется с ней спать.

– Ну да, ну да.

Беатрис явно не поверила.

– А у тебя что? – спросил я.

– Что у меня?

– Как обстоят твои дела с мужчинами?

– Я недоступна.

– Понятно.

– Слушай, если бы ты снимал про Бабочку фильм, кто бы в нем играл?

– Уилл Смит, – ответил я не задумываясь, как будто давным-давно решил.

– Он на тебя совсем не похож.

– Да, для него это была бы непростая задачка. Но, думаю, он бы справился.

– По-моему, Гари Олдман лучше бы подошел. Или Джон Малкович.

– Нет, ты подходишь к делу слишком буквально. И они чересчур стары. И потом, это другой фильм.

Беатрис рассмеялась.

– Фильмы вообще не похожи на книги, – продолжал я. – С тем же успехом можно организовать самый неожиданный кастинг.

– Показать тебе, где водится чудесный йогурт? – спросила Беатрис. – Или предпочитаешь мороженое?

– Мороженое, – ответил я, чтобы продемонстрировать свою независимость.

– Тогда пошли. Tally-ho!

Глава 19

Ги Бастид

Кому: Бенджамин Констэбл

От кого: charlesstreetny15@hotmail.com

Тема: Подсказка

Отправлено: 08-25-07 09.13 (GMT -6)

Дорогой Бен Констэбл, я вижу, ты привыкаешь к ритмам, формам и запахам Нью-Йорка и уже побывал на некоторых улицах из моего прошлого. Теперь я хочу пригласить тебя в другое место, где ты уже прошел пару раз, возможно, не заметив (хотя там приятно побывать, и оно имеет несомненное значение как для моей жизни, так и для всего города).

Это часы, немелодично отбивающие время на верхушке башни из красного кирпича и белого гранита, который привезли из Южной Германии в Гринвич-Виллидж. Такая неоготическая причуда архитекторов Фредерика Кларка Уизерса и Кальверта Во, удивительное здание, построенное в 1883 году на Джефферсон-Маркет и много лет считавшееся одним из красивейших в США. Его официальное название – Суд третьего судебного округа, но во второй половине двадцатого века им перестали пользоваться, что символизируют стрелки часов, которые много лет неподвижно указывают на двадцать минут четвертого.

Не считая постоянного присутствия этих часов в пору моего детства как вехи ландшафта, осеняющей сад, где я впервые трудилась на благо общества, а еще сидела с книжкой, они непосредственно связаны с жизнью женщины, которая меня воспитала.

В конце 1959 года Ютака Сасаки с берега Сумимото, его жена Кимико и восемнадцатилетняя дочь Кеико присутствовали на вечеринке на Пятой авеню. Кеико отчетливо помнила, как одна женщина сказала величавому мэру, Роберту Ф. Вагнеру-младшему, курившему сигару: «На Рождество нам бы больше всего хотелось, чтобы часы на здании суда снова заработали». Так началась кампания, которая привела к реставрации здания и открытию библиотеки Джефферсон-Маркет. Часы впервые за несколько десятков лет зазвонили 15 марта 1964 года, в тот самый день, когда Кеико Сасаки вышла из клиники с неприятной новостью об опухоли в брюшной полости – так было положено начало конца. «Проклятые часы, – подумала она. – Если бы они так и остались на двадцати минутах четвертого, я бы жила долго и счастливо».

Какое необычайно жизнеутверждающее удовольствие – писать тебе, Бен Констэбл, и хотела бы я тянуть и дальше. (Ты знаешь, что самая короткая переписка была между Виктором Гюго и его издателем? Гюго, желая знать реакцию публики на выход «Отверженных», послал в редакцию телеграмму с одним-единственным вопросительным знаком, а издатель ответил восклицательным.) Но, опять-таки, есть мысль, которая заставляет меня оторваться от бесконечных отступлений и вернуться к реальности. Это путь к зловещему сокровищу; подсказку можно найти в отделе домашней птицы в библиотеке, близкой моему сердцу (угадаешь, какой?), в малоправдоподобной книге автора по фамилии Райт (не знаю, какого он пола).

А теперь, милый мой, я вновь грущу, что нужно с тобой расстаться, пока ты ищешь очередной фрагмент моих зловещих мемуаров. Но потом мы встретимся вновь…

Целую, целую, целую!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Б

Библиотека на Джефферсон-Маркет выглядела именно так, как описала Томоми Ишикава. И я действительно проходил мимо, не обращая внимания. Доказательство того, что мне недостает наблюдательности даже на самые очевидные вещи.

Я никогда раньше не видел Кота в библиотеке, но, кажется, он чувствовал себя как дома. Впрочем, познаний о десятичной классификации Дьюи ему явно недоставало, и, когда я попросил Кота отвести меня к отделу, посвященному домашним птицам, он взглянул непонимающе, сел и принялся лизать правую переднюю лапу. Я был слишком смущен, чтобы попросить помощи у библиотекаря, но других вариантов не оставалось.

«Книга о домашней птице» Райта (636.522) представляла собой увесистый том о курах, который, судя по всему, много лет не снимали с полки. Под обложкой ничего не лежало, зато посередине я обнаружил склеенные вместе страницы – пачку примерно в полдюйма толщиной. Несколько страниц в начале и в конце остались нетронутыми, но я догадался, что другие, между ними, вырезаны по центру, чтобы устроить тайник (не такой уж затейливый, но, по крайней мере, неочевидный). Кот с интересом наблюдал за мной. Я вытащил ручку Бабочки (больше по привычке, чем из необходимости), проколол дырочку в правом верхнем углу и аккуратно провел по странице донизу, стараясь причинить как можно меньше вреда и так уже пострадавшей книге. В тайнике оказался небольшой коричневый конверт, а в нем – крохотная записная книжка, раньше я таких не видел. Я вернул «Книгу о домашней птице» на место, предназначенное для нее десятичной классификацией Дьюи, а затем мы с Котом вышли и отправились во французское кафе на углу, на перекрестке Одиннадцатой и Четвертой улиц, где я встречался с Беатрис.

Я пил пиво и читал.

Доктор Ги Бастид (1944–2000)

Это история убийства.

До нынешнего дня я полагаю, что у меня не было иного выбора, кроме как убить доктора Бастида. И недостаток выбора, возможно, каким-то образом оправдывает мой поступок, хоть я не отрицаю, что сама хотела его убить. А главное, знаю, что никогда бы не задумала убийство по необходимости или из мести, если бы уже не отведала несколько раз это изысканное и жестокое лакомство. Горестная правда заключается в том, что я искала повода угоститься им снова. Поэтому принялась обдумывать план и в конце концов исполнила его. Я не снимаю с себя вины, просто объясняю причины, и они недостаточно оправданны.

Мой отец ездил вслед за своим лучшим другом по всему свету, из Маньчжурии, где они оба родились в период японской оккупации, сначала в послевоенную Японию, затем в Калифорнию и, наконец, в Нью-Йорк. Его многолетняя дружба с женщиной была необычна, и то, что ему приходилось искать повода, чтобы жить там же, где и она, – тем более, но люди, знавшие моего отца, видели в этом лишнее доказательство его оригинальности и, возможно, эмоционального голода. Отец рос без братьев и сестер – и в целомудренных отношениях с Комори обрел общество, которого ему недоставало. Такова была природа их союза.

Комори решила не говорить отцу, что умирает. И потом, она умирала медленно. Процесс мог занять пять, десять или даже пятнадцать лет. Никто не знал. Лишь много времени спустя, когда ее напугало внезапное желудочное расстройство, она призналась, и папа пришел в ужас. Он искал лучших врачей, отправлял Комори на лучшие обследования, заставлял делать все мыслимые анализы. Она ходила по врачам, пока хватало сил, потом отец стал посылать к ней альтернативных практикующих медиков, но единственным, чьим советам Комори следовала с охотой, оказался молодой, спокойный и довольно консервативный доктор Ги Бастид.

Предки Бастида были французами, приехавшими в Нью-Йорк через Квебек два поколения назад. Хотя доктор Бастид не говорил по-французски, он с энтузиазмом поправлял всех, кто неправильно произносил его имя (Ги, а не Гай), и славился чувством юмора и мягкими манерами.

Он работал с неизлечимо больными. Чудесных исцелений у доктора Бастида не случалось, не обладал он и особыми приемами. Как врач он был прагматичен, решал проблемы по мере их поступления, самыми традиционными образами, какие только допускала наука, основанная на статистике. В этой методе чувствовалось что-то незыблемое и успокаивающее. Так он поддерживал в Комори жизнь.

Через несколько месяцев после ее смерти доктор Ги Бастид позвонил мне. Он долго выяснял, как у меня дела, прежде чем заговорить о деликатных вещах – некоторых неоплаченных счетах, которые не покрывала страховка. Я смутилась, начала извиняться и сказала, что немедленно улажу все проблемы.

Наследство Комори не включало денежных сбережений. Кроме квартиры, она почти ничего не оставила. Я попыталась связаться с отцом, но его, как всегда, не оказалось на месте, и он не отвечал на звонки. Я надеялась взять кредит в банке на покрытие долга. Но в первую очередь нужно было узнать, сколько я должна и можно ли договориться об условиях.

Я несколько дней откладывала неизбежное, а затем оставила Бастиду сообщение, и он перезвонил в тот же вечер и предложил встретиться и побеседовать. Я согласилась.

Он был внимателен, как всегда.

– Как вы сами знаете, Бабочка, общение с неизлечимо больными людьми – всепоглощающее занятие. И я всесторонне обговорил это с Кеико. Я не только несу практическую ответственность, но и испытываю сильнейшее эмоциональное напряжение.

– Разумеется, – согласилась я, хотя понятия не имела, к чему он клонит.

– Клиника и персонал получают оплату разными способами. Львиная доля наших ресурсов исходит непосредственно от страховых компаний. Есть и государственные субсидии – они невелики, но помощь от них существенна. Есть некоторые благотворительные организации и фонды, которые предлагают свою помощь, но, к сожалению, мы также вынуждены просить, чтобы пациенты делали добровольные пожертвования, конечно соразмерно своим средствам. Чтобы гарантировать непрерывность услуг, мы ставим этот взнос условием для предоставления лечения.

– И вы обсуждали это с Кеико?

– Да, несколько раз.

Я покраснела.

– Боюсь, у Кеико не было никаких средств… Все время, пока она болела, ее содержал мой отец. Я… я… – Я боялась, что он перебьет. – Я могла бы… Если вы скажете, какая сумма вас устроит, я постараюсь найти деньги, доктор.

– Спасибо, Бабочка. Вы действительно очень любезны, особенно в такое нелегкое время. Мне очень стыдно, что я пришел по такому вопросу. Жаль, что у меня нет возможности предложить вам дружескую поддержку по максимуму. И я действительно полагаю, что с течением лет мы с Кеико стали добрыми друзьями.

– Да, доктор. Я всегда считала, что вы друг семьи. – Я вспомнила, сколько раз он приходил в гости вечером или оставался на ужин. – Хотя у меня очень ограниченный доход, и это серьезно. Я пытаюсь связаться с отцом и попросить у него помощи. Скажите, нельзя ли заплатить частями? За год или два. Какую сумму вы бы сочли уместной?

– О, вряд ли есть необходимость вовлекать вашего отца.

Я решила, что речь о сумме, которая вполне посильна вчерашней школьнице.

– Впрочем, я очень удивлена, потому что Комори никогда об этом не говорила, хотя в остальном продумала собственную смерть до мелочей, – сказала я.

– Она была невероятной женщиной. Да, Кеико действительно объяснила мне свою финансовую ситуацию, с тем самым вниманием к мелочам, которым мы с вами оба восхищаемся. Я так понимаю, что вы унаследовали квартиру.

– Квартиру?…

Я сдержалась, стараясь не реагировать чересчур бурно, но внезапно заподозрила, что этот добродушный друг семьи занимается вымогательством. Я тут же напряглась.

– Что вам нужно, доктор?

– Добровольный взнос, о котором я говорил с Кеико.

– Я предпочла бы увидеть счет, контракт или любой подтверждающий документ.

– Бабочка, не надо. Боюсь, вы неверно поняли…

– К сожалению, доктор, я, кажется, поняла, что вы пытаетесь выбить у меня деньги, притом без всяких юридических документов, подтверждающих, что я вам должна. Если вы думаете, что сможете злоупотреблять своим положением и манипулировать бедной одинокой девушкой, вымогая у нее полученное наследство, вы сильно ошибаетесь. Я ничего платить не стану. Лучше уйдите, доктор Бастид.

– Бабочка, дело обстоит вовсе не так. Ваша няня много лет говорила, что собирается сделать пожертвование из стоимости квартиры. Вы позорите имя Кеико, отказываясь исполнить ее волю.

– Какую волю?

– Сделать пожертвование.

– Вы лжете. Она бы сказала мне.

– В том-то и беда, Бабочка. Кажется, наши сведения расходятся.

– Я правда хочу, чтобы вы сейчас же ушли. Я не собираюсь продавать то единственное, что осталось после Комори, чтобы отдать часть денег вам.

– Мне не нужна часть, Бабочка. Вы отдадите все.

– Убирайтесь, пока я не позвонила в полицию.

– Успокойтесь. Мы можем договориться и без лишнего волнения. Дышите глубже. Успокойтесь. Вот и славно. Вы сами знаете, что не станете звонить в полицию. Не забывайте, я подписывал свидетельство о смерти.

– Но вы сказали…

– Вы убили ее, Бабочка.

– Это нечестно, вы сами сказали, что дать ей таблетки должен кто-нибудь не из числа персонала клиники.

– Да, верно.

– Вы были сообщником, вы научили меня, что делать, и объяснили как.

Я испугалась.

– Не понимаю, о чем вы. Подозреваю, вы дали Кеико смертельную дозу таблеток, которые можно купить в любой аптеке. Никакой врач, даже тот, который считает дозволительным самоубийство, исполненное с чьей-то помощью – а я так не считаю, – не допустил бы такой жестокий и болезненный способ расстаться с жизнью.

– Ей не было больно!

По моему лицу текли слезы.

– Вы успешно лишили ее возможности выразить боль. Это не значит, что Кеико ничего не чувствовала.

– Неправда, она пила только болеутоляющее!

Он протянул руки, и я, против воли, прижалась к его груди, всхлипывая.

– Все хорошо, все хорошо, – повторял доктор Бастид, ласково гладя меня по голове и спине.

И мне пришла в голову одна мысль.

Я сунула руки ему под пиджак, обняла, пальцами едва заметно поглаживая талию, и почувствовала, как он слегка ослабил объятия. Его движения стали медленнее, я ощутила запах феромонов. Тогда я отстранилась, вытерла глаза и выпрямилась.

– Я недооценила вас, – сказала я. – Но не думайте, будто сделаю «взнос» по доброй воле. Не воображайте, что вы убедили меня или что я настолько легковерна и поверила в вашу ложь. Я соглашаюсь по очень простой причине: у вас есть доступ к компрометирующей информации.

– Я рад, что вы правильно поняли.

– Но я не намерена отдавать вам все, что имею, доктор. Давайте договоримся. Я предлагаю сделку, которая гарантирует, что у вас никогда не возникнет потребности развивать эту историю дальше. Потому что я хочу кое-что оставить и для себя.

– Бабочка, честное слово, здесь не о чем торговаться.

– Может быть, вы и правы, но я не дура. Для моего отца эта квартира очень важна, и он готов купить ее дороже ее рыночной цены. Намного дороже. Если я уговорю его выкупить у меня квартиру, тогда, хоть я и буду ненавидеть вас до конца жизни и найду способ с вами разделаться, вы без всяких проблем получите деньги, а я оставлю себе разницу и не останусь без средств.

– Сомневаюсь, что у вашего отца хватит денег на вторичную покупку квартиры, Бабочка. Он один раз ее уже купил.

– Я тоже сомневаюсь, но позвольте мне с ним связаться. Давайте встретимся завтра за ужином и договоримся окончательно. Клянусь памятью Комори.

– За ужином?

– Не радуйтесь. Я просто не хочу, чтобы вы еще когда-нибудь переступали порог моего дома.

Проблема с информационным шантажом заключается в том, что продолжаться он может вечно. Доктор Бастид был умным человеком, и ему ничего не стоило найти способ до моего последнего вздоха выжимать из меня деньги. Я не сомневалась, что «пожертвованиям» конца не будет.

На следующий день я принарядилась и потратила некоторое время на макияж.

– Вы были правы насчет моего отца, – сказала я. – Ему придется продать собственное жилье, да и то вряд ли хватит. Квартира Комори много для него значит, но выкупить ее он не в состоянии.

– Ладно, – произнес Бастид. – Значит, вы передадите квартиру мне. Я могу все уладить.

– Послушайте, доктор, мы оба в этом замешаны. Предлагаю продать квартиру и поделить деньги.

– Извините, Бабочка, но так не пойдет.

– Вы не понимаете. У меня совсем ничего нет.

– Не говорите глупостей. Ваши родители далеко не бедняки. У вас есть работа. Честно говоря, представления бедной маленькой избалованной девочки из среднего класса о том, что такое «ничего», звучат оскорблением для миллионов людей, у которых нет ни хлеба, ни жилья.

– Да пошли вы. Комори оставила квартиру мне. Я всю жизнь заботилась о ней. И именно я взяла на себя весь риск, когда она умирала. Пожалуйста, не забирайте у меня все.

– Нет.

– О господи… просто не верится, что я это говорю, но я готова переспать с вами. Пожалуйста.

– Нет.

– Ну пожалуйста, доктор. Я серьезно.

– Бабочка, я не желаю превращаться в преступника и толкать вас на путь унижения и проституции.

– Доктор, вы уже превратились в преступника. Мне двадцать шесть, я живу в Нью-Йорке. У меня были парни, и я уже занималась сексом. Подумаешь, одним разом больше или меньше. Вы не самый отвратительный человек на свете. Я не буду особенно страдать. Только отдайте хоть что-нибудь.

– Сколько?

– Половину.

– При всем уважении, Бабочка, ваши сексуальные услуги не стоят половины квартиры. Но вы мне нравитесь. Честно говоря, я бы и в самом деле охотно занялся с вами любовью. Вы получите десять тысяч.

– На любовь не надейтесь. Это будет перепих, и не более того. И не задешево.

– Сколько?

– Пятьдесят.

– Нет.

– Ладно, доктор. Я устала. Не знаю, что еще предложить. Я согласна спать с вами месяц и делать вид, что люблю вас. Если угодно, можете называть меня мамочкой. Я буду принадлежать вам тридцать дней, потом вы получите квартиру и мою ненависть до конца жизни, а я пятьдесят тысяч долларов. Все закончится, и мы закроем тему навсегда.

Доктор Бастид посмотрел на меня, и я с надеждой встретила его взгляд, стараясь не брызгать ядом.

– Договорились, – сказал он.

Я улыбнулась, словно услышала лучшую новость в мире.

– Я выпишу чек, – продолжил он. – А потом могу подвезти вас к моей новой квартире.

– Хорошая идея.

Я уж точно не хотела снова видеть Ги Бастида в моей квартире. По глупости своей я не ожидала, что придется делать первоначальный сексуальный взнос немедленно. Я была не готова. Мне требовалось немного времени.

Блестящий черный «Мерседес» доктора Бастида, к счастью, стоял на улице, а не на охраняемой парковке. Мы поехали, и мои мысли бешено неслись. Через два-три квартала я сказала:

– Я пока еще не хочу ехать домой. Может, покатаемся?

Он взглянул на меня, я улыбнулась в ответ, стараясь выглядеть застенчиво, но притягательно.

– Куда поедем? – спросил Бастид.

– Не знаю. К океану. В какое-нибудь место, где нет ничего, кроме волн.

– Ладно, – согласился он и похлопал меня по ноге.

Я погладила его руку, старательно скрывая отвращение.

Мы помчались через Квинс, к Лонг-Бич и дальше, направляясь на восток вдоль побережья. Ехали целую вечность. Мое сердце так и колотилось, я отчаянно пыталась что-нибудь придумать. За Лонг-Бич мы пересекли мост, ведущий на песчаный остров, поросший кустарником, и свернули с дороги на разбитую тропинку. Я задумалась, кому из нас грозит бульшая опасность, и осмотрелась, надеясь набрести хоть на какую-нибудь идею, но ничего не обнаружила, кроме стальной шариковой ручки, торчавшей в держателе за радио. Вытянув ноги, я посмотрела на свои туфли – сандалии с широким каблуком. Пока мы медленно катили по кустам, Бастид опустил руку мне на колено, сунул ладонь под юбку и нежно погладил бедро.

Наконец мы оказались на берегу, о который сердито бились волны Атлантического океана, и он выключил мотор. Я отстегнула ремень безопасности, полезла в сумочку и извлекла презерватив, потом склонилась к Бастиду и поцеловала его в грудь, одновременно достав из-за радио ручку. Когда я расстегнула брючный ремень, Бастид обхватил мой затылок, пытаясь пригнуть лицом к своей промежности.

Не обращая на него внимания, я принялась расстегивать ему рубашку, затем задрала юбку и уселась верхом, прижавшись спиной к рулю. На мгновение Бастид разжал руки и откинул сиденье назад. Он щупал меня везде. Я стащила топ и, по-прежнему пряча ручку, повела левой рукой вверх по груди Бастида, потом толкнула мужчину назад и принялась искать нужную кнопку, чтобы откинуть спинку еще дальше. Я наклонилась и поцеловала его в шею, в лоб, ткнувшись грудью ему в лицо. Он хотел до нее дотронуться, но я приподнялась и теперь сидела, нацелив левую руку на нужное место.

Правой я сняла сандалию. Когда я занесла ручку, Бастид удивленно взглянул на нее – а мне понадобилось несколько секунд, чтобы найти участочек между ребрами, сбоку от грудины, после чего изо всех сил опустила каблук сандалии на колпачок ручки. Бастид закричал, пытаясь вырваться, но крик прозвучал сдавленно. Он оттолкнул меня, но я сидела, плотно упершись в руль. Я била каблуком, как молотком, а он размахивал руками, цеплялся за мою шею, за запястья, даже ударил в лицо, но я ничего не чувствовала и продолжала колотить по ручке, попадая то себе по пальцам, то по колпачку, и она входила все глубже, щелкая при каждом ударе. Сделав яростный рывок, Бастид почти высвободился, но я держалась крепко – и потянула ручку назад. Она выскользнула, как пробка, и из раны хлынула кровь. Бастид рухнул на спинку кресла, слегка подергиваясь.

И тут появился Иисус. Иисус?… «Сядь, Ги Бастид», – сказал Христос. «Это вы мне?» – спросил Бастид. Иисус обвел глазами комнату. «А ты видишь еще кого-нибудь по имени Ги Бастид?» «Нет, Господи». «Тогда сядь». Иисус протянул ему чашу и налил вина из глиняного кувшина, и оба выпили душистую жидкость. «Вкусно», – сказал доктор Бастид. «Се кровь моя, – произнес Иисус. – У тебя ушло много времени, чтобы это понять, но все будет хорошо, если только ты захочешь». И Ги Бастиду пришлось согласиться.

Я вернулась на свое место и закрыла глаза. Тело пульсировало. Я была покрыта кровью. Лицо горело, по нему катились слезы, но я чувствовала себя могучей, как богиня. Надев сандалию, я открыла бардачок. Там лежал пистолет, и меня это удивило. Я оставила оружие на месте и осмотрелась. На полке под задним стеклом валялась пачка салфеток. Я схватила их, промокнула лицо и постаралась стереть с себя кровь. Затем я вышла из машины, посмотрела, не осталось ли крови, и надела топ. Повернув ключ в замке зажигания, я, с салфетками в руке, обошла машину с другой стороны, открыла дверцу со стороны водителя и опустила окна, а потом протерла все, к чему прикасалась, и сложила использованные салфетки рядом с телом Бастида.

Ушло несколько минут, чтобы найти рычаг, открывавший бензобак; несколько салфеток я сунула внутрь, нашла в сумочке зажигалку, завела мотор и сняла машину с тормоза. «Мерседес» тронулся, а я зашагала рядом и на ходу подожгла салфетки, которыми обложила Бастида, и те, что торчали из бензобака. Машина покатилась куда-то в направлении Западной Африки, но застряла в песке и остановилась. Одно из задних колес продолжало крутиться. А я надеялась, что она съедет в море или, по крайней мере, укатится достаточно далеко, чтобы вода закрыла ее, когда придет прилив. Тут я вспомнила, что машина горит, и побежала прочь. Через несколько секунд раздался взрыв.

Я поднялась на мост, по которому мы приехали, обернулась и увидела в темноте языки пламени. Машина пылала как факел. При первой же возможности я свернула на какие-то задворки и принялась петлять туда-сюда. Я не знала, сколько уйдет времени, чтобы добраться до Квинса или куда-нибудь еще, где ходит общественный транспорт. Понадобилось пять с половиной часов, чтобы добраться до дома – незамеченной и ликующей. Левая рука была расцарапана и покрыта синяками – я расшибла ее, пытаясь пробить ручкой сердце Бастида, – щека опухла и посинела, под глазом красовался порез, но ничего серьезного, через неделю не осталось бы и следа. Зато неприятное ощущение в тех местах, где Бастид прикасался к моему телу, не проходило месяцами.

Про Бастида написали в утреннем выпуске газеты – раньше, чем я рассчитывала, но меня это не смутило. Зато я содрогнулась от того, что прочла. В заметке говорилось, что полиция обнаружила Бастида в горящей машине еще живым. Он умер в «Скорой». Другой неожиданностью было то, что Бастид оставил жену и троих детей. Я даже не знала, что у него семья, и задумалась, успел ли он что-нибудь сказать. Если да – скоро придет полиция. Следующие две недели я мрачно ожидала, что меня арестуют, но никто так и не пришел.

Глава 20

Площадь Маккарти

«Хочешь пива?» – написал я.

«Встретимся в кафе на А11-А4?»

«Я уже тут, с пивом и Котом».

«Ого, ну ты даешь. Вечные совпадения. Приду через 20 мин».

Беатрис пришла, поцеловала меня в обе щеки, заказала пива и села напротив.

– Ну и чем ты тут занимаешься, кроме того что пьешь пиво со своим котом?

– Я побывал в библиотеке на Джефферсон-Маркет и нашел книжку с тайником. Бабочка совершила еще одно убийство.

– Ты шутишь?

– Нет. Я пошел по указке Стритни и нашел эту запись.

– Наверное, не следует так удивляться смерти в библиотеке. Et in Arcadia ego.

– Что-то знакомое.

– «Я есть и в Аркадии». «Я» – то есть смерть. Не только в других местах, но даже и в Аркадии.

– Аркадия – это как-то связано с аркадами?

– Нет, Аркадия находится в Греции, дурачок. А слово «аркада», означающее крытую торговую улицу, происходит от латинского слова, которое переводится как «арка».

– Ты знаешь все на свете?

– Возможно.

– В любом случае история довольно жуткая, и я, честно говоря, гадаю, не посылают ли меня собирать неблагоразумно брошенные Бабочкой заметки только потому, что сама она не в состоянии. Ты прочла запись про учителя?

– Да. Вот она, я ее тебе возвращаю. – Беатрис достала книжку из сумочки.

– Ну и что скажешь?

– Я тут ни при чем, – ответила она.

– И больше ничего?

– Сомневаюсь, что это правда.

– Но каким идиотом надо быть, чтобы сочинять такой мрак и приписывать самому себе убийства? – поинтересовался я.

– Не знаю, – сказала она.

– Я тоже.

Мы оба некоторое время раздумывали, словно желая добавить что-то еще. Возможно, лучше всего было вообще об этом не говорить.

– Можно мне прочесть то, что ты нашел? – спросила Беатрис.

– Конечно.

Я протянул ей последнюю записную книжку, и она принялась читать, а я смотреть в окно.

– Прости, это невежливо, – произнесла вдруг она. – В смысле, что я стала читать прямо сейчас.

– Ничего страшного, – искренне сказал я. – Я хочу знать твое мнение.

Беатрис дочитала историю Ги Бастида, то и дело морщась.

– Что ты думаешь? – поинтересовался я.

– Бред какой-то.

– Я больше не верю Бабочке. Что-то изменилось. Как ты и сказала, она просто сочиняет.

– Ты прав. Не думай об этом как о серии убийств. Бабочка написала серию рассказов, – произнесла Беатрис задумчиво.

– Довольно жестокая фантазия, – заметил я.

Я показал Беатрис письмо, направившее меня на Джефферсон-Маркет.

– А ты ей и правда здорово нравишься, – сказала она.

– Наверное.

– Не исключаю, что она безумно влюблена в тебя.

– Я нервничаю, когда ты говоришь о ней в настоящем времени.

– Ты мое мнение знаешь, – произнесла Беатрис. – Кстати, а где твой кот?

Я заглянул под стол, потом посмотрел по сторонам.

– Не знаю. Ушел, наверное.

– Сегодня утром я пять минут отчищала кошачью шерсть с платья, вот и подумала о тебе.

– О господи. Да. У Кота довольно длинная шерсть. Она всюду цепляется.

– Его так и зовут – Кот?

– Да.

– Как тривиально, – заметила Беатрис.

Я немного обиделся и уязвлено произнес:

– Это не мой кот. И не мое дело давать ему кличку. Но нужно же как-то его называть…

– А другие видят Кота?

– Надеюсь, что нет. Потому что тогда люди начнут читать чужие мысли, и никуда от них не скроешься. Все равно что ходить голым по улицам. Вполне естественно, но холодно и неуютно.

Выпив по две кружки пива, мы вышли и побрели наугад.

Я вдруг ощутил усталость и голод.

– Хочешь, зайдем куда-нибудь поесть?

– Да, давай.

– Ты знаешь, где можно поесть суши?

Беатрис улыбнулась.

– Пойдем.

Через несколько минут мы пришли в крохотный японский ресторанчик и заказали маки`, суши, сашими и пиво в бутылках.

– Маки всегда наводят меня на мысль о низеньких деревьях и французском Сопротивлении, – поделился я.

– Почему?

– Потому что французские дезертиры и бойцы Сопротивления всегда прятались в таких низеньких лесах, которые называются «маки» – они были очень густые, и никто их там не мог найти, поэтому «уйти в маки» стало значить «уйти в партизаны».

– В каком смысле низенькие? Как брокколи? Как бонсай?

– Нет, примерно три метра в высоту. Или четыре. Не знаю. Я никогда не бывал в маки. Это очень опасно – можно заблудиться, и, наверное, там полно диких кабанов. Маки похожи на джунгли, только деревья небольшие.

– Низенькие, но выше брокколи.

– Да.

– Прекрасно. А то я с трудом представляю, как люди убегают и теряются среди брокколи. И где растут эти леса?

– На юге Франции. Кажется, в районе Авиньона. Я один раз видел их из окна поезда. Они как океан.

Беатрис ненадолго задумалась.

– Я хочу вернуться к дому 15 на Чарлз-стрит, – сказал я.

Выражение ее лица не изменилось.

– Что?

– Я хочу вернуться к дому номер 15 на Чарлз-стрит, – повторил я. – Чтобы поговорить с тем человеком.

– С каким?

– С консьержем. Пойдешь со мной? По-моему, ты хорошо влияешь на окружающих и вносишь ноту позитивного абсурда в любой разговор. С тобой все кажется гораздо менее странным.

– Не могу. Извини. Мне надо домой.

– Ты никогда не остаешься надолго.

– Так живут в Нью-Йорке. Ни одна встреча не длится больше двух часов. Тебе повезло, иногда мы общаемся и по четыре, если я перестаю следить за временем.

– Вы здесь разбиваете день на двухчасовые промежутки?

– Ну, неофициально, но такое уж у меня ощущение. Я бы охотно пообщалась с тобой подольше, но никак не могу.

– Почему?

– Я занята.

– Ну ладно.

Когда мы вышли, Беатрис вновь поцеловала меня в обе щеки.

– Давай созвонимся завтра, – предложила она. – Расскажешь, как дела.

– Хорошо. А ты куда сейчас?

– Туда. – Она указала на другую сторону улицы. – К метро. А Чарлз-стрит вон там. – И Беатрис махнула на восток.

Интересно, она волевым усилием заставляла себя не оборачиваться или же это получилось само собой?…

Когда я вошел в вестибюль дома номер пятнадцать на Чарлз-стрит, консьерж поднял глаза:

– Добрый день.

– Здравствуйте. Не могли бы вы мне помочь? Я ищу информацию об одном человеке, который тут раньше жил. Вы давно здесь работаете?

– Как фамилия? – спросил консьерж, не отвечая на мой вопрос.

– Сасаки.

– А, мисс Сасаки. – Он смягчился и заметно расслабился. – Она умерла несколько лет назад.

– Да, я знаю…

Откровенно врать мне не хотелось, но в надежде чуть больше расположить к себе консьержа я попытался принять такой вид, как будто ее смерть искренне меня огорчила.

– Не могли бы вы сказать, кто проживает в ее квартире теперь?

– Боюсь, я не вправе давать эти сведения без разрешения, сэр.

– Да, конечно. Но скажите, вы знали девушку, которую воспитывала мисс Сасаки – Томоми Ишикава?

– Да, я знал Бабочку. Вы ее разыскиваете?

– Да, она моя подруга. Она вроде как пропала.

– Может быть, она сама того хотела, поэтому я не знаю, вправе ли рассказывать вам что-либо.

– Да уж, не сомневаюсь, что хотела. Но она поддерживает со мной связь. Все время что-нибудь посылает.

– Что, например?

– Ну, письма, сообщения, разные тексты.

– Так спросите ее, где она.

– У меня нет другого адреса. Я не знаю, как с ней связаться.

– Если она посылает вам электронные письма, нужно просто нажать на кнопочку «ответить».

– Все не так просто. Она умерла.

– Умерла?

– Несколько месяцев назад.

– Боже, какое несчастье.

– Да, я тоже скорблю, Бабочка была моей близкой подругой. Она кое-что оставила, письма и некоторые заметки, которые сделала перед смертью, и кто-то регулярно их мне отсылает. Возможно, это делает человек, который живет здесь.

– Простите, мистер, но ничем помочь не могу.

– Нет-нет, не беспокойтесь, вы и так уже помогли. Только один вопрос.

– Да?

– У мисс Сасаки было много комнатных растений. Что с ними случилось?

Консьерж улыбнулся.

– Бабочка почти все раздала соседям. Каждый раз, уходя из дома, она несла горшок с цветком, который надеялась кому-нибудь подарить. Я взял один для матери, она сейчас дома.

– Там еще было маленькое деревце – вы не знаете, куда оно делось?

– Кажется, я его видел, но не уверен. Прямо за углом, направо, прачечная, ее держит парень по имени Чан. Он всех тут знает. Знал и мисс Бабочку. Если кто и может рассказать, куда девались те растения, так только Чан. Он одолжил Бабочке тележку, чтобы вывезти последние горшки. Идите и расспросите Чана. – Консьерж взглянул на часы. – Он еще на месте.

В прачечной маленький азиат приветствовал меня широкой улыбкой.

– Здравствуйте, я ищу Чана.

– Это я, – представился он. – Чем могу помочь?

– Меня зовут Бен Констэбл. Я друг одного человека, которого вы знаете. Девушки по имени Бабочка, раньше она жила за углом.

Он задумался, притворяясь, что роется в памяти, и в то же время прикидывая, что я за птица.

– А, Бабочка Ишикава. Японка.

– Точно.

– Ну и чего вы хотите?

– Она сказала, что однажды вы одолжили ей тележку, чтобы перевезти растения в горшках, когда она отсюда переезжала.

– Ну да. – Чан указал на четырехколесную тележку у дальней стены. – Вон она.

– Мне интересно, что стало с теми растениями. Куда она их отвезла?

– Бабочка была очень странная девушка, правда?

– Да.

– Она хотела раздать как можно больше, но трудно пристроить растения посреди ночи. Я сам взял три штуки, но их было столько…

– Так что случилось с остальными?

– Она их посадила.

– Где?

Чан помедлил и ткнул пальцем на улицу.

– Там.

Посередине дороги я увидел треугольный островок с флагштоком и клумбой, сплошь усаженной цветами. Стояло там и миниатюрное алое деревце.

– Я так думаю, что это она сделала, – продолжил Чан. – Там раньше ничего не было, кроме земли. А я всегда думал, что хорошо бы видеть за окном клумбу, да и клиентов бы это привлекло.

У меня перехватило дух.

– Ого. Кажется, вы мне здорово помогли.

– Без проблем. Кстати, как сейчас поживает Бабочка?

– Она в Париже…

Я решил больше не говорить людям, что она умерла, просто потому, что это не входило в мои обязанности. И потом, Бабочка почти каждый день присылала письма.

– Во Франции?

– Да.

– Здорово.

– Париж – отличное место. Спасибо еще раз. До свидания.

– Передавайте ей привет от Чана.

Я подошел к островку и присел, чтобы взглянуть на цветы. Деревце было высотой всего пару метров, с ветвей свисали алые листья в форме сердечек. Дерево Кеико Сасаки. Она посадила его в тот день, когда родилась Томоми Ишикава.

Я порылся в сумке и вытащил ручку. Я повертел ее в руках, рассматривая при свете уличного фонаря. Разумеется, нельзя нанести человеку смертельную рану в сердце при помощи ручки! Я позвал Кота, и он появился откуда-то со стороны Джефферсон-Маркет.

– Составишь мне компанию, Кот?

Он понюхал дерево, отошел на несколько шагов и сел на углу, словно на страже. Я начал ковырять ручкой землю. Кот встал и огляделся, а я продолжал копать. Тогда он подошел и потерся об меня. Он хотел, чтобы я на что-то обратил внимание. Мне было видно прачечную – с Чаном разговаривала какая-то женщина. Он отдал посетительнице одежду на плечиках, и женщина вышла. Я опустил голову, не подавая вида, что за ней наблюдаю, но она в любом случае не смотрела в мою сторону. Она направилась туда, откуда я пришел, и ни разу не обернулась. Глаза у меня устали, перед ними все плыло, и я ничего толком не разглядел. Казалось, я где-то ее уже видел, но, впрочем, я ведь мог не узнать и знакомого человека.

– Все нормально, Кот, кажется, мы ее не интересуем.

Кот посмотрел на меня, а я на улицу, по которой шла женщина, после чего принялся вновь рыхлить землю ручкой, огибая корни. Кое-как мне удалось выкопать ямку примерно в восемнадцать дюймов и немного подрыться под дерево. И тогда я нащупал пакет. Так я и знал. Знал, что дерево – не просто так. А как же иначе. Ушло минут пять, чтобы вытащить сверток. Внутри, аккуратно обернутая в полиэтилен и заклеенная скотчем, лежала записная книжка. Я выровнял землю и отряхнул ладони.

Когда я уходил, Чан высунулся из двери и крикнул со смехом:

– Ну вы даете.

– Бабочка кое-что оставила для меня под деревом.

Чан явно заинтересовался.

– Что?

– Пока не знаю.

– Ну, надеюсь, оно того стоило.

– Да. Я тоже надеюсь.

– Может, зайдете вымыть руки? Вам бы почиститься не помешало.

– Да, спасибо.

Чан проводил меня к раковине. Отмывая с пальцев въевшуюся грязь, я спросил:

– Интересно, как она умудрилась притащить это дерево сюда? Оно же выше нее.

– Ну, кое-кто ей помог, – ответил Чан и подмигнул.

Я ухмыльнулся и хотел поблагодарить его за то, что он помог Бабочке, но, в конце концов, какое мое дело?

– Значит, вы видели, как она закопала эту штуку? – уточнил я, указав на пакетик.

– Да.

– И вам не хотелось знать, что она такое прячет?

– Я спросил.

– И что она сказала?

– Что это подарок для очень важного человека. Видимо, для вас.

– Но тогда мы еще даже не были знакомы.

– Тогда лучше отнесите обратно.

Я посмотрел на Чана и ненадолго задумался.

– А вы никогда не думали о том, чтобы пойти и выкопать сверток самому?

– Нет. Я-то тут при чем?

– Неужели вам не было интересно, что там?

– Было.

– Это блокнот с ее записями. Что-то вроде рассказа или дневника.

– Откуда вы знаете?

– Потому что она оставляет их для меня. Посмотрите. – Я разорвал полиэтилен, вытащил записную книжку и протянул Чану. Он благоговейно полистал и начал читать. Я невольно вздрогнул, и он отвел взгляд от страницы.

– Может быть, там что-то личное, – извиняющимся тоном сказал я. – Про ее отца.

Чан быстро закрыл книжку.

– Извините. Не хочу лезть не в свое дело.

– Ничего страшного, я просто хотел показать вам, что это такое, и вы бы знали, что Бабочка оставила книжку для меня.

– Я и так знаю, что для вас. Я бы не позволил ее выкопать, если б думал, что вы посторонний человек.

Я был впечатлен.

– Послушайте, – сказал Чан, словно желая сменить тему, – вы знаете девушку, которая теперь там живет?

– Где?

– В квартире Бабочки.

– Нет.

– Я видел, как вы на нее смотрели, когда она отсюда выходила, вот и подумал, что вы, наверное, знакомы.

– Я никого не знаю в Нью-Йорке.

– Ну, раз вы друг Бабочки, вы знаете меня.

Глава 21

Папа

Такео Ишикава (1942–2001)

Незадолго до смерти папа вроде как сошел с ума. От него несколько лет не было ни слуху ни духу. Я пыталась связаться с ним после смерти Комори, но он так и не ответил. Мама сказала, что он уехал куда-то в калифорнийскую пустыню и стал отшельником. А потом, весной 2001 года, отец вдруг взял и позвонил. Он хотел со мной увидеться, и я согласилась.

Я полетела в Лас-Вегас, взяла напрокат машину и поехала на северо-запад, в пустыню Мохаве, затем пересекла границу штата и покатила в калифорнийский городок под названием Долина Смерти. Население двадцать человек (хотя я видела только одного). В городке был отель, и я сняла номер под вымышленным именем, а потом бродила по Долине Смерти до заката. Помимо отеля, открытым стоял только театр под названием «Амаргоза». Там еженедельно шли пьесы, которые сочиняла и исполняла его же владелица, старуха, разрисовавшая стены изображениями зрителей, чтобы не играть при пустом зале.

На следующее утро я отправилась по указанному маршруту и ехала около часа, свернув с шоссе на пыльный проселок. Дом был виден снизу – стеклянный куб, в духе шестидесятых, возвышавшийся среди утесов. Проселок привел меня на задний двор, где я обнаружила пустую парковку. С той стороны белые стены дома выдавались вперед, создавая тенистые ниши, на крышу вел пандус. Из темного дверного проема показался отец. Он оказался старше, чем я помнила; кожа посерела и одрябла. Седые волосы были несколько месяцев не стрижены, хотя папа и предпринял попытку побриться и привести себя в приличный вид. Он протянул руки и жалобно улыбнулся. Я чмокнула рядом с его щекой и стояла как камень, пока он обнимал меня.

Дом был свободной планировки, воздух в нем неожиданно прохладный, окна высотой от пола до потолка выходили на скалы и бесконечную пустыню. Мебель представляла собой дизайнерские вещицы в модернистском стиле шестидесятых. Судя по всему, выбирал их профессионал. Папа никогда даже не пытался усвоить какой-либо вкус, хороший или дурной.

– Очень мило, – сказала я.

– Спасибо. Дом принадлежал одному архитектору, не помню, как его звали.

– Зачем ты здесь живешь?

– Чтобы чувствовать себя в безопасности.

– От чего?

– От всего.

Первый час прошел довольно напряженно. Отец спрашивал, как поживает мама, как у меня дела на работе. Я болтала без умолку, заполняя время и надеясь, что мы наткнемся на какую-нибудь тему, представляющую искренний интерес для нас обоих, и тогда визит не пройдет даром. Но у папы была своя повестка дня.

– Я очень рад, что ты так хорошо училась в колледже.

– Я уже давно окончила колледж, папа.

– Знаю. Просто у меня как-то не получалось сказать, что я тобой горжусь.

– Спасибо.

– Я никогда не думал о твоем будущем, Бабочка, и о твоем счастье. Я вечно отстранялся от тебя. Но, становясь старше, я начинаю понимать, что во многом был не прав. Вот и решил извиниться перед тобой. Все объяснить.

– Ничего страшного, ведь в конце концов все вышло хорошо.

– Да, люди, конечно, учатся выживать в любых условиях, и ты воистину расцвела, несмотря на то зло, которое тебе причинили. И это прекрасно. Но, как бы ни был плох родитель, он всегда действует с благими намерениями. Ты согласна? Я никогда сознательно не желал зла своей дочери.

Я проехала три тысячи миль, чтобы повидаться с ним. Разумеется, папа хотел сбросить с плеч несомненное бремя. Возможно, он обрел бога или что-нибудь такое. Не мои проблемы. Но я позволила ему выговориться. Подумала: а вдруг я что-то узнаю. И потом, я всегда могла попросить отца замолчать, если бы разговор стал нестерпимым. Или уйти и злиться сколько влезет.

– Я уверена, что ты старался изо всех сил, – сказала я, но, едва эти слова сорвались с моих губ, я поняла, что сама им не верю.

– Да, я очень старался. Но так было лучше для Кеико. И, наверное, для меня. Твои чувства я никогда не принимал в расчет.

– Пожалуйста, не говори о Комори.

– Но без нее не объяснишь.

– Ты вел себя так, словно она не имела для тебя никакого значения.

– Это неправда, Бабочка. Я любил Кеико.

– А, так вот почему ты ее бросил. Твоя жизнь, должно быть, полна любви.

– Нет, ты не понимаешь. Мы любили друг друга с самого детства. Мы были любовниками. В мире не существовало ничего, кроме того, что объединяло нас.

– Подожди, подожди. Я не понимаю. Вы с Комори были любовниками?

– Да.

– Но как же?… Вы вместе выросли, ваши родители дружили. Вы всюду ездили вместе. Если вы любили друг друга, то почему не поженились, как положено?

– Боюсь, мы никак не могли пожениться.

– Почему? Вашей идеальной любви ничто не мешало. Почему ты ее оставил? Ты женился на маме, затем родилась я. Потом ты бросил маму и меня. Хреновый из тебя любовник, папа, и муж не лучше.

– Мы не могли быть вместе.

– Ну и почему же?

– Как ты знаешь, мы оба родились в Маньчжурии, на северо-востоке Китая. Япония аннексировала эту территорию в тридцатые годы.

– Да.

– К концу войны семьи деловых людей и чиновников стали держаться сообща. Еды было мало, русские наступали. Китайцы умирали от голода. Мы все надеялись на репатриацию, но шла война, и никто не знал, хватит ли времени и ресурсов, чтобы переправить нас в Китай, поэтому мы просто ждали, не зная, умрем мы или спасемся.

– И что?

– Однажды объявили, что женщин и детей отправляют немедленно. Нам пришлось бежать, взяв с собой лишь то, что могли нести на себе. Мы знали: тех, кто остается, русские, скорее всего, убьют или возьмут в плен. Китайские семьи, которые сотрудничали с японцами, в лучшем случае рисковали ссылкой, в худшем их ждала смерть от голода или казнь. Семья Сасаки очень тепло относилась к китайцам, которые им прислуживали. Они не хотели уходить без них, но выбора не было. Китайцев бросали на произвол судьбы. Поэтому Сасаки договорились с китайцами и забрали с собой их дочь, выдав за свою. Девочке дали японское имя, и она уехала с нами.

– Я и не знала, что Комори – приемный ребенок. Ты ведь говоришь о Комори, так?

– Да. Теперь ты понимаешь? Кеико – китаянка.

– Погоди, ты хочешь сказать, что не смог жениться на ней, потому что она была китаянкой?

– Не только.

– Потому что она родилась в семье прислуги?

– Мы принадлежали к двум разным культурам.

– Какая, к черту, разница? В любом случае Комори не знала другой культуры, кроме японской. Она выросла в японской семье и была настоящей японкой! И потом, ты сам жил в Америке. В стране свободы, где возможно что угодно.

– Не забывай про социальное давление. К сожалению, поколение моих родителей даже не считало китайцев людьми.

– Зато Сасаки считали. Они удочерили Комори. И вырастили как родную.

– Сасаки были необычные люди. Зато другие не отличались такой добротой. Мало кто ожидал, что Комори станет полноценной японкой. Они полагали, что из нее получится максимум секретарша, нянька или содержанка.

– Значит, ты просто с этим смирился. Ты, одаренный юноша, который мог сделать что угодно и поехать куда угодно. Если ты так сильно любил, почему не пошел наперекор культуре, в которой жили твои родители?

– Я пошел. Отправился вслед за ее семьей в Калифорнию, потом в Нью-Йорк. Сасаки вернулись в Японию, а мы с Кеико остались. Мы сбежали. Освободились от бремени нашей истории.

– Ну и мерзость. Такое ощущение, что ты просто подыскиваешь оправдания для своей безответственности – ты хотел владеть Кеико и в то же время спать с кем попало, а потом жениться на респектабельной японской девушке, отказавшись от всяких обязательств по отношению к любовнице. Ты так и не сделал ее ровней. А когда она умирала, ты просто сбежал.

– Я ничего не мог.

– Мог, конечно.

– Нет, Бабочка. Я не мог видеть, как она умирала. Из меня самого по капле сочилась жизнь. Я бы тогда тоже умер. Боль была нестерпимая. Чтобы выжить, пришлось разлучиться с ней.

– Значит, Комори любила тебя и жила только тобой, а ты бросил ее, когда она нуждалась в поддержке, из опасения, что тебе придется страдать?

– Это звучит глупо, конечно.

– О господи, как ты жалок.

– Знаю.

– С тем же успехом можно держать дома цветок, который украшает твою жизнь, но не поливать его, потому что ты боишься, что не хватит воды для тебя самого. Цветок умирает, а тебе грустно. Ты погубил свою жизнь собственным эгоизмом.

Я открыла дверь и вышла во двор. Папа появился на крыльце, но дальше не пошел.

– Подожди, – сказал он. – Ты уезжаешь?

– Не знаю. Хочу немножко побыть одна.

– Надень шляпу, иначе получишь солнечный удар.

Он вытянул руку, словно мог коснуться меня, стоя на крыльце – хотя не мог, конечно. Я вспомнила, как папа приезжал за мной, чтобы забрать после урока танцев, и ждал на улице. Как он смотрел из машины, пока я шла в школу. Как наблюдал через ограду общественного сада, когда я полола, вскапывала грядки, сажала цветы. Всегда между нами стоял барьер. Но сейчас уже поздно было что-то менять.

Я обогнула дом и скрылась из виду, как можно громче шаркая ногами, чтобы отпугнуть гремучих змей. И посреди этого неземного пейзажа я поняла о тишине кое-что, о чем никогда раньше не догадывалась. Самые тихие звуки – мои шаги, дыхание, биение сердца – растворялись в солнечном свете, не отдаваясь эхом и не долетая до земли, покрытой пористой пылью. Они просто растворялись в воздухе.

Тысяча поколений может смениться в мгновение ока, цивилизации возникают и исчезают, как при ускоренной съемке, за то время, пока пустыня делает один-единственный вдох. Жизнь и смерть не имеют смысла. Бог не оплакивает гибель каждого живого существа, иначе пустыня была бы залита слезами. Бог даже не замечает нас, двигая тектонические плиты и наблюдая за тем, как вздымаются и рушатся горы. И я – ничто. Ничто.

Отец неподвижно сидел в большом кресле. Наверное, ждал моего возвращения.

– И тогда ты сделал Комори моей нянькой, и она наконец обрела положение, подобающее ее статусу.

– Она не была твоей нянькой, Бабочка.

– Разве «комори» не значит «нянька»? Ты не желал со мной возиться, мама тоже. Комори вырастила меня одна, без вашей помощи.

– Сядь, дорогая.

– Я тебе не дорогая.

– Сядь. Я должен кое-что сказать. Я должен объясниться, и это нелегко.

Я села и принялась ждать, пока отец пытался собраться с мыслями.

– Кеико хотела ребенка. Но в ее положении забеременеть было невозможно. Я ничего не мог поделать. Поэтому попытался облегчить страдания Кеико единственным доступным способом. Я отдал ей тебя. Подарил.

Я заплакала.

– Значит, я – вещь, которую можно отдать? Я совсем не имела для тебя значения?

– Прости.

– Папа, но я же человек!

– Ты была мне дороже всего на свете. Но я не пытаюсь себя оправдать – просто хочу объясниться и попросить прощения за то, что ты росла без меня. За то, что я не делился с тобой любовью, которую чувствовал. Я лишь надеюсь, что ты поймешь: я поступил так от чистого сердца, от желания помочь человеку, к которому был неравнодушен. И я горжусь, что ты переросла все мыслимые рамки и стала настоящей, полноценной молодой женщиной. Ты права, ты преодолела массу трудностей, и я горжусь, что у меня такая дочь. Я счастлив, что много лет спустя обрел тебя.

– Но почему? Как можно завести ребенка и не испытывать желания дать ему лучшую жизнь?

– Кеико был нужен кто-то рядом. Но мало кто выдержал бы, наблюдая за тем, как она умирает, если бы только его не воспитали соответствующим образом. Тебя вырастили, чтобы ты сделала то, на что не решился бы я. Тебя готовили к тому, чтобы жить с потерей, с которой никто из нас не сумел бы смириться. Ты сильнее и крепче, чем мы. Ты должна была выдержать то, чего не выдержали бы другие.

– А с чего ты взял, что я это могу? С чего ты взял, что мне не повредила пережитая боль, а главное – осознание того, что ты все спланировал заранее, что меня отдали при рождении, чтобы разгребать дерьмо, с которым ты не пожелал возиться сам? И почему моя мать смирилась с тем, что она – всего лишь ходячий инкубатор для маленького убийцы?

– Она была молода. Ей пришлось нелегко, но она поняла.

– Зачем ты вообще завел детей от другой женщины, если так любил Комори?

– Я же сказал. Я завел тебя, чтобы у Кеико мог быть ребенок. Я не сомневаюсь, что тебе тяжело, Бабочка, но хочу, чтобы ты знала, почему так вышло.

– Ну спасибо, теперь я совершенно спокойна. Здесь есть что-нибудь выпить?

Я встала и пошла на кухню.

– Да. В шкафу слева несколько бутылок. Сейчас, погоди… – Он хотел встать, но я перебила:

– Сиди. Я сама налью.

Я сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться и собраться с духом.

– Ты что-нибудь хочешь?

– Нет, спасибо. Для меня рановато.

– А потом я уеду и никогда не вернусь. Мы больше не увидимся. Поэтому, если хочешь выпить с любимой дочерью, сейчас самое время. Я буду джин с содовой. Ты уверен, что обойдешься?

– Ладно, я тоже выпью джин с содовой.

Я оглянулась. По лицу отца катились слезы.

Разлив джин, я вытащила из сумки три упаковки таблеток – лекарство, которое можно купить в любой аптеке. Я привезла его с собой. Эта идея уже давно посетила меня. Пусть я и не планировала убивать папу, но все-таки приготовилась на тот случай, если возникнет необходимость. Высыпав ему в джин содержимое трех капсул, я убедилась, что они полностью растворились. Я действовала с непристойным спокойствием (и даже самодовольством) опытного человека. Если бы отец обернулся, он бы увидел. Но он сидел неподвижно.

– Вот, держи. – Я протянула папе джин и села.

– Спасибо.

– Твое здоровье. – Я подняла свой бокал.

– Да, и за тебя. – Он сделал глоток. – Как горько.

– У твоего джина странное послевкусие. Но пить можно. А виски я не хочу.

Мы сидели молча.

– Мне на редкость паршиво, папа. Я никогда не знала тепла родительской любви, а сейчас вообще ничего не чувствую. Я просто пешка в твоей хитрой игре – потому что ты оказался страшным шовинистом и не женился на женщине, которую любил, и слишком испугался, чтобы посмотреть в лицо смерти, хотя это самая естественная в жизни вещь, объединяющая всех людей.

– Тебя научили понимать смерть. А остальным нестерпимо больно.

– С чего ты взял, что ты какой-то особенный? Почему решил, что тебе больнее, чем мне? Мы почти не знакомы. Я не знаю, кто ты и каковы твои приоритеты, если они вообще есть.

– Я тоже не знаю, каковы мои приоритеты. Может быть, страх смерти и презрение к себе. По крайней мере, ты их не унаследовала. Сейчас я впервые вижу, что ты – живой человек. Ты ценишь человеческие чувства. Искусство и красоту. Ты хочешь добра и понимаешь, что мир шире твоего эго. Ты – не такая, как я. Даже если я не сделал больше ничего, то, по крайней мере, не передал тебе своего патологического страха жизни.

Он начал говорить медленнее, словно шарманка, у которой кончался завод.

– Может быть, мы даже похожи больше, чем ты думаешь. Ты когда-нибудь кого-нибудь убивал, папа?

– Нет, слава богу. По крайней мере, такого преступления я не совершал.

– Ты знаешь, что я ее убила? Убила Комори. Я дала ей таблетки.

– Я не знал, как именно ты это сделала, но ведь изначально предполагалось, что ты поможешь Кеико свести счеты с жизнью, если потребуется.

– Становится все хуже.

– Бабочка, я люблю тебя, – произнес отец еще медленнее. – Ты знаешь, что такое любовь?

– Нет. Сомневаюсь, что она вообще существует.

– Очень жаль. Надеюсь, ты однажды узнаешь – и поймешь, что за удивительное чувство любовь.

– Да, это красивое чувство. Но лично я думаю, что мы просто животные, которые пытаются спасти свою шкуру, ну или продолжить род. Мы – большие куски мяса, движимые эгоизмом, жаждой физических удовольствий и химическими импульсами, которые толкают нас к размножению. Гормоны вызывают эмоции, и мы защищаем наших детенышей. Вот что такое, по-моему, любовь. Мы считаем себя высшими существами, а на самом деле мечемся, находясь в плену животных тел и суеверий. Это все чистая биология.

– Может быть, ты и права, – сказал он.

– Так оно выглядит.

– Тебе не кажется, что мы впервые разговариваем с тобой по-настоящему?

– Пожалуй.

И вот, как ни странно, за несколько минут до его смерти мы с отцом наладили какое-то подобие контакта. Вряд ли я могла требовать большего.

Я порылась в кухонном шкафу и нашла свечи. В нише за домом оказалось множество канистр с пропаном. Я притащила одну из них внутрь и открыла краник.

– Ты еще не спишь, папа?

– М-м-м…

Папина голова свесилась набок. Я зажгла свечи и поставила подальше от него, на стол, а потом поцеловала отца в лоб.

– До свидания, папа, я ухожу.

Я села в машину и уехала.

Откуда-то налетел ливень, но сквозь пелену дождя сияло солнце, играя в каждой капле. Отец стучал в дверь дома, боясь вымокнуть. Он был еще ребенком. Ему отвечал женский голос:

– Я не могу тебя впустить. За тобой пришла злая лиса. Ты обидел лис. Иди туда, где они живут, и проси прощения.

– Но я не знаю, где они живут! – крикнул мальчик.

– В такие дни бывает радуга, – сказала женщина. – Лисы живут под радугой.

И он побрел по лугу, полному цветов, и впереди, на небе, действительно появилась многоцветная дуга. Он чувствовал запах дождя, земли, цветов. Столько прекрасных ярких цветов.

Дом был еще виден. Я остановилась, вышла из машины и стала смотреть. Вдалеке, за волнами жара, маячило его отражение – а потом полыхнул огонь. Дыхание перехватило. По лицу потекли слезы. По пыльной пустыне прокатился низкий рокот, и на том месте, где стоял дом, взвился гриб взрыва. Я вытерла лицо о футболку и ощутила прилив энергии, подобный теплой волне. Рядом остановилась какая-то машина, окно опустилось. Грузная загорелая чета спросила, не знаю ли я, что случилось.

– Понятия не имею, – ответила я. – Я просто стояла тут, и вдруг бабахнуло.

Через секунду раздался второй взрыв, сильнее прежнего, и пара ахнула.

– Ян, дай-ка камеру.

Я пожелала им удачного дня и уехала, прежде чем они успели меня запечатлеть.

Глава 22

Незаконченные дела и прощание

Я знал, что Стритни непременно отзовется, но, когда я на следующее утро зашел проверить почту, письмо оказалось формальнее, чем обычно.

Кому: Бенджамин Констэбл

От кого: charlesstreetny15@hotmail.com

Тема: Впечатлен

Отправлено: 08-27-07 07.21 (GMT -6)

Уважаемый мистер Констэбл, кажется, вы опережаете инструкции, которые мисс Ишикава оставила для вас. Про книжку, лежавшую под деревом на площади Маккартни, вам даже не сказали. Мисс Ишикава, несомненно, была бы впечатлена навыками охотника за сокровищами, которые вы выказываете. Поздравляю, у вас отличная интуиция и уйма решимости.

При случае загляните в отель «Челси». Подсказка такова: низкие деревья где-то высоко.

Низкие, как брокколи.

Удачи.

Мистер Ч. Стритни

– Он знал про наш разговор в японском ресторане.

– Да.

У Беатрис был такой вид, будто она кипела гневом, но сдерживалась.

– И он подписался «мистер Ч. Стритни». Я – единственный в мире человек, у которого хватило глупости подумать, будто это имя. Он про меня знает. Знает, что я делаю и когда; а теперь еще знает, о чем я думаю. Он знает все то, что знаешь только ты.

Беатрис несколько раз тяжело вздохнула.

– Кто-то по ее поручению подслушивает, что ты говоришь.

– По чьему поручению?

– Бабочки.

Я огляделся. Долго смотрел по сторонам, но никого не увидел.

– Бабочка мертва, – сказал я. – Но кто-то присылает мне от нее письма, и это ты, ну или ты кому-то помогаешь.

Беатрис прикусила губу.

– Клянусь, я тут ни при чем. Все не так, как тебе кажется.

– А как? По-моему, самое время объясниться.

– Не могу, Бен. – Она подалась вперед и пристально посмотрела на меня. Ее глаза были полны слез, но Беатрис крепилась. – Это не я. Я ничего такого не делаю. Но ты должен понять. Очнись, наконец.

– Что я должен понять?

Она сидела с таким видом, словно больше ничего не собиралась говорить. Я не исключал, что Беатрис сказала правду, и она действительно ничего не делала, но происходившее было как-то с ней связано, и она знала, что происходит. Я с обвинением взглянул на нее, и ей явно стало неловко. Я решил, что вернусь к этому вопросу позже, и перевел дух, ожидая, пока у Беатрис высохнут навернувшиеся на глаза слезы.

– Где находится отель «Челси»? – добродушно спросил я.

– «Челси»… – повторила она, шмыгнула носом и вытерла глаза салфеткой.

– Он что, хорошо известен?

– Ты никогда не слышал про отель «Челси»?

– Нет, извини.

– Удивительно.

– Почему?

– Он знаменит. Там останавливаются художники и музыканты. Если не ошибаюсь, его открыли в конце шестидесятых, и с тех пор он почти не изменился. Там жили многие знаменитости.

– Кто, например?

– Ну, Боб Дилан, Дженис Джоплин. Хендрикс, кажется. Там умер Сид Вишес.

– Покажешь, где это?

Беатрис вздохнула.

– Ладно.

– Ты так только говоришь, а на самом деле, по-моему, тебе совсем не хочется.

– Будет проще, если я пойду с тобой.

Я не стал спорить.

Беатрис перестала быть случайной знакомой, она сама это признала, хотя я понятия не имел, кто она такая. Я ничего не понимал, меня мучило беспокойство. Я не выказывал волнения, потому что Беатрис, казалось, переживала еще сильнее. Она молчала по пути к отелю «Челси» и не смотрела на названия улиц и номера домов. Она хорошо знала дорогу. Я мог бы и догадаться.

Стены вестибюля были увешаны цветными рисунками. На меня уничижительно уставилась лошадиная голова. Сверху свисала какая-та штука на веревке.

– В основном это все отдали в уплату за жилье художники, – пояснила Беатрис.

Мы миновали человека за столиком, который улыбнулся и поздоровался, свернули налево и стали ждать лифт.

– Куда мы идем? – спросил я.

– Ш-ш.

Когда мы вошли в лифт и дверь закрылась, Беатрис сказала:

– Нам надо на крышу.

Мы вышли на десятом этаже и поднялись по лестнице к двери, на которой было недвусмысленно написано, что дверь подключена к сигнализации и проход воспрещен.

– Сюда вообще-то нельзя, – объявила Беатрис, толкнув дверь.

– А сигнализация не сработает?

– Никакой сигнализации нет.

– Откуда ты знаешь?

– Я знакома с одним человеком, который иногда тут живет.

– Дежурный тебя знает?

– В лицо, по крайней мере.

– Почему ты злишься? – поинтересовался я.

– Такое ощущение, что мной манипулируют.

– Да. Но кто?

– Тот, кто направил тебя сюда.

– Бабочка?

– Ты, кажется, сказал, что она мертва?

В насмешке прозвучала горечь.

– Да.

– С чего она взяла, что ты сможешь выбраться на крышу без моей помощи?

– Я совершенно не способен сделать что-либо сам.

– Ты бы даже не узнал, что здесь в принципе можно выйти на крышу, если бы не я.

Крышу разделяли на сектора ступеньки, трубы, желоба, решетки. Еще там торчала водонапорная башня. Кое-где виднелись маленькие садики. Отсюда открывался совсем иной вид на Нью-Йорк. Я видел крыши более низких зданий и стоял на одном уровне с высокими шпилями водонапорных башен, которые вздымались со всех сторон. Небоскребы – коричневые, например в районе Манхэттенского моста, и серо-белые (в том числе Эмпайр-стейт-билдинг) – тянулись к небу над моей головой. Нью-Йорк отсюда казался намного больше и объемнее. Выше, грязнее, старше, новее…

– Нужно найти маленькое дерево.

– Тогда оглядись.

– Я не хочу залезать в те садики. Наверное, это запрещено.

– Сюда вообще запрещено выходить. Давай, ищи свое деревце. Оно рядом.

– Ты знаешь, где оно, – обвинительно заметил я.

– Да.

– Ну так покажи мне.

– Нет. Ты должен найти сам.

– Не хочу.

– М-м. Это бунт, – произнесла Беатрис с ехидной усмешкой.

– Где деревце?

– Не скажу.

– Тогда пойдем отсюда.

Она уставилась на меня.

– Что, правда?

– Ну да.

– И у кого теперь плохое настроение? Почему ты не хочешь его искать?

– Потому что ты знаешь, где оно. Я больше не хочу играть. Слишком много событий, о которых я не просил; совпадений, о которых старался не думать, чтобы игра не прервалась, ну или чтобы не расстраивать тебя. Но теперь играю уже не я – играют мной. Я стал игрушкой, а не товарищем по команде. Ты сказала, что злишься, потому что тобой манипулируют, но вопросы, которые я так и не задал, предназначены тебе. Я не знаю, что ты делаешь, а ты не рассказываешь. И еще кое-что. Это ты манипулируешь мной, и я понятия не имею зачем.

– Я не могу объяснить; я вообще не хотела с тобой связываться. Честное слово, мной тоже манипулируют. – Беатрис понизила голос. – Мне нравилось вместе искать сокровища, это было весело. Ты очень забавный. Но теперь я стала частью какого-то замысла против своей воли и оказалась в неловком положении. Я вынуждена лгать и недоговаривать, только для того чтобы твое приключение развивалось по плану.

– Чьему плану?

– Твоей подруги Бабочки.

– Бабочка умерла.

– Да, ты все время так говоришь, но есть масса доказательств обратного. Видимо, ты – тот самый человек, который может разгадать загадку.

– О чем ты? Что ты недоговариваешь?

Беатрис подошла и поцеловала меня в щеку. Один раз.

– Пошли. Я покажу тебе деревце.

– Зачем ты меня поцеловала?

– Потому что мне стыдно.

Мы обошли трубу и спустились по деревянным ступенькам в маленький садик, и свет на мгновение блеснул на листьях ползучих растений. Беатрис указала на маленькое деревце в горшке, стоявшем на двух кирпичах.

– Низкое, как брокколи, – сказала она, и я подумал, что не прочь поцеловать ее. В губы. Но не стал.

Я присел на корточки и посмотрел на деревце. Оно было красивое. Я понадеялся, что не придется выдергивать его с корнем, чтобы найти искомое. Я поднял горшок и между кирпичей обнаружил жестянку. Старомодную жестянку из-под карамели. Открыв крышку, внутри я обнаружил листок разлинованной бумаги, сложенный квадратиком, с огромной буквой Б, и две карамельки, завернутые в прозрачные фантики.

Записка гласила:

Еще кое-что для тебя, Бен Констэбл, последнее сокровище, очень ценное. Ты найдешь его под деревом, которое питает молодых бабочек, пока они не вырастут, на зеленой лужайке, где я часто сидела с книгой или пачкала руки в земле, когда полола и сажала. Садик рядом с библиотекой на Джефферсон-Маркет был зеленым уголком, самым близким к дому, где я жила, и казался почти что своим. А конфеты сделаны по слегка измененному рецепту, который оставила мне няня. Они называются горькие миндальные ириски. Я сама их приготовила. Надеюсь, тебе понравится. Конечно, хочется так много-много-много сказать, найти, сделать. Приятно бродить с тобой по улицам Готэм-Сити и показывать места из моего прошлого. Жаль, что я не видела улиц, где прошло твое детство. Но время истекло, и мы переходим от скобок к скобкам, и вступление никак не закончится…

Целую, целую.

Бабочка

Я перевернул листок, ища продолжения, постскриптума или последнего примечания, но ничего не нашел. Внезапно мне показалось, что я сейчас расплачусь. Все слишком быстро шло к концу. Дочитав, я передал записку Беатрис. Она прочла ее, сложила и вернула, и я убрал листок в жестянку.

– Вот сука, – сказала Беатрис, и я рассмеялся – громче, чем рассчитывал.

– Ты правда так думаешь?

– Не знаю, но очень уж хотелось это сказать.

– Угостить тебя самодельной конфеткой? – предложил я, протягивая жестянку.

– Нет. Я не стану есть конфеты с таким названием. Особенно если их оставила твоя подруга Бабочка.

– Думаешь, она пытается меня убить?

– Понятия не имею. Но абсолютно уверена, что эту дрянь тебе есть не следует.

Я задумчиво постучал пальцем по крышке жестянки и убрал ее в сумку.

– Пойдем?

– А ты не хочешь полюбоваться видом с крыши этого огромного исторического здания? Ознакомиться со своим культурным наследием как человек искусства.

– Нет, спасибо.

– Ладно.

Мы вышли через дверь, не подсоединенную к сигнализации, и Беатрис сказала:

– Все-таки нужно спуститься по лестнице, чтобы ты проникся.

– Хорошо, – согласился я.

Лестница была белая, с мобилем в стиле поп-арт, болтавшимся в пустоте, которую образовывали лестничные пролеты. На стенах кое-где висели картины, как в художественной галерее. Мы спускались молча. Беатрис попрощалась с дежурным. Я даже не взглянул на него, поэтому не знаю, с каким видом он проводил людей, которых встретил пять минут назад.

– Теперь куда? – спросила Беатрис.

– Снова в Уэст-Виллидж.

– Какая досада. Ты не видел большую часть Нью-Йорка. С тех пор как приехал, ты бегаешь по одним и тем же местам.

– Я добрался с Бэттери-Парк до Центрального парка, с Тридцать третьей улицы до Бруклина. И притом пробыл здесь всего неделю.

– По ощущениям, дольше, – произнесла Беатрис. – У тебя есть карта?

– Нет.

Она молчала, но сказать явно хотела многое. Мы шли по Шестой авеню, и я тоже молчал, пускай и хотел о многом спросить.

Я первым вошел в ворота маленького сада рядом с библиотекой на Джефферсон-Маркет. Кот лежал на траве, и мы с Беатрис сели на скамейку рядом с ним. Я огляделся.

– Ты видишь бабочек?

– Нет. Но молодые бабочки живут не на тех же растениях, что и взрослые.

– Правда?

– Подумай сам. Молодые бабочки – это кто?

– Гусеницы.

– А что едят гусеницы?

– Салат.

– Это слизняки.

– А, ну да.

– Насколько я знаю, гусеницы очень любят вербу – как вон та, например, – сказала Беатрис, указав на невысокое деревце.

– Ты и правда все знаешь.

– Боюсь, что так.

– Назови меня трусом, но я не стану копать под деревом средь бела дня. Предпочту дождаться темноты.

– Неплохой план, – одобрила она.

– Ответь на один вопрос.

– Да?

– Как ты платишь за квартиру?

– С трудом. У меня были кое-какие сбережения, но они закончились. Мне нужны доходы, и побыстрее.

– Нет, я имею в виду – как ты это делаешь? Что конкретно происходит? Какие действия ты предпринимаешь, чтобы оплатить аренду?

– Выписываю чек, – ответила Беатрис.

– И куда посылаешь?

– В район Челси.

– Неподалеку от отеля.

– Да.

– Кто получатель?

– Бабочка.

– Томоми Ишикава?

– Ну да.

– Чье имя ты пишешь на конверте?

– Ее матери.

– А ты знаешь мать Бабочки?

– Да, – ответила Беатрис, и я понял, что фрагменты складываются.

Кот посмотрел на меня. Я ненадолго задумался.

– Я хочу с ней познакомиться.

– Могу дать ее телефон. Позвони.

– А по-моему, тебе лучше пойти со мной.

– Я так не думаю.

– А в чем проблема?

– Я полагаю, что надо оставить все как есть, – сказала Беатрис.

– Я хочу задать ей несколько вопросов. Может быть, она мне что-нибудь расскажет. Даже если нет, я все равно многое пойму.

– Я не пойду туда.

– Просто отведи меня.

– Зачем?

– Не знаю, – ответил я. – Но так будет проще. Я стесняюсь.

– Ты не кажешься особенно застенчивым.

– Иногда я стесняюсь, иногда нет. Ты сама призналась, что недоговариваешь, и я бы хотел увидеть тебя лицом к лицу с истиной. Спасибо за помощь, конечно, но, по-моему, ты обязана сходить со мной к матери Бабочки.

– Обязана? Кажется, ты меня с кем-то путаешь. Я ничем тебе не обязана. Честно говоря, не понимаю, почему я еще здесь.

Беатрис говорила правду. Она могла встать, уйти и больше не напоминать о себе. И была вполне на такое способна.

– Извини, – сказал я. – Но все-таки я думаю, что ты должна пойти со мной. Заставить тебя я не могу. Решай сама.

Она пристально смотрела на меня несколько секунд, словно размышляя, плюнуть ли мне в лицо или же просто встать и удалиться.

– Мы сходим к ней завтра. А сейчас пошли.

– Куда?

– Предлагаю выпить.

– Зачем?

– На прощание.

– Не понимаю.

– После того, что будет завтра, ты вряд ли захочешь со мной общаться.

Она без всякого выражения разглядывала меня, и я ответил тем же.

– Я покажу тебе одно новое местечко. Тут поблизости есть район под названием Скотобойни. Он странный, промышленный, пахнет сырым мясом. И в то же время очень современный.

– Как я, – вставил я.

Она рассмеялась, не улыбаясь.

– Мы посидим, выпьем пива и поговорим о чем-нибудь другом. Ты расскажешь мне про Англию и про то, каково расти хищным колониалистом, а я – про свои детские каникулы в Пенсильвании, ну или мы сравним наши французские впечатления, будем смеяться и говорить глупости, а потом попрощаемся, я пойду домой, а ты – искать последнее сокровище.

Я уставился на Беатрис, не зная, что и думать. Видимо, я ее обидел. Зря подумал про поцелуй. Может быть, она психически больная.

Мы встали и пошли, и Кот проводил нас взглядом. Он-то был вполне доволен. «До встречи, Кот».

Ворота в сад уже заперли на замок, когда я вернулся. Осмелев после пива, я обошел по Десятой улице библиотеку, быстро глянул в обе стороны, перелез через забор и зашагал прямо к вербе. Кот появился и сел рядом. Я отругал себя за то, что до сих пор не запасся предметом для рытья, кроме пресловутой стальной ручки. Я воткнул ее в землю несколько раз в тщетной надежде обнаружить искомое, не копая шахту. Как глубоко способен ребенок что-либо зарыть?

Я начал осторожно копать вокруг корней, чтобы не повредить и не потревожить дерево. Это напоминало археологические раскопки – но через несколько минут я уже рыл руками, выгребая землю, и рыхлил почву, пробиваясь глубже. И там, среди корней, оказался пластмассовый контейнер, из тех, что ставят в холодильник. Я вытащил его, ссыпал землю обратно в яму и осторожно выровнял. Надеюсь, я не повредил дерево. Потом мы с Котом нашли тенистое местечко и сели. Я достал конфеты, которые получил в отеле «Челси», и понюхал.

– Я не люблю миндаль, Кот. Хочешь?

Кот не обратил на конфеты внимания, поэтому я убрал их в карман и открыл найденный сундук с сокровищами. Сверху, закрывая остальное содержимое, лежал листок бумаги, исписанный детским почерком.

Капсула времени. Неоткрывать до 2000 года.

15 марта 1980 года

Меня завут Томоми Ишикава но все завут меня Бабочка. Я живу в бальшом городе каторый называеться Ню Йорк и это один из самых бальших городов на нашей планетте каторая называеться земля. Я хажу в началную школу а патом пойду в колеж. Я любю читать и писать и танцывать. Када я вырасту я хачу быть учитилницой. Мое любимае место это билботека на жеферсон маркит потомучто у нее такой не обычный стиль для вест вилидж каторая находиться возле реки гудзон в саединеных штатах. Самое бальшое здане в Ню Йорке это всимирный торговый центор. Призидент нашей страны Америки Джими Картер.

Внизу лежали три черно-белые фотографии, изображавшие маленькую девочку с длинными прямыми черными волосами – в том самом саду, где я находился. На одном снимке она стояла, глядя в объектив, на другом сидела на скамейке рядом с какой-то женщиной, на третьем, присев на корточки над клумбой, внимательно разглядывая лопатку, которую держала в руках. Еще я нашел открытку с видом Эйфелевой башни (пустую), мраморный шарик, ленточку, старый билет на метро и (внезапно) голову Барби, почти наголо остриженную. Я рассмеялся, и Кот с легкой тревогой огляделся.

Я сложил все обратно в коробку, откинулся на траву и закрыл глаза. Мне снилось, что надо мной стоит Бабочка, а может быть Беатрис. Она нагнулась, поцеловала меня в лоб и почесала Кота за ушком – ему это нравилось. Так я и понял, что сплю.

Глава 23

Несказанное становится сказанным

Вернувшись в отель, я не нашел ключа от номера. Несколько раз обыскал карманы и сумку, но напрасно. Я подумал, не вернуться ли обратно в сад, но ночью было слишком лень идти так далеко, да еще не факт, что я нашел бы ключ, поэтому в конце концов пришлось позвонить и побеспокоить ночного портье.

Ночной портье улыбнулся.

– Ваши ключи у меня. Скажите своей девушке, что ей повезло, обычно я никого вот так не пускаю. В следующий раз, когда попросите кого-то к вам зайти и что-то взять, хотя бы позвоните заранее. Слава богу, никаких проблем не возникло, она явно вас знала. Мы пытались вам позвонить, но вы не отвечали.

– Спасибо, – сказал я и задумался, отчего не задаю вопросов и не поднимаю шум.

– Кстати, менеджер велел спросить, когда вы будете выезжать.

– Хороший вопрос. Возможно, послезавтра. До утра подождет?

– Запросто, сэр.

Поднимаясь по лестнице, я достал из сумки телефон. Он оказался выключен. Когда я его включил, то обнаружил, что батарея полностью заряжена. Отключаться ему было не с чего, но иногда телефоны это делают сами. В комнате ничего не изменилось, не считая того, что записи Бабочки исчезли. Раньше они лежали стопкой на тумбочке у кровати. Я лег одетым и долго смотрел в потолок.

На следующий день мы с Беатрис встретились в тускло освещенном испанском ресторане под названием «Эль Кихоте», возле отеля «Челси». Мы сидели у стойки, пили пиво из бутылок и смотрели в никуда, почти не разговаривая.

– Извини за глупый вопрос, но ведь ты не приходила ко мне в отель вчера вечером, до моего возвращения?

– Нет, а что?

– Кто-то приходил.

– Кто?

– Понятия не имею. Какая-то девушка. – Я покрутил бутылку в руках. – Надеюсь, это новый интересный поворот сюжета. Такое ощущение, что я знаю, к чему все идет, но предпочитаю сюрприз. У меня неприятное чувство неизбежности. И дорожная грусть. А значит, что скоро я уеду.

– Дорожная грусть?

– Тоскливое ощущение, которое накатывает, когда долго путешествуешь. У тебя такого не бывает?

– Не знаю.

– Ну вот, хоть что-то, чего ты не знаешь.

– И что ты собираешься делать, если все закончится именно так, как ты думаешь?

– Возможно, расстроюсь. Задам массу вопросов, стараясь не горячиться, потом приду к неприятному выводу, что в жизни, в отличие от книжек, человек редко получает ответы на вопросы и что, возможно, никакого удовлетворительного исхода не будет, и я не пойму почему. Тогда я, недовольный, поеду домой. Через несколько месяцев эта история неожиданно придет мне в голову вновь, точь-в-точь как возвращается Кот, и я подумаю: «Если бы я только знал почему», но затем постепенно она перестанет быть такой важной и превратится просто в интересный случай, о котором я как-нибудь расскажу, нежась в постели с одной из любимых девушек, а может быть, однажды даже напишу. Но не сейчас. Мне нужно время.

– Бен, возможно, я знаю кое-что, чего не знаешь ты, но ты тоже узнаешь, потому что я тебе объясню сегодня, только позже (я не хотела, но много думала и все-таки решилась). Прямо сейчас я могу сказать, что сама не знаю конца истории. Может быть, я должна угадать, но как? Может быть, это сюрприз, или наоборот – нечто очевидное. В любом случае я не знаю.

– Интересно, как мы оба определяем финал.

– Звучит как начало интеллектуального разговора.

– Истории обычно не тянутся до тех пор, пока все умрут – тогда уже точно финиш. В какой-то момент мы включаемся в сюжет, а потом говорим «конец», но это не значит, что больше ничего интересного не произошло, просто мы перестали рассказывать. Наверное, сейчас пора поставить точку.

– Что, не добравшись до развязки?

– А если ее нет? Или если ответ – разочарование?

– Господи, да перестань думать о разочарованиях. Хватит.

Она была права.

– Тогда пошли, – сказал я и спрыгнул с табурета.

Мы допили пиво и вышли из ресторана. Зайдя в отель «Челси», мы улыбнулись, поздоровались, сели в лифт, и Беатрис нажала кнопку шестого этажа.

Стоя у противоположных стенок, заложив руки за спины, мы смотрели друг на друга в зеркало и улыбались.

– Ты была здесь вчера, – произнес я.

– Да.

– То есть до того как прийти сюда со мной.

– Да.

Двери открылись.

– Я просто уточняю – мы ведь идем к матери Бабочки, так?

– Да. Она ждет тебя.

Беатрис первой зашагала по мраморному коридору и постучала в один из номеров. Дверь открылась, и я увидел японку – моложе, чем ожидал. Она посмотрела на нас и улыбнулась.

– Привет, Беатрис, как поживаешь? А вы, наверное, Бен, – она пожала мне руку. – Меня зовут Нанако, я мать Бабочки.

– Приятно познакомиться.

– Заходите. Хотите кофе? А, вы же англичанин – наверное, вы пьете чай. Если угодно, есть «Эрл грей».

Я попросил стакан воды.

– А я буду кофе, – сказала Беатрис. – Спасибо.

– Пожалуйста, садитесь.

Мы сели. В номере приятно пахло льняным маслом, и, как и в вестибюле, на стенах висели картины. В углу стоял большой мольберт. К одной стене были прислонены рамы с натянутыми на них холстами. Их испещряли смелые абстрактные узоры. Номер, несмотря на общий уют, словно принадлежал какому-то иному времени. Возможно, началу семидесятых.

– Если не ошибаюсь, вы писатель, Бен? – спросила мать Бабочки.

– Да, немного пишу.

– Какая прелесть. Беатрис сказала, что вы хотите со мной познакомиться. Вы собираете информацию, чтобы написать книгу о моей дочери?

– Не знаю. Может быть. Я пытался кое-что разузнать про нее.

– Тогда задавайте любые вопросы. Не поручусь, что смогу на них ответить, но постараюсь.

– Почему ее прозвали Бабочкой?

– Это прозвище ей дала няня, когда Бабочка родилась. Трагическое имя. Оно мне никогда не нравилось. Я назвала дочку Томоми – «прекрасный друг», – но все звали ее Бабочкой, ну и я тоже стала.

– Вы не возражали, что она столько времени проводила с няней?

– Честно говоря, поначалу я радовалась помощи Кеико. После рождения Бабочки у меня началась депрессия. Я была молода и страшно переживала, что не свечусь радостью при мысли о рождении ребенка. Со временем я стала пытаться проводить с Бабочкой больше времени, но ее отец не разрешал. Я очень злилась и не знала, что делать. Не знала, как вернуть дочь. Вы знаете, что Кеико – женщина, которая растила Бабочку – болела раком.

– Да.

– Спустя некоторое время мне объяснили, что у Кеико больше никого нет и что не могу же я оторвать Бабочку от умирающей. Через несколько лет мы наконец условились: я получила право видеться с дочерью хотя бы раз в неделю, но Бабочка никогда не оставалась со мной надолго.

– Боже, как ужасно.

– О, не спешите меня жалеть. Я многое получила взамен. Жизнь, культуру, образование – но исключительно в уплату за отнятого ребенка. Я рисую и так зарабатываю на хлеб. Понадобилось много лет, чтобы добиться успеха, но сейчас я неплохо живу. Бабочка выросла, и мы понемногу сходимся, пускай наше сближение началось, только когда она уехала во Францию.

Наморщившись, я задал вопрос, который только что пришел мне в голову:

– А когда она уехала во Францию?

– Я точно не помню. Кажется, вскоре после 11 сентября 2001 года. Помню, я боялась, что ей нужно лететь.

– Похоже, есть многое, чего я не знал про Бабочку, – сказал я. – Жаль, что только теперь начинаю складывать все фрагменты воедино.

– Вы говорите о ней в прошедшем времени. Вы что, поссорились?

– Нет.

И я покраснел.

Неужели Нанако не знала, что дочь умерла? Или Беатрис говорила правду, и Томоми Ишикава была жива? Но Томоми Ишикава объявила, что умерла. Зачем Бабочке лгать? Зачем причинять такую боль? Я посмотрел на Беатрис – та нахмурилась и покачала головой. Я понимал, что собираюсь сказать совершенно неуместную вещь, но слова сами вырвались.

– Ближе к концу мы мало виделись, – произнес я. – Но тем не менее я думаю, что между нами были хорошие отношения. Бабочка оставила мне свои дневники, которые я сейчас читаю, но все равно очень приятно встретиться с вами и заполнить кое-какие пробелы.

– Такое ощущение, что я упускаю нечто важное. Ближе к концу – чего? Не понимаю. Что случилось?

Беатрис кашлянула.

– Бен полагает, что Бабочка умерла. Не вините его…

Значит, Беатрис точно знала, что Томоми Ишикава жива. Наверное, и всегда знала. И много раз пыталась мне сказать.

Нанако пришла в ужас. Она перевела взгляд с Беатрис на меня, потом обратно. Беатрис мимикой посоветовала не принимать мои слова всерьез, словно я был сумасшедшим или пьяным. Мы оба уставились на нее.

– Бабочка сказала ему, что умерла, и Бен никак не может разубедиться. Он игнорирует очевидные признаки.

– Ну, если только Бабочка не умерла в пределах часа, то она несомненно жива.

– Она была здесь? – спросил я.

– Да.

– Час назад?

– Ну… примерно.

– Простите, что пришел с такой чушью, – горестно сказал я.

– Не понимаю… – растерянно произнесла Нанако. – Бабочка сказала, что приехала в Нью-Йорк, чтобы увидеться с вами.

– Да, не исключаю, что она меня видела. А я ее – нет.

Я с невольной ненавистью взглянул на Беатрис.

– Боже мой, кто-нибудь может объяснить, что происходит?

И тут зазвонил телефон, мы застыли как статуи. Нанако взяла трубку. Она явно была встревожена, и я хотел еще раз извиниться и поскорее убраться. Беатрис откинулась на спинку стула и вздохнула. На глазах у нее стояли слезы. Я видел, что она старается дышать медленно и глубоко. Воплощенный самоконтроль. Я перестал злиться и стал разглядывать стены. А потом вернулся к реальности, услышав голос Нанако.

– Тут кое-кто хочет поговорить с тобой, – сказала она в трубку и протянула ее мне.

– Алло?

Я услышал шум людной улицы и тяжелый вздох. Или просто дыхание. Затем голос знаменитого рэпера вперемешку с системой публичного оповещения на заднем плане.

– Пассажиров Смита и Джонсона, рейс Би-Эй-380, Лондон-Хитроу, просят пройти на посадку…

И воцарилось молчание.

Я уставился в пол. И смотрел долго.

– Звонила Бабочка, – наконец произнес я и взглянул на женщин. – Это была Бабочка. Так?

– Да, – подтвердила Нанако.

– Она в Нью-Йорке.

– В аэропорту. Она возвращается в Париж.

– То есть она не умерла.

– Не умерла.

– Кто живет в доме номер пятнадцать на Чарлз-стрит?

Беатрис подняла руку.

– Я.

В сумке дважды пискнул и завибрировал мобильник. Я взглянул на экран. «Получено 1 сообщение». Оно было от Бабочки.

Прости, Бен, я не думала, что так получится. Беатрис все испортила. Спроси ее, что она должна была сделать. Прости. Бабочка

Я встал, взял Нанако за руку и сказал:

– Я повел себя чрезвычайно глупо. Пришел сюда, чтобы узнать что-нибудь о Бабочке, вместо того чтобы просто спросить у нее самой.

Внезапно я ощутил холод и прилив энергии, но с Нанако держался вежливо и искренне.

– Я бы очень хотел встретиться с вами при других обстоятельствах. Надеюсь, однажды у нас будет такая возможность. А сейчас, боюсь, мне лучше уйти. Простите, если кажусь грубым. И спасибо за помощь. В любом случае вы действительно помогли. Простите, что ворвался вот так и сразу убежал. Я в самом деле очень рад был познакомиться.

– Я не понимаю, что происходит… Кажется, вы огорчены. Но я уверена, что она не нарочно. Бабочка столько раз о вас говорила. По-моему, она к вам очень привязана…

– Вы очень добры. Спасибо, что потратили на нас время. Идем, Беатрис, нам надо кое-что еще сделать.

В лифте она спросила:

– А что нам нужно сделать?

Я выжал улыбку.

– Напиться. Может быть, если я перестану на тебя злиться, то выслушаю твои объяснения. Это и будет развязка. А потом, видимо, конец истории.

– Объяснения ты получишь. Куда пойдем?

– Куда угодно. Только не здесь. И не в Уэст-Виллидж. Пожалуйста, отведи меня в какое-нибудь новое место.

– Хорошо.

Шагая по улице, я взял Беатрис за руку. Не знаю почему. Она шла, разглядывая плиты тротуара под ногами.

Когда мы оба сидели в баре, с большими порциями водки с тоником, я заговорил первым.

– Зачем ты отвела меня к Нанако?

– Если помнишь, я вообще-то не хотела. Но ты настоял.

– Ты могла бы просто сказать, что Бабочка жива. Почему ты сама не объяснила, что происходит?

– Я пообещала этого не делать.

– В смысле?

– Я оказалась в безысходной ситуации. Я помогла одному человеку, который хотел сделать нечто особенное, придумать увлекательное приключение для того, к кому был неравнодушен. Чтобы план сработал, пришлось кое-что нафантазировать. И я пообещала держать язык за зубами. Потом я увлеклась, история сделалась совсем странной, а давление нарастало, и внезапно я впуталась окончательно и испортила дело для всех заинтересованных лиц, в том числе для самой себя. Наверное, лучше я начну с самого начала.

– Да уж, пожалуй.

– Бабочка попросила оказать ей услугу…

– То есть ты знаешь Бабочку.

– Мы подружились в колледже. Она была милая. Как старшая сестра. Я подумала, что это просто совпадение – встретиться с человеком, который учился в той же школе, что и я, но теперь мне уже так не кажется.

– Почему?

– Э… когда я училась в школе, один учитель начал обращать на меня особое внимание.

– О господи. То есть ты – Джейн.

– Я Беатрис. Бабочка считает людей, с которыми сталкивается, персонажами книг, хотя придумывает для них собственные запутанные сюжеты.

– Она правда его убила?

– Не знаю.

– Он умер?

– Клянусь, не знаю. Мы с ним перестали общаться. Он просто исчез.

– Он написал книгу про тебя?

– Так сказала Бабочка.

– Что, и никто ни о чем не спрашивал? Полиция не заинтересовалась, ничего такого?

– Полиция приезжала, да. Одна очень милая женщина. Она задавала разные вопросы. Предложила сходить к психотерапевту. Но я так и не узнала, что случилось, да и не спрашивала. Она сказала, что все кончено, дело закрыто, но не объяснила, что произошло.

– О боже. Значит, ты правда в этом участвовала.

– Я не хотела; я пыталась отстраниться. Позволь объяснить. Да, история запутанная.

– Ну ладно.

– Бабочка нашла меня, когда я училась в колледже, и сказала, что один учитель написал обо мне книгу. Я страшно испугалась, что мое прошлое станет всем известно, и Бабочка предложила сделать так, чтобы книга никогда не увидела света. Но ей была нужна моя помощь, и я согласилась. Мне больше ничего не было известно, пока не приехала полиция, и я отвечала на вопросы, как она сказала…

– Бабочка научила тебя, как отвечать?

– Вроде того. Я была еще совсем ребенком. Потом мы с ней иногда виделись, выпивали вместе и разговаривали. Казалось, Бабочка – единственный человек на свете, который знает, кто я такая. Она стала моим новым кумиром. Что-то вроде старшей сестры. Мой герой. Богиня. Я обожала ее. Сама не знаю, как это случилось, но однажды, в 2001 году, мы решили переехать в Париж – и через две недели уже жили там. Год снимали вместе квартиру, а затем у каждой из нас началась своя жизнь, мы стали видеться реже, но по-прежнему встречались за кофе, а иногда за алкоголем. Кстати, я была у нее на одной вечеринке и видела тебя. Мы даже разговаривали.

– Что? Мы с тобой?

– Но недолго. Ты пришел поздно, а я уже уходила. Боялась, что ты узнаешь меня, когда мы встретимся здесь, но Бабочка сказала, этого не случится, потому что я буду вырвана из контекста, а у тебя вроде как болезнь, и ты никого не узнаешь в лицо.

– Прозопагнозия.

– Да, точно.

– Я предпочитаю думать, что это достоинство, а не болезнь. Даже не верится, что мы встречались в Париже!

– Ты был пьян. И мы поговорили всего минуту. Я собиралась уходить, и ты мне что-то сказал. Не помню, что именно, но мы рассмеялись. Я подумала, что ты забавный, и уже почти решила остаться и выяснить, кто ты такой.

– Я все-таки не понимаю, отчего Бабочка была так уверена, что я тебя не узнаю.

– Она, как ни странно, велела, чтобы я покрасила волосы и не признавалась, что мы знакомы – тогда якобы никаких проблем не будет. В общем, она оказалась права. Но я слишком спешу. Поначалу она просто попросила меня кое-что спрятать, сказала, что хочет устроить своему лучшему другу приключение, охоту за сокровищами. Потом она объяснила, кому именно, и я тебя вспомнила. Бабочка сказала, что будет здорово, если я немного с тобой пообщаюсь (при желании, конечно) и помогу тебе сориентироваться в Нью-Йорке, а затем ей пришло в голову, что я и сама могу стать частью приключения. Поначалу я не слишком-то рвалась, потому что, во-первых, подумала, что ты сразу же меня узнаешь, а во-вторых, это было как-то странно. Я толком не понимала, что она хочет. Но Бабочка заверила, что просто намерена развлечь тебя до своего приезда, день-другой, но, чтобы сюрприз удался, я ни под каким видом не должна говорить, что знаю ее. Честное слово, я не соглашалась. Согласилась только спрятать сокровище. Записку у статуи в Брайант-парк. И все. Я действительно шла в библиотеку работать. Бабочка отправила мне отсканированные записи, и я их сложила в конверт. И написала твое имя.

– О!

– Я спрятала записку утром, а когда отправилась обедать, увидела на лестнице тебя. Я не знала, когда ты появишься, потому что не стала обсуждать это с Бабочкой, но ты приехал, и я правда ничего не подстраивала. Понимаешь? Совпадения иногда бывают. Я тебе не во всем соврала. Короче говоря, попросив у тебя зажигалку, и ты, казалось, не узнал меня, я обрадовалась и немного испугалась. Я думала, что вот-вот все раскроется, но хотела посмотреть, как ты найдешь сокровище. Я чувствовала, что эта история мне не безразлична, и ты оказался забавный и добрый, и я не могла просто взять и уйти – то есть не хотела. Твоя охота за сокровищами меня заинтересовала, и я страшно заволновалась, когда ты сказал, что Бабочка умерла. Но ты, казалось, и сам был не прочь со мной пообщаться. Я не сумела устоять. Правда, я не хотела, чтобы ты думал, что Бабочка умерла; я решила, что так нельзя. Но сказать, что я ее знаю, значило признаться, что я врала с самого начала, и сделать именно то, чего просила не делать Бабочка. Поэтому я ограничилась намеками. Я хотела, чтобы ты сам узнал правду и чтобы я не чувствовала себя виноватой. Я невероятно обязана Бабочке. Она сдает мне огромную квартиру по цене гораздо ниже рыночной, потому что мы подруги, и сейчас у меня денежные затруднения, а она предложила сбавить плату, если я ей помогу. Но это было потом.

– Погоди, я уточню – ты живешь не в Уильямсбурге?

– Извини, я соврала. Ну… раньше я жила там, но давно. Бабочка тоже жила в Уильямсбурге, когда мы впервые познакомились. Я импровизировала, ведь пришлось быстро придумать адрес жилья, которым Бабочка могла бы владеть, а я снимать. И мне больше ничего не пришло в голову…

– Значит, ты живешь в доме номер пятнадцать на Чарлз-стрит?

– Да.

– В квартире, где раньше жили Бабочка и Комори?

– Да.

– Квартира сейчас принадлежит Бабочке, и ты ее снимаешь?

– Да.

– Значит, ты и есть Чарлз Стритни?

– Нет, это Бабочка. По крайней мере, я так думаю.

– Допустим.

– Позволь, я продолжу. Я пошла с тобой искать записную книжку в пианино и подумала, что это несправедливо – видеть, как ты искренне расстраиваешься из-за Бабочки, тогда как на самом деле она жива. И я рассердилась, что она тебе врет. Я немного опьянела, вот и подумала: а что, если я, никому не вредя, слегка наведу тебя на след? В конце концов, на следующий день она сама собиралась приехать, и я могла выйти из игры. Я шла домой, непрерывно думая о том, какой был безумный день. Не помню, когда я последний раз так веселилась. И тут позвонила Бабочка. Она хотела все знать, и я рассказала – ну, кроме того, что проговорилась тебе, что она хозяйка моей квартиры. А потом нити спутались окончательно…

– Ну ты и ловка врать.

– Спасибо. Но лично я предпочитаю думать, что играла роль. В любом случае тогда-то Бабочка и предложила слегка снизить квартплату, если я буду помогать ей и дальше. Честное слово, мне не хотелось, и в то же время это был большой соблазн, потому что я отлично провела время. Бабочка попросила показать тебе Нью-Йорк, и я подумала про заброшенную станцию метро, и про деньги, которые пришлись бы очень кстати, и я еще не совсем протрезвела… и сказала «да».

– То есть ты нанялась изображать моего друга.

– Пойми, мне и самой хотелось.

– Но Бабочка тебя подкупила.

– Отчасти.

– Продолжай.

– На следующий день я протрезвела, и ты сказал, что Бабочка убила человека, и я слегка встревожилась. Я придумывала для нее оправдания и старалась веселиться так же, как накануне, но ты был подавлен, что вполне понятно, и ситуация стала сложнее, потому что ты захотел побывать у меня дома…

– Что?

– Чарлз-стрит, пятнадцать.

– А, ну да. Точно.

– Короче говоря, я расстроилась, а потом ты еще попросил, показать тебе мою старую школу, где могло таиться очередное убийство, и я перепугалась, потому что вдруг подумала, что мое прошлое вот-вот выйдет на свет.

– Да, но ты же не думаешь, что Бабочка правда убила того типа?

– Откуда я знаю? Большую часть самостоятельной жизни я провела, пытаясь забыть о том, что случилось в школе. Я хотела жить нормально и оставить в прошлом все, что связано с Бабочкой.

– Кстати, о том, что связано с Бабочкой. Как именно ты ей помогла?

– Да мы просто поговорили. Я ничего не делала, и Бабочка тоже. Тот человек просто исчез.

– Но ты сказала, что помогла ей.

– Нет. Она попросила помощи, но мы ничего не стали делать. Как будто просто сочиняли историю. На том и закончилось.

Разумные мысли иссякли. Я ступил на скользкую почву, и продолжать не стоило, но Беатрис солгала насчет учителя. Теперь, когда она сама об этом заговорила, ложь легко было заметить.

– А потом я прочла записную книжку и успокоилась.

– Как же, если Бабочка написала, что убила твоего бывшего возлюбленного?

– Потому что это неправда. Из случившегося вышла неплохая история. Я бы хотела убить его своими руками. Бабочка описала мои фантазии.

Я уставился на нее, а Беатрис продолжала, словно пытаясь отдалиться от того, что только что сказала:

– И тогда я начала разрушать твои представления о Бабочке, потому что, по-моему, нечестно так высоко ее ставить, тогда как она тебе врет, пусть даже ради интересного приключения. И мне действительно показалось, что ваши развлечения всерьез затрагивают мою жизнь. Со времен колледжа я старалась позабыть о прошлом, но все твои действия, казалось, были связаны со мной. Я решила выйти из игры и объявила об этом Бабочке. Она была очень любезна, и сказала «да-да, я понимаю», и застала меня врасплох. Я согласилась встретиться с тобой и на следующий день, но ты пошел в библиотеку на Джефферсон-Маркет и добрался до третьего убийства, и я почувствовала себя очень глупо, как будто мной попросту манипулировали.

– Не третьего, а пятого. Про два я узнал в Париже.

– Да, конечно, ты говорил. Но, с другой стороны, я почувствовала, что должна искупить свою вину, раз уж я помогла заварить эту кашу. Я гадала, не пытается ли Бабочка меня шантажировать, и не знала, что делать. Когда я с тобой общалась, все было очень славно. Но когда мы расставались, мне хотелось убежать, спрятаться и больше ни с кем не видеться. Я твердила себе: в следующий раз не стану отвечать на сообщение или на звонок, а когда ты писал или звонил, я думала: почему бы и нет? Я оказалась в отвратительном положении, и ты тоже – ты веришь всему, что тебе говорят. И я не хотела, чтобы ты чувствовал себя идиотом, мое мнение, что ты весьма неглуп и не заслуживаешь такого обращения. Потом настал день, когда я не смогла выйти в прачечную рядом с домом, потому что ты там искал сокровище. Я долго-долго ждала, затем изменила прическу и пробралась в прачечную в надежде, что ты меня не заметишь – а даже если и заметишь, то не узнаешь, потому что я буду вырвана из контекста.

– Тебя видел Кот. Я не знал, что это ты. Просто возникло какое-то странное ощущение. Но я не понял, в чем дело.

– Я решила, что признаюсь тебе и, не предавая Бабочку открыто, тем не менее предам ее, и тогда, может быть, она потребует квартплату целиком, и я окончательно разорюсь, но настало время поставить точку.

– Напитки за мой счет.

– Дело не в напитках. Послушай. Я пошла к Бабочке, которая жила тогда у матери, и мы поднялись на крышу, чтобы поговорить наедине, и я заявила, что больше играть не хочу. Она извинилась за то, что впутала меня, и сказала, что больше ни о чем просить не будет, она очень благодарна за помощь и не станет требовать квартплату за месяц, как мы условились. Тут я поняла, что смотрю на карликовое деревце. Я рассмеялась и рассказала Бабочке про низкорослые деревья во Франции. Бабочка спросила, собираюсь ли я еще увидеться с тобой, и я сказала, что хотела бы попрощаться, и она снова втянула меня в свою игру, задав задачку с этим гребаным деревцем. Бабочка не отставала. Как будто вознамерилась испортить мне жизнь. Может быть, она ревновала из-за того, что я общаюсь с тобой.

– Господи, ну и мысль.

– Короче говоря, я здорово разозлилась. Извини. Ты тут ни при чем. И тогда я отвела тебя к ее матери. Просто из желания досадить Бабочке (и потому что ты бы все равно потащил меня с собой), ну и чтобы она сама сказала, что Бабочка жива. Таким образом, я не предала ничьего доверия (вроде как). Конец истории. Кажется, я все тебе рассказала.

– О боже, – произнес я.

Беатрис потерла веко за солнцезащитными очками.

– Знаешь, даже если бы вы все это нарочно подстроили, я искренне наслаждался твоим обществом, – сказал я. – Ты умная и интересная. Я не стал бы общаться с кем попало.

– Мне тоже очень нравилось с тобой. Я просто хотела поставить точку и начать сначала.

– Но ты и не хотела, чтобы я в тебя влюблялся, – отважно заявил я.

– Ты не влюбился.

– Да.

– Послушай, было очень приятно осознавать, что у нас легкий флирт, я очарована тобой и твоей безумной историей, но ты вернул меня в прошлое, из которого я стараюсь вырасти. Я больше не хочу жить в темном мире, в котором обитает Бабочка и на котором помешан ты.

– Я на нем не помешан, – возразил я.

– Во всяком случае, он не первый месяц владеет твоей жизнью, – сказала Беатрис. – А я больше не могу жить в выдумках Бабочки. Я ее уже предупредила, что съеду с квартиры. Я хочу иной, лучшей жизни, а ты – часть того, от чего я пытаюсь избавиться.

– Поэтому ты всегда рано уходила домой?

– Я просто не хотела напиваться в твоем присутствии. Ты – это проблема. Довольно милая, но слишком опасная для меня.

– Ты сказала, что недоступна.

– Да. Это вежливее, чем сказать, что мне неинтересно. И проще объяснить. Ты во многом просто чудо, но ты охотишься не за теми сокровищами и вряд ли сойдешь со следа.

– Возможно, – согласился я и тут же спросил: – Это ты убила учителя?

– Нет.

– Но ты что-то недоговариваешь, так?

– Я никогда тебе не скажу. Даже и не подумаю. Прошлого не существует. Можешь оставить себе Бабочку и ее истории, но я выхожу из игры.

– Хорошо.

– Ты на меня сердишься?

– Сердился, когда мы были у ее матери. Тогда я не знал, что ты за человек, и думал, что ты затеяла недоброе.

– Знаю. Я боялась, что вот-вот расплачусь.

– Я наблюдал за тобой. Извини, что вспылил. Жаль, что мы не встретились при совершенно других обстоятельствах.

– Кстати, я вспомнила, что не сказала еще кое-что.

– Господи, обязательно говорить сейчас?

– Не волнуйся. Я не сказала раньше, потому что хотела сбежать от тебя. Так вот, через две недели я еду в Париж, немного отдохнуть, пока не начался семестр. Я собираюсь навестить старых друзей. Может быть, ты не откажешься выпить со мной кофе или пива?

– Я буду рад.

– Значит, я позвоню, когда приеду.

Некоторое время мы просто сидели и переводили дух. Я не видел глаз Беатрис за стеклами солнцезащитных очков. Она положила руки на стол, наклонилась ко мне и сказала:

– И я по-прежнему не хочу напиваться при тебе. И по-прежнему боюсь заплакать.

– Ты сейчас уйдешь?

– Да.

Она встала и достала кошелек.

– Нет, я сам заплачуґ, – возразил я.

– Тогда в следующий раз угощаю я.

– Ладно.

Беатрис поцеловала меня в обе щеки, как делают французы, и сказала:

– Приятно было познакомиться, Бен Констэбл, с тобой и с твоим воображаемым котом, которого я так и не увидела.

– Зато он тебя видел.

– Я ему понравилась?

– Не знаю. Он не умеет говорить.

Беатрис засмеялась, и я добавил:

– Ты мне тоже нравишься, Беатрис. Кажется, я даже не прочь тебя поблагодарить. Я правда ценю все, что ты для меня сделала, но как-то язык не поворачивается сказать «спасибо»…

– Это совсем не подходящее слово.

– Да.

Беатрис улыбнулась и ушла, а я смотрел ей вслед, ожидая, что она обернется, но Беатрис не обернулась.

Я заглянул в интернет-кафе. Новых писем не было. Тогда я забронировал билет на рейс в Париж на следующий день и позвонил в отель, чтобы подтвердить свой отъезд рано утром. Я нашел итальянский ресторан, съел порцию лингвини с морепродуктами, выпил в одиночку бутылку вина, как старый пьяница, и задумался, сколько денег потратил за последние девять дней. Похоже, я серьезно превысил кредит.

Все закончилось хорошо, я одержал победу. Я сделал то, что намеревался (хотя и сам толком не знал, что именно). Я вышел на улицу, думая о Беатрис. Интересно, каково было бы встретиться с ней в Париже. Возможно, общение оказалось бы гораздо приятнее без ограничений, налагаемых охотой за сокровищами. И я не стал бы спрашивать ее о мертвом учителе.

А потом я подумал про Бабочку. Я добрался до Гранд-Сентрал – вечером там было тихо, – прошел по Сорок второй улице, посидел на ступеньках Нью-Йоркской публичной библиотеки. Обогнув здание, я зашел в парк, миновал статую, где нашел подсказку, и полюбовался на карусель, завернутую в брезент, неподвижную и темную, после чего направился к фонтану.

В реальной жизни мы не получаем ответов на вопросы. Будь Бабочка здесь, я бы даже спрашивать не стал.

Я сел на скамейку, лицом к карусели, и подумал о Коте. И о том, который теперь час. Наверное, почти полночь.

Глава 24

Встреча в парке в полночь

Я закрыл глаза и откинул голову, подставляя лицо под звездный свет. В ветвях зашуршал ветерок, предвещая смену погоды, и я представил себе, что по аллее ко мне идет человек.

– Привет.

– Привет, Бабочка.

– Хорошо, что ты здесь, – сказала она, сев рядом на скамейку. – Я пришла сюда, чтобы побыть одна, но сегодня думала о тебе.

– Почему ты не улетела?

– Раздумала в последнюю минуту.

– Как ты узнала, что я здесь?

– Я не знала. Просто подумала, что, может быть, ты здесь.

– И угадала.

– Ты засыплешь меня вопросами?

– Нет. Сомневаюсь, что услышу удовлетворительные ответы.

– Я тебя люблю, Бен Констэбл.

– Очень приятно, но я не знаю, что это значит.

– Ничего не значит, просто я хотела тебе сказать.

– Я пережил отличное приключение, Томоми Ишикава, очень странное, совсем как в книжке. Я открыл для себя новый удивительный город. Моя жизнь стала богаче.

– Я именно этого и добивалась. Не то чтобы я считала, твою жизнь скучной – просто мечтала, чтобы ты сделал что-нибудь такое, в чем бы я могла участвовать. Я хотела показать тебе мой Нью-Йорк. Места, где я выросла и жила.

– Почему бы просто не сказать: «Слушай, а давай махнем в Нью-Йорк на выходные, я повожу тебя по городу?» И я бы наверняка согласился.

– Ну а я сделала вот так. И теперь чувствую себя глупо. Я все испортила.

– Да, получилось черт знает что.

– Тебе понравилась Беатрис?

– Да.

– Я подумала – может быть, ты ее соблазнишь.

– Она не хотела, чтобы ее соблазняли. По крайней мере, чтобы это делал я.

– Да ладно.

– Ты все-таки злишься, да? – спросил я.

– Она зря отвела тебя к моей матери.

– Ну а я рад. Было очень приятно познакомиться с твоей мамой.

– Ну ладно. Правда, сомневаюсь, что мама особо порадовалась, сам понимаешь, поскольку ты сказал, что я умерла.

– Да. Извини. Но и ты поставила Беатрис в нелегкое положение.

– Если угодно, извинись перед ней от моего лица в следующий раз, когда увидишь.

Мы посидели тихо. Потом я спросил:

– Ты возвращаешься в Париж?

– Да.

– Что будешь там делать?

– Вернусь под землю, в могилу.

– О, то есть ты зомби? Вот это и впрямь неожиданный поворот сюжета.

– Ха-ха. Я тебя обожаю.

Она придвинулась ближе, я обнял ее, и мы посидели так некоторое время. Ветер уронил на нас несколько тяжелых капель дождя – первого со дня моего приезда в Нью-Йорк. Мы сидели обнявшись; Бабочка прислонилась ко мне головой, ветер усилился, деревья зашелестели, и внезапно с неба хлынул целый океан. За несколько секунд мы промокли до нитки. Добежав до статуи Брайанта, мы втиснулись под постамент, чтобы укрыться от дождя и ливня. Как только мы вытерли мокрые лица и руки, Бабочка слизнула с носа последнюю каплю, больше шутки ради, чем по необходимости. Мы рассмеялись, сели на корточки, обняв друг друга, она прижалась к моей груди и задрожала.

Минут через двадцать дождь перестал. Бабочка встала и оправила на себе мокрую одежду.

– До свидания, – сказала она и поцеловала меня в щеку.

А потом бог воображения щелкнул пальцами, и Томоми Ишикава исчезла – ее никогда и не было, был только я, который сидел и мерз в одиночестве на ступеньках. Все произошло так внезапно, что я живо представил, как она идет к карусели. Бабочка повернулась, чтобы посмотреть, где я – слишком далеко, чтобы разглядеть, улыбается ли она. И слишком темно. Я подумал: может быть, она остановится у фонтана и в последний раз посмотрит на библиотеку. Я вернулся на Пятую авеню, обойдя здание с другой стороны (симметрии ради), поймал такси и поехал в отель.

Часть 3

Сентябрь 2007 года

Глава 25

Непрестанное беспокойство

Автор сам выбирает, где закончить историю. Эту фразу я повторял годами. В определенный момент нужно поставить точку и сказать: «И жили они долго и счастливо». Когда я вернулся в Париж, то намеревался поступить именно так. Я проводил вечера, сидя за ужином в гостях, разговаривая, попивая вино и гадая, что привлечет мое внимание в следующий момент – словно выбирал книгу на полке. Но мне продолжали задавать одни и те же вопросы – неприятные вопросы, которые не давали ночами спать. Где Бабочка? Зачем она сказала, что мертва? Она правда убила тех людей? Их имена я записал в блокнот и спрятал его, надеясь положить тем самым конец этой истории.

Я вернулся на работу и первые несколько дней машинально совершал одни и те же действия, сознавая, что понадобится некоторое время, прежде чем все вернется в колею. Но я думал, что рано или поздно досадные вопросы забудутся, если только держать блокнот закрытым.

Мы с Беатрис обменялись парой писем и договорились встретиться в баре на следующей неделе. Больше писем от Бабочки и Чарлза Стритни я не получал, и слава богу.

Я изучал содержимое книжных полок, радуясь перспективе по уши уйти в новую книгу, но единственным, что я еще не прочел, была «Божественная комедия» Данте, которая давно уже стояла на полке без внимания. Прочитав несколько страниц, я задремал, и стихи отложились у меня в сознании. Как хотите, но во сне я оказался не там, где Бабочка. Я-то знал, куда она попала.

Пришел Кот, взобрался мне на грудь и похлопал по лицу подушечкой лапы.

– Кот, чего тебе?

Был вечер четверга, и я лег спать рано, чтобы хорошенько выспаться, днем как следует поработать, а в пятницу вечером пойти и посидеть в ресторане, потом в баре, посмеяться и пообщаться. Но Кот не отставал, поэтому в четверг, в половине двенадцатого вечера, я встал, оделся, спустился на лифте на первый этаж и зашел в метро. Я доехал до Жорэ, спустился по лестнице и вышел на платформу седьмого поезда. Добравшись до Бют-Шомон, я ждал, пока по радио не объявили, что поездов больше не будет; тогда, не оглядываясь, не зовя Кота, не дав себе времени задуматься, я подошел к концу платформы, миновал желтую табличку, предупреждавшую, что нарушителям угрожает смертельная опасность, и спустился по узенькой лестнице. Я шел, прижимаясь к стене туннеля. Никто не прикрикнул на меня, не побежал вдогонку, и я коснулся рукой растеньица – единственного в метро. Надпись, сделанная Бабочкой, и нарисованная мелком стрелка стерлись, но я знал, куда идти. Я нашел слева дверной проем, увидел ведущую вниз лестницу и свернул в темноту, осторожно нащупывая ногой каждую ступеньку, прежде чем наступить на нее всей тяжестью.

От автора зависит, где закончить историю. Я знаю, что должен был поставить точку в Нью-Йорке и жить счастливо. Но не сделал этого; я продолжал писать – каждое слово и каждый шаг вниз давались с мукой, и спустя несколько минут я еще видел тусклый свет на верху лестницы за спиной. Наконец я обнаружил ровный пол и ведущий налево коридор. Там царила непроглядная тьма, к которой глаза никак не могли привыкнуть. Я попытался идти вперед, но тело не пускало. Тогда я нашел в сумке записную книжку, вырвал страницу, скатал и поджег с одного конца. Я стоял в туннеле шириной в метр и высотой в два, с каменными стенами – не кирпичными, но вырубленными в сером камне. Не прошел я и десяти шагов, как понадобился новый факел, и я вырвал еще несколько страниц. Начал с чистых, а затем принялся жечь заметки о Нью-Йорке и записи, сделанные в кафе. Названия улиц и скверов, три вопроса про Бабочку. Не забуду ли я все это? Будет ли случившееся существовать без записей, способных напомнить о пережитом?

Я медленно двигался на восток, а может быть, на юго-восток. Когда сжег записную книжку целиком, включая обложку, то приступил к «Божественной комедии». Как жаль, что я прочел только первую песнь. Данте горел намного быстрее, чем мои черновые записи, и я пытался отмерять пройденное расстояние по числу сгоревших страниц, что было нелегко. Но я не возражал – только бы удалось вернуться домой к четырем. Вряд ли я бы потратил больше половины «Божественной комедии», и, несомненно, страниц хватило бы, чтобы вернуться обратно к лестнице. До работы я бы еще успел поспать несколько часов. Коридор раздвоился. Так. Я решил, что запомню развилку. Нужно было выбрать, и я свернул налево.

Казалось, что коридор слегка заворачивает, хотя сказать наверняка я бы не рискнул, а потому, возможно, я шел теперь на восток или северо-восток, пока не достиг Т-образной развилки. Я свернул направо, предположительно на юг. И оказался на перекрестке. Сколько поворотов человек способен запомнить? Достаточно одной ошибки, чтобы заблудиться. Я подумал про Тесея и Минотавра; очень недоставало клубка бечевки. Я потеребил куртку, которая была на мне, пытаясь подцепить нить, которую я мог бы к чему-нибудь привязать, и тогда, как в мультике, куртка стала бы распускаться, становясь все короче и короче, и исчезли бы по очереди рукава, и в конце концов я остался бы с двумя карманами, воротником и молнией, зато имел бы нитку, которая вывела бы обратно. Впрочем, ткань, из которой была сшита куртка, не позволила легко ее распустить (то есть вообще никак не позволила), и я решил просто идти дальше.

Туннель оказался перекрыт, замурован. Я вернулся на перекресток. Прямо – коридор, по которому я пришел. Поэтому я повернул направо, дальше на восток.

Я уже сжег сотню страниц «Божественной комедии» – из семисот, кажется. Сколько было времени? Два? Ну ладно. Такими темпами я вернусь домой в шесть. Туннель раздвоился, но на сей раз выбирать не пришлось, поскольку правый коридор перегораживала стальная дверь, запертая на замок. Я попытался припомнить свой маршрут, повторяя его как стишок: налево на первой, направо на второй, налево на перекрестке, налево на развилке… Потом я дошел до винтовой лестницы и сосчитал ступени. Тридцать. Становясь на каждую, я разворачивался примерно на тридцать градусов, следовательно, двенадцать ступенек описывали полный круг. Таким образом, я оказался лицом в сторону, противоположную той, откуда пришел. Может быть. Налево на первой развилке, направо на второй, налево на перекрестке, налево на развилке, вниз по лестнице. Конечно, если я выберусь отсюда позже половины шестого, метро уже откроется, и придется идти к Бют-Шомон, в то время как мимо будут проноситься поезда. Туннель повернул налево, затем направо, и я оказался в большом зале с несколькими выходами. Данте горел недостаточно ярко, чтобы осветить помещение целиком, поэтому я обошел его кругом, считая двери. Через какую я вошел?… Дверей было шесть. Я положил страничку возле одной из них и снова описал круг, вернувшись на исходную, чтобы убедиться, что сосчитал верно. Оказалось, что я ошибся и дверей семь. Страничка слегка шевелилась – значит, тянуло сквозняком, ну или просто я всколыхнул воздух, проходя мимо. Я устал и чувствовал себя как в бреду. Какого черта я тут делаю? Я сошел с ума? Пора выбираться.

Я отправился тем же путем, но никакой винтовой лестницы не обнаружил – она куда-то делась. Я подумал про города и карты. Про Венецию и Гавану. И пошел вперед, теряясь в ритме собственных шагов. Полкниги сгорело. Оказалось, что я иду не туда. Несколько раз пришлось возвращаться, потому что я натыкался на воду – слишком глубоко, чтобы пройти вброд, – а однажды повстречал даже настоящий ручей. Я подумал: нужно вернуться в зал с семью дверями, сесть и подумать. Но прибрел я в какое-то другое помещение. В центре стоял здоровенный камень, плоский, как стол, а слева – одна-единственная колонна, сложенная из огромных плит, скрепленных цементом. Не было никакого смысла злиться на самого себя за то, что я поддался импульсу и пустился в подземный лабиринт без какой-либо подготовки и без карты. Я пошел искать Бабочку. Вот зачем я сюда забрался. Я совершил героическое и благородное деяние дружбы и любви – и покуда оставался в живых. Ноги, впрочем, промокли, и джинсы до колен – тоже. Я улегся на камень, свернувшись клубочком, и стал ждать.

– Просыпайся.

Я пытался припомнить что-то про Данте, советовавшего мне пойти другим путем. А что, очень логично.

– Просыпайся.

Кто-то тряс меня за плечо. Я открыл глаза, но особой разницы не было: я ничего не видел.

– Эй, просыпайся же, Бен Констэбл.

– Я не сплю, – сказал я, с трудом понимая, где нахожусь и почему ничего не вижу. – Это ты?

– Да.

– Ты видишь в темноте или у тебя специальные очки для ночного видения?

– У меня фонарик, только я его выключила, чтобы ты не ослеп.

– Забавно. Обычно я сплю со светом, чтобы, проснувшись, точно знать, где я.

– Извини.

– Ничего страшного. Сейчас я все равно не знаю, где я, со светом или без.

– Ты в туннелях под Парижем.

– Догадываюсь. Который час?

– Двадцать минут четвертого.

– Пожалуйста, включи свет.

Томоми Ишикава осветила зал фонариком, чтобы я оценил его масштабы, потом посветила на себя, на тот случай, если у меня остались сомнения. Хотя по голосу я узнал бы Бабочку с большей вероятностью, чем по лицу.

– Как ты меня нашла? – спросил я.

– Случайно. Я зашла сюда и увидела, что ты лежишь, как изваяние. Я испугалась. Сколько времени ты здесь провел?

– Понятия не имею, – ответил я. – А который час на самом деле?

– Не знаю.

– Да уж, – необычайно сухо произнес я и тут же пожалел об этом, услышав свой голос. Но Бабочка пропустила мои слова мимо ушей.

– И какой день, я тоже не знаю.

– Я вышел из дому в половине двенадцатого, вечером в четверг. Спустился сюда, побродил часа два-три, заблудился, заснул, потом проснулся. Я устал, хочу есть и, наверное, опоздал на работу.

– Скорее всего, уже пятница. – Бабочка выключила фонарик. – Незачем тратить батарейки.

– Надо было купить перезаряжаемые.

– Я купила. Если повернуть эту ручку, они зарядятся.

Послышалось жужжание – Бабочка быстро крутила ручку.

– Круто, правда?

– Бабочка, включи свет.

Мы вдруг застеснялись – я смотрел на нее, стоявшую в нескольких шагах от меня, в простом топе, юбке длиной до икр, со сборками на талии, в балетках. Бабочка улыбнулась и рассеянно покрутила фонариком, отбрасывая чудовищные тени на пол и потолок.

– Что ты тут делаешь? – спросила Бабочка.

– Я искал тебя.

– Карта есть?

– Нет.

– А фонарик?

– Нет.

– Клево. Под землей очень трудно ориентироваться, если не знаешь дороги. Иногда люди теряются здесь и гибнут. Они не могут выбраться и умирают от голода.

– Значит, тебе не нужно тратить силы и убивать их.

– Да, пожалуй. – Бабочка вздохнула, а потом засмеялась. – Лучше всего убить, конечно.

– Знаешь, мне нравились твои истории про убийства, – сказал я. – Не во время прочтения, конечно. Но со временем они начинали казаться довольно занятными и жуткими.

Она не ответила, и легкость исчезла. Нам вновь стало неловко.

– Я думал, здесь тоже будут стрелки и подсказки, – продолжал я.

– Они были, но я прошла везде и стерла.

– Зачем?

– Не хотела, чтобы ты меня нашел.

– Почему?

– Времена меняются.

Я вздохнул и ненадолго задумался. Мне было тяжело, и вдруг захотелось побыть одному. Очень захотелось.

– Бабочка?

– Что?

– Я хочу сейчас уйти. Покажи, пожалуйста, как отсюда выбраться.

– Ты сказал, что голоден. Сначала надо поесть.

– Я опоздаю на работу. Мне пора.

– Ладно. Пошли.

Она повернулась, и луч фонарика исчез в туннеле. Наступила тьма. Я подумал, не остаться ли на месте, и вспомнил, о чем думал в Брайант-парке в тот последний вечер: в реальной жизни логичной развязки не будет. Не важно, как далеко я зайду и что сделаю, чтобы найти Бабочку. Я никогда не почувствую удовлетворения. Слова не придадут происходящему смысл. История, как бы она меня ни разочаровала, уже закончилась.

– Пошли, – повторила Бабочка.

– Я ничего не вижу.

Она повернулась и посветила мне под ноги. Я положил сигарету на пол, но Бабочка подошла, нагнулась и подняла ее.

– Не оставляй здесь мусор, – сказала она, и я смутился.

Бабочка беззаботно заспешила во мрак, обратив фонарик задом наперед.

– Как ты можешь ходить без света?

– Ну, я немножко вижу. И потом, привыкла. Я хорошо знаю дорогу.

– Сколько времени ты здесь провела?

– С тех пор как умерла.

– Значит, ты все-таки нежить?

Бабочка посмотрела через плечо и улыбнулась.

Я замолчал, и мы пошли дальше.

– Тебе понравился Нью-Йорк?

Я улыбнулся и в то же самое время почувствовал досаду.

– Понравился.

Она быстро обернулась, направила свет мне в лицо, чтобы увидеть его выражение, и ослепила.

– Временами было нелегко. Но, в общем, занятно.

– Извини, что так вышло. Я хотела, чтобы было весело. Хотела подарить тебе приключение. Я рада, что ты познакомился с моим замечательным городом.

Сердце у меня бешено забилось. Я уже воображал этот разговор, сидя в Брайант-парке. Впрочем, в реальности получалось по-другому: Бабочка казалась безумной. Или она всегда такой была? Я ничего не сказал, и некоторое время мы шли молча, минуя перекрестки и туннели, сворачивая направо и налево. Бабочка ни разу не помедлила, не поколебалась.

– Мы в катакомбах?

– Да, их называют катакомбами, но по большей части это просто каменоломни. Отсюда брали камень для постройки Парижа, пока они не разрослись настолько, что мир, возведенный на поверхности, начал рушиться, уходя под землю, откуда вырос. Проваливались целые дома и улицы.

– Сколько здесь туннелей?

– По эту сторону Сены – не очень много.

Томоми Ишикава всегда была рада поработать гидом.

– По-моему, так полно.

– Всего несколько километров, и большую часть замуровали или перекрыли, чтобы почва не проседала. Зато на Левом берегу настоящий лабиринт. Туннелей там примерно столько же, сколько улиц.

Мы дошли до какой-то двери, и Бабочка достала ключ и короткую резиновую дубинку. Держа фонарик в зубах, она вставила ключ в замок и крепко стукнула по нему дубинкой, одновременно поворачивая. Дверь открылась.

– Э? Как ты это сделала? Что такое я сейчас увидел?

– А, просто один фокус, которому я научилась. Ничего сложного, если немного попрактиковаться. Гораздо проще, чем возиться с отмычкой, и работает почти со всеми круглыми замками.

– То есть ты умеешь открывать замки, к которым у тебя нет ключа?

– Да.

– И где ты этому научилась?

– В Интернете, – ответила Бабочка и первой зашла в туннель, который казался еще более темным.

– Мы идем не наружу?

– Извини. Ты сказал, что голоден. И я так долго тебя не видела. Ты наверняка хочешь задать несколько вопросов. И, может быть, посмотреть, где я живу.

Что-то здесь было не так. Я очень хотел остаться один. Не знаю, что я ожидал увидеть там, внизу, но явно нечто другое. Я задышал тяжело, с усилием. Страха я не испытывал – не боялся Бабочку, – но я попросил ее вывести меня наверх, а она пошла бог знает куда.

Мы уперлись в еще одну дверь, и Бабочка повторила трюк с ключом и дубинкой. За дверью оказалась комната.

– Ничего особенного, но я тут живу, – сказала она и выключила фонарик.

Я ничего не видел.

Глава 25½

Сигареты и вода

Бабочка чиркнула спичкой (от звука я подпрыгнул) и зажгла свечи. У стены стояли стол и два стула. Не считая этого, в комнате не было ничего, кроме двух дверных проемов, ведущих в темноту. Цвета – только оранжевый и черный. Пахло свечным воском и камнем. Длинные тени плясали на стенах, как зимой, а худые голые лодыжки Бабочки, казалось, вот-вот переломятся.

Сердце колотилось в груди, и волосы на моих руках встали дыбом.

– Что это за место?

– Честно, не знаю. Когда я его нашла, тут лежали всякие странные вещи, наверное, еще с войны. Похоже, местные тут прятались, когда пришли фашисты.

– Я думал, фашисты заняли катакомбы.

– У них был бункер в нескольких милях отсюда. Дальше они не лазили. Бойцы Сопротивления тоже пользовались туннелями, ну и другие люди тоже. Сражаться здесь, внизу, слишком трудно. Хочешь воды? – спросила Бабочка, исчезая в одном из темных проемов.

– Да, пожалуйста, – ответил я скорее инстинктивно, а не по необходимости.

– Боюсь, еды тут немного. Принести тебе йогурт?

Я услышал, как Бабочка наливает воду из кувшина. Не из-под крана. И как она видела в темноте?

– Да, йогурт – это хорошо.

Бабочка поставила на стол воду и вернулась с двумя стаканчиками йогурта и ложечками.

– Держи.

Она села на один стул, я на другой.

– Бабочка? – Моя интонация намекала, что я собираюсь перейти прямо к сути, и это было непривычно: мы обычно ходили вокруг да около.

– Что, Бен Констэбл?

– Что происходит?

– А что ты имеешь в виду?

– Ты сказала, что мертва, и я не видел тебя больше полугода. Ты оставила мне цепочку подсказок, ведущих к историям о людях, которых ты якобы убивала; я отправился на другой конец света, поскольку ты придумала безумный план ради моего развлечения; а теперь я пришел за тобой сюда, в катакомбы, где ты живешь, питаясь йогуртом и водой, как отшельница или балерина. Ты гораздо страннее любого вымысла и как будто сошла с ума – раньше ты никогда такой не была. Не могу понять, зачем тебе все это надо.

– О боже. Знаешь, сложно объяснить. Раньше ты никогда не спрашивал, зачем и почему – вот за что ты мне нравился. Мы целые вечера проводили за алкоголем и разговорами, но ты никогда не допытывался о причинах.

– Правда?

– Это редкое и очень ценное качество.

– Я вроде как пришел спасти тебя, – ни с того ни с сего ляпнул я, подумав, что пора объясниться.

– О-о, меня никогда еще так не радовали. Даже не знаю, смогу ли я объяснить, что к чему. Даже если я расскажу все, что знаю, сомневаюсь, что фрагменты сложатся воедино и эта история обретет какой-то смысл.

– Может быть, просто объяснишь, зачем ты сказала, что покончила с собой?

Бабочка уставилась в пол. Я слышал ее дыхание.

– Ладно, попробую объяснить. – Она открыла стаканчик с йогуртом, и я сделал то же самое. – Я действительно хотела покончить с собой. Я некоторое время это знала и начала уже готовиться, все складывалось, как я хотела…

– Значит, ты не была смертельно больна, ничего такого?

– Я страдала от депрессии. Депрессия – это болезнь. Если она заставляет человека покончить с собой, значит, она смертельна.

– Ладно, допустим, но ты сбила меня с толку. Я подумал, что у тебя последняя стадия рака или что-нибудь подобное.

– Да, знаю… но я подумала, так будет проще.

Я уже доел йогурт и водил пальцем по стенкам стаканчика изнутри, добывая остатки. Перекусив, я почувствовал, что по-настоящему голоден.

– Ну и что же пошло не так?

После йогурта я буквально опьянел.

– Я как раз пытаюсь объяснить. Я хотела покончить с собой, потому что была очень несчастна. Меня с детства готовили к поступкам, о которых я буду сожалеть до конца жизни. Я начала понимать, что, как бы далеко ни убежала, как бы ни изменила образ мыслей, кем бы ни стала, от прошлого не отделаешься. От этого бремени мне избавиться не суждено, и надежды на честное счастье нет.

– Иногда, когда мы общались, ты казалась вполне счастливой. Мы столько смеялись.

– Мы и правда много смеялись, и это приятное воспоминание. Но передышки заканчивались, а в остальное время я питала безграничное отвращение к жизни. Поэтому я решила умереть.

Я почувствовал, как у меня сжимается горло. Бабочка ошибалась. Депрессия действительно внушает подобные мысли, но всегда есть и другие варианты. Мы не прикованы к нашему прошлому. Прошлое – всего лишь истории, которые она выдумала. То есть у Бабочки было и настоящее прошлое, а не только придуманные истории. Ими она пользовалась лишь как средством выражения. Для того они и нужны.

Отчасти мне хотелось взять ее за руку, а отчасти нет. Я допил воду и закурил. Бабочка с завистью наблюдала за мной.

– Можно? – спросила она.

– Угощайся, – сказал я, подставляя пачку.

Она закурила, неловко зажав сигарету между пальцами, глубоко, с дрожью, затянулась и заметила, что я за ней наблюдаю.

– Никотиновый голод, – объяснила Бабочка. – Я сейчас почти не курю.

– Так, значит, подготовка к собственной смерти оказалась первым делом, которым ты занялась с удовольствием?

Я говорил так, как будто не верил ей. Может быть, и вправду не верил.

– Да. – Она вновь уставилась в пол.

– И ты сказала, что покончила с собой?

Бабочка молчала.

– Ты хоть представляешь себе, как это больно, когда кто-нибудь кончает с собой? Ты представляешь, о чем думают оставшиеся в живых?

– Я не представляю, а знаю.

– Такие вещи не говорят шутки ради, Бабочка. Додуматься только… Какая жестокая ложь.

Бабочка ничего не сказала – она посмотрела на меня влажными глазами.

– Я люблю тебя.

– Ты всегда так говоришь, когда пытаешься кого-то умилостивить?

– Только тебе и еще кое-кому. Только самым важным людям… больше никому.

Я уже видел Бабочку такой. И не хотел, чтобы она в очередной раз прибегла к приему, которым пользовалась, чтобы защитить себя. Пускай она уже сорвется наконец и выговорится, а потом начнет с чистого листа.

– Сказать, что ты мертва, было единственным способом, какой ты смогла придумать, чтобы избавиться от меня?

– В общем, да. Ты такой настойчивый сукин сын, вечно до всего докапываешься. Но я пыталась сделать по-другому.

– Что именно?

– Не убивать себя. Я старалась отстраниться, но ты не понял. После того как ты привлек мое внимание, ты все время его хотел, поэтому, если бы я взяла и исчезла, ты постоянно искал бы меня, звал, писал сообщения. Просто чтобы знать, что со мной ничего не случилось. Чтобы слышать мой голос, вместе смеяться, рассказывать, как у тебя прошел день. И это было ужасно, потому что мне так нравилась наша дружба, и тогда я решила оставить сокровище. Ты пошел бы по следу в мой мир записей и подсказок, а я бы убила себя. Впервые за много лет я радовалась. Но нужно было действительно покончить с собой, чтобы мой план сработал. Пришлось самой в это поверить.

– Ну и что изменилось? Почему ты не покончила с собой? Все проще, чем твой план.

– Тому две причины…

Я задал вопрос, на который она знала ответ, и Бабочке это сошло с рук. Она не собиралась сдаваться.

– Первая – когда пришло время, я не была готова. Я назначила самой себе день. Вроде как установила правило. Я решила, что приготовлюсь к сроку… к пятнадцатому марта.

– Почему именно так?

– Это годовщина.

– Какая?

– Смерти моего отца.

– А.

Мне внезапно показалось, что я забрел на запретную территорию. Я кивнул.

– И смерти Комори тоже, – продолжала Бабочка.

– Они оба умерли в один день?

– С разницей в год.

– Подожди, ты же не знаешь, какой сегодня день, сколько времени и так далее. Если бы ты промахнулась с самоубийством на день-другой, ничего страшного бы не случилось…

Я говорил так, как будто она все испортила, отказавшись от самоубийства. Или я действительно об этом думал?

– Я еще за несколько недель до срока поняла, что совершенно не готова. А потом нашла дверь.

– Какую дверь?

– Вход в катакомбы.

– При помощи растения в метро?

– Нет. Его я обнаружила потом, уже когда исследовала туннель. Вход был в подвале дома, в котором я жила.

– Что?

– Я разбирала старые вещи (у каждого жильца в подвале есть кладовка, с отдельной дверью и замком), когда обнаружила дверь, не похожую на остальные. Она была заперта на два замка. Пока я разбирала вещи, в подвал спустился сосед, и я спросила, что там такое, он сказал, что это вход в катакомбы. Я спросила, у кого ключ. Он не знал.

– Ну и как же ты попала внутрь?

– Посмотрела в Интернете. В первый раз понадобилось почти четыре часа. Ну а теперь, если удается раздобыть болванку ключа, я могу открыть практически любую дверь за пять-шесть секунд.

– Откуда ты берешь болванки?

– У слесаря на улице Менильмонтан.

– Ну да, конечно, – саркастически заметил я.

– Спустившись сюда, я спаслась.

– Как?

– Поначалу я была в восторге. Я думала, что найду элитный клуб воинствующих часовщиков (и я действительно кое-кого встретила), но самым приятным оказалось проводить время в одиночестве. Сидя под землей, я ощущала, что надежно укрыта, словно попала в мир, где могла благополучно жить и не имела необходимости умирать. Едва я вернулась наверх, как тут же захотела покончить с собой; тогда я спустилась под землю и исцелилась. Стало ясно, что нужно сделать. За запертыми дверями я нашла эти помещения, где десятилетиями никто не бывал, и решила, что катакомбы временно заменят мою смерть. А что терять? Если опять станет плохо, я всегда успею себя убить, но пока что мне хорошо. Я в любой день могу решить, покончить с собой или нет.

– Странно, но в твоих словах есть определенный смысл. Но все-таки я не понимаю, отчего ты сказала, что умерла. Зачем? – Я сунул сигарету в пустой стаканчик из-под йогурта, вылил туда последнюю каплю воды из стакана, чтобы наверняка погасить окурок, и поставил на середину стола, чтобы Томоми Ишикава тоже могла им воспользоваться. Она стряхнула в него пепел и послышалось шипение. Бабочка случайно выдохнула дым мне в лицо и с виноватым видом помахала рукой.

– Не знаю.

– Чего ты не знаешь?

– То есть, наверное, знаю. – Она вздохнула. – Отчасти план заключался в том, чтобы ты нашел мои записи. Я хотела, чтобы это сделал именно ты. Ты – единственный человек в мире, которому я была готова их показать. Потому что у тебя темный и извращенный ум, и потому что ты мне нравишься. И потому что я хотела – очень хотела – поделиться своими записками. Чтобы кто-нибудь еще узнал, о чем в них говорится. Они – бремя, которое я несу по жизни. Но если бы ты прочел мои записи, мы с тобой уже не смогли бы жить в одном мире. Я не выдержала бы ни твоей жалости, ни расспросов. Для нас обоих сразу просто нет места. Я в любом случае собиралась покончить с собой. Объявить, что мертва, было очевидным выходом. Для тебя бы ничего не изменилось – и я могла бы сколько угодно продолжать вот так. Я думала, что долго все равно не продлится…

– Что ж, я прочел твои записи, и я знаю, что ты живешь посмертной жизнью здесь, под землей. Что теперь?

– Понятия не имею, Бен Констэбл. Твой любопытный блуждающий ум опять вмешался не вовремя, и тем сильнее я тебя люблю.

– Но ты хотела, чтобы я сюда пришел. Ты написала «Вниз, Б.К.» у того растеньица в метро.

– Это было до того, как ты прочел мои записи. Я запуталась. Я хотела спастись – и в то же время хотела, чтобы ты получше меня узнал. Но ты должен был выбрать что-то одно, либо охоту за сокровищами, либо за мной. Ты выбрал сокровища, и я стерла знаки. Сделать и то и другое ты не мог.

У меня возникло смутное чувство понимания, как будто я увидел в тумане размытый силуэт.

– А-а-а-а-а, – протянул я и долго-долго молчал, пока мой мозг складывал фрагменты головоломки. – Мне правда очень жаль. Ты самый странный человек на свете, Бабочка.

– Да, я в курсе.

– Но как только я понял, что ты жива, я решил убедиться, что ты в порядке. Нужно было понять до конца. Я бы так этого не оставил. Слишком много вопросов остались без ответа.

Она отодвинула стул, поднялась, встала передо мной и взяла за руки. Я тоже встал.

– Я не хотела тебя огорчать, – сказала Бабочка. – Я придумала игру, в которую мы могли играть вместе. Приключение. Я так увлеклась тем, что происходило в моей собственной несчастной голове, что совсем забыла подумать, каково тебе будет. Я безнадежна в таких вещах…

Наши пальцы переплелись.

– В каких?

– В таких.

Бабочка положила ладонь мне на затылок, притянула меня к себе и поцеловала в губы. Раньше она никогда этого не делала.

Глава 26

Неловкая ситуация

Значит, вот и конец. После всего, что произошло, мы целуемся, поскольку, вопреки тому, во что я верил, дело только в сексе, а может быть, это даже любовь. Может быть, завершилась история двух людей, которые предприняли длинный и трудный путь, чтобы переспать. Впрочем, я ожидал чего-то другого. Губам было приятно, но я чувствовал разочарование. Финал с поцелуем казался дешевым, ему недоставало оригинальности. Разумеется, я что-то упустил. Отчасти мне хотелось отстраниться, побороться за что-нибудь более сложное и богатое. Но, возможно, я ошибался, и поцелуй действительно должен был подвести итог.

Я поцеловал Бабочку в ответ, наши пальцы вновь соприкоснулись, слегка пританцовывая, и мое сердце забилось, а тело заныло. Она провела меня в одну из дверей, налево, потом направо, и я шел, волоча ноги, чтобы не споткнуться в темноте. Я ничего не видел. Ничего. Только чувствовал, как ее пальцы касаются моих, и испытывал какую-то сладкую грусть при мысли о том, что моя подруга нашлась и она жива. Я очень хотел, чтобы Бабочка была жива. Акустика изменилась – мы оказались в другом помещении. Бабочка поднесла мою руку к холодной стене, развернула, легко толкнула назад, коснулась лица и вновь поцеловала.

– Подожди, – шепнула она. – Я сейчас приду.

И отошла в сторону.

Возбуждение. Секс. Мозг.

Погодите-ка… я затаил дыхание, почувствовав, как она отдаляется. Адреналин. Что случилось? Паника. Черт, черт, черт. Нет, подожди. Не теряй голову. Нет. Не жди. Двигайся. Не шуми. Двигайся. Шевелись сейчас же. Я потянулся рукой налево. Затаив дыхание, стараясь думать как можно тише. Так, несколько коротких вдохов. Осторожно, чтобы не шуметь. Я слегка согнул колени, переступил, сделав крошечный шажок, затем еще один. Не шуметь. Мои пальцы ощупывали воздух, тело прислушивалось. Держи равновесие. Не шуми. Я услышал, как Бабочка чего-то коснулась, ощупывая, раскладывая, готовясь к следующему движению. Колени согнуты, шаг, еще шаг, задержав дыхание, по диагонали, к ней, сбоку. Ощупывай воздух – не забывай, что она маленького роста. Я – молния. Пусть двигается; пусть сама даст понять, где она. Внезапное движение (прости, Бабочка, но я буду драться), какой-то громкий звук, скрежет, лязг металла о металл, и я отстраняюсь, чтобы защитить глаза. Щелчок. Знакомый звук. Это закрылся замок.

Я стоял неподвижно. Молодчина, Бен. Она всего лишь закрыла решетку и защелкнула замок.

– Бабочка?

Она вздрогнула, потому что я стоял не там, где она меня оставила.

– Прости, – шепнула Бабочка из-за решетки.

– Да ничего, – ответил я.

И все. Я не умер. Бабочка ушла, а я подумал, что, возможно, эти четыре секунды были самыми волнующими в моей жизни.

Я на ощупь исследовал комнату – совершенно пустую, примерно три на три метра. Я мог коснуться потолка ладонями, если встать на цыпочки. Из комнаты вела одна дверь, с тюремной решеткой, запертой на висячий замок. Верхняя петля была прилажена вверх ногами, чтобы дверь не сняли с петель. В карманах у меня ничего не оказалось. Все интересное лежало в сумке, в другой комнате, и сигареты с зажигалкой тоже – на столе. Я бродил по комнате и пытался успокоиться, проявить терпение, но через две минуты заскучал.

– Бабочка! – крикнул я – не сердито и не слишком громко. Никто не ответил. – Бабочка, можно мне сигареты?

Курить вдруг захотелось так отчаянно, что я чуть не заплакал. Стояла тишина. И сколько времени я тут проторчу? Тогда я сделал то, что никогда не следует делать человеку, который вынужден ждать, – я начал считать. Раз, два, три, четыре… провожая каждую минувшую секунду и притворяясь спокойным. «Просто подожди, – твердил я себе. – Она сейчас придет». Тысяча – это шестнадцать минут и сорок секунд.

– Бабочка, не забудь, что я здесь. Я хочу есть, пить, курить, и в туалет тоже, мне холодно. Я некоторое время потерплю, но недолго, и, наверное, ты не порадуешься, если я тут умру. Приходи и давай еще поболтаем. Прости, что я создавал проблемы и заставлял тебя говорить о событиях, которые ты не желала вспоминать. Мы можем поговорить о чем-нибудь другом, если угодно.

Тысяча один, тысяча два, тысяча три, тысяча четыре… Мне нужна была какая-то стратегия, чтобы не сойти с ума, и я боялся, что скоро полезу на стенку. Я провел в темноте полчаса и перестал доверять собственному сознанию. Тогда я лег и перестал считать. А потом услышал, как открылась дверь, через которую мы вошли. Затем она захлопнулась, и шум разлетелся во мраке по каменным туннелям. Томоми Ишикава ушла.

На счете четыре тысячи шестьсот двадцать два я услышал, как она отпирает дверь. Она вошла неуклюже, что-то неся. Я ждал. Бабочка ходила по комнате. Потом из соседнего помещения донесся ее голос:

– Мне нужно было выйти и кое-что принести. Я, честно говоря, не ждала гостей.

Я не ответил, и она продолжала возиться. Через пару минут луч фонарика пробился сквозь решетку, осветив мою камеру.

– Бен?

– Что? – шепотом спросил я.

– Послушай, тебе не понравится, но я правда не знаю, как еще это сделать.

– Что сделать?

– Подойди к решетке и посмотри. У меня пистолет.

Я прижался лицом к прутьям и увидел, что она сидит и улыбается, помахивая пистолетом. Откуда Бабочка его взяла?

– Отойди от решетки и встань в углу, подняв руки. Лицом к стене.

– Господи, Бабочка!

– Я всего лишь на секундочку отопру решетку. Но ты больше и сильнее. Я не хочу, чтобы ты меня скрутил, и стрелять тоже не хочу, поэтому делай то, что я говорю. Слышишь?

Я встал в угол и поднял руки. Я услышал, как Бабочка повернула ключ в замке, и дверь отворилась. Она что-то поставила на пол, решетка закрылась, и замок щелкнул.

– Так, теперь можешь двигаться.

На полу стояло ведерко с крышкой, а внутри лежали рулон туалетной бумаги, одеяло и моя сумка. Томоми Ишикава отошла от решетки и прислонилась к противоположной стене.

– Сигареты в сумке, – сказала она.

Не знаю, откуда в такие минуты берется спокойствие (не то чтобы я часто попадал в подобные переделки), но человек словно смиряется с тем, что он ни над чем не властен, и тогда все становится хорошо – стоит лишь отказаться от идеи, будто ты в состоянии что-то изменить. Было приятно, что в камере светло и что Бабочка рядом.

– Ты сошла с ума, Бабочка, правда? – спросил я. – Нельзя просто взять и посадить человека под замок. Это первый признак серьезной и опасной мании.

– Я хочу выиграть время. Надо подумать, каким образом нам обоим выпутаться.

– Легче легкого. Ты сейчас опустишь пушку, отопрешь решетку, мы выйдем наверх, найдем уютное кафе и выпьем кофе. Ничего не произойдет. Это будет просто история, как другие твои истории, с той разницей, что на сей раз никто не умрет.

– Ты думаешь, что всему есть объяснение, да? Что в конце концов все станет ясно, и мы весело посмеемся, и жизнь изменится к лучшему?

– Хотел бы я знать, что ты творишь, но, честно говоря, уже давно понял, что объяснения меня не удовлетворят. И когда я задумываюсь всерьез, то вижу, что совсем необязательно что-либо понимать, чтобы жить дальше. Мы сами выбираем точку отсчета. Нам не нужны ответы.

– Да, это было бы прекрасно, если бы ты на самом деле сохранял спокойствие. Но ты все время ломаешь голову и пытаешься понять, что правда, а что нет. Когда я тебе лгу, ты веришь, а когда рассказываю то, что случилось на самом деле, ты думаешь, что это вранье. Ты заранее убежден, что мои записи – выдумки. Так?

– Я… – я запнулся, потому что готовые ответы не работали.

– Ты действительно так думаешь? – повторила вопрос Бабочка.

Я правда считал, что ее истории вымышлены. Бывали приступы сомнения, но в целом я знал, что это выдумка. Но когда Бабочка заперла меня в комнате под землей, я всерьез был готов бороться за свою жизнь. Где логика? Умный юрист за считаные секунды разбил бы меня наголову. Во что же я верил на самом деле?

– Я сам не знаю, что думать, Бабочка. Я сомневаюсь, что написанное тобой – стопроцентная правда, а значит, не исключаю, что это может быть и вымыслом. Я не представляю, чтобы ты на самом деле кого-то убила. По-моему, ты просто фантазируешь – придумываешь ситуации, где главной становится маленькая девочка, которая вправе решить, кто и когда умрет. Приятно, что ты обретаешь контроль над жизнью, которую тебе навязали. Но я сомневаюсь, что ты действительно убийца, и не понимаю, зачем заперла меня в этой темнице.

– Ты спрашиваешь «зачем», но не слушаешь ответы. Чтобы понять, отчего ты здесь сидишь, придется представить, что я правда убивала – душила, резала, била, жгла, травила. И вот кто-то узнал, что я убила шесть человек – и успешно спряталась, но он отыскал меня и захотел, чтобы я вышла из укрытия и вела нормальную счастливую жизнь. Думаю, даже в своем сознательном слепом неведении ты понимаешь, что так просто не может быть. Впервые я искренне заинтересована в том, чтобы жить, а ты – препятствие на моем пути.

– Но ты сама сказала, что это неправда.

– Что?

– Однажды, когда ты напилась, то сказала, что соврала.

– Не помню. Но, по-моему, вполне очевидно, что это не так. Кроме лжи, была и правда.

Я ничего не сумел ответить. Я подумал, что, может быть, Бабочка попытается меня убить, и приготовился защищаться. Наверное, не стоило полностью исключать, что она убила тех людей – и если Бабочка действительно их убила и я знал об этом, то и впрямь представлял для нее проблему. Я порылся в сумке и достал сигареты.

– Хочешь?

Я протянул пачку, но Томоми Ишикава отпрянула и нацелила пистолет мне в лицо.

– Тихо, это всего лишь сигарета, – сказал я.

– Отойди от решетки.

– Ладно. Так ты хочешь покурить?

– Нет, спасибо. Я почти бросила. А жвачки у тебя нет?

– Нет. Только твои горькие ириски с миндалем.

– Нет, сейчас я не хочу. Может быть, потом.

Она выпрямилась.

– Что ты собираешься делать? – спросил я.

– Не знаю, – ответила Бабочка. – Буду импровизировать, пока не придумаю какой-нибудь план.

И ушла.

Пока я спал, она поставила за решетку йогурт, кувшин с водой и стакан. Я не знал, сколько было времени и какой день. В сумке я нашел мобильник. Заряд еще остался, но, разумеется, связь отсутствовала. Часы показывали двадцать минут третьего. Наступила суббота. Я решил поберечь заряд, просто на всякий случай, и выключил телефон. Я проголодался и скучал. Мне была нужна более питательная еда, настоящая еда, чтобы включить мозги и придумать, как отсюда выбраться. Мысли плавали по кругу, как золотые рыбки, и я чувствовал себя несчастным и растерявшимся. В коридоре появился луч фонарика. Томоми Ишикава, направив на меня пистолет, велела отойти от решетки, и я подчинился. Она подошла и села на корточки на пол перед дверью. Молча.

– Я чувствую себя дураком, – сказал я.

– Ты не идеален, Бен Констэбл, но точно не дурак.

– Я чувствую себя дураком, потому что поверил тебе, когда ты сказала, что умерла, и решил, что, может быть, если бы я сделал что-нибудь иначе, то спас бы тебя. Я подумал: если бы я позвонил или прислал сообщение, ты бы, возможно, не стала кончать с собой. Мне казалось, что это моя вина. Как глупо… Я грустил и чувствовал ужас. Был в шоке. И ничего не мог с собой поделать. Как будто я сошел с ума. А еще я поверил Беатрис, когда она сказала, что незнакома с тобой. Она сама хотела, чтобы я ей не поверил, но я продолжал думать только о том, что вписывалось в мои представления о происходящем. И я так скучал по тебе, хотя почти совсем тебя не знал. Кто такая Томоми Ишикава? Наверное, я придумал воображаемого друга, который по чистой случайности носит твое имя. Вот почему я глупо себя чувствую. Вся история – просто длинная цепочка глупостей, и вот я заперт под землей и жду, пока моя сумасшедшая подруга меня убьет.

– Мне очень жаль, что ты оказался здесь, – произнесла Бабочка. – Я этого не хотела. Я что-нибудь придумаю. Обещаю.

– Забавно, когда твой же похититель пытается тебя освободить.

Бабочка слегка пожала плечами и улыбнулась.

– Знаешь, что еще смешнее? – спросил я.

– Что?

– Поцелуй, которым ты меня сюда завлекла.

Она громко рассмеялась.

– Господи, так неловко вышло. Я совсем отчаялась.

– Ну спасибо.

– Не в том смысле.

Теперь уже я рассмеялся.

– Нет-нет-нет, – возразила Бабочка.

Я посмотрел на нее, и она усмехнулась, глядя в пол.

– Я не знала, что делать, – сказала она. – Я не ожидала, что ты заблудишься в туннелях. И отпустить тебя я не могла. У меня есть замок, который я украла, и эта странная жуткая комната со стальной решеткой. Я положила замок в карман… и мы поцеловались… а потом… извини.

– Я воображал столько финалов. И ни один не совпал. Неужели все закончится именно так?

– Почему? А как ты бы хотел, чтобы оно закончилось?

– Не знаю. Просить счастливого финала совсем неразумно?

– Например?

– Например, что мы выйдем отсюда, и ты обратишься за помощью к какому-нибудь гениальному психологу и поймешь, что впереди целая жизнь, и она прекрасна и удивительна, и, быть может, ты даже влюбишься в этого психолога, потому что он чертовски красив и умен и любит тебя…

– А что будет с тобой, Бен Констэбл?

– Ну, я вернусь домой, став капельку умнее, но не мудрее. Напишу книгу и исполнюсь самодовольства. И мы с тобой будем иногда встречаться за кофе, разговаривать и смеяться.

– Великолепно. Какая скукотища. А если добавить элемент, который никто не предвидел? Например, человека, который все спланировал.

– Мне действительно казалось временами, что я впутался в какой-то более крупный заговор. Я не хотел это признавать, но не раз ощущал, что кто-то ходит за мной по пятам или странно смотрит на меня.

– Я несколько раз ходила за тобой.

– Правда?

– Я хотела узнать, найдешь ли ты сокровище.

– Бабочка, вот это уже страшно.

– Всего несколько раз! Иначе бы у тебя опять разыгралась паранойя.

– Паранойя?

– Ну, люди странно смотрят, какой-то заговор… – Бабочка погладила воображаемую бороду и рассмеялась.

– Я подумал – может быть, тебя держат заложницей, и ты оставляешь подсказки, чтобы я пришел на помощь.

– Нет. Извини, – сказала она. – Послушай, а как насчет мрачного поворота сюжета? На протяжении целой книги ты надеешься, что мои записи – это выдумки, но на самом деле я – убийца, и я тебя убью…

– А кто напишет книжку, если я умру?

– В том-то и интрига – ты умрешь здесь, под землей, а я вернусь наверх, пойду к тебе домой, сяду и напишу книгу от начала до конца, но от твоего лица. Я напишу ее под именем Бена Констэбла; в финале он станет свидетелем смерти Томоми Ишикава, так что никто и никогда не станет искать меня, и я буду жить спокойно. На самом деле, может быть, даже начну писательскую карьеру под псевдонимом. Кому придет в голову, что Бен Констэбл на самом деле – женщина?

Я рассмеялся.

– Отвратительный финал. Он никуда не годится.

– Извини, такая уж у меня фантазия.

Некоторое время мы молчали, а потом я кое-что вспомнил.

– Слушай, был ведь еще кое-кто.

– Кто?

– Чарлз Стритни.

– А, исполнитель моей посмертной воли. Надо же, ты решил, что его так зовут.

– Откуда он узнал, что я в Нью-Йорке? Ты отследила IP-адрес по моему письму?

– Что такое IP-адрес?

– Сетевой адрес, который имеют все компьютеры, имеющие выход в Интернет. Он заложен в письма, которые ты посылаешь.

– Как интересно. Нет, я знала, что ты в Нью-Йорке, потому что оставляла тебе подсказки, предполагающие, что ты туда отправишься. Потом ты исчез и наконец прислал письмо, сообщая, что приехал. Все очень просто.

– А, да. – Я вспомнил письмо, которое отправил. – Я подумал, что, возможно, Стритни – спец по компьютерам.

– Не удивлюсь. Он – мой высокоорганизованный двойник. Я искала кого-нибудь попокладистее, чем эта неуклюжая Беатрис.

– Почему неуклюжая? Кажется, она сделала почти все, что ты хотела.

– Не совсем. Ей недостает воображения.

– Она мне понравилась. Кстати, на следующей неделе Беатрис приезжает в Париж. Может быть, уже приехала.

– Ты хочешь с ней увидеться?

– Это некоторым образом зависит от тебя.

Томоми Ишикава посмотрела по сторонам.

– Посмотрим. Я пока не составила план.

Она снова помахала пистолетом.

– Пожалуйста, отойди от решетки.

Я сидел довольно далеко, но все-таки встал и отошел подальше, в угол. Бабочка просунула руку через прутья и забрала кувшин и пустой стаканчик из-под йогурта.

– Я принесу еще, – сказала она.

После многих часов, проведенных в темноте и в одиночестве, я совсем обезумел. За несколько (сколько?!) дней я съел всего пару стаканчиков йогурта. Томоми Ишикава дважды приходила, чтобы вынести ведерко, налить воды или просто полюбоваться на меня. Каждый раз она включала фонарик, размахивала пистолетом и приказывала отойти от решетки, и я повиновался, поскольку не хотел получить пулю. Впрочем, рано или поздно она должна была отпустить меня. Я это знал, и Бабочка тоже. Мне наскучило сидеть одному.

Я нашел в сумке металлическую ручку и попытался вырыть ход. Потратил уйму времени. Ручка начала стачиваться, а я процарапал дырку глубиной примерно в полдюйма и шириной в два. Не знаю, куда именно я намеревался прокопаться. Вряд ли ручка могла помочь.

– Бабочка! – крикнул я.

Наверное, она ушла. Я не помнил, закрылась ли дверь.

– Бабочка, я знаю, почему ты сошла с ума!

Я подождал, но она не ответила.

– Потому что ты ешь один йогурт! Нельзя питаться только йогуртом и водой! Поэтому ты сошла с ума!

Тишина.

Сны созданы не для того, чтобы их помнить. Людям не дано специальной способности удерживать в памяти сны, и природе все равно, запечатлеваются они где-то или нет. Как и все мысли в темноте, они просто приходят, а потом забываются.

– Конечно, могло случиться и по-другому.

Я открыл глаза. Бабочка сидела у решетки, держа одновременно фонарик и пистолет, словно в каком-нибудь полицейском сериале. Она целилась мне в голову и не выпускала из виду.

– Не наводи на меня пушку, – попросил я.

– Извини. Я пытаюсь свыкнуться. Не знаю, что еще сделать, кроме как убить тебя. Ты же не можешь сидеть тут вечно.

– Бабочка, почему ты не представляешь для себя счастливой жизни? Ты никогда об этом не думала, что ли?

– Жизнь не бывает счастливой, – ответила она.

– Неправда. Попробуй стремиться к чему-нибудь хорошему. Я не утверждаю, что будет легко, но это настоящая цель.

– Слишком поздно. Надо было начинать с самого детства. Я не могу просто выйти из подземелья и изменить свое прошлое. Я опасна для себя и для других. И держать тебя здесь я тоже не могу, ты прав. Но все чуть не случилось по-другому!

– В смысле?

– Ты приходил ко мне домой второй раз. Ты должен был прийти и забрать компьютер – ты забрал, но потом пришел еще раз. Зачем?

– Прости. Я забыл зарядку, – объяснил я. – Зарядку от твоего ноутбука. Без нее он не включался. Пришлось вернуться.

– Теперь я понимаю. Ты чуть не изменил всю историю.

– Каким образом?

– Я была дома.

– Нет.

– Да. Я пришла за вещами. Я приняла душ и складывала барахло в сумку, полуголая, как вдруг услышала твой голос за дверью. Не знаю, с кем ты там говорил. Я испугалась, схватила сумку и залезла в гардероб, и тут ты вошел. Мы чуть не столкнулись. Ты стоял в полушаге от меня и с кем-то разговаривал.

– Ни с кем я не разговаривал.

– Но я слышала, как вы говорили.

– Ты ничего не могла слышать, потому что он не умеет говорить.

– Ты только что сказал, что с тобой никого не было.

– Да, кроме кота.

– Зачем ты пришел с котом?

– Ты кое-чего обо мне не знаешь.

– Чего же? – с интересом спросила Бабочка.

– У меня есть воображаемый кот.

– Да брось.

– Правда.

– Ты врешь.

– Нет.

– Он всегда был?

– Нет. Появился лет восемь или десять назад.

– И как же у тебя завелся воображаемый кот?

– Это долгая история. Но завести его может практически каждый.

– Каким образом?

– Просто думай о коте.

– Я думаю.

– Примерно так Кот и выглядит.

– Его зовут Кот?

– Да.

– Ну ты псих, Бен Констэбл. Я люблю тебя.

– Спасибо. Кстати о психах, на себя посмотри. Ты держишь меня тут несколько дней. Я хочу домой, в душ, как следует поесть, лечь в собственную постель. Отопри дверь, Бабочка. Нельзя сажать людей в клетку, нельзя их убивать.

– Вариантов нет, Бен Констэбл, – сказала она. – И разговоры не помогут.

Несколько мгновений она светила мне в лицо, а потом выключила фонарик и ушла.

Отросшая щетина колола шею, и я больше не страдал от голода. Теперь я хотел пить. Мечтал о воде. Когда я не спал, то разговаривал с Котом. Он составлял мне компанию и был внимательным слушателем. Я пытался объяснить ему положение Бабочки, и он признал, что ситуация сложная, но помочь ничем не мог. Мы вспоминали места, в которых побывали, и я рассказал Коту, куда еще хотел бы съездить. Мы много путешествовали. Я сказал: хотя я и не знаю, какой сегодня день, но, вероятно, Беатрис успела уже приехать и уехать. Наверное, она сочла меня грубым из-за того, что я не отвечал на письма и звонки, как будто игнорировал ее. Интересно, захочет ли она и дальше поддерживать связь. Но что толку гадать? Одни события происходят, другие нет. Я принял молчание Кота как знак согласия.

Я подумал, не заняться ли зарядкой, но поскольку не знал, когда меня в следующий раз будут кормить, то решил, что лучше поберечь энергию. Возможно, Бабочка предоставит пленнику умирать от жажды. Сколько человек способен продержаться без воды? Недолго. Дня два, кажется. Иногда я просто с ума сходил, а иногда обретал необыкновенную ясность рассудка. Я вспомнил себя в четыре года.

Когда мне было четыре, я потерялся в большом магазине. Мыльный пузырь лопнул, и вполне понятный в обычное время мир покупок превратился в бесконечные проходы, умопомрачительно одинаковые, с диодными лампами и серыми виниловыми полами, уходившими в никуда. Адреналин бурлил в моих жилах, и все направления перестали существовать. В другой раз я заперся в шкафу, в котором ручка была только снаружи. Абсолютный мрак удивил меня. Дверь не открывалась, и радость открытия переросла в панику. Я издал нечеловеческий вопль скорби.

Я предвидел собственную смерть.

Глава 27

Конец

– Просыпайся, – сказала она.

Решетка была открыта, на полу рядом со мной стоял кувшин воды. Бабочка держала в одной руке фонарик, а в другой пистолет.

– Просыпайся, Бен Констэбл. Пора идти.

Я глотнул воды прямо из кувшина.

– Ну же, – поторопила она.

– Сейчас возьму сумку.

Открывая дверь, она заставляла меня отходить – и снова запирала замок за моей спиной.

– У тебя есть сигареты? – спросил я.

– Нет. Можно одну из тех ирисок?

– Да. – Я полез в сумку, достал коробочку и протянул Бабочке.

– Их две. Одну тебе, другую мне.

– Я не люблю миндаль. Я сохранил твои конфеты просто на память.

– Ладно. Теперь послушай. Ты пойдешь впереди, я буду указывать направление. Что бы ни случилось, не оборачивайся. Договорились?

– Я тебе кто, Орфей?

– Делай что говорят, от этого зависит твоя жизнь.

Кажется, я не поверил. Я вообще больше ничему не верил.

Бабочка шла за моей спиной вплотную, светя фонариком по сторонам. Я подумал, что можно быстро обернуться и выхватить у нее пистолет, но решил, что не стоит шутить с вооруженными людьми. Поэтому я медленно шел вперед; нужно было размяться и согреться, прежде чем идти нормальным шагом. Спустя некоторое время я протянул руку назад и остановился. Я хотел, чтобы Бабочка ее пожала. Что-то вроде оливковой ветви.

Давай уйдем вместе. Все хорошо.

Она толкнула меня пистолетом в спину.

– Не останавливайся.

Через рубашку я почувствовал, как дуло касается позвоночника, и кое-что понял.

Мы молча сворачивали то направо, то налево, и спустя некоторое время, десять или двадцать минут, оказались в зале с семью выходами.

– Я знаю это место, – произнес я.

Она фонариком указала на нужный проем. Я слышал, как она идет. Мы подошли к винтовой лестнице с тридцатью ступеньками, и я поднялся. Бабочке, казалось, приходилось труднее, чем мне. Все это время я находился вне поля ее зрения и легко мог убежать. Я знал дорогу. Бабочка лишь притворялась злой.

Она с трудом брела позади.

– В чем дело? – спросил я.

– Ни в чем, – ответила Бабочка, сдерживаясь, чтобы голос не дрожал.

Я пошел дальше, она за мной. Но луч фонарика больше не обгонял меня. Бабочка отставала.

– Бабочка, поживее, – сказал я и сделал еще несколько шагов, а затем понял, что она остановилась. Я прислушался и услышал, как она тяжело дышит. Бабочка шмыгнула носом. «Что ты затеяла? Что это за план с пистолетом и темными туннелями?» Она привалилась к стене и вновь шмыгнула носом. Бабочка плакала. Она соскользнула на пол, и свет погас.

– Бабочка!

Она не ответила. Я слышал, как она тихо всхлипывает и быстро хватает ртом воздух.

– Бабочка!

Тишина.

– БАБОЧКА!

Я попытался вернуться к ней, но споткнулся. Тогда я достал из сумки остатки «Божественной комедии», вырвал страницу, скатал в трубку и поджег, а потом развернулся и пошел к Бабочке.

Лишь через несколько шагов я ее разглядел. Она сидела на корточках, привалившись спиной к стене и обхватив колени руками. Сняв обертку, Бабочка сунула в рот ириску, которую я ей дал.

– Бабочка?

– Иди дальше один.

– Почему?

– Я никуда не пойду. Вот. – Она открыла сумку, что-то достала оттуда и протянула мне.

– Возьми, но не смотри, пока не выберешься наверх.

Это был полиэтиленовый пакет с записными книжками.

– Положи в сумку.

Я подчинился.

– Что с тобой?

– Я умираю.

– От чего?

– От цианида.

– Каким образом?

– Яд был в конфете. В миндальной ириске.

– И ты хотела, чтобы я ее съел?

– Да.

– Почему?

– Не знаю. Наверное, потому что ты слишком много знал. Почему ты так удивляешься? Я несколько дней угрожала тебе пистолетом.

– Да, но он игрушечный.

– Нет. – Бабочка помахала пистолетом, и я забрал у нее оружие.

Пистолет оказался дешевой пластмассовой игрушкой; я понял это, когда она ткнула стволом мне в спину. Я несколько раз нажал на курок, и пистолет щелкнул, как степлер.

– Ты никого не убивала, так? – спросил я. – Просто выдумала.

– Пистолет ненастоящий. Нужно было что-нибудь быстро придумать, чтобы ты не забрал меня с собой. Больше ничего не пришло в голову.

– Что ж, это сработало.

– До определенной степени.

– Ты правда умираешь?

– Да, если яд действует правильно.

– Но ты съела конфету только что. А раньше? Отчего ты отстала и заплакала?

– Я испугалась. Подумала, что ты не обернешься, и тогда придется выйти наверх.

– А при чем тут, обернусь я или нет?

– Потом узнаешь.

– Ты правда их всех убила?

– Какая разница?

– Большая, твою мать.

– Я не стану отвечать. Спроси о чем-нибудь – другом.

– Ты нашла меня в саду, когда я заснул, да?

– Я забрала твой ключ от номера и выключила мобильник, чтобы ты не ответил, если бы позвонил ночной портье. Извини. Надеюсь, ты сумел вернуться в отель, и тебе не пришлось ночевать на улице.

– Зачем ты так долго держала меня под замком, если в итоге собиралась умереть в туннеле?

– Я больше ничего не смогла придумать, чтобы вывести тебя отсюда. И это был не первый вариант. Я надеялась изобрести что-нибудь получше, но увы. Послушай, Бен Констэбл.

– Что?

– Обними меня.

– Ладно.

Я в таких вещах плохо соображаю. Я сел на пол рядом с Бабочкой, в темноте, и она положила голову мне на грудь. Она тяжело дышала и дрожала. Я погладил ее по голове.

– Ты правда умираешь?

– Да.

Я одновременно и страдал и ничего не испытывал. Я больше не собирался попадаться на удочку. Я стал циником.

– Жаль, что я не могу спасти тебя, Бабочка.

– Не беспокойся, – сказала она. – Я и не хотела, чтобы ты меня спасал.

– Ну ладно, тогда прости, что испортил твою подземную утопию.

– Ты не должен был об этом знать.

– А как же счастливый финал?

– Я умираю в твоих руках. Чего еще ты хочешь?

– Чтобы ты встала, и у нас были новые приключения. Мы можем пуститься на подвиги, как ты говорила.

– Ветряные мельницы… – Бабочка вновь заплакала. – Великаны на самом деле ветряные мельницы. Кажется, пора мне бросить рыцарство.

– Они настоящие. Клянусь.

– Зачем ты это говоришь?

– Сомневаюсь, что тебе стоит умирать в здравом уме.

– По-моему, на последнем этапе мало шансов разобраться с многолетними психологическими проблемами.

– Пожалуй, ты права.

– Ты напишешь обо мне книгу?

Бабочка крепко вцепилась в меня.

– А ты хочешь?

– Да.

– Можно использовать в ней твои письма и записные книжки?

– Книги, которые я украла, лежат в пакете, который я тебе дала, – голос у нее оборвался.

– Спасибо.

– Кажется, гаснет свет, – хрипло произнесла Бабочка.

– Наверное, скоро принесут праздничный торт.

– До моего дня рождения еще далеко. А твой когда?

– Скоро.

– В этом году ты переспал с тридцатью женщинами?

– Ну, мой день рождения еще не настал… нет, не переспал.

– Ну, может быть, в следующем году, – прошептала она.

– А как тебе такой финал? Давай договоримся: я пойду домой и в книге напишу, что был с тобой, когда ты умерла, но на самом деле ты не умрешь и поселишься под землей. И я никогда не проговорюсь ни одной живой душе и не стану искать тебя, и ты будешь свободна и счастлива. А я останусь жить с твоей ложью, пока наконец не поверю в нее. Клянусь, я на это способен. Не умирай, Томоми Ишикава. Не надо снова умирать, пожалуйста.

Я прижал ее к себе, но она не издала ни звука, не шевельнулась.

– Бабочка?

Я положил ладонь на ее грудь. Она еще дышала, мелко и быстро, потом перестала. Я, подражая Бабочке, задержал дыхание, и, когда уже больше не хватало сил терпеть, ее тело скрутили невероятно сильные конвульсии. Я держал Бабочку как можно крепче, чтобы она не ушиблась. Судороги продолжались несколько минут, потом утихли, сменившись периодическими спазмами. Я сглотнул, на глаза выступили слезы. Я испугался, не понимая, что происходит.

– Ш-ш, все хорошо, – соврал я. – Все хорошо.

Она снова обмякла. Я положил руку на грудь и не почувствовал ничего. Тогда я пощупал пульс. Он еще бился. Сердце Бабочки работало слабо, в неестественном ритме и с чересчур долгими паузами.

– Ш-ш…

Она сидела на камне у реки, и, направляясь к ней, по низкому деревянному мостику шла вереница детей. Они остановились на маленьком островке посредине реки, чтобы нарвать диких цветов. Проходя мимо, они говорили «коничива» и отдавали цветы Бабочке, и она каждому благодарно кланялась. Потом она поднялась на ноги, повернулась и медленно, с цветами в руках, побрела по тропинке, вверх по течению, вдоль реки, плескавшейся среди камней и танцующей в водоворотах. Она шла к истоку, туда, где начиналась река.

Я закрыл глаза и целую вечность держал Бабочку в объятиях. Я знал, что она умерла, но все-таки не хотел, чтобы она оставалась одна. Наверное, мы целый час просидели так в темноте. Наконец я в последний раз пощупал пульс, но он не бился.

– До свидания, Бабочка. Какая странная история.

Я положил ее на бок и отошел, но, сделав пару шагов, вернулся. Поцеловал Бабочку в лоб, пригладил волосы.

– Ш-ш. Все хорошо.

Точка. Я исполнил свой долг плакальщика. И мне стало легко и светло, даже приятно.

Я выбрался в туннель метро, когда у меня оставались еще две сотни страниц «Божественной комедии». Станция была закрыта, свет не горел. Я поднялся по ступенькам к выходу, но двери были заперты, поэтому я вновь спустился на платформу, нашел место и сел, глядя в стену. Появился Кот и потерся щекой о мою ногу, а потом лег мне на ботинки, устроился поспать. Я достал и включил мобильник. Оказалось, я провел под землей девять дней. Телефон начал гудеть, посыпались сообщения. Два из банка, относительно состояния моего счета, одно напоминание о приглашении на ужин в прошлую субботу, два от друзей, которые интересовались, куда я подевался, и три от Беатрис. «Привет, я опоздаю на 10 мин.», «Где ты?» и, наконец, «Бен Констэбл!» Я обрадовался.

Я достал полиэтиленовый пакет, который получил от Бабочки. Она, как и обещала, вернула пропавшие записные книжки, а еще я обнаружил листок бумаги, исписанный ее почерком.

Милый Бен Констэбл, ну и приключение. Теперь я мертва, на сей раз по-настоящему. Несомненно, ты это знаешь, потому что, если бы все пошло по плану, мы были бы вместе. Я условилась сама с собой: я предложу тебе отравленную конфетку. Если ты ее съешь, то умрешь, а я останусь под землей. Если нет, я последую за тобой наружу, только бы ты не оборачивался. Но если ты обернешься и посмотришь на меня, я съем конфетку и умру. Если ты читаешь эти строки, значит, ты обернулся. Вопреки моему приказу. Из-за тебя я приняла яд. Ты меня убил. Я поступила нечестно, конечно, но я просто хотела, чтобы ты знал, как чувствует себя убийца. Чтобы ты кое-что понял.

Если это еще что-нибудь значит, я прошу прощения. За все. Теперь иди и пиши книгу.

Целую, целую, целую.

Бабочка

P.S. Кстати, я когда-нибудь говорила… А, нет. Ничего.

Письмо, адресованное Томоми Ишикава

Париж, 27 ноября 2008

Дорогая Томоми Ишикава, иногда я так путаюсь в этой истории, что забываю, где правда, а где вымысел. Я почти тебя не помню, остались только воспоминания о воспоминаниях. Ты каким-то образом проникла в мое воображение, и я уже не уверен, как ты выглядела и как звучал твой голос. Мы действительно часто сидели и болтали с тобой на крошечной мощеной улочке в районе Менильмонтан в пять утра? Я уверен, что это было всего два-три раза. Возможно, наша дружба не представляла собой ничего исключительного, но она в любом случае такой казалась.

Наверное, мне следует извиниться за книгу, за то, что я пустился на поиски, когда ты того не хотела. Извиниться за то, что я тебя убил. Но это просто придуманная история, и ты не умерла, и я не ходил под землю (и никогда не пойду), и я горжусь своей книгой, а не стыжусь ее. Ты тоже должна гордиться. Она написана с любовью и чувством юмора.

Понадобилось около года, чтобы вновь взяться за сочинительство. Я чуть не бросил это дело. Но история крутилась у меня в голове, развивалась и становилась все более замысловатой, и вот однажды я проснулся и понял, что хочу записать ее, с твоей помощью или без.

Как только я взялся за работу, она пошла быстро. Черновик я закончил за месяц (в прошлом июне). Потом я уехал в Уэльс и жил там в деревянном домике, в саду, полном цветов, с видом на зеленую долину и реку, вдоль которой время от времени проезжал туда-сюда поезд с одним вагоном. С тех пор я понемногу работал над книгой каждый день. И теперь, уже через несколько минут, я закончу и лишусь твоего общества. Как твой вымышленный двойник, я хочу потянуть время. Немного помедлить.

Знаешь, ты мне снилась (на самом деле не раз; когда сюжет застревает, я ложусь спать, а вы с Котом приходите и проделываете разные странные штуки, чтобы сдвинуть историю с места). Перед сном я думал об этом письме и пытался понять, что хочу сказать. Во сне ты была песочным человечком (во Франции он сыплет песок в глаза детям, чтобы они заснули, а по одной из версий – крадет глаза у непослушных малышей, которые не желают идти спать, и отдает собственным детям, которые живут на луне). Ты крадешь не глаза, а души людей, которые стоят на пороге смерти. Ты теребишь их, и они вытягиваются, как невидимая резинка, пока наконец не высвободятся, и тогда человек умирает, а ты просто выбрасываешь его душу, потому что тебе от нее никакого прока. Проблема в том, что я видел это только со своей точки зрения. Без твоего участия. (Я мог бы и догадаться. Описанные тобой бессмысленные убийства – плод именно моего ненормального воображения.)

Честно говоря, не думаю, что ты заслуживаешь такой чести. Я сделал Томоми Ишикава лучше, чем ты была на самом деле. Но, разумеется, эта книга отчасти – похвальное слово. Мы развлекались, смеялись, радовали и удивляли друг друга, исследовали темные места и говорили немыслимые вещи, ты привлекла мое воображение и вдохновила меня. Прими же дань памяти нашей странной дружбе, которая действительно была, и, вне зависимости от моего желания, эта история уже посвящена тебе.

До свидания.

Бен

Примечания

1

Округ (фр.). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Ритуальное самоубийство методом вспарывания живота.

3

«И в Аркадии я» (лат.).

4

«Риголь» – канава (фр.).

5

Не за что (фр.).

6

Шляпу (фр.).

7

Капля золота (фр.).

8

Уровень, до которого после катастрофы во Всемирном торговом центре (11 сентября 2001 года) пожарные и спасатели продолжали расчищать руины в поисках выживших и погибших.

9

Прекрасная идея (фр.).

10

Хороший план (фр.).

11

В греческой мифологии дочери Зевса, были нимфами рек, ручьев и озер.

Content

Бенджамин Констэбл
Три жизни Томоми Ишикава
Роман

Предисловие

Часть 1 15 марта – 17 августа 2007

Глава 1 Удивительное письмо от Бабочки, которое изменило всё

Глава 2 Компьютер Томоми Ишикава

Глава 2½ Сочинения Томоми Ишикава

Глава 3 Загадочная уборка в квартире Томоми Ишикава

Глава 4 Томоми Ишикава мертва

Глава 5 Незнакомец

Глава 6 Париж Томоми Ишикава

Глава 7 Джей

Глава 8 Под землей

Глава 9 Сопротивление

Глава 10 Охота за сокровищами

Часть 2 20-28 августа 2007

Глава 11 Прибытие в Нью-Йорк

Глава 12 На ступеньках Нью-Йоркской публичной библиотеки

Глава 13 Книга в пианино

Глава 14 Комори

Глава 15 Мистер Стритни

Глава 16 У Беатрис портится настроение

Глава 17 Трейси

Глава 18 Йогурт и Садоводческая ассоциация Ист-Виллидж

Глава 19 Ги Бастид

Глава 20 Площадь Маккарти

Глава 21 Папа

Глава 22 Незаконченные дела и прощание

Глава 23 Несказанное становится сказанным

Глава 24 Встреча в парке в полночь

Часть 3 Сентябрь 2007 года

Глава 25 Непрестанное беспокойство

Глава 25½ Сигареты и вода

Глава 26 Неловкая ситуация

Глава 27 Конец

Примечания