Дж. М. Ледгард

Погружение

Хамишу Тадеашу

Descendit ad inferna означает, что Он спускался все ниже, в нижнее царство. Вместо «нижнего царства» в нашей речи используется слово «ад».

Томас Мор

J.M. Ledgard

SUBMERGENCE

Печатается с разрешения Aitken Alexander Associates Ltd. and The Van Lear Agency LLC

© J.M. Ledgard, 2011

© Ирина Нечаева, перевод, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

На самом деле это была ванная недостроенного дома в Сомали, в две тысячи двенадцатом году. В стене, откуда должна выходить труба, чернела дыра, а пол шел под уклон, к сливу, куда должна была стекать мыльная пена. Когда-нибудь тут подключили бы душ. Когда-нибудь ванная стала бы обыденным, малозначительным местом. Но не для него. Для него она была темной и зловещей.

Он старался оставаться в углу, куда обычно не добирались отвратительные твари и не доносились запахи. Бетонный пол трескался там, где он его царапал, мочиться приходилось в яму, прикрытую куском картона. Он пытался быть осторожнее, но картонка промокла от брызг, и над ней жужжали мухи. Канавка слива занимала все его мысли. Он пытался отбросить их, но не мог перестать думать об этом. Такая узкая, неглубокая, она все же шла куда-то к свету.

Он дернул головой и упал, отбросив ногой картонку, открыл яму. Ноги болтались над грязной дырой, а грудь и голова – над сливом. Кровь стекала вниз, замерзая.

Здесь был ледяной ад, а мир снаружи сгорал. Он подумал вдруг, что Кисмайо находится слишком близко к солнцу. Он просунул руку в дыру в стене и держал ее там, пока кожу не начало жечь. Потом поменял руку.

Тюремщики каждое утро бросали ему еду. Иногда она попадала на грязную картонку. Пальцами он расковырял какой-то фрукт – внутри серела кучка чьих-то яиц. Поднеся фрукт ближе к лицу, он заметил копошащуюся среди них личинку, которая тут же переползла ему на палец. Она была белая, с черным хоботком – как черно-белые куфии бойцов. Он съел личинку.

По утрам он особенно остро ощущал свою несвободу. Он слышал плеск Индийского океана и вспоминал туристические и деловые поездки на кенийское побережье. Как он просыпался в старом отеле с выщербленными раковинами и текущими кондиционерами, плавал баттерфляем в теплом бассейне, пока руки не начинали отказывать, бегал по отельному пляжу до самых скал, там плескался в мелкой воде и медленно возвращался в отель, наслаждаясь невероятной тишиной, которая бывает в тропиках на рассвете, когда ни один порыв ветра не шевелит листья пальм, а птицы молчат и не двигаются.

Он сел в углу и стал вспоминать обязательный ледяной душ, отглаженную льняную рубашку, мальчика, у которого за пару шиллингов покупал «Дэйли нейшн» и «Стандард», и завтрак на веранде – папайя, омлет, тосты и кенийский чай.

На нем была мокрая насквозь футболка, которую дали они. Грязная, обвисшая, с большой надписью «Biggie Burgers». Он скреб пол, рисуя на нем какие-то фигурки, и быстро исцарапался. Как-то ночью из слива вылезла крыса. Услышала его дыхание и остановилась. Немного повозилась, тихо дыша, и убежала обратно. Однажды он видел луну сквозь дыру в стене – серебряный луч – и вспомнил, как устраивался спать в зимнем лесу, чистом, звенящем и бесконечном. Британская армия тогда устраивала учения в Финнмарке. Он смотрел сквозь еловые ветви и видел луну, а под ним скрипел снег. Он знал, что прекрасно проведет ночь под елью, и думал о том, не бывает ли здесь ветра, который может согнуть дерево и сбросить с него снег.

Когда не было луны, он тонул в той черноте, которую видела Дэнни, исследуя подводные глубины. В такие ночи он стоял, опершись одной рукой о стену, и мастурбировал. Он не думал о ней в такие минуты. Он пытался действовать механически, сосредотачиваясь на прикосновении, не думая о лицах и телах, тихо, не оставляя запаха. Ему хотелось загадить эту комнату.

* * *

Суть в том, что в нашем мире есть и другой мир, но мы вынуждены жить в этом, пока другой огонь не вскипятит глуби́ны.

* * *

Из всех неосвещенных помещений в мире больше всего думать о наличии воздуха внутри приходится в Мекке, в Каабе. Это постройка высотой тринадцать метров и основанием одиннадцать на тринадцать. Кааба, куб. Она старше ислама. По легенде, Ибрахим построил ее, ориентировав на стороны света. В один из ее углов вмурован Черный камень аль-хаджар аль-асвад, который каждый паломник стремится поцеловать во время всеобщего прохода вокруг святилища против часовой стрелки. Внутренние стены Каабы исписаны строками Корана и надушены благовониями. Языческие идолы стояли там сотни или даже тысячи лет, по идолу на каждый день года. Одни были прекрасны ликом, другие омерзительны, но все они были разрушены во времена пророка Мухаммеда.

Истинная ценность золота в том, что оно очень плотно заполняет пространство. Оно – противоположность пустоте Каабы, к которой мусульмане обращают свои молитвы. Возможно, оно резонирует сильнее всего на планете.

Черный камень не поддается анализу. Он давно был разбит на куски и истерся от поцелуев, и его держит серебряная оправа и серебряная проволока. Возможно, это самый драгоценный предмет в мире, но он не тяжелый. Исследователи утверждают, что это просто песок пустыни, сплавившийся из-за падения метеорита в пустыню Руб-аль-Хали. Он испятнан железом и никелем, а внутри у него желтоватые и белые дыры, которые не дают ему утонуть. Мусульмане верят, что он был белым, когда Аллах передал его Адаму и Еве, а с тех пор почернел, впитав людские грехи. Что он был потерян во время Великого потопа и найден плавающим по водам.

Под Запретной мечетью в Мекке, где стоит Кааба, прячутся лавовые пещеры, похожие на пчелиные соты. Именно в эти пещеры отступили религиозные радикалы, захватившие мечеть в 1979 году. Они верили, что пришел Махди, который будет править миром перед его концом. Они сражались за него.

Пещеры глубоки, а их стены покрыты слоем микроорганизмов. Сторонники Махди сражались отчаянно и были разбиты только тогда, когда французские коммандос, принявшие ислам, штурмовали святилище[1]. Французы забросали пещеры газовыми гранатами и залили огнем. Женщины повстанцев, прятавшиеся прямо под полом Каабы, отрезали лица своих мужчин, чтобы их невозможно было опознать. Многие повстанцы погибли в бою, а тех, кто попал в плен, публично обезглавили в четырех городах Саудовской Аравии.

* * *

Из-за темноты, жары, болезней, укусов насекомых и грызунов и редких проблесков света его мысли путались. Ему казалось, что казнь топором, принятая в тюдоровской Англии, казнь кривым мечом, как в Саудовской Аравии, и казнь ударом кинжала в лицо, как делают в Сомали, очень похожи друг на друга, и пролитая кровь смешивается.

Ему было очень одиноко в заключении. Он говорил по-арабски, но переводчика на сомалийский не нашлось. Ему не позволили сделать телефонный звонок. Никто не упоминал о выкупе. Его тюремщики не походили на пиратские банды Хобио или отряды талибов, с которыми он имел дело в Афганистане. Те бы продали любого пленника за деньги.

Он бегал на месте. Упражнялся в стойке на голове. Составил список книг, которые загрузит в планшет, когда выйдет на свободу. Его звали Джеймс Мор, и он был отдаленным потомком Томаса Мора. Поэтому он решил перечитать «Утопию». Он собрал воедино все, что знал и о чем догадывался касательно пленившей его группировки, и составил краткий доклад для секретной разведывательной службы в Лондоне. Леголенд. Все эти вещи очень мало его занимали. Он вспоминал лица солдат – судя по тому, что они умели, это были не сомалийцы. И говорили они друг с другом по-арабски.

Перед мысленным взором некоторых заложников проходит вся жизнь. Или возникает ощущение, что жизнь поставлена на паузу, как во время серьезной болезни. Ему же одни лица казались безопаснее других, а какие-то воспоминания важнее. На многих личных моментах в воспоминаниях он никак не мог сосредоточиться, а другие настойчиво требовали внимания. Его подсознание пыталось отыскать какой-то смысл в происходящем, и все это кружилось, постепенно угасая и ослабевая, как новорожденная планета. Все время мелькали какие-то мысли о том, на что он никогда не обращал внимания. Например, компании, которые широко рекламировались, а потом исчезли. Что случилось, например, с Agfa?

Он думал, почему в уличных киосках в Африке не производят собственные линии продуктов? Почему в трущобах нельзя купить фирменное изделие так же просто, как сигареты или жевательную резинку? За самую крошечную монетку можно приобрести сложенный листок бумаги с надписью от руки вроде «вы великолепны» или «ваши будущие достижения превзойдут прошлые».

Иногда он заставлял себя вспоминать звуки и изображения, которые где-то видел и слышал. Это помогало терпеть. Он оказывался в зимнем лесу и смотрел в небо. Падали снежинки. Медленно приходила музыка. Попса, панк, какие-то обрывки симфоний и джазовых импровизаций. Наконец, были фильмы и телепередачи, спортивные события. Матч-пойн[2]. Проход в регби. Он сам стал для себя мультимедийным плеером, пусть и не автоматическим. Это была биология – какие-то подергивания в красной глине, пропущенные строфы, движущиеся картинки, хрупкие, мигающие и исчезающие совсем.

В течение дня солнечный луч, падавший на стену, двигался. Он следил за ним. Он видел луч, только если специально поворачивался к нему. Это его мучило. Все люди смотрели вперед. Шли вперед. Бежали вперед. Он тоже смотрел вперед запавшими глазами. Бежало время. Один день вслед за другим. Сложение и вычитание. Дэнни говорила, что вычитание – наименее значимая часть математики, потому что оно отнимает от того, что есть. Он привалился затылком к стене. Только волосы. Кожа на костях. Он отвел взгляд от москитов, танцевавших в луче света. Поправил картонку. Сказал сам себе, что нельзя позволять смерти овладевать твоими мыслями, потому что на свете есть любовь и милосердие.

Съежившись в углу, он в очередной раз попытался оценить размеры комнаты. Раньше он видел комнаты с мебелью и украшениями, освещенные электричеством или солнцем из окна. А здесь царила пустота. Воздух был грязный, влажный, какой-то маслянистый; и сам он утонул, лежал на дне, покрытом экскрементами, а потолок был как поверхность странного моря.

* * *

Картина Питера Брейгеля-старшего «Падение мятежных ангелов» в полной мере демонстрирует нам силу вычитания. Вычитая из ангела, ты в конце концов получаешь демона. Если открыть эту картину в Интернете, а лучше посмотреть на оригинал в Королевском музее изящных искусств в Антверпене[3], то увидишь, что мятежные ангелы падают из рая, расположенного в верхнем левом углу холста, в ад, в правый нижний угол. Ангельские крылья постепенно уменьшаются, становясь крыльями летучих мышей и драконов. Ближе к земле ангелы съеживаются, становясь мотыльками, лягушками и прочей мелочью. Их преследуют золотые небесные ангелы с лучезарными щитами, копьями и мечами. Задача этих ангелов – очистить наш мир. Мятежники продолжают меняться, падая в море, похожее на нелепую сливную трубу. Они теряют ноги, крылья, надежду – и становятся рыбами, кальмарами, икрой и семенами деревьев, которые никогда не прорастут. Под водой бесконечное вычитание продолжается, пока они не достигают дна, бестелесные и прозрачные.

Интересно было бы показать репродукцию этой картины бойцу джихада, священной войны, который, скорее всего, никогда не видел ничего настолько впечатляющего, и посмотреть, застынет ли он в ужасе или восхитится ангелами, с копьями и мечами преследующими проклятых созданий.

* * *

Из Парижа она уехала на скоростном поезде TGV, а в каком-то маленьком городке пересела на пригородный поезд, который трясся по заметно сужающимся путям. Ей это даже нравилось – конечно, тряска мешала ей работать, так что она захлопнула ноутбук, решив, что отпуск начался. Она посмотрела на попутчиц – все они, крепкие и румяные, идеально выглядели бы в роли рыбачек и фермерских детей – и уставилась в окно.

Это был очень тихий уголок Франции. До Рождества оставалась неделя – время суровых готических морозов, время, когда выпавший снег уже не тает. Листья давно облетели с деревьев, речки и ручейки покрылись тонким ледком, а канавы по обе стороны от рельсов замерзли. Под толстым слоем льда оставались воздушные карманы, как будто пробитые лапками паникующих зверьков, оставшихся внизу. Во всем этом была своеобразная строгая красота и какая-то математичность. Неожиданно между двумя невысокими, похожими на женские груди холмами показалось море. Она улыбнулась: она всегда возвращалась к нему.

Выходила она на крошечном полустанке. Сначала помогла пенсионерке, потом вернулась и взяла собственную сумку. По обоим концам платформы были плавные спуски, а посередине торчала пластиковая будка, похожая на автобусную остановку. Она спряталась там от ветра. Расписание было все заклеено: объявление от церкви, еще одно от велосипедного клуба, написанное от руки предложение продать гусиную печенку. На одной стенке темнели граффити: четыре штуки одним цветом. Обстановка незамысловатая; но ей очень нравилось стоять здесь, в тишине и покое, вырвавшись наконец из шумного Лондона.

Многие ее знакомые не понимали, в какой стране живет профессор Дэниэль Флиндерс, и может ли она найти в своей жизни место для длительных отношений. Дэнни странная, говорили они. Жесткая. Непонятная. В чем-то они были правы – как минимум в том, что она всегда занималась сексом по своим правилам и поэтому считала сексуальных партнеров чем-то одноразовым, вроде партнеров по сквошу. Но вообще-то честнее было бы сказать, что она, самый молодой «пожизненный» профессор Имперского колледжа в Лондоне, читающая также лекции в Швейцарской высшей технической школе Цюриха, принадлежала к тем успешным молодым людям, которым довелось пожить в стольких местах, что назвать какое-то из них домом уже не получается. А любой друг, который назвал бы ее непостоянной, на самом деле не был ей другом, потому что верность была одной из главных ее добродетелей. Она никогда не сидела на месте – но она не убегала от прошлого, не пыталась изжить детскую травму, не была эмоционально нестабильна, ничего такого. Наоборот, это родители сделали ее такой, какой она стала. Ее отец был австралийцем, а мать родилась на Мартинике. У нее были братья. Счастливая, сплоченная семья. Она росла в Лондоне, в Сиднее, на Лазурном Берегу – и все эти места повлияли на нее. Цвет кожи Дэнни, разнообразие одежды, привычек и манер выдавали креольское происхождение. Она очень ценила родной язык. Она считала предательством выбор английского вместо французского всего лишь из-за удобства. Она была широко образованна – как мыслители эпохи Возрождения, которые прежде всего ценили гуманитарные знания. Те, кто пытался ее очернить, никогда не видели ее за работой – ей могло не хватать усидчивости, но она компенсировала ее вдохновением. Многие пытаются придумать, куда бы приложить свой ум, а Дэнни была поглощена математикой. Одним из ее разделов, который называется биоматематика. Если не вдаваться в подробности, можно сказать, что она пыталась понять жизнь, зарождающуюся в самых темных уголках планеты в то время, когда человечество из бессмысленного роя стало объединяться в куда более изящные, но мелкие и еще более бессмысленные группы. Она, конечно, признавала, что то, чем она занимается, слишком сложно и угрожающе звучит, чтобы привлечь широкую аудиторию. Но здесь, на железнодорожной платформе, в первый день рождественских каникул ей не хотелось об этом думать.

На гравийной дорожке за платформой показалась лошадь, тянущая за собой тележку. Молодой человек, спрыгнувший на землю, помахал Дэнни. Когда она подошла, он уложил ее багаж и помог ей сесть, накрыв колени пледом. Щеки у него были рябые, и от него пахло молоком. Кажется, в прошлом году она его не видела.

– Мы медленно поедем, – сказал он. – Готовы?

Она глубоко вдохнула свежий, словно густой воздух:

– Как здорово вернуться.

– За кем другим мы бы такси отправили, но управляющий сказал, что мадам Флиндерс предпочтет тележку. Вон сзади даже покупки лежат.

Она обернулась и увидела фазанов, поросенка, мешки с углем и конверты.

Тележка выехала на главную дорогу. Юноша держал вожжи очень небрежно, и ей вдруг показалось, что она его знает, просто забыла имя. Она каждый год приезжала в отель «Атлантик» после рождественской корпоративной вечеринки и возвращалась в Лондон в сочельник поездом «Евростар».

Только-только миновало обеденное время, но уже темнело. Пошел мокрый снег. Мимо проехал «рено», светя желтыми фарами и глубоко зарываясь в снежную кашу. Кажется, у него слишком быстро работали дворники.

Они свернули на замерзшую, изрытую колеями тропку между полями. Колеи постепенно скрывались под снегом. Ехать пришлось довольно долго, но наконец показалась засыпанная щебнем дорожка и вывеска с названием отеля. Они миновали ее и дальше поехали по английскому парку. По сторонам от дороги белели овцы, стояли дубы, а всухую сложенная каменная стена врезалась в лес, подобно стреле. Опустился туман, скрывая море, и, когда тележка добралась до отеля, она воскликнула: «Ура!» Но, сойдя на землю, замялась. Первый шаг в отпуске очень важен. Все в Лондоне стоит времени, а не только денег. К снегу она привыкла. Поэтому, хотя лицо и руки уже занемели от холода, она решила пойти на пляж. Зарегистрироваться можно и потом и сразу же залезть в горячую ванну. И никакой работы! После ванны она посмотрит какой-нибудь фильм и поужинает.

– Занесешь вещи, Филипп? – Она припомнила его имя. – Я еще погуляю.

– Зажечь камин в вашей комнате?

– Да, спасибо. И приготовь, пожалуйста, чай, – она взглянула на часы, – примерно через час.

– Непременно, мадам. Мы будем ждать вас.

Она поплотнее замотала шарф, застегнула доверху плотный черный жакет и пошла через лужайку в сторону сосен. Небольшая рощица казалась красивее и как-то уязвимее, чем в прошлом году, – климат изменился, часто случались шторма, на капельках смолы присохла соль. Ей нравилось ощущение мороза и снег под ногами. Вдалеке вздымались желтоватые дюны. Взобравшись наверх, она наконец увидела пляж, тянувшийся сколько хватало глаз, темно-коричневый, изогнутый. Где-то посередине торчал обломок скалы, который она так любила. Сбежав вниз, она дошла до камня. Ей нравилось представлять, что это алтарь.

Острые края кололись даже сквозь высокие сапоги. Она совсем забыла об этом – помнила, как бьются о камень волны, но не помнила об этих острых краях, где камень слоился и раскалывался. Вспомнив детство, она попыталась посмотреть вокруг глазами ребенка. Увидела морских звезд и крабов – и забыла, как они называются. Она настолько детально изучала морских обитателей, что ей пришлось очень постараться, чтобы не думать о мелочах: как двигаются морские пиявки или что яркие пятна на камнях скрывают в себе миллиарды микроскопических существ.

Песок здесь походил на сахар-сырец, а у края воды, куда она спустилась, – на демерару. Вода была мутная, на берегу, на крупной гальке, лежали ракушки и водоросли. Кажется, недавно был шторм. Ей очень захотелось снова прикоснуться к океану. Сняв перчатки, она присела на корточки и опустила руки в воду. Скоро они потеряли чувствительность. На работе она занималась как раз океанскими глубинами, но сейчас ей хотелось просто смотреть на игру ветра и полет чаек. Она пришла посмотреть на море, а не на океан.

У стойки регистрации горел камин. Древний компьютер с табличкой абрикосового цвета бесполезно стоял далеко за стойкой, как символ, как напоминание об эпохе, когда вычислительные машины были огромными, медленными и неповоротливыми, когда их не считали чем-то само собой разумеющимся. Половину холла занимала елка, украшенная, по местному обычаю, сухими цветами, блестящими гирляндами и золотыми свечками. Пока улаживали формальности, она прихлебывала горячий чай. Вписав свое имя в огромную конторскую книгу перьевой ручкой, она получила латунный ключ. Портье провел ее через холл и курительную комнату к старинному лифту, над дверью которого горело английское слово U P, но она предпочла подняться по лестнице. Ее номер был в задней части отеля, на третьем этаже, как она и просила. Он состоял из спальни и гостиной с большим шелковым туркменским ковром. Эта часть отеля сохранилась с тех времен, когда здесь была усадьба. Потолочные балки тогда вымачивали в молоке целый год, чтобы они стали крепче. Из окон виднелись лужайки, сосны и пляж, а ночью, наверное, будет виден маяк. На кровати лежала написанная от руки записка, уведомлявшая, что в третье воскресенье Адвента гости, по традиции отеля, могут поужинать супом из лобстера и другими блюдами в кухне отеля без дополнительной платы. Суп будут подавать в сине-белой супнице мейсенского фарфора, а приборы будут позолоченные. Она переложила записку на тумбочку и разделась.

Старинная ванна оказалась очень глубокой, а стоявшие рядом масла – дорогими, с сильным ароматом. Наполовину погрузившись в обжигающую воду, она то засыпала, то просыпалась. Она хотела позвонить матери, но ее сморило – она уснула в халате и проснулась, когда было совсем темно, только горел огонь в камине. Она включила свет, причесалась и натянула платье, но передумала, не успев его застегнуть. Сняла платье и надела пижамные штаны, футболку и кашемировый свитер. Позвонила и заказала суп, картофельный салат и бутылку вина. Ее ассистент и друг Том Максвелл, по прозвищу Мальчик-с-пальчик, записал ей несколько фильмов. Засунув диск в плеер, она выбрала «Охотников за привидениями». Том утверждал, что ей должно понравиться про шумерского бога. Когда принесли ужин, она налила себе стакан вина, выключила телевизор и вышла на балкон покурить. Начинался снегопад.

* * *

Он много путешествовал, поэтому ему много приходилось ждать. А вот детство прошло по-другому, оно было оседлым. Он вырос на севере Англии, где река впадает в Северное море. Во время отлива речку можно было перейти вброд. Бросить вызов природе и самому себе. Нервы требовались крепкие: несколько шагов приходилось идти погрузившись в воду полностью.

Его семья занимала дом эпохи регентства на краю выгона. Из его спальни виднелась черная мельница, лопасти которой начинали двигаться только при сильнейшем ветре. Ее называли чертовой мельницей. По кладбищам гуляли чайки, а если ветер дул со стороны Дании, воздух становился соленым на вкус. Зимой с высоты собора открывался вид на замерзшие болота с одной стороны и бушующее море – с другой.

Лошади – вот была его настоящая страсть. Он был не из тех, кто считает, будто умеет ездить верхом, если чувствует себя довольно уверенно, двигаясь вперед. В дни школьных каникул он носился по выгонам и по берегу моря. Он и в армию-то пошел только из-за лошадей, но оказался в итоге в парашютно-десантном полку, а не в кавалерии. Как он ни старался, он не мог вспомнить, каковы лошади на ощупь и как они пахнут. Здесь, в вонючей темноте сомалийской тюрьмы, возможность сесть на лошадь казалась ему менее вероятной, нежели появление золотого ангела, к крыльям и одеянию которого можно будет прикоснуться.

Он не был создан для домашнего уюта, узких французских апартаментов, кушетки, на которую падают лучи вечернего солнца, дорогих пепельниц и столиков, заваленных глянцевыми журналами. В Найроби, в Мутгейге, он жил в превосходном доме, но предпочитал проводить время в саду. Там к бассейну спускались ступеньки, а на террасе стоял длинный стол, на который ненадолго присаживались нектарницы – и снова взлетали к свисающим сверху цветам. Лужайка сбегала к оврагу. Верхнюю ее часть он засадил дикой травой, и по ночам в ней громко звенели цикады. Нижняя часть досталась молочаю, густым паутинам и голой земле. Там царила тень, и он старался туда не спускаться. Электрический забор время от времени искрил, а за ним текла река, вдоль которой бродили найробийские оборванцы с ножами, металлическими прутьями и ружьями. Днем над лесом на другой стороне реки поднимались струйки дыма. С Тика-роуд доносился шум машин, а вонь бесконечных микроавтобусов, возивших найробийцев с работы и на работу, оттеняла запах цветов и создавала ощущение некоторой уязвимости: сад могли стереть с лица земли со дня на день.

В сезон дождей он возвращался домой из Аппер-Хилл совсем поздно, когда все вымокшие коммьютеры[4] уже успели уйти через свалки на краю делового квартала. Он объезжал желтые столбики, выставленные на дороге у полицейских патрулей. В руках у полицейских были зонтики и дешевые фонари. Дождь лил стеной, фонари светили прямо в лицо, и было никак не представить, что кто-то может бросить зонтик и поднять пулемет. А фонарь как же?

Дождь – еще один способ разделить богатых и бедных. В такие холодные и мокрые вечера никто не поедет в трущобы Найроби. Глина и мусор забивались под металлические двери, реки бурлили, и бандиты, переходившие их вброд, погружались по шею.

Доехав до дома, он обнаружил, что домработница еще не ушла. Он всегда ужинал в одиночестве, выпивал перед камином и либо работал за ноутбуком, либо валялся на диване и слушал музыку.

Он очень любил выходить на пробежку утром после бури. Бежал по улицам, обсаженным розовыми деревьями. Мимо чилийского посольства, посольства Лиги арабских государств, голландского посольства и потом добегал до гольф-клуба Мутгейги. Лужайки промокали, кроссовки погружались в землю, ноги покрывала грязь. Как будто бежишь с гончими за зайцем, только здесь не было гончих. Однажды утром, возвращаясь с такой пробежки, он совершенно случайно заметил, что в его заборе проделали дыру. Края дыры прикрывали какие-то тряпки. Несколько ночей он запирал веранду. Охрана прикрыла дыру ветками и направила туда фонарь. Выглядело это как ворота.

А еще он как-то утром вышел из дома и увидел мертвую гиену в канаве. И ее не переехала машина – следов не было. Только здесь, в Сомали, в плену, он понял, что оскаленная в смерти морда зверя говорила о том, что гиена искала путь либо внутрь, либо наружу. Найроби задавила гиену, как сдвигающиеся стены в старых приключенческих сериалах ломают кости герою.

* * *

Атлантический океан люди пересекают чаще всего. Он покрывает пятую часть земного шара. Его береговая линия длиннее, чем береговая линия Тихого океана. Несмотря на то что Амазонка, Конго и многие другие, более мелкие реки вливают в него свои пресные воды, Атлантика намного солонее других океанов. Ее средняя глубина – 3926 метров. В ее в основном ровной абиссальной равнине встречаются ямы. Самая глубокая из них – Жёлоб Пуэрто-Рико, уходящий на глубину 8605 метров. Он тянется посередине Атлантики, от Гренландского моря до Южного океана. Телеграфный кабель, проложенный в 1858 году Атлантической телеграфной компанией Сайруса Филда, конечно, не уменьшил количество воды в океане, но значительно сократил путь через него – сначала звуку, потом свету. Когда-то этот океан был бескрайним простором, по которому ходили викинги, потом пароходы стали пересекать его за несколько дней, а потом самолеты – за несколько часов.

Отель «Атлантик», напротив, размещался в старинном особняке на французском побережье одноименного океана, превращенном в отель Сезаром Ритцем, тринадцатым сыном швейцарского фермера, королем отельеров и отельером королей. В Приморских Альпах, на первой из заснеженных гор, начинающихся у самой Ниццы, есть парный отель, но именно «Атлантик» – жемчужина сети «Ритц». Название писалось по-английски – Atlantic, а не по-французски Atlantique, одновременно намекая на аристократизм и современность. Отель был близок к идеальной сельской гостинице, как ее видел Ритц, и резко отличался от его городских отелей в стиле Прекрасной эпохи. Это был настоящий успех. Даже сейчас он не нуждается в рекламе. Традиции, тишина, удаленность от цивилизации – его никогда не бронируют меньше чем на три ночи.

Набоков видел будущее компании Jetson в бесшумных самолетах и изящных летательных аппаратах, безоблачных серебристых небесах и универсальной системе мягких подземных дорог. Но, будучи Набоковым и лепидоптерологом[5], он имел право на несколько неоднозначную оценку ситуации. «Что касается прошлого, – писал он, – то я бы не возражал против возвращения из некоторых уголков временного пространства таких позабытых удобств, как мешковатые штаны и длинные глубокие ванны».

* * *

Он был по горло сыт своей работой и Найроби. Утренние переезды между «Мутгейгой» и Аппер-Хилл выматывали. Хорошо было оказаться подальше от всего этого. Перелет бизнес-классом Kenya Airways из Найроби в Париж, потом утренний поезд до Ла-Рош-сюр-Йон. На пересадку он опоздал, и пришлось подождать около часа. На платформе было ужасно холодно, зато на станции – тепло. Стояла дровяная печь, на стенах висели головы маленьких оленей, а скамейки были лакированные. В углу притаилось небольшое кафе с изогнутой стойкой, где подавали кофе, коньяк, супы, похлебки и крем-карамель. Несмотря на погоду, здесь царило веселье. Ему стало грустно: по сравнению с Африкой жизнь здесь текла слишком размеренно.

Он сел на пригородную электричку. Единственная фара горела как глаз циклопа. На месте его встретило такси-«мерседес». В черном кожаном салоне до сих пор пахло новой машиной. В бардачке лежала неначатая пачка сигарет, с зеркала свисал компакт-диск с сурами из Корана. Водитель был алжирцем. Джеймс заговорил с ним по-арабски. Тот обернулся, потер небритый подбородок: пассажир как будто материализовался на заднем сиденье. Они выехали со станции, проехали мимо киоска, по узким дорогам, вдоль которых росли буки, въехали в парк. Изогнутые древесные стволы, металлические ограждения, овцы. Погода стояла ясная, он различал впереди дюны, море, лодки на воде, барашки на волнах. Что-то здесь было от Биаррица, что-то – от острова Малл: то ли небо, то ли море; а когда он вошел в отель «Атлантик», качество гобеленов, внимание к деталям, цветы и другие мелочи напомнили ему отель «Бернини» на Пьяцца Барберини в Риме.

Он сразу отправился на ужин. Тут был какой-то праздник, и гостям предлагали самим брать себе суп из лобстера в кухне. Пол был покрыт черно-белой плиткой, а высокие окна запотели. Отсюда не виден был снегопад. Над газовыми плитами висели десятки кастрюль с медными донышками, а повар, одетый в белое, неторопливо что-то резал. В столовой было еще восемь гостей. Оценив, как они были одеты и что говорили, он начал понимать повара. Он сам любил спрятаться в тихом месте, чтобы отбросить все несущественное и понять, что же происходит. Кроме супа, здесь подавали фазанов, гуся, рубец, соленого окуня, овощи, пудинги, фондан[6], фрукты и сыры. Белые скатерти, свечи на столах, позолоченные приборы. На стенах, обшитых древесиной яблони, висели фотографии знаменитых гостей, в том числе Мозафереддин-шаха, бросавшего монетки местным ребятишкам, и Генрика Ибсена, отведавшего здесь рождественского гуся в 1899 году. Марк Твен был сфотографирован в той же столовой десятилетие спустя. Здесь были Джульетта Симионато, знаменитая меццо-сопрано, – рот открыт, грудь вздымается, и цветная фотография президента Франсуа Миттерана в костюме, любующегося ночным морским пейзажем.

Он никак не мог успокоиться. Что-то все время заставляло его анализировать происходящее, вместо того чтобы радоваться жизни. Вот, например, вилка. Посмотрите-ка на нее. Позолоченная.

Номер ему достался на четвертом этаже. Из окон открывался вид на парк, лес и холмы. Открыв окно, он услышал крик чаек. Подумал, не попросить ли номер побольше. Может быть, завтра. Номера отелей в Европе всегда меньше, чем ты ожидаешь. Сначала ты разочаровываешься, но, чем больше времени проводишь в отеле, тем уютнее он тебе кажется. Со всей жизнью так. То, что тебе не нравится, и есть главное. Ему казалось, что именно терпимость к различиям по-настоящему отличает Европу от Америки. В США все толкуют об индивидуальности, а на выходе получается что-то однообразное и повторяющееся. Американские отели, в которых он останавливался, были на одно лицо: с фоновой музыкой, душными коридорами, тонированными окнами, которые не открываются, кондиционером, который нельзя отключить, маленькой пластиковой ванной, пластиковым стаканом в пластиковой обертке, хлорированной водой – всегда еле теплой. Кто, вообще, может это пить? Даже в Африке всегда стоит бутылка воды и стакан, окна часто выходят на сад, а в лучших отелях есть бассейн, где можно поплавать, глядя на луну и останавливаясь только вблизи электрической изгороди, лежать на воде в глубоком конце бассейна, над путаницей огней африканского города в долине – беспорядочные трущобы, неуклюже, болезненно красивые, как скан поврежденного мозга.

В этой комнате все было правильно. Два письменных стола, балкон, камин, дорогая кровать, со вкусом подобранные гравюры, изображавшие солдат Аквитанского полка. В ванной обнаружились окна, чугунная ванна на львиных лапах и душ с хитроумными хромированными кранами. Трубы были куда-то спрятаны.

Разобрав вещи, он спустился в бар и заказал большую порцию виски. Оказалось, что бармен по имени Марсель – кузен повара. Лицо у него было свежее, а вот изуродованные уши выдавали игрока в регби. Он излучал профессионализм, располагавший к искренности и откровенности. Джеймс напрягся.

– Вы играете в регби.

– Играл когда-то.

– А почему прекратили?

– Ну… шею сломал.

Они немного поговорили о состоянии дел во Франции, виски, кенийском регби, а потом Джеймс извинился и сел за старый стол перед большим кирпичным камином. К кирпичной стене был привинчен телевизор с плоским экраном, выключенный. Джеймс уставился на него.

– Включаем только на День взятия Бастилии и во время футбольных матчей, – Марсель принес еще виски.

Он просмотрел новости на планшете – любил путешествовать налегке. У него была одна сумка, никаких бумажных книг – и десятки томов в планшете: на дворе стоял две тысячи одиннадцатый год. Он всегда возил с собой несколько романов, поэтических сборников и рекомендованных журналов. Все они влезали в устройство, которое весило меньше одного среднего журнала. Иногда он удивлялся, как быстро перешел на электронные чернила. Слова – это форма. Они проникают в вас, а вы в них. Да, устройства для чтения разрушили связь между книгой и читателем, но вернуться в прошлое и отказаться от библиотеки в кармане и возможности прятать информацию причин не было.

Вечером, когда он уже лежал в постели, в темной комнате светился только экран планшета. Снаружи падал густой снег. Незаметно для гостей белая шуба покрывала здание. Как привидение. Сквозь толстые занавески почти не было слышно чаек. Движением пальца он выделил несколько строк из «Видения о Петре Пахаре» Уильяма Ленгленда и еще одним движением сохранил строки семивековой давности в отдельном файле:

Я очень устал от ходьбы и пошел отдохнуть

Внизу на широком берегу, возле ручья.

И когда я лег и наклонился, и стал смотреть на воду,

Я стал грезить, засыпая: вода так приятно плескалась.

Тогда я стал видеть чудный сон. [7]

* * *

Июльская суббота в Лондоне. Все окна в ее квартире были распахнуты. Она заставила себя посмотреть вечерние новости. Даже в это время в парке кто-то загорал. Приняла холодный душ и села за письменный стол с чашкой кофе и сигаретой. До поездки на Гренландское море оставалась неделя. Она взяла лист бумаги, оставленный в ее ящике в университете ее неуравновешенным коллегой из Польши, доктором Томашевски.

«Вот что написал польский поэт Чеслав Милош по случаю падения Берлинской стены», – небрежно нацарапал Томашевски синей шариковой ручкой, а ниже старательно переписал печатными буквами:

«Что дальше? Крушение идей Маркса должно привести к появлению новых, а не к исчезновению всех идей вообще. На сегодняшний день сохранилась идея ответственности (а идея прогресса, популярная в девятнадцатом веке, утрачена), которая работает против одиночества и безразличия человека, живущего в чреве кита».

Томашевски подчеркнул слово «кит».

* * *

Он вспоминал, как они гуляли под снегопадом, взявшись за руки, и как Дэнни повернулась к нему и объяснила, что в океане полно сальпы и медуз, которые поднимаются вертикально на такую высоту, что если бы они были птицами, то оказались бы уже в космосе, а не в дюнах.

– В планетарном масштабе птицы просто ползают, – заявила она.

Utrinque Paratus. Готов ко всему. Таков девиз парашютно-десантного полка. Какова была его ориентация в пространстве? Он прыгал из самолетов с десантом. Нырял. Воздух казался густым, и земля летела вперед. Он так никогда и не заметил ничего, что делало бы происходящее более осмысленным.

* * *

Она была математиком и океанологом. Она училась в школе Святого Павла для девочек в Лондоне и Сент-Эндрюсском университете в Шотландии, слушала лекции в Калифорнийском технологическом институте Пасадены, делала докторат и читала лекции в Швейцарской высшей технической школе Цюриха и была профессором Имперского колледжа в Лондоне. Ее первый проект в Цюрихе был посвящен исследованию путей передвижения клюворылых китов в Лигурийском море. Но это оказалось слишком близко к зоологии, слишком… макроскопично. Ее интересовала глубина как таковая. Сначала она думала заняться моделированием конвейеров, перемещавших огромные массы воды между океанами. Но это показалось ей слишком механистичным. Она хотела заниматься биоматематикой. Оценивать жизнь микроорганизмов в самых глубоких слоях океана, на хадальной глубине.

Она была истинной жительницей Лондона. Здесь она могла прожить несколько жизней в один день. Среди математиков она была звездой, богатой и знаменитой. В кругу семьи она вела роскошный образ жизни. Жила она недалеко от университета, в Южном Кенсингтоне. Всегда носила часы для дайвинга, мужские, золотые с черным циферблатом. Ей нравилось думать, что они каким-то образом связывают ее с первыми акванавтами французского военно-морского флота. Принадлежность к женскому полу мало способствовала ее карьере. Гламур мог бы помочь. Если она шла на вечеринку, ее должны были замечать. Приходилось надевать платье с открытой спиной, брильянтовые серьги, старенькие итальянские туфли на плоском каблуке и брать с собой сумочку с африканскими мотивами.

Иногда бездна мучила ее. Контраст между происходящим на поверхности и происходящим в глубине только усиливал ее естественное стремление к переменам. Она лавировала между работой и саморазрушением. На одном мероприятии Королевского географического общества она заметила человека, которого однажды встречала в Цюрихе. Они ушли вдвоем. Таких встреч было много. Она ходила в ночные клубы в одиночестве. Во всем, что не касается математики, она постоянно нервничала и зависела от кого-то. Став профессором, она избавилась от этого или просто повзрослела. Перестала принимать стимуляторы. Встроила в свою жизнь переборки. Отделила друзей-по-работе от друзей-друзей. А любовники вообще оказались в другом отделении. Когда по воскресеньям она встречалась в Холланд-парке с племянницами и племянниками, к ней мог присоединиться кто угодно, лишь бы он был достаточно веселым. Только ему пришлось бы согласиться на чай, булочки и бесконечные аркады после этого. Но если собирались только взрослые, она закрывалась.

Том был единственным другом-по-работе, которого она познакомила с семьей. Братьям он понравился, и не только потому, что извинялся за привычку к видеоиграм. Его манера смеяться привлекала людей. Он был больной на всю голову и не скрывал свои недостатки. По стенам его кабинета были развешаны картинки с грудастыми черноволосыми девушками в стиле пинап, стоящими на коленях. Насколько она знала, у него никогда не было подружки. Если она говорила что-то двусмысленное, он краснел. Он вызывал у нее гораздо больше сестринских чувств, чем родные братья, вполне успешные в жизни. Он был какой-то немытый, склонный к депрессии, один из тех взрослых парней, в кармане у которых вечно валяется дайс из D&D[8]. Спортом он не занимался, за исключением поездок на велосипеде до работы – длинные волосы под шлемом слипались – и летних пеших походов вокруг ее горной хижины в Лигурии. Оттуда он возвращался похудевшим и не таким бледным. Она частенько приносила ему домой еду и вино. Он отвечал за пиво, марихуану и шоколад. Деньги на исследования добывала она, был у нее и такой талант, но публикации у них были совместные. У них очень похоже работали мозги, и они одновременно писали на одной доске разными маркерами. Их взгляды на роль познания совпадали: не будет преувеличением сказать, будто они ощущали себя на пороге прорыва, который навсегда изменит представление о масштабах жизни на земле.

Рутина постепенно стала для нее важной. В университете она играла в сквош. Плавала. Обедала в столовой. По четвергам часто ходила в кино с коллегами, предварительно поужинав в каком-нибудь ресторане на Олд-Бромптон-роуд. Старалась встречаться с подругами каждую неделю. Обычно они что-нибудь готовили вместе. Еще они обсуждали книги, ходили в музеи и на балет. Она отвечала на вопросы о своей работе, но никогда не отягощала ответы рассуждениями о комплексном анализе или динамике нелинейных систем.

В любви вечно повторялась одна и та же история. Даже если ее влекло к мужчине физически, разум при общении с ним задействовать не приходилось. По ее опыту, особенно плохо дело обстояло с банкирами. Один садился на самолет в Нью-Йорке и ни разу не смотрел вниз, на лед и скалы Гренландии, на косу Прощания, не думал о море и никак не реагировал на ее комментарии о встречных ветрах и количестве кислорода в воздухе. Но так вели себя не только финансисты. У нее были и барристеры, и даже один историк. Но стоило им попытаться подобраться к ней поближе, она сразу от них отгораживалась. Может быть, просто все мужчины думают только о времени и власти? У них есть хронология – тогда-то и тогда-то сделали то-то тому-то, инструкции, разбрасывание громкими именами. Она не испытывала к ним отвращения, по крайней мере поначалу. Просто… она вдруг оказывалась совсем в другом месте. Гораздо дальше, чем коса Прощания. Она изучала жизнь, выходящую за пределы всех хронологий, жизнь, которую никто не изучал до нее, которой еще никто не дал имени. Она не могла вообразить карьеру, построенную на сиюминутном. Она стояла на плечах гигантов, которые создали науку и ее законы. Она знала об этом, но была достаточно самоуверенна, чтобы воображать, что сама станет таким титаном на переднем крае науки, что ее работу оценят в веках.

* * *

Самолет был маленький, с пропеллером, и поначалу они боролись с восходящими токами воздуха. Впереди клубились грозовые облака. Земля внизу казалась пустой и мертвой, как дно высохшего моря. В каньонах темнели огромные тени. Гроза прошла, и он тут же заснул. Когда он проснулся, пилот уже снижался над прибрежной посадочной полосой, а в кабине стало ужасно жарко. Они сделали круг, чтобы распугать всех животных на месте посадки. Насколько хватало глаз, простирались сухие кусты, а вдоль берега шла узкая полоска возделанной земли. Город был старый, нищий, беспорядочно застроенный. Вдоль пляжа росли пальмы, а море было темно-темно синим, с белой полосой над рифом. Должно быть, серфинг здесь неплохой, но с такой высоты сказать сложно.

Он возил начальника благотворительных фондов Сомали на ужин в Найроби, в итальянский ресторан. Хозяин ресторана сидел у двери в черной, наглухо застегнутой рубашке. Разумеется, меню украшали изображения Тираны, Триполи, Асмары и Могадишо во времена дуче. Африка, как и Южная Америка, питает и взращивает маленькие мечты европейцев.

Они ели равиоли и пили виски. Он дал понять, будто он – нанятый частным образом инженер-гидротехник, который вынужден по работе отправиться в портовый город Кисмайо, чтобы добиться надежного финансирования проекта. К концу ужина они договорились об уплате филантропу щедрого гонорара за консультацию в обмен на безопасность его визита.

Стоило ему приземлиться в Кисмайо, его отвели в сарай, служивший представительским лаунджем, и сообщили, что главу района, к которому он приехал, утром казнили, поскольку заподозрили в симпатиях к христианству. На языке джихадистов это означало, что он шпионил на Эфиопию. Он вежливо выразил сожаление и попросил, чтобы его отправили обратно тем же самолетом. Вместо этого его избили и бросили в темноту. Он сам был виноват. Он встречался со своим агентом из ЦРУ на фуд-корте торгового центра «Вилладж Маркет» в Найроби, недалеко от посольства США. Их суждения показались ему бессмысленными, резкими и не предлагающими никакого решения. Агент рассказал заодно, что они нашли в Могадишо руку подорвавшего себя террориста. «Мы ведь считаем, что это араб, правда?»

Он пошел на такой риск, потому что знал одного бизнесмена, имевшего связи с Аль-Каидой в Сомали. Тот согласился поставлять информацию об иностранных солдатах в обмен на британское гражданство. О паспорте речи не шло, только о виде на жительство и деньгах.

Ставки были высоки: в найробийском квартале Истли работала фабрика по производству бомб. Взрыв в международном аэропорту имени Джомо Кениаты или офисе ООН оставался только вопросом времени. Еще большей проблемой были «чистые» сомалийцы – молодые люди, в биографии которых ничто не могло вызвать подозрений. Они уезжали в Европу и устраивали террористические акты уже там. В конфиденциальном сообщении в министерство внутренних дел он оценил такую вероятность как «высокую или очень высокую».

Он сидел на корточках над ямой и вспоминал последнюю поездку в Аддис-Абебу. Эфиопские разведчики предостерегали его от поездки в Сомали. Они говорили, что не знают, кто сейчас у власти в Кисмайо. Что там слишком опасно. Почему он не обратил внимания на их слова?

Он вспомнил, как встречался с информатором у бассейна в отеле «Хилтон». Они договорились об условиях сотрудничества и о способе передачи информации. Пожали друг другу руки. Он вызвал лифт и поехал на свой этаж, где размещались исключительно представительские номера. Из окон во всю стену виднелись трущобы на склоне холма и офисные здания на Йосип-Тито-роуд. На вершине холма прятался за эвкалиптами старый дворец. Он встал за занавеской и навел бинокль на бассейн, выстроенный в форме эфиопского креста. Утонченные жены самых могущественных мужчин в Эфиопии плавали по кресту в манере, сразу выдающей выпускниц Французского лицея Аддис-Абебы: локти выставлены, руки сжаты в кулаки, маленькая грудь скрыта от посторонних взглядов. Семьи беженцев наслаждались вечерним мороженым в баре. Там были итальянцы, американцы и северные корейцы. Информатор все еще сидел у бассейна. Никто к нему не подходил. Сгущались тучи, и становилось темнее. Поднялся шквальный ветер, и в воде остался только русский механик, обслуживавший МиГи для ВВС Эфиопии. Еще двое русских прятались в домике на берегу. На одном был спортивный костюм винного цвета, на другом – белая футболка и шорты, позволявшие всем окружающим любоваться его накачанными бедрами. Что еще?

Он стоял в недоделанной ванной комнате. Он прекратил думать об Аддис-Абебе. Не было там ничего. Ни улик, ни тайны, ни шпионской истории. Все закончилось двумя русскими, которые никакого отношения не имели ни к нему, ни к Сомали. Просто еще парочка славянских головорезов, пробиравшихся в Африку. Но они все равно его преследовали. Ширококостные, с бритыми черепами и зажатыми в зубах сигаретами – такие продадутся любой разведке. Так почему бы их не купить? Почему не дать им национальных и религиозных символов, святой воды и не отпустить на волю? Почему не сделать их казаками неоконсерватизма и не прибегать к их услугам, как только что-то пойдет не так? Он не сомневался, что они убьют юного джихадиста и размажут его лицо по ветровому стеклу.

Он понимал, что шансы на побег невелики. Сомали – это не Афганистан, где можно прикинуться местным, отрастив бороду, напялив абайю и выучив пару слов на дари. Здесь вам не Киплинг. Белую кожу не сделать черной. Он не сможет сымитировать вялую походку сомалийца. Хоть он и говорит на их языке, он не знает историй кланов, войн за воду и способов дрессировки верблюдов – всего того, что позволяет одному сомалийцу проверить другого парой простых вопросов. Ему повезло только в том, что он сумел себя не выдать: его по-прежнему считают инженером-гидротехником.

Его отчеты не читали в министерстве. Даунинг-стрит интересовали только пираты – их нельзя было убедить в том, что пираты – ерунда. Половина Сомали умрет от голода без помощи извне. Четыреста десять тысяч человек вывезли из города и разместили в импровизированных жилищах вдоль дороги на Афгойе. Сомали нуждается в помощи. Если будет принято решение уйти отсюда и изолировать угрозу, все остальные африканские страны тоже будут брошены. Сомали – это будущее. Эта канарейка поет для всего мира, но мир не слушает.

* * *

Че Гевара в юности говорил, что его главная мечта – играть в регби за Аргентину. Даже когда он стал героем революции, и его самолет из Гаваны в Москву сел в Шанноне на дозаправку, Че настоял на том, чтобы посмотреть игру в Лимерике и напиться с фанатами. Если бы он носил сине-голубую форму полузащитника аргентинских «Пум», он никогда бы не сделался революционером, а на футболках изображали бы другое лицо.

Когда смотришь регби, видишь движение, столкновения, удачные и неудачные моменты. Но если пытаешься его вспомнить, в памяти всплывает только взаимодействие цветов. Красный против синего, зеленый против белого. Довольно живописно.

* * *

Под дверью он видел отблеск телевизора, работающего в темной комнате. Как росчерк губной помады. Он подумал про Усаму бен Ладена, смотрящего новости в пещере. В пещере где-нибудь высоко в горах, где даже летом лежит снег. Усама поясняет своей свите основные события дня, подняв палец, иногда улыбаясь, но никогда не шутя, и он, конечно, не способен досидеть до конца спортивную трансляцию, не потянувшись за пультом.

* * *

Она любила бегать в Гайд-парке перед работой. Весной воздух был сладким, осенью – насыщенным чистой влагой упавших листьев. А вокруг ездили верхом женщины, подскакивая в седле.

Она готовила себе на большой кухне и слушала концерты или юмористические шоу по радио во время еды. Работала допоздна. Выпивала во время работы стакан австралийского вина – всегда австралийского, в честь отца. Курила, держа сигарету на французский манер, как будто та была сделана из свинца.

Потолки в квартире были высокие, двери тяжелые, с оригинальной резьбой. Это была ее жизнь, устоявшаяся и надежная. И только если открыть окно и посмотреть на тихий-тихий Южный Кенсингтон ночью, можно было поверить в то, что там действительно живет Питер Пэн.

У нее в кабинете стоял стеллаж, который она оборудовала подсветкой и поставила туда пару шумерских древностей: кольцо с печатью, глиняную табличку и горшочек, в котором носили воду из колодца. Изредка она вынимала кольцо из стеклянной коробочки и примеряла.

Ее зачаровывали шумеры, потому что шумеров зачаровывал океан. Они изобрели государство, представительное правительство и письменность (потому что глашатаи у них были косноязычные). Греческое и римское право берет начало в шумерских законах. Именно в шумерской религии впервые появился бог, который сказал, и стало так. Почему эти земледельцы плодородной и изолированной от мира долины между Евфратом и Тигром так много думали об океане? Почему первая городская цивилизация, научившаяся возделывать землю, пахать и строить, смотрела в пучину вод.

* * *

Шесть тысяч лет назад бог воздуха Энлиль и бог вод Энки утвердились в пантеоне шумерских богов. Шумеры верили, что мир похож на снежный шарик. Энлиль удерживал воздух в мире, и его ветер, лиль, заодно давал свет солнцу и звездам, закрепленным на внутренней поверхности шарика. За небесным сводом бушевало глубокое море, и дом Энки, называемый Апсу, стоял на морском дне. Эта обитель была сделана из цветов, которые нельзя увидеть, из плиток лазурита, из драгоценных камней, прежде всего рубинов и сердолика, которые не разрушаются на такой глубине.

Изогнутые кедровые двери были обиты золотом, которое не тронет никакая соль. В этом доме Энки создал человека. Он замешал глину над вулканом, придал ей форму потоком воды и выпустил в мир. Он вдохнул в свое создание воздух. Этот человек погиб, потому что был слаб телом и духом. Перевод Самюэля Крамера из Пенсильванского университета гласит, что человеку протянули хлеб: «Он не взял его. Он не мог стоять, не мог сидеть, не мог преклонить колени».

В чем мораль? В том, что человекообразное, созданное в глубинах, должно оставаться там: в доме без света, лишенное тепла.

* * *

Его семья разбогатела на китобойном промысле. Попав в заключение, он как бы повторил историю своего предка, капитана Джона Мора, который в молодости служил под началом Уильяма Скорсби на китобойном судне «Резолюшен». Джон стал живым Ионой. Нет, его не выбросили в штормовое море, чтобы спасти корабль, и пророком, которого покарал Господь, славный капитан тоже не был. Он не приносил несчастья своей команде, а напротив, принес ей богатство благодаря разумному сочетанию атмосферы всеобщего товарищества и новых промышленных методов.

Злая судьба настигла одного капитана Мора и сделала его знаменитым. Южным летом 1828 года, в шторм, китобойное судно «Серебряная звезда» под командованием Джона преследовало кашалота у берегов патагонского острова Запустения. Кашалот заплыл в залив, откуда не было выхода. Джон вместе с гарпунером и еще двумя матросами спустились в вельбот. И так же, как в «Моби Дике», только на много лет раньше, кит разбил лодку в щепки, скинув Джона и его людей в море. Матросов нашли. Капитан исчез. Вероятно, утонул. Кашалота убили, и он дрейфовал у борта «Серебряной звезды» целые сутки, пока команда оплакивала своего капитана. И, только когда кита уже поднимали на палубу, один из раздельщиков заметил, что живот у него шевелится. Живот вспороли – и обнаружили там капитана, кашляющего и захлебывающегося желудочным соком. Кит проглотил его. Капитан был покрыт слизью, одну ногу уже начало переваривать там, где сполз чулок, но в остальном он был невредим.

Неделю он был не в себе и страдал клаустрофобией. Не соглашался спать в каюте и стелил себе прямо на палубе. Не мог сфокусировать взгляд. Все время стонал о проворстве кита и о белизне его зубов. Когда опустился туман, капитан подхватил одеяла и котиковую шкуру и вскарабкался на мачту. Солнце прогнало его безумие, и потом он помнил только, что оказался на морде Левиафана, изрезанной глубокими шрамами, как лицо китобоя из Южных морей – татуировками, и грязные зубы жевали меня, да, туннель глотки, да, и желудок, который, скажу я вам, больше похож на могилу, чем некогда утроба моей матушки.

Он дожил до старости и никогда больше не оставался один в маленьких помещениях и не спал в темноте. Его судно всегда было ярко освещено, на борту хватало воска и масла для постоянной иллюминации, а муштровали там куда суровее, чем на современных судах. До самой смерти он зажигал несколько ламп, прежде чем лечь спать. В потолок его спальни в особняке эпохи регентства, стоявшего на берегу Северного моря, была врезана лестница на крышу, и в тяжелые минуты, если ему вдруг казалось, что он снова в плену, он вылезал на крышу.

У Джеймса лестницы не было. И о спермацетовой свече он только мечтал, пусть ее свет озарил бы насекомых, грязную картонку и вонючую яму. Он отчаянно жаждал оказаться где-нибудь подальше отсюда. Заяц. Яркое небо. Выгоревшая трава. Поля, изгороди. Заяц бежит по полю, по холму. Все дальше и дальше. Как он несется!

Вдруг дверь открылась.

* * *

В условиях необычайно низких температур иногда происходят странные вещи. Например, в 2001 году в низкотемпературной лаборатории Хельсинкского технологического университета конденсат Бозе-Эйнштейна замерз почти до абсолютного ноля, до минус двухсот семидесяти трех градусов. Цельсий остановил луч света, перемещающийся со скоростью 978 миллионов километров в час.

* * *

На стенах и заборах висели хлопья снега, а голая земля казалась твердой, как обсидиан. Дюны и пляж посерели от мороза. На их фоне выделялись только пурпурный вереск и дрок. Море взбесилось. Несколько серферов в ярких гидрокостюмах бороздили волны. Она шла опустив голову. Ветер холодными пальцами трогал зуб, который она отказалась лечить. Триест. Она была в Триесте с родителями, и гид рассказывал, как зимний ветер грыз больные переломанные зубы Джеймса Джойса, когда тот гулял по берегу моря в период своей длинной ссылки в этот город. Гид произносил «бааальные».

В отдалении стоял маяк. Огромное спящее животное, затаивающееся днем. Его окружали несколько вилл, пришвартованных к нему, как деревянные лодки. Современный отель «Остенде» стоял на мысу.

Мимо пробежал мужчина. Она смотрела вслед все уменьшавшейся фигуре, пока та не исчезла вдалеке. Тогда она быстро зашагала в ту же сторону. Ей хотелось нагулять аппетит. Она твердо настроилась съесть в отеле зимний обед, походивший на этрусский пир: сладкая золотистая корочка жирного молочного поросенка днем; суп из бычьих хвостов, хлеб, вино и пироги.

Мужчина бежал обратно, ей навстречу, становясь все больше и реальнее. Она шла по его следам, а он по ним возвращался. Остановился в нескольких шагах. Он тяжело дышал, положив руки на бедра. Дыхание вырывалось изо рта и ноздрей паром, как у теленка. Она заговорила первая. Может быть, он стесняется, а ей не хотелось бы его упустить.

– Доброе утро, – сказала она по-французски.

– Привет.

– Вы ведь англичанин?

– Да, а вы?

– Я из Лондона, – ответила она уже по-английски.

Он вспомнил ее имя и регалии, вписанные в книгу регистрации. Профессор чего?

– Джеймс Мор, – он протянул руку.

Рука была большая, холодная и мягкая.

– Дэниэль. Дэнни Флиндерс.

– Дэнни – чемпион мира?[9]

Она невольно улыбнулась, наплевав на его фамильярность. Для нее все было просто. Рак-отшельник находит подходящую ракушку и поселяется в ней – так встречаются любовники.

До завтрака было еще далеко, и небо было цвета сланца, темнее дюн, и как будто обвисло под тяжестью будущих метелей. Первые слова, которые они сказали друг другу, прозвучали лаконично и смазанно – от холода.

– Только англичанин может надеть шорты в такую погоду, – заметила она.

– Вы правы, – смутился он. – Холодно. Я обратно в отель.

– Мы еще увидимся?

Она могла бы сказать что-нибудь менее криминальное.

– Да, – улыбнулся он.

И убежал под защиту сосен.

Она дошла до отеля «Остенде» и вернулась и врезалась в него, войдя в холл. Это было ужасно. Но жизнь вообще состоит из ловушек и дверей. Ты идешь по барочному коридору, и, даже если знаешь, какая дверь тебе нужна, требуется немало мужества, чтобы ее открыть.

– У меня полно работы, – торопливо сказала она, – я позавтракаю у себя.

– Как насчет обеда? – Он принял душ, оделся и стал гораздо симпатичнее, чем на пляже.

– Половина второго устроит?

Он похлопывал себя по ноге номером «Интернешнл геральд трибьюн».

– До встречи.

Оказавшись в номере, она первым делом заказала завтрак. Потом приняла ванну. Когда она вышла, еда уже ждала ее на столе, прикрытая серебряным колпаком. Да уж, местный персонал – настоящие волшебники.

В дверях стояла горничная.

– Я разожгу огонь, мадам?

– Да, пожалуйста.

Огонь – это очень важно. Снаружи шел снег, скрывал небо, делал любое укрытие еще более ценным. А огонь – это чудо. На дне морском нет таких чудес. В доме Энки нет очага. Магма, бурлящая в морской воде, не видна и не слышна. Вулканический жар прожег скалы; там было настоящее извержение – но не было такого огня, как на поверхности. На воздухе пламя получает форму, объем и тень.

Она передвинула стол так, чтобы смотреть на горящие дрова, а не на метель. Она работала над уравнениями, описывающими скорость удвоения популяции микробов. Разумеется, работала. Это была серьезная работа, монументальная. Она почти не заметила, когда к указанному ею часу принесли кофе. Она не думала о мужчине, которого встретила на пляже, а потом в холле. Она зеленой ручкой записывала на карточки цифры и свои замечания. К концу недели у нее будет целая стопка карточек. В Лондоне она сложит их по порядку и, выписав из них все важное, сложит их в деревянный картотечный ящик из тех, которые раньше использовали в библиотеках. Иногда она брала карандаш и вычисляла что-то на больших листах бумаги.

Он постучался в дверь на пару минут раньше, чем они договаривались, – хотел посмотреть на нее за работой. Она его впустила, и он молча стоял у окна, ожидая, пока она закончит.

Она попросила его закрыть дверь и первая пошла по коридору, по мягкому ковру, чувствуя спиной его взгляд. Ей нравилось внимание. Зима – время, когда нельзя без мужчины. Летние дни прекрасны, но мужчины летом потные и надутые. Зимой мужчина более привлекателен, более мужествен и доступен, даже если он впадает в меланхолию. А потом, не успела она дойти до лестницы, пришло новое ощущение, серьезнее. Время сжималось, складывалось, как оригами, но ей казалось, что так уже бывало. Точнее, именно это и должно было случиться сейчас.

Они пообедали в зеркальном зале с огромными двустворчатыми окнами по всей длине. Летом эти окна открывали, и получалась веранда. На противоположной стене, выкрашенной в кремовый цвет, висели большие зеркала в позолоченных рамах, а в центре стены красовался мраморный камин, в котором ревел огонь. На каминной полке подрагивали огоньки свечей и стоял портрет Сезара Ритца в окружении персонала отеля. 1900 год. Работники слонялись по пляжу, повара в белых колпаках, садовники в рубашках, перечеркнутых подтяжками. На заднем плане застыло море, как будто подчеркивающее и объясняющее смысл отеля в жизни патрона и жизнях персонала и гостей. Лучше всего здесь подходило избитое выражение «второй дом». На несколько дней отель дарил гостям жизнь, какой у них никогда не было дома. Он был задуман и создан так, как иные задумывают и создают романы.

В этот день в отеле горело множество очагов. Буря колотилась в окна, за стеклами почти ничего не было видно. Сосны и дюны еще можно было различить, а вот море уже нет. Снег становился все гуще, засыпал следы на лужайке, превращая землю в доисторическую пустыню, какая невозможна в Африке. Свечи отражались в окнах, с обратной стороны стекла падали крупные снежинки, и в огонь подкладывали все больше поленьев. Все это было совершенно очаровательно.

Как хороша она была среди этой зимы. Он чувствовал, что должен занять какое-то место в ее жизни, хотя на дворе была уже суббота, а в среду он уезжал. Официант усадил их. Она почувствовала на руке легкое дуновение ветра от окна. Как чужое дыхание.

– После вас, профессор, – галантно сказал он.

– Откуда вы знаете? – повернулась она.

– Видел в книге регистрации. И каких наук вы профессор?

– Догадайтесь?

– Обязательно? – смутился он.

– Мне интересно.

– Музыка?

– Нет.

– Антропология?

– Продолжайте.

– Юриспруденция?

– Ошибка.

– Что же тогда?

– Математика. Я занимаюсь математикой в применении к изучению океанской жизни.

Она с интересом изучала его лицо. Он явно не имел никакого отношения к академическим кругам, и в нем не было ничего смешного. У него была квадратная челюсть и выдающиеся скулы с тонкими темными сосудиками. Чисто выбритое лицо казалось довольно властным. А когда он улыбался, то будто светился.

– Вы океанограф, – улыбнулся он.

Она уже размазывала масло по хлебу и в запале взмахнула тупым ножом.

– Нет такой науки океанографии. Просто разные науки занимаются изучением моря.

– Или подводного мира.

Странно, что он это сказал.

– Точно, – ответила она.

– А какой океан ваш?

– В смысле?

– Какой океан вы больше всего любите?

– А, это просто, – она указала на окно. – Вот этот. Атлантику.

– А почему?

– С научной точки зрения или вообще?

– Вообще, – осторожно сказал он. Он чувствовал, что его оценивают.

– Атлантика охватывает половину западного мира. Это океан работорговли и пароходов. Финикийцы звали его Морем рока. Тут течет Гольфстрим. Это разноцветный океан. Серый и зеленый. Тут есть колонии морских птиц. Ну а еще это огромная масса ледяной воды, в которой можно утопить довольно высокие горы.

– Насколько там глубоко?

– В среднем 3600 метров.

– Миссис Мемори!

– «Тридцать девять ступеней»?![10]

– Ну я же сказал – миссис Мемори.

Она расхохоталась.

– А вы? Что вы делаете?

Он ответил сразу, не хотел мучить ее догадками:

– Я консультирую по вопросам водоснабжения в Африке.

– Как благородно.

– Консультирую британское правительство, – добавил он.

– Значит, вы живете в Африке?

– Да, в Найроби.

– И как, нравится?

Первое, чему он научился в разведке, – уводить разговор от своей работы. Он не рассказывал ей в подробностях свою легенду о работе инженером-гидротехником, а просто передал основные впечатления от Африки. Он описал ей сад в Мутгейге – висящие цветы, бассейн, миллионы муравьев, облепляющих древесные стволы после дождя, свою домработницу, повара и старого садовника. Подчеркнул, что живет один. Потом рассказал ей, как в сумерках катался на пони для поло по лесу Нгонг и видел высоко на дереве украденный двигатель, в котором, как в гнезде, сидела обезьяна. Пояснил, почему в этом лесу так много гиен.

– Жители трущоб Киберы не могут позволить себе гроб, поэтому они просто относят мертвых в лес и хоронят после краткой церемонии под пнем дерева мугома. И вот так, случайно, кормят гиен.

Он объяснял как можно подробнее, что изначально этот похоронный обычай пришел из племени луос, населявшего берега озера Виктория, но то, что гиенам достаются трупы бедняков, напоминает ритуал племени кикуйю, последний раз зафиксированный в 1970 году. Умирающего человека клали в травяной шалаш размером с гроб, с отверстиями на обоих концах – в одно заталкивали умирающего, из другого гиена потом вытаскивала свежую плоть.

– Время там сжимается. За пару столетий Кения прошла путь от первобытной бесписьменной страны до страны, куда приезжали арабские купцы и торговцы рабами, до белого пятна на карте, которое исследовали европейцы, а потом и до – ура! – колонии. А теперь это Республика Кения, страна, население которой удваивается каждое поколение.

Она казалась восхищенной.

– Значит, еще живы люди, которые помнят похороны с гиенами?

– Бабушку моего повара съели гиены.

– Нет!

Подбодренный этим комментарием, он продолжил, рассказав о том, что прошло всего одно поколение со смерти датской писательницы графини Бликсен – Карен Бликсен – в особняке на зеландском побережье, к северу от Копенгагена. Она воспринимала свою кофейную ферму на окраине Найроби как английское поместье восемнадцатого века. Там было множество лошадей, собак, слуг, львов – но никогда не было денег.

– Ночь в Найроби похожа на реку, – сказал он.

– В смысле?

– Она глубокая и коварная, как все африканские реки. В нее не заглянешь, нельзя понять, где крокодилы или течение. Но при этом она по-своему великолепна.

Она ничем не отвечала на его истории. Может быть, просто осторожничала. Она ничего не знала о разработке или консалтинге. Она была очень земной. Ну в том, что касалось денег. Или там случайного секса в туалете ночного клуба. Но не по-настоящему. Например, она никогда не общалась с бедными. Она была избалована, как и ее мать. Она инстинктивно стремилась к утонченности: в литературе, моде, кулинарии – во всем. Недостаточно изящное в принципе не заслуживало ее внимания. Разве бедность может быть утонченной? Пожалуй, нет. Во время визитов в Австралию она предпочитала проводить время в галереях. Пляж Мэнли был для нее грубоват. Она была на острове Флиндерс, названном в честь ее предка по отцовской линии. Как ни настаивал отец, она ни разу не съездила к аборигенам и вообще не проявляла никакого интереса к автохтонной культуре Австралии. Разве что использовала ее мотивы для украшений. Ее предки были рабами, но при этом она испытывала предубеждение против Африки – там ведь нет ни одного научно-исследовательского института.

Она была в Африке один раз, не считая поездки в Кейптаун, – исследовала судно, стоящее на якоре у берегов Сенегала. Плывя вдоль берега, они волновались в предвкушении, но деревня, куда они приехали, ей не понравилась. Ее окружили женщины и попросили говорить от их имени. Они ее узнали. Ей показалось, что ее разоблачили. Дело было не в цвете кожи, он не имеет никакого значения. Просто внезапное чувство общности, какой-то сельской безыскусности, которая мешала ее образу ученого из столицы.

Это вовсе не значит, что она была неженкой. Наоборот, физически и эмоционально она была очень крепкой. Доброй. Твердой. Не колеблющейся. Она предпочитала, чтобы ее считали ученым. Она знала разницу куда больше различия между богатыми и бедными в Найроби, которую описывал Джеймс, гораздо сильнее контраста между залитым светом зеркальным залом и снегом на улице. Что же это было? Разница между жизнью на поверхности и жизнью в хадальной зоне, которую она изучала; между светом и тьмой, воздухом и водой, дыханием и утоплением. Ей хотелось даже сказать, что это разница между спасенным и проклятым, но это было все-таки не так.

Когда они разговорились, она стала рассказывать об отеле «Атлантик». Сказала, что приезжает сюда уже несколько лет.

– Я даже знаю, почему в меню есть австрийское рагу.

– А что это?

– Крестьянское блюдо из свиной лопатки, колбасы и фасоли.

Она пересказала историю, которую слышала от управляющего: испанский дворянин, придворный Альфонсо XIII, останавливался здесь перед Первой мировой. Он пригласил русского гостя поиграть в шахматы фигурами в рост человека. Они стояли на балконах по обе стороны лужайки и командовали фигурами – горничными, полевыми рабочими и деревенскими детьми, наряженными соответствующим образом и часами стоявшими на своих клетках. Дело было осенью. Холодной. Испанец играл белыми, а русский черными. Они сделали большие ставки как на победу, так и на конкретные ситуации: например, конь, взявший ладью, оценивался в автомобиль. Фигуры поили сидром. Разумеется, к вечеру ладьи подрались и бегали друг за другом, разбрасывая пешки. Слону пришлось вмешаться. Игра продолжалась до самой ночи. Взятым фигурам выдавали по несколько франков и по миске австрийского рагу, чтобы согреться. За счет испанца.

Он ел фазана, а она морской язык. Они продолжали смотреть друг на друга. Ветер утих, и в густом тумане валил снег. Как будто под водой. Где-то там, в белом поле, за оградой, ковыляла овца. Зимний вечер Старого Света, старой Европы, ничего не значащей для Дэнни и Джеймса. Расколотые поленья клали в огонь прямо в коре, смола пузырилась; они воображали волков в лесу, тропинки к дальней деревне и церкви. Каждый вздох приближал их к Рождеству, и все повторялось: Благовестие пастухам, солома в яслях, запах животных, мычание, яркая звезда. Вино лилось в хрустальные бокалы. Квадратные столы стояли углом. Сверху они походили на игральные кости. Тарелки были точками на гранях. Гости за другими столами рассказывали свои истории, иногда взблескивали ножи или звенели стаканы, но они оставались где-то вдали; она пробегала их глазами, как гипертекст.

Она видела его по-настоящему. Она была возбуждена, хотя что-то здесь было не так. Сидящий напротив мужчина, по-мальчишески вгрызшийся в десерт, скрывал еще какую-то историю. Она не знала, что именно, у нее было слишком мало информации. Разве что он как-то сломал руку, а на носу и ухе у него были шрамы. Какая-то часть его оставалась закрытой. Это было видно по глазам. Мир здорово его истерзал.

Они взяли кофе в баре. Кто-то кидал евро в древний музыкальный автомат с изображением Джонни Холлидея.

У них не было выбора. Когда я влюбился в тебя, я верил, что это навсегда.

Она закатила глаза.

– Даже если так, – он поднял чашку.

Она смотрела на него. Зрачки у него расширились, и глаза стали темнее. Она была уже слегка пьяна.

Они расстались у подножия лестницы. Она пошла наверх, а он на улицу, где не было ни верха, ни низа. Только кружился снег.

Он не видел, куда идет. Слышал овцу. Думал, что подошел к забору, но, сделав несколько шагов, опять пришел к отелю. Видна была только вывеска над дверью, где название отеля было выложено лампочками, и зеленые фигурки русалок на темно-зеленой плитке высочайшего качества, явно украденной из персидской мечети.

И вдруг он почувствовал шквал противоречивых эмоций. Как будто резко остановился поезд, и багаж попадал на пол. Он вызвал лифт. Закрыл решетчатую дверь и нажал кнопку. Лифт из розового дерева был немногим больше гроба. Он старался не замечать подъема. Сел в номере и стал смотреть в окно, только иногда переводя взгляд с ровной белизны на свисающие сосульки. Он не стал закрывать занавески, а горничной, пришедшей стелить постель, позволил только включить лампу и принести ему бутылку воды и чашку горячего шоколада.

* * *

Вечером она работала. Алкоголь слегка одурманил ее. И он тоже. Математика похожа на игру на пианино. Нужна практика, чтобы играть бегло и мягко; рано или поздно жесткая дисциплина становится удовольствием.

Она включила телевизор и посмотрела теннисный матч в Альберт-холле в Лондоне. Акустика там была такая, что подача походила на взрыв.

* * *

Его потянули за запястья и заставили встать. Ноги дрожали.

– Я обосрался, – сказал он.

Сфинктер расслабился, и мокрая дрянь потекла по ногам.

В Сомали кричали. Его били по лицу и по затылку, топили в морской воде. Вытащили на улицу, где он чуть не ослеп и не мог посмотреть наверх. Песок, усыпанный колючками, ослиным навозом и пальмовыми листьями, горел. По обеим сторонам улицы стояли глинобитные лачуги. Он слышал играющих детей. Почувствовал, что какая-то женщина остановилась, когда он прошел мимо. Его тошнило. Кружилась голова. Он попытался сфокусировать взгляд на ногах впереди идущего. Красные шлепанцы. «Красные», – говорил он себе. Мозолистая пятка поднимается, ударяет в песок и поднимается снова.

Они вышли на открытое место. Порывами налетал ветер, крабы прятались в песок. Он наконец-то поднял голову и увидел прибой, бьющийся о риф, и огромное оранжевое солнце над Атлантическим океаном. Боевики опустились на колени и обратились лицом к Мекке.

Через несколько минут один из них встал.

– Сейчас мы тебя убьем, – равнодушно сказал он.

Они толкнули его к морю. Они застрелят его в воде. Тогда не понадобится саван. Когда тело обмякнет, они выкинут его на кладбище для неверных. С какой молитвой? С какой чертовой молитвой? Боевики были молоденькие и худые, но он был слишком слаб, чтобы драться. Белый человек в районе Сомали, который контролируют джихадисты. Даже если он проломит им головы, сломает шеи и возьмет ружье, ему некуда будет бежать. Он выпрямился и приготовился к смерти.

Что может сделать человек? У природы свои законы, с ней невозможно договориться. Глупо желать себе бессмертия – так же глупо, как ожидать, что в мае созреют яблоки, а в октябре листья прирастут к деревьям. Тяжелая болезнь, по крайней мере, даст шанс попрощаться с семьей, друзьями и знакомыми. А насильственная смерть – это что-то совсем другое. Это как водоворот. Вода закручивается и уходит вниз, небо исчезает, и не остается времени позвонить по телефону или выйти на поклон.

Он хотел разложить свои воспоминания на песке, как фотографии, оставить сообщение миру и усвоить его урок. Но вместо этого его вертело в водовороте, он тонул, вельбот раскалывался в щепки, и вода оказывалась ледяной. Тонущие могут уцепиться за что-то и остаться в живых только в сказках. Он вспомнил «Отче наш».

Его толкнули на глубину. Вода доходила почти до пояса. Смотри, как грязь поднимается наверх от твоих ног, сказал он себе и вдруг как будто увидел себя со стороны, его несло по волнам, на нем был цилиндр, китобой, выброшенный за борт, идущий ко дну, угорь, вьющийся в животе, там, где были кишки, а где-то там вдалеке китобойное судно тонет, как корабль работорговцев, о котором рассказывала Дэнни, ну разве что к его мачте не прибит ястреб; и голос архангела затихает… да будет воля Твоя, яко на небеси, так и на земли…

Они убрали руки. Он посмотрел на море. Подводные лодки держались на мелководье. Многого, очень многого он не мог даже вообразить. Например, смерть. Или океан. Но это даже успокаивало. Земля – это на самом деле океан. Дэнни научила его по-другому смотреть на жизнь. Он, состоящий в основном из соляного раствора, студень с тонкими косточками, все равно был чужаком для этой земли, большую часть которой покрывала соленая вода. Он посмотрел вверх и увидел чайку, взмахивающую крыльями. У него не осталось никаких сил. Он ненавидел их и стыдился сам себя.

– Аллах акбар!

Выстрел. Он упал в море. Пули ушли в небо. Он стоял в воде на коленях. Он рванулся вперед. Закричал. Сорвал с себя грязный кикои[11] и попытался вымыться. Боевики зашевелились, увидев его слезы. Один из них подошел сзади и снял с себя платок. Обернул вокруг него, чтобы не вытаскивать обратно на землю голым.

* * *

Она была жаворонком, а он наоборот.

Телефон зазвонил еще до рассвета. Он выругался.

– Да! Кто это?

– Я собираюсь пойти выкупаться, присоединишься ко мне?

– В такое время? В снегопад? – Он сел. – Ну ладно. Только в воду не полезу.

– Жду тебя внизу, – весело сказала она и положила трубку.

Занимался рассвет, и день обещал быть ясным. Лед засыпало снегом. Снег налипал на ботинки. В лесу охотились на кабана; оттуда, со стороны церкви и деревни, доносились выстрелы. Ветви сосен оторочила соль, ягоды остролиста горели кроваво-красным. На пляже снег съеживался от морской пены и от длинных волн, разбивающихся о песок. Он нес полотенца и запасной свитер и не был уверен, что она правда зайдет в воду. Он не знал, что она путешествует в прямо противоположном ему направлении, что обычно ей приходится забираться ближе к инуитам и дальше от Кариб.

Песок казался твердым, а следы ног мгновенно заполнялись водой.

– Отличное место, чтобы жить с собакой. Здесь ей будет где побегать.

– Не люблю собак, – ответила она.

У него упало сердце. Она была груба. Что он вообще делает на пляже в такое время?

Когда он был ребенком, священник-ирландец говорил ему: «Джеймс, эгоистичный человек никогда не будет доволен».

Он хотел жить в деревне. В коттедже. Разбить сад. Завести гончих и лошадей. Может быть, он притворялся перед собой, пытаясь как-то справиться со своей работой. Что ему нужно на самом деле?

Она увидела, что он приуныл. Для шпиона он слишком плохо умел скрывать свои чувства.

– Эй, успокойся. Я могу научиться любить собаку. Одну.

Он улыбнулся. Он чувствовал, что им нужно держаться друг друга – иначе жизнь их разведет, и они больше не встретятся. Они стояли и смотрели на океанский залив, простирающийся полумесяцем.

– Давай, вперед! – сказала она, неожиданно подняла руку и погладила его по щеке.

Она двигалась быстро, без малейшего смущения. Стянула высокие сапоги и носки, походные штаны на флисовой подкладке. Под ними оказались светлые плавки с темной каймой. Бедра у нее были широкие и от холодного воздуха сразу покрылись гусиной кожей. Она сняла куртку, шарф и шерстяную шапку. Избавилась от кашемирового свитера и осталась почти голой. И сразу же бросилась в море. Волна сомкнулась у нее над головой. Она не вскрикнула, хотя он этого и ожидал. Легла на воду и растянулась. сжав кулаки. Как будто держалась за воду. А потом она поплыла вперед кролем. Плавала она прекрасно, лучше него. Проплыв вдоль берега, она встала и выбежала на землю, по камешкам и ракушкам. Большие темные соски сморщились от холода. У нее был круглый животик, как у молодой девочки, а широкие плечи под зимним солнцем вдруг сверкнули, как драгоценный камень. Сняв плавки, она вытерла грудь одним полотенцем, пока он вытирал другим ее ноги и бедра. Мокрые волосы спадали на лицо. Оделась она так же быстро, как и разделась, но говорить пока не могла, восстанавливала дыхание. Они быстро пошли в сторону отеля.

Он поднялся вместе с ней в ее номер – иначе быть не могло. Она налила ванну. Он включил телевизор. Когда ванна наполнилась и он услышал, как она погружается в воду, он отвлекся. И через пару минут, как планета, ведомая притяжением, разделся и прошел в ванную. Опустился в ванну вместе с ней, так что вода забрызгала кафель. Она обняла его, и они долго лежали рядом, а потом встали, и он любил ее над раковиной. Она оттолкнула его, взяла в руку его член и провела им по своему животу, а потом по груди, медленно опускаясь.

Настал тот незабываемый момент, который настает всегда. Она боялась этого. Слишком часто она разочаровывалась. Она трахалась и сразу же понимала, что это просто секс. Она снова становилась собой, Флиндерс, ученым. Но между ними не возникло разлома, который заставил бы их выйти из ванной по отдельности. Плитка на полу оказалась твердой и прочной, и дальше была только нежность.

Они дремали в постели, взявшись за руки. Потом она нашла в сумке презерватив и надела его тем же движением, каким снимала свитер на пляже, и они снова занимались любовью, на этот раз медленно. И это было гораздо более впечатляюще. Как будто они привели друг друга туда, где тело исчезает и могут родиться настоящие чувства.

Было утро рождественской недели, и за окном, должно быть, стоял абсолютный ноль, когда все замедляется и замерзает суператомами. Он не знал, стоит ли написать письмо в Сомали. Она отложила работу. Они заказали сладкую, жирную овсянку, сок и кофе. Горел огонь, в номере делали уборку. Этот короткий день они провели вместе, свернувшись на синем, вышитом серебром диване. Смотрели «Лестницу в небо» с Дэвидом Нивеном в главной роли. Командир эскадрильи Питер Картер, падая в горящем «Ланкастере Авро» в Ла-Манш, изливает душу Джун, американской радистке: «Но за моей спиной, я слышу, мчится Крылатая мгновений колесница; А перед нами – мрак небытия, Пустынные, печальные края. Энди Марвелл, правда чудесно? Как вас зовут?»

Картер выпрыгивает из бомбардировщика без парашюта, ища смерти. В следующей сцене он вылезает из моря и идет по дюнам. Может быть, по тем, которые здесь, за окном. По ошибке ангелов, которые не могут его найти в густом тумане, Картер таинственным образом выживает, в системе «Техниколор», первом техниколоре в британском кино, таком невероятно насыщенном, что диван, на котором они сидели, как будто выцвел, а небо за окном, которое было ярким, безоблачным, с оранжевыми завитками, стало цвета жидкой овсянки.

* * *

В романе Фрэнсиса Бэкона «Новая Атлантида» есть описание домов будущего:

«Есть у нас дома света, где производятся опыты со всякого рода светом и излучением и со всевозможными цветами и где из тел бесцветных и прозрачных мы извлекаем различные цвета (не в виде радуги, как мы это видим в драгоценных камнях и призмах, но по отдельности). Мы умеем также усиливать свет, который передаем на большие расстояния, и можем делать его столь ярким, что при нем становятся различимы мельчайшие точки и линии. Здесь же производим мы опыты с окрашиванием света, со всевозможными обманами зрения в отношении формы, величины, движения и цвета, со всякого рода теневыми изображениями.

Мы открыли также различные, еще не известные вам, способы получать свет из различных тел. Мы нашли способы видеть предметы на большом расстоянии, как, например, на небе и в отдаленных местах; близкие предметы мы умеем представить отдаленными, а отдаленные – близкими и можем искусственно создавать впечатление любого расстояния. Есть у нас зрительные приборы, значительно превосходящие ваши очки и подзорные трубы. Есть стекла и приборы, позволяющие отчетливо рассмотреть мельчайшие предметы – как, например, форму и окраску мошек, червей, зерен или изъяны в драгоценных камнях, которые иначе не удалось бы обнаружить, и найти в крови и моче вещества, также невидимые иным способом».

* * *

Широко известно, что Усама бен Ладен родился в богатой семье из Саудовской Аравии. Гораздо меньше известно, что богатство его семьи лежит в западных банках, вопреки закону пророка. Если бы он родился бедняком, все могло бы быть совсем по-другому. Или если бы он родился в богатой семье в другой стране. Если бы он был сыном итальянского промышленника, например, он бы удовлетворил свои религиозные чувства, вступив в монашеский орден Даниэля Комбони, девизом которого служила фраза «Африка или смерть!».

Для этого альтернативного Усамы, монсеньера Джакомо Ладини, было бы невозможно настолько позабыть о святости жизни.

* * *

Он лежал у канавы и видел невероятно реальный сон. Великопостный карнавал. За плывущей фигурой Христа идет толпа танцующей молодежи. Играет техно. Улица узкая, и людей вжимает в стены древних зданий. Кричат по-немецки и по-французски. Должно быть, это Базель, город аптекарей. Христос совершает рукой движение, такое же, как флагелланты, которые ходили по городам долины Рейна во времена эпидемии «черной смерти» и говорили: «Я вор, я лжец, я изменник». Только Его движение рукой не признание: Христос и толпа снова и снова утверждают движением руки тысячелетия любви и мира.

Лица в толпе разные. Всеми движет общая радость, а потом раздается хлопок пояса самоубийцы, дуновение воздуха и взрыв – и карнавальную платформу, Христа и многих из толпы разрывает в клочья.

* * *

С пляжа его притащили в беленую мечеть, отделенную от моря стеной из кораллов и базальта. Мечеть была старая: первых мусульман Кисмайо хоронили в ее внутреннем дворе. Оконные рамы и двери из мангового дерева были покрыты изысканной резьбой.

Его бросили на цементный пол в почерневшей от дыма задней комнате. Его тошнило. Звенело в ушах. Гора мобильных телефонов на ковре вибрировала, поднимая частички ладана и засохшего дерьма, видимые в луче света, падающем из окон, забранных решеткой, но не застекленных. Перед глазами все плыло. Когда фонарь осветил комнату ярче, командир и боевики показались ему сошедшими с голландского портрета.

Командир сидел на ковре, скрестив ноги. Он узнал его: Юсуф Мохаммед аль-Афгани, глава Аль-Каиды в Сомали. Слишком коренастый для сомалийца, но наделенный типичным для них тщеславием. Волосы завиты и блестят, как у джазового певца, короткая борода напомажена и выкрашена хной в цвет имбиря.

Волосы – вот что отличало пакистанцев, сидевших по обе стороны от Юсуфа. Курчавые, перепутанные, как каракуль, они покрывали их лица и плечи, руки и даже тыльные стороны ладоней и жирно поблескивали под намотанными на голову платками.

Он насчитал в комнате около дюжины человек – в основном сомалийских мальчиков с очень белыми зубами. Автоматы Калашникова и гранатометы стояли у стены, у другой были свалены мешки с ладаном. Кто-то сидел на ящике с патронами. Над дверью висели дешевые китайские часы с изображением мечети Аль-Харам, что в Мекке.

За спиной Юсуфа висела оправленная в рамку страница из Корана, вырезка из газеты с портретом Усамы бен Ладена и постер французского футболиста Тьерри Анри в форме «Арсенала». Крысиный помет. Мусор. В центре комнаты на невысоком чадящем костерке стоял чайник, а рядом с ним – миски, горшок с дымящимся рисом, нут, сладости и изюм, привезенный на лодке из Карачи. Настоящая барсучья нора: маленькая, зловонная и опасная. Кисть голландского живописца покрыла лица глубокими тенями.

Нервный юный араб, который стоял над ним на пляже, который разрядил автомат в воздух и прикрыл его своим платком, тяжело дышал и кормил его изюмом, по одной штучке: здесь был Саиф. Редкозубый Саиф, известный также как Хайдар, лев, террорист-самоубийца, который сделал все, что от него требовалось. Жилет не взорвался, поэтому он остался между жизнью и смертью, мученик за веру, все еще бродящий меж ними.

Улыбка Саифа сбивала с толку. Он казался целеустремленным, постоянно ожидающим взрыва, склонным к жестокости и странным поступкам. Он припомнил сцены из «Розовой пантеры»: налить сладкого чаю бедняку, перерезать горло студенту в Джидде и без сожаления швырнуть гранату в видеосалон в Могадишо, обрекая на смерть всех, кто осмелился смотреть болливудский фильм.

Юсуф поднимал телефоны по одному и писал приказы. Закончив, он пальцами загреб в рот рис и запил его чаем. Он ел в тишине. Встав, он переступал через ноги своих людей очень осторожно. Остановившись рядом с Джеймсом, он вслух прочитал надпись на футболке англичанина и вышел наружу, в звездную ночь.

С моря дул ветер. Двор мечети заносило песком. Юсуф омыл руки и ноги и вошел в мечеть, взяв с собой лампу. Он преклонил колени за колонной и стал молиться. Джихад нелегок. Его люди сражаются с эфиопскими солдатами, миротворцами Африканского союза из Уганды и Бурунди, с войсками переходного правительства Сомали и их союзниками. Один раз в Могадишо эфиопы стреляли фосфорными зарядами с начинкой из нефти, вроде напалма, которые жгли хижины и впивались в плоть, долго потом дымившую. В другой раз им пришлось соскребать с пола юношу, подорвавшегося на мине, и готовить его к похоронам. Юсуф использовал иракские методы, прятался среди бедных, используя их как приманку, расставлял импровизированные взрывные устройства в магазинах и тренировал бригады самоубийц для нападения на этих новоявленных крестоносцев.

* * *

В тот день, когда они впервые любили друг друга, она рассказывала ему о своей работе. Они сидели за столом в ее номере. Бумаги и фотографии были свалены в кучу на другом конце стола, карточки беспорядочно рассыпались. В центре стояла стеклянная пепельница. Она вытащила из бумаг фотографию корабля, сделанную с воздуха. Так она меняла тему.

– Исследовательское судно «Кнорр». Порт приписки: Вудсхол, Массачусетс. На борту все инструменты, которые могут понадобиться океанологам. Во время длинных экспедиций на борту бывают и водолазы.

Фотография изображала лето в Северном Ледовитом океане. По воде плавали куски льда. Палуба была поделена на прямоугольники, а на корме выстроили ангар. По сравнению со следами китовых зубов, с плавными изгибами китобойных судов, изображения которых висели у него дома, это судно показалось ему каким-то промышленным. Но что он понимал? Он всего лишь десантник, который стал шпионом.

– Я придерживаюсь французского взгляда на науку, – сказала она. – Это очень романтично. Не пойми меня неправильно, я довольно рациональный человек. Просто мне приходится воздерживаться от фразочек вроде «исследование – это охота, а открытие – это дичь», – она закурила еще одну сигарету. – В любом случае я никогда не работала во Франции. Взявшись за докторат, я жила между Цюрихом и итальянским городком Специя. Знаешь такой?

– Нет.

– Местные зовут его Спеца. Там недалеко живут мои родители, очень удобно. Это военно-морская база Италии в Лигурийском море. Почтамт украшен симпатичной фреской Энрико Прамполини, а в гавани на глубине нескольких метров затонула статуя Христа. Ее не видно, но я всегда чувствовала, как он стоит там внизу, подняв руки, – она подняла руки над головой, – благословляя проходящие сверху корабли.

Лигурийское море – один из самых глубоких районов Средиземноморья. Примерно так, – карандашом она нарисовала яму на линии, представляющей морское дно. – Глубина доходит до 2850 метров. Подводный мир в двух шагах от Ривьеры. Невероятно. Я работала в Спеце над проектом НАТО по защите клюворылых дельфинов в Лигурийском море. Им понадобился математик, чтобы вычислить, как звук распространяется в подводных каньонах. Они хотели определить, где плавают клюворылы, и не вредят ли им гидролокаторы. В заливе Поэтов водятся дельфины и финвалы, черные дельфины, а иногда даже кашалоты. Эти живут подальше. Но я занималась только клюворылами. Это крупнозубые дельфины, – она набросала одного на бумаге. Преподаватель, сразу видно, – семь метров в длину от короткого клюва до хвостового плавника. Они очень стеснительные, и их трудно найти. Живут до восьмидесяти лет.

На рисунке был обычный дельфин.

– Они любят играть?

– Не сказала бы, – ответила она, подумав. – Их вообще трудно понять. Поначалу мне казалось, что они не выросли и ведут себя как дети, но, чем больше мы их изучали, тем таинственнее они становились. Самое интересное – это глубина, на которую они ныряют. На такое не способно ни одно другое существо в мире. Они остаются под водой по часу, уходят на глубину в две тысячи метров и охотятся там на кальмаров с помощью ультразвука.

– Выпьешь?

– Нет, спасибо.

Он налил себе виски.

– Мне понравилось, как они выглядят. Они хорошенькие. С белыми пятнами под подбородком и тяжелыми веками. А работа была неинтересная, я устала от нее, и к концу дельфины с китами интересовали меня не больше, чем куропатки или там собаки с тремя ногами. Клюворылы – это К-вид. Они медленно взрослеют, в океане нет опасных для них хищников, у них большой мозг, длинная беременность и низкий коэффициент рождаемости. Если бы я была инженером, как ты, меня бы, наверное, заинтересовало, как они все одновременно собираются, чтобы смотреть на нефть, практически секунда в секунду, – она постучала по циферблату. – Если бы я была биологом, мне точно было бы интересно, почему они не заплывают в реки, впадающие в Лигурийское море, – их почки не способны справиться с бактериями, живущими в пресной воде. Я бы восхищалась их умом. А вместо всего этого я сидела в лодке, и ее качало… лодки всегда качает… сначала на несколько фатомов, потом глубже… знаешь, как звучит голос кита под водой?

– Как у коровы?

– Как ломающийся кусок пластика. Или щелчки в телефонной трубке. Наконец я поняла. Клюворылы показали мне дорогу, и все. Больше ничего подобного никогда не случалось. Вместо того чтобы изучать животных, я смотрела на само море. Как оно наполняет ямы, что происходит на дне.

Наверное, первый раз я подумала об этом, когда мои коллеги стали изучать декомпрессионную болезнь, от которой страдали клюворылы при всплытии. Со стороны казалось, будто они покидали этот мир на время и при возвращении понимали, насколько он жесток. Они неподвижно болтались на поверхности, невозможно было понять, боль ли это от декомпрессии, ломит ли у них кости или их просто ослепил дневной свет.

* * *

Стратегия джихадистов, действующих в союзе с Аль-Каидой в Сомали, – создать хаос и тем возродить исламскую нацию, чистую в своей вере. Халифат великого Сомали как предводитель всемирного джихада.

Здешние боевики и солдаты из других стран нападут на христианскую Эфиопию и Кению, чтобы освободить тамошних мусульман и втянуть в войну Америку, Европу и прочих крестоносцев. Цель всемирного джихада – утвердить себя силой оружия и создать мусульманскую сверхдержаву: занимающую несколько континентов, лишенную границ, управляемую одними законами и объединенную молитвой.

* * *

Юсуф распростерся на полу мечети у моря. Он был зилотом, солдатом, фанатом «Арсенала», и только Аллаху было ведомо, что он молится о чистоте помыслов. Он молился за верующих. Молился о подчинении Сомалиленда и возвращении Огадена Сомали. Молился за город Могадишо. Он молился, чтобы пиратов, грабящих и ходящих к шлюхам, за волосы втащили бы к Богу или же наказали иным способом.

Он был аль-Афгани, афганцем. В лагерях Аль-Каиды в Афганистане его выучили сначала на снайпера, а потом стали учить тактике. Он был охранником Абдуллы Аззама в Пешаваре, пока того не убили. Потом его поставили на защиту Хамзы бен Ладена, одного из младших сыновей Усамы. Аззам показал Юсуфу путь: джихад и пуля, никаких переговоров, никаких диалогов и никакой капитуляции.

В две тысячи первом он несколько дней провел с Усамой бен Ладеном в Тора Боре. В две тысячи втором вернулся домой в Сомали – через несколько недель после того, как успел сбежать из укрытия в горах Ашер, что на юго-западе Саудовской Аравии. Когда контртеррористические войска ворвались внутрь, они обнаружили миску дымящейся овсянки и пачку паспортов африканских стран. Все с фотографией Юсуфа и все на разные имена. О побеге написали на джихадистских сайтах и упоминали в новостях наряду со взрывами и казнями неверных. Была там одна хитрость: свой человек в саудовской полиции направил отряд не в ту сторону, пока Юсуф полз по скале.

Он воевал с генералами и другими неверными, которые уничтожили Сомали после крушения режима Сиада Барре в тысяча девятьсот девяносто первом. Безграмотные сифилитики, нелепые убийцы. Впрочем, его люди были не лучше. Джихад привлекает психопатов. Ему были нужны мальчики, имеющие цель, готовые вступить в битву или рвануть шнур и подорвать сами себя. В детстве он был пастухом и знал, какими жесткими, находчивыми и мужественными могут быть дети. Он всегда предпочитал их взрослым мужчинам, ненадежным, зачастую вступающим в джихад за деньги или из соображений верности клану. Он лично учил мальчиков в лагерях: убивай во имя Аллаха. Убивай до конца света. Если ты остался единственным верным, убивай. Если убьют тебя, Аллах отомстит. Если тебя убьют, тебя ждет рай.

Он читал Коран. Рассказывал мальчикам, что в двадцатом веке, с его империями коммунистов и христиан, с государством Израиль и сионистским заговором, ему не было места. Зато оно нашлось в двадцать первом веке, где возможен джихад. Мальчики затихали и твердели лицами. Били кулаками воздух. Прятали лица под платками и бесстрашно кувыркались вниз по склонам вместе с пулеметами. Стрелять их учил бывший американский десантник, который принял ислам, послужив рядом с моджахедами во время Боснийской войны. Юсуф заканчивал обучение беседой о халифате. Халиф придет, – говорил он, – святые времена вернутся. Халифат – государство невинных, защищенных строгими законами. Музыкантов и тех, кто ведет себя странно, ожидает порка, ворам рубят руки, лжецов клеймят, а суфиям, христианам и марксистам рубят голову. Там мало вечеринок, нет сигарет и нет ката.

Чтобы добыть денег на расходы, подавать милостыню и поддерживать своих жен и детей, Юсуф торговал ладаном. Деньги для боевиков он получал благодаря налогам и вымогательству в подвластных ему городах, а также из частных пожертвований. Оружие привозили одномачтовые лодки дау из Йемена и Эмиратов и самолеты – из Эритреи. Он сражался плечом к плечу с боевиками шейха Абу Мансура и Хасана аль-Турки, которые называли себя шабаб, юными, и держался подальше от мятежной группировки Хизбул Ислам и ее лидера Хасана Дахира Авейса.

Иногда он разочаровывался. Вместо пушек использовали слова, а там, где можно было бы обойтись словами, пушки. Он был тактиком, но главной его тактикой была абсолютная вера в Аллаха, всемилостивого, милосердного. Ему приходилось прятать членов Аль-Каиды, которые планировали напасть на американские посольства в Найроби и Дар-эс-Саламе в тысяча девятьсот девяносто восьмом или на израильских туристов в Момбасе в две тысячи втором.

Некоторые из них погибли во время американских налетов или были захвачены войсками Могадишо и проданы. Сам он никогда не оставался на месте. Большую часть времени он проводил в болотах или в пустыне. В городах он спал в мечети или поближе к рынку. Он прятал лицо или полностью менял внешность. Он резал языки среди бела дня и выигрывал битвы. Джихадисты контролировали южное Сомали и большую часть Могадишо. Он создал террористические ячейки из трех человек в Найроби и Дубаи, и у него были агенты во Мванзе, Йоханнесбурге, Кардиффе и Лондоне.

Его собственная вера не очень отличалась от наставлений, которые он давал мальчикам в лагере. Он останется верен до смерти. Разве что он был чуть опытнее их. К нему вера пришла раньше. А для них сначала будет мученичество, а уже потом – понимание.

Не совсем ясно, что значит религия для джихадиста. Самоанализ и рефлексия были им не свойственны – за исключением способности заглянуть в себя и найти там причину умереть за веру. К науке они испытывали отвращение, а к философии ненависть. Их жены, сестры и дочери были далеко. Им не отводилось места в халифате. Или хотя бы места, где они могли бы получить медицинскую помощь.

Юсуф молился. Он смотрел налево и направо. Касался лбом земли. Он уходил из Кисмайо рано утром, чтобы руководить боевыми действиями в Могадишо, в районе Медины. Он молился о том, чтобы не стать животными, как командир джихадистов, который для удовольствия стрелял по надгробиям на суфийском кладбище и убил старую итальянскую монахиню в госпитале в Могадишо, выпуская в нее пулю за пулей, пока тело не разлетелось на части. Невозможна справедливость без милосердия – например, к тому англичанину, которого они держали в заложниках.

– Избавь меня от адского пламени, – попросил он наконец.

* * *

– Клюворылы, – продолжила она, – научились жить на глубине за миллион лет эволюции. Они шли от одной мутации к другой. Представить глубину, на которую они ныряют, – отличный способ представить размеры океана вообще. – Она выбрала мягкий карандаш и жирными штрихами набросала на бумаге для вычислений планету в разрезе, от стратосферы до расплавленного ядра.

– Океан покрывает семьдесят процентов поверхности земли. Ну ты сам знаешь. Он состоит из пяти слоев. Первый – эпипелагический. На такую глубину даже нырнуть можно. Именно тут находятся все растения, коралловые рифы и затонувшие корабли, доступные дайверам с аквалангами и всяким Жакам Кусто. Все, что мы помним о крещении и всех остальных погружениях в воду, касается только этой зоны. Следующий слой – мезопелагический. Там царят сумерки. Синий, все остальные цвета и свет меркнут, – она нарисовала еще несколько линий. – Ниже мезопелагического слоя начинается ночь. Сначала идет батипелагическая зона, потом абиссально-пелагическая и наконец хадальная, или абиссальная.

Она посмотрела наверх. Он тоже.

– Меня интересует хадальная зона. Название происходит от греческого «хадес» – невидимое. Это, – она заштриховала часть рисунка, – другой мир. Единственный свет там – биолюминесценция рыб, плавающих под тяжестью тысячи атмосфер.

Она нарисовала круги, изображающие внутренние слои планеты.

– 3481 километр расплавленного камня и 2690 километров мантии. О мантии никто ничего не знает. Там нет жизни, и поэтому она не интересует ученых. Я не согласна. Я изучаю то, что считаю живой частью мантии, первые несколько километров под хадальной зоной. Я уверена, что разломы в морском дне, идущие прямо в мантию Земли, населены микроорганизмами.

Карандаш остановился на ядре и мантии.

– Биосфера – это дерма планеты. Там протекает вся жизнь и обновление. Нам, с нашей историей эволюции и упадка, исследований и колонизации, она кажется такой огромной… а ведь мантия в сотни раз толще, – она нарисовала картинку, демонстрирующую, как ничтожна биосфера по сравнению с океаном.

– Мы просто пленка на воде, – продолжила она. – Да, это противоречит и религии с ее Эдемским садом, и политике, заканчивающейся на международных морских законах и утверждающей, что человек на планете первичен. Просто посмотри сюда, – она обвела карандашом свой рисунок, – мы мелкий эксперимент природы, осознавший себя. Изучение океана и того, что под ним, показывает, как легко планета сможет стряхнуть нас, если захочет.

– Вау, – только и сказал он.

– Мы употребляем слова «море» и «океан» в качестве синонимов, и в этом нет ничего плохого, я сама так делаю. «Море» – очень сильное слово. Яхты принадлежат морю – и стремятся к следующему порту. Серферы тоже принадлежат морю, а не океану. Ты сам видел, какими крошечными они кажутся. Когда они падают с досок, то болтаются, будто в стиральной машине. Иногда они встают на дно. Когда они оседлывают волны, те несут их домой, на землю. Море обладает могуществом и собственной историей. Я говорила, что моя мать родом с Мартиники. Для тамошних жителей история моря – это рабство. Море уходит вдаль, понимаешь? Это пауза между одним земным приключением и другим. Оно соединяет земли. А океан уходит вниз и соединяет миры.

Она даже не начинала говорить о хемосинтетической жизни и прочем – вроде не поддающихся распаду молекул аноксигенных фототрофных бактерий, – но она и представить себе не могла, что когда-нибудь будет так откровенно разговаривать с любовником. Может быть, дело было в близости Атлантики. Или в том, что он живет в Африке, и она его больше никогда не увидит. Или наоборот, будет видеть его всегда.

Они проговорили до ночи и все никак не могли заснуть. Прямые спинки кресел мешали интимности. Консумация уже свершилась, и ухаживание следовало за ней. И это были разговоры, а не молчаливые прикосновения.

Он чувствовал свою уязвимость. Он не мог рассказать ей о своей работе, и в их разговоре возникал перекос. Возможно, из-за этого он стал говорить об океанском змее Йормунганде, который был настолько велик, что норвежцы верили, будто он окружает весь мир.

– Знаешь эту историю?

– Вряд ли. Не помню.

– Узы, наложенные на змея Мидгарда, – это вес самого моря, которое слишком тяжело, чтобы его сбросить. У змея были сестра и брат. Сестра, Хель, стала Смертью. Тор дал ей силы, чтобы отправлять мертвых в девять миров. Голод – блюдо на ее столе, боль – стены ее покоев, а жестокие страдания – ее праздник. Братом змея был волк Фенрир. Его сковали цепью, сделанной из шума кошачьих шагов, женской бороды, корней гор, медвежьих жил, рыбьего дыхания и птичьей слюны. Из всех троих именно змей Мидгарда прожил дольше всех. В море, – он улыбнулся. – Ну то есть в океане.

– А кто был их отцом?

– Локи, бог обмана. Он тоже плохо кончил. Один приковал его к скале, и с тех пор яд капает ему на лицо. Когда он бьется в мучениях, происходят землетрясения.

Она встала и потянулась.

– Греки, – она коснулась руками пола, – верили в титана Океана, который держит весь мир. Он был нарисован на щите Ахилла.

Они говорили об Атлантике. Она ничего не сказала о шумерах и Энки. Обитель Апсу и цифры она оставила себе. Вместо этого она стала рассуждать о том, что ось времени в океане закручивается в спираль, и привела в пример австралийского слизнеголова.

– Эта рыба достигает половой зрелости за четыре десятилетия. А живет она до сотни лет – но при этом одно поколение людей почти уничтожило ее. Предположим, что Атлантике сто шестьдесят миллионов лет. На самом деле больше. Мы появились менее одного миллиона лет назад. То есть только вчера – вообще не о чем разговаривать. И при этом прямо сейчас где-нибудь в Атлантике и в других океанах какой-нибудь мужик – прости, но это всегда мужчины, сам знаешь, – уничтожает какую-нибудь отмель, которая древнее любого леса на Земле, которую он не видит и не может оценить, – собственная горячность ее испугала. Она остановилась, а потом начала снова: – За время нашей жизни были уничтожены десятки тысяч подводных гор. Да их уничтожают сразу же, как о них узнают! Донные тральщики стирают в порошок холодноводные кораллы и губки, которые существовали задолго до появления английского языка и которые содержат мощнейшие антибиотики и вещества, которые можно использовать для лечения рака. Если бы это происходило в фантастическом романе, мы сразу бы поняли, зачем, а мы не понимаем, потому что это происходит здесь и сейчас! Все скрывают деньги, которые можно на этом сделать! Кое в чем виноваты и ученые. Мы всегда поднимаем руки уже после разрушения. Некоторые ученые уходят в индустрию и предлагают наши исследования то одной компании, то другой. Мне хорошо, я работаю на глубинах, которые индустрии неинтересны. Им нужны марганцевые конкреции, золото и нефть, которые лежат на дне, но добывать их слишком дорого… сейчас. Еще осталось немного спокойного времени – говоря это, она представила себе дно, его размеры, срок его существования, его тайны… виды миксин, которые старше самой Атлантики и живут на огромной глубине, завязывая себя в узлы, поедая своих разложившихся мертвецов.

Было уже темно. Они сидели в полной тишине. Опять начался снег. Снова зимняя ночь, снова заметает освещенную вывеску над дверью отеля.

Несколько фактов и мыслей, не имевших никакого отношения к биоматематике, наводили их на один общий вопрос. Однако они слишком устали, чтобы обратить на него внимание. А если человек и есть бог-трикстер Локи, которого надо заковать в цепи?

Они по-разному понимали время и пространство. Он работал на поверхности, на внешней стороне мира. Для него все существовало в движении. Он дал задание агентам пробираться в мечети в Сомали и на побережье Суахили. Он имел дело с узкими переулками, убеждением, запальными устройствами; с месяцами, днями, часами. Для нее век был мгновением. Ее интересовало дно океана, огромной массы едкой соленой воды. Отграниченный при помощи математики мир, существовавший в темноте сотни миллионов лет.

* * *

– Открой глаза.

Он повиновался. Уже наступило утро. Закопченная комната была пуста за исключением одного моджахеда – кажется, чеченца. Он сидел на корточках у двери, разбирая на части пулемет «Застава» и складывая детали в мешок. Из окон и двери лился голубой свет. Юсуф был одет как торговец с рынка Бакаара – джинсы, сандалии, рубашка с коротким рукавом, на кармане висят солнечные очки. Только свежие шрамы на шее выдавали в нем бойца.

– Ты жив. Хорошо. Выпей, – Юсуф протянул ему чашку воды.

Он отпил.

Чеченец принес мешок с разобранным пулеметом и, повинуясь жесту Юсуфа, поднес масляную лампу к лицу Джеймса, так что тот почувствовал тепло стекла. Юсуф подошел ближе. Ночью он сбрил бороду, и лицо без нее оказалось широким и покрытым шрамами.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Юсуф по-арабски, а потом на ломаном английском, который он изучал в Пешаваре.

– Я говорил твоим людям, – ответил он по-арабски. – Я инженер-гидротехник.

Собственный голос показался ему слабым и далеким.

– Я хотел… хочу спроектировать водопровод в Кисмайо. Меня пригласили.

– Только для этого?

– Да.

– Здесь война.

– Я понимаю. Но твоим людям нужна вода.

Твоим людям. Был ли у Юсуфа родной народ?

Снаружи донесся взрыв смеха. И ничего не изменил. Они были не равны. Юсуф был сомалийцем, не беспокоящимся о черных и белых, всегда побеждающим.

Зубы у него были желтые, как у грызуна. Белки глаз тоже желтели – из-за проблем с печенью. Большие глаза: он не моргнул, наставив на несчастного пистолет.

Джеймс узнал чешский Ceska, красивую, простую в стрельбе машинку. Скорее всего, это было личное оружие армейского офицера в те времена, когда Сомали было зависимым от СССР государством. Рукоять была украшена эмалевыми цветами. Скорее всего, афганской работы.

– Твоя работа важна для тебя?

– Очень, – про себя он твердил как молитву: «Вода, укрой меня».

Кончиком ствола Юсуф прикоснулся к татуировке у него на руке. Парашют. Символ полка.

– А это что?

– Ошибка. Набил в молодости.

– Приехать сюда – вот это ошибка.

Он сунул пистолет в лицо. Металлическое кольцо дула вжало щеку в зубы.

– Не надо… пожалуйста. Я нужен. Пожалуйста… – Он плакал. Бесстыдно и горько. Там, у моря, когда он поверил, что пришла смерть, он не сказал ни слова. Но здесь он чувствовал, что должен сказать что-то и выжить, или просто не верил, что Юсуф спустит курок.

– У тебя есть дети?

– Нет.

– Жена?

– Я не женат. Мои работники полагаются на меня, и…

– Мы будем звать тебя мистер Уотер, – решительно сказал Юсуф.

– Меня зовут Джеймс. Мне нужно позвонить семье. Сказать, что я жив. Давай заключим сделку. Живой я стою намного дороже мертвого. Я дорого стою.

Юсуф перехватил пистолет так, как будто хотел ударить его цветочной рукоятью.

– Когда мы захотим узнать о воде, мы тебя спросим. Мои люди хотели замучить тебя до смерти. Я запретил. Аллах любит милосердных, а твоя работа милосердна. Из какой ты страны?

– Англия.

– Верно. Ты англичанин, и ты ни хрена не стоишь. Там нет денег. Испанцы платят. Немцы платят, а англичане не платят никогда.

Юсуф пустился в длинные рассуждения на сомалийском, а потом сделал отступление на арабском:

– Как прекрасно будет на празднике Айт забить в честь Аллаха не животное, а неверного.

Джеймс невольно вздрогнул. Он попал в какую-то дикую страшную сказку. Фи-фай-фо-фам Дух британца чую там. Мёртвый он или живой, Попадёт на завтрак мой. Сказки редко бывают веселыми. Юсуф верит, что Аллах разгородил весь мир, от неба до самого низа, невидимым занавесом, разделяющим верных и неверных. Какой-то карантин вместо Левиафана.

– Ты пьешь спиртное, мистер Уотер?

– Пью.

– Оно отделяет тебя от Творца.

– Несомненно. – Он гнил изнутри, это всякому было видно; почки пропитались заразой, а моча позеленела. Солнце только всходило, заглядывая в дверь святилища, но он очень хотел стакан виски. Macallan, Bells, Paddy – да любой сгодится. Немного льда и оставить рядом открытую бутылку.

– Мой долг – хорошо с тобой обращаться. Так хочет Аллах.

– Спасибо, – он опустил глаза.

Юсуф потребовал подчинения – и Джеймс подчинился. Но настоящий смысл их сделки был в том, что сомалиец приказал ему остаться в заложниках, валяться в собственных нечистотах и терпеть побои. Он потерял зуб, еще два шатались, нос был сломан, а ребра треснули в паре мест. Руку и плечо рассекли ножом, а в какой-то драке моджахед дотянулся и дернул его за член, надорвав мышцу.

Все верно. Он ничего не стоит. Юсуфу уже достались его паспорт, телефон, планшет и прочее барахло. Правительство ее величества никогда не заплатит за его освобождение. Они даже не признают факт похищения, если только не убедить их идеально точным сообщением.

Сомали высыхает. Дождей становится все меньше. Люди умирают от жажды, и он знал лучше любого инженера, что жив только благодаря обещанию воды. Он был счастлив остаться мистером Уотером.

– Ты покажешься врачу, – тихо сказал Юсуф. – Он о тебе позаботится. Получишь еду и воду. Ясно?

– Да, – он смотрел в сторону.

– Протяни руки.

Он повиновался.

– Возьми, – Юсуф вручил ему маленький флакон духов с наклейкой в виде розы, – открой.

Запах оказался приторным, а сами благовония густыми, как шариковый дезодорант.

– Спасибо.

И больше ни слова. Только тиканье пластиковых часов над дверью, шум прибоя и ветра, доносящийся через трещины в толстых стенах, бормотание моджахеда – он все-таки оказался чеченцем. Юсуф встал и закинул на плечо мешок с пулеметом. Джеймс сел и стал смотреть, как чисто выбритый предводитель боевиков спускается по беленным известью ступеням на пляж и, кажется, даже в море.

Чеченец вздернул его на ноги.

В водовороте света он разглядел крошки ладана на пальцах чеченца – такой ладан не стыдно было бы подарить младенцу Христу при рождении.

* * *

В Книге псалмов говорится, что Отец Небесный собрал, будто груды, морские воды, положил бездны в хранилищах. Что за ад кроется внизу? Девяносто один процент жизненного пространства Земли, девяносто процентов живых существ. На каждую блоху приходится девять морских блох. Ни кошек, ни собак, но множество других созданий с глазами и собственными мыслями, движущихся сразу в трех измерениях. Это все необходимо исследовать. Но как? На земле всего пять подводных аппаратов, которые могут погрузиться более чем на 3000 метров. Эти крошечные подлодки могут развернуться на месте, но все равно с трудом тормозят в воде. Два глубоководных аппарата «Мир», принадлежащих Академии наук в Санкт-Петербурге, японский «Шинкай», стоящий в Йокосуке, американский «Алвин», созданный для Океанографического института в Вудс-Холе, Массачусетс, и французский «Нотиль», названный в честь «Наутилуса» Жюля Верна и используемый французским флотом и Французским научно-исследовательским институтом по эксплуатации морских ресурсов. Они погружаются на глубину 6500 метров, где давление достигает шестисот восьмидесяти атмосфер, позволяя человеку исследовать девяносто шесть процентов океана, включая большую часть абиссальной зоны. Но ни один из этих аппаратов не может потягаться с батискафом «Триест», который в 1960 году коснулся дна бездны Челленджера, глубочайшей точки Марианской впадины, самого нижнего края нашего мира, расположенного на глубине 11 034 метра.

Акванавт – это человек, который исследует океан так же, как астронавт исследует космос. Первых акванавтов спускали на тросах в стальном шаре на глубины, где уже побывали похороненные в море. В шаре стояли подносы с гашеной известью, которая поглощала выдыхаемый акванавтом углекислый газ. «Я чувствовал себя атомом, плавающим в открытом космосе», – вспоминал один из них.

В 1954 году два офицера французского флота совершили первое погружение в абиссальную зону, на глубину 4023 метра. Погружение совершалось у берегов Сенегала в батискафе FNRS-3. Это оставшееся незамеченным погружение стало началом полетов в океан, менее прославленных, чем полеты в космос, но не менее героических.

Во многом океан даже более враждебен, чем космос. Космический полет – это путешествие наружу, за пределы. Там видно, куда летишь, и космонавты обычно сидят во вращающихся креслах перед огромным экраном или иллюминатором. Космос – это невесомость и непредставимые прежде скорости, которые почти не ощущаются. Выброса газа достаточно, чтобы корабль двигался вперед, движение карандаша устанавливает курс, а воздух внутри находится под гораздо большим давлением, чем вакуум снаружи. Полет в океан – это, наоборот, путешествие внутрь, к слепоте. Это огромный вес, остановки судна в термоклинах, сжимающее давление воды и неприятное осознание того, что большая часть планеты, которую ты зовешь своим домом, тебе враждебна.

В океане никогда не будет своего Нила Армстронга. Там ничто не освещает путь, нет горизонта и нет дороги вперед. Человеческое тело даже в скафандре слишком хрупкое и разжижаемое, чтобы ступить на морское дно.

* * *

Его оставили одного во дворе и дали возможность помыться. Он чувствовал себя как животное, которое зажали в угол, а потом неожиданно отпустили. По щекам стекали слезы.

Появились другие боевики. Ему принесли чистую рубашку, чистый кикои и пару сандалий. Заставили завязать лицо платком, опустили рукава рубашки и повели куда-то по пустым занесенным песком улицам и безлюдной площади Кисмайо. Он оглянулся через плечо и увидел Индийский океан. От созерцания этого простора что-то в нем сдвинулось. Он выпрямился. Он снова стал частью этого мира, а не выдернутым из него разумом без тела. А Кисмайо из воплощенного безумия, вращающегося слишком близко к солнцу, сделался нищим городком. Он шел по улице, под солнцем, и ликовал. На ногах у него были сандалии. Он больше не прокручивал старые воспоминания – он создавал новые. По обеим сторонам от него шли боевики с автоматами за спиной. Они хотели создать впечатление, будто он белый моджахед, который может ходить куда захочет. Так они пришли к другой мечети, обвешанной красно-белыми неоновыми лампочками, как ларек с мороженым. Рядом стояла клиника иракского врача, который принимал пациентов по утрам и планировал джихад после обеда. Несколько моджахедов торчали на балконе на втором этаже и жевали фрукты. На двери операционной краснела наклейка с перечеркнутым автоматом. Осталась от старых времен, когда в Кисмайо работали благотворительные организации. Сейчас она ничего не значила. На балконе стояло множество автоматов и даже обложенный мешками с песком станковый пулемет ДШК.

Его втолкнули внутрь. Для Сомали клиника была почти стерильна. Пол и все поверхности были выскоблены, стояли ведра с водой, окна и стеклянные двери были закрашены белой краской.

В кабинете врача из-за ширмы вышла женщина в белом хиджабе. Медсестра. Она положила его на кушетку, расстегнула рубашку и коснулась груди. В голове все плыло. Она вколола ему в руку средство от малярии и противовоспалительное. Прикосновение ее пальцев казалось преступным.

Медсестра встала у двери. Через несколько минут вошел врач и отодвинул ее.

– Это моя работа, – резко сказал он по-английски. А потом обратился к Джеймсу: – Нам придется взять анализы крови и мочи.

Доктор Абдул Азиз. Не Абдул Азиз ал-Масри, эксперт по химическому оружию, который был консультантом Аль-Каиды. А в отчетах арабской разведки его называли иракцем с металлом в руках. В 1996 году он летел на самолете Туполева, на котором суданцы отправили из Хартума в Кабул Усаму бен Ладена, у которого тогда не было денег. Это его арестовала пакистанская разведка в 1999-м, ему привязали руки к рулю грузовика, и он выбил дверцу локтем. Он, сбежав от пакистанцев, перенес несколько операций по восстановлению чувствительности в руках, был педиатром и терапевтом в Эр-Рияде, снова научился держать в руках младенцев и выписывать рецепты. Наконец, он устал от жизни в Саудовской Аравии и переехал в Сомали, чтобы оказывать медицинскую помощь бедным. Он пришел, и джихад последовал за ним.

Во всяком случае, когда Азиз прохладными мягкими руками ощупал его ребра, чтобы определить повреждения, он увидел шрамы на предплечьях, куда вставляли металлические штырьки. Как дырки в папке на кольцах.

* * *

На следующее утро, увидев, что она работает, он нежно поцеловал ее в щеку и ушел к себе.

Он валялся на кровати и читал газеты, а потом скачал на планшет одно из шоу Жака Кусто. Хотя она ничего не рассказала о вычислениях, необходимых для ее работы, он чувствовал, что Кусто что-то упустил.

Если бы она попыталась объяснить ему свою последнюю статью, ей пришлось бы говорить о сложности вычислений, необходимых для работы с микромиллиметром поверхности воды, двигающимся между морем и небом и являющимся одновременно ими обоими и чем-то совсем другим.

* * *

Некоторые круглые шрамы на предплечьях Азиза поросли черными волосами, некоторые розовели в свете, падавшем из крашенного белым окна. Но человека нельзя свести к одной детали – шраму, хромоте, косоглазию, если это не полицейский отчет, конечно. Его брюки и крокодиловый ремень производили гораздо более сильное впечатление. Они заставляли думать, что он способен на неожиданные поступки.

Руки у него были идеальные. Джеймс с удовольствием скосил на них глаза, когда Азиз ощупывал его сломанный нос. Пальцы пианиста: длинные, тонкие, нездешние. С маникюром. Удивительно, насколько мусульмане выделяются длиной пальцев. Так же как усы отличали маньяков нацистской Германии и Кремля, а толстые шеи – мелких аппаратчиков.

Неприятный звук – и нос встал на место по щелчку двух пальцев, большого и указательного. Азиз отступил на шаг.

– Ничего, прямо.

– Для неверного, – заметил Джеймс.

Азиз погрозил пальцем, но лицо у него было дружелюбное, не хитрое и не желчное.

Врач отмечал его травмы на висевшем на стене изображении человеческого тела. Названия костей были подписаны по-английски и по-сомалийски. Рентгеновского аппарата здесь не было.

– У меня кровь в моче.

– Ничего страшного. Пейте больше, мистер Уотер.

– Меня зовут Джеймс Мор.

– Мор? – усмехнулся Азиз. – Ну и имя.

– У него длинная история. А что будет с моим… пахом?

– Пройдет. Я буду звать вас мистер Уотер.

– Мне нужно выбраться отсюда. Вы мне поможете?

– Нет, – улыбнулся врач.

В кабинет снова вплыла медсестра и под руководством Азиза принялась зашивать порезы. Вуаль касалась его лица. Ее дыхание пахло благовониями. От нее вообще пахло благовониями. На ней были латексные перчатки. Азиз проверил швы, одобрительно кивнул, и она вышла через ту дверь, на которой не было наклейки с автоматом.

– Моя сомалийская жена, – сообщил Азиз, – нехорошо, что она касается вас, но это медицина. Мы делаем то, что должны. Пойдемте, посидите со мной.

Азиз помог ему выйти на балкон. Там было пусто. Из мечети с лампочками доносились молитвы и стук маленького дизельного генератора.

– Мне отдали коробку с вашими вещами. Нам придется продать их, чтобы заплатить за ваше лечение. Вы согласны?

– Я хочу вернуться в Найроби.

– Если будет угодно Аллаху. Откройте рот. Совсем забыл посмотреть зубы.

Азиз вручил ему какой-то стоматологический крючок, и Джеймс, следуя его указаниям, отковыривал от десен обломки зубов и песок, сплевывая кровь в металлическую чашку.

Следующие несколько дней он провел на койке в госпитале. Однажды он заметил силуэт жены Азиза, стоявшей за дверью. Он процарапал белую краску на окне и увидел припаркованные вооруженные машины и охранника, сидевшего в тени мангового дерева. Автомат Калашникова, инкрустированный бериллами, сверкал в его руках.

Однажды вечером Азиз принес тарелку с хлебом и кусками козлятины, и они поужинали вместе.

– Мне жаль, что с вами так обошлись, мистер Уотер. Большинство моджахедов необразованны. Стоило бы запретить прием мальчиков, не умеющих читать. Они должны читать Коран самостоятельно, чтобы принять решение о судьбе своей жертвы. А еще хорошо бы запретить накачивать наркотиками самоубийц с бомбами… наркотики мешают им думать.

– Такое бывает?

– Я однажды видел в Могадишо. Мне очень не понравилось. Я имею в виду, что в Пакистане тоже так поступают… А Пакистан – нелучший пример.

– Почему вы со мной разговариваете?

– Вас скоро здесь не будет, так или иначе.

– Что вы имеете в виду?

– Вас не убьют, – Азиз стиснул его руку, – Юсуф обещал.

Это были самые добрые слова, которые он слышал за время плена.

– Спасибо.

– Здесь нет ни одного образованного человека, с которым можно было бы поговорить. А еще, – голос Азиза упал до шепота, – нельзя верить сомалийцам. Даешь им денег на покупку лекарств для клиники, а они отсылают их своим детям. Оплачиваешь телефон, а они звонят родственникам. Нам, иностранцам, не понять, насколько сомалийцы замкнуты на себя. Настоящая религия Сомали – это Сомали. Они ничего не понимают в джихаде с практической точки зрения. Среди тех, кто здесь лежал, был юноша, который без раздумий отдал бы жизнь за джихад. А потом его пришел навестить дядя. Что бы он ни сказал, это оказалось для мальчика хуже смерти и хуже ада. Он поставил автомат и ушел, никому не сказав ни слова.

Джеймс кивнул. Сомали – неправильная страна. Сюда почти не приезжают иностранцы, но сомалийцы живут по всему миру. В одном селении работает Интернет, в другом люди умирают от жажды. Можно получить деньги переводом с другого конца света, но нельзя сохранить жизнь своего ребенка.

На другой вечер Азиз спросил о воде:

– Как по-вашему, что нужно делать с колодцами в Кисмайо?

– Именно для этого я и приехал.

– Вода слишком дорога для бедных.

Он готовился к этому моменту в Найроби – и в темноте, в которой пребывал, прежде чем стал мистером Уотером.

– Местная власть контролирует все водные ресурсы?

– Что вы имеете в виду?

– Вы должны избавиться от спекулянтов водой… любым способом. А когда все колодцы будут принадлежать администрации, их необходимо нанести на карту и сообщить всю информацию о них публично.

Азиз вытащил блокнот и шариковую ручку и стал делать пометки на арабском. Это ему нелегко давалось – он держал ручку примерно как ложку.

– Необходимо знать глубину каждого колодца и качество воды в нем. Чем ближе колодец к морю, тем выше вероятность, что вода будет солоноватая. В трущобах в воде могут оказаться нечистоты. Необходимо узнать, сколько людей пользуется колодцем. Отметить их все на карте. А уже потом установить честную цену за каждый колодец.

– А если люди по-прежнему не смогут платить?

– Тогда они должны получать воду бесплатно. Установите карточную систему. Вместо платы за чистую воду пусть строят баки для дождевой воды и дренажи. Власть должна следить за количеством воды и учить женщин ее сохранять. Ну и, наконец, придется пробурить скважины, защитить родники и выстроить очистные сооружения. Я могу помочь с этим.

– Вы уже помогаете, – Азиз взял его за руку.

У Азиза было три жены. Первая, из Ирака, умерла. Вторая работала врачом в Эр-Рияде. Третья была сомалийкой. Первая жена принадлежала к мусульманской секте, возродившей языческий обычай почитания звезд. Когда они поженились, ей было пятнадцать, когда она умерла родами – восемнадцать. Азиз совершенно искренне заботился о роженицах и младенцах из трущоб Барии, раскинувшихся на пляже. А с тех пор как мусульмане захватили Кисмайо, эта забота стала еще заметнее.

– Здесь разве что воздух свободен. Жизнь здесь и в Эр-Рияде даже сравнивать нельзя. Дня не проходит, чтобы какой-нибудь ребенок не умер у меня на руках от вполне излечимой болезни. У людей нет работы. Не хватает еды. Нет школ. Все это мы хотим исправить. Три семьи живут в одной хижине. Постоянная угроза пожара, особенно в жаркие дни. Ветер приносит искру, и пальмовые листья и бумага тут же загораются. Люди сгорают заживо. А в сезон дождей еще хуже. Глина смешивается с содержимым выгребных ям… Я верю, – он заговорил громче, – что из-за множества людей, живущих в таких условиях, Сомали создаст новую чуму, которая распространится по всему миру.

– Вы имеете в виду холеру?

– Новую чуму.

– Ее можно сделать оружием.

Азиз вдруг дал ему пощечину. Одну.

– Я врач.

Его лицо исказилось от гнева.

– Вы водите компанию с убийцами.

И это была правда. Азиз умел лечить и спасал людей, но при этом испытывал слабость к проповедям, которые толком не слышал, к боевым знаменам, сверкающим клинкам. Он служил джихаду, а не гуманистическим идеалам. Он скучал по своей семье, он любил их; не так-то просто жить скрывая свою принадлежность к моджахедам. Он был холериком. У него случались вспышки гнева, а душевный надлом разжигал ненависть. Его фразы часто начинались с: «Я не могу позволить свиньям…»

Они сидели молча, а потом Азиз сказал:

– Холера уже появилась.

– Необходимо сообщить об этом.

– Здесь? И кому?

– ООН.

– Никогда.

– Вам нужна помощь.

Азиз сузил глаза:

– Крестовые походы еще не закончены.

– Что? – На самом деле он прекрасно знал, что сейчас произойдет.

– ООН – это прикрытие для крестоносцев. Рыцари креста.

– Даже ЮНИСЕФ[12]?

– Особенно ЮНИСЕФ!

Он вспомнил дыры в руках врача. Пряжку ремня.

– Эта проклятая организация слишком много о себе говорит, но слишком мало дает детям. Хотите узнать, что я думаю на самом деле?

– Да.

– По-моему, крестоносцев ведут евреи!

На бумаге эти слова показались бы невнятными, но Азиз произнес их с чувством. Он полагал, что джихад – это лечение, а война – удаление опухоли в экстремальных условиях.

– Что на самом деле нужно, – сказал он уже мягче, – так это выгнать крестоносцев и их рабов из мусульманской страны Сомали, чтобы люди могли жить в исламском государстве.

Он очень устал, но вынужден был ответить. Говорил он осторожно, и каждое слово падало, как камень.

– Что важнее? Помочь женщинам и детям, которых вы лечите, или следовать идеалам джихада?

– Для меня это одно и то же. Медицина – это милосердие, джихад – это долг.

– А я? Я крестоносец? Я пришел сюда, чтобы принести воду.

– Вы часть этого, – ответил Азиз, не задумываясь, – Аллах потребует с вас плату.

– Вы говорили, что я останусь в живых.

– Ла-ла-ла. Откуда мне знать волю Аллаха? Вы можете умереть, а можете сделаться праведником.

* * *

Лигурийцев разделили Пунические войны между Римом и Карфагеном, и они разделены до сих пор. Грязные улицы Спецы на лигурийском побережье, мусор, гниющие на солнце рыбьи головы – и дождь и холодный воздух Лигурийских Альп, с виноградниками, оливковыми рощами, абрикосами, инжиром и орехами в предгорьях, сыроварнями и дичью чуть выше и утками, гнездящимися на ледяных озерах в сезон миграции.

Ее хижина стояла высоко в горах, над Лигурийским морем. Сланцевая крыша, стены, сложенные из камней, бревен и мха, растущего на склонах. Квадратные окна с четырьмя стеклами в каждом. Когда она жила здесь, в доме всегда стояли цветы. Квартира в Южном Кенсингтоне была из тех, которые мог бы при случае навестить Питер Пэн, а вот хижина – двери и стены, покрытые резьбой в виде звериных морд и телами, косые лучи света, воздух, клочья облаков и море, видное сквозь туман, мокрый снег, деревья, – именно в такой хижине мог когда-то ожить деревянный мальчик.

Гора была двулика, как Янус. Один склон заливало солнце, он порос дубами и приморской сосной. Другой склон был окутан темнотой. Снег лежал там месяцами, там были альпийские луга, дубы и орешники и болота, в которые олени проваливались по ноздри. На этой стороне чаще шел дождь. Ферму, где она покупала еду, можно было найти разве что по дыму, идущему из трубы. Направляясь наверх вместе с вьючным пони, она частенько попадала в озеро солнечного света, когда переходила с одной стороны горы на другую, ту, что обращена к морю. В такие дни она снимала охотничью куртку и медленно карабкалась дальше, потея под солнцем. Куропатки вспархивали из подлеска, вилась пыль, а звук шагов отдавался в самых древних камнях планеты. Хижину она купила не по этой причине, но вот что ей очень нравилось: эта земля никогда не была дном ни Лигурийского моря, ни какого-нибудь другого. Если бы она была бессмертной, она могла бы сидеть на горе под луной и звездами, как в снежном шаре, и ни разу за миллион лет не замочить ног.

* * *

Он зашел в реку и через несколько шагов скрылся под водой.

Он часто ходил в «Голову сарацина» на Черч-стрит вместе с сестрой и ее друзьями, но никогда не задумывался о вывеске паба, пока не поступил в разведку. Он рос считая пустыню символом разорения, скуки… пустоты. Молитва, которую он в детстве читал перед сном, запах мыла, полотенца, латунные дверные ручки, ощущение дома, когда дождь стучит по окнам, «вывел из земли, в которой течет молоко и мед, чтобы погубить в пустыне»?

Детство Азиза было таким же, только наоборот. Его семья владела оазисом рядом со скалой, близ сирийской границы. Они уехали туда из Багдада на караване сверкающих машин. Скала заслоняла их от солнца, по утрам все было мокро от росы. Воды было вдосталь, рабочие выращивали овощи в полях. Из металлических кранов вода хлестала в цементные корыта. Верблюды пили до отвала. У лошадей были свои поилки. Шатры, просмоленные от ветра, стояли в стороне от животных. Когда Азиз мерз, его иногда выгоняли спать на улицу, потому что в песке было теплее.

Он был арабом, выросшим в бинарном мире. Ноль, один, ноль, один, один, пустыня, город, пустыня, город. В Багдаде он пил колу из банок. Смотрел вестерны. Друзей ему заменяли компьютерные игры. Парень из футбольной команды рассказывал, что у него были сексуальные отношения с девушкой. Там были диктатура, война с Ираном, выхлопные газы, клубившиеся над эстакадой в том месте, где она пересекает сама себя. А в пустыне были лошади и занятия по медицине. Сидя в шатре, ему приходилось каждые несколько минут стряхивать песок с учебников. Там ничего не производили, кроме кожи. Каждое живое создание в пустыне казалось ему драгоценным. Все они должны были существовать так, чтобы чувствовать себя созданием Божиим. В пустыне не было места. Она простиралась по Ираку, Саудовской Аравии и до самого Омана. Он брал лошадей и носился по ней, по этому морю в центре мира, по бесконечным, шуршащим, волнистым пескам. Этим Азиз был похож на Джеймса: если бы не чувство долга, он бы вернулся к лошадям.

Молитвы в пустыне были другие. Заметно прохладнее – из-за жары. Азиз осознал величие Корана в те ночи, когда видел горящие в небе звезды, – их было столько, и они были так далеко, что только Аллах мог создать их, и любая идеология по сравнению с ними казалась ничтожной.

* * *

Коллеги Дэнни были атеистами или агностиками, за исключением одной прихожанки англиканской церкви, которую однажды сбила машина на Фулхем-роуд. Она впала в кому, и семья попросила прочитать у ее постели молитву. Дэнни не хотелось этого делать, но момент для возражений был неподходящий. В больнице ей вручили для чтения «Песнь трех отроков». Слова ее поразили. Перед упоминанием земли и солнца была строка, явно взятая у шумеров: «Благословите Господа, все воды, которые превыше небес, пойте и превозносите Его вовеки».

Коллега была на пути к выздоровлению. Сама она не могла представить воды превыше небес. Если такое море будет в глубину всего-навсего как Солнечная система, и если там будут действовать те же физические законы, то давление на абиссальной глубине достигнет такого уровня, что у рыб вообще не будет скелета, и они будут походить на привидения.

Benedicite, aquae omnes, quae caelos sunt quae super caelos sunt, Domino, benedicat omnis Virtutis Domino.

* * *

Постепенно Джеймсу стало легко с Азизом. Иракец защищал его от суеты и беспорядка, царившего среди моджахедов. Они говорили об Америке.

– Вы говорите о достижениях. Разве торговый центр – достижение?

– Студенческий аргумент. Почему вы говорите только о шоппинге? Америка отправила человека на Луну.

– Так говорят.

– Посмотрите на себя. Саудовская Аравия готова к революции. Люди занимаются только покупками, больше для них ничего не существует. Страна в социальной коме.

– Величие, вскормленное таким образом, настоящее, – заметил Азиз и сменил тему.

Он не имел ни малейшего представления о правительстве и никогда не изучал политику, философию, историю или экономику. Он вел себя как рядовой протестант, полагающийся на веру в то, что его клиника превратится в систему здравоохранения. Томас Мор камня на камне не оставил бы от этого мировоззрения. И не только потому, что в основе его лежало мусульманское тщеславие, но и из-за его безысходности. Идея халифата не находила поддержки, потому что была безжалостной, во-первых, и не опиралась на закон, во-вторых.

Он признавал, что западная цивилизация больна: опухоль в подмышке размером с яблоко. Любой здравомыслящий человек это поймет. Он своими глазами видел и простоту мусульманского мира, и царившее в нем сострадание, видел, как здесь заботятся о больных и стариках. Но ведь многого он и не видел?

Им обоим доводилось убивать. Джеймсу – по приказу, в армии. Оправдывало ли это его? Азиз убивал, если считал человека виновным, его вели эмоции, гнев. Возможно, он слышал фразу, которой руководствовалась Аль-Каида: «Смерть врагам ислама – от пули, бомбы, алкоголя, наркотиков, слухов, рук убийцы, веревки или яда». Азиза терзали противоречия. Ему нравился Джеймс, и верилось, что он может стать мусульманином. А с другой стороны, он верил, что в том месте в груди англичанина, где должно быть сердце, нет ничего. Они лгали друг другу. Азиз попал в Сомали не по собственной воле. В своих письмах в Саудовскую Аравию он жаловался на отсутствие денег, планирования, на трудности общения с лидерами Аль-Каиды в Пакистане. Сомали – это не Афганистан, где боевики всегда могут укрыться и откуда опиум расходится по всему миру. Некоторые письма были полны ностальгии: «Как бы я хотел, чтобы вернулись наши вечера в Афганистане. Мечта сбылась, и плод ее оказался горек, но ведь где-то растут и райские плоды».

* * *

Открытых боевых действий в Сомали больше не будет. Джихадисты усвоили урок две тысячи шестого года, когда переоценили себя. Они стояли на границе с Эфиопией и объявили эфиопам священную войну. За это их уничтожили. Эфиопы завоевали Сомали за несколько дней, взяли Могадишо без боя и гнались за джихадистами до Кисмайо. В последовавшем за этим коротком сражении джихадисты были разбиты. Сотни боевиков отступили в мангровые болота, что вдоль границы с Кенией. Это непроходимые места с тропическими заливами, отмелями, приливно-отливными каналами, лихорадкой, жарой и флорой и фауной всех цветов и оттенков. Прошло сколько-то времени, и американский самолет AC-130 вылетел из Джибути. Эфиопские МиГи уже совершали боевые вылеты из Дэбрэ-Зэйта и утопили колонну джихадистских грузовиков в грязи. Но эфиопам было далеко до сил ада, стоящих на службе у американской армии. Без предупреждения, с расстояния в двадцать километров, самолет засыпал мангровые болота снарядами размером с бутылку колы, которые рвались на куски и разрывали воинов Аллаха. Снарядам понадобилось всего мгновение, чтобы заполнить весь воздух над целью размером с футбольное поле. Выжили всего несколько человек. Некоторые сбежали в центр страны по высохшим руслам рек – вади, другие отправились в Кению пешком или на лодках.

Как и ожидалось, эти боевики вернулись в Сомали и создали новую, более радикальную организацию, опирающуюся на институт мученичества, отвоевывающую южный Сомали город за городом. Они не верили торговцам и разрушали их компании, обкладывали налогом товары и продукты: бензин, рис, макароны, наркотические листья ката, которые жевали сомалийцы, и все рыночные припасы вплоть до рыбы.

Они учли урок две тысячи шестого. Джихадист должен уметь прятаться на земле и в болоте. Сомали – дикая земля. Она живет в ином времени. Можно выжить имея только ружье. Читая молитвы, можно ощутить присутствие Бога и укрепить свой дух. Эту землю нельзя назвать надежным убежищем – ее плоды куда горше, чем в Афганистане, но она обещает тот же самый рай.

Сомали – это дверь в Саудовскую Аравию. Юных арабов отправляют сюда, чтобы они отсиделись и научились воевать. Они живут на самом краю – бегущие от себя и от полиции, замкнутые, заикающиеся младшие братья, отягощенные множеством нерешенных внутренних конфликтов, в большинстве своем сексуальных.

* * *

Она бросила клюворылов и уехала из Спецы, но оставила за собой хижину в горах. Закончила докторат в Цюрихе и осталась на жутких швейцарских высотах на семь лет. Ее интерес к глубине все рос. А после визита в шумерский архив в Цюрихском университете интерес стал поэтическим.

В те годы она любила садиться на случайный поезд, идущий в сторону Альп, с велосипедом. Утверждение о том, что в странах, не имеющих выхода к морю, место приключений занял шпионаж, а место пиратов – полиция, казалось ей верным. Она выбирала самые глубокие долины, откуда зимнее солнце уходило вскоре после полудня, каталась по ним и представляла, как будет выглядеть день на дне нового моря. Склоны здесь были примерно такие же, как на Среднеатлантической гряде. Водопады сбегали со скал, текли по воздуху. В ее фантазиях это были подводные каскады, вода, которая течет сквозь воду. Лыжные трассы темнели на дисплее эхолокатора, шале были крошечными точками света, подогреваемые муниципальные бассейны – гидротермальными источниками, густыми от микроорганизмов, а не от жителей Сен-Галлена.

* * *

– Раз в год я езжу в Швейцарию, – сообщил он, когда они лежали в постели в отеле «Атлантик».

Они повспоминали аэропорт Цюриха. Если бы существовал какой-то способ скачать картинки из их мозгов, они бы совпали. Они обладали примерно одинаковой чувствительностью, одинаково смотрели на людей и пейзажи и одинаково запоминали их. Оба они смотрели из окон терминала на пастбища и лес, на реки, впадающие в Цюрихское озеро, пили ужасный кофе из белых фарфоровых demitasse, видели альпийские снега, пока вокруг проплывал постоянный поток людей и машин, семей, спешащих к гейтам, тележек с багажом, взлетающих самолетов компании Swiss с белыми крестами на красном. Но все-таки эти воспоминания были разными. Для нее это было что-то привычное, пейзажи, на которые она любовалась студенткой, система, в которой она работала. Он прилетал в Цюрих из нищих стран и испытывал определенный подъем. Через окно он видел результат труда и эффективность, так не похожие на все, что встречается в мусульманских деревнях.

* * *

По дороге в деревню они дошли до леса.

– Извини, – быстро сказала она, – я туда не пойду.

Он уже ступил под первое дерево, но тут оглянулся. Она стояла на месте.

– Ты в порядке?

Она посмотрела в лес. От веток и папоротника ее тошнило.

– Да. Нет. По-моему, я заболела.

Деревья нарезали день на куски, образуя на снегу тени, клинья и многоугольники с неделимыми углами.

– Пошли, – он обнял ее за плечи и повел в сторону поля, к свету. Заставил ее опустить голову и дышать глубже. Ей сразу стало легче.

– Не понимаю. У меня никогда не было клаустрофобии. Даже под водой.

Теперь они шли в другую сторону.

– В детстве, – сказал он, когда они вышли на открытое пространство, – у нас были лошади, которые иногда отказывались прыгать. Они легко перепрыгивали через изгороди и канавы, а потом вдруг начинали бояться высоты.

– Я лошадь? – Она сделала вид, что обиделась.

– Я имею в виду, что ты можешь бояться темноты.

* * *

Кисмайо знаменит волшебниками и бризом, дующим по ночам с Индийского океана. Многие восточные путешественники бывали здесь, включая Чжэн Хэ и китайский флот. Португальцы выстроили здесь форт, который захватили оманцы. Сомалийцы выгнали оманцев – а потом сдались итальянцам.

Во время гражданской войны город был разрушен и продолжал разваливаться. Население его росло очень быстро из-за огромного количества внутренне перемещенных лиц. Половине людей здесь еще не исполнилось восемнадцати. Школ в городе очень мало, а работы почти нет. В порту не осталось складов. Пираты прогнали тайваньские тунцеловные суда. Но одномачтовые дау по-прежнему привозят солярку, цемент и патроны и увозят рыбу, бананы, манго, кокосовые маты и обязательно – животных. Так здесь выглядит ночь. Плещется черная вода, на набережной горят фонари. Стоит оглушительный шум, ревут животные, которые идут в порт с окраины города, в сумерках. Верблюдов связывают по трое и грузят на суда. Погонщики шепчут им на уши религиозные тексты, чтобы успокоить.

* * *

Однажды ему позволили выйти в город, чтобы посмотреть, как кормят людей, спящих в порту. С ним пошли несколько человек, а ему велели закрыть лицо. Он уже чувствовал себя намного лучше и многое замечал. Очень приятно было идти по улицам, мимо разрушенных и недостроенных зданий. В одном из них он узнал свою бывшую тюрьму.

Толпа мальчишек играла в настольный футбол на углу улицы. Пока фигурки двигались, они опускали руки по швам и почти не дышали. Освещенные свечами женщины предсказывали судьбу или предлагали разрисовать хной руки и запястья. Горела подсвеченная одинокой лампочкой вывеска парикмахерской «Le Chinoise». На узкой улице его толкнула женщина с закрытым лицом. Глаза у нее горели. Они завернули за угол – и его ошеломил густой запах рыбного рынка и визг женщин, распродающих остатки дневного улова. Девочки копались в мусорной яме. Женщины постарше сидели на стене – лица у них были открыты, но на них оставались дневные маски. Красные – из авокадо, защищающие от прыщей, желтые – из сандалового дерева для защиты от солнца. В мире столько женщин…

За время заключения он видел только сомалийскую жену Азиза, которая положила руку на его разбитую грудь. В темном переулке ему велели встать на колени и отвернуться, пока они мочились на коралловую стену. В переулке сильно пахло мочой – видимо, он служил общественной уборной. Поднялась туча москитов.

Они шли по берегу. Крыланы камнем падали с пальм, взлетали и касались моря, а другие крыланы летали вокруг минаретов, огромные и нелепые, как собаки. Это был тот самый минарет, с которого трубил в трубу последний католик в Кисмайо, пытаясь протестовать против нетерпимости исламского режима. Он был старик, умный и уверенный в себе, и во время итальянского владычества играл в городском оркестре. Оркестр блистал зеленой формой с золотыми эполетами и играл военные марши альпийского полка, гимны, тирольские польки и современные танцы. Но, когда он поднял свою трубу на минарете, ему пришло в голову сыграть джазовую композицию. Увы, времени не хватало, за ним уже шли, толпились на узкой лестнице, поэтому он схватил микрофон и запел «Аве Мария», и его слышал почти весь город, пока слова не перешли в сдавленный крик – старика ударили по голове кирпичом. Его стащили по ступенькам, избитого почти до смерти. Чтобы спасти, семья объявила его сумасшедшим и увезла в Кению.

Он шел под прицелом пистолета. Они не говорили ни по-английски, ни по-арабски, и это очень мешало. Лица у них были закрыты, поэтому он их вообще не понимал. Они шли по пляжу в сторону порта, и это тоже его смущало. Он был сильным человеком, но несостоявшаяся казнь его напугала. Он снял сандалии и почувствовал под ногами теплый песок. Боевики ходили босиком даже в разгар дня, ноги у них давно ничего не ощущали. Ветер поднимал маленькие водовороты песка. На краю прибоя извивались угри, поедая вынесенных на берег тунцов и крабов самого разного размера и формы, пытающихся убежать обратно в норки.

Порт был забит. У причала стояли два дау, на которые швыряли грязных коз. Они блеяли в воздухе и приземлялись на палубу, прямо на ноги. Они направлялись в Мекку, где их зарежут паломники.

Везде были голодные, толпились рядом с животными – и казались слабее и грязнее животных. Они пришли из мертвой земли. Им больше некуда было идти. Они спали под грузовиками или у коралловых стенок. Рты им забивало пылью, на лицах выделялись скулы, а некоторые от худобы были похожи на грызунов. Несколько сотен теснились в разросшемся саду брошенной виллы, ожидая еды. Боевики уже выстраивали их в очередь, пользуясь дубинками. Еду готовили в котле на открытом огне. Какой-то пес навалил кучу в пыли, а потом удалился в кусты. Люди падали в обморок, не успев дождаться своей очереди, и их никто не поднимал. Крыланы скользили над самой землей. У них были меховые животы и глаза-бусинки, а острые зубы заходили друг на друга.

Возникла какая-то задержка. Он не понял, в чем дело. Кто-то бросил камень, а потом в воздух полетели вещи. Затоптали ребенка, но принялись его откачивать. Человека, который бросил камень, нашли и тут же застрелили, сунув дуло в рот. А потом уже слышалось только шлепанье еды, падающей в миски, да скрежет ложек по дну.

* * *

Голый деревянный пол бильярдной покрывали опилки. Печка распространяла волны тепла, как в зале ожидания на вокзале Ла-Рош. Нелакированные ломберные столики были обиты кожей, низко висящие лампы освещали бильярдные столы. Щелкали полированные красные и белые шары – щелкали так же громко, насколько насыщенными были их цвета. Пахло в комнате как в санатории или городской вилле, по-швейцарски. На маленьких полках, прибитых по периметру, стояли мраморные бюсты исторических деятелей. Он подошел к ней, под голову Гарибальди.

* * *

На прогулке они замерзли и поэтому сразу повернулись к печке. Им принесли булочки и горячий шоколад. Близился вечер, и они играли в нарды.

– Я читал кое-что об океане. Правда, что каждый третий вдох мы делаем за счет кислорода, выработанного в море?

– Не думаю. Это, наверное, журналист какой-то написал. Но, – она кинула кубик, – это говорит о гораздо более важном…

– О чем?

– Пришло время, когда все будет подсчитано. То, что мы считали бесконечным, окажется ограниченным.

– Подводные горы?

– Я говорю о мире и о том, что в нем есть вообще.

– А как же свежий воздух? Его тоже будем считать?

– Конечно. Кислород – вполне надежный ресурс. Им необходимо управлять, как мы уже управляем водой, полезными ископаемыми, нефтью.

– Огромный акваланг в небе.

Она взглянула на доску и улыбнулась:

– Заперто!

– Мне просто нужна шестерка.

Тройка.

– В Руанде, – продолжил он от лица инженера-гидротехника, да и от своего собственного, – держат специальных собак, чтобы охотиться на сервалов. Князья, которые живут в травяных хижинах, где даже я мог бы встать в полный рост, носят их шкуры. Ивовые прутья внутри хижины закручиваются внутрь вот так, – он пальцем нарисовал на столе спираль, – как раковина улитки. Свет туда проходит только через отверстие в крыше, а пахнет там навозом и коровьей кровью. Ты забираешься в постель из травы, приподнятую над землей – от крыс и змей, а девочка-подросток стоит на коленях, ожидая князя. Не та девочка, что накануне.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, что князь и девочка жили в изобильной земле. Там хватало всего, а сейчас каждый склон холма в Руанде распахан. Охотничьи собаки, сервалы и травяные хижины исчезли. Почти все леса вырублены, и зачинщикам геноцида и его жертвам негде прятаться друг от друга. Кое-где колодцы пересохли, а в других местах вода размывает землю. Руанда должна развиваться или пережить еще один геноцид. Она подсчитана.

– Очень может быть.

У него никак не выходила шестерка, необходимая, чтобы поставить последнюю шашку. Она выигрывала. Они проговорили еще несколько партий, а потом она заговорила о будущем. Но, стоило ему рассказать о том, как в Африке тратят деньги, полученные от благотворительных организаций, она потеряла интерес к теме и сосредоточилась на игре.

Он следил за мелкими передвижениями маленьких людей, которые остаются сегодня на том же месте, что и вчера. Ел сэндвичи в столовой, вел телеконференции, уезжал из офиса до часа пик. Даже если бы он имел право рассказать ей об истинной сути своей работы, он не нашел бы слов. Не смог бы описать адреналиновую дрожь, охватывающую все тело, когда наводишь пистолет на цель. Пришлось бы ограничиться замечанием о том, что выстрел – это громко, а после него остается запах пороха.

Он решил, что в разговоре они поддались пораженчеству, достойному Мальтуса и совершенно не учитывавшему хорошие качества человечества. В комнате было только два бюста англичан – Исаак Ньютон и Джон Мильтон. Он посмотрел на Мильтона – безучастного, невидящего. Главное достоинство образования, решил он, – возможность очистить разум, думая о других. Мильтон не просто играл свою роль. Правительственный секретарь для латинской корреспонденции в республике, вольнодумец, стоявший по правую руку Оливера Кромвеля, тогда как левеллеры и рантеры стояли по левую. «Дайте мне поэтому – что выше всех свобод – свободу знать, свободу выражать свои мысли и свободу судить по своей совести».

Он вспомнил, как в «Потерянном рае» архангел Рафаил приходит в Эдем к Адаму и Еве. Не в виде тумана, а как голодный, нуждающийся в еде. Он вслух произнес последние строки двенадцатой книги.

– Повтори, – попросила она. Ей нравился звук его голоса.

– Они невольно, – начал он, – Всплакнули – ненадолго. Целый мир Лежал пред ними, где жилье избрать Им предстояло. Промыслом Творца Ведомые, шагая тяжело, Как странники, они рука в руке, Эдем пересекая, побрели Пустынною дорогою своей.

Она испытала на себе влияние английской образовательной системы, предусматривающей разделение наук, из-за которого ученые не читают Мильтона, а те, кто любит Мильтона, не понимают гравитации, из-за которой Сатана упал с неба. Ей помогло только то, что она была совершенно ненасытным читателем.

Они играли в бильярд. Кии стояли прислоненные к каменной раковине, где игроки годами умывались и мыли руки. В комнате было пусто, шаги гулко отдавались на деревянном полу, и игра казалась жутковатой. Никто из них не знал правил, и они придумали их сами. Она наклонилась над столом.

– Черт, – ругнулась она, – это ужасно. Он что, длиннее, чем для пула?

– Подойди с этой стороны.

Он подошел сзади, обнял ее, и они начали снова. Она была как цветок, готовый раскрыться. Он взял ее ладони в свои, они вдвоем ударили по белому шару, отлетевшему в красный, но поцелуй был гораздо важнее. Он прикасался к ее жизни, она прикасалась к его, и их жизни были так далеки и непохожи друг на друга.

* * *

В Восточной Африке водится карликовая антилопа дикдик. Ее проще застрелить издали, чем поймать живой. В отчетах он называл борьбу против джихадистов в Сомали «войной дикдик». Но на самом деле джихадисты больше походили на сорняки. Если их оставить в покое, они покроют землю толстым слоем. Если вырезать, они вырастут только сильнее. Так и стратегия, применяемая в войне дикдик, вообще не была стратегией. Так, редкие нападения с воздуха.

* * *

Птица влетела в клинику в тот же день, когда девушку забили камнями на площади. Она сложила крылья и, не найдя гнезда, принялась колотиться в стены и окна. Он вскрикнул, когда она задела его, и вошли охранники. Свернули птице шею, а его побили. Она лежала на полу, и когти у нее были как металлические перья, испачканные чернилами. Птица была не певчая. То же самое сказал имам о казненной девушке. «Она не соловей».

Ее закопали по шею. Имам громко возвестил, что он исполняет сказанное Аллахом.

– Нет! – кричала она. – Не убивайте!

Ей заткнули рот, надели на голову мешок, а сверху натянули чадру, так что она вообще ничего не видела. Сверху вылили духов. Ее рвало внутри мешка, а слух ее должен был обостриться, так что сразу после окончания молитв она должна была услышать шаги – по площади шли пятьдесят человек, подбирая по дороге камни, а многосотенная толпа смотрела, перешептывалась, плакала. Ей было четырнадцать. Она должна была слышать, как мужчины останавливаются у линии, проведенной в пыли, и складывают камни в кучу. Как вся толпа задержала дыхание, а мужчины по команде подняли камни – и швырнули ей в голову. Как же неуклюже у них получилось, как же несогласованно они действовали. Многие промахнулись. Если уж девушку нельзя было спасти, если невозможно было вернуться в прошлое и все исправить, неужели нельзя было оказать ей одну последнюю услугу: заменить этих мужчин на тех, кто способен бросить камень, кто способен выбрать его и швырнуть прямо в цель, утешая себе тем, что более меткий бросок – более милосердный. Тогда это все закончилось бы. Вместо этого в лицо девушке попал только один камень, выбивший передние зубы. Им велели подобрать камни и подойти ближе. Толпа ревела в гневе, плакали родственники девушки. Какой-то мальчик побежал через площадь – он оказался ее двоюродным братом. Они выросли в одном доме. Он почти добежал до нее, когда его застрелили. Снова бросили камни. Кто-то попал. Позвали санитарок. Девушку вытащили из ямы и объявили живой, так что ее сунули обратно, засыпали песком и галькой и продолжили избиение. Толпа затихла. Когда ее вытащили снова, она была мертва. Тело бросили под солнцем, открытое всему миру. Санитарки заслоняли ее от мужчин, забивших ее насмерть. Они вытерли кровь и ошметки плоти с лица и груди, обмыли ее для похорон. Они молились над ней. Ее похоронили под фиговым деревом на улице – там, где мальчики играли в настольный футбол. Ноги ее были обращены к океану, а голова к площади. Ее приговорили к смерти за прелюбодеяние – религиозные власти узнали, что девушку изнасиловали.

Библейская сцена… нет, кораническая… священнослужители, кучи камней, восклицания, странные деревья, отбрасывающие уродливые тени, пыль, летящие камни, падающие мимо. Все это было древним, но новым. Последующая проповедь звучала из колонок. Он выгнал птицу и прислушался. Поперек площади протянули колючую проволоку, пулемет на одном из «ленд-крузеров» направили на толпу. Казнь писали на камеру, чтобы выложить в интернете. Видео загрузили в телефон и заставили его посмотреть. Ни ускорение, ни замедленная съемка, ни монтаж – ничто не могло это исправить. Такую несправедливость невозможно исправить. Если поставить видео на паузу, камни не замрут в воздухе. Если выключить звук, крики не затихнут.

* * *

Когда людей в порту накормили, он пошел обратно через площадь вместе с боевиками. Луна шла на убыль, и было темно. Яма все еще была там, на нее указал один из боевиков. Ее засыпали более темной землей. Как оспина на лице.

* * *

Однажды он упал в обморок и увидел Юсуфа аль-Афгани, стоящего на дне вади в сомалийской пустыне. Над ним бежали облака. Руки Юсуфа были по локоть погружены в кувшин со спермацетом. Потом он вдруг оказался на палубе корабля, капитаном, пиратом, корабль не двигался, паруса повисли, надвигался тропический шторм, воздух будто загустел. А потом корабль исчез, утонул, а Юсуф стоял под пальмой и снова опускал черные руки в спермацет. Они должны остаться в белом кувшине, они не могут исчезнуть, но откуда узнать это наверняка? Что делает Юсуф? Не хочет ли он помазать себя спермацетовым маслом, как при коронации, или просто засунуть белую массу в рот и сожрать, как телячьи мозги? Он смотрел и вспоминал другую картинку – раненого ангела финского художника Хуго Симберга, ангела, которого несут двое мальчишек. Он видел эту картину очень-очень давно, летом в Хельсинки, и она навсегда изменила его видение мира.

Все как-то плыло. Он видел Джона Мора, проглоченного кашалотом у берегов Патагонии, и Юсуфа, погрузившего руки в спермацет, и симбергского ангела и не видел никакой связи, разве что белизна окон в клинике, кувшина, капитана Мора, вырезанного раздельщиками из желудка кита, белизна повязки ангела и раны под ней; а лицо мальчика на картине, смотревшего на зрителя, могло быть его собственным лицом.

* * *

На следующее утро она пошла на пляж одна. Он остался спать в ее постели – их постели? – а она почувствовала, что ей необходимо ощутить ветер, увидеть Атлантику, вспомнить ее дыхание, наступление воды, сдерживаемое землей. Было холоднее, чем вчера, а ветер дул в спину и чуть ли не приподнимал ее над землей.

Белел маяк с двумя полосами, рыжей и черной. Он стоял на краю прибоя, на высокой стороне рифа. Трещины рифа населяли насекомые и моллюски, а его отвесные стенки, украшенные блестящими водорослями, напоминали ладонь руки, простертой из Франции и сдерживающей шторма. Дверь маяка располагалась высоко над рифом, и к ней вили липкие ступеньки. Свет часто терялся в тумане. Как его построили? Сначала возвели железный цилиндр на деревянных сваях. Работали там только в хорошую погоду, а в бурю или просто по ночам прятались в мрачной сырости цилиндра, играли на аккордеоне и распевали песни. Через несколько лет рабочие вставили стекла и погребли обратно на сушу, оставив сигнальный огонь освещать залив.

Она видела в море зазубренные скалы, на которых осталось столько судов. Моряки, боявшиеся утонуть так близко от суши, искали хотя бы акр голой земли, поросшей дроком, вереском, чем угодно.

Грязные рыхлые волны опадали, не доходя до маяка. Серферы не рисковали туда соваться. Она знала, насколько там глубоко, она знала строгий язык цифр и локатора. Она видела глубины у берегов Франции, и поэтому пляж под ногами казался ей краем обрыва.

Когда она повернула обратно к отелю, ветер чуть не сбил ее с ног. Примерно как в Шотландии, где она в юности каталась на лыжах, – ветер там был такой, что даже вниз по крутому склону она еле двигалась с места.

* * *

Самый длинный полет мяча для гольфа зафиксирован на Луне. А вот в бездну Челленджера людям еще предстоит вернуться. В общем, людям проще вырваться наружу, чем исследовать глубины. Ветер, который тащит тебя вперед, как кайт, уронит тебя, если развернуться к нему лицом. Подумайте, как увеличивается площадь поверхности воздушного шара, когда туда попадает воздух. Стремясь наружу, мы создаем новые фронтиры, которые еще придется заселить. А вот, если выпустить воздух из шара, он становится маленьким и сморщенным.

Много миллионов лет назад мы жили в океане. Выйдя на поверхность, мы вынуждены были жить в двух измерениях вместо трех. Поначалу это было больно. Ни вверх ни вниз. Мы научились двигаться вперед – поначалу без ног, потом с ними, все быстрее, и быстрее, и быстрее. Отсутствие третьего измерения – одна из причин, почему нас так тянет подняться в воздух. Сторонники второго варианта говорят, что на поверхности хемосинтетическая жизнь из глубин океана должна развиться в фотосинтетическую. Поднявшись из вечной ночи, мы не можем остановиться в своем стремлении к свету. Мы – бабочки, летящие к солнцу и звездам, уходящие от тьмы. Таков инстинкт. Но наше сознание при этом манит неизвестность. Мы хотим знать, что происходит за лесом, как выглядит соседняя долина и еще одна, дальше. Мы хотим знать, что находится в небе и за небом. Нас тянет к этому с начала времен, но наше любопытство не распространяется на океан. Мы забыли, сколько в мире темноты, и пребывание на пляже стало синонимом счастья. Мы знаем о прибоях, потому что они затрагивают края наших земель, наполняют устья рек и рыболовные сети, но связь с океаном мы давно утратили. Если это в принципе можно описать, то как могилу или укрытие убежище. Даже Теннисону понадобился кракен, который питается во сне громадными червями океана, пока огонь последний бездны моря не раскалит дыханьем. «Моби Дик» – величайший роман американской литературы, посвященный морю. В нем ничего не говорится об океане. Только в самом конце, когда «Пекод» затягивает в водоворот, и саван волн накрывает его и успокаивается, и волны катятся, как и пять тысяч лет назад, появляется какое-то ощущение глубины. Возможно, вы читали «Двадцать тысяч лье под водой». Расстояние, вынесенное в заглавие, описывает путь вперед, а не в глубину. Если вы читали роман в детстве, то для вас это приключенческая история. Если в более взрослом возрасте, вас, должно быть, заинтересовала судьба капитана Немо, индийца, озлобленного восстанием сипаев. В любом случае, никакой океанографии в этой книге нет. Немо ведет «Наутилус» в глубину, но у Жюля Верна глубина становится гостеприимной! Ни веса воды, ни страшного давления, ни вечной ночи. Когда капитан Немо показывает профессору Ароннаксу затонувшую Атлантиду, автор предлагает читателю представить поросший лесом склон в немецких горах Гарц, только под водой.

Атомная подводная лодка – это машина для убийства, способная уничтожить мир, но она не перестает быть хрупкой. Нарушая ограничение глубины, она почти взрывается. В шестьдесят третьем году американская субмарина «Трешер» погибла, и ее останки разбросало на площади в несколько километров. Технологии создания глубоководных аппаратов, ныряющих вниз, ни в какое сравнение не идут с технологиями создания подводных лодок, двигающихся ниже поверхности моря. Это потому, что наш мир интересует в первую очередь сила, и только во вторую – знание.

Неудивительно, что основными технологическими прорывами постройка глубоководных аппаратов обязана секретным военным проектам. Военно-морской флот США создал собственные глубоководные аппараты, чтобы искать фрагменты затонувших советских субмарин и помогать своим собственным лодкам. Советская ракета, найденная под водой, стоит долгих лет шпионажа на суше. Один из таких аппаратов, работавших в Охотском море, назывался «Дип Вью». Потом появился NR-1. Он работал на маленьком ядерном реакторе и мог оставаться под водой неделями. Директор программы разработки ядерных силовых установок для ВМС ввел в его команду двух ученых и десять моряков. Именно NR-1 поднял золотой секстан, оставшийся от советской субмарины, с помощью которого штурман по звездам вычислял местоположение.

Бездна Челленджера в Марианской впадине названа в честь корвета королевского флота «Челленджер», который участвовал в первой океанографической экспедиции 1872—75 годов. Задачей «Челленджера» был промер глубины дальних морей и траление с целью поиска новых видов. Это была утомительная и скучная работа, но в ходе экспедиции открыли десять тысяч новых видов. Иногда из сетей доставали сотню никогда не виданных прежде созданий, а потом долгие дни не встречалось ничего, кроме самых обычных рыб и китовых костей да металлических осколков. Теперь мы знаем, что ил, каждый раз заполнявший сеть, не содержал в себе ничего необычного, но тогда ученые верили, что это что-то невероятное. По крайней мере не китовьи сопли. Это было все, что осталось от миллионов изящных асцидий, сальпы и медуз, чьи прозрачные тела расплылись на воздухе. А ведь они были куда интереснее уже найденных животных.

Стремиться внутрь тяжело, спускаться еще тяжелее. Мы перестаем понимать, кто мы и откуда пришли. Именно поэтому нашим океанографическим программам далеко до космических, хотя мы просто-таки залиты соленой водой.

* * *

Слежка за семьей высокопоставленного командира Аль-Каиды привела его из Африки на Мадагаскар. Мать террориста жила в небольшом селении на склонах вулкана, высившегося над столицей острова. Дорога из города была очень крутой. Воздух становился разреженным, шел град. Над хижинами поднимался серовато-синий горный массив. По склонам сбегали дымящиеся ручейки лавы, светившиеся в ночи.

Террорист занимал одно из первых мест в списке разыскиваемых ФБР. За его голову сулили пять миллионов долларов. Он был неуловим. Когда «Нью-Йорк таймс» сообщала, что он мертв, он перемещался между Сомали и Кенией пешком, на ослике, на грузовике или на лодке. По данным ФБР, он делал бомбы, был экспертом по ведению городской войны, хакером, кузнецом и мастером маскировки, знающим множество языков. Там не понимали, что в Кении нетрудно купить новые документы и что на побережье разговаривают на многих языках. По его информации, террорист был очень напуган. Как неопытный охотник, который ранил зверя и не знает, что делать дальше. Он знал, что искать охотника следует в Сомали, там, где телевизор целыми днями рассказывает о нем новые неожиданные подробности.

В селении, где жила его мать, играла музыка и росли деревья, как будто вышедшие из «Парка юрского периода». На железные крыши падал вулканический пепел, а вокруг текла лава. Тут жили креолы, которые вели свой род от беглых рабов и пиратов, высадившихся на остров. Она держала лавочку в нескольких шагах от улицы. В таких весь мир ежедневно покупает молоко, помидоры и прочие мелочи. Она сидела на табуретке и смотрела на прохожих. На ней было синее платье и серьги-полумесяцы; лицо она не закрывала. Сидела она так, как будто собиралась ощипать гуся, – руки на коленях, ноги широко расставлены. Он поднялся по ступенькам и попросил напиться. Она сразу поняла, зачем он пришел. Вытащила из ведра с ледяной водой бутылку колы и открыла.

– Я ничего тебе не дам, – она отводила взгляд, – мы заплатили за его образование и не получили ни су обратно. Он даже не приехал на похороны отца.

Она нервничала от того, что ее нашли. Он не мог припомнить ее голоса, помнил только, что она показалась ему сказочной героиней, живущей в хижине в лесу, а не лавочницей у подножия тропического вулкана.

Он зигзагами спустился обратно в город, отмахиваясь от огромных бабочек. Ввалился в крошечный дворик, где старики грохали костяшки домино на деревянный стол под светом качающегося фонаря. Столица была обращена к морю спиной. Здесь не было пляжей. Поселенцы предпочитали смотреть на вулкан, который рано или поздно уничтожит их. На острове почти не осталось животных. Мангусты убили змей, а люди мангустов. Процветали суеверия. Здесь существовала чудесная мечеть, которая сама собой выстроилась за ночь, и вулканическое озеро, исполнявшее желания. Однажды группа бельгийских дайверов нырнула туда и не вернулась. В каждой деревне жили ведьмы, которые колдовали за деньги. Могли помочь с получением французской визы, например. Остров был погружен в себя. Здесь жили так, как будто остального мира не существовало.

Он помнил, что на следующий день горячий пепел падал на город и на море. Кажется, это было нормально. Дышалось тяжело, а гудрон на дорогах пошел пузырями. Он встретил сестру террориста в кафе напротив теннисного клуба «Ролан Гаррос» с хорошими красными грунтовыми кортами. Сестру звали Моника, и она оказалась более общительной.

– Деньги мне не нужны. Можете угостить меня завтраком.

Она работала парикмахером, носила мини-юбку и солнечные очки с приклеенными стразами.

– На самом деле брат очень робкий. Был, по крайней мере. Я его много лет не видела.

Вулкан бурлил где-то под городом. Утро было вялым, слабым. Она прикурила сигарету. Магма, погода, она сама – ему стало как-то легче.

– Он был лучшим учеником в классе, но французы почему-то не дали ему стипендию. Поэтому он учился в Пакистане. Если бы французы подумали о нем, он мог бы стать учителем математики, – она отпила кофе, – он любил математику. Террорист, слово-то какое. Мне не нравится. Брат просто сражается, чтобы помочь семье. Остальное все наносное.

– Ваша мать сказала, что он никогда не давал ей денег.

– Не верьте ей. Спорим, на ней были серьги, которые он подарил?

– Полумесяцы?

– Они. Он каждый месяц присылает деньги. Его жена и дети живут со мной, и ей он тоже что-то шлет. Мы семья.

Она была неосторожна. Даже рассказала, в каком банке жена террориста получает от него переводы.

– Ваш брат когда-нибудь возвращался на остров?

– Конечно, нет! Копы его сразу загребут. Он навсегда уехал. Он теперь важный человек.

– Вам не тяжело говорить о нем? Он убил множество невинных людей.

Она пожала плечами:

– Почему мне должно быть тяжело? У него есть свои причины. Он хочет помочь палестинцам. Разве кто-то еще за них сражается?

– Вы сказали, что он сражается за свою семью.

– Не совсем.

По телевизору передавали французские новости. Он заказал еще кофе и пирожных. Во Франции была зима. В Оверне разразилась снежная буря. Показали лыжный склон, клубящийся над дорогой снег и овцу, прижавшуюся к стене.

– Во Франции нынче снежно, – заметила она.

По улице шли солдаты. Они служили в национальной армии, но выглядели как французские десантники – штаны заправлены в ботинки, автоматы с коротким стволом заброшены за спину, на многих зеркальные очки. На острове не было работы. Зато все время происходили государственные перевороты. Сейчас шел очередной.

– Вы очень добры, – сказал он, – могу я попросить вас кое о чем еще?

– Разумеется.

– Мне надо подстричься. Вы справитесь?

– Никогда не стригла светлые волосы!

Они ехали по городу на муниципальном такси, стиснутые со всех сторон. К нему прижималась женщина, но никого это не смущало. Они были мусульманами, но не очень религиозными. Моника рассеянно положила руку ему на колено. На него смотрели, но он отвел глаза. Женщины на острове обладали гражданскими правами, могли голосовать и водить машину. Мечтали они все об удачном браке, который откроет им дорогу в высший свет острова.

Если бы террорист уехал во Францию, если бы он накопил денег и удачно женился, если бы стал учителем математики, если бы вложил деньги в салон Моники – если бы, если бы – он бы не взорвался в посольстве США в Найроби, во время операции «Кааба», в ходе которой погибли двести двенадцать человек, а еще четыре тысячи были ранены.

* * *

Азиз лечил больных в трущобах Бари, когда боевики ворвались в клинику и схватили Джеймса. Редкозубый саудиец Саиф приказал ему одеться. Его стащили по лестнице и втолкнули в грузовик. Саифу приказали взять несколько людей и спрятать мистера Уотера в бесплодных землях, а потом появиться в условленном месте. Стояло раннее утро, и Кисмайо спал.

Грузовик был предназначен для перевозки скота и вонял. По обеим сторонам кузова были лавки. Металлические ребра покрывал брезент. Он сидел ближе к кабине, зажатый между чеченцем по имени Касаб и сомалийским мальчиком, маленьким и гибким, как змея, постоянно приходившим в ярость от реальных или вымышленных преступлений против ислама.

Руки ему связали, а вот глаза завязать не догадались, так что он видел пригороды Кисмайо, остающиеся позади. С треском вырывались выхлопные газы, жестянки с патронами громыхали на металлическом полу, а машину мотало по разбитой дороге.

Становилось жарко. Ослы прятались в тень. Грузовик свернул на гудронированную дорогу, по которой брели к морю умирающие от голода. Иногда они падали, и тогда приходилось оттаскивать их в сторону, прежде чем продолжать движение. В стране не было еды. Дождей было мало, а беспорядки не позволили собрать даже то немногое, что смогло вырасти.

Они миновали итальянскую плантацию, где выращивали помидоры и бананы на экспорт. В шестидесятых годах приморские рестораны в Кисмайо, Марке и Могадишо были полны, официанты щеголяли в форме, играли оркестры, синело море с белыми полосками пены, а пасту всегда отваривали al dente.

Ворота плантации были сорваны с петель, а сама плантация, поделенная на части, лежала в руинах. Итальянцы давно сбежали. Только какие-то оборванцы бродили под деревьями в поисках упавших фруктов. Проезжая мимо, он медленно махнул в их сторону палкой.

Ветер носил разноцветные пластиковые пакеты, и они часто застревали в ветвях деревьев. По количеству этих пакетов на дереве вполне можно было прикинуть количество жителей поселка. Чем дальше они ехали, тем меньше оставалось пакетов, а потом они исчезли совсем. Он понял, что они покинули населенную часть Сомали.

* * *

Он заглянул к администрации отеля и спросил, нельзя ли быстренько проверить почту на их компьютере. Просмотрел письма и стал искать ее. Нашел страницу на сайте Имперского колледжа. На фотографии она выглядела совсем молодой и улыбалась. Подробности ее работы были описаны в слишком сложных терминах. В сноске указывалось гидротермальное поле, которому она дала имя: это было самое северное из всех известных гидротермальных полей. В словаре он узнал, что флиндерсы – это такие бабочки и еще моллюски, а Мэтью Флиндерс был офицером королевского флота, который впервые обошел вокруг Австралии.

Утренний кофе он пил в бильярдной, украшенной бюстами. Открыл окно и посмотрел на парк. Ветки дерева тянулись к снегу, как руки. В лесу виднелась труба из красного кирпича, раннеиндустриальная, тонкая, сужающаяся кверху и явно очень долго простоявшая без дела. Чистый воздух с запахом торфа, снега и моря казался роскошью после загазованной Африки. В комнате висело зеркало, и он долго смотрел на себя. Точнее, раздумывал о другом «я», заключенном в зеркале, – тщеславным он не был.

* * *

Где живет темнота? В океане. В скалах. Например, в пещерах – хотя бы в недавно открытом в Европе Моравском карсте, в котором отдельные залы достигают семидесяти метров в длину, тридцати в ширину и пятидесяти в высоту.

До последнего зала никто не дошел, поскольку подземная река слишком глубока, и течение слишком быстрое, чтобы кто-то решился ее пересечь. Дыхательного аппарата, какой используют профессиональные спелеологи, недостаточно. За рекой тянется еще много километров пещер, где никогда не было света.

* * *

В американской армии такие места называют неэлектрифицированными. На картах и фото со спутника они есть, но там нет воды, а значит, и людей. Разве что верблюды оставляли следы в зарослях колючки и в вади.

Саиф поднял мобильные телефоны, чтобы улучшить прием. Последнее сообщение он успел получить до того, как сигнал пропал. Джеймс заметил скринсейвер – Рональдо в форме «Манчестер Юнайтед» снова и снова забивал гол. Саиф отдал телефоны Касабу, который сложил их в рюкзак вместе с гранатами. Рюкзак казался прихваченным с какого-то очень давнего пикника: бутерброды, завернутые в бумагу, пироги и термос с чаем.

Саиф достал небольшой, прекрасно переплетенный Коран и принялся читать вслух. Сначала тихо, потом громогласно. Закончив, он втиснулся рядом с Джеймсом.

– Ты не бойся. Мы едем не сражаться. У джихада нет своего фронтира. Битва идет везде.

Несмотря на оружие, армией они не были. Ничего похожего на тех, с кем он служил. Все были очень худые. Любого – за исключением, может быть, Касаба – средний британский десантник забил бы насмерть. Ему понравилась эта мысль.

При этом джихадисты долго уже доказывали свою стойкость. Десантники – крестоносцы – были сильнее и тяжелее, но быстрее выдыхались физически и морально. Они были ограничены необходимостью защищать мирных жителей. Они не хотели умирать. Джихадисты пили воду из канав и подчинялись медленному ритму мятежа, много дней подряд идя вперед в джинсах и сандалиях, закинув автомат за плечо. Полная противоположность миротворцам ООН в Африке, у которых сплошная логистика и никакой драки. Посты ООН стояли под защитой пулеметных гнезд, а внутри под тентом работал телевизор, бесконечно транслирующий футбол, и единственной радостью в этих местах был гол или хотя бы хороший удар по воротам. Он бывал в одном далеком лагере в Судане и заметил красивую полуголую девушку динка, которая стояла у края тента в свете, отбрасываемом экраном.

В грузовике находилось семнадцать боевиков, и они были абсолютно самодостаточны. С десантниками их роднила только забота об оружии – они постоянно чистили стволы. У большинства вряд ли имелся даже собственный молитвенный коврик. Они вдохновлялись перспективой мученической смерти. Голод, наводнения, малярия, кое-как сросшиеся или вообще не сросшиеся кости, прогнившие в челюсти дыры, инфекции, целая гамма психических расстройств – их судьба в любом случае и в любом месте будет поистине средневековой. Их никто не хватится. И пусть им не хватало здравого смысла, информации и снаряжения, фатализм придавал им стойкость, которой не было у десантников.

Он попытался завести разговор с Саифом, но они снова ехали по разбитой дороге, и сквозь шум было ничего не понятно. Воцарилось напряженное молчание.

Где-то по дороге земля стала мертвой. Ее выжгло солнце. Трещины в почве, еле заметные на итальянской плантации, стали такими глубокими, что в них можно было упасть. Из них торчали корни и камни. Безжизненная земля тянулась сколько хватало глаз. Ему хотелось пить. Он мечтал о воде. Собирался дождь. Все это чувствовали, ощущали его близость, его тяжесть. Свет померк, а облака потемнели и набухли. Он скреб руки связанными кистями, пока под ногтями не скопилась кровь, перемешанная с пылью. Его кусали блохи. Грузовик ехал по иссохшим землям, и его тянуло в сон. Когда он проснулся, в голове стоял туман. Лицо горело, кожа была соленой на ощупь. Дождь так и не пошел.

Они поставили грузовик под акациями. День клонился к вечеру. Он совсем вымотался. Попросил, чтобы ему дали помочиться. Ему развязали руки и отвели его в кусты. Он подхватил какую-то инфекцию, и процесс был мучительным. Сначала моча еле капала, потом пошел гной, и только потом ударила струя. Рядом стояли лагерем погонщики верблюдов – он понял это по запаху. Медленные, бегущие вразвалку пукающие звери и пахли так же, как двигались. Пока боевики ставили лагерь, его привязали к дереву. Старшим был Касаб, после него – Саиф. Остальные были совсем мальчики. Они расстелили одеяла. В небе, затянутом облаками, стали появляться звезды. Все они ничего не знали о походной жизни, не могли ни найти защищенную площадку, ни выбрать место для костра так, чтобы ветер не нес дым прямо на людей.

Дождь пошел ночью. Ливень, такой внезапный и сильный, что даже самые набожные выкрикивали проклятья. Оружие и одеяла бросили обратно в грузовик. Места там не хватало, и его заставили лечь под грузовик вместе с несколькими боевиками. Брезент порвался, и скоро к ним присоединились остальные. Они жались друг к другу, в небе сверкали молнии, слышался крик верблюдов, а Касаб хрипло читал молитву. Раздался крик. Его вытащили наружу, он стоял, ничего не видя из-за дождя, почти тонул, а потом увидел боевика, скорчившегося за колючим деревом, и антилопу, бьющуюся в грязи, и львицу, прикрывающую нос лапами.

Когда дождь поутих, они снова легли под грузовик и слышали, как ест львица, и его посетило странное чувство. Он ощутил скорость, с которой несется по миру, почти не останавливаясь, и понял, что львы многие тысячи лет ловили копытных животных под прикрытием дождя в пустыне, и что звук охоты в темноте переживет его и всех людей вообще, и грязь под грузовиком тоже переживет.

Чуть позже, в нереальном свете молнии, он заметил еще одну охотящуюся львицу. Худую, с геральдически воздетым хвостом, изогнутым, как русло реки, у которой он вырос. Кто-то поднял автомат, и это сбивало с толку, вокруг молились, хотелось помочиться, из двигателя капало, ему казалось, что он сделан из сахара и растворяется, фонарь, факел, а потом ничего, пустота. Он увидел, как боевик берет львицу на прицел, и крикнул: «Нет». Курок так и не был спущен, Саиф выпрыгнул из кузова и пнул стрелка так, что тот упал в грязь, и ударил еще несколько раз. То ли он наказывал его, то ли просто утверждал свою силу. Но львица успела уйти.

Ночь продолжалась. Москиты жужжали между телами и валом грузовика. Все они были алы от крови, которая могла принадлежать боевикам, ему самому, верблюдам. Он никогда не чувствовал себя настолько далеко от дома.

Кто он? Не космонавт, плывущий в пустоте, когда выход в открытый космос прошел неудачно. Несмотря на все лужи, он не акванавт. Просто неудачливый шпион, привязанный к мальчикам и мужчинам, которые хотят либо обратить его в свою веру, либо убить. Они не понимали, откуда он пришел, что у него в голове, что он думает о своей стране. Им неведомы были его воспоминания о Сассуне, о деревьях, о перелазах, изгородях, о кремнях, торчащих в глине йоркширских полей, или о другом, наносном, о суете городской жизни, друзей, лиц, шума и цветных пятен вечеринок в Фулхеме.

Они прошли тренировочные лагеря и видели свет, которого он не видел. Лицо? Он не знал. У ислама нет лица.

Нет, он читал Коран, он сочувствовал палестинцам, как и многие разведчики. Он много дней шел пешком по вражеским землям, чтобы увидеть Джамский минарет в Афганистане. От этой красоты он расплакался. Взгляды у него были самые традиционные: он не поддерживал политику умиротворения. Если бы в мусульманском мире строили церкви и лаборатории… читали Вольтера в каждом медресе.

А гей-бары и нудистские пляжи на Саудовской Ривьере могут подождать. Что бы он ни говорил в плену, на самом деле он ни во что не верил. Мусульмане были вооружены мечом Корана, и в том была их сила… и поэтому они были ему отвратительны.

Дождь шел всю ночь, и на следующее утро из земли вылезло множество крылатых термитов. Он прислонился к стенке кузова, и капли воды текли по щекам, как слезы. Капли падали в костер, и мокрые термиты блестели в свете восходящего солнца. Капли были прекрасны. Неудивительно, что мусульмане считают рай садом, где всегда идет легкий дождь. Неважно, находится ли рай на этой планете или в другом месте, но дождь там точно идет.

Трава, колючки, площадка, на которой они спали, дно грузовика – все стало серебряным от десятков тысяч крыльев термитов. Привязанные к земле, слепые, термиты умирают в тишине, не так громко как пчелы, не протестуя, в одиночестве. Он смотрел на них и заставлял себя верить, что этот единственный полет приносит им экстаз, для которого они и эволюционировали, и в тот момент, когда они отбрасывают крылья, венцом творения, смыслом их жизни становится не смех или речь, а единственный, невероятной силы оргазм.

Боевики собирали термитов и жарили их на завтрак. Ему дали плоский хлеб вроде питы, наполненный насекомыми. Он вгрызся в лепешку и почувствовал сначала хруст, потом кислый сок на губах.

Ему позволили пройтись с Саифом, и они нашли остатки ночного львиного пиршества.

– Ты спас львицу и ее детей, – сказал он.

– Здесь везде наше поле битвы, – ответил Саиф.

Светило солнце. Боевики сушились сами, сушили одежду и оружие. Они казались заметно чище, чем вчера.

Когда погонщики верблюдов ушли, они проехали сквозь лагерь, выкрикивая непристойности. Он не понимал, что именно, но звучало это достаточно нагло. Кочевники были дикарями, которые оскопляли своих врагов и делали из отрезанных гениталий мешочки. Несколько мальчиков побежали за ними. Кочевники вернулись и кричали оскорбления в ответ, сквозь сжатые зубы, как кошки. Кто-то из них поднял ружье, другие бросились в укрытие. Зазвучали выстрелы. Кочевник с ружьем рухнул мертвым. Они погнались за другим и выстрелили ему между лопаток. Он упал в кусты.

Джеймса привязали к мальчику. Мальчик бежал вперед, и ему приходилось бежать следом. Другие боевики столпились вокруг стоящего на коленях кочевника. Выходное отверстие от пули было очень маленьким. Джихадисты внимательно следили, как он умирает. Джеймс тоже смотрел. Кочевник клонился вперед. У него было пробито легкое, и при каждом вдохе на губах вскипала кровь.

– Они сообщили бы, где мы, – по-арабски сказал Касаб, – пришлось их убить.

Это Касаб зарезал верблюжонка и отпустил остальных.

Они въехали в вади. Именно в таком он видел Юсуфа, погрузившего руки в спермацет.

Двигались медленно. Иногда приходилось спрыгивать на землю и идти рядом, отбрасывая крупные камни, пока Саиф проверял координаты по GPS. Москиты взлетали с лужиц гнилой воды. Кое-где вади расширялась и становилась настоящим ущельем. Грузовик катился по оливиновому базальту, выглаженному копытами верблюдов, ходивших тут многие сотни лет. Они сделали привал под деревом с желтым стволом и ветками. Грузовик светился в его тени, наверняка видный американскому спутнику, по которому Саиф брал координаты. Ну или думал, что брал. Больше всего он боялся, что его выследят, и решил, что нужно остановиться, замаскировать грузовик и двигаться дальше после заката. Глупо: спутники и «Риперы» с термоиндикаторами скорее найдут грузовик ночью, чем днем.

Они вытащили все снаряжение из грузовика и отнесли в сторону на случай удара с воздуха. Потом ему дали верблюжьего мяса, риса и чая. Воду брали из ямы, которую выкопали в русле реки. Чай был несладкий, не то что у остальных. Его побили за то, что он отказался собирать дрова. Это входило в его план. Если он будет отказываться от работы, то, когда он внезапно согласится, это оценят.

* * *

– Все уже здесь, – прошептала она.

Это был торжественный ужин. Ее платье переливалось фиолетовым и коричневым, плотно облегало грудь и бедра. Она взяла его под руку. Он чувствовал себя неуютно. Сам он бы вряд ли пришел. Он ненавидел полковые ужины и балы.

Шел такой снег, что приходилось чистить крышу. Вифлеем у него в голове превратился из маленького грязного палестинского городка, разграбленного Израилем, в городок французский. Пастухи в заснеженных полях и ангелы над ними.

У нее на шее висел серебряный эфиопский крест, который блестел в свете свечей. Они сидели за тем самым столом, за которым Ибсен ел своего гуся в Рождество восемьсот девяносто девятого. Они решили, что это хорошая примета.

Joyeux Noël! Веселого Рождества! Мир и благолепие, горячий шоколад и меха, и отключите, пожалуйста, мобильные телефоны. Рождественская пьеса, мадригалы, немного Гайдна на трубе и совершенно неузнаваемая фортепианная музыка. Официанты во фраках. Подзывать их жестом – ужасный моветон, они реагируют на легчайший кивок и скользят по паркету, как греческий хор. На протяжении вечера они ели утиную печень фуа-гра с винным персиковым желе, шотландские гребешки, ветчину, седло барашка по-овернски, белую фасоль с трюфелями, морских карасей, абрикосы-пашот, панна-котту с лавровым листом, сыры и шоколад. Пили шампанское, домашнее белое вино, шато Лафит-Ротшильд, десертное шато-виллефранс; он пил эспрессо, а она ройбуш. Еще был миндаль и рождественский пудинг с коньячным соусом из лондонского «Ритца».

На нем был синий костюм, замшевые туфли и серая рубашка от «Тернбулл и Ассер». Запонки он прихватил с собой только одни, полковые. Серебряный парашют на малиновом фоне. Наверное, она не заметила.

Во многом он был старомоден. Он завидовал исследователям викторианских времен, потому что перед ними стояли ясные цели и потому что мир, который они открыли, и мир, куда они возвращались, различались очень сильно. А сейчас не осталось ничего определенного. Он не доверял эмоциям. Доверял только знаниям и долгу. Да, долгу. Его работа не всегда была ужасной. А когда была, он с ней справлялся. Он отличался гибким умом, умом человека будущего, который понимает, что лучшее, что он может сделать в этом запутанном настоящем, – помочь людям осознать, где они находятся, с исторической точки зрения. Они были примерно ровесниками.

– Ты служил в армии.

– Почему ты так думаешь?

– Потому. Во-первых, запонки. Татуировка. Я никогда не встречала мужчину, который складывает одежду и аккуратно ставит ботинки, прежде чем лечь в постель.

– Это было очень давно. Временное звание.

– По-моему, ты об это жалеешь.

– Иногда.

– Тебе приходилось прыгать из самолета?

– Да.

– Вау, – сказала она так же, как недавно он. Все-таки она не француженка.

Конечно же, она заметила запонки. Она видела его насквозь. И его принадлежность к шпионскому миру скоро станет очевидной, это только дело времени. Ложь, кражи, смерти, деспотичное начальство, хорошие мужчины и женщины, которые никогда не выйдут из этой игры.

Она не спросила, каково это – прыгать с парашютом, не спросила, что ему не понравилось в армии. Сказала:

– Я скажу кое-что по-немецки? Ты не против?

– Ни капельки. Я не знаю немецкого.

– Тогда слушай слова.

Она произнесла медленно и чисто:

– Durch den sich Vögel werfen, ist nicht der vertaute Raun, der did Gestacht dir steigert.

– Что-то про птицу.

– Это Рильке. Там, где летают птицы, не внутреннее пространство. Там все кажется яснее. Как-то так… Мне кажется, парашютисту это должно что-то сказать.

– Я уже много лет не прыгал, – уклончиво ответил он.

Они поговорили о супермоделях, панке и Кингс-роуд. Она рассказала о своем племяннике Бертране, Берте.

У них было не так много тем для разговора. Она не могла объяснить ему математику. Он обязан был прятаться за фальшивой личностью. Они радостно обсудили атрибуты Рождества и послушали мадригалы. И, только когда принесли мясо – официанты спешили, как ведомые звездой волхвы, несущие благовония, – она спросила об Африке:

– Расскажи мне о Французской Африке.

– Джибути, – ответил он не задумываясь.

– Где это?

– Между Эритреей и Сомалилендом.

Она кивнула.

– Там есть на что посмотреть. Столица – Джибути, она полуразрушена. Главную площадь переименовали, но все называют ее так же, как в колониальные времена. Нелегальные бары, где пьют французские легионеры, обложены мешками с песком для защиты от бомб, а проститутки демонстрируют себя открыто. Магазины рядом с главной площадью держат китайцы. Вертолет президента по вечерам летает над рынком. У всех есть мобильник с камерой и плеером. Многие забывают их выключить, входя в мечеть, поэтому молитвы прерываются звонками – иногда это религиозная музыка, иногда французский хип-хоп. По вечерам из пустыни приводят верблюдов, которых забьют на мясо, и афары срубают верблюду горб и пьют зеленую дрянь, которая у него внутри. Так же, как делали сотни лет до этого. Дома обычно сложены из булыжников или покрыты рекламой зубной пасты и мыла. Там так жарко, что даже с моря не дует ветер. И я не знаю, что там водится в воде, я не думал об этом, до того как встретил тебя. По-моему, в заливе Таджура живут тигровые акулы, а по берегам очень много вулканов. Сейсмически активный регион.

– Это французская территория?

– Французы есть разве что в лагерях Иностранного легиона. Да еще в порту можно встретить старый французский трамп, направляющийся на Реюньон или Новую Каледонию. И в то же время Тарек бен Ладен, брат Усамы бен Ладена, хочет построить самый длинный в мире мост между Джибути и Йеменом через Баб-эль-Мандэб, Ворота слез. А по обеим сторонам моста воздвигнуть города, которые будут надеждой для человечества. В Джибути будет город на два миллиона человек, а в Йемене – на четыре. Проект стоит сорок миллиардов долларов, и работы проводятся американскими армейскими подрядчиками при полном одобрении ЦРУ.

Он запнулся. Он слишком сильно забрался в область своей реальной работы: он должен был изучить проект моста.

– Что касается переправы, то существуют неопровержимые генетические и исторические доказательства того, что любой не-африканец в мире происходит от группы из тридцати человек, которые переправились через Ворота слез около шестидесяти тысяч лет назад, пешком, вброд, а иногда на плотах, из Африки в Аравию. Мы все африканцы. Разница генома существует между людьми, а не между расами. С такой историей миграции любое африканское племя станет светловолосым и голубоглазым. Во Франции мы становимся белыми, как творог, а под солнцем черными. Однажды мы как вид уже убегали. Из долины Рифт в Сомали, а потом на Ближний Восток. В живых осталось всего несколько тысяч людей.

– Не верю. У любого водоема нас бы забили насмерть обезьяны.

– С точки зрения генетики это означает, что любой человек, не являющийся африканцем, происходит от одного из тех, кто перешел Красное море, а африканцы – от тех, кто остался. Плюс-минус потомки смешанных браков, – она указала на себя, как будто говоря «Вуаля!». – Это объясняет генетическое разнообразие в Африке, где крестьянин может быть дальше от своего соседа, чем ты от полинезийца. Вот настоящий исход.

Она повернулась к пианисту, который наигрывал французский хорал. Он был уверен, что в какой-то момент жизни вспомнит ее и этот вечер.

– Что такое?

Он выдержал ее взгляд:

– Ничего.

В ней было все. Единственное возможное будущее. Ее кожа, ее черты лица. И все это было совсем не ново, такая лихорадка чувств уже случалась.

Вечер пошел медленнее, как тонущий в озере камень. Они устали и поэтому расслабились, и, как часто случается на торжественных ужинах, беседа стала навязчивой.

Отхлебнув десертного вина, он рассказал, как в тысяча пятьсот девяносто седьмом году поэт Джон Донн отплыл на Азорские острова с графом Эссекским, чтобы перехватить испанский караван, везущий золото, в заливе Баияде-Ангра у острова Терсейра, отличающегося мягким климатом, обилием лесов и фруктовых садов, а также лугов, где откармливался скот, который оставляли моряки, отправляясь в Новый Свет.

– По дороге туда Донн был просто здоровым парнем, поэтом. А вот, вернувшись в Англию, он объявил, что жизнь мимолетна, и он станет священником. Его богослужения были великолепны. Его проповеди и благочестивые рассуждения читают до сих пор. «Нет человека, который был бы как остров, – процитировал он, – сам по себе, каждый человек есть часть материка, часть суши; и, если волной снесет в море береговой утес, меньше станет Европа». Как ты думаешь, – продолжил он уже от себя, – что случается с телами, которые хоронят в море?

– Никогда об этом не думала, – не очень искренне ответила она, – это уже не прах к праху, а вода к воде. Мы состоим из воды, и это очевидно, но мы этого не принимаем. Воображаем себя чем-то твердым, а мы всего-навсего мешки с жидкостью. Из нас течет кровь. Наши рты, глаза, любые отверстия в теле, обращенные к миру, заполнены слюной, слизью или серой. Если бы мы слишком много времени провели на солнце, мы бы просто высохли.

– Значит, мы медузы? – Он прикурил сигарету. – Можно я закурю?

– Думаю, да.

– Если человек сделан из воды, значит ли это, что ангелы сделаны из воздуха?

– Ангелы сделаны из света. А почему ты об этом думаешь?

– Ты не замечала, что здесь в отеле повсюду ангелы? Над входом, в зеркальном зале, на лестнице. Донн говорил, что ангелы не размножаются. Что они были созданы в достаточном количестве, как и звезды. И тут возникает проблема. Человеческая популяция растет, а число ангелов не увеличивается.

– Ты боишься, что мы останемся одни и некому будет указать нам путь?

– Ты сама говорила это вчера. Все будет подсчитано, и всего окажется мало.

– Это просто, – ее голос слегка изменился. – Представь, что существует Бог. Представь, что Он всеведущ. Тогда Он знал максимальное количество людей на Земле и во всей Вселенной прежде, чем Он начал. Поскольку Он всемогущ, Он сделал так, что Х ангелов, предположим триллион, возникли вскоре после Большого взрыва. Но Он сделал так, что они не осознавали себя, как будто еще не родились, пока у них не появилось за кем приглядывать. Тогда верно и то, что новорожденные – просыпающиеся ангелы.

– Ты не веришь в Бога?

– А ты?

– А я верю, – сказал он. – И мне не стыдно в этом признаться.

Его доверчивость, конечно, могла ее оттолкнуть, но у каждого близкого человека есть какие-то черты и мысли, которые далеки от тебя. У нее тоже был нелегкий жизненный опыт и сложные фантазии.

Она посмотрела ему в глаза:

– Мне сложно верить во что-то, что не способно эволюционировать. Почему ты считаешь Донна авторитетом?

Он задумался на мгновение:

– Благородство? Знания? – На ум пришла еще одна строчка: – «Но я ничего такого над собою не делал – как же вышло, что я являюсь собственным палачом?»

– Ты знаешь, почему на картинах никогда не бывает улыбающихся ангелов?

– Нет.

– Потому что они очень древние.

Ее работа заставляла ее ощущать важность воображения. Ей было интересно, как существовали ангелы до появления религии, и множество других мелочей. Ангелы – не супергерои. У них нет чувства юмора. Они безгрешны, идеальны, они не люди. Она видела вавилонскую глиняную шкатулку и ангела со сложенными крыльями, преклонившего колени в ней. Если бы она поднесла к шкатулке фонарик, как будто настраивая прожектор глубоководного аппарата, она бы разглядела в подробностях его плечи и спину. Ангел бы встал – в ее сознании он был огромного роста – и склонил бы голову. Она смотрела бы в лицо, оцарапанное метеоритами, и он медленно развернул бы крылья с густым оперением, размахом больше, чем у любого морского орла. А потом ангел снова опустился бы в шкатулку, а она ушла бы обратно в свою собственную жизнь, к Лондону, работе, счетам.

– Скажи мне что-нибудь ужасное, – попросила она.

– Зачем? Сейчас время веселиться.

– У нас очень мало этого времени. Это не причина?

– Тебя стошнит, – тихо сказал он.

– У меня крепкий желудок.

Он задумался. Он не был гидротехником. Он видел насилие. И творил его сам.

– Ну ладно, – сказал он наконец. – Еще один погребальный ритуал. Помнишь о племени луос, о котором я рассказывал? В лесах Найроби?

– Которых обгладывают гиены? Племя Барака Обамы?

– Да. Большинство из них живут в западной Кении, на берегах озера Виктория. Изолированные рыбацкие деревни до сих пор придерживаются традиций, кодифицированных задолго до объявления независимости в тексте под названием «Луо кити ги тубеге». Я его читал, поэтому знаю, что то, что я видел, было обычным делом. Мальчик утонул в тростниках, где стирают женщины и прячутся крокодилы. Он был горбун, слабенький, и ходил с трудом. Прежде чем его похоронили, ему разрезали горб. Семья заплатила за это козлами одному человеку. Вообще, все цены там считают в коровах, но коров ни у кого нет, слишком дорого. Рыба в озере кончилась, и ни у кого нет ни гроша.

Собралась вся деревня. Этот человек наточил топор. Мне казалось, что я смотрю казнь. Потом я увидел тело, лежащее на циновке лицом вниз, чтобы был виден горб. Толпа была грустна и одновременно напряжена: если бы человек с топором ошибся, горб перешел бы на его семью. А если бы все сделал правильно, озеро забрало бы проклятье. Он выпил бананового вина и взмахнул топором в воздухе. Потом ощупал позвоночник мальчика, ища нужную точку. И наконец, встал над телом и ударил топором. И горб раскрылся.

– А я ничего не видела сама, – сказала она после большой паузы. – Только в новостях.

Он адресовал ей вопросительный взгляд.

– С самого детства, – сказала она, – я рисовала корабль работорговцев, тонущий во время пересечения Атлантики.

– Сон?

– Нет. Серия литографий. Все время разные лица. Очень близко, иногда под странными углами. А начиналось все всегда одинаково. Боцман подходит к рабу с докрасна раскаленной цепью, вынутой из ведерка со смолой. Цепь слишком горячая, и он роняет ее на палубу. Палуба загорается. Рулевой бросает штурвал. Матросы задыхаются в дыму. Пузырится лак. Кричат рабы в трюме. Я редко их видела, а если и видела, то неясно, там слишком темно, только разинутые рты и блеск металла. Матросы спускают шлюпки. Они даже не думают о рабах. В трюм льется вода. Корабль исчезает в волнах. Знаешь, что было дальше?

– Не представляю.

– Ничего. Море. Таково мое небытие. Мой предок-раб утонул в Атлантическом океане, и я не родилась.

– Ну с австралийской ветвью твоей семьи все должно быть в порядке?

– Если только транспорт с преступниками не потонул, – она сказала это с австралийским акцентом. – Иногда мне кажется, что я заинтересовалась океаном, чтобы узнать, куда попали эти рабы. На какую глубину они ушли. С недавних пор все рисунки сделаны как бы издали. Уже не видны лица – только тела да рушащийся корабль. Теперь я иногда вижу сон о том, как листаю эти литографии на маленьком вокзале где-то, кажется в Аргентине. Там есть широкая река, равнина, виноградники и заснеженная гора Барилоче. Там всегда осень, листья прилипли к платформе, как марки, и я рассказываю историю этого корабля старику, который сидит рядом со мной.

Они оба получили по небольшому рождественскому подарку. Ей достался хрустальный кролик, ему – походный нож. Он заказал виски.

В таком настроении он был склонен к метафизическим размышлениям. Донн был ему ближе Ибсена. Рай – это как будто тебя выключили. Ты попадаешь туда и растворяешься в ровном свете, без солнца и бурь, без атмосферных явлений. Ровный свет и ровный звук.

* * *

Сомали отличается от остальной Африки. Здесь нельзя встретить голого человека, например. Все закутаны и закрыты. Нету кочевников, тащащих на плече ящик кока-колы, с лицами и грудью, расписанными шрамами. Не болтаются тонкие члены.

А при вступлении в возраст инициации у джихадиста в Сомали требуют совсем немного. Не то что при обряде обрезания у мальчиков масаи. Их не считают мужчинами, если они вздрогнут при прикосновении ножа к головке. А тех, кто сохранил невозмутимость, вознаграждают девушками с ожерельями на шее и английскими булавками в коже, пахнущими козлами и землей. Зады у них обмазаны охрой, а груди твердые, с торчащими сосками. Юноша, который молча перенес обрезание, получает молоко и коровью кровь, нож и копье. Во что бы он ни верил, он будет прыгать и петь как масаи. Если он не отправится в город и не пропадет там, он будет достаточно силен, чтобы много-много дней идти босым. И сохранит эту способность до старости, пусть даже зрение и слух ему к тому времени изменят.

Судьба моджахеда во многом легче, но в чем-то и тяжелее. Гораздо проще спустить курок или нажать кнопку на пульте управления импровизированным взрывным устройством (мобильные телефоны ужасно ненадежны), чем вытерпеть прикосновение ножа, не дрогнув лицом. С другой стороны, стойкость джихадистов в этой жизни ничем не вознаграждается.

* * *

Ночью они шли по вади[13], а грузовик ехал за ними на некотором расстоянии. Утром они спали. Днем, когда собирали лагерь, задул ветер. Вади – это трещина в земле, проделанная водой. А когда вода уходит оттуда, вади достается ветру. Даже закутав лица платками, они ничего не видели из-за пыли. Он пил из грязных ручьев и теперь чувствовал себя совсем больным. Его рвало, он бродил по вади, как англичанин на послеобеденной прогулке, но его никто не останавливал, потому что сбежать было некуда. Когда он ушел слишком далеко, его поймали и привязали ногу к руке. Он мог только подползти к расщелине и помочиться туда, а для всего остального его пришлось бы развязывать. Голова раскалывалась от жары. Змеи не выползали из-под камней, и джихадисты следовали их примеру. Он упал на собственную тень. Он был десантником, одним из тех, кто способен убить боевика голыми руками. А теперь он не мог даже держаться вровень с ними. Он был создан для структур и систем. В оцепенении он смотрел, как солнце карабкается по небу, становясь все ярче, и смягчается к вечеру. Все вокруг было цвета окаменевшего дерева. В сумерках он услышал молитву. Если бы он только мог выбраться из вади, он бы сбежал.

Когда дышать и думать стало легче, он увидел, что вади делится на участки, куда бьет солнце, и участки, куда оно не достает. Они напоминали о словах Дэнни. О странных формах жизни, существующих в трещинах.

Он подумал, что когда-нибудь все великие книги запишут иероглифическим шестиугольным письмом, включая тот пассаж из «Утопии», где его святой предок думает об иссохших пустынях у экватора.

«Действительно, под экваториальной линией, затем с обеих сторон вверх и вниз от нее, почти на всем пространстве, которое охватывает течение солнца, лежат обширные пустыни, высохшие от постоянного жара; в них повсюду нечистота, грязь, предметы имеют скорбный облик, все сурово и невозделанно, заселено зверями и змеями или, наконец, людьми, не менее дикими, чем чудовища, и не менее вредными».

Свет и тень в вади помогли ему понять, как джихадисты видят мир.

– Что значит пустыня для ислама? – спросил он у Саифа, когда стал чувствовать себя чуть получше.

– Что ты имеешь в виду? Пустыня важна и для христиан. Иса был в пустыне.

Он вспомнил болота в сердце Англии:

– Уже нет. Не в Англии.

Он подумал, что противоречивость пустыни создала авраамические религии, а просвещением и развитием христианский мир обязан дождливым дням и ночам. Все дело в погоде. Облака, которые в Англии закрывают звезды. Морось, туманы, штормы, опадающие листья – это все какая-то насмешка над абсолютом, существующим у бедуинов.

В вади росли тонкие деревца, очень старые и твердые, как камень, в их корнях и дуплах жили мыши и пауки. Однажды вечером они прошли мимо баклана, слишком ослабевшего, чтобы лететь. Он сидел на камне и хлопал крыльями, как гусь на ферме. Если бы пошел дождь, он бы выжил, но дождя ничто не предвещало.

Он много думал о сексе. Не о вязке животных, не о подавляемом желании боевиков: вместо этого он представлял себя на танцполе в Кампале. Множество угандийских женщин, вращающих задами, трясущиеся огромные груди; зеркала, сигареты, пиво «Нил» в бутылках, дешевая китайская мебель, пот, все остальные мужчины смотрят футбол по телевизору на дальнем конце площадки, а его оставили одного, он должен удовлетворить всех женщин; это довольно утомительно, но он справляется.

* * *

Один венгерский граф из Трансильвании продал фамильные бриллианты, чтобы финансировать экспедицию в Восточную Африку. Носильщики звали его толстяком. Он купил ружья в Лондоне у «Холланда и Холланда» и покрыл часть расходов на экспедицию, продав бивни слонов, которых он застрелил. Клавиши многих роялей в Вене были сделаны из этих бивней.

Один из современников графа, юный американский хвастун, взял с собой несколько пар перчаток телесного цвета, когда отправился к берегам реки Тина. Он якобы хотел продемонстрировать сомалийцам, как снимает кожу с рук, хотя этому и сложно поверить. Могли ли сомалийцы поддаться на это?

* * *

Когда он думал, что все это делает с ним Африка, ему было проще. Африка – строгая госпожа для белого человека. Если смотреть на плен с такой точки зрения, то это просто очередной вклад в бесконечный процесс исследования Африки: всего-навсего экскурсия. Он не слишком хорошо думал о многих белых исследователях и белых охотниках, поскольку они были жестоки и жадны. Он верил, что служит людям. Если бы он был чуть помягче, то в самом деле мог бы стать мистером Уотером.

Трава у озер Конго высокая, а глины на ботинках к концу дня было столько, что она не отваливалась и ее приходилось снимать ножом или ложкой. На плантациях-шамба рос маис, а еще тыквы, маниока, шпинат, бобы, арахис, иногда гуава, манго, арбузы и множество видов бананов. Все это тушилось и подавалось с кусочками курицы или тилапии. Жители деревни вешали на деревьях ульи, чтобы там поселились дикие пчелы. Это были бочки, сплетенные из бамбуковых полос и покрытые глиной, навозом и листьями. Один конец был закрыт банановой корой, а другой затянут сеткой из лозы и шпагата. Он вспомнил рабочих на склонах вулканов над озерами. Они идут домой по мокрым тропинкам между полей сорго, качающего красными кисточками, с мотыгами на плече. По сторонам текут чистые реки, каждого ждет глиняная хижина без окон, с крышей из терракотовых плиток.

Он подумал о грязной воде этих озер, об их скальном дне, о старых пароходах, лежащих по берегам. О барах со стороны Конго – «Зебра» и «Сэр Алекс». О том, как по утрам оттуда выходят, спотыкаясь, солдаты – в форменных ботинках, с оружием, с девушками, которых семьи заставляют спать с солдатами, чтобы получить какую-то еду и защиту.

Особенно часто он вспоминал о полуденных грозах, о мальчике, продающем помидоры у окраины дороги, несмотря на ливень, и как потом от земли идет пар, а обезьяны носятся по деревьям, а у дверей хижины на табуретке сидит старик и читает Библию в последнем свете заходящего солнца.

Между Конго и Руандой на озере лежал городок. Несмотря на резкий ветер, озеро было спокойно. На холме стояла больница, выстроенная советскими специалистами, а за ней – сигнальный огонь, горящий в сумерках. А мальчишка, продававший полоски жевательной резинки, сказал, когда он проходил мимо:

– Смотри! Луна забирает свет у солнца!

Они выехали из вади. Пейзаж был марсианский, но здесь, в отличие от Марса, кто-то жил: антилопа пала, в ужасе отпрыгнувшая от них, иероглифовые питоны и ядовитые лягушки. Они прошли мимо могилы – тело лежало на земле, приваленное камнями. Надпись на надгробии вручала жизнь кочевника Всемогущему. Несколько дикарей, прятавшихся от солнца и ветра в круглых хижинах из бумаги, пластика и тряпок, не обращали на них никакого внимания.

Они добрались до места, передать облик которого не смог бы ни один спутник. Сначала вокруг тянулась равнина застывшей лавы – как на склонах острова, где жил террорист, а потом грузовик въехал в какую-то совершенно гренландскую белизну. Даже вблизи все это выглядело как паковый лед с редкими прожилками зелени. Тут были представлены все оттенки белого и немного розового, где-то далеко. Под ногами оно хрустело. Но все это оказалось иллюзией. Это был не благословенный северный лед, который тает и замерзает, под которым плавают белухи. Это была соляная пустыня. Туман – испарения хлора. В небе не было птиц. Везде валялись кости животных, которые забрели сюда, умерли и покрылись солью. Он подобрал череп, похожий на газелий. Казалось, будто он замерз, и глазницы затянуло льдом, но соль легко обламывалась, оставляя чистую кость.

Саиф приказал выламывать глыбы соли и грузить в кузов, чтобы потом обменять их на уголь и пшеницу. Он помогал заворачивать глыбы в луб. Скоро пришлось стряхивать соль с лица и волос. Боевики тоже будто заросли инеем: жить за краем мира оказалось невозможно. Земля была ровная, как бильярдный стол. В последний плювиальный период здесь плескалось море. Посмотрев повнимательнее, он увидел зубы доисторических рыб и крокодилов.

* * *

Прибытие души в рай – это как появление той самой гавани, куда шел корабль. Но правда о Дэнни заключалась в том, что она плыла вовсе не в гавань. Они оставили позади Исландию, город Акюрейри, с его фьордом, зелеными холмами и ледниками, и шли на север, в Гренландское море, Грёнландсхафет. Ее ждало самое большое в мире не нанесенное на карту поле гидротермальных источников, под всеми айсбергами и иссиня-черной поверхностью воды, на хадальной глубине, неосвещенные часы которой тикали очень, очень медленно.

Это было самое важное летнее путешествие, в котором ей приходилось бывать. Она верила в возможность определить масштабы жизни в горных расщелинах на хадальной глубине. Она была среди тех, кто открыл эти источники годом раньше. Ее попросили дать им имя, и поле стало называться полем Энки.

Она работала на борту французского исследовательского судна «Пуркуа па?», которое несло и французский военный глубоководный аппарат «Нотиль». Все было прекрасно подготовлено. Лабораторное оборудование на месте. Том вместе с ней. В состав экспедиции входили французские, британские, немецкие, швейцарские, итальянские и норвежские ученые. У нее была привычка думать о национальных особенностях шаблонами. Британцы будут демонстрировать по вечерам «Монти Пайтон и летающий цирк», французы позаботятся о вине и станут раздавать сигареты, а итальянцы удивят всех. Хорошо, что она не попала на американское судно. Американцы самодовольны и не умеют веселиться, читают бульварные романы на залитом флуоресцентным светом камбузе и пьют воду со льдом по вечерам. На американских кораблях приходится покупать уродливые футболки с эмблемой экспедиции или даже свитера, как будто нужно доказывать, что ты видел океан и занимался собственной работой. Она никогда все это не покупала. Даже если дарили такие вещи, она их не носила, разве что бейсболки. Она порицала американских женщин, которые привычно натягивают на себя свободные хлопковые балахоны, никогда не носят каблуков и зовут таких, как она, снобами и снежными королевами.

Да, она была снобом. Она ненавидела вульгарность: вульгарность – это про других. Лучше всего ее понимал Том, который однажды сказал, что в ней кроется сразу две кошки: персидская и помоечная. На борту она одевалась очень тщательно и стильно, и много работала в лаборатории, и при этом пила и гуляла столько, сколько ее недоброжелатели не могли и представить.

* * *

Они карабкались по зеленым холмам.

– Мы идем к воде, – сказал один из мальчиков. Он понял – он вообще стал значительно лучше понимать по-сомалийски.

В облаках стояла небольшая хижина, в которой жил пастух в лыжной куртке. Над головой летали гуси, и один из боевиков даже заткнул уши – так они кричали. Рядом было пастбище. Вода со скалы стекала в углубление, зеленое от водорослей.

После жары здесь дышалось легко. Даже сумасшедший мальчик-змея подуспокоился и не взрывался так часто. Там, внизу, жили те, кто уже не знал, где копать в поисках воды. Они доводили коров почти до смерти, а потом перерезали веревку и предоставляли им вынюхивать воду.

Пастух получал деньги, собирая ладан. Непонятно, на этой ли почве он познакомился с Юсуфом или когда-то они вместе пасли коров, но зарубки на стволах босвеллии и осторожность, с которой пастух с ними обращался, совсем не походили на борьбу с кашалотом для добычи амбры.

В хижине было две комнаты и цементный пол. Дверей и окон давно не осталось, везде лежал толстый слой пыли и мертвых мух, но он прекрасно представлял себе калабрийского пастуха, который когда-то прятался здесь от закона. Это был итальянец, который сажал кипарисы на заднем дворе. Высокие и стройные, они отбрасывали на склон холма сужающуюся тень. Джеймс и подумать не мог, что здесь могут вырасти кипарисы, но они росли в тени, и за ними хорошо ухаживали.

Здесь все было не так, как на побережье. По утрам дул пронизывающий ветер, а вечером становилось тихо. Как будто земля дышала вместе с ускользающим светом.

Это был совсем новый, мягкий холм. Родниковая вода привлекала множество животных. В том числе и дикдиков. Они двигались очень тихо, крошечные копыта задерживались в пыли всего на секунду. Три слона шли напролом. Они лезли на холм, чтобы найти воду. Двигались они довольно осторожно, ломая ветки. Они были небольшие, с короткими бивнями. Невероятно, но такова природа. Будто из ниоткуда появлялись гиппопотамы. Икра тилапии прилипала к ногам водяных птиц, и те переносили ее в другие водоемы. Жизнь цеплялась к жизни.

* * *

В Нью-Йорке Джеймс встречал старого сербского поэта. Всю жизнь он еле-еле сводил концы с концами и страдал от того, что вынужден жить рядом с гаитянами вместо югославов.

За его домом была баскетбольная площадка, где часто собиралась молодежь.

– Сраные негры. Они все время орут и грубят. Я бы их поубивал. Но ты на меня посмотри… я старик, я в церковь уже хочу.

Вместо «у» он произносил почти «в», а вместо «т» – «ч».

В своей маленькой комнате он вручил Джеймсу стакан чистого спирта и принялся рассказывать о встрече с повстанцами-усташами во время Второй мировой, хотя Джеймс пришел поговорить о балканских войнах девяностых.

Поэт рассказывал, как в юности прятался за дубом.

– Это точно был не ноябрь… октябрь. Ну один из тех дней, когда не зима и не лето, зато есть грибы и ягоды. Когда усташи стреляли, у них от лица поднималось как бы облако… ну или от затылка. Ну как дыхание. Я помню, что земля была мокрая, и сапоги у меня промокли, и холодно было. Дело было в горах у Плитвицы.

Поэт уехал из Югославии в шестидесятом году. Написанные в эмиграции стихи сделали его кумиром сербских военных.

– Я не смог жить при Тито. Он нас всех продал. В любом случае, меня тогда вытолкнули вперед и велели стрелять в голову усташу. Я не смог. Я миллион раз думал о том, как я это сделаю, но живой человек, настоящее ружье… ох. Прогрохотал поздний поезд надземки. Поэт сказал, что это линия «Ямайка». Потом запела одинокая птица, потом настала тишина. На площадке никого не было. На столе лежали открытый блокнот и острый карандаш.

– Смешно, – сказал поэт, – как все в голове перепутано. Есть такая игрушка, волчок. Вот я сижу в Нью-Йорке, но не осознаю этого. Я родился в настоящем королевстве, Королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев. Я видел войну. Я приехал в Америку… ну как бы объяснить. Я придрейфовал сюда. Бейсбольные сезоны начинались и заканчивались, снег шел и таял, денег никогда не было, а время для меня не двигалось, будто я каждый день разбивал часы.

Он вскинул руки. Жесты у него были совершенно американские.

– Ты пришел поговорить о будущем. О боснийцах. О парнях, которые скрываются. Я точно знаю, что я плохой человек. Я ни на что не способен.

* * *

Коран говорит, что Аллах создал ангелов из света, а джиннов – из бездымного пламени. Человека Аллах слепил из глины и вдохнул в него жизнь только после того, как джинны его расстроили – они взобрались на небо и подслушивали ангелов. Но Аллах не стал их уничтожать, а позволил им жить вместе с людьми.

Джинны могут видеть людей и завладевать их телами. Людям куда сложнее увидеть джиннов: их страна закрыта от нас. Некоторые говорят, что любой, кто увидит истинное лицо джинна, умрет от страха.

Есть несколько признаков, по которым можно отличить джинна. По глазам и манере говорить, например. А еще у джиннов ступни часто обращены назад. У джиннов есть свобода выбора, как и у людей. Они могут верить или нет, поступать хорошо или плохо. Коран говорит о джиннах так: «И есть среди нас благие, и есть среди нас те, кто ниже этого; мы были дорогами разными».

Оружие против злокозненных джиннов – вера и знание, потому что они рождают силу мысли, которой джинны не могут противостоять. Поэтому те джинны, что приходят к людям, захватывают тела, обладатели которых близки к границе: беременных или менструирующих женщин, безумных, не помнящих себя от злости, мужчину или женщину в процессе соития, когда сознание становится медным листом, отражающим только сиюминутное.

Говорят, что змей в райском саду был джинном, изменившим облик. Говорят, именно они наводят ночные кошмары. Мусульманские богословы так и не смогли решить, материальны ли джинны или бестелесны. Некоторые считают их огромными чудовищами с тусклыми волосами и длинными желтыми клыками. Омерзительные снежные люди Гиндукуша и Гималаев – тоже джинны. Их можно убить сливовой или другой фруктовой косточкой, выпущенной из пращи. Ученые богословы считают джиннов энергетическими сущностями. Импульсами, подчиненными законам физики, оживающими для человека на границе сна или безумия и влияющими на другие бессознательные планы бытия. Иногда из этой теории делают вывод, что джинны – продолжение мысли, существовавшей в этом мире до человека.

* * *

Они с Саифом очень сблизились. Его не пугали редкие зубы боевика, взрывы гнева, но он решил твердо избежать любых проявлений стокгольмского синдрома, когда пленник начинает испытывать привязанность к пленившему. Когда они приготовили бараньи ножки, именно Саиф проследил, чтобы ему досталось мясо, и налил ему чай. Именно Саиф приходил поговорить с ним. Они сидели рядом и смотрели на Сомали. Днем можно было разглядеть дорогу до соляной равнины, но ночью все исчезало в черной пустоте.

Вместе с Саифом и другими он поднялся к пещере на вершине холма. Саиф настоял на том, чтобы зайти внутрь, но остальные боялись.

– Пошли со мной, – велел Саиф.

Он подчинился.

В центре пещеры была яма.

– Тут можно попасть прямо в ад, – прошептал Саиф.

Они подползли к краю, и Саиф кинул вниз камень. Ни звука.

– Давай посмотрим, – решил он.

Снизу веяло прохладой. Где-то в мантии Земли, или на другом плане бытия, или в камешке на стенах находился город джиннов. По крайней мере в этом был уверен Саиф. Джеймс видел, что в яме что-то блестело. Капли воды? Что-то другое? Что случится, если он туда прыгнет? В какой части света он окажется? Как только он об этом подумал, у него закружилась голова. Саиф весь трясся. Не сказав друг другу ни слова, они отползли назад.

Страх, сопровождающий появление джинна, – это страх утратить разум. Именно это он и почувствовал. Как будто камень под ним двигался, как будто что-то хотело приподнять его и закрутить в воздухе. Странные голоса, странное шевеление. Он испугался и одновременно обрадовался, потому что этот страх не имел никакого отношения к его плену. Саиф попытался громко прочитать молитву, но все время запинался и не смог закончить. Остальные боевики кричали где-то внизу. Они убедили себя в том, что джинны кидаются в них костями. Саиф снял пистолет с предохранителя и бросился вниз. Он побежал за ним. В этот момент он чувствовал ту же неуверенность, что и боевик.

Саиф верил в джиннов. ЦРУ – агентство джиннов. Значит, вот кто настоящий работодатель Джеймса. Саиф говорил, что бывают и праведные джинны, которые вселяются в тех, кто скоро погибнет в бою.

– Ты знаешь, Уотер, что евреи могут управлять джиннами? – спросил он на следующий день.

– Как это?

– Они всегда это умели. Думаешь, они свои деньги честно заработали? Нет, конечно. Сам Соломон призвал джиннов, чтобы построить храм в Иерусалиме. Если ты когда-нибудь найдешь лампу с джинном, то увидишь, что заклинание на ней написано по-еврейски, а не по-арабски.

Если джинны – это мысли, существовавшие до человека, чудовищные и отвратительные, то как будут выглядеть создания, порожденные мыслью человеческой?

* * *

Он любил ее в своем номере. Она стояла на коленях на туркменском ковре, прямо, ни за что не держась. Это была его последняя ночь в отеле «Атлантик». Он настоял, чтобы она осталась у него. Она немедленно уснула в его объятиях, устроившись головой на плече. Он не мог спать – еда, кофеин, предстоящий отъезд – и просто лежал и, несмотря на Рождество, думал о корабле с рабами и никак не мог избавиться от мысли, что его собственное тело – это всего лишь жидкость.

Они провели в постели все утро. Она скакала на нем и чувствовала себя вымотанной и побежденной. Судьба свела их и тут же разлучила. Это всего лишь отель. Ты приезжаешь и уезжаешь.

– Я хочу поплавать вечером, – сказала она, одеваясь.

– Только не одна.

– Я сильная. И буду держаться у берега, – она нервничала. – Может быть, я приеду к тебе в Найроби?

– Ты все равно этого не сделаешь, – он улыбался и думал, что она на это не осмелится, – я бы взял тебя на Ламу.

– Я хочу поплавать в твоем бассейне.

Он уехал после обеда, потому что хотел сесть на вечерний «Евростар» от Парижа до Лондона. Его ждал тот же самый таксист. Тот же самый «мерседес».

Она стояла на лестнице. Вывеска отеля «Атлантик» почему-то казалась ей смехотворной. Кто она для него? Он ее совсем не знает. Когда они встретились на пляже, все пошло наоборот. Солнце пробилось сквозь облака, и ей показалось, что снег идет вверх. Он шел спиной вперед по ступенькам. А потом со светом случилось что-то странное, все цвета изменились, парк стал синим, и она спустилась по ступенькам и обняла его, а он нежно поцеловал ее в губы, и они оба поняли, что влюблены. Он знал ее сейчас, и знал раньше, и будет знать потом. И ничего не шло наоборот – ни снег, ни они сами, все было так, как должно быть.

Она оттолкнула его и натянула рукава на ладони. Скрестила руки на груди.

Он снова посмотрел на нее. Она была не такая, как все. Пространство давно сжалось, люди летали по небу в кабинах под давлением, но она занималась тем, что открывала другой мир внутри этого. Он залез в машину и захлопнул дверцу. Она помахала ему вслед и пошла обратно в отель. Алжирец тепло улыбнулся ей, и она ответила той же любезностью. Тепла в ее улыбке хватило бы, чтобы согреть небольшую комнату.

Все местные станции замело снегом, поэтому им пришлось ехать целый час до сравнительно большого города, через который проходила железнодорожная магистраль. В какой-то момент, когда они карабкались на довольно высокий холм, колесо попало в яму. Он выбрался наружу и толкнул машину. Она легко подалась. Он дошел за машиной до вершины холма. И там, наверху, стоя за светившим фарами «мерседесом», выбрасывающим клубы выхлопных газов, он вдруг понял, что стоит на утесе, и внизу о камни бьется Атлантический океан.

Еще через несколько километров у него зазвонил телефон.

– Это я, Дэнни. Хотела сказать, что уже скучаю.

– Хочешь, я вернусь?

Он бы вернулся. Она ответила не сразу. Он слышал завывания ветра. Потом ее голос стал яснее – наверное, она прикрыла трубку рукой.

– Я собираюсь пойти поплавать. Счастливого Рождества.

– Счастливого Рождества, Дэнни.

* * *

В финальной сцене романа Августа Стриндберга «На шхерах» высокомерный промысловый инспектор Аксель Борг ломается, осознав собственную заурядность, черту, которую ненавидит во всех остальных.

Пароход потерпел крушение на Хувудскаре, островке Стокгольмского архипелага, куда его назначили. На дворе сочельник. Он лежит на боку, выброшенный на берег, черно-белая труба сломана, а крашенное киноварью днище блестит, как покрытая кровью развороченная грудь. Его терзает лихорадка, он наполовину сошел с ума. Он бродит по безлесному берегу, оскальзываясь на красном гнейсе, который льдины отскоблили дочиста, и видит темные фигуры, которые плывут, извиваясь, как червяки на крючке, среди мачт парохода.

Он входит в ледяную воду, волны смыкаются над ним, и он собирает в охапку ярко одетых детей:

У одних на лоб свисали белокурые волосы, у других темные. Щеки у них были розовые и белые, а большие широко открытые синие глаза смотрели прямо в небо, не двигались и не мигали.

Это была партия кукол.

* * *

Существует другой мир, но мы вынуждены жить в этом. Мы – медузы, выброшенные на берег.

Он знал, что должен держать свои мысли при себе. Он сопротивлялся стокгольмскому синдрому. Ему были отвратительны окружавшие его мусульмане – они избивали его и связывали, называли «мииистиром уатиром» и одновременно считали его нечистым, как обезьяну или крысу, и не прикасались к нему – разве что для того, чтобы ударить, и давали ему еду на его собственной тарелке, которая тоже считалась нечистой, и никто не мог к ней прикасаться. Они даже никогда не улыбались. Он плевал в них, когда они опускались на колени для молитвы. Большего они не заслуживали. Он плевал на них – затем же, зачем мастурбировал в тюрьме в Кисмайо, чтобы отделить себя от них. Других способов сделать это у него в распоряжении не было.

Они были глупы. Они не понимали своей собственной религии. Джихад поймал их в свои сети. Они лгали другим и себе. У них не было никакой стратегии. Они могли сражаться и убивать невинных – или быть уничтоженными. Очевидно, что они предпочли бы забвение капитуляции. Они не знали сомнений, и у них были совершенно пустые глаза. Несколько сомалийских мальчиков уже погибли так же, как и Саиф. Они походили на иссушенные, открытые всем ветрам пустоши. Ни живые, ни мертвые. Покрытые шрамами. Они записывали видео своего мученичества на дворе пастушеской хижины, с кипарисом на заднем плане.

Они копировали американскую секту «Небесные врата», члены которой записывали самоубийства на видео. Они совершили массовое самоубийство, предварительно посетив парк аттракционов. Поставили видео на запись и ушли с Земли на комету – по крайней мере, они в это верили, а их тела остались лежать в Калифорнии. Тела, волосы, пятидолларовая банкнота, лежащая в кармане, новенькие кроссовки. Они помогали друг другу уйти из жизни. А вот для последних оставшихся в живых никто не убрал рвоту, вызванную смесью водки и фенобарбитала, и не снял с головы пластиковый пакет.

Он остановился. Может быть, они тоже считали его тупым. Может быть, он вообще упал в трещину в скале. Все его истории вечно заканчивались смертью. Ударом топора по горбатой спине.

* * *

Они ехали целый день без остановки и вылезли из грузовика в деревне на южном побережье Кисмайо. Его приковали наручниками к деревянным рейлингам лодки-дау, на которой ходили охотники за акулами. Они плыли ночь и еще день. Ветер дул в лицо, море волновалось. Рыбаки босиком ходили по палубе, настраивая латинские паруса. Он был уверен, что они плывут на юг, в тренировочные лагеря Аль-Каиды в мангровых болотах вокруг Рас-Камбони, на границе с Кенией.

Наручники оставляли ему достаточную свободу движений, чтобы перегнуться через борт и почувствовать брызги на лице. Он пытался также отодвигаться от солнца, но все равно обгорел. Они отошли достаточно далеко от берега, чтобы он задумался о здешних глубинах. Охранники принесли ему ведро воды помыться и отвернулись, пока он совершал (другого слова тут не подобрать) свой туалет.

Лодка кренилась под слишком большим весом груза. В ней были боевики, рыбаки, козлы, сети, крючки, жаровня, на которой готовили рыбу, корзины с рисом, бананами и манго. Трюм был завален телами черноперых и желтых акул.

«Но по мере дальнейшего продвижения, – продолжает Мор в «Утопии», – все мало-помалу смягчается: климат становится менее суровым, почва – привлекательной от зелени, природа живых существ – более мягкой».

Мотора у лодки не было. Воняла грязная вода Индийского океана, и акулы, и акулий жир, которым был промазан корпус. Рыбаки провели в море по месяцу. Они коптили акул и марлинов на необитаемых островах и там же добывали известь из кораллов, раскаляя их на костре до такой степени, что они взрывались, когда их опускали в воду.

Следующая дерьмовая ночь была абсолютно бесконечной. Ему дали банку фанты. Небо затянуло облаками. Они шли в открытое море, чтобы избежать рифов и мелей, где лодка бы села. Завывал ветер, и шел дождь. Он поскользнулся на палубе и ударился о фальшборт. Саиф и его люди суетились, как потревоженные муравьи, – все они вооружились до зубов и взывали к Богу. Он слушал их молитвы и невольно думал об апостолах, попавших в шторм в Галилейском море. На борту осталась одна живая акула, которая била хвостом по палубе. Берег лежал далеко позади, жаркий и темный. Он ничем не напоминал зимнюю серость побережья Франции: это была совсем другая земля, населенная потомками рыболовов, торговцев и священников, которые плавали здесь веками. Баджуни, державшиеся поближе к своим островам, сомалийцы, племена суахили, пришедшие с далекого юга, из Мозамбика, коморцы, малагасийцы, португальцы, оманцы, китайский флот, йеменцы, персы, гуджаратцы и малайцы.

Пират Эдвард Инглэнд захватил сокровища корабля паломников, идущего в Джидду, и закопал их на побережье Сомали. Он выкопал яму в иссохшем ущелье и спрятал сундук под камнем. Его так и не нашли. Команда подняла бунт и высадила капитана на пустынном острове Мадагаскар, памятуя о его необычном (для пирата) милосердии. Там он скитался, выживая попрошайничеством. Наверное, ему приходилось куда тоскливее, чем мошеннику, которого избили и бросили в канаве на окраине Вероны, и тот, с дукатом, зашитым в одежду, отправился через Альпы в Мюнхен ярким весенним днем.

Он посмотрел на бурное море. Где-то были золото и драгоценные камни, предназначенные для Мекки. Зарытые, утратившие блеск. Он думал теперь в планетарных масштабах. Сомали – могучая страна, но это всего лишь часть целого, море больше суши, океан течет под ним.

Джеймс баюкал в ладонях жестяную банку и пил оранжевый нектар, как саму жизнь. Фанта, фанта, фантазия, фантастика, бурлящий напиток Новой Атлантиды. Несмотря на смертельную опасность, а может быть благодаря ей, он испытывал душевный подъем, и измученные морской болезнью воины Аль-Каиды казались ему не грозой цивилизации, а просто кучкой бандитов, которые получат то, чего заслуживают.

* * *

Профессор Дэниэль Флиндерс, биоматематика, самостоятельные исследования, – утверждала ее страница на сайте Имперского колледжа. Она была одним из мировых лидеров в области исследований динамики популяции микроорганизмов в океане. Микроскопическое для нее было призрачным и огромным, а ее лекции пользовались огромной популярностью, поскольку затрагивали, помимо математики, биологию, физику, геологию и даже литературу и философию.

Она написала ему письмо, в котором вполне серьезно утверждала, что изучение океанских микроорганизмов необходимо для выживания человечества:

Без этого знания мы не сможем понять масштаб жизни на Земле или ее способность регенерировать. Понимание того, что жизнь может существовать в темноте и в агрессивной среде, меняет наше представление о жизни во Вселенной в принципе.

Она была старшим научным сотрудником, а не руководителем направления. Она была идеальна. Она отвечала за свою работу и не терзалась бюрократическими проблемами руководителей, занятых тем, чтобы совместить цели людей, занимавшихся пробами донных осадков, измерениями водной толщи или вообще одним конкретным видом рыб. Ей довелось побыть начальником, и это было ужасно. У нее были мозги отца, но не было его легкомысленного обаяния. Она обладала довольно хрупкой психикой и не терпела дураков. Это стало первой проблемой. Второй проблемой были люди, исповедовавшие политкорректность. Для них она была черной. Со всем багажом истории цветных, со слабостью науки цветных, но при этом критиковать ее открыто они не могли. Отсюда возникали недопонимание, пассивно-агрессивное поведение и обвинения в неудачах экспедиции. С французами было проще. Они ценили ее быстроту, воспринимали прохладное отношение как элегантность и вдохновляли ее на более интенсивную работу.

Она работала над своей формой и в Лондоне, но в море делала это гораздо интенсивнее. Говоря, что она дралась в экспедиции, она имела в виду всего лишь боксерскую грушу. Она укрепляла сердечно-сосудистую систему. Закончив работу, она обычно ложилась в постель с кем-нибудь из членов экспедиции или команды. Но, каким бы ни было удовольствие, все это заканчивалось одновременно с возвращением в порт.

* * *

Несмотря на то что фанта нагрелась, сам он сидел на цепи, как собака, а вокруг были похороненные в соли акулы, было что-то невероятно прекрасное в движении по океану, в полете лодки, влекомой исключительно силой ветра, в гладкости палубы, по которой не ходили в обуви и доски которой были отполированы сотнями босых ступней.

Парус – это одна из правд. Земли нет. Крик гарпунера: «Вон фонтан!» – означает просто, что море дышит. Он живет в эпоху, где под парусом не пересекают экватор, где нет парусины и веревок, в портах не ждут кареты с лошадьми, где на борту супертанкера один морозильник занимает столько же места, сколько в былое время – адмиральский салон, и там полно мяса, фруктов и консервированного молока в пластике. Все это очень далеко ушло от бочек с водой и вином, ящиков с миндалем, лимонами, галетами и соусами для солонины, которые стояли в трюмах восемнадцатого века.

Шторм ослаб, но молитвы и шепот не умолкали. Нос лодки то и дело нырял вниз, и доски скрипели под напором воды.

А потом наступило утро, и ударил солнечный свет. Он смотрел на морских птиц, касающихся крылом гребня волны. Видел китовую акулу, такую огромную, что она могла бы проглотить Иону, но охотящуюся за добычей, невидимой невооруженным глазом. У нее на спине были золотые пятна. Рыбаки верили, что это монеты, подаренные рыбе Аллахом в награду за то, что у нее нет зубов и она не ест мясо.

* * *

В последнем совершенно секретном отчете генштаба США предрекались массовые смерти африканцев в ближайшие годы. Основные тезисы просочатся в прессу и будут опубликованы вместе с не менее печальными сообщениями дипломатов, шпионов и политологов, включая те, которые предвещают смерть от голода, эпидемий неизвестных болезней, изменений климата, нашествия саранчи, пузырей метана или, например, метеоритов. В такой ситуации одно удовольствие перечитать труды русского анархиста князя Петра Кропоткина.

В детстве Петр окончил Пажеский корпус в Санкт-Петербурге. У его отца было более тысячи душ. Петр избежал придворной жизни, завербовавшись в казачий полк в диком Амурском крае в Сибири. Впоследствии, уже в ссылке, он пытался использовать пример животного царства, чтобы разрешить две главных проблемы того времени: свободу личности и совместный труд общества. По его мнению, дарвиновская теория о выживании наиболее приспособленного была блестящей, но объясняла далеко не все. Революция требовала других аргументов.

Кропоткин верил, что моральные инстинкты возникли до человека, что взаимопомощь удерживает нас вместе:

Где бы мне ни приходилось видеть изобильную, кипучую животную жизнь – как, напр., на озерах, весною, где десятки видов птиц и миллионы особей соединяются для вывода потомства, или же в людных колониях грызунов, или во время перелета птиц, который совершался тогда в чисто американских размерах вдоль долины Уссури, или же во время одного громадного переселения косуль, которое мне пришлось наблюдать на Амуре и во время которого десятки тысяч этих умных животных убегали с огромной территории, спасаясь от выпавших глубоких снегов, и собирались большими стадами с целью пересечь Амур в наиболее узком месте, в Малом Хингане, – во всех этих сценах животной жизни, проходивших перед моими глазами, я видел взаимную помощь и взаимную поддержку, доведенные до таких размеров, что невольно приходилось задуматься над громадным значением, которое они должны иметь для поддержания существования каждого вида, его сохранения в экономии природы и его будущего развития.

Другими словами, несоциальные виды обречены. Пример косуль, пересекающих Амур, очень интересен. Как косуля может понять, что их общая цель – массово пересечь реку в самом узком месте? Сколько из них утонули, ища это узкое место? Помогли ли им наблюдения за птицами? Когда они нашли искомое, как они об этом договорились? Были ли среди них те, кто отказался? Инакомыслящие?

Взаимопомощь действует и среди людей. В ссылке Кропоткин беседовал с кентским лодочником, который рисковал жизнью, чтобы спасти тонущих. Что заставляло его выходить в шторм?

«Я и сам не знаю, – ответил лодочник князю, – вон там, в море, гибли люди. Мы видели, что их было на судне пять или шесть человек, уцепившихся за мачту и подававших отчаянные сигналы. Мы не могли вынести напряжения; все сразу сказали: „Надо выходить!“»

Есть и другие примеры. Один карельский старик выкопал себе могилу летом, чтобы односельчанам не пришлось копать ее зимой, когда земля замерзнет. Команды ганзейских торговых судов в Балтийском и Северном морях, попадая в шторм, объявляли всех на судне равными друг другу и полагались на волю волн и волю Божью.

* * *

Статуя Христа-из-Бездны стоит на глубине семнадцати метров в гавани Ла-Специи. Даже на этой глубине известный нам мир отступает. Солнце становится точкой – как зрачок, на который направили лампу. Вода синеет. Красный почти исчезает из спектра, и кровь кажется черной.

Те, кто ныряет глубже, попадают в темноту. Они дрейфуют в своих гидрокостюмах, подавая сигналы оставшимся на поверхности, еле двигая ластами. Море уже становится океаном. Они смотрят вниз и видят бездну. Рундук Дэви Джонса.

Не надо плыть ниже. Океан бьет в уши и виски, в глаза и подколенные сухожилия.

* * *

Ему принесли риса и кусок марлина. Он пил очень много дождевой воды. Он сильно обгорел под солнцем. Он говорил себе, что останется стоять, но его сгибало вдвое. Англичанин без тени. Его держали в плену враги, жизни которых он не мог отнять. Герои, которые появляются в мультиках без предыстории. Вооруженные и утверждающие, что в непонятной ему истории есть смысл.

Он нашел тряпку, чтобы прикрыть лицо. Закрыл глаза и увидел лапки лебедя в ледяном пруду, снизу, отбрасывающими льдинки. Белые лебеди на севере, черные на юге. Он почувствовал, что ныряет в бассейн в Найроби, а потом выбирается на воздух. В горячке он плыл в гавань северного островка, выглядевшего сверху так, как будто его обрезали острой ракушкой. На открытом всем ветрам острове росло всего несколько деревьев, пучки травы да вереск, а на горизонте виднелся темный холм соседнего острова. Каменистая гавань была завалена корзинами для рыбы и оранжевыми пластиковыми садками, которые встречаются во всех рыбацких гаванях северной Англии и Шотландии. А в конце гавани стояло узкое здание универмага, выстроенное из песчаника, – небоскреб «Утюг», чьи большие яркие окна так отличались от всего остального в этом диком и суровом краю, похожем на Новую Атлантиду.

Наступило всеобщее оцепенение. Лодка медленно разрезала воду. Они подходили к Рас-Камбони: Кения была недалеко. Как быстро бы он добрался на хорошем катере отсюда до Ламу. Он бы принял душ, а потом провел вечер как свободный человек в отеле «Пепони», поужинал бы на веранде с видом на море. Краб, салат из манго, вино со льдом. К несчастью, это все фантазии.

Они обогнули полуостров и пристали к выгнутому полумесяцем пляжу, который ничем не напоминал гавань Новой Атлантиды.

Итальянцы зовут эту деревню Камбони, ну а британцы – Залупой. Некоторые здания здесь маленькие, со сверкающими на солнце крышами, крытыми оловом, другие высокие, как в Ламу, и на их плоских крышах установлены пологи, ярко раскрашенные по сомалийской моде. Его развязали. Ткнули стволом в спину, и он спрыгнул вниз и побрел в своем кикои к берегу по грязной воде.

Иногда он шел сам, иногда его приходилось толкать. Он останавливался и падал. Смеялся. Слушал сам себя, как птица слушает свою последнюю песню, не понимая, откуда этот шум. Его смех напоминал какое-то кудахтанье. Неужели это и правда он? Он чувствовал себя оскорбленным.

В переулках Камбони валялись камни разрушенных домов. В открытой сточной трубе текла мутная вода, воняющая дерьмом. Кое-где двери были тщательно отделаны в африканском стиле, а другие дверные проемы просто завесили тряпкой. Целые семьи ютились в одной комнате. Все затихали, когда боевики проходили мимо, – как мальчики, игравшие в настольный футбол на улицах Кисмайо. И все это повторялось, как в бесконечном лабиринте, пока они не вышли на песчаную площадку перед зданием в колониальном итальянском стиле, стоявшем на краю деревни, перед самыми дюнами, как домик из детской сказки.

* * *

В первую ночь после выхода из Исландии «Пуркуа па?» ворочался на заметной волне. Дэнни лежала в койке и слушала Пятую симфонию Брукнера в наушниках высокой четкости. У изголовья горела лампочка, простыни были белыми и хрустящими: она всегда привозила собственное постельное белье.

В каюте пахло соляркой, и ее тянуло в сон. Она представила себе, что Гренландское море – это оркестровая яма, в которую может провалиться вся Лос-Анджелесская филармония. Звук изменился и походил теперь на песню кита вод водой.

* * *

Дом был выстроен по плану Энрико Прамполини, художника-футуриста, который писал фрески на почтамте Ла-Специи. Какой-то колониальный чиновник в Турине захотел отметить самую южную точку Итальянской империи. Когда дом только построили, можно было сидеть в шезлонге, пить коктейль и любоваться на Индийский океан. В холле сохранился девиз на стене и какие-то детали часов. Все остальное разворовали, кроме самого дома. Ровный бетонный пол, ступеньки, огромный камин, который зажигали один раз в году, орнамент на штукатурке и арлекиновская клетка плиток, так характерная для полихроматизма Прамполини. В доме было много воздуха, а на узорчатом полу лежал песок. Во дворе толпились овцы и козы. При первом взгляде на желтую глину становилось понятно, куда сливается содержимое выгребных ям. Все мужчины спали в одной комнате, женщины и дети – на крыше.

Его провели в комнату, где молился, стоя на коленях, Юсуф Афганец. Закончив молитву, Юсуф хлопнул в ладоши, подошел к каждому из боевиков и поцеловал в лоб. Джеймс стоял между Саифом и Касабом: Юсуф его не узнал. Он прошел в соседнюю комнату, которая раньше была столовой. Сейчас там толпились новые рекруты. Самая обычная сцена: везде оружие, сидят на патронных ящиках, как в мечети в Кисмайо, в центре стоит еда: макрель и спагетти. В комнате были телевизор и видеомагнитофон, подключенные к автомобильному аккумулятору. Юсуф не понимал публичных зрелищ. Телевидение и популярная музыка были под запретом. В лагерях Аль-Каиды в Афганистане демонстрировали голливудские боевики – Джон Рэмбо, сражающийся вместе с воинами Аллаха против русских, но эти дни прошли. Зато у них были диски собственного производства с записью казней и взрывов в Сомали и Ираке. Исключение делалось для классических диснеевских фильмов. Юсуф любил «Белоснежку», «Дамбо» и прочее. Любимым его мультфильмом был «Бэмби».

Народу в комнате было полно, и все это напомнило ему школу. Новые рекруты были совсем юными, а старые вели себя как старшеклассники – шикали на новичков, раздавали затрещины. Интересно, кто из них захочет подорвать сам себя? Как они оправдывают самоубийство? (Он хотел задать эти вопросы Саифу, но удобного случая не представилось.)

Настроение у всех было приподнятое. Даже Касаб улыбнулся и сел ближе, когда Юсуф включил «Бэмби». Они остановили фильм на одной из песен. Руки Джеймсу развязали и смазали запястья какой-то мазью там, где в них врезалась веревка. Ему дали ручку и бумагу и велели записать слова. Потом проиграли песню несколько раз. Он записал и отдал бумагу.

Я несу тебе песню,

И я пою по дороге,

Потому что я хочу, чтобы ты знала,

Что я ищу любовь.

Я несу тебе песню,

Надеясь, что ты поймешь,

Когда посмотришь на меня,

Что я ищу любовь.

Фильм снова поставили на паузу ближе к концу, на сцене лесного пожара, когда Бэмби чуть не упал в пламя, и его подхватил отец, Великий князь леса. Джеймс записал:

«Это человек. Он снова пришел. На этот раз их много. Мы должны бежать в лес. Вперед, за мной!»

Юсуф стоял перед замершим экраном, на котором горел лес, и объяснял, как надо понимать этот фильм. Крестоносцы – это люди. Лес – мангровые болота, где верные будут в безопасности. Юсуфа не волновало, что они смотрят американский фильм. Для него он был чист и нес религиозное знание.

Джеймс оглядел комнату. Боевики казались зачарованными. Что-то за этим крылось. Скоро он понял. Лица сидящих заливали яркие цвета диснеевского мультика – те же розовые, голубые и зеленые тона, которые преобладали на портретах джихадистов: птицы, порхающие над тюрбанами, букет цветов в руке, винтовка на плече, а на заднем плане обязательный лес, васильково-голубое небо и ярко-желтое солнце, вытащенное то ли из того же «Бэмби», то ли из китайских обоев для рабочего стола. Это было искусство, а не просто захватывающая история. Крестоносцы жгли государство ислама, а Бэмби был невинным воином, как и они на видеозаписях мученичества.

* * *

Открыли окна. Снаружи звенели москиты, из деревни доносилась музыка. Касаб вдруг разозлился и послал двух мальчиков, чтобы те велели ее выключить. У одного на ремне висела граната. Послышались крики и плач, а через пару минут мальчики вернулись с разбитым радиоприемником.

Кричал раненый ослик, вокруг него суетились, смазывали ружья, а потом остался только шум прибоя.

Местные ловили желтого тунца неводом под полной луной. Они шли вброд, а кое-где и плыли, вооруженные сетями и острогами. Женщины на пляже собирали раковины каури, которые продавали кенийским торговцам. Те, в свою очередь, нанимали мальчишек, впаривавших раковины туристам по всему кенийскому побережью.

Пляжи Сомали – лучшие в Африке. А этот был совсем диким, очень красивым, с белейшим песком, и обрамляли его глядящие на восток дюны. Звезды отражались в океане, черепахи откладывали яйца, на мелких местах ходили огромные зубастые рыбы, а мангровые деревья удерживали вместе сухую землю. На берег накатывали волны прибоя, но само море оставалось тихим. Теплое, как кровь, и полное жизни. Он представил, как крабы торопливо бегут в свои норки. Сколько их здесь? Сколько было таких путешествий? Он видел кучу панцирей и костей – помойка, скопившаяся за десять тысяч лет человеческого существования.

Дул южный ветер. Он поднимал коврики с пола, шелестел бумагой и переворачивал страницы открытого молитвенника. С улочек деревни летела пыль. Нечистоты из домов стекали на пляж – уже не молочно-мутные, а зеленые от водорослей. Заливали лодочку из красного дерева, лежащую на борту.

Он вспомнил слышанное когда-то в детстве. Якобы древние бритты почитали южный ветер и делили стихии на цвет, огонь, небо, почву, туман и пресную воду, но боялись соленой воды.

Конечно, он думал и о многих других вещах, более личных.

Его грызло желание бежать. На следующий день его увезут в лагерь на болотах. Место мучеников. Для них он был просто мистером Уотером, диковинкой, но он знал слишком много. Они будут следить за ним. Взятка? Перестрелка? Ему придется попробовать. Но с обеих сторон двери спят боевики, внизу стоит часовой, ночь залита лунным светом, а ему трудно даже стоять. Он нуждается в медицинской помощи. Ну и, кроме того, у него ноги привязаны к рукам, и только по счастливой случайности он видит футуристическое окно.

Утром в заливе появились два ялика. Его бросили в один из них. Туда же погрузили маис, спагетти, сушеные манго и папайю, рыбные консервы, черепашье мясо, лекарства, противомоскитные сетки, свечи, керосин, бензин, ножи, ружья, патроны и взрывчатку: даже самый маленький джихад без припасов не обойдется. Пейзаж был совершенно сомалийский: толкающиеся боевики с замотанными лицами, сверкающие белые зубы, черная щетина на щеках, а вокруг море и болота. Залитые светом ялики выделялись на фоне темного неба, и шел сплошной серебряный дождь.

Вода стояла высоко, и, когда они отошли от берега, Камбони стала напоминать Лондон в Михайлов день, а залив – свинцовую Темзу.

Плен – это унижение. И одиночество, которое заставляет мечтать о другом человеке рядом. Они зашли в лагуну, и его оглушило тропической жарой. Они завели подвесной мотор «Ямаха» (купленный или украденный из «Магазина капитана Энди» в Момбасе) и понеслись по воде, как лыжники по гладкому снегу, потом в приливно-отливный канал, в протоку, к лагерю, спрятанному в болотах. Стало темнее, над головой нависали деревья. Мотор выключили, и лодки пришлось толкать шестами. Иногда приходилось выпрыгивать и вручную сталкивать их с мели. Мангровые корни прятались под водой во время прилива и обнажались при отливе. Они были длинные и живые. И походили на воздетые в ужасе кукольные руки. Как и в вади, боевики боялись американцев. Они решили прятаться под ветками. Дядя Сэм ничего не знает, но все видит.

По узким протокам, как по капиллярам, они пробрались к небольшому островку у слоновьего брода. Лагерь стоял там, где вода была чуть глубже. Он пережил эфиопские и американские налеты и бомбежки, но сдался охотникам-собирателям племени бони. Несколько бони стояли перед ними. Джеймсу они показались отнюдь не жителями рая, а скорее детьми, которых воспитали волки.

Когда Саиф спросил их о рыбалке, они рассмеялись.

– Мы не ловим рыбу! – сказал один. – Мы бони! Мы охотимся!

Они рыли ловушки в песчаной почве и, когда туда падало животное, добивали его копьями.

– Здесь есть место, – сказал другой. – Дикдики. Свиньи.

– Свиньи! – закричал Саиф. – Да как он смеет?!

* * *

Если то немногое, что известно о древних охотниках-собирателях бони, истинно, то они подтверждают теорию взаимопомощи Кропоткина. Есть такая птичка – мирси. Они умеют свистеть, как мирси, а она щебечет в ответ и приводит людей к ульям диких пчел. Они окуривают ульи и забирают мед и соты, не забывая оставить птице воск и личинки.

Бони нечувствительны к пчелиным укусам, и у них не кружится голова от высоты. Это древнее племя, родственное конголезским пигмеям тва. Они ходят босыми и ступают очень тяжело, от бедра, этим сильно отличаясь от сомалийцев, которые двигаются расслабленно, от самого плеча.

Мальчик бони считается взрослым, когда убьет буйвола, слона или другое большое животное. Ночью перед первой охотой девушки ублажают мальчиков и смазывают им головы кокосовым маслом. Если мальчик не справится со зверем, он теряет право жениться. Невесты дороги, за них приходится платить дичью, шкурами, сахаром или деньгами. Мужчины, которые не могут заплатить выкуп, часто похищают детей и убивают девушек.

* * *

Она стояла у леера и дышала сырым воздухом. «Пуркуа па?» подходил к острову Ян-Майен, и ей хотелось посмотреть на него. На губах застыла соль, купленный в Исландии свитер и ярко-оранжевые джинсы промокли от брызг. Она завернулась в спальный мешок, села в шезлонг и раскрыла «Нью сайнтист». Придерживая рвущийся от ветра журнал, она читала про последние новости в области нанотехнологий, а закончив, снова принялась смотреть на море и туман. Над холодными волнами кружили чайки, в воде плавал лед, а в носовой волне скакали черные дельфины. Красивые. Косатка нарезала круги под летящими на юг гусями, то и дело выпрыгивая из воды. Кожа кита ярко блестела. По спинному плавнику было видно, что это самец, старый и уставший. Корабль ему явно мешал. Она задумалась о том, что довелось пережить Гренландскому морю. Когда оно появилось, никаких кораблей еще не было. Подлодок – тем более. Не было двигателей, клаксонов, никаких звуков, издаваемых людьми. Зато были тюлени и рыбы. А теперь косатке приходилось преследовать гусей в надежде, что один из них упадет.

Рыбу ловили и травили, океан окислялся. Кроме судов были еще и гидролокаторы и другие электронные устройства, которые мешали морским животным ориентироваться. А если уж животные способны выброситься на берег, то человек точно способен уничтожить сам себя. Человек не успел отдышаться после каменного века, а уже поворачивает реки, срезает холмы и раскидывает везде материалы, которые с легкостью идентифицируют геологи будущего. Антропоцен: геологический период, отмеченный залежами пластика.

Океанические исследования почти не финансировались. Если кризис продолжится, денег станет еще меньше: эта экспедиция – ее главный шанс собрать нужные данные на ближайшие несколько лет.

Она думала, что люди понимают все неправильно. Через тернии к звездам, но никак не в глубину. Беспокойся о коже, а не о легких. Океан слишком… понятный. Слишком знакомый. Тут не нужна пусковая площадка, можно просто плюхнуться в воду. А значит, это может и подождать.

Но серьезно изучать изменения климата, не изучив морские биологические системы, невозможно. А изменение климата – реальность. Вода под килем, которую Восточно-Гренландское течение принесло через пролив Фрама, нагрелась на 1,9 градуса Цельсия с тысяча девятьсот десятого года. А это на 1,4 градуса больше, чем за весь Средневековый климатический оптимум, продолжавшийся с десятого по тринадцатый век.

Она делала, что могла. Она поддерживала проект переписи морской флоры и фауны и глубоководных хемосинтетических экосистем и участвовала в нем. Была консультантом в Саутгемптоне, во Французском научно-исследовательском институте по эксплуатации морских ресурсов и в проекте глубоководных погружений института океанографии в Вудс-Холе. Она считала, что пилотируемые глубоководные аппараты невероятно важны. Они обеспечат связь человека с глубиной. А машины будут просто дополнять их. Сотни роботов могут порхать под водой часами, обеспечивая постоянный поток информации.

В биологии случилась революция. Стало возможным разглядеть живых существ, которые были неизвестны раньше. Как будто живая материя вдруг нашлась в супе. Только недавно открытые виды пикофитопланктона в верхних слоях океана по биомассе превосходили всех насекомых в бассейне реки Конго. Они были невероятно разные. Ее интересовали количество и распространение, а она внезапно открыла новые виды. Изучила их ДНК, присвоила им генетические штрих-коды и занесла в книгу жизни (некоторые называют ее жестким диском жизни).

Одна из ее статей, написанная в соавторстве с Томом, неожиданно укрепила некоторых биологов в мысли, что в море живут микробы, которые сознательно не размножаются больше определенного предела. Они ждут изменения условий, чтобы расплодиться. Ей казалось, что это очень важная идея, меняющая представление о том, что вообще значит продолжительность жизни. Микробы ждут миллионы лет, придерживаясь совсем другого ритма, чем все остальные. Что это за ритм?

«Пуркуа па?» нырнул вниз, и иллюминаторы облило водой. Когда он снова поднялся на волну, она увидела, как блестит стекло.

Спустился туман, и она запела себе под нос:

Австралия – рай наяву.

Я здесь родился и живу.

Мечтаешь об одном в тоске —

Об австралийском кабаке.

Эту шанти любил петь ее отец. Если мир забудет морские песни, забудет море, еще сложнее будет говорить о том, что спрятано под волнами.

Они прошли туман, и Ян-Майен появился, как фотография, снятая самым лучшим фотоаппаратом. Тонкие линии пляжей, синие и серые тона авгита и пироксена. Вулкан походил на гору Фудзи, разве что казался чуть более призрачным. Он кашлял пеплом, а пламя внутри него бросало багровые отсветы на облака. Железная руда на склонах, снежные поля и клочья тумана над кратером, ведущим куда-то прямо в ад. Глядя на него, представляя, как он погружается в воду и дрожит, истекая гноем магмы, она поняла, что имел в виду святой Брендан, увидевший вулкан во время своего невероятного плавания, случившегося в шестом веке: это дорога в ад, врата в геенну, куда попадут заблудшие души.

Она вытащила из сумки блокнот и фломастер и начала письмо Джеймсу. Ей нравилось ему писать. Мысли походили на почерневшие айсберги и носили слишком глобальный характер. Но, чем больше она работала, тем меньше отчаяния испытывала. Работа вызывала в ней почти религиозный экстаз. Это была не покорность судьбе, а буддистское смирение и чувство ответственности перед собой. Перед Дэнни Флиндерс. Собственная хрупкость и хрупкость всего человечества заставляли ее понять, как она дорожит своим избранником. Жить полной жизнью, получать и отдавать было ее священным долгом. Она представляла его где-то в Африке, и в ней поднималась нежность. Она писала ему самое интимное – и множество мелких подробностей, которые так быстро забываются. Она простудилась. Ей удалось получить одиночную каюту. Том в ужасе и печали, потому что пропускает рок-фестиваль, а трансляция не работает. Птицы загадили ей спальный мешок. Ей очень нравилось писать на бумаге в таком месте и в таком настроении. В этом было что-то надежное.

Все цвета здесь бледнели. Было очень холодно, дыхание вырывалось из ноздрей па́ром. Под палубой заводили героические дружбы, в кормовом ангаре готовили «Нотиль» к завтрашнему погружению, но ей хотелось еще посидеть наверху, закутавшись и глядя на волны, буревестников и гаг.

* * *

Развитие современного мира – это развитие вычислительных мощностей. Недавно компьютер в Лос-Аламосской национальной лаборатории в Нью-Мехико достиг мощности в петафлоп. Тысяча триллионов вычислений в секунду. Как вообразить такую скорость? Если каждому человеку в мире дадут по калькулятору и заставят складывать числа по шесть часов в день, до двадцать четвертого века они как раз справятся с вычислениями, которые этот компьютер сделает за день.

Следующим шагом будет эксафлоп: квинтильон вычислений в секунду. Потом цетрафлоп, йоттафлоп и йерафлоп. Цель – всего-навсего замедлить время и обрести власть над ним. Конечно, такой компьютер потребляет больше электричества, чем энергосистема среднего африканского города. Ну и найти задачу ему под стать довольно сложно.

* * *

Песок вокруг лагеря был усыпан колючками. Там были длинные шипы акации и кругляшки, утыканные иглами, как глубоководная бомба. Даже в шлепанцах ноги кололо при каждом шаге.

Один из бони положил на землю британскую винтовку Энфилда и советский автомат ППШ, несколько патронов и пару полосок сушеного мяса. Бони подозвал одну из своих дочерей. Она не могла есть. Животик у нее вздулся, а ноги ниже колен были покрыты язвами. Но, когда бони попросил о помощи, Саиф избил его палкой и прекратил только сломав ногу. Странно: Саиф хотел увидеть джинна, но не мог посмотреть в глаза бони.

– Вы не мусульмане, – сказал он. – Вы поклоняетесь деревьям и едите свинину. Убирайтесь с нашего острова!

Лица бони были бесстрастны. В них не было ни гнева, ни страха, ни горечи – только рабское смирение. Они быстро ушли, забрав с собой раненого охотника и пожитки: луки со стрелами, копья, горшки и циновки из пальмовых листьев. Одна женщина привязала на спину ворох одежды, вторая, помоложе, тащила детей. Джихадисты дали им керосина и сахара. Джеймс попробовал заступиться за бони и получил удар в лицо.

Может быть, дело было в том, что он видел их жестокость, или в том, что он слишком пристально глядел на винного цвета родимое пятно на лбу одного из пакистанцев, когда тот в молитве бил лбом о землю. А может, они просто не знали морали. Лгут те, кто говорит, что джихадисты самодостаточны и нуждаются только в коврике для молитвы. Они возлагали большие надежды на этот лагерь, где до них жило столько мучеников. Они ждали большего. Мальчики из Могадишо были ужасно одиноки. Им показывали документальные фильмы о британской армии – и они убедили себя, что у воинов Аллаха есть все то же самое. А вместо душевой и столовой были только полуразвалившиеся хижины с провалившимися крышами и хлюпающие тропинки между разросшимися кустами.

В центре лагеря рос баобаб, который давал тень и защищал от дождя. Джеймсу приказали самому построить себе шалаш. Он воткнул в песок мангровые корни и натянул москитную сетку. Сделал крышу из пальмовых листьев и выкопал яму в песке. Его привязали к дереву, но длины веревки хватало, чтобы он мог свободно передвигаться и видеть, кто приходит в лагерь и уходит из него.

Первые несколько дней они латали хижины, прорубали проходы в кустарнике, собирали дрова и копали отхожие ямы. Было тяжело. Главную хижину они обложили мешками из-под гуманитарной помощи, наполненными мокрым песком. На каждом мешке красовались звезды и полосы и темнели слова «Дар народа Соединенных Штатов».

Один боевик упал в капкан, выкопанный бони, сломал бедро, и его отослали обратно в Камбони. Везде роились мухи и ползали скорпионы. Люди спали под открытым небом, на пластиковых листах, прикрывшись москитными сетками. Еды не хватало. Маисовой муки, рыбы и крабов было полно, а вот спагетти выдавали по норме.

Они прикололи к стене портрет Усамы бен Ладена. Их грела мысль, что он до сих пор в бегах. Постепенно бен Ладен становился мифическим героем. Они играли на ноутбуке в разные игры – в одной из них нужно было сражаться с христианами на Святой земле в шестом веке. Тренировались бросать реактивные гранаты. Дрались на ножах. Мобильные телефоны здесь не брали сигнал, для связи с миром служила моторка.

Шли дни. Недели. Вокруг лагеря обосновались бабуины. У самок были красные задницы (а у самцов толстотелых обезьян – синие яйца). Он наблюдал за бабуинами, которые бродили вокруг и ссорились из-за фруктов. Научился отличать одного от другого. Дал им имена в честь своих похитителей. Бабуины – собаколюди. Писают как собаки, но имеют человеческие лица.

* * *

Французский полярный исследователь Жан-Батист Шарко во время одного из своих плаваний по Гренландскому морю[14] открыл, что температура на хадальных глубинах одинакова по всему миру – около четырех градусов Цельсия. Единственная добродетель этой глубины – постоянство. Там все происходит одинаково. Холодная вода просачивается в камень, перегревается и выбрасывается из жерла гидротермального источника. Она растворяет минеральные вещества и металл в камнях, добывая таким образом составляющие для химической жизни в среде, в которой иначе царила бы вечная мертвая ночь, нарушаемая разве что визитами сверху.

До открытия гидротермальных источников у Галапагосских островов в тысяча девятьсот семьдесят седьмом ученые считали, что жизнь на Земле существует только на поверхности и является фотосинтетической. На самом деле все наоборот: фотосинтетическая жизнь появилась позже, когда клетки выползли на поверхность. До этого они миллионы лет готовились эволюционировать таким образом, чтобы поглощать свет. И все это время хемосинтетическая жизнь на дне океана развивалась с невероятной для нас стабильностью.

Гидротермальные источники – только малая ее часть. В трещинах, расщелинах, изломах, в кратерах вулканов, во всех невероятных системах, существующих в глубине, обитают теплолюбивые (гипертермофильные) простейшие, археи, грибки и особенно бактерии – самая ранняя жизнь на нашей планете. Эта жизнь хемосинтетическая и не нуждается в солнце. Они существуют за счет водорода, двуокиси углерода или железа. Некоторые из них питаются метаном, другие выделяют его. Некоторые впитывают ржавчину, создавая магнитное железо. Они кормятся анаэробными бактериями, а раньше кормились другими, которых более не существует. Если поместить их в чашку Петри, они образуют колонию, видную невооруженным глазом. Они способны изменить наше представление о мире. Они как рабочие на фабрике: энергичные и не задающие вопросов. Они – основа. Идентифицировано менее одного процента. Они – часть вас. Вы таскаете их в желудке и на коже.

Микроорганизмы глубин невероятно странны. Там червяки живут в кипящих болотах и носят на себе шубку из микробов, которые даже невероятнее тех, что обитают у вас на ресницах.

* * *

Белой ночью, на четвертый день после выхода из Исландии, «Пуркуа па?» бросил якорь над подводным миром, которому она дала имя. Энки – самое северное из известных человеку поле гидротермальных источников и одно из самых больших месторождений серы. Вода источников нагревается до температуры триста девяносто девять градусов Цельсия. Там существует полный цикл жизни: питающиеся кислотой бактерии кормят погонофор и разных моллюсков. Это очень большое и древнее поле. И совершенно неизученное. Экспедиция две тысячи одиннадцатого года обнаружила поле рядом с местом соединения подводных хребтов Книповича и Мона после нескольких недель проб воды датчиком ГТЭ (Г – глубина, Т – температура, Э – электропроводимость воды). Датчик искал аномалии. Обнаружив таковые, он брал пробу воды из гидротермального источника, которую затем можно было проанализировать на предмет наличия растворенного водорода и окисленного микроорганизмами метана. Ее задачей на двенадцатый год был забор из расщелин более насыщенного материала.

Первые погружения на Энки совершались для ознакомления и разметки территории. Дальше в дело вступали геологи. Биологи и математики получали аппарат только в конце экспедиции. На борту было несколько групп биологов. Эволюционная, которая планировала изучать ДНК. Вторая группа занималась распространением вирусов между разными полями. Французско-швейцарские астробиологи, вместе с которыми работали Дэнни и Том, собирали образцы для Европейского космического агентства. Они надеялись идентифицировать новые микроорганизмы. Француз Клод, руководитель группы, утверждал, что еще до его смерти в метановых океанах на Титане найдут жизнь. Он считал, что поиск внеземной жизни страдает из-за «поверхностного шовинизма»: жизнь ищут только за пределами планеты, на всяких там астероидах, а не в глубоких подводных трещинах, где гораздо больше шансов. Она соглашалась. Склонность человека зацикливаться на фасаде, на внешности – еще один повод не интересоваться океанографией.

Она была настроена оптимистично. Микрожизнь очень стойкая. Она процветает даже в пещерах и шахтах. Если смотреть сверху, трещины в морском дне похожи на штриховку на гравюре. Она верила, что некоторые из них уходят вглубь мантии Земли километров на восемь, и они покрыты толстым слоем микроорганизмов. И тогда, если брать вместе с глубоководной флорой и фауной в этом районе, их больше, чем представителей фотосинтетической жизни на всей поверхности Земли. Чтобы доказать свою гипотезу, ей пришлось придумать метод подсчета метангенерирующих бактерий, гипертермофильных аутотрофных бактерий и еще великого множества бактерий и архей. Кроме того, она пыталась найти границу, отделяющую обитаемую часть моря от необитаемой, и понять, как связаны бытие и небытие.

Работа в море – это только начало. Вернувшись в Лондон, они с Томом соберут данные и отправят информацию о возникших проблемах – математической множественности, уровнях иерархии, месте микробов в экосистеме – биоматематикам Испании и Америки.

«Нотиль» готовили к погружениям по ночам, а совершались погружения утром. В полдень возвращение глубоководного аппарата отмечали ударом рынды. Люди выходили на палубу и гадали, где же он всплывет. Он казался одновременно маленьким и величественным. Сине-белый, как кусочек фарфора. К нему направлялись ныряльщики с плотами, ныряли и крепили «Нотиль», чтобы его можно было вернуть на палубу. После выполнения всех проверок команда из трех человек – измученная и гордая – выбиралась через люк. Они уже добились успеха, пусть и не в области науки, – они вернулись. На лицах частенько было написано удивление. Некоторые ученые трясли головами. Они, как Орфей из ада, поднялись из «бульона», содержащего множество «специй». Из святилища жизни, которое будет существовать, пока Земля вертится. Жизни, примитивной и стойкой, защищенной от вспышек на Солнце, радиации, комет и неведомых еще человеческих преступлений.

* * *

Огаденец опустился на колени с другой стороны сетки, потыкал его палочкой, как животное в клетке, и стал наблюдать. Он посмотрел на огаденца в ответ. В его глазах была пустыня. Глаза погонщика верблюдов, выдающие, что у хозяина больные почки. Не ясные и острые, а мутные, слезящиеся и налитые кровью от долгих лет, когда ему приходилось пить грязную воду, верблюжье молоко и мочу.

Он отвернулся. Он не мог спать больше часа подряд. Иногда небо взрывалось. Его тошнило. Он все время вылезал из тени баобаба – ему казалось, что дерево падает. Они провели здесь несколько месяцев. Дни сливались в один. Сетка гнила, и ему становилось плохо. И от жары, и от туч москитов. Он не мог даже испытывать гнев. Он терял решимость, забывал, кто он и зачем он здесь. Он больше не мог принимать решения. Его не любили.

Каждый день его вытаскивали наружу и кормили. Как собаку. В зависимости от настроения боевиков, его либо водили гулять по лагерю, либо били и кричали на него. Он научился разбираться в языке их тела и, если кто-то подходил к нему слишком быстро, сворачивался для защиты. И повторял про себя строчку из песни, пока его пинали:

Как какая-то кошка из Японии…

* * *

Как-то вечером она устроила в лаборатории «день открытых дверей». Том выбирал виниловые пластинки и ставил их на своем проигрывателе: сначала классический рок, потом фанк. Она молола кофе.

Входившие коллеги получали чашку кофе в обмен на булочки для общего стола. Разговор шел – для начала – о музыке. Политику не обсуждали: ученые существуют как бы вне времени. Когда появился алкоголь, было сделано ключевое замечание о метаболизме микробов, гадящих водородом, и о том, что это может значить для нового поколения топливных элементов. Истинный грааль чистой энергии. Говорили о глубине, об углеродных воронках сальпы и о том, может ли повредить морю загрязнение воздуха. Часто возвращались к изменению климата – потому что на эти исследования выделялись деньги, и любой блестящий молодой ученый, сумевший превратить глубину в двигатель или свалку, получил бы постоянную позицию в университете. Когда заиграл фанк, тема беседы в очередной раз изменилась. Теперь говорили о проекте вертикального транспорта в океане, VERTIGO. А точнее о том, как отслеживать океанские течения при помощи элементов вроде тория, который приставал к морскому снегу и разлагался с постоянной скоростью.

А потом Том выключил музыку.

– Представьте, что вы в будущем, – заявил он. – В космосе. Вы застройщик. Нашли планету на подходящем расстоянии от Солнца и купили ее. Теперь придется ее оживить. Вы завезли туда воздух, воду и микроорганизмы. А как придать ей обжитой вид? Придется вернуться к основам. Копать пруды и болота, покрывать холмы торфом, сажать дубы, разбивать леса и виноградники, запускать в них лис и оленей.

– А какие дома мы будем строить?

Том поднял руку и сделал солидный глоток:

– Римские, само собой. Такие виллы, какие встречались в Англии третьего века. Мозаичные полы, купальни, очаги. Ну и, конечно, у вас будет техника космического века. Потоки воды и полные конюшни лошадей.

– Никаких машин?

– Нет. Планета будет позиционироваться как место, куда вы прибыли, чтобы снизить темп жизни. Вы вышли из гиперпространства, успокоились, сделали внутривенное вливание чего там у вас положено, а потом сменили скафандр на тогу и поскакали домой по булыжной дороге, через леса и поля, под двойной луной. Осень, морозец, а все остальное – просто климат-контроль.

Она очень любила такие вечера, когда наука казалась общим делом, а не ярмаркой суеты и тщеславия. Том продолжал менять пластинки, выбирая все более медленные мелодии. Когда дело дошло до эйсид-джаза, беседа прервалась.

Они работали всю ночь вместе с лаборантами. «Пуркуа па?» бросил якорь к северу от острова Ян-Майен, прямо над полем Энки. Ночь выдалась бурная. Полуночное солнце едва виднелось сквозь дождь со снегом. Людей бросало от борта к борту, но компьютеры и инструменты были привинчены к деревянным столам и снабжены амортизаторами, так что от качки не дрогнула ни одна стрелка.

Настала их очередь подготавливать образцы, собранные «Нотилем». Работа была чисто механической. От мягких белесых соскобов пахло тухлыми яйцами. Жидкость из источников собирали в титановые бутылки, которые не ржавеют. Каждая из бутылок была снабжена патрубком и задвижкой, которые можно было открыть изнутри глубоководного аппарата.

С помощью спектрофотометра они оценили поглощение света сульфидами, а микроскоп продемонстрировал обильные желтые колонии на стеклянных стенках. Они пользовались собственными методами подсчета, в чем им помогали микроскопия, микродатчики и стереоскопия из арсенала астробиологов. Математика в высшем ее проявлении.

Закончили к трем часам. Она поспала пару часов, а потом отправилась в спортзал. Позавтракала тостом, пастой и яблоком и пошла на встречу с руководителями групп, проходившую на мостике. Там распределяли погружения.

Она отвлеклась: из двери, рядом с которой она стояла, дул теплый воздух, как из фена. Она смотрела на море.

Встреча закончилась, но она осталась на мостике и изучила подводные карты Гренландского моря, полностью выдуманные. Промеров глубины не было. Несмотря на все изломанные линии, карты не могли показать глубину океана. День тонул в нем.

* * *

«Одиль» – ранний роман французского писателя Ремона Кено. В марсельских доках Одиль ожидает возвращения своего мужа Рами из Греции. Рами смотрит с палубы на заваленный грузами порт и в конце концов далеко за таможней видит Одиль среди грузчиков и воров.

Одиль и Рами жили во Франции двадцатых годов, и это было не проще, чем поймать свой собственный хвост или балансировать на острие иглы. Людям часто приходилось ложиться спать голодными. Но Рами все равно влюбился в Одиль. История закончилась, и юноша начал жить. Нет, скорее так: он начал жить снова.

Если бы Кено писал сцену в доках сегодня, она выглядела бы совсем по-другому. Он не мог бы написать то же самое. Это был бы перелет из Афин в Париж. Дешевая авиалиния, не регулярная. Напряжения и ощущения приближения было бы меньше. Рами вышел бы из зала прилетов аэропорта «Шарль де Голль». Отмахнулся бы от водителей такси и полицейских. И, следуя указаниям, которые она скинула ему в эсэмэске, нашел бы ее, и они слились бы в объятиях у газетного ларька.

* * *

Джеймса и обезьян разделяла только противомоскитная сетка. Колобус вцепился в сетку маленькими ручками и принялся ее рвать. Быстро оборвал и удивился ее тонкости и легкости.

Джеймс думал о жестокости в своей жизни. Не о жестокости юности, не о боевых операциях, а о работе в разведке. Он был таким же, как все. У него было много лиц.

Он бил быстро и жестко. Великолепный шквал ударов. Справился с двумя валлийскими наемниками, которые хотели отправить оружие сомалийским джихадистам. Один был родом из шахтерской деревни, а второй родился в Сомали. Он не стал возиться с формальностями, а нашел угандийцев, которые съели тела, и пустил им пыль в глаза. Заставил их думать, что это была работа джихадистов.

Безопасного способа попасть в Камбони больше не было. Ему сказали, что Юсуф отправился в Кению, а оттуда в Танзанию. В лагере не хватало воды, все фильтры сломались. Не хватало йода. Воду из колодцев кипятили, но от нее все равно тянуло блевать. Они сосали сладкие фрукты и пили кокосовое молоко, но это не утоляло жажды. Родниковая вода в стальных кружках, из каких пили в пастушеской хижине, казалась роскошью из прошлой жизни. Все мечтали о дожде. И ливень спас их. Чем больше боевикам хотелось пить, тем заботливее они становились. Как хранить дождевую воду? Как ее очистить? Он объяснял. Когда дождь наполнил импровизированные цистерны, он орал, пока ему не заткнули рот. Это было даже трогательно. Его гнев был страшен. Но боевики казались такими детьми… Они мечтали о мировом господстве, но не могли обеспечить самих себя. Как гиены в африканской сказке, которые пытались залезть на небо, вставая на плечи друг другу, когда кто-то рассказал им, что луна – сладкое мясо, которое можно съесть.

Отливающая металлом Темза, пещера с джиннами, его бассейн в Мутгейге – и Винклер, французский шпион, с которым он работал, стоял там, подмигивая ему. Винклер? Он ничего о нем не помнил. Они встречались в шумных барах Найроби и других африканских столиц. Быстро обсуждали дела. Винклер всегда настаивал на бутылочном пиве. Именно из-за Винклера он снова стал курить. Что еще? Винклер всегда тяжело дышал. У него был тик, из-за которого дергались веки, и желтая вставная челюсть. И все. Как те костистые русские. Никакой причины. Плавающий Винклер, Винклер под водой; мясистые серые губы, неровные зубы, глубоководная рыба с фонариком, испускающим биолюминесцентный свет, на лысеющем лбу.

Однажды он посмотрел наверх и увидел пассажирский самолет, пролетающий неожиданно низко. Кажется, «Йеменские авиалинии». Скорее всего, он направлялся в Сану. Ему казалось очень важным просто ощущать мир вокруг. Он пытался вспомнить, каково это – быть маленьким ребенком. Все мелочи, которые мать делала для него, а он позабыл. Пора спать, хоть и совсем рано: она кормит его, купает, читает, а потом ложится рядом и засыпает сама.

Вечерами его водили умываться на берег бухты. Он смотрел на мальчишек, ловивших крабов. Они почти ничего не весили, но все равно проваливались в липкую глину по пояс. Длинными загнутыми палками они шуровали в крабьих норах. Стоило крабу напасть на палку, ее быстро вытаскивали. Одно движение, не позволяющее крабу сорваться и снова зарыться в глину. Крабов держали за задние ноги. Один из немногих случаев, когда он видел, чтобы эти парни смеялись. Они держали крабов подальше от себя и смотрели, как те ловят воздух.

В результате он стал мужчиной, состоящим из тумана и не способным найти твердый берег. Вокруг жужжали мухи и пчелы. Он хотел покончить со всем этим и окунуть голову в воду. Было довольно тихо. Он представил себе боевиков в воде. Большинство из них не умело плавать. Они бы захлебывались, молотили руками, не продвигаясь вперед, пенисы у них бы сжались, как морские коньки, а вода заливалась бы в открытые рты.

В темноте тлели горящие угли. Он различал двигающиеся губы. Кто-то что-то вскрикнул, другой велел ему заткнуться. Шел богословский диспут. Говорили о мученичестве.

Однажды ему разрешили посидеть у костра вместе со всеми, когда Саиф рассказывал о шейхе Ахмеде Салиме Сведане, погибшем во время американского налета на Пакистан. Да благословит его Аллах.

Он улыбнулся. Шейх был кенийцем, который занимался транспортным бизнесом в Момбасе. В Аль-Каиду его завербовали через футбольную команду, во главе которой стоял Усама аль-Кини. Команда собирала молодых людей из бедных семей, которые не имели работы и денег, чтобы жениться.

* * *

Кормовой ангар был достаточно велик, чтобы там поместился вертолет. «Нотиль» покоился внутри. Играл французский рок.

Очередь была ее – ей выпало нырять утром, – но она откинулась назад и предоставила все команде. «Нотиль» нырял по сто раз в год, и приготовления к погружению давно стали рутиной. Аппарат промывали пресной водой, чтобы избежать коррозии, а потом тщательно все проверяли: клапаны, радиосвязь, компьютеры, поплавки по бортам, научные образцы в корзинах, бутылки с патрубками, камеры, тепловизоры и манипулятор, механическую руку, которая протянется вперед, чтобы взять очередной соскоб. Когда они проверяли освещение, ей показалось, что в ангаре приземлилось НЛО.

– Профессор Флиндерс? У нас все готово.

Она проверила загрузку. У нее был собственный контрольный список. Пробежавшись по нему, она улыбнулась:

– Отлично. Спасибо.

Она подарила им несколько бутылок вина, и они вышли из ангара, выпили и закурили. Небо, пронизанное золотыми прожилками, казалось огромной драгоценностью. Снаружи делали барбекю. Жарили рыбу, пойманную на лески с крючками, вывешенными по бортам. Она съела стейк из лосося, салат и багет и запила все это вином. Все говорили по-английски. Норвежский ученый разливал по стаканам аквавит. Сейчас бы ей в кого-нибудь влюбиться, сейчас, когда вокруг огромная, всеобъемлющая Арктика. Но она чувствовала себя только половиной целого и больше не интересовалась другими людьми.

* * *

Она сосредоточилась. Ей предстояло провести долгие часы под водой, и ей хотелось мыслить как можно четче.

Под палубой глубоководного аппарата был красный рычаг, который следовало потянуть в экстренном случае, чтобы произвести аварийный сброс поплавков и выбросить аппарат на поверхность. Погружение ни в коем случае не увеселительная прогулка. «Нотиль» мог застрять. Сломаться. Тогда ее поднимет вверх хлынувшая вода и ударит о верх аппарата. Холод запустит в ней тот же звериный рефлекс ныряния, который работает у тюленей. Сердце забьется медленнее, кровь зальется в грудную полость, чтобы уберечь легкие, и инстинктивное желание открыть рот и вдохнуть станет сильнее знания о неминуемой смерти. Она откроет рот, и гортань сожмется. Нос и горло заполнятся водой. Легкие закроются, и она умрет от ацидоза и гипоксии. Бледное утопление. Голова откинута назад, а в стеклянных, похожих на кукольные, глазах застыл ужас.

* * *

Саиф приобрел привычку по вечерам лежать рядом с Джеймсом и разговаривать. Наиболее красноречивое его выступление касалось планов постройки в Джидде самых высоких зданий в мире.

– Ты бывал в Нью-Йорке?

– Да, – ответил Джеймс.

– Будет лучше. В два раза выше башен-близнецов! Такой чистоты в мире еще не бывало. Ислам и будущее смешаются в небе. В лифтах будут читать религиозные стихи. Можно будет посмотреть на закат на первом этаже, а потом подняться наверх и посмотреть его снова.

В основном Саиф проповедовал мученичество.

– Я надеюсь скоро умереть, – он высосал шкурку манго. – Я хочу этого. Думаю, тебя тоже убьют. Именно поэтому я хочу обратить тебя в ислам.

– Нет, – твердо сказал Джеймс.

Не было ни одного шанса, что он примет ислам. Это был вопрос даже не веры, а всего устройства жизни. Человек живет три раза по двадцать лет и еще десять – меньше, чем кит, меньше, чем австралийский ерш, и единственный способ примириться с собственной смертностью – сделать что-то, что переживет тебя. Поле, очищенное от камней, ювелирный шедевр, памятник, машину. Каждый человек верен тому, что знает. Даже бродяги борются за свою жизнь. Жизнь казалась слишком короткой, чтобы отрекаться от англиканского приходского храма, когда-то католического, с могилами рыцарей, подушечками для коленопреклонения, цветочными гирляндами и медным аналоем в форме орла. Тишина таких мест – древние ворота, кладбище, луг, болото – давала ему чувство принадлежности. Он был верен им. Слишком поздно отрицать английский канон, от Чосера до Диккенса, поэтов Первой мировой войны, Грэма Грина, стучащего на машинке в тумане и мороси… Он уже говорил это раньше, офицер разведки, путешествующий по всему миру, говорящий по-арабски, много читающий: если его призывали крестовые походы – а Саиф звал к обратному – он становился крестоносцем. Если ему придется погибнуть от рук фанатиков, он хотел бы остаться с теми, кого любил и кто любил его.

Вокруг них летали птицы, блестели серебристые плавники тарпонов, бродили слоны. Шумел прилив. Если везло, шел дождь. Сам собой вставал вопрос рая. Саиф не говорил о встречах с гуриями для тех, кто принял мученическую смерть в Рамадан (к которой готовился и он сам), зато рассказывал о соловьях, благоухающих цветах, зеленых лугах. Рай был персидский и совершенно неубедительный, тем более в передаче саудийца, который из всех садов мира видел только полоски травы на задворках отелей и офисных зданий Джидды и Эр-Рияда, которые перед рассветом поливали сточными водами. Саиф, лев, был гораздо счастливее в вади, где ел верблюжье мясо, поскольку жизнь там была намного спокойнее. Молитвенный коврик и песок и дни, постепенно нагревающиеся и остывающие.

* * *

Английские католики часто называют «Книгу мучеников» Фокса протестантской пропагандой. Некоторые даже соглашаются с иезуитской точкой зрения, то есть почитают ее «огромной навозной кучей вонючих мучеников».

Джон Фокс был фанатиком, но при этом добрым и достойным человеком, хорошим другом. Он учил детей Генри Говарда, графа Суррей, который был казнен за измену в тысяча пятьсот сорок седьмом году. Среди этих детей был Чарльз, командовавший английским флотом в битве против Непобедимой армады, Томас, четвертый герцог Норфолк, Джейн, графиня Уэстморленд, и Генри, граф Нортгемптон. Несмотря на близость к католику Говарду, Фокс стал приверженцем культа Девы Марии. Он бежал из Англии во время правления королевы-католички Марии Тюдор и жил в бедности среди протестантов Антверпена, Роттердама и Франкфурта. Он написал первое свидетельство о христианских мучениках в Женеве, особое внимание уделяя мученикам-протестантам, и вернулся в Англию, когда на трон взошла Елизавета. Соборы и богатые церкви покупали эту книгу, и епископы, и просто священники. Фокс стал литературной знаменитостью. Позднейшие издания «Книги мучеников» достигали тысяч страниц и содержали описание смертей всех мучеников, настолько педантичное и подробное, что ни одному джихадисту такое даже не снилось. Конечно, если бы стандарты мартирологии задавались Аль-Каидой, Фокс по сравнению с ней показался бы заслуживающим доверия историком.

* * *

Он был английским католиком, и редкозубое упорство Саифа его не пронимало. Он происходил от святого Томаса Мора, а по материнской линии – от блаженного Уильяма Говарда, казненного в ходе папистского заговора Титуса Оутса и беатифицированного папой Пием XI. Он уважал Донна, читал республиканца Мильтона и восхищался своими предками, не предавшими церковь, а также следовавшими после них капитанами-китобоями, юристами, фермерами, священниками и викариями, иезуитами, работавшими в английской миссии и похороненными в Риме, монахинями-бенедиктинками из монастырей Лёвена и Камбре, колониальными чиновниками, репортерами, шпионами, работавшими на Рим и Лондон. Его отец был Томасом Мором XVI.

Господь поможет ему. Он – влага, изливающаяся в песок.

Он хотел бежать, как французский офицер разведки в Могадишо, который ушел от своих похитителей, пока те спали, и бежал босой по ночным улицам полуразрушенного города, пока через несколько часов не добрался до безопасной Виллы-Сомалии, служившей президентским дворцом Переходного федерального правительства Сомали.

Англия потеряла его, как и Британия. Все вокруг было зеленым – но это не был рай. Мешанина листьев, лоз, топей и зыбучего песка напоминала о комиксах, которые он читал в детстве. В них часто рассказывалось о сражениях с японцами в Бирме в ходе Второй мировой. На косоглазых японцах были толстые очки, и они пробирались через джунгли, примкнув штыки и напоминая насекомых, пока по рации не раздавался голос Томми: «Бей, ребята!» – и япошки, как их называли в комиксах, разлетались, вереща «Йиии!».

Йиии: когда он был мальчиком, то полагал, что это японское слово.

Американская военная база в Манда-Бэй даже ближе, чем Ламу. Несколько часов на катере. Он знал, что там внутри спрятана взлетно-посадочная площадка для вертолетов и домики, принадлежащие тайному подразделению, направляющему разведчиков-диверсантов ССО и других профессионалов в Сомали после воздушных ударов по врагу. Подразделение должно было приносить доказательства убийства: брать образцы ДНК у трупов после налета.

Небо всегда открыто. В две тысячи десятом один из лидеров Аль-Каиды Салех Али Набхан был убит американской ракетой. Он двигался в сопровождении свиты по прибрежной дороге между Могадишо и Кисмайо. Через несколько минут после убийства люди из Манда-Бэй вылезли из вертолета. Попирая Сомали ботинками, даже не отстегивая обвес, они убрали тело Набхана и еще один труп в пакеты и забросили в вертолет.

Страшно подумать, каким количеством пальцев и других частей тел мусульманских мучеников владеет Америка. Их замораживают и нумеруют. Кто знает, где хранятся эти макабрические реликвии, долго ли они будут храниться, приводят ли туда мусульманского священника, чтобы он помолился за их души?

Он не знал, как можно подать сигнал американцам. Лагерь не засекали спутники – если не знать, куда смотреть. Но, даже если они его найдут, почти невозможно будет убить всех воинов Аллаха и сохранить жизнь ему одному.

Четки, пот, дождевые капли. Мужчины сидели на простыне, скрестив ноги. Разговор становился все громче и воинственнее. Он был воспитан в милосердии, но война всегда требовала другого. Его похитители заслуживают смерти. Пусть они станут мучениками. Важно уничтожить их до того, как они начнут очередную атаку на мирных жителей, как произошло в Кампале в две тысячи десятом. Джихад не может победить.

Предположим, что это произошло. В халифате возникнут собственные властные структуры и карьеристы. Все вокруг будут отскребать с дешевым мылом. Женщин закутают по глаза и укажут им место. Макроэкономика подчинится режиму. Организованная преступность будет процветать, потому что клирики не представляют, как бороться с порнографией, азартными играми и наркоманией. Разве что публичными порками и казнями.

Он читал джихадистскую литературу. Уважительно выговаривал эти слова вслух. Арабская культура велика, но он воспитан на других книгах. Он предпочитает «Новую Атлантиду» Бэкона «Утопии» Мора. Он читал ее снова и снова. Первый раз она попалась ему случайно, в армии. Она успокоила его примерно так же, как молитва. Она предлагала проект общества, построенного на знаниях и чувстве жалости.

Он снова вообразил себя на корабле, плывущем в тысяча шестьсот двадцать третьем году из Перу в Японию. Корабль сошел с курса в неисследованной пустыне Тихого океана. Моряки, оставшиеся без пищи, готовились к смерти, когда увидели землю на горизонте: Новую Атлантиду. Подойдя поближе, они разглядели, что это был не какой-нибудь камень, а настоящий остров, плоский и лесистый, как северные острова вроде Готланда или Англси. Они вошли в гавань столицы, Бенсалема, маленького городка, постройки которого напоминали Далмацию и особняки Сомерсета, и их самым сердечным образом встретил человек в головном уборе в виде чалмы, искусно сделанном, но размером поменьше, чем носят турки. Этот восточный персонаж, чьи волосы спускались локонами, как у суфия, был христианином. Новая Атлантида очень рано обратилась в христианство, ибо ковчежец кедрового дерева, затонувший в Средиземном море, чудесным образом был перенесен течением и всплыл неподалеку от острова. Над ним горел шар света, и, когда лодки приблизились и встали полукружием, он раскрылся, являя столп света. Он имел форму колонны (или цилиндра) и подымался к небу на большую высоту; вершину его увенчивал крест, сиявший ярче, нежели самый столп.

Пока корабль чинили и нагружали провиантом, моряков поселили в богатых покоях на суше. Через несколько недель отдыха они отправились в путешествие по Новой Атлантиде, только должны были держаться подальше от жителей городов.

Новая Атлантида – страна, где гильдии и церкви, земледельцы и торговцы живут в мире. В ее холмах темнеют пещеры и шахты. Ученых на веревке спускают вниз, и там они занимаются всякого рода сгущением, замораживанием и сохранением тел. Отшельники сидят в тех же пещерах без свечей. На вершинах холмов стоят каменные башни, предназначенные для наблюдения за метеорами, молниями, ветром, снегом и градом.

Жители Новой Атлантиды изучают природу и подражают ей. Они создали летающие машины, скользящие с вершин холмов, и «суда и лодки для плавания под водой и такие, которые выдерживают бурю».

В городах имеются учреждения, напоминающие современные исследовательские институты. Там изобретен гироскоп, вроде того, который значительно позже использовался на атомных подводных лодках, и «сложные механизмы, часовые и иные, а также приборы, основанные на вечном движении», и все они «удивительны по равномерности и точности». Изобретатели, ученые и таинственные «торговцы светом» живут в городах. Лучшие из них увековечиваются в галерее статуй, «иногда из меди, из мрамора и яшмы, из кедрового или другого ценного дерева, позолоченного и изукрашенного, из железа, из серебра, а иногда и из золота».

Если ему бывало тяжело, он частенько представлял себя в прохладной галерее изобретателей в Новой Атлантиде. Она была слишком далека от лагеря джихадистов начала двадцать первого века, но все же была совсем рядом – в его разуме. Как города джиннов были рядом в разуме мусульман. А вот подводный мир Дэнни все равно оставался далеко. Галерея была выстроена из лучшего кирпича – красного, венецианского, свет падал из высоких окон совсем иначе, чем в мечети, которую часто посещал Юсуф аль-Афгани.

Если бы он мог остаться в этом зале, его нашли бы жители Новой Атлантиды и вылечили. Его здоровье бы восстановилось, и ему показали бы разные диковины. Например, заводного голубя, который улетал бы на другой конец луга и возвращался, взмахивая деревянными крыльями, все медленнее и ниже, уставая, пока не замирал бы наконец в его руке.

* * *

Ему все было ясно. Религия не проживет и дня, если войдет в конфликт с выживанием вида. Мораль сдвинется от «хорошего» к «необходимому». Ислам и Евангельская церковь падут так же быстро, как Римско-католическая церковь в Квебеке в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом. Чем испугает нас Страшный суд после фашистского правления будущего? Он верил, что новые культы, предусматривающие ампутацию конечностей и мозгов, поглотят мистическую составляющую с ангелами, демонами, чудесами и мифами творения. Религия сведется к самым разумным элементам.

С политической точки зрения, джихад выдыхается со своими аргументами, методами, отвлекающими маневрами и появлением агитаторов среди других агитаторов. Как в дни агонии анархизма.

В теннисе будущее определяет прошлое: финальное положение ракетки определяет движение мяча. Все зависит от завершения. А в современной политике нет завершения. Это очевидно по неспособности политиков справиться с глобальным потеплением и болтовне философов о потерянном поколении.

Тысячи нелегальных мигрантов, которые путешествуют морем, превратятся в миллионы. Когда суденышки и плоты повернут назад или утонут, что обязательно случится, то же случится и с авторитаризмом. Начнутся расовые беспорядки. Стены, которые уже строят, станут выше и сомкнутся в лабиринт. И он – один из тех, кто кладет кирпичи. Он заметил это в британских посольствах в Африке: по новому закону африканец, желающий получить визу для въезда в Соединенное Королевство, может встретиться только с мелким чиновником из местных, но никогда – с британским консульским работником.

Конечно, ничто из этого не подтверждало идеи Дэнни о перезагрузке человечества, в ходе которой исчезнет всякое генетическое разнообразие.

* * *

Один из признаков морских созданий – их постоянное движение. Ни горе, ни что-либо еще не способно их остановить. Тунец, помеченный на Мартинике, был выловлен пятьдесят дней спустя в Бросундете, Норвегия, рядом с рыбачьим городком Олесунн.

Клюворылы ныряют, прикасаются к сердцу моря и всплывают снова. Вырываются подышать на свет и снова уходят в глубину. Это похоже на Вознесение. Христос поднимался из ада по всем видимым небесам на самый верх, к Богу.

Латинский термин для Вознесения – ascencio, он предполагает, что Христос оторвался от земли собственным усилием, оставив на камне следы ног.

* * *

Она взяла с собой карманный калькулятор, цифровой фотоаппарат, блокнот, мягкий карандаш, термос кофе и упакованный ланч из хлеба, сыра и салями, купленный в супермаркете в Исландии. Том выдал ей сборник музыки, чтобы поставить на борту.

Стояло ясное утро, море оставалось спокойным. Штурман влез первым, потом второй ученый, потом уже она. Двое мужчин, одна женщина. Она надела те же кроссовки, в которых бегала по дорожке. Поднялась по трапику и спустилась в люк.

Глубоководный аппарат представляет собой никелевый шар с толстыми стенками. Необходимость декомпрессии отсутствует: внутри поддерживается постоянное давление в одну атмосферу. Стены покрыты датчиками и переключателями. Имеется три смотровых окна и три мягких скамейки. Пахнет отбеливателем и немного болезнью. Коврик под ногами очень тонкий, коричневый и лоснящийся: такие обычно встречаются у входа в тюрьму или военное учреждение. Она натянула лыжную шапочку. Люк закрыли и загерметизировали.

«Нотиль» лебедкой спустили с борта и опустили в Гренландское море. Треск цепей, финальная проверка – и погружение. Цвета менялись, как меняется цвет неба для ракеты, запущенной в космос, хоть и при другой плотности всего: темно-синий, чернильный, черный. Она разглядела гольца, морскую звезду и стайку мелких креветок. Аппарат начал дышать. Кислород загонялся внутрь, а диоксид углерода, который они выдыхали, очищался литий-гидроксидным фильтром. Самое большое окно предназначалось для штурмана. Ее окно было размером с экран ноутбука. Она прижалась лицом к толстой кварцевой панели. Ей хотелось почувствовать, как дрожит вода снаружи. Она почти ничего не видела – лучше уж было ориентироваться по камерам. Но все-таки ей было очень важно смотреть своими собственными глазами. Она смотрела в темноту, а темнота смотрела на нее.

Атомные подводные лодки не имеют окон и пробираются по воде не рискуя всплывать. Только слушают, сами не издавая звуков. А глубоководный аппарат – наоборот. Он создан, чтобы смотреть. Именно с борта «Нотиля» люди осматривали корпус «Титаника».

– Дэнни, включи музыку, – попросил немец Петер.

– Это же дрянь от Тома, – возразила она.

– Нам придется провести вместе весь день, – заметил штурман, которого звали Этьен. Пришлось поставить подборку Тома. В первой песне бесконечно повторялась строчка «Я путешествовал по свету и семи морям».

Этьен запустил бортовой движитель. Они погружались все ниже и ниже. Вода смыкалась над головой. Шестьсот семь метров… шестьсот тридцать четыре… вышли из мезопелагического слоя… вошли в батипелагический. Когда-то юрисдикция государства распространялась на глубину в пять фатомов, до корабельного киля, до якоря. Поле Энки лежало на глубине три тысячи сто тридцать три метра – тысяча семьсот сорок один фатом.

Шар был слишком мал, чтобы встать. Через час у нее затекли ноги. Она стерла скопившуюся от дыхания влагу с окна и выглянула наружу. Оставался еще час спуска.

– Этьен, не могли бы вы выключить свет? – попросил Петер.

– Весь?

– Да, пожалуйста.

Все человеческое исчезло, осталась только подсветка выключателей и тревожной кнопки. Вода ожила, засветились биолюминесцентные рыбы и угри. Сальпа и медузы закружились в почти дискотечных огнях, когда «Нотиль» их задел. Здесь, внизу, все переговаривалось с помощью света: это самая распространенная форма коммуникации на планете. У самых слабых рыб самые яркие фонарики. На одной рыбе была целая кольчуга из серебряных цепочек, отражающих свет. Еще один способ защиты – прозрачность. То есть испускание красного света, чтобы казаться черным и стать невидимым. Или можно наполнить желудок чернилами и исчезнуть таким образом, как будто проглотив магическое кольцо.

На этой глубине они двигались медленнее. Как в песне Рэя Чарльза, которая как раз играла. Вот и мы, она снова в городе…

– Это ты, Дэнни, – сказал Петер.

– Тебе виднее.

Темнота была такой непроглядной, что она вспомнила о летних сумерках в Лондоне.

Они погружались.

– Можно включить свет? – попросил Петер.

– Конечно, – отозвался Этьен.

Все засветилось. Сверкнул значок с золотым дельфином на шапочке Этьена.

Шар скрипел. В микрофонах слышалось потустороннее завывание, стуки, плач, крики, вопли и выстрелы. Стенки замерзали и на ощупь становились влажными. Она почувствовала запах мужчин – наверняка они почувствовали ее запах. Стерла конденсат с иллюминатора локтем. Девятьсот двадцать один метр… Тысяча сорок три…

– По левому борту! Люминесцентные кальмары! – крикнул Петер.

Они нависли над монитором. Она увеличила изображение с камеры.

– А ты прав.

Белые кальмары были как будто инкрустированы изумрудами и аметистами. Огромный сапфировый глаз разглядывал их, а крошечный глазок прятался глубоко в теле, как гениталии. Они плыли под углом сорок пять градусов, чтобы использовать оба глаза.

Петер был тонкий и гибкий, с вьющимися волосами – активист движения «зеленых». Этьен обладал классической внешностью и римским носом. Священнослужитель, пребывающий в полном восторге от жизни или от самого себя.

– Думаю, ты можешь представить мертвого кита, тонущего прямо перед нашим окном. Он падает резко вниз, вот так, – он показал рукой, – какой пир для обитателей глубин! Только подумай о массе червяков и вшей в желудке!

Тысяча восемьсот тридцать метров… тридцать два… Если бы над ними затонула вся Британия, пик Бен-Невис не увидел бы дневного света.

Мимо проплыли медузы с прозрачными пульсирующими желудками. Океан был голоден. Пасть. Могила.

У клюворыла случился сердечный приступ в Лигурийском море, и он умер. Он утонул, и его голова раскололась о стенки подводного каньона. Щеки тут же облепили бактерии. Червяки, крабы-пауки и все прочие создания, способные прокормиться одним позвонком. Большеротый угорь может за минуту сожрать вес, равный своему собственному, а потом неделями ничего не есть.

Глаз одной рыбы занимал половину головы. Другая рыба была смертельно бледной, и ее морда выглядела как губка, которую истыкали карандашом. Каждая дыра была датчиком, отслеживающим любое движение рядом.

«Нотиль» остановился в холодном слое воды. Перевернулся килем кверху, выровнялся, вздрогнул и снова пошел вниз. Термальные слои – как лестница, идущая вниз. Подумав о термальных слоях, она представила себе литографию с кораблем работорговцев, застрявшим в одном таком слое и не способном погрузиться ниже, вечно несомом куда-то Североатлантическим течением. Огни залило водой, стволы орудий и легкие полны водой, а души моряков живы.

– Страшно, – сказал Петер. Они говорили о глубине. – Я имею в виду, что ад вполне может находиться здесь. Это предопределено эволюцией.

Этьен полагал, что – если говорить в геологических терминах – человек считается короткоживущим видом.

– Мы вредные. Мы очень быстрые. Такие макароны для эволюции.

– Лапша быстрого приготовления, – предложила она.

Если планета продолжит вращаться, если на ней будет вода, глубина останется прежней до конца времен. Мгновенно приготовленная и мгновенно исчезнувшая. Если бы человек хоть как-то осознавал масштабы, он бы умер от стыда. Его спасение в том, что он все отрицает. Ей самой казалось, что homo sapiens находится то ли в начале очень долгого путешествия, то ли в конце очень короткого. Если его ждет настоящая одиссея, то история со времен шумеров будет поистине бесценной. Если это была короткая прогулка, следы человеческой жизнедеятельности – мусор.

– Даже миллиарды людей, проедающих дорогу сквозь коров, яблоки и прочее, не могут сравниться со здешней жизнью. Ее невозможно уничтожить. Она кормится смертью – даже меньше, чем смертью. Она меняется и двигается дальше, в еще более горячую воду.

* * *

Многое зависит от способности ученых манипулировать микрожизнью. Возможно, в будущем микроорганизмы будут помещены в углубления на поверхности отражающего свет шара, чтобы оживить его. Узнав, как возводить купол над камнями и как управлять гравитацией, чтобы она нас не ослабляла и не вызывала тошноты, подавленности и депрессии, мы сможем превратить снабженную жизнью Луну в корабль. Она, разместившись в центре водяного шара размером с Сатурн, поплывет в космосе, как миниатюрная Апсу. Мраморный шарик внутри мраморного шарика.

Задачи нового мира похожи на задачи, встающие на дне морском. Нужно спрятаться от хищника, найти еду и найти партнера.

* * *

Понятно, что всегда хочется вернуться назад, в страну чудес, где цвета такие яркие, как платье дамы червей, извлеченной из новой колоды. Но возвращение – это воскресение. Не самая распространенная штука. Возможно, она вообще за пределами теории вероятностей.

Нельзя со всей уверенностью говорить о душе, но совершенно очевидно, что нашим телам предстоит разложиться. Прах наших тел может стать частью лошади, осы, петушка, лягушки, цветка или листика, но на каждое такое мыслящее создание приходится целый квинтиллион микроорганизмов. Гораздо вероятнее, что большая часть нашего тела станет простейшими, а не, скажем, огромной мышью-полевкой.

Скорее всего, рано или поздно, часть каждого из нас, которую перенесут ветра и реки (или море, которое затопит кладбище), обретет новую жизнь в трещинах морского дна, гидротермальных источниках или лужах расплавленной серы, где обитают циноглоссовые рыбы.

Вы окажетесь в Аиде, где пребывают души умерших. Вы погрузитесь в забвение, в реку Лету, вода из которой стирает память. Вы начнете свою жизнь не в утробе матери. Это будет погружение. Вашей жизнью станут кипящие источники и бессчетные орды безымянных микроорганизмов, которые не имеют формы – потому что они основа любых форм. Воскреснув, вы осознаете только, что вы – фрагмент чего-то, однажды существовавшего и уже не мертвого. Иногда это будет удар током, иногда – кислота, которую вы будете есть, или невыносимый жар под вами. Вы будете драться и совокупляться с другими клетками в темноте целую вечность, и ничего не изменится. Аид – это высшая степень простоты. Он стабилен. А пока вы – падающая башня, невероятно юная с точки зрения эволюции и привязанная к сознанию.

* * *

Он смотрел, как на склоне горы с пещерой джиннов скачут ягнята. В экологическом будущем даже жар, выделяющийся при кремации, будет использоваться в качестве источника энергии. Его собственная жизнь в Сомали – мрак и лишения, голодающие сомалийцы, растерзанные вади, его неудача в качестве представителя просвещения (в этом он убеждал сам себя) – покажется людям будущего полной приключений. Они будут завидовать – они, жители мира, где каждый младенец регистрируется при рождении и получает вживленный в кости имплант, позволяющий следить за ним.

В одном из писем Дэнни писала, что ей неожиданно очень понравилось приглядывать за чужой собакой. Гулять с ней, вычесывать, пытаться понять ее настроение по выражению морды, прежде чем погрузиться в размышления о новых людях, которые появятся в ближайшие десятилетия:

«Интересно, будет ли в нас что-то от Дженни? Глаза, виляющий хвост, желание угодить? Наверное, нет. У нас будут новые мышцы и связки, новая кожа, новые глаза и уши. Какой там девиз у Олимпийских игр? Быстрее, выше, сильнее? Это девиз хищника. Мы станем змеями, ястребами и акулами. Этому мы будем обязаны частично генной инженерии, но в основном технологии. Металлические экзоскелеты и все такое. Выше прыгать, лучше защищаться. Нужно найти способ загрузить человеческую память в центральный процессор…»

Потом она заговаривала о городе и планах на отпуск, но снова возвращалась к прежней теме:

«Люди, которые откажутся от апгрейда, закончат свою жизнь в кемпингах и диких лесах. Они станут медленными и слабыми по сравнению с другими. Со временем они превратятся в диковины, в экспонаты, как голодающий художник Кафки, который умер в клетке, и его заменили пантерой».

Вместо мозга у него было какое-то белое вещество: спермацет или галантин. Сцены, проплывающие у него перед глазами, стали яркими и живыми. В очередной раз представив себе Новую Атлантиду, он увидел очень важный забег на ипподроме, так похожем на ипподром в его родном городе в северной Англии: плоская лужайка, которую использовали со времен его величества Георга III, – он вдруг подумал, что названия деревень Новой Атлантиды звучат по-англосаксонски, и это естественно, поскольку англы и саксы пришли из страны, очень похожей на этот далекий остров. Их язык впитал в себя влажную землю, сточные канавы у подножия гор, склоны и холмы. Луга и долы, болота и пустоши в Новой Атлантиде были такие же, как в Англии. У сомалийцев должны быть похожие слова. Земля, по которой он проехал на грузовике, была раскалена, лишена воды и безымянна – для него. Только вади, одинокие деревья да тень бесплодных земель.

Бывали дни, когда перед дождем дул резкий ветер, и ему приходилось закреплять свою сетку камнями. Бухта становилась нефритовой, а крабы в панике бегали по скользкой глине берега. Вода поднималась, в лесу раздавались крики и выстрелы.

Почти все его трезвые мысли были о людях, которые давно умерли. Он мечтал снова оказаться в Англии, пройтись по опушке леса… Боже, хватит. Он хотел быть с ней. И все. Неважно где. Его учили не думать о том, что могло бы быть, но сейчас он находился среди мучеников и постепенно уходил туда, где не было места смерти, – только жизни и ей. Такая красивая, такая сильная, такая настоящая, такая… его. Больше всего ему хотелось сжать ее в объятиях. Он почти ощущал ее руки, рубашку, плечи, свою голову у нее на груди; он всхлипывал, как бывает во сне, когда плачешь не стыдясь этого. Он вспоминал каждое слово, каждое ощущение – и пытался осознать их. И радость. Радость он испытывал и так, не пытаясь ее восстанавливать. И она чувствовала то же самое. Она говорила это в письмах – всегда бумажных, от руки. «Чтобы ты не мог стереть письмо».

* * *

Но смерть безжалостна. Смерть – прилив, который смывает сознание. Абсолютный ноль, останавливающий любое развитие. Поэты называют океан могилой, а вот ученые считают его маткой. Тихо истлеть или трагически погибнуть на утренней заре… погребение в море – отличный компромисс. Зашьют меня в койку, швырнут в глубину… Ты хочешь, чтобы тебя похоронили или выбросили на глубину в пару саженей, на риф, и ты бы лежал там, пока твои кости не превратятся в кораллы, и чувствовал, как море превращается во что-то странное и оживленное?

* * *

Около года назад – казалось, что прошла целая жизнь, – его пригласили на ужин на ферму неподалеку от горы Кения. Ужин был очень хорошо организован, но настроение у всех было подавленное: член одной европейской королевской семьи, друг хозяев, лежал тяжелобольной в своем дворце с видом на Северное море. Он пообещал – в каком-то юнгианском порыве или из желания совершить экстравагантную выходку, – что, по возможности, в момент смерти его душа перевоплотится, в демона и появится перед друзьями. Когда подали главное блюдо, на веранде появилась птичка с карминной грудкой. Никто из присутствующих раньше таких птиц не видел. Птичка не полетела на соломенную крышу к птицам-ткачам, а уселась на вазу, стоявшую перед хозяйкой. Посмотрела на нее, по-птичьи наклоняя головку, а потом облетела остальных.

– Боже мой, это Бернард! – сказала хозяйка.

Никто не ответил.

– Бернард! – воскликнула она.

Птичка пропела короткую трель, поклонилась и упорхнула.

– Простите, я должна позвонить в Европу, – извинилась хозяйка.

Разумеется, ей сообщили, что принц умер несколько минут назад.

Кем он станет в минуту смерти? Если он сможет явиться Дэнни, пусть это будет маленькая африканская сова, промелькнувшая перед иллюминатором. Если он сможет только подать какой-то знак, сигнал из потустороннего мира, он вернется к ней в виде надписи, которую она сделала на форзаце одной из его книг. Отрывок из книги Иова:

«Нисходил ли ты во глубину моря и входил ли в исследование бездны? Отворялись ли для тебя врата смерти и видел ли ты врата тени смертной? Обозрел ли ты широту земли? Объясни, если знаешь все это?»

Он сообщит что-то и семье, и друзьям, но библейский отрывок станет знаком для нее.

Кааба – пустое пространство, к которому мусульмане обращают свои молитвы. Хоть он и был скептиком – католик, англичанин, мечтающий о Новой Атлантиде и продуваемом ветрами Колледже Всех Душ, – при мысли о Каабе его пробирала дрожь. Если бы он имел возможность сверхъестественным образом дать ей совет, он бы сказал найти Царствие Небесное и изучать микроорганизмы там.

* * *

Он умывался, стоя по колено в воде. Омовение без внутренней гармонии и без предварительного греха. И он увидел это за несколько секунд до удара. Курносая морда была выкрашена в тот же малиновый, который носили на правом рукаве бойцы Первого парашютно-десантного. Его цвет. Она пришла за ним.

Она неслась к земле. Джеймс застыл на месте. Он подумал вдруг о карусели – а цвета полка все неслись и неслись на него, вращаясь. Карусель, карусель, кто успел, тот присел…

Она сверкала. Она горела с хвоста. Невероятное творение. Такое человеческое, такое американское. Ее выпустили с подводной лодки у берегов Сомали. Вязкость воды на глубине, ослабевание движителя в воздухе, вес взрывчатых веществ, кориолисово ускорение на экваторе – люди и машины учли это все. Невозможно было в последнее мгновение не разглядеть в ракете нечто большее.

Пулеметы вспыхнули.

– У меня кровь! – крикнул кто-то по-арабски.

Прозвучал последний крик:

– Аллах акбар!

Он нырнул в воду и устремился ко дну. Сложение, вычитание. Мозг замер, как колесо рулетки. Последняя мысль, особенная и святая, была о шерстяном рынке из Ленглендовского «Видения Петра Пахаря». Торговцы вином кричали: «Вино из Эльзаса! Вино из Гаскони! Рейнские вина!»

Поверхность взорвалась, как сверхновая. Берега бухты подбросило к небу. Шум был настолько громким, что показался тишиной. А вторая платиновая вспышка превратила тела в пыль.

Солнце неслось по небу, звезды неслись еще быстрее – но не так быстро, как тело юного Мора всплывало на поверхность. Он выплыл на воздух, в кровавую бурную воду, с вареными крабами и мучениками. Он увидел смерть, утонул снова – и поплыл от земли, к бони, к Кении. В конце концов, его погружение оказалось неглубоким.

* * *

Три тысячи восемьдесят восемь метров… три тысячи сто двадцать…

– Смотрите, Дэнни, – с чувством сказал Этьен, – это Энки.

Они медленно двигались к столбу размером примерно с офисное здание. Над ним дымились горячие источники – как будто целая толпа турков устроилась внутри и выпускает сигаретный дым из ноздрей.

Столб походил на творение Гауди. Изогнутый, весь в каких-то бугорках, кое-где грязно-рыжий из-за окисления, кое-где черный или даже белый – где его покрывал ковер бактерий. На краю источника отплясывал какой-то рачок. Покачивались кольчатые черви, похожие на толстые члены. Лепились к стенкам мидии и другие двустворчатые моллюски. Плавали слепые рыбы. Турки сидели очень тихо и курили.

Проведя у подножия столба некоторое время, Этьен поднял «Нотиль» и повел его к трещине у морского дна. Там не было ни огня, ни жара. Магма застыла. Свет почти не пробивался сквозь тяжелые хлопья морского снега. Бессмысленно думать, будто бездну можно осветить йодидом таллия. Она взволнованно думала, что места, где мы как вид вынуждены будем жить, ужасны. Нам придется заселить не те края, для которых мы эволюционировали, обживаться в них, защищать свои тела титаном и другими материалами. Она всем телом ощущала металлическую клетку вокруг. Затхлый воздух, пот Петера и Этьена, запах рвоты и отбеливателя…

Этьен осторожно посадил «Нотиль» на край трещины. Они протянули манипулятор, чтобы снять изнутри соскоб бактерий. Она поерзала на скамье, и аппарат, в свою очередь, заворочался на мягкой кремниевой глине, на диатомовом иле из мертвых созданий, которых на земле используют для полировки.

Этьен выключил прожекторы.

– Тестируем системы.

Они не разговаривали, слышался только звук дыхания. Она прижалась лбом к стеклу. Снаружи чернота вливалась в черноту. Боже мой, она никогда не видела таких… захватывающих красок. У нее вдруг закружилась голова – так сильно, как не случалось с того дня, когда она попыталась войти вместе с Джеймсом под сень деревьев у отеля «Атлантик». Она почувствовала, что «Нотиль» слишком близко к краю, что они качаются и скоро упадут в преисподнюю. Она чувствовала, что «Нотиль» сейчас сломается, и они трое упадут, и она сама свалится в дыру, как Алиса, но не попадает в страну чудес. Ее тело, ее душа мгновенно исчезнут без всякого шанса на вознесение, и то же случится с Петером и Этьеном. Все трое превратятся в химический бульон.

Ты поднимаешься в небо или падаешь в ад. Ракетой уходишь в космос или тонешь на корабле с рабами. Бескрайнее море Апсу несет в себе гораздо больше смысла, чем любое астральное царство, изобретенное великими религиями. Почему бы за пределами Вселенной не течь морю, по которому плывут звезды?

Она всегда восхищалась мускулатурой балетных танцоров, но понимала, что и она состоит из жидкости. Плавательные пузыри рыб взрываются и вылезают изо рта при подъеме сети. Сальпа размягчается, умирает и мгновенно расползается на воздухе. Все живые существа так или иначе разлагаются. Остается только вопрос, куда деваются элементы тела, и получается ли из них что-нибудь новое. Масштаб жизни на глубине, ее сложность и самоорганизация позволяют предположить, что она миллионы лет поглощала тела умерших на земле, смытые в море дождями и реками. Говорить, что проклятые души корчатся в агонии, пока черти и демоны тыкают их вилами, а другие, со слабыми дряблыми телами, бросают души на сверкающий обсидиан, – пожалуй, слишком драматично.

По-своему здесь довольно спокойно. Здесь нет ни штормов, ни волн, и вода всегда неподвижна. Поет ли бездна? Отсюда, снизу, поверхность воды похожа на небо. А с неба земля наверняка выглядит бушующим морем, мрачным воздушным адом. Люди живут между мирами, им неведомо, где свет, а где тьма.

Она сосредоточилась. Мягко светились выключатели – как знаки «не курить» в старых самолетах ночью; ассоциация с прежней жизнью, комфорт коллективного знания, общая ностальгия. Она видела Этьена, склонившегося над мониторами. Головокружение ушло. Она снова чувствовала себя в настоящем.

– Отлично, – сказал Этьен. – Давайте наверх?

И эпитафия из римского поэта Горация:

Утопишь глубже – выникнет краше он.

Благодарности

Мне хотелось бы вспомнить:

агента Генерального директората внешней безопасности Франции Дэнни Аллекса, захваченного группировкой Аль-Шабаб в Могадишо 14 июля 2009 года. На момент написания книги он все еще находился в плену;

сотни моряков и яхтсменов, попавших в руки сомалийских пиратов в море и с тех пор не подходящих к побережью Сомали на расстояние выстрела;

Аишу Духулову, которую забили камнями в Кисмайо 27 октября 2008 года. Ей было тринадцать.

Я благодарю:

Океанографический институт в Вудс-Холе, Колумбийский университет и Швейцарскую высшую техническую школу Цюриха, ученые которых терпеливо и совершенно блестяще вводили меня в мир океанографии;

моих друзей из великого сомалийского народа, всегда принимавших меня в тяжелые дни;

газету The Economist, которая позволила мне следить за этой историей;

Тасманский центр писателей, где была написана большая часть этой книги.

Примечания

1

Немусульманам запрещено появляться на территории Мекки, что и стало причиной такого радикального шага. Впрочем, достоверность этой истории сомнительна (прим. переводчика).

2

Очко, решающее судьбу матча.

3

На самом деле картина находится в Музее старого искусства в Брюсселе (прим. переводчика).

4

Тот, кто регулярно совершает поездки, например между местом жительства и местом работы (прим. редактора).

5

Ученый-энтомолог, изучающий бабочек.

6

Популярное французское десертное блюдо, кекс из шоколадного бисквитного теста. Его особенностью является твердая хрустящая оболочка и жидкая сердцевина (прим. редактора).

7

Перевод академика Д. М. Петрушевского (прим. переводчика).

8

Кубик, использующийся при игре в настольную ролевую игру Dungeons & Dragons. Бывают 4-, 6-, 8-, 10-, 20– и 30-гранными (прим. переводчика).

9

Роман валлийского писателя Роальда Даля.

10

«Тридцать девять ступеней» – фильм Альфреда Хичкока, снятый в 1935 году. Одного из героев зовут мистер Мемори, по-английски «память».

11

Восточноафриканская традиционная мужская и женская одежда, представляющая собой полосу цветной хлопчатобумажной ткани, которая обертывается вокруг пояса (или середины груди – у женщин) и прикрывает нижнюю часть тела до щиколоток, наподобие длинной юбки.

12

Фонд ООН помощи детям.

13

Высохшее русло или речная долина временных водных поток после сильных ливней (араб.) (прим. редактора).

14

Корабль Шарко «Пуркуа па? IV», затонул у берегов Исландии в 1936 году. Вместе с ним погиб сам Шарко и почти вся команда (прим. автора).

Content

Дж. М. Ледгард
Погружение

Благодарности

Примечания