Ольга Некрасова

Платит последний

Вот вы не знаете, а человека можно растворить, как мыла кусок. С большим количеством пены и без осадка. Говорят, остаются только пломбы от зубов, и то не всякие, а исключительно из пластмассы немецкой фирмы «Ивоклар».

Но ради экономии химикалий растворяют людей редко. Хотя был в шестидесятые годы умелец, который собственную жену слил в унитаз. Он попался на том факте природы, что в крови у человека имеется железо. Множество реактивов вступает с ним в химическое соединение; некоторые начинают светиться под ультрафиолетовой лампой, и с этим невозможно ничего поделать. Пролитая кровь остается навсегда. Отмывай ее, отбеливай, отчищай — все равно незаметная глазу капелька останется и будет последней точкой в твоем приговоре.

Умелец был, как называли тогда, судебным химиком, и необходимых для растворения жены кислот и щелочей натаскал с работы. О свойствах железа он, разумеется, знал, но понадеялся на свою добрую репутацию и милицейские погоны. Конечно, зря понадеялся, но, с другой стороны, полиэтиленовая пленка в те годы еще не вошла в обиход, и ему нечего было подстелить в ванну, так что рисковал он осознанно, а не по глупости.

С тех пор нет химика-токсиколога, который не знал бы эту историю и хоть раз не прикинул бы из чисто академического интереса, сколько нужно для растворения человека того-сего (названия и пропорции опускаем), каким образом стащить это с работы, чтобы не заметили сослуживцы (умелец выносил в коньячной фляжке и копил полгода), а также что потом делать с единственной уликой — пленкой. В необходимости пленки не сомневается никто, а вот как от нее избавиться, тут сколько людей, столько мнений. Сжигать ее в квартире нельзя, это уж точно.

ПРОЩАЙ, МОЙ ГАДКИЙ

— Восемь часов и двадцать девять минут в Москве, и у нас в студии появилась Наталья Светланова с обзором газеты «Голубой экспресс». Сплетни, скандалы, супружеские измены недели…

Лидия выключила радиоприемник.

— Сейчас выйдет, — сказала она, глядя на дверь подъезда, — в полдесятого у него лекция.

Машину Вадим взял чужую, с тонированными стеклами. Снаружи они выглядели абсолютно черными — Лидия проверяла. Но ей все равно казалось, что Вадим остановился слишком близко от подъезда.

— Колокольчик, ну отъедь хоть немного, заметит же, — попросила она в пятый раз за последние пять минут, и Вадим в пятый раз упрямо мотнул головой.

По большому счету Лидии нравилось, что даже в таких мелочах он берет ответственность на себя. Но в каждом отдельном случае хотелось ударить его тупым тяжелым предметом, потому что, если бить Вадима кулаком, он это воспринимал как любовную игру. Впрочем, и удары, скажем, туфлей он воспринимал как любовную игру. Всякий раз это кончалось тем, чем и должны кончаться любовные игры: одна его рука оказывалась у Лидии за спиной, другая под юбкой, борцовский бросок черед бедро… Злиться на Вадима Лидия могла только до первого поцелуя, потом злость оборачивалась страстью. Чем сильнее была злость, тем и страсть вспыхивала ярче, до звезд в ослепших глазах.

А из злости на мужа ничего такого приятного не получалось. Только застарелое чувство брезгливости.

Приоткрылась дверь подъезда, и высунулся легкий на помине муж. Он всегда сначала высовывался и вертел головой во все стороны, а потом солидно выдвигался из подъезда и шествовал, не глядя под ноги. Будто два разных человека: один шустрый и боязливый, другой самоуверенный, как бульдог.

Презирая себя за непонятный страх, Лидия сползла с сиденья. На стекло легла тень — Парамонов прошел в полуметре от машины. Про себя Лидия называла его по фамилии еще с тех времен, когда была студенткой, а он старшим преподавателем. А если сболтнуть «Парамонова» вслух, он обижался. Сколько Лидия ни доказывала, что глупо воспринимать собственную фамилию как оскорбительную кличку, оба знали, что это кличка и есть. Достаточно уже того, что «Парамонов» в ответ на «Лидусю» подчеркивало разницу в возрасте.

— Вылезай, трусиха. — Вадим подцепил ее под мышку и легко втащил на сиденье. — Как хочешь, а я не понимаю. Ты идешь к себе домой за своими вещами. Прятаться-то зачем? Если на то пошло, это он как порядочный мужик должен собрать вещи и выметаться.

— А почему ты решил, что он порядочный мужик? — удивилась Лидия. — Он не порядочный мужик. Он Доцент.

Ученое звание тоже превратилось в кличку, напоминавшую о ничтожности Парамонова: сорокавосьмилетний зять-доцент — жалкая фигура в доме тестя, получившего «профессора» в тридцать пять.

— Может, я с тобой пойду? — предложил Вадим.

Надо понимать, он так вежливо ее поторапливал, потому что еще вчера Лидия сказала, что пойдет за вещами одна, и Вадим это воспринял с большим облегчением.

— Нет, Колокольчик. — Лидия чмокнула его в щеку и выскользнула из машины.

Поднимаясь по лестнице (второй этаж; к старости отец стал бояться верхних), она думала, что зря потащила Вадима с собой. Нельзя втягивать любимого в коммунальные склоки. «Женщина с прошлым» — звучит романтично только до тех пор, пока твое прошлое неизвестно. А женщин с известным прошлым называют короче, одним словом.

В доме царил кавардак: мутные следы стаканов на полировке, пыль, разбросанные газеты и апельсиновые корки. Лидия рылась в шкафах, выпутывая лифчики из кальсон Парамонова, и кидала свое на кровать. Судя по всему, никто здесь не убирался с тех пор, как сбежала домработница, не успев получить расчет и подмыться. То и другое заставляло Лидию чувствовать себя стервой. Несчастная таджичка без московской прописки, осколок страны СССР, оказалась на улице почти без денег, и по ногам у нее текло. Но что было делать, когда Парамонов сказал: «Присоединяйся, Лидусь»? Либо присоединиться, либо уволить эту похожую на обезьянку немолодую женщину, специально выбранную, чтобы муж не приставал, а он пристал, подлец.

Было время — Лида присоединялась. Дурочка ботанка, заучившаяся целка из профессорской семьи, получила своего первого мужика. В постыдное место, которое было велено скрывать, сколько она себя помнила, вошел хозяин. Все подтверждало законность и обыкновенность этого акта: фиолетовый штамп в паспорте, прилюдные поцелуи под рев «Горько!» и купленное с лотка руководство по эксплуатации мочеполовых систем. Не хочется вылизывать клитор какой-то Наденьки с факультета дорожного строительства, но муж говорит: «Не будь ханжой, все так делают». Муж говорит: «Чем выше интеллект, тем ниже поцелуй». Муж говорит: «Доверься мне», и ты доверяешься, а наутро папа, отводя глаза от засосов на твоей шее, рассказывает, как тебя, малышку, покупали в магазине.

Как любого отца, его ужасала мысль, что какой-то хрен будет делать это с его дочерью. Папа боялся признаться себе, что у Лиды есть еще одна дырка, кроме тех, которые он заправлял едой, сморкал, закапывал каплями и подтирал после горшка. Видимо, по этой причине его устраивал немолодой и невзрачный Парамонов в роли зятя. А то, что устраивало профессора Рождественского, должно было устраивать всех…

Парамонов, гад! Я отдала тебе лишнее — и то, что нужно было приберечь для другого, и то, что нельзя отдавать никому. Ты не сможешь вернуть это, а я не смогу забыть.

Вещей набралось много. Лидия сняла с себя белье и подсунула в корзинку отцу — он стирал себе отдельно, — а сама переоделась в свежее, французское. На размерах кучи это никак не сказалось. Пришлось оставить шубу и зимние сапоги — до того, как они понадобятся, было не меньше двух недель. Куча стала поскромнее.

Тут Лидия поняла, что у нее нет чемодана. Тот, с которым она давно, в прошлой жизни, ездила на юг, был еще советский, по тем временам приличный, но сейчас она ни за какие коврижки не поехала бы к Вадиму с этим чемоданным ублюдком из фальшивого крокодила. (Кстати, Вадим уже наверняка нервничал. Она прокопалась полчаса.) В доме был роскошный папин кофр на колесиках, именовавшийся по-военному «тревожным чемоданом», но посягнуть на него Лидии не пришло в голову — папа ездил с кофром в командировки. Оставался итальянский чемодан Парамонова. Лидия сказала себе, что это совместно нажитое имущество и она имеет право на свою часть, допустим, на крышку, а остальное берет взаймы.

Чемодан оказался маловат, и вещи пришлось утрамбовывать. После того, как Лидия села на свою крышку, правый замок закрылся легко, а левый не закрылся вообще. Этот замок она решила уступить Парамонову при разделе имущества.

Вот и все. Лидия выволокла чемодан к двери и пошла в папину комнату.

Там пахло болезнью — лекарствами, грязным телом, оставленной в тарелках простывшей едой. Лидия испугалась за отца. Показалось, что он лежит, беспомощный, на отгороженной книжным шкафом кушетке и слушает, как она ходит по квартире, но не может встать и боится крикнуть: «Кто там?» За шкафом часто и мягко застучало — да это Джой молотит обрубком хвоста.

— Джой! Джойка!

Пес ответил барабанной дробью, но к Лидии не вышел.

— Обиделся на меня, Джойка? Джойку бросила хозяйка…

Она заглянула за шкаф. Пес лежал под отцовой кушеткой.

— Ну вылезай, не дуйся…

Не переставая барабанить хвостом, Джой предупредительно рыкнул. Дружба дружбой, но под кушеткой была его территория, частная собственность, где в углу хранились ценные косточки, где никто не станет приставать с нежностями и тем более не наступит на него по случайности.

Лидию, как всегда, расстроило это типично мужское хамство. Они все такие, даже самые лучшие. Даже отец. В лепешку ради них расшибись, ставь им горчичники и клизмы, раскрой им душу — все равно когда-нибудь да рыкнут над своими унылыми сокровищами. Кстати, Джой, если долго не выметать из-под кушетки его косточки, сам начинал хватать людей за пятки. Ему было недостаточно чувствовать себя богатым. Он требовал внимания и преклонения.

Лидия села за отцовский письменный стол. Там, в нижнем ящике, была ее заповедная территория. Парамонову не удавалось туда залезть, хотя ковырялся и бывал замечен.

Стол был с секретом, таким простым, что Лидия разгадала его еще в детстве, а специалист по противоугонным системам Парамонов тринадцать лет покупался на эту простоту. Он искал механические премудрости, а премудрости давно сломались. Чтобы открылся нижний ящик, надо было сначала вытащить второй сверху и поддеть чем-нибудь оставшуюся от замка запирающую железку.

Если бы ревнивый Парамонов добрался до этого ящика, он, скорее всего, решил бы, что жена устроила ему издевательский розыгрыш. Ну что, по его разумению, могла прятать от мужа тридцатитрехлетняя женщина?.. А вот и нет. Поздравительные открытки, подарочки студенческих поклонников, давние театральные билеты, засушенные цветы — она-то помнила, с кем ходила в театр и кто дарил эти цветы, а муж был волен фантазировать и вырабатывать желчь. В коробке из-под торта лежали пупсики — и советские целлулоидные, и редкие в ее детстве немецкие, и привезенные ею не так давно из Франции, которые оказались китайскими. Это были ее нерожденные дети. Лидия мечтала о близнецах, но заводить детей от Парамонова ей быстро расхотелось.

Она разыскала пожелтевший конверт с трехкопеечной маркой; на клапане, внутри, неиспорченным девичьим почерком было написано «Колечка». Хранилась там затертая любительская карточка и два ломких вишневых листика из сада его тетки в Митине. Лидия добавила еще один трофей, который носила в сумочке целый месяц: визитную карточку Ивашникова Николая Ильича, директора фирмы «Ивашников», из чего следовало, что этот самый Николай Ильич был и владельцем фирмы.

Вот уж за эту карточку Парамонов точно снял бы ей голову. К роману с Вадимом, развивавшемуся у него на глазах, муж относился снисходительно, разумеется, пока Лидия не ушла из дому. Вадим был автомеханик, пусть и с вузовским дипломом, то есть в глазах Парамонова существо низшего порядка. А Колечка, Колька, ее студенческая любовь, превосходил Парамонова по всем параметрам.

Другое дело, что муж злился бы совершенно зря. Лидия в свое время не пошла жить к Кольке в его полуразвалившуюся избу (самую настоящую, бревенчатую, хотя и в черте Москвы) и теперь вовсе не собиралась идти на готовенькое в наверняка роскошную квартиру Николая Ильича Ивашникова, директора фирмы имени его. Хотя Колька был не против. Давал ей понять. Как всегда не вовремя — сейчас у нее был Вадим. А десять лет назад, когда Лидия еще не привыкла к Парамонову и поняла, что привыкать не хочет, у Кольки была Мария. Вот так они и жили в противофазе, всегда с кем-то не тем. Одного из пупсят-близнецов звали Колечка.

Задребезжали дверные звонки, все три. Отец притащил их со старой квартиры, и там они были нужны, а здесь лишь горько напоминали о том, что жило семейство на Кутузовском, в большой профессорской квартире, где звук обычного звонка не доносился до кухни и кабинета. Здесь хватило бы одного звонка. Кухня была — клетушка, а кабинета не было совсем.

Лидия закрыла стол и пошла открывать. Конечно же, это Вадим. Заждался, бедный.

Подходя к двери, она подумала, что у них с Вадимом где только не было, даже в лифте для романтики, только здесь, у нее дома, не было ни разу. Этот пробел стоило восполнить.

С НИМ ТЫ БУДЕШЬ СПАТЬ, ЛЮБИМАЯ

Дойдя до своего теплого гаража-бокса постройки еще пятидесятых годов, доцент Сергей Петрович Парамонов откатил стальную воротину, на первый взгляд не снабженную замками. Человек технически грамотный и посвященный в премудрости антиугонных систем обратил бы внимание на то, что лист стали такого размера должен бы весить тонны три, а Сергей Петрович даже не толкал, а скорее провожал едущую саму по себе воротину одной рукой, и на то, что замок там имеется, и какой! Другое дело, что нет замочной скважины, ручек и тому подобного. Роль ключа выполняла спрятанная в запонку на рукаве Доцента «далласская таблетка» с микросхемой.

В глубине запиравшегося столь хитромудрым способом гаража стояла обычная «девятка» — модель, стремительно терявшая свою былую престижность. Сергей Петрович просто подошел и открыл ее, опять же не доставая ничего похожего на ключи. Сел, расправил полы плаща, чтобы не измять, и сказал:

— Проснись.

«Девятка» завелась, тонко присвистывая мотором. Тут наш технически грамотный человек, которого на самом деле, увы, поблизости не было, должен был удалиться, стеная и рвя на себе волосы из понятной большинству мужчин и некоторым женщинам зависти. Мотор был с турбонаддувом, от «Порше», и, стало быть, остальные механизмы при таком моторе просто не могли оставаться «жигулевскими». Непрестижная «девятка» оказалась фикцией, жестянкой, прикрывавшей сердцевину неприлично дорогого автомобиля, доступного на Западе только верхушке среднего класса.

Педантично выждав пять минут, чтобы мотор прогрелся, Сергей Петрович выехал из гаража. На оставшиеся распахнутыми ворота он даже не оглянулся. Они закрылись автоматически.

Лидия удивилась бы (а Вадим, пожалуй, нет), если бы ей пришло в голову проследить, куда отправился ее немилый. Она не ошиблась: у Парамонова действительно была лекция в девять тридцать. Только напрасно ждали доцента Парамонова быковатые пятикурсники автомобильного института, из которых иные носили трехсотграммовые «голды» на шее и владели автомастерскими, подаренными папой, чтобы ребенок приобщался к бизнесу. В девять тридцать на кафедру взошла ассистентка и стала читать парамоновскую монографию «Противоугонные системы». Интересно, что как раз братовье с золотыми цепями, учившееся вообще-то через пень-колоду, слушало ее, как детектив, причем давно знакомый и любимый. Если ассистентка неправильно ставила ударения в названиях иностранных фирм, ее дружно поправляли, а в некоторых местах смеялись и перемигивались, как будто Парамонов отпустил невесть какую остроту, понятную, впрочем, только своим пацанам.

А Сергей Петрович беседовал с восточным человеком Гусейном, сидя в его в офисе с евроремонтом, который отличался от десятков тысяч таких же московских офисов разве что скромными размерами и окнами. Здесь окна были в потолке.

Все предприятие Гусейна — пять гаражных боксов, каждый на две машины. На общей крыше ржавеют помятые кузова, и высоко на шесте поднята выкрашенная белилами старая покрышка с надписью «Шиномонтаж». Под землей еще один гараж. Его расширяли при Сергее Петровиче. Грунт вытаскивали мешками и увозили в багажниках и так же, в багажниках, завозили цемент и арматуру. Гусейн как-то прихвастнул, что подземный гараж вдвое больше верхнего. Может быть, и не врал. Сергей Петрович не был допущен туда и не стремился. На Гусейновом предприятии соблюдался принцип «меньше знаешь — меньше срок».

Меж двумя смежными боксами у Гусейна тот самый офис с окнами в потолке, кондиционером и евроремонтом. Восточный человек лукаво называет его каморкой. Каморка не такая секретная, как подземный гараж. В ней Гусейн принимает важных клиентов и даже участкового.

Когда ни зайди, у Гусейна шашлыки из осетрины. Скворчащие, с корочкой, а откусишь — сочнейшие и нежнейшие. Сергей Петрович однажды подглядел: Гусейновы мальчики достают их из морозильника и разогревают в микроволновке. Вот и весь фокус, а Гусейн темнил несколько лет: «О чем говорим, Сирожа! Ждали гостя, сделали шашлык. Завтра придешь — завтра будет шашлык. Ночью придешь — ночью будет шашлык. Всегда тебя ждем, да?»

Еще у Гусейна неиссякающий бочонок настоящего коньяка, на наш вкус резковатого, но говорить об этом не стоит — обидится. Сергей Петрович однажды в благодушном настроении сболтнул, как его угощали в Ереване: армянский коньяк такой, армянский коньяк сякой, и в центре стола — одна бутылка азербайджанского. Хозяин торжественно ее откупоривает. Оскорбленные такой непатриотичностью гости замирают, старики начинают привставать из-за стола. А хозяин ополаскивает из бутылки руки и передает ее дальше. Так вот, услышав эту историю, Гусейн куксился два месяца и отмяк только после того, как Сергей Петрович вскрыл ему одну хитрую противоугонную системку.

Впрочем, нехитрых системок сейчас не бывает, и Сергей Петрович нужен Гусейну. Восточный человек может кукситься, но шашлычок подать прикажет и коньяку нальет собственноручно. И отслюнит, что положено, — это само собой. Раньше давал долю с каждой проданной машины, но Сергей Петрович предпочел твердый оклад. Так лучше: все знают, что доцент Парамонов подрабатывает на частном предприятии, поскольку одним преподаванием семью не прокормишь. Домой он приносит около полутора тысяч долларов — примерно столько ему и положено за установку противоугонных систем. А еще пять тысяч вкладывает в ценные бумаги.

Пять тысяч — гонорар за взлом этих самых систем.

Никогда — ни разрабатывая собственную систему, ни защищая кандидатскую диссертацию, ни редактируя свой курс лекций, который был предназначен, естественно, для студентов автомобильных вузов, а разлетелся с лотков быстрее, чем все «Спецназы», «Слепые» и «Бешеные», — никогда и никакой работой Сергей Петрович не упивался так, как этой, у Гусейна. Против него были фирмы с мировыми именами, с великолепными специалистами, немыслимо дорогим оборудованием и практически неограниченными финансовыми возможностями. А он щелкал их продукцию, как семечки. В одиночку, за домашним компьютером.

Сергей Петрович запретил себе думать о том, что делают Гусейновы мальчики после того, как он разложит перед ними детали раскуроченной системы и объяснит ее слабые стороны. Это, впрочем, он считал неудачей. А удача была — когда он снабжал мальчиков переделанным фирменным брелоком, который давал команду отключиться не только своей «родной» системе, а всем системам этого образца. Реклама утверждала, что это невозможно: пришлось бы перебрать столько-то тысяч вариантов… Не верьте рекламе.

— Очень рад тебе, Сирожа, — тепло сказал Гусейн, когда выпили по первой и куснули шашлычка. Сергей Петрович внес поправку на восточную дипломатию, и вышло, что Гусейн занят или куда-то спешит, Гусейн его поторапливает. А так бы он с полчаса расспрашивал о семье.

— Она замуж собралась, — выложил Сергей Петрович.

— Что ж, это случается с женщинами, — философски заметил Гусейн, не спросив, кто «она» (положим, догадался) и, главное, за кого замуж. Стало ясно, что никуда восточный человек не спешит, он просто нервничает.

— А ты, выходит, знал и помалкивал, — укорил его Сергей Петрович.

Гусейн развел руками:

— Сирожа! Что я мог тебе сказать такого, чего ты сам не знаешь?

— Да то, что она замуж собралась! — сорвался Сергей Петрович. — Снюхалась с твоим Вадимом! За моей спиной! А ты…

А вот кричать на Гусейна не следовало. Его мальчики показали это быстро и наглядно. Дверь в каморку отскочила на петлях, опрокинув столик с шашлыками, и в лоб Сергею Петровичу уставился очень длинный глушитель, само собой, не автомобильный.

Гусейн долго ругал мальчиков по-азербайджански. Столик они, разумеется, подняли, шашлык заменили и были отпущены.

— Дикие совсем, по-русски только мат знают и счет, — с довольным видом пожаловался на мальчиков Гусейн. — Лучше работать с бакинцами. Но бакинцы сильно балованные, норовят свое дело открыть… Сирожа, я не понимаю ваших обычаев и не лезу. Ты попросил, чтобы я подвел к твоей жене мальчика, я удивился, но подвел. Теперь я получаюсь виноват: почему не сказал…

— Ты не виноват, — признал Сергей Петрович. — Но я не для того просил, чтобы она со мной разводилась. Мне нужна жена, хозяйка дома.

— Я не понимаю ваших обычаев, — повторил Гусейн.

— Мне ведь скоро пятьдесят, Гусейн, — доверительно сказал Сергей Петрович. — Волосы крашу, а так седой весь. И я никто. Ну, деньжат прикопил с твоей помощью, но все проблемы деньгами не решишь. А я хочу стать ректором.

— Хорошее дело, — вставил Гусейн.

— Само собой! — взвился Сергей Петрович. — Если я шестерых твоих родственников устроил в институт, то, конечно, хорошее!

Он злился на самого себя, потому что надо было вслух и попросту объяснить Гусейну вещи, о каких ни вслух, ни попросту не говорят.

Во всяком профессиональном кругу люди растут поколениями. В одной студенческой общаге жили, потом в одной конторе работали, друг другу доверяем и друг друга подсаживаем. Задержался на карьерной лестнице — и ты чужак в окружении молодых конкурентов и не помощник своим ушедшим наверх руководящим однокорытникам. Тогда не рассчитывай и на их помощь, разве что из милости. По гроб сиди на своей ступеньке.

Такое уже было с Сергеем Петровичем тринадцать лет назад — проклятая цифра. В тридцать пять он оставался старшим преподавателем, и этим все сказано. Защиту готовой диссертации ему срывали под совершенно дурацким предлогом. «Вот вы, товарищ Парамонов, разрабатываете противоугонные системы для автомобилей, а между тем преступность в социалистическом обществе неуклонно снижается. У ваших изобретений нет будущего!»

Тогда он женился на Лиде, дочери профессора Рождественского, читавшего у них в автомобильном исторический материализм. Тестя боялись. Время от времени его социологические очерки публиковала всемогущая «Правда». Хотя, как и всякий социолог, он писал о массовых явлениях в обществе, обойтись без живых примеров было невозможно, и эти живые примеры, случалось, клали партбилет на стол или тихо уходили на пенсию. С таким тестем Сергей Петрович и защитился блестяще, и быстро, по накату, стал доцентом. Хотя Рождественский ему не протежировал. Он просто был, и этого оказалось достаточно, чтобы противоугонные системы из не имеющих будущего моментально превратились в перспективные и способствующие снижению преступности.

А дальше — стоп. Наука перестала кормить. Раньше ученая степень была сама по себе кормушкой, а теперь стало нужно ее продавать хозяевам кормушек. Приятель Сергея Петровича, тоже доцент, добился заказа на проектирование подземного гаража; через два года глядь — а он совладелец строительной фирмы и уже доктор наук, причем под свою докторскую степень лупит с клиентов втридорога.

Тесть одно время опустился до того, что обменял свою профессорскую квартиру на меньшую, а доплату проел за год. Хотя потом, как пишут в газетах, нашел себя в рыночных условиях, сколотил бригаду вольных социологов и стал проталкивать кандидатов на выборах.

А Сергей Петрович завис над пропастью второй раз. И второй раз его должна была спасти Лида.

«Хочу стать ректором» — это Гусейн, положим, хорошо понимает. Другое дело — как стать ректором. Не деньги же совать направо и налево. Совсем без денег тоже нельзя, неприлично, как без штанов. Но и только с деньгами нельзя — не принимают в круги, где принято расплачиваться должностями, коммерческими заказами и прочим, что найдется в кормушке.

Связь с Гусейном — сильное платежное средство. Гусейн и это понимает. Сергей Петрович познакомил его с председателем Ученого совета: «Гусейн, это очень уважаемый человек в нашем институте» — только и было сказано, и Гусейн не пикнув поменял уважаемому человеку битую «восьмерку» на вполне приличную «десятку». Объяснил, что у них на юге другие цены, к тому же в Азербайджане помнят его, Гусейна, футбольное прошлое. Дескать, любой сочтет за честь купить у него эту «восьмерку» по цене новой, еще и хвастать будет: знаешь, кто мне машину продал?! А «десятка», между нами, тоже аварийная, досталась по случаю, дешево (Сергей Петрович знал, по какому случаю: мальчики ее угнали, нарвались на ментов, стали уходить и помяли, — однако это в скобках). Так что не волнуйся, дорогой, вот тебе ключи, вот тебе документы, садись и езжай… Уважаемый человек сел и уехал, став с тех пор человеком Сергея Петровича.

Но так просто взять можно не всякого. Сергей Петрович уже сказал Гусейну: ему нужна жена, хозяйка дома. Говорить дальше открытым текстом не хотелось. Это звучало бы грязненько. Примерно как если бы он объяснил председателю Ученого совета, что купил его за ворованную машину.

— Мне нужно, чтобы жена принимала моих гостей и не фыркала, — решился Сергей Петрович (Гусейн кивнул: конечно, на то она и жена). — А то, видишь ли, один много пьет, другой куда-то не туда ей заглянул…

— Я понял: тебе нужна не жена, а блядь, и ты стал делать блядь из жены, — нейтральным тоном произнес Гусейн. — Лида была тебе верная жена. Тогда ты для начала велел стащить ее с Вадимом. Только зачем, Сирожа? Блядей можно вызвать по телефону сколько хочешь, а жен у вас по одной.

— Ты не понял, Гусейн, — вздохнул Сергей Петрович, хотя суть этого дела Гусейн понял точно. — Я вожу кого надо в сауну с девочками и плачу за сауну и за девочек. Но эти люди прекрасно умеют считать и расплачиваются со мной по той же цене. Вот было у нас в институте приглашение на заводы «Фиат», и послали меня. Ну и что толку? Я мог бы не тратиться на девочек, а за те же деньги купить поездку в Италию. Нет, Гусейн, мне нужна именно жена. Моя жена, дочь Рождественского и кандидат наук. Докторскую я защищаю через месяц, еще два года себе даю на то, чтобы стать профессором, а через три года выборы, и я должен стать ректором. Нужно, чтобы она мне помогла. Мужчине с мужчиной, чтобы перейти на «ты», нужны годы, а женщине с мужчиной хватает одной ночи.

— А ей ты это говорил? — поинтересовался Гусейн.

— Не такими словами, но говорил. А она, стерва, подала на развод!

Сергей Петрович поймал себя на том, что снова кричит. А мальчики в гараже, стало быть, слушают. Он потянулся к бочонку и нацедил себе и Гусейну по маленькому пузатому стаканчику. Название этих стаканчиков отчего-то забывалось, хотя Гусейн сто раз говорил.

— За тебя! — Сергей Петрович, как любил, поднял стаканчик выше головы и посмотрел сквозь него на окошко в потолке. Коньяк чуть отдавал в красноту. На оконном переплете сидела ворона. Казалось, что она шпионит. — У нас с тобой самые прочные отношения, потому что есть взаимный интерес. А у нее… — Коньяк штопором ввинтился в пищевод. Сергей Петрович рукой цапнул с тарелки остывший кусок осетрины и зажевал. — У нее, — сказал он с набитым ртом и сглотнул, — интерес только к моим деньгам, да и то, понимаешь, не к тряпкам каким-нибудь особенным и не к золоту. Пожаловаться не могу — не жадная. Ей деньги нужны, чтобы не обращать на них внимания. Своя зарплата — на такси, на шпильки и на фрукты. А кормил-одевал ее сначала отец, потом я. Да ей бы в голову не пришло уходить, если бы не твой Вадим! Ему что было сказано? Переспал и послал на хер с особым цинизмом. Чтоб мужа больше ценила и не ломалась. А он жениться решил. На кой ему жениться?! Она для него старуха, лет на пять старше!

— Что ты меня спрашиваешь? Ты его спроси, — пожал плечами Гусейн. — Дождись, он звонил уже, скоро придет.

Сергей Петрович снова потянулся к бочонку. Скоро придет этот Вадим, которого он сам выбрал из мальчиков Гусейна и при этом ревновал к нему Лидию так, что от одной мысли сводило скулы. Гигант, борец-полутяж, блондин розовощекий. И ведь не мяса кусок. По-настоящему Сергей Петрович с ним не разговаривал: какие разговоры после того, как стащил мужика с собственной женой?! Но по прежней мимолетной болтовне помнил, что Вадим неглуп, мир повидал и окончил Институт физкультуры. Хотя знаем мы, как чемпионы оканчивают Институт физкультуры. Гармоническая личность, мать его за ногу. Джентльмен, жениться собрался. Сейчас. Сейчас этот крутой придет и станет у нас всмятку.

— Гусейн, я хочу еще раз выпить за наши добрые отношения, — с чувством произнес Сергей Петрович.

Восточный человек взял свой стаканчик, покатал его в ладонях и быстро, как бьет змея, звякнул им о стаканчик партнера.

— Я очень люблю Вадима, — сказал он. — Я даже хочу, когда уеду в Турцию, оставить ему дело, и он это знает. Но, в конце концов, он только один из мальчиков.

ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ НА СЛУЖБЕ

Хороший химический стол должен быть размером с двуспальную кровать, чтобы поставить сразу несколько реакций: одно у тебя выпаривается, другое фильтруется, третье кипит. Он строится капитально, как дом. С подводкой газа, электричества и желательно водопровода и канализации. Столы получше покрывают кафельной плиткой, столы похуже — пластиком. Во всю длину стола сооружается стеллаж, на нем должно быть около трехсот реактивов — это минимум, а то, что нужно в работе не так часто, убирается в тумбу-основание.

Мой стол — моя крепость.

У Лидии стол что надо: двуспальный (и в смысле размеров, и в смысле — были случаи), с белым кафелем, с двумя лампами на складывающихся гармошкой кронштейнах. Он воздвигнут лет сорок назад и может прослужить еще столько же. Еще один огромный плюс — за ним тебя не видно. Вошла, поздоровалась (коллеги что-то хрюкнули; их тоже не видно) и к себе. По коммунальным меркам у нее за столом даже не кабинет, а квартира. С водопроводом и газом, как отмечалось выше. И с великанским кожаным креслом, просиженным генеральскими задами до такой степени, что на него не позарился ни один хозяйственник.

В кресле можно сидеть с ногами. Оно так сделано, что сидеть в нем как-нибудь по-другому просто неудобно. Химические реакции хороши тем, что идут сами, а ты сидишь с ногами в кресле и приглядываешь.

С утра Лидии пришлось заниматься печенью, изъятой у одного бывшего человека. Изымала не она, и по этой причине дело катилось без лишних эмоций. А так ей случалось жалеть, особенно молоденьких. Хозяин печени, кстати, был тоже не стар, но обращался со своим ливером по-варварски. Наверняка ел на ночь жирное и уж точно запивал не водой. Такую измученную печень, подумала Лидия, было бы неплохо показать Парамонову в назидание. Хотя мы это уже проходили. Показывали. А он, обормот, напился, оправдываясь тем, что после жуткого зрелища в рот ничего не лезет, кроме коньяка.

Полгода назад она повесила у себя за столом зеркало. То есть зеркало было и раньше, висело над раковиной. Но то служебное зеркало, а второе Лидия пристроила над валиком кресла и называла про себя мечтальным. «Мечтательное» — неправильно, зеркало же не само мечтает. Мечтаешь ты.

Голову на один валик, ноги на другой, над которым висит зеркало. Печень варится, а ты смотришься и мечтаешь о сбыче мечт.

Итак, девочки, что мы видим в зеркале? О, мы много чего видим. Первым делом ноги. Зеркало так висит, а мы так лежим, что ступни в нем кажутся великоватыми. На самом деле — оптический обман. Ничуть не великоваты, тридцать шесть с половиной. Ноги тянутся, тянутся, тянутся… приподнимем халат… тянутся, тянутся. Выше приподымать не будем, это уже нимфомания. Под халатом только трусики и лифчик, потому что у всех горит газ и жарко. Халат плотный, хэбэ, но даже самый плотный белый халат просвечивает, и это проблема. Хотя не так уж он и просвечивает. Пускай смотрят и домысливают, кому нравится. Нам самим так нравится, что налюбоваться собой не можем. Так и любуемся тридцать четвертый год. Ничего не поделаешь, суровая реальность. С другой стороны, тридцать четвертый год — еще не тридцать четыре, а только тридцать три. Минус бездетность и подоходный — скажем, для ровного счета двадцать пять. Многие так и думают. Блондинка натуральная. Да, и там тоже. Охотников проверить — пруд пруди, но нас волнует один, и он уже проверил и убедился, последний раз — меньше часа назад на парамоновской кровати (справедливая месть за чужие шпильки, которые мы находили в этой кровати все тринадцать лет замужества). Вадим-Дим-Дим, Колокольчик. Тоже натуральный блондин, похож на молодого Шварценеггера, метр девяносто (а у нас метр семьдесят два, каблуки носить не боимся), полутяжелый (весовая категория), образование высшее, механик в автосервисе и скоро станет владельцем мастерской. Недостаток один, но существенный: ему двадцать восемь.

Если честно, это нас мучает так, что мечтальное зеркало превращается в тосковальное, а иногда в рыдальное. А все из-за простой, как мычание, мысли: зачем я ему, разве молоденьких мало?

Она всплакнула. Печень кипела и воняла.

Но не будем о печальном. Лидия Васильевна Парамонова, в девичестве Рождественская, эксперт-токсиколог лаборатории МВД, полулежала поперек своего пахнущего дореволюцией кожаного кресла под мечтальным зеркалом. В печенке происходила реакция омыления. За сим раствор следовало упарить и найти или не найти яд, которым отравили или не отравили покойника. Но это не скоро, а пока что ни Лидия, ни печенка друг друга не отвлекали.

Парамонов и Вадим позвонили один за другим, как сговорились.

Своему пока еще мужу она высказала, что в прошлый раз ждала в суде полтора часа и еле уговорила секретаршу перенести дело не на месяц, а только на неделю, что порядочные люди так не поступают, что предупреждать надо.

— А я болел, — с радостной издевкой сообщил Парамонов, — и больничный лист представил.

— Знаю, — сказала Лидия. — Сегодня-то придешь?

— Сегодня приду. — Парамонов хихикнул, и пошли короткие гудки. Лидия так и не поняла, зачем он звонил и по какой причине торжествует.

Вадим говорил ненатурально бодрым голосом и по имени ее не называл. Похоже, там, у его телефона, были посторонние.

— Привет. Меня усылают в командировку, машину в Питер отогнать, — сказал он и стал ждать, что Лидия спросит, когда ему ехать. А Лидия не спросила. И так было ясно, что ехать ему сейчас, а то бы Вадим сказал это не по телефону, а дома, вечером.

— Я только отгоню машину и вернусь, — неуверенно добавил Вадим. И снова она промолчала. Нечего было говорить. Вадим, конечно, понимал, что после суда она приползет домой разбитая вдребезги, и если не смог отложить поездку, значит, действительно было нельзя.

— Не обижайся, — шепнул Вадим. Точно, рядом с ним были чужие люди.

— Я не обижаюсь. Счастливо доехать, — замерзшим голосом сказала Лидия и опустила трубку, чтобы не мучить ни его, ни себя.

— Кто посмел?! — рявкнул из-за ее спины, конечно, опер Кудинкин. Он любил подкрадываться и чтобы люди вздрагивали. — Обидчик будет иметь дело со мной!

— Без документов ничего не возьму. Оформляй, как положено, — не оборачиваясь, перебила Лидия.

В пузатых склянках на стеллаже гримасничали десятки маленьких кривых Кудинкиных. А в большую колбу было видно, что, как всегда, он притащил конфеты и, как всегда, «вишню в коньяке». И опять напялил свою «счастливую» куртку с оторванным и косо пришитым рукавом. Оперативные работники ходят в штатском, и с одеждой у них всегда проблемы: и рвут, и пачкают, и заливают кровью, своей и чужой.

— Лида! — задушевно произнес этот Кудинкин, предсказуемый, как наступление менструации. Сейчас он добавит: «Лидуся!» — Лидуся!

— Зовите меня просто: Лидия Васильевна.

— Лидия Васильевночка! — в двести восемьдесят шестой раз сострил Кудинкин и сделал паузу, ожидая, что Лидия оценит его словотворчество.

— Кирюшка, тебе легче дать, чем объяснить, почему не хочется, — вздохнула Лидия. — Что у тебя?

— Краска. Два соскобчика сравнить, — засуетился Кудинкин и подтолкнул, мерзавец, Лидию к спектрофотометру.

Печень смердела невыносимо. Похоже, бывший ее хозяин пролежал в тепле не меньше недели. Пена подступила к горлышку колбы, и Лидия убавила газ в горелке.

— В последний раз, — сказала она, принимая у Кудинкина хрустящие целлофановые пакетики, в которых непосвященный рассмотрел бы что-то вроде раскрошенной спичечной головки, одной на два пакетика.

На препирательства с Кудинкиным ушло бы минут десять, а посмотреть в глазок и просто, без писанины, сравнить спектр красок можно было за две. Действительно, легче дать.

— Очень похожи, но разные, — заключила Лидия.

Опер сник:

— А ошибки быть не может? Один соскоб из-под ногтей. Скажем, на него попала кровь…

— Он что у тебя, на стену лез? — без особого любопытства поинтересовалась Лидия.

— Есть версия, что он задохнулся в багажнике, — серьезно сказал опер. Таким он Лидии даже нравился: спокойный тренированный мужик, делающий мужскую работу, ни больше ни меньше. А зачем изображать дежурного хохмиста, кумира сержантих — это кудинкинская загадка.

— Так, — осенило Лидию, — а второй соскоб тоже из багажника?

— С крыла, — сказал Кудинкин. — Я шел как бы мимо и корябнул потихоньку.

— Придется тебе, Кирилл, потихоньку корябнуть багажник, и обязательно изнутри, — сказала Лидия. — Там краска медленнее стареет, чем на крыле. Может быть, отсюда и разница.

Обрадованный Кудинкин опять начал заигрывать. Его кобеляж имел самые невинные цели: сделать Лидии приятное и создать видимость личных отношений, потому что постороннему человеку она ни за какие конфеты не стала бы делать экспертизу в частном порядке.

Вполуха слушая комплименты Кудинкина, Лидия отошла к раковине, где со вчерашнего дня кисли замоченные в хромпике пробирки. Как обычно, пришлось их мыть самой, хотя это было обязанностью несовершеннолетнего лаборанта Кешки.

— Лид, а Лид! Всю жизнь бы смотрел, как ты стоишь у раковины. У тебя делается такое загадочное лицо, — разливался Кудинкин.

Лидия механически ему кивала и думала, что, наверное, сегодня же Кудинкин полезет в багажник чужой машины и неизвестно, чем это кончится. Раз он идет пока что неофициальным путем, то подозреваемый, скорее всего, шишка — депутат или уголовный авторитет. Подстрелят Кудинкина и скажут, что приняли за вора.

Женщине тяжело в мужском коллективе. Ты только по коридору прошла — и уже чувствуешь, как вслед тебе восстают даже руины в генеральских штанах с лампасами. Сколько мужиков тебе ни встретится за день, столько разденет тебя глазами. Позволять им нельзя ничего. Все будет лишнее. Потому что мужчине тоже тяжело в мужском коллективе. Особенно тяжело — в том действительно мужском, где не только подчеркивают букву «М» в анкете, но ходили под смертью и, может быть, сами кого-то убили. Кто нарушил главный запрет — не убий, — тот перестает замечать остальные. Однажды Лидия еле отбилась от солидного подполковника, опера-«важняка», который зашел по делу и вдруг молча стал заваливать ее на этот самый двуспальный стол. После извинялся, говорил, что у него был трудный день: в него постреляли и не попали, он пострелял и попал. Главное — у мужчин это передается. Если один взбесился, значит, сегодня все такие будут. Самонаводящиеся члены на ножках.

— Лид, ты цветок душистых прерий на фоне наших серых мундиров… Слушай, а почему ты до сих пор вольнонаемная? Аттестовалась бы, получила бы сразу капитана. Сейчас в ментуре кандидатов наук раз-два и обчелся.

Лидия фыркнула, хотя в голове сразу же закрутилась очень соблазнительная картинка: ее Парамонов открывает дверь, а на пороге стоит супруга в погонах.

— Нет, Лид, я серьезно. А как тебе форма пошла бы! Локоны на погонах… Белокурая бестия!

На беду Кудинкина, достоинства химического стола имеют свою оборотную сторону. Тебя за ним не видно, но и тебе не видно, кто стоит за высоким стеллажом. А там слушала кудинкинские разглагольствования майорша Гавриловская, женщина гренадерского роста, железной воли и фантастической доброты. Последние несколько месяцев она любила Кудинкина и даже, кажется, собиралась за него замуж. Лидия от своей раковины видела, как Гавриловская вошла, и успела с ней перемигнуться.

— Лид, а представляешь, Лид, будем мы с тобой два капитана… — толковал Кудинкин.

Уперев руки в бока, Гавриловская стала выдвигаться на позиции для атаки. Ее ноздри раздувались, ее титанические груди как тесто выпирали из мундира с растянутой верхней петлей. Близкие друзья и недоброжелатели (что подчас одно и то же) звали майоршу Трехдюймовочкой.

— Лид, а Лид, — тут Кудинкин заметил разъяренную Трехдюймовочку, — батюшки, у меня же кипятильник на подоконнике не выключен!

Выбегая из-за стола, он прошмыгнул под мышкой у расставившей руки Трехдюймовочки и от двери послал ей воздушный поцелуй обеими руками, как вышедший на поклон танцовщик. — Оль, до вечера! У меня правда кипятильник!

— Артист, — беззлобно сказала Трехдюймовочка, усаживаясь в мечтальное кресло. Это, как всегда, означало, что у майорши есть время и настроение поболтать. Лидия перекрыла воду и вытерла руки.

— Подвинься. — Круглая попа сорок восьмого размера плюхнулась в дореволюционное кресло рядом с круглой попой пятьдесят четвертого. Ветеран мебелестроения застонал пружинами, но выдержал. — Оль, ты чего пришла-то?

— Так, — майорша неопределенно покрутила пальцем в воздухе, — Кудинкина своего искала. Скажи честно, приставал?

— Оказывал внимание… — Лидия ушам своим не верила: самоуверенная Трехдюймовочка ревновала! — Ему нужно было две краски сравнить. Взяточку оставил, хочешь?

Лидия открыла кудинкинскую «вишню в коньяке», и с пять минут они жевали эту вишню, беря конфеты каждая со своей стороны коробки.

— Надо бы чаю поставить, — сказала Гавриловская, опустошив первый ряд пластмассовых ячеек. — Что там у тебя на газу?

— Печень. Можно снимать.

Гавриловская встала и принялась хозяйничать. Она знала, где у Лидии заварка, где чистая колба для воды.

— Не вляпайся, там выплеснулась щелочь, — предупредила Лидия. Гавриловская ответила «ага», но вляпалась и долго замывала под краном рукав форменной тужурки.

Потом они опять уселись рядом и посекретничали.

— Ну какой он мент? Комсомолец-доброволец из андроповского набора, живого уголовника не видел, и сразу — «кадры укреплять», — жаловалась Гавриловская на какого-то незнакомого Лидии полковника. — А я начинала с рядовых и всю жизнь с малолеточками, у которых на совести по три «мокрухи»!

В утешение Трехдюймовочке Лидия по принципу «не одной тебе плохо» в тысячу четыреста пятьдесят третий раз (за восемь лет) рассказала, какая скотина Парамонов, и в тысячу четыреста пятьдесят третий раз была выслушана с полным сочувствием. А Трехдюймовочка в семьдесят девятый раз (за три месяца) сообщила, что ее Кудинкин — золото мужик, хотя, конечно, тоже скотина, и позавчера ей пришлось учить его шумовкой.

— За что? — оживилась Лидия.

Трехдюймовочка поведала, что к ней по старой памяти ходят бывшие трудные подростки, которым она не позволила свернуть на кривую дорожку. Один завербовался на сельхозработы, а попал к черным в горы. Жил в земляной яме, бежал, полдороги до Москвы ехал на нефтяной цистерне и заявился к «тете Оле» Гавриловской в самом жутком виде. Она посадила бедолагу в ванну, свалила его завшивленные шмотки в мусорный пакет и снесла на помойку, а потом отправилась в магазин покупать ботинки. Одежду для парня Трехдюймовочка хотела подобрать из старой кудинкинской, а обувь кудинкинская не годилась — мала.

Парень отмылся и, прикрывши чресла полотенцем, улегся на диван перед телевизором, потянул на живот кота для уюта и заснул.

Кудинкин пришел домой измочаленный и злой после задержания в кафе «Фудзияма». Тамошние охранники толкнули его на икебану из сухих цветов и дикобразьих игл. Потом, конечно, разобрались, извинились и даже подарили оперу остатки икебаны. Кудинкин принес их в подарок любимой. С пучком дикобразьих игл в кулаке, любовно курлыча, он сунулся в комнату и узрел на диване бронзовотелого Гермеса. Смоляные кудри ниспадали на лоб спящего бога торговли, воровства и адюльтеров, на впалом животе дремал кот.

Этот кот, пригревшийся на животе парня, сильнее всего потряс опера. Кудинкин сколько жил у Гавриловской, столько воевал с паскудным котом. Васенька, видите ли, привык спать на подушке у мамочки и не собирался пускать на эту подушку какого-то еще Кудинкина. По ночам он коварно вспрыгивал оперу на лицо, а однажды, когда Кудинкин раскрылся во сне, совершенно по-блатному пытался его отпетушить.

Короче, застав эту идиллию, Кудинкин сообразил, что раз кот признал парня, то знаком с ним давно. То есть под носом у него, капитана милиции Кудинкина, созрело не мимолетное даже приключение, а затяжная измена!

Предателя кота он выкинул в форточку и прострелил влет, показав виртуозное владение табельным оружием. После чего наложил оковы на парня и задумался. Если стрелять обидчика, то пришлось бы стреляться самому (Кудинкин был правильный мент, предпочитавший смерть позору). Стреляться не хотелось. Это было слишком ответственное решение, чтобы принимать его с бухты-барахты. Кудинкин сбегал за водкой и прихватил две бутылки в расчете на смертника, потому что был не зверь.

Вернувшаяся с ботинками Гавриловская (в магазине показалось дорого, ездила на оптовку) застала обоих вдребадан пьяными. Кота похоронили в оказавшейся кстати обувной коробке.

— Васеньку я своему Кудинкину до сих пор не простила, — закончила майорша свое печальное повествование. — А вообще жалко его. Тридцать три, тебе ровесник, а нервы ни к черту.

Лидия сначала обрадовалась и только потом поняла чему: у Гавриловской с Кудинкиным была та же разница в возрасте, что и у нее с Вадимом.

Она рассказала Трехдюймовочке кое-какие подробности про Вадима — в первый раз за полгода, как начала с ним встречаться. Раньше на ее расспросы Лидия отвечала дежурным «Так, один знакомый». Опытная майорша отметила этот факт особо.

— Лидусь, — удивилась она, — до сих пор ты мне рассказывала о своих романах все и сразу, а тут язык проглотила. По-моему, у тебя это серьезно. И ты боишься, что он тебя бросит в любую минуту.

Лидия стала заверять, что нет, не боится, и вдруг разрыдалась. Гавриловская утешала ее, как, бывало, отец, рассказывая всякую чепуху, лишь бы Лидия прислушивалась. Незаметно для себя майорша подбирала конфеты, и когда она ушла, в коробке осталась последняя «вишня в коньяке», одинокая, как пупок.

Лидия опять легла поперек своего кресла, свесив ноги через валик и поставив на живот коробку с этой одинокой конфеткой. Они обе были одинокие. Конфетку было жалко, а уж как жалко себя — не передать.

Потом к ней в закуток сунулся несовершеннолетний лаборант Кешка и, не успела Лидия глазом моргнуть, стянул конфетку и слопал.

ТРИ ЧУЖИХ «ЛИМОНА»

Ивашников Николай Ильич, директор и хозяин фирмы «Ивашников», швырнул кейс на заднее сиденье своей «немки», жестом прогнал с водительского места придремавшего Виталика, сел за руль сам, газанул и правым поворотом вылетел на Тверскую, чувствуя себя богаче на три миллиона чужих долларов.

То, что доллары пока чужие, ничуть его не волновало. Были ваши, станут наши. Пусть не все три, но уж миллион отбить себе можно.

— Ну как, Николай Ильич, на щите или под щитом? — подал голос Виталик. Он был юн, старателен и невежествен.

— Со счетом, — скаламбурил Ивашников. Хотелось острить, петь и пить легкое вино для запаха, а не для веселья, потому что настроение и без вина взлетело под облака. Конкурс, который он сегодня выиграл, был схваткой пескаря с китобойной флотилией, и пескарь урвал три миллиона! Потому что крупные фирмы не воспринимали его всерьез. И потому что крупные привыкли брать, сколько загребут, а Ивашников знал свое место и брал, сколько дозволено.

— Я так и думал, что мы победили, — сказал Виталик. — Бирючий джип стоял тут рядом, так Бирюк уехал давно, с час назад. Матерился страшно, колеса пинал.

— А «Гоп-стоп» не пел?

— Нет. А что, неужели в мэрии пел?!

— Пел, — сказал Ивашников и засмеялся. — Пел, поросенок!

— Дохохочетесь, — буркнул Виталик. — Он же псих отмороженный, этот Бирюк!

— И что теперь, бросить дело и пойти бутылки собирать? Так ведь и за пустую бутылку могут забить до смерти.

Виталик просто не умел оставлять последнее слово за собеседником.

— Мне-то что, я за вас беспокоюсь, — пенсионерским тоном заявил он и стал допытываться, кто оказался вторым после Ивашникова и какой был меж ними разрыв.

— Станюкович, — неохотно сказал Ивашников. — У него три миллиона восемьсот, у нас три…

Час назад цифра «три» была секретной даже для Виталика, который вообще-то и готовил эту сделку. Проявив чудеса экономии, Виталик собрал (пока что на бумаге, в виде протоколов о намерениях) четыре тысячи школьных компьютеров: процессоры «белой» сборки, клавиатура корейская, мышки малайзийские… Обошлось бы это фирме «Ивашников» примерно в два миллиона четыреста тысяч долларов. Бумажка с итоговой цифрой была молча показана Ивашникову и тут же сожжена в пепельнице, а документы спрятаны по разным сейфам.

Если разобраться, этот конспиративный ритуал был ни к чему. Два миллиона четыреста, конечно, любопытная для конкурентов Ивашникова цифра. Но, чтобы выведать ее, никто не стал бы нанимать взломщиков или подкладывать Виталику в постель крашеных блондинок с диктофоном. Конкуренты сами сделали подсчеты и получили примерно те же два миллиона четыреста. Это была себестоимость компьютеров, которые мэрия Москвы собиралась заказать одной из дюжины включившихся в конкурс фирм. Кто выиграет конкурс, тому и закажут. А выиграет тот, кто меньше запросит.

Комиссию возглавлял вице-мэр Лопатин (каков масштаб сделки, таков и масштаб чиновника). Процедура отчасти напоминала школьный экзамен. Некий молодой человек в штатском раздал конкурентам проштемпелеванные конверты. Заслоняясь друг от друга кто ладонью, кто плечом, каждый написал свои цифры на визитной карточке. Ивашникова грела сумма 3.300.000, но в последний момент он занервничал и написал, если точно, 2.998.000. Это памятуя о людской тяге к круглым числам: заяви еще кто-нибудь три миллиона, у него, Ивашникова, окажется хоть на две тысячи, а меньше. Засим карточки были заслюнены в конверты и положены на поднос молодому человеку.

Поднос передали Лопатину, и тот сразу же начал вскрывать и оглашать. Молодой человек прикнопливал визитки конкурентов к потертой школьной доске на ножках и мелом писал суммы. Ивашников перестал волноваться после четвертой: все заявки бродили между четырьмя и пятью миллионами.

Как обычно, его потрясла эта сволочь — гг. бизнесмены, опора экономики. Изюминка сделки была в том, что мэрия оплачивала компьютеры сейчас, в ноябре, а поставка намечалась только на февраль будущего года. То есть победитель фактически получит беспроцентный кредит на несколько месяцев, а дальнейшее зависит от его разворотливости. Сам Ивашников успевал превратить три запрошенных «лимона» в шесть. Возможности многих конкурентов были куда солиднее; стало быть, заявляя по четыре-пять миллионов, они собирались получить не меньше десяти (налоги — отдельное письмо. Тут каждый вертится, как умеет, но никто не платит сполна).

Когда объявили его цифры, гг. бизнесмены дружно встали — все, даже те, чьи конверты еще не были вскрыты. Это была явная демонстрация, и отнюдь не солидарности. Ивашникову давали понять, что отныне он персона нон грата.

— Попрошу всех сесть! — громыхнул Лопатин. В бизнесе вице-мэр соображал, даром что коммунист, и ситуацию оценил. — Уймитесь, господа, сейчас не девяносто второй год! Инфляцию вам сбили, хватит сосать по двести процентов прибыли.

Господа поныли, что во всем мире налоги не драконовские, но бунт был подавлен, и вице-мэру даже удалось заставить их поаплодировать Ивашникову.

Впрочем, это не помешало похожему на нового русского с карикатуры мясистому Бирюку исполнить в стенах мэрии «Гоп-стоп». Только позже, когда все ждали у занятого лифта. Один Бирюк пошел по лестнице, блажа так, что, наверное, было слышно сразу на нескольких этажах: «Гоп-стоп, мы падашли из-за угла, гоп-стоп, ты много на сибя брала!»

Людей их круга Бирюк обмануть не мог — номенклатурный сынок, блатных только по телику смотрел. Набрал в свою фирму качков, даже уборщица со спортивным разрядом, — и что? Мелкие рэкетиры — да, не суются, а для крупных Бирюк и сам шантрапа: снимут жирок и отпускают его с крючка нагуливать новый. И за эту якобы свободу Бирюк платит тем, что законопослушные партнеры шарахаются от него, как от чумы. А законопослушный — он золотой партнер, бесхлопотный.

Вот тихий Станюкович был поопаснее громилы Бирюка, и он-то поймал Ивашникова за пуговицу: «Позвольте полюбопытствовать, Николай Ильич, как это у всех получилось лимона по четыре и только у вас — три?» А глазки у Станюковича умные, глазки знают, как это получилось. «Могу прислать калькуляцию, — буркнул Ивашников и сорвался: — Вы, Борис Ефимыч, хоть с детишек не драли бы! И так уже из кубышки прет, нефтяные акции скупаете!» — «Идеалист», — прокурорским тоном заключил Станюкович и отпал.

…Забавно, что гг. бизнесмены зря катили телегу на Ивашникова. Лопатин потом с глазу на глаз дал ему понять, что мэрия не собиралась платить больше трех миллионов. Если бы Ивашников, как собирался, написал три триста, результаты конкурс объявили бы неудовлетворительными и назначили бы второй тур. Ивашников, который последние полчаса ругал себя за то, что отдал триста тысяч дяде, вышел от вице-мэра с ощущением, что есть Бог на небе. Или у него есть интуиция. Словом, имеется что-то или кто-то, Кто Дает Безошибочные Подсказки Кольке Ивашникову.

У Телеграфа Ивашников ушел в левый ряд и встал в очередь на разворот.

— А я знаю, куда вы, — осуждающе заявил Виталик. — Зачем это вам? Я видел, она старая, значит, вы не просто так, а серьезно.

— Она не старая, — обиделся Ивашников. — Или, по-твоему, я тоже старый?

— Вы на возрасте, — определил Виталик, — и пора думать о детях. Наташку совсем забросили, я уж не говорю о Марьсергевне. Солидный человек, а с женой не живете.

— Положим, Наташку я в Англию забросил, — стал оправдываться Ивашников, сам удивляясь, отчего не послал верного Виталика подальше. Жуткий ханжа был этот Виталик. Потому что по молодости лет не успел нагрешить сам. — А Марьсергевне своей передай: но пасаран!

— Это не ругательство? — осведомился Виталик.

— Не ругательство. Так и передай, она поймет. И давай больше не возвращаться к этому вопросу. Определись, на кого ты работаешь. Если на Марьсергевну — пожалуйста, я тебя не держу… Только учти, — жестко добавил Ивашников, — что у Марьсергевны ничего своего нет, она тебя подкармливает из моих денег.

— Ничего она не подкармливает, — буркнул Виталик. — Так, чаем напоила. И говорит…

— Закрыли тему, — оборвал его Ивашников. — Последний раз ты произносишь это имя, усек?

— Всосал, — браво подтвердил Виталик. — Высадите меня у Долгорукого, мне надо факсовой бумаги купить.

Ивашников поворчал, что такие вещи надо покупать оптом и уж во всяком случае не в центре. Но простился с Виталиком хорошо. Сказал: «Дуй в контору, ты сегодня за старшего» — и отдал ключ от сейфа. Виталик расцвел. Руку на отсечение — первым делом он залезет в ивашниковское кожаное кресло и велит секретарше Люське подать чаю. Ключ он, понятно, всунет в замочную скважину, чтобы торчал и всем было бы видно, что этот ключ Виталику доверен. Впрочем, «все» — та же Люська. Встреч на сегодня Ивашников не назначал.

Петляя по улицам с односторонним движением, где быстрее было бы пройти пешком, чем проехать, он думал об одной Виталиковой оговорке. «Не подкармливает, чаем напоила», — тут он переиграл. Младенцу же ясно, что Ивашников, говоря «подкармливает», имел в виду деньги. Младенцу ясно, а Виталику, очень перспективному делашу в его двадцать один год, видите ли, неясно. Виталик понимает это «подкармливает» буквально, о чае заговорил.

Ну, то, что Марьсергевна печется о своей половине якобы совместно нажитого имущества, это само собой. Печется — в смысле, мечтает отхомякать и потратить. А до сих пор не подала на развод потому, что боится прогадать. Ивашников сейчас на подъеме. Каждую неделю потенциальная Марьсергевнина доля увеличивается на несколько тысяч долларов.

Беда жены (Ивашников назвал ее про себя женой и удивился — давно уже не жена), беда Марьсергевны в том, что не смыслит она в его делах ни уха ни рыла. И опять-таки боится прогадать. Одно время вербовала секретаршу, но Люська себе на уме, Люська учится в Коммерческом университете, бывшем Советской торговли, и мечтает спать с Ивашниковым. Так что о Марьсергевниных поползновениях она доложила немедля. Ивашников посмеялся, читая составленный специально для Люськи вопросник. Грамотный человек составлял, а переписывала отвыкшей рукой Марьсергевна. Ее некогда испорченный высшим образованием почерк выровнялся и стал идеальным и безликим, как у зубрилки-отличницы.

Ладно. С Люськой у нее не вышло, а теперь, стало быть, Виталик. Ивашников надеялся, что парню хватит сегодняшнего разговора. Выгонять Виталика не хотелось.

— С приплыздом, — употребил Виталиково словечко Ивашников, едва не боднув бампером черный джип. На Неглинной была пробка. Джип еле полз, взревывая и чадя чересчур мощным для таких случаев мотором. Голова водителя за темным стеклом дергалась в такт неслышной музыке. У Бирюка была такая круглая стриженая голова с прижатыми ушами. Хотя Бирюк не ездил один, без телохранителя.

Если не считать мелочей, Ивашников крутился в бизнесе с восемьдесят девятого. Сначала неплохо заработал на книгоиздательстве, однако не смог уберечь капитал от реформ отважного Кибальчиша. Потом гонял на Украину бензин и сигареты, снова заработал и сгорел на подлости очень уважаемой немецкой фирмы, которой заказал на полмиллиона зимней обуви, а обувь пришла только весной.

Тогда-то Марьсергевна и ушла, без долгих обсуждений оставив дочку ему. Все же разоренный Ивашников, чей капитал измерялся шестизначным числом с минусом, платил и за дочкину гимназию, а теперь еще и за пансион в Англии. При том, что одних процентов на ивашниковские долги набегало тысяч по десять в месяц, траты на дочку ничего не решали.

Траты на Марьсергевну были посерьезнее: «ушла» в ее понимании — это не к маме ушла. Сначала потребовала квартиру, потом — на ремонт квартиры, потом пошла мебель и бесконечные кухонные цацки. Раз в неделю она приезжала навестить дочку, а после просила Ивашникова отвезти ее домой. Там, глядя в ковер на стене, они жили половой жизнью. На прощание Марьсергевна говорила: «Я знаю, что до алиментов еще неделя (или две; Ивашников давал ей деньги, как сотрудникам, пятого и двадцатого), но ты не мог бы заплатить мне пораньше?» Он платил. Простоватая теща как-то сболтнула дочке, что папу-де все равно убьют за долги и надо успеть попользоваться. Было ясно, что она не сама это придумала, а говорит со слов Марьсергевны.

Сейчас Ивашников снова взлетел, аккуратно выплачивал проценты и мог бы отдать долг, и осталось бы, но его не торопили, и он сам не торопился, потому что чужие деньги работают не хуже, чем свои.

Прослышав о таком его успехе, Марьсергевна предлагала съехаться. Ивашников отказался. Он потерял главное, что ищут в браке даже сильные мужчины: надежду на то, что, если завтра его переедет трамвай, жена будет кормить с ложечки и даст умереть в своей постели.

Половая жизнь у ковра естественным образом прекратилась. Марьсергевна заговорила о разделе совместно нажитого имущества.

Ивашникова бесила мысль о том, что за его деньги она консультируется у каких-то жучков, как его же лучше объегорить. В общем, шиш ей, Марьсергевне, а не половина. Ее потолок — пять тысяч баксов на шубу, а больше она даже потратить не умеет. Сгноила во дворе новенькую «десятку» — ездить боится, от гаража отказалась: «Далеко». Держала водителя — Ивашников оплачивал, пока случайно не узнал, что этот водитель рулит у Марьсергевны промеж ног.

Ревнуешь? — спросил себя Ивашников и ответил, что нет, просто имеется некоторая брезгливость и недоумение. Разве она не могла найти нормального мужика? Нет, ей удобнее купить альфонса, потому что нормального надо любить, а сердце Марьсергевны занято раз и навсегда: она любит себя.

Пробка рассосалась, джип рискованно обогнал инкассаторский броневик и потерялся. Ивашников еще раз подумал, что водитель джипа чем-то ему знаком. Похоже, все-таки Бирюк. Но, по словам Виталика, Бирюк уехал от мэрии час назад. Вероятность случайной встречи на улице была ничтожной. А тут еще какой-то «Запорожец», намозоливший глаза, когда стояли в пробке, свернул за «немкой» Ивашникова раз и другой. Номер «запора» не читался в зеркальце; Ивашников обернулся, скользнул взглядом по кейсу на заднем сиденье — и позабыл, зачем оборачивался.

Кейс с документами на три миллиона от мэрии… Через его руки проходили и большие суммы, но эти три «лимона» светились, как новогодняя елка на площади: открытый конкурс, о нем газеты писали и непременно напишут еще. Мол, какой-то Ивашников, обойдя известные компьютерные фирмы… Это же все равно что дать объявление: «Вниманию господ рэкетиров, мошенников и прочего криминалитета. Маленькая фирма, практически не имеющая службы собственной безопасности, ждет, кто бы ее нагрел».

Эта мысль пришла только что. То есть Ивашников знал прекрасно, что главный наводчик уголовников сегодня — пресса и, понятно, телевидение. Даже неорганизованные домушники начинают рабочий день с чтения объявлений «Продаю», и уж конечно, преступные группы следят за коммерческой информацией. До сих пор Ивашников работал тихо и на прессе не обжигался. А сейчас понял, что имеется такая возможность, и очень серьезная… Странная парочка — джип «Лендкрузер» и «Запорожец». Иномарки, господа…

Обдумать это дело Ивашников не успел. По газону, по слякотной тропочке, аккуратно ставя ноги в высоких шнурованных ботинках, шла она, и ветер залезал к ней под незастегнутый плащ. Он бросил «немку» к обочине и затормозил. «Запорожец» протарахтел мимо.

Дурак Виталька, никакая она не старая. Наши девочки всегда молодые, потому что мы смотрим на них из прошлого.

На самом деле не было у них прошлого. С Марьсергевной было, а с ней не было. Ничего, что хотелось бы. Ивашников почувствовал, что губа выпячивается сковородником и в носу щекотно от слез.

— Это кризис середины жизни, — сообщил он то ли себе, то ли «немке», и стало легче.

Она уже узнала «немку» и помахала издали рукой. Рука у нее узкая, а сильная. Ивашников помнил. Мельком он подумал, что Виталик не мог ее видеть, хотя примерно знает, на какую улицу ездит хозяин. А остальное Виталик, стало быть, напридумывал с Марьсергевной. Вот она могла догадаться, с кем встречается ее пока что муж.

Очень бы удивились и Виталик, и Марьсергевна, когда бы узнали, что Ивашников по большей части не встречается, а ждет в машине, потому что не знает ее графика и не спрашивает. Он просто сидит, сколько есть времени — когда час, когда десять минут. А потом уезжает.

— Кризис середины жизни, — напомнил себе Ивашников, чтобы не выглядеть в собственных глазах идиотом.

Последний раз он встретил ее месяц назад и понял, что теряет окончательно. Она тогда чмокнула его в щеку с бесполой симпатией, как чужого младенца. Предложил подвезти — согласилась и, не давая ему вставить ни слова, болтала о том, что видела: «А как твоя машина называется, «Опель», да?», «Коль, он тебя справа обгоняет, а ты терпишь!», «А здорово Тверская изменилась!». Ивашников дал ей визитную карточку, надеясь, что в ответ она оставит свой рабочий телефон. Не оставила. Ждал, что позвонит сама — не позвонила.

…Она была уже метрах в пяти от «немки». Надо было выйти, подхватить ее сумку или хоть дверцу для нее распахнуть, а Ивашников впал в ступор. Как сегодня в мэрии, когда хотел написать три миллиона триста, но его будто за руку держали, не шла рука. А потом Тот, Кто Давал Безошибочные Подсказки, шепнул написать на триста две тысячи меньше.

— Хорошо, что ты здесь, а то я опаздываю. — Она уселась рядом с Ивашниковым и потянула сумку себе на колени, как в автобусе. Ивашников сумку отобрал и поставил на заднее сиденье, потеснив кейс с документами на три миллиона.

— Здравствуй, — сказал он и замолчал, прислушиваясь к Тому, Кто Давал Безошибочные Подсказки. На сей раз подсказка была такая, что Ивашников сам себе изумился. Но раздумывать не стал — ляпнул, будто нырнул в холодную воду: — Сегодня я тебя трахну.

МОЙ МУЖ ЖЕНАТ НА МОЕМ ОТЦЕ, А ЛЮБОВНИК СВОЛОЧЬ

Заявление было, конечно, сильное. Лидия даже подумала, что ослышалась, но переспрашивать не стала.

— Колька, — сказала она, — сколько тебе лет?

— Вот именно, что тридцать три, — серьезно произнес Ивашников, — время собирать камни и все такое. Если замуж не пойдешь, давай так переспим. Звездочку на фюзеляже нарисуем.

— Не поняла.

— Ну, как за сбитый самолет.

— Теперь поняла. — Лидия зашарила ручку на дверце, но Ивашников тронул машину, и так резко, что ее вжало в сиденье.

— Останови.

— Тебе тоже тридцать три, — сказал Ивашников, прибавляя скорость. — Поиграли, самостоятельность показали, и хватит.

— Сукин сын, — прошипела Лидия, — это кто из нас показывал самостоятельность?

— Ну, я. — Ивашников смотрел на дорогу.

Лидия подумала, что по большому-то счету нет, лишку берет на себя Коля Ивашников.

Исторический материализм преподавал у них отец. Ее, Лидин, отец, серьезный социолог. Почасовку на фармацевтическом факультете он взял якобы для приработка, а на самом деле — чтобы присматривать за дочерью. Другой студент мог сдать на троечку, а дочка профессора Рождественского — никогда, науськанные отцом преподаватели отправляли ее с напутствием подучить и пересдать.

Обязательным элементом присмотра за дочкой были нотации на тему «ученье — свет, а неученье — тьма». Главным героем в них выступал какой-то Ивашников, нищий, безродный и талантливый. «У Ивашникова один свитер, а он отличник». «Ивашникова воспитывает двоюродная тетка, не то мороженщица, не то продавщица газировки, а он «Капитал» прочел весь, хотя с вас не требуют». Потом этот заочно ненавистный Лиде Ивашников появился у них в доме и оказался шапочно знакомым Колькой с параллельного потока. Славился он в основном тем, что на студенческих вечеринках подъедал всю закуску и в метро любил промыливаться паровозиком вслед за опустившим пятачок однокурсником. О том, что Ивашников отличник, как-то не вспоминалось. Были другие, записные отличники, они рапортовали на собраниях, а Ивашников просто учился.

За дочерью профессора Рождественского ухаживали факультетские кумиры, спортсмены и гитаристы, и почему она соизволила присмотреться к Ивашникову, сказать невозможно. Может быть, из любопытства, но соизволила. И поняла, что вот с этим — на край света, ночью стоять на одной ноге над пропастью, и будет нестрашно и надежно. Спортсмены-гитаристы были еще мальчики, а Ивашников — взрослый.

Она-то в душе чувствовала себя еще школьницей (только классы в институте назывались аудиториями и стало побольше свободы, а так особой разницы нет). А Ивашников худо-бедно, однако сам себя кормил и сам за себя отвечал.

Он и с отцом держался по-взрослому. Сидят на кухне, оба нога на ногу. Ивашников задумчиво расковыривает штопку на своем армейском носке по сорок копеек за пару; отец с пресловутой профессорской рассеянностью успел обмакнуть в щи привезенный из Америки стодолларовый галстук. И беседуют они о том, что во времена Маркса еще не было теории больших чисел и, стало быть, в таких-то пунктах классик ошибался, но не по глупости, а по общей неразвитости науки. Они могли токовать часами, Лида даже ревновала их друг к другу. Кстати, Парамонова отец никогда таких бесед не удостаивал, хотя по возрасту Лидин муж был ближе скорее к поколению отца, чем дочери. Но тогда Парамонова не было и в помине, а был Ивашников, Колечка, по возрасту ей ровесник, по характеру ей отец. Взрывная смесь, если учитывать, что Лида с двенадцати лет росла без матери и человека ближе, чем отец, у нее не было.

Они вместе готовились к экзаменам и целовались. В пропорции один к одному: час готовились, час целовались. Коготок увяз, и Лида была готова сладко пропасть. С непонятною ей самой бабскою истовостью она постирала ивашниковский свитер, действительно один и тот же за три институтских года. Ивашников оценил.

Папа оценил тоже и отказал Ивашникову от дома. Лиде он сообщил, что имеется такая запретная в государстве победившего пролетариата дисциплина — социальная генетика. Попросту говоря, Ивашников, конечно, талант, однако никто не поручится, что в его детях не выскочат качества тетки-мороженщицы. Бульдожка лезет на бульдожку, поучал профессор Рождественский, а дворняжка на дворняжку. А если бульдожку скрестить с дворняжкой, получится все равно дворняжка, вроде нашего Джоя. Они бывают умные и красивые. Но по наследству это не передается.

Лида собрала чемоданчик и поехала на край света, в новостройку Митино.

Ивашников с теткой жили не в новостройке, а на задворках. Их оставшуюся от деревни развалюху вообще трудно было назвать жильем. Осваивая роль декабристки, Лида опробовала удобства на улице и натаскала воды из колонки. Газ в развалюхе, слава Богу, был. Она затеяла мыться, а Ивашников должен был поливать.

Эротика и романтика оказались несовместимы. У него обе руки были заняты ведерной садовой лейкой, а она чувствовала себя синюшным цыпленком из гастронома, потому что по ногам здорово дуло. Ивашников уложил ее в постель согреться, подоткнул одеяло, как маленькой, и сказал, что не хочет, чтобы борьба с бытом перешла у нее в борьбу с ним, Ивашниковым, а при таком свинском житье это неизбежно. Так что прав папа. Давай-ка, Лида, я провожу тебя домой.

Объяснялись недолго. Лида (с большим сомнением): «Ты не знаешь папу. Как только мы поженимся, он заберет нас к себе». Ивашников: «Ну, теть Зину-то папа не заберет, а я ее не брошу. И потом, зять при тесте-профессоре — фигура холуйская. Я просто не смогу. Не привык».

О любви не говорили. Но это был единственный в жизни Лидии случай, когда она не сомневалась, что человек любит ее, а не папину квартиру-машину-зарплату. И как раз этот человек с идиотским благородством отказался от нее.

Так он и остался как бы виноватым. Как бы Лидия готова была на все, а он поосторожничал. А то, что, навсегда уходя из ивашниковской развалюхи, она со страхом и облегчением косилась на серый дощатый сортир, было ее тайной. Позже она тысячу раз кляла себя за тот страх. Ну хорошо, не тысячу, но раза два-три в год, подвыпив по государственным праздникам и впадая в непонятные мужу истерики — кляла. Чем опытнее становилась, тем лучше осознавала, что Ивашников не гнал ее, а обозначил проблему: любишь — оставайся, но тебе придется жить, как я.

Она хотела жить с ним, но побоялась жить, как он.

Сейчас-то жалела. Отчего не пожалеть, когда лотерея разыграна и можно заглянуть в таблицу выигрышей. Ведра с водой ты таскала раз в жизни и в свои тридцать три выглядишь на двадцать пять. На тебе французское белье, надетое не для мужа, с которым не живешь, а для собственного удовольствия, потому что любовник, во-вторых, уехал, а во-первых, откровенного белья не любит. И тебя везет в иномарке Коля Ивашников, который и ведра таскал, и пиджака не имел, а вот поди ж ты, выкарабкался. Без тебя.

Ивашников молча крутил баранку. Сделал свое предложение в грубой форме, как пишут в протоколах, и ждал ответа.

— Как твоя тетя? — спросила Лидия.

— В прошлом году похоронил.

— А чего же меня не позвал?

— Я никого не позвал. Я похоронил ее тихо, — сообщил Ивашников. — Она и я. И могильщики.

— Ты все время опаздываешь, — сказала Лидия. — В прошлом году я бы нарисовала с тобой звездочку на фюзеляже. Я бы, может, и замуж за тебя пошла в прошлом году. А сейчас — извини. Я развожусь.

— …И уже приготовила запасную площадку, — понял Ивашников и с изумившей Лидию убежденностью выдал совершенную глупость: — Жалко. Года три ты на него убьешь, а там рожать будет поздно. Хотя ничего, я потом тебя в Германию отвезу рожать.

— Ты самоуверенный тип, Ивашников, — сказала Лидия. А Ивашников сказал:

— На том стоим.

Он подвез ее до суда и собирался дожидаться, но Лидия запретила. Не хотелось, чтобы Ивашникова увидел Парамонов и выдал ему то, что причиталось другому. Едва ли Парамонов полез бы драться, но был он злопамятен и на язык невоздержан.

Поднимаясь по ступеням — в Хорошевском, а по-старому Ворошиловском суде высокие ступени, — она прислушивалась, как там за спиной Ивашников, уезжает или нет. Не уезжал Ивашников. И мотор заглушил. Лидия взялась за дверную ручку, дверь отрылась сама, и пошли, пошли какие-то люди, озлобленные, молчащие, в черной коже.

Она вернулась к Ивашникову и снова зашвырнула свою хозяйственную сумку на заднее сиденье. Спросила:

— Колька, ты можешь быть человеком?

— Как пожелаешь, — сказал Ивашников, — хоть духом святым. Ты иди разводись, а я пока сгоняю в гастроном.

Лидия сразу же узнала свой чемодан. Совместно нажитый, если пользоваться судебной терминологией. Этот чемодан они с Вадимом только сегодня утром отвезли к нему. То, что сейчас он оказался у Парамонова, сразу же объясняло множество всего.

Парамонов сидел на банкетке рядом с каким-то чернявым — кажется, Лидия его видела в гараже — и, понятно, с чемоданом. А она по-старушечьи шаркала к ним по истертому судейскому линолеуму и на каждый шаг перечисляла про себя:

Ясно, ни в какую командировку Вадима не отправляли.

Ясно, кто был рядом, когда он говорил по телефону.

На чем они сломали Вадима, тоже ясно: у него нет московской прописки.

Нет, прописать его я могла к себе. Значит, не сломали, а купили.

Сволочь Парамонов, все равно уйду.

А я дура. Редкостная. Прожить жизнь с Парамоновым и поверить его знакомому — конечно, дура.

А вдруг, подумала Лидия на седьмом шаге, они действительно услали Вадима в командировку и просто выкрали чемодан? Конечно! Не мог он так! Он — Вадим! Вадечка, Вадим-Дим-Дим, Колокольчик мой полутяжелый. Ночью ткнешься — камень, только теплый. На руки возьмет и подбрасывает. Надежда и опора. Он вернется, и плохо же будет вам, гадам!

Наверное, она улыбнулась.

— У Эльчина для тебя записка, — сказал Парамонов, а этот Эльчин встал ей навстречу и протянул записку.

Лидия только видела, что почерк — Вадима, но прочитать не могла. Слова рассыпались на буквы, на его надежные широкие закорючки.

— Вадим хочет, чтобы ты вернула ключи от его квартиры, — сказал Парамонов. — Я знал, что мне ты ключи не отдашь…

Закорючки сложились в «ключи» и «отдай».

— …И привел нейтрального человека — Эльчина.

— «Эльчину», — сложились закорючки. И еще Лидия прочла свое имя и дурацкое «пожалуйста». Вот и вся записка.

— Я тебе не верю, — сказала она Парамонову, — ты даже когда говоришь правду, получается, что врешь.

Парамонов без слов кивнул на чернявого Эльчина.

— Дывай, — потребовал горец и протянул сложенную кузовком ладонь.

Лидии стало жутко. Он был не нейтральный человек, этот Эльчин. Он был совсем чужой человек. Совсем чужому человеку велено отобрать у нее ключи от счастья, и больше он знать ничего не хочет. Или не может. У Гусейна в гараже многие не понимают по-русски, это проверено. А ты не понимаешь по-азербайджански, и ведут они себя, как перед белкой в клетке: глазеют и болтают, явно про тебя, а может быть, про тебя с Вадимом.

— Дывай, — нетерпеливо повторил Эльчин.

Лидия достала из сумочки ключи, хотела бросить на пол, но побоялась. Было непривычно — бояться механика из гаража. Раньше у нее в этом гараже была персональная каменная стена — Вадим.

Она опустила ключи в ладонь с неотмытой чернотой в складках, и горец сразу же ушел, сунув руки в карманы.

— Сейчас наша очередь, только судья пошла отдыхать, — сообщил Парамонов. — Очередь для тебя держу, цени.

В подтексте было: очередь держу, хотя разводиться не собираюсь. Может, и ты передумаешь?

— Нет, — сказала Лидия. Парамонов понял и, как всегда, перевернул все по-своему:

— А я, заметь, не уговариваю. Осознаю, что после того, как тебя борец драл во все дырки, я со своими скромными способностями претендовать не могу.

— Дешево, Сережа, — с тоской сказала Лидия. — Нахамить, устроить скандал в суде, сорвать заседание — дешево.

— Да что ты, Лида, я и не думал. — Парамонов развалился, насколько можно было развалиться на банкетке. — Я, голубица, не хамлю, а выстраиваю наши с тобой новые отношения. Или думаешь, я буду сюсюкать — вернись, я все прощу? Нет, голубица, ты вернешься и так. Деваться тебе некуда: я у вас прописан, отец на моей стороне…

— Очень интересно, — вздохнула Лидия. — А с каких это пор ты зовешь его отцом и давно ли он на твоей стороне?

— Ну, отцом я его для тебя назвал. Для доходчивости. А на моей стороне он так примерно со второго инфаркта, когда его не брали в «кремлевку», а я устроил. Сегодня мы душевно поговорили, и он сказал именно такими словами: «Я, Сережа, полностью на твоей стороне». Пообещал, что тебе не даст ни копейки, пока в себя не придешь. Для твоего же блага.

— Я с ним тоже душевно поговорю, — пообещала Лидия. — Разменяюсь с вами, к чертям, и живите.

— Мы-то проживем, — заявил Парамонов. — Отец поедет на выборы, я в гараже… А ты на свою зарплату не проживешь.

— Привыкну, — мотнула головой Лидия. — Это не твоя печаль. И, ради Бога, не называй его отцом!

Садиться рядом с Парамоновым не хотелось, а стоять было унизительно. Она подхватила чемодан и отошла к подоконнику.

— Это ты сгоряча, — издалека сказал Парамонов. Какие-то старухи, видно, из тех, кто ходят смотреть суды, как «Санта-Барбару», стали прислушиваться, а одна высвободила из-под косынки любопытное ухо. — А как поживешь месяц на своих милицейских харчах, так и запросишься домой. Я приму, я не гордый. Слушай, Лид… — Он сверкнул глазом на старух, встал и подошел к Лидии. — Я ничего особенного не прошу, только положенное по закону время на размышление. Хочешь — поживи одна. Только на самом деле одна, без борца. А через месяц, обещаю, разведемся через загс. Если не передумаешь.

Лидия вдруг поняла, что ушедший отдыхать судья — очередное парамоновское вранье. Суда сегодня не будет. Как уж Парамонов ухитрился — его дело.

— У тебя опять больничный?

— Догадливая, — отметил Парамонов. — За то и люблю. Только не больничный, а просто я сказал секретарям, что ты сегодня не явишься, на работе задержали… Не дергайся, голубица, все ушли — наше дело сегодня было последнее.

— Я думала тринадцать лет, — сказала Лидия, чувствуя, что у нее плаксиво дергаются губы, — и не хочу думать больше ни секунды. Ты женился не на мне, а на отце, на его влиятельности и на его барахле. А я была для тебя вывеской — профессорская дочка в профессорской квартире. Я подавала тапочки твоим гостям, а мои к нам не ходили. Потом ты захотел, чтобы я спала с твоими гостями…

— Я этого не говорил, — торопливо вставил Парамонов.

— Ты дал мне понять!

— Лида, ну куда тебя несет! Вот потому я и хочу, чтобы ты подумала еще месяц. Ты совсем ничего не поняла! — Парамонов доверительно понизил голос. — Ведь ты же знаешь, что у меня в последнее время проблемы. Я ходил к сексологу — ничего утешительного: это возраст, это сидячий образ жизни… Ну я и решил дать тебе определенную свободу.

— Определенную, — возмутилась Лидия, — это «Лида, что-то у нас Евгень Евгеньич заскучал, пойди с ним поболтай»?!

— А чем тебе плох Евгень Евгеньич?!

Парамонов глядел кротко. А вдруг, подумала Лидия, он действительно не понимает, чем плох этот слюнявый Евгень Евгеньич?! А что? Он технарь, Парамонов. Он и в постели технарь: пятьдесят фрикций — фаза плато, еще пятьдесят — оргазм. Сам не может — подыскал сменщика. Чем, в самом деле, не мужик этот Евгень Евгеньич? И член у него здоровенный. Успел притереться через штанину, пока по морде не получил.

— Он плох тем, что его выбрала не я, — на доступном Парамонову языке объяснила Лидия.

— Давай посоветуемся, выберем другого, — тоном папаши у витрины с игрушками предложил Парамонов.

— Ты бредишь. «Давай, Лида, посоветуемся, выберем, с кем ты мне будешь изменять». — Краем глаза Лидия следила за любопытной старухой. Она устроилась на дальнем краю банкетки, где раньше сидел Парамонов, и потихоньку придвигалась. Голова с выставленным из-под косынки вялым ухом чуть пошевеливалась — то ли вообще тряслась, то ли старуха производила точную настройку.

— Я готов на все, чтобы сохранить семью, — заявил Парамонов, и старухино ухо нацелилось на него.

— Не вижу смысла, — отрезала Лидия.

Парамонов сделал оскорбленное лицо и сообщил (а то она не знала):

— В браке, помимо сексуального аспекта, существуют духовный и экономический.

— Отстань, а? — попросила Лидия. — Хотя бы сегодня.

На улице ждал Ивашников, и она еще не решила, хорошо это или плохо. Укатить в иномарке на глазах у Парамонова было бы очень даже хорошо. Но пока будешь садиться, он успеет наговорить гадостей, а уж сколько гадостей выложит потом отцу — лучше не думать. В туалете отсидеться, что ли?

— Езжай, — сказала Лидия. — Мой месяц на раздумье уже пошел, и не маячь. Может, я без тебя соскучусь.

Парамонов обозначил улыбку — шутка оценена — и выдал на прощание:

— Ладно, Евгень Евгеньич не гений чистой красоты, согласен. Хотя он всю кафедру вспахал, и женщины довольны. Но с борцом-то у тебя вон как хорошо получилось, а ведь он тоже…

— Договаривай, — к удовольствию старухи, громко сказала Лидия.

— Ты опять решишь, что я вру. Но вспомни, как вы познакомились. Я загнал машину в гараж и попросил тебя посмотреть, чтобы слесаря ничего не отвинчивали, а только сменили масло. Ты не хотела…

Ну да, подумала Лидия, не хотела. Я ничего в этом не понимаю. А он сказал: «Масло от железки ты отличишь» — и уехал на троллейбусе. И я сидела, добро стерегла, а масло менял Вадим…

— Я как мужчина мужчине объяснил ему, что жена молодая, сам не справляюсь, а терять не хочу, — глухо булькал Парамонов. — А он воспользовался! Ромео из зоны! Тебе известно, что он сидел, потерял московскую квартиру? Живет без регистрации, у Гусейна работает на птичьих правах. Да его любой мент может остановить на улице и отправить в родной Соликамск. Соображаешь, зачем ему жениться на москвичке?!

— Он сбил кого-то на машине. — Лидия хваталась за последнюю соломинку. — С каждым может…

— С каждым, у кого адвокат хороший. Думаешь, он случайно… — Парамонов осекся и неловко закруглил: — Зона никому не идет на пользу. Хуже шкодливого кота! Ты бы видела, как он тебя сдал. Пискнул про серьезные намерения, а я ему: «Чтобы тебя прописать в нашу квартиру, нужно не только Лидино согласие, но еще и мое, и согласие Лидиного отца». И он моментально скис. Моментально!

— Я вас ненавижу. Всех! — выкрикнула Лидия и побежала к выходу, оскальзываясь на линолеуме и неуклюже поддавая себе под коленки чемоданом.

Все есть у куклы Барби. Квартира-машина-заграница-каждый-год. И атлетически сложенный красавец Барбос, подобранный для Барби ее немолодым мужем. Муж подобран отцом. Работу ей подбирали вдвоем: чтобы не в аптеке — там материальная ответственность, чтобы не в фундаментальной науке — глуповата наша Барби, а вот лаборатория МВД годится, МВД — это солидно… И Барби любит эту работу, любит квартиру, любит погонять на парамоновской «девятке» или на папиной «Волге». Папу любит — само собой. Мужа любила до некоторых пор. Единственная ее обязанность — любить. Или хотя бы делать вид. А что и кого любит она сама, никого не волнует.

Если честно, она уже и не знала, кого любит сама. Отучили. Полчаса назад была уверена, что любит Вадима, а сейчас — пустота. Когда-то любила Ивашникова. Вот ведь ничего или почти ничего у них не было, а Боже ты мой, каждую минуту с ним помнит. Как она стояла в тазу синюшным цыпленком, а он поливал ее из лейки. Как свитер ему стирала, замызганный свитер, пахнущий Ивашниковым, и зарывалась в него лицом, и не решалась опустить в воду, потому что вода смоет запах…

Парамонов догнал ее уже за дверью, на ступеньках, и стал вырывать чемодан. Оставив распахнутой дверцу машины, к ним бежал Ивашников. Было ясно, что сначала он двинет Парамонову, а потом начнет интеллигентно разбираться. Лидия ощутила укол неуместного бабского счастья: из-за нее никогда еще не дрались, а хотелось.

Ивашников перехватил их на нижней ступеньке и тоже вцепился в ручку чемодана.

— Еще один?! — изумленно выдохнул Парамонов. Чемодан он тут же бросил и без размаха коротко ударил Ивашникова в подбородок. Нет, попытался ударить. Ивашников экономно отшатнулся и, кажется, сделал противнику подножку. Вскинув руки, Парамонов слетел со ступеньки плашмя, как фанерный.

— Герой, — осуждающе сказала Лидия, потому что женщине положено осуждать драку. — Справился. А ему без малого полтинник.

— Да я автоматически, — оправдался Ивашников, за шиворот поднимая Парамонова. Голова у него болталась. — Вставай, Серега. Проснись и пой.

Закинув руку Парамонова себе на плечо, Ивашников потащил его к стоянке.

— Какая его машина?

— «Девятка», — сказала Лидия. — Колька, ну что ты с ним, как с пьяным?

— А что, так его бросить? Мы у суда, — назидательно произнес Ивашников. — Объявится ментура — всем впаяют по десять суток.

Ментура не объявилась. Пришедший в себя Парамонов сам сел за руль и сказал, шмыгая расквашенным носом:

— Воркуй, голубица. Только подмойся после борца.

Лидия отвесила ему пощечину, и с этим Парамонов уехал.

— Мои планы изменились, — сказала она Ивашникову. — Поехали к тебе. Мой муж женат на моем отце, а любовник сволочь. Мне негде жить, Колька.

И ЗА ТО «МАСЛИНУ» ПОЛУЧАЙ!

Первые за неделю сто грамм Бирюк принял еще на лестнице в мэрии, между куплетами «Гоп-стопа». Конкуренты-неудачники остались дожидаться лифта и не могли видеть, как он приложился к серебряной карманной фляжке. Поэтому Бирюк завопил: «Ваше здоровье!» — чтобы хоть услышали. Теперь он был уверен, что каждый из них, кроме, может быть, тихаря Станюковича, станет рассказывать, что Бирюк совсем забыковал: поет в мэрии блатные песни и пьет на ходу. Разговоров им хватит на месяц: в офисе, в ресторане за ужином, в сауне, на охоте… А Бирюку только это и нужно.

Справедливости ради надо заметить, что Бирюк с отличием окончил МГИМО и в свои двадцать пять лет совершил несколько миллионных сделок, правда, не без подачи отца-дипломата. При этом он ухитрялся сохранять имидж неуправляемого придурка, которого стоит побаиваться. Конечно, доверия такой партнер ни у кого не вызывал, но пока Бирюк действовал в спарке с отцом, это и не требовалось. Доверие вызывал отец. А обязанностью Бирюка было вызывать опасение, чтобы конкуренты кидались врассыпную, а партнерам в голову не приходило обманывать Бирючий дуэт.

Как государственный служащий, Бирюк-старший не мог открыто участвовать в бизнесе и, по мнению сына, бездарно откачивал деньги на зарубежные счета. Младшему Бирюку оставались гроши (опять же по его мнению): еле наскреб полмиллиона баксов на коттедж, который оказался чуть ли не самым бедным в поселке.

В общем, кем-кем, а придурком Бирюк не был. А вот неуправляемость имела место. Мало того, Бирюк свою неуправляемость холил и лелеял, поскольку она поддерживала его образ придурка. В конце концов он сам перестал различать, когда чудит нарочно, а когда потому, что не может с собой совладать.

На конкурсе в мэрии Бирюк заявлял четыре миллиона и по скромности этого запроса оказался четвертым после Ивашникова, Станюковича и фирмы «Партия». То есть победа ему ни в коем случае не светила. Бирюк решил, что это подходящий случай еще раз показать всем, какой он придурок, и сделал вид, что обиделся на Ивашникова. По логике-то, если обижаться, то на всех троих, но какая у придурка логика?! И Бирюк, остро жалея, что его не слышит задержавшийся у вице-мэра Ивашников, объявил: «Блатная народная песня «Гоп-стоп». Исполняется по заказу Коленьки Ивашникова из окружного морга!» Плохо знавшие Бирюка бизнесмены сделали вид, что ничего не слышали, хорошо знавшие переглядывались и хихикали. Они тоже не верили, что он это всерьез. А Бирюк распалялся! «Типерь аправдаваца поздна, па-асматри на неба, па-асматри на звезды, взглядом, бля, тверезым, ты видишь это все в паследний раз!»

Честно сказать, Бирюку эта песня не нравилась. Там урки убивают женщину, а он женщин любил и считал, что их всегда найдется на что употребить без кровопролития. Поэтому, распевая «Гоп-стоп», он старался представить себе, что это не женщину убивают, а Ивашникова. Ивашникова было не жалко. Мало того, перелив в себя содержимое серебряной фляжки, Бирюк почувствовал, что ненавидит Ивашникова.

За городом снег уже лег, но прогретая за лето земля помаленьку его подтапливала, и даже птицы продавливали тонкий покров, оставляя черные следы. По такому вот недолгому снегу хорошо охотиться. Ездить по нему на снегокате — дурь полная. Но Бирюк, начав валять дурака в мэрии, не мог остановиться. Ему хотелось поездить на снегокате, и Максу с Толиком, его телохранителю и водителю, нечего было возразить на законное желание босса.

База была мидовская. Когда-то Бирюка принимали здесь как сына своего отца, и он скорее воображал, чем ощущал некоторую свою второсортность. «Член семьи» это еще не «контингент», а только половинка. Теперь ветровое стекло его джипа украшали картонки с надписями «Проезд всюду», а в кармане лежало, само собой, удостоверение помощника депутата и вещь куда более редкая — жетон работника угрозыска, выданный официально. Другое дело, что на жетоне были с милицейским юмором выбиты цифры 007, как у Джеймса Бонда. Этот кусок анодированного алюминия обошелся Бирюку в десять тысяч долларов, пожертвованных на оснащение ментовки техникой.

Жетоном Бирюк помахал перед носом взявшего под козырек сержанта и, едва дождавшись, когда откроются ворота, приказал Толику гнать напрямую. Получилось не так лихо, как было задумано. Джип кидало, особенно когда въезжали на клумбы, и Бирюк не мог попасть горлышком бутылки в стакан. Пить прямо из горлышка было бы неосмотрительно. Совсем недавно Бирюку вставили выбитый именно таким образом зуб.

У ангара с техникой покачивались на воде еще не убранные на зиму катера. Выставив на газету что-то кем-то недоеденное в казенных тарелках, расслаблялись механики. Углы газеты были прижаты стаканами, а бутылку они, понятно, спрятали. Бирюк любил жучить персонал, но сейчас подумал с пониманием, что механикам больше нечего делать, кроме как пить. На катерах уже никто не катается, а опробовать снегокаты еще никому не пришло в голову. Он понял, что будет первым в сезоне, и под ложечкой приятно засосало. Бирюк просто не мог не быть первым. Он заболевал, если оказывался не первым. Был в его фирме исполнительный директор, который часто обыгрывал Бирюка в «очко», так Бирюк его уволил. Зная эту особенность Бирючьего характера, можно понять, что выигрыш Ивашникова был ему как кость в горле. Выиграть конкурс должен был он, Бирюк! А если Ивашников предложил мэрии более выгодные условия, так Ивашников и виноват. Собака на сене этот Ивашников: он, видите ли, три миллиона заявил, когда все заявляли по четыре-пять! Сам не ам и другим не дам.

— Заводи моторы, гады! — в сладостном предчувствии завопил Бирюк. — Сотня баксов самому шустрому!

Гады шустрить не спешили — набивали себе цену. Для начала заявили, что нет бензина. Бирюк приказал слить полканистры из своего джипа. Потом сказали, что ключи у старшего, а старший обедает.

— Аванти! — по-испански гаркнул Бирюк. Понятливые Макс и Толик исчезли и минут через десять привели откуда-то для верности двоих субъектов, откровенно заспанных. Один вроде бы старший по лодкам, другой старший по снегокатам или наоборот: один по снегокатам, другой по лодкам.

Субъекты заявили, что бензин есть и ключи у них имеются, но, видите ли, база не сама по себе, она принадлежит санаторию, а в санатории послеобеденный отдых — сиеста, господин хороший, катера заводить не велено, дабы не смущать покой.

— Снегокаты, — ледяным тоном поправил Бирюк. — Я приехал кататься на снегокате.

Субъекты иронически переглянулись. Если бы они работали у Бирюка, он тут же выгнал бы их за эти переглядывания. Впрочем, если бы они у него работали, то ходили бы на цирлах.

— Через полчаса будет можно, — поглядывая на сотенную, которой Бирюк размахивал, как первомайским флажком, заявил ни черта не понявший субъект по снегокатам.

Бирюку не нужно было через полчаса. Ему нужно было сейчас.

— Не через полчаса, а немедленно! — апоплексически захрипел Бирюк и от волнения стрельнул пуговицей с пальто. Пуговица была черепаховая, новую хрен достанешь. Почему-то не сразив субъектов насмерть, она покатилась по причалу и булькнулась в воду. Толкаясь задами, верные Макс и Толик бросились вылавливать.

А Бирюк добавил к стодолларовой бумажке вторую.

— Немедленно. Или никогда.

Субъекты — и который по снегокатам, и который по лодкам — дружно потянулись, баксы покорно сложили трепетные крылышки. И тут одного из субъектов черт дернул пожаловаться, в манере всех взяточников, на объективные трудности в нелегком труде.

— Вкатят нам, конечно, за это дело — в тихий час снегокат заводить, — сообщил он, бросая на портрет Франклина пылкий взгляд коллекционера живописных полотен. — Может, и прогрессивки лишат. У нас ведь, земляки, министерский санаторий, а не частная лавочка.

Протянутые за мздой руки наткнулись на Бирючий кукиш. Сам того не ведая, взяточник оскорбительно спародировал Бирюка, который и похвалялся, и, например, давал разнос охранникам за то, что лузгают семечки, универсальной фразой: «У нас тут частная фирма, а не министерство какое-нибудь».

Бирюк решительно уселся в джип. Дернувшимся было следом Максу и Толику он бросил:

— Ждать!

И умчался к санаторным корпусам, ухитряясь реветь в принципе бесшумным двигателем.

Вернулся он через час, пересел на заднее сиденье и молча кивнул Толику на место за рулем.

— Ну что, настучали директору? — схамил субъект по снегокатам.

Бирюк одарил дурака взглядом столь открытым и нежным, что посторонний человек мог бы заподозрить его в гомосексуальных наклонностях. И приказал Толику гнать.

Салон джипа выглядел как гостиница наутро после возвращения из автономки моряков-североморцев. Пока Толик, остановившись на проселке, выбрасывал в кювет порожнюю стеклотару и битые стаканы, Бирюк блевал в кустах.

— Ни грамма не оставлю, — заявил он Максу между спазмами. — С таким говнюком пришлось пить, что впрок не пойдет.

Шевеля губами, Макс капал нашатырь в бокал с лимонным соком.

Потом Бирюк разыграл сценку под названием «Любимый племяш в гостях у старой девы». Лимонный сок ему какой-то кислый, икра какая-то черная, в машине накурено, положите его на обочине и уйдите все, нет, пусть останется Макс — он, Бирюк, всегда мечтал умереть на российской дороге под российским небом, и чтоб глаза ему закрыли не наследники-спиногрызы, а старый друг; так почему бы не умереть прямо сейчас, когда совпали все условия.

С долгими уговорами Макс все же влил в него сок и скормил половину бутерброда — остатки Бирюк, изловчившись, выбил у него из руки. Толик деловито надул автомобильной помпой матрас. Бирюка уложили, и Толик, как велено, отъехал метров на пятьдесят, оставив Макса закрывать глаза покойному.

— А базу я арендовал до весны, — весело сообщил Бирюк. — Этих, который по снегокатам и который по лодкам — к чертовой матери без сохранения содержания. Своего человека поставлю, вот тебя.

Макс действительно был старый друг, еще по школе олимпийского резерва, где оба с четырнадцати лет таскали железо и дотаскались до первого взрослого разряда. А так бы Бирюк не взял его в телохранители. По себе знал, как тяжелая атлетика закрепощает мышцу — скорости никакой, всякий отморозок накидает тебе пачек, а ты его лови, если сможешь.

— Ну и зачем это? — спросил Макс.

— Десять снегокатов, пять в резерве для санаторских, пять прокатываешь на коммерческой основе, баксов по десять за час, — начал объяснять Бирюк.

— Не темни, Вова, — перебил Макс. — Я спрашиваю, зачем это все. Ты же после мэрии как ненормальный. Опять пьешь. Неделю продержался, а обещал — до Нового года.

По проселку, по колее, полз военный «Урал», перемалывая снежную кашу. До лежащего на матрасе у обочины Бирюка долетели мельчайшие, как туман, брызги, и на губах остался привкус талой воды. Когда «Урал» проехал, на Бирюка еще долго смотрел из-под брезента тонкошеий солдатик.

— Я боюсь, Макс, — признался Бирюк. — То есть ты знаешь, я ни хрена не боюсь. Мне гранату под сиденье подкладывали — поехал, разобрался: виноват, земляки, не знал, что влез на ваш огород. И ничего, выскочил. А сейчас я боюсь себя. Главное, коммерческого смысла никакого нет, а я очень хочу его заказать.

— Кого? — спросил Макс.

— Ты его не знаешь, — соврал Бирюк на тот случай, если действительно закажет Ивашникова. Друг-то Макс, конечно, друг, но давать ему в руки такой компромат не стоило.

— Ну и в чем проблема-то, Вова? — удивился Макс. — Тебя заказывали, теперь ты заказываешь… Или он такой крутой?

— Да не круче нас. Я ж говорю: тот поезд для меня ушел, и выгоды никакой. Наоборот, возьмут за голову тыщ десять. На хрена тратиться?

— Денег жалко? — опять не понял Макс.

— Ну нет же! — Бирюк встал и пинком столкнул матрас в кювет. — Не тащи грязь в машину, завтра новый купишь… Макс, я же не уголовник, а бизнесмен, как все. А если все начнут друг друга заказывать только за то, что один другому перебежал дорогу, будет беспредел.

— Какие мы нравственные, — подначил телохранитель. — А по-моему, если он тебе мешает — зарой.

— Очень хочется, — повторил Бирюк. — Я подумаю.

На обратном пути Бирюк снова пил. Виски и шампанское, а когда в джипе кончилось, взял какой-то ужасный портвейн в киоске у бензоколонки, исходя из того, что такую дешевку подделывать не станут, и пил портвейн. Алкоголь шел, как вода. Хотелось настоящего кайфа.

— Макс! — окликнул телохранителя Бирюк и многозначительно замолчал. Телохранитель глядел в окно. — МАКС!!

— Соси портвейн, — сказал телохранитель. — Совсем, что ли, охренел: наркоту наслаивать на алкоголь?

— Уволю, — пообещал Бирюк.

— Мне-то что? Хочешь подохнуть — подыхай, — пожал плечами телохранитель. Спорить с хозяином, когда он в таком состоянии, было себе дороже. — Поедем к азерам, возьмем кокаина. У них очистка неплохая.

К приезду в Москву Бирюк так налакался портвейна, что забыл о наркотиках, и верный телохранитель сделал знак шоферу: «Домой!» Шепелявя набрякшими губами, Бирюк пытался насвистывать «Мурку»: «Ты зашухарила всю нашу малину и за то «маслину» получай!»

ТОГДА ЕЕ МОЖНО БЫЛО ВЕРНУТЬ

Четырнадцать лет назад, проводив домой бежавшую к нему в Митино Лиду, Ивашников до ночи простоял за газетным киоском у нее под окнами.

Горел свет на кухне — Рождественский кормил блудную дочь. Потом Лида ушла к себе и долго сидела на подоконнике, обхватив руками колени, и смотрела на улицу. Была, как сейчас, поздняя осень. У Ивашникова хлюпало в ботинках, он боялся простудиться и удивлялся себе: вот ведь сам, своими руками, отдал Лиду Рождественскую, и думаю черт знает о чем. Хотелось выйти из-за киоска, и махать руками, и кричать: «Вернись!» Тогда Лиду еще можно было вернуть.

Только что бы он с ней делал? У него не было приличных, незастиранных трусов, а на ужин — пустые макароны. Вот Ивашников и выпроводил ее, пока дело не дошло до ужина и до трусов. Остальное, в том числе угрозы профессора, он как-нибудь перемолол бы.

А профессор угрожал. Пусть, мол, Ивашников не надеется на отличную зачетку. Если не оставит Лиду, после зимней сессии турманом вылетит из института и загремит в армию. И спросил, дожимая: «Ты осознаешь, что я не шучу?» — «Осознаю», — как полагалось, ответил Ивашников. А сам в тот же день смотался в педагогический с этой своей отличной зачеткой. В насквозь бабском институте его стали тянуть на разрыв: хочешь на химический? Хочешь на биологический? Переводись, потом досдашь, что нужно.

Рождественский так и остался в уверенности, что вложил ума нахальному студенту. А дело было в застиранных трусах и макаронах. От них имелось единственное противоядие — деньги. Много денег.

Лида не жадная и не балованная. Она просто привыкла, что денег много, так пусть их будет много.

Стоя под ее окном, Ивашников переигрывал незавершенную любовную сцену. Его комната с отставшими обоями превращалась в ванную; хрустальные светильники отражались в черном крупноразмерном кафеле, ненужная мраморная ступенька вела в джакузи. Он тогда не знал, что это называется джакузи — видел в кино. Конечно, Лиду он поливал не из лейки, и она не тряслась от холода. Она стояла под душем розовая, распаренная, и, еще не коснувшись ее, Ивашников видел, как набухают кровью ее трогательные розовые соски.

Подошли милицейские сержанты и увели его в каталажку для выяснения личности. Им показалось, что Ивашников осматривал запоры на газетном киоске.

В «обезьяннике», на бетонном полу, среди обдувшихся пьяных и козыряющей друг перед другом мелкой шпаны, Ивашников думал о больших деньгах.

Лиду он после этого несколько раз провожал домой, нес ее женский портфельчик. Она сама брала его под руку и дулась, что Ивашников не такой, как раньше, а какой-то замороженный. Объясняться и клясться было бы глупо. Ивашников знал, что жизнь — долгий забег и от него зависит, чтобы это был забег в гору. А по пути может случиться много всякой всячины.

Лиду выдали замуж, он перевелся в педагогический и на пятом курсе женился, не собираясь потом разводиться. Много позже секретарша Люська, наводя порядок у него на столе, нашла Лидину фотокарточку и, желая сделать боссу приятное, купила для нее рамку. А приехавшая за деньгами Марьсергевна увидела и стала у Люськи допытываться, часто ли эта женщина бывает в офисе. С Лидой Марьсергевна была шапочно знакома и, подозревал Ивашников, по молодости пыталась выяснять отношения. Так вот, несчастная Люська не знала, куда деваться: она-то была уверена, что на карточке Марьсергевна. Только тогда Ивашников, проживший с Марьсергевной пять лет вместе и столько же врозь, понял, что жену-то выбирал по образу и подобию Лиды Рождественской.

Жизнь — длинный забег.

Сейчас у Ивашникова было действительно много денег. Близким знакомым он говорил, что заработает миллион и остановится, будет существовать на проценты. Ивашников искренне хотел этого и в то же время знал, что врет.

В деле у него крутилось миллиона три, а с сегодняшнего дня, стало быть, шесть. Какова там его доля, а что уйдет на расчеты с партнерами и налоги, он и сам точно не знал. Если свернуть дела прямо сейчас, то, с учетом почти завершенной операции с армянским коньяком, набежало бы побольше миллиона. Это за пять лет работы. А за следующие полгода он мог бы сделать еще два миллиона. Потому что достиг уровня, на котором деньги идут к деньгам.

Уходить в пенсионеры было бы глупо; хотелось поработать с новыми возможностями, а валять дурака Ивашников разучился, пока сидел в долгах. Вот это главное: чем бы он занимался оставшиеся лет сорок жизни? Сорок — это скромно. Имея миллионы, можно рассчитывать и на пятьдесят: с чужой почкой, с чужим сердцем — на все хватит. Спорт и развлечения хороши, чтобы дать тонус для работы, а без работы они превращают человека в овощ.

Короче, он взбежал на свою гору.

Стемнело, шел мерзкий полуснег-полудождь, и «немка» плелась по проспекту маршала Жукова среди замызганных хрущоб, где хрустально сияли отданные под коммерцию первые этажи, а на верхних ничего не изменилось.

Рядом сидела Лида Рождественская. В свете пролетающих фонарей поблескивали капли в ее волосах, и голубая жилка билась в ямочке на шее. Ивашников впервые боялся, что у него не получится. Или получится, как с другими. А еще на языке вертелся дурацкий вопрос: а нужен ли он Лиде, или просто ей переночевать негде? Конечно, не очень-то нужен. У нее своя жизнь, и он, Ивашников, в этой жизни только затертое воспоминание. Вон, слезы на глазах. Любовник ее бросил. Наверное, надо было бы покормить ее и уложить спать, по-братски. Пускай переживет свое и сама решит, нужен ей Колька Ивашников или нет.

А вот шиш вам, ожесточился Ивашников. Доценту нос расквасили и любовнику расквасим. Это моя девочка, и она больше не будет плакать. А платонические отношения мы уже проходили, и с ней, и с другими. Женщины очень ценят платонические отношения, но только после того, как им засадишь по самые помидоры.

Он понял, что попал в настроение. Больше хамства, ей плакальщики не нужны, она сама плачет.

Ивашников для пробы тормознул — занос по мокрой дороге был сильный. Он сбавил скорость и, неудобно вывернув руку, полез Лидии под плащ.

МНОГО КРОВИ, МНОГО ПЕСНЕЙ ЗА ПРЕЛЕСТНЫХ ЛЬЕТСЯ ДАМ

Утром позвонил с работы довольный зять и сказал, что сегодня Лида непременно вернется. Василий Лукич по такому случаю испек шарлотку. Стакан муки, стакан сахара, три яйца и три яблока. Он привык готовить для Лиды с тех пор, как умерла жена, и оказалось, что ребенок — тонкий организм и на одних жареных пирожках из школьного буфета начинает болеть.

Зять пришел домой поздно, с расквашенным носом. Сел на кухне, отрезал половину от Лидиной шарлотки и стал жевать, как траву. Василию Лукичу было жалко не то что своих трудов, а настроения, с которым он эту шарлотку готовил. Казалось, что зять лопает его любовь к дочери.

— Не ешьте всухомятку, чайник еще горячий, — механически сказал Василий Лукич.

Зять кивнул, но продолжал давиться.

— Она его называла Колька, — сказал он с набитым ртом. — Есть у нее знакомый Колька?

— Со всей очевидностью, — кивнув на зятеву разукрашенную физиономию, отметил Василий Лукич. У него была манера отвечать строго на поставленный вопрос. Дабы глупость каждого видна была, как говаривал Петр Первый.

— Это не он. — Зять украдкой посмотрелся в полированный бок чайника. — Это я с лестницы упал… Я хотел спросить, не знаете ли вы ее знакомого по имени Колька.

Василий Лукич знал такого Лидиного знакомого. Мало того, и зять его знал.

— Она же приводила его. Года два-три назад. Я не застал, а вы потом сами мне рассказывали.

По лицу зятя было видно, что ничегошеньки он не помнит.

— Ну и кто он, этот Колька?

— Очень талантливый парень, — мечтательно сказал Василий Лукич. — Очень. Знаете, какие вопросики он задавал мне лет пятнадцать назад?! Когда я преподавал в Академии народного хозяйства, там встречались такие — на уровне обкомовской номенклатуры. Всё понимали: где предъявляемая правда, где непредъявляемая правда и как ее идеологически упаковать, чтобы стала предъявляемой. Разгар совка, а они были реальные рыночники. И этот был такой же. В девятнадцать лет, вырос у тетки-мороженщицы. Соображаете? Верхи давно отказались от коммунистических фантазий, кинулись брильянты скупать, и низы очень прагматично мыслили, а середина провисала. Интеллигенция последняя поняла, что такое рынок. Все свобод требовала.

— Опять ваша социология! Оставьте, Василь Лукич! — простонал зять.

Без досады, как о давно известном, Василий Лукич подумал, что ошибся дважды: и с ним, и в первую очередь с Ивашниковым.

— Хорошо, оставим социологию. Вы спрашивали, кто этот Колька. Это человек, который увез вашу жену, а вам начистил морду, — жестко сказал Василий Лукич. — Наверняка благополучный.

— «БМВ», свеженькая, — ревниво буркнул зять.

— Ну вот, благополучный, с иномаркой, судя по всему, здоровый… Если хотите знать, я собирался выдать Лиду за него. В последний момент испугался.

Василий Лукич не стал объяснять, чего испугался. Зять не понял бы или, хуже того, мог понять лишнее.

— Я сегодня взял одного такого к ногтю, — уязвленно буркнул зять. — Здорового, благополучного, с иномаркой. И с криминальными связями. Как миленький прибежал и отдал чемодан с Лидиными вещами.

— Мне не нравится ваша работа в гараже, — сказал Василий Лукич. — По-моему, они там все уголовники.

Зять не слушал. Уставившись на свое носатое отражение в боку чайника, он бубнил:

— А этот не побежит — поползет. На четырех костях поползет.

Василий Лукич встал.

— На этой неделе я улетаю в Тюмень…

— Вы же только что оттуда, — включился зять.

— В Тюмень, — нажал голосом Василий Лукич. Он и в лучшие времена не стал бы обсуждать с зятем свою работу. — Ненадолго, числа до двенадцатого. Вернувшись, я хочу застать Лиду в этой квартире. Два месяца я живу с зятем, а родная дочь остается без дома. Это, согласитесь, не может продолжаться бесконечно.

— Выгоняете?! — вскинулся зять.

Василий Лукич не собирался говорить больше, чем сказал.

— Можете помириться, — с сомнением бросил он и ушел к себе.

Последние годы Василий Лукич был манипулятором, психотехником, имиджмейкером — это части профессии, у которой нет названия в русском языке. Он брал человека, брал деньги, складывал, и получался вождь требуемого масштаба. Чем меньше человек годился для этого и чем сильнее был его соперник на выборах, тем больше требовалось денег. В этот раз, на выборах в Тюменскую областную Думу, соперники были сильные, а кандидат, которого проталкивал Василий Лукич, — малоизвестный. Кормившие избирательную кампанию денежные мешки в последний момент зажадничали, и Василию Лукичу пришлось их повоспитывать. Сказав, что снимает с себя ответственность за результаты, он в разгар кампании вернулся в Москву. Его команда, двое москвичей, осталась в Тюмени, и он руководил ею по телефону не хуже, чем если бы сидел в соседнем номере тюменской гостиницы. Но заказчики были уверены, что без него дело стоит. Со дня на день они должны были дозреть и согласиться на условия Василия Лукича. Он был настолько в этом уверен, что уже заказал билет на самолет. Тут начинались тонкости его профессии. Заказчики не понимали, что «нанять профессора Рождественского» и «управлять профессором Рождественским» — совсем не одно и то же. Наняли они его. Управлял он ими.

Вот какой папа был у Лидии. Под его незаметным воздействием люди посильнее, чем она или Парамонов, меняли свои убеждения на прямо противоположные. Сейчас он, профессионально выражаясь, запроблематизировал зятя и с интересом ждал, чем это кончится. Всего-то и было сказано: «Я хочу застать Лиду в этой квартире». А означало это, что Парамонов, которому хотелось остаться зятем профессора Рождественского, должен схватиться из-за Лиды с Ивашниковым. Четырнадцать лет назад Ивашников проиграл, но не Парамонову — тот появился позже, — а Василию Лукичу. Сейчас Рождественский никому не собирался помогать.

Джой завозил когтями по паркету, ткнулся в руку горячим носом, и Василий Лукич втащил его к себе на диван.

— Потерпи, Джоюшка. А то сейчас выйдем пораньше, потом утром запросишься пораньше.

Джой умирал. Последнюю неделю Василий Лукич выносил его во двор на руках.

Джой умирал, живое напоминание о сделке Василия Лукича с совестью.

Дворняга, тайный плод любви запретной бульдожки и гиппопотама. Лида принесла его с помойки. Ее с Ивашниковым роман тогда был в разгаре; Василий Лукич болезненно свыкался с мыслью, что дочерей мы растим не для себя, а для каких-то Колек.

Он говорил себе, что его история до зевоты банальна: жил Лидой, не женился из-за Лиды, а теперь Лиду пора отдавать симпатичному, но, в общем, чужому парню, а не хочется. Все это пережито миллионами людей, разве что одиноких матерей больше, чем одиноких отцов, и, стало быть, чересчур любящие матери чаще отравляют жизнь своим детям.

Он почти смирился, когда Лида притащила домой щенка.

Спать ему постелили в коробке из-под бананов. Всю ночь щенок молча карабкался на стенку. В скрежете булавочных коготков была та жуткая механическая неотвратимость, с какою ляскает затвор после выстрела. Заснуть под тишайший этот скрежет было невозможно. Казалось, что щенок скребется в позвоночнике и потихоньку выколупывает спинной мозг.

Василий Лукич встал с постели, выпустил щенка на паркет, и он мгновенно заснул. Ему просто не хватало свободы. А Василий Лукич пролежал до утра, думая об Ивашникове. Дворняжка. Научить его держать вилку в левой руке и поселить под боком — не получится. Он выкарабкается сам и уведет в свои трущобы Лиду. Его, Василия Лукича, Лиду, выросшую на телятине из распределителя. Психологи говорят, что год можно прожить с кем угодно; за год они сделают ребенка, а что дальше?

И Василий Лукич отвадил Ивашникова. И зятя нашел комнатного, ни рыба ни мясо. Сергей осознавал, что без тени профессора Рождественского за плечами он так и сидел бы в старших преподавателях. Выскребаться на свободу ему не приходило в голову.

…Почесывая за мягким собачьим ухом, Василий Лукич думал, что тринадцать лет прожил с зятем под одной крышей, а родственных чувств к нему не возникло. Как были на «вы», так и остались. А главное, за эти тринадцать лет, хорошо усвоив, что зять — середнячок и пороха не выдумает, он так и не понял, на что способен этот середнячок с его не по уму доставшимся самолюбием.

Джой сунул нос ему под мышку и так умер.

Я ТЕПЕРЬ БУДУ ЗДЕСЬ ЖИТЬ

Лидия обмерла и приготовилась давать. Зрелым женщинам это знакомо. На улице холодно, а здесь тепло; нет денег на такси, да и дома нас не очень-то ждут; партнер не то чтобы любим, но и не противен — в общем, даем или скандалим? Даем. Мужу пьяному давали, чтобы скорее отстал, и почему не дать приятному человеку.

Рука Ивашникова шарила у нее за пазухой. Так, убедился, что лифчик открытый, дальше… Нравятся? Как дыньки, ничуть не вялые. Хорошо. Это у тебя просто здорово получается, Колька Ивашников, я думала так перетерпеть, в фоновом режиме, а ты…

Вадим. Полусуток не прошло, как они отомстили Парамонову на супружеской кровати. Уф-ф, будто ведро холодной воды. Не когда мстили, а сейчас. Аж жутко. Как будто с одним лежишь, а другой держит свечку.

Неделикатный ты стал, Колька Ивашников. Так… Так, а что теперь будешь делать, одной-то рукой?

Ивашников резко свернул на какую-то петляющую дорогу. Слева пустырь, справа ТЭЦ, гигантские трубы в полосочку. Будем, значит, среди труб. До дому, значит, не дотерпели.

Что же это творится?! Эй! Наверху! Не так быстро.

Да, каждый день я с «Кэафри».

Между прочим, трусики были за пятьдесят франков, куплены в Париже… Ну куда ты, чувствуешь же, что я не готова. Мне же больно, идол!

Лидии стало даже интересно, чем он там орудует. Как милицейской дубинкой. Она протянула руку, взяла Ивашникова, горячего, замершего от ее прикосновения, и сердце оборвалось от нежности, которая, оказывается, не делась никуда. Это была специально законсервированная для Ивашникова нежность. Кровь хлынула в низ живота, Лидия почувствовала, как раскрывается навстречу Кольке, и потянула его в себя, еще, и никакая не дубинка, совпадение полное, как он хочет, хочет, хо-очет, только бы не спешил, а то все испортит…

Приперся Вадим со своей свечкой, и у нее перехватило дыхание, так вдруг стало больно. И во рту солоно, похоже, она до крови прикусила губу, но совсем этого не чувствовала.

Коленька, взмолилась про себя Лидия, я уже твоя, но дай мне пережить. Ну не могу я скакать из постели в постель. Все-таки я его любила. Я его, негодяя, и сейчас, может быть, люблю.

Колька ворочался в ней с какою-то потрясшей Лидию обстоятельностью. Поселялся. Она готова была поклясться, что Ивашников ощутил ее спазм и продолжает не потому, что ему по-мужицки приспичило. Он очень нежно продолжал. Он разглаживал боль, и Лидии опять стало хорошо.

И опять она вспомнила о Вадиме.

Близость превратилась в медицинскую процедуру; ей казалось, что сейчас в ней, внутри, зазвякают инструменты. Иногда становилось больнее, хотя в основном ничего, терпимо.

— Прекрати, — решительно сказала Лидия. — Ты же чувствуешь, что я не могу.

— Нельзя, это надо переломить, — прошептал Ивашников, слизывая кровь с ее губ.

Когда он стал фонтанировать, Лидия поняла, что у нее могло бы получиться. Дьявол хотя и не изгнан, однако посрамлен, а остальное дело времени.

— Ну вот, — сказала она, — изобразили звездочку на фюзеляже.

— Это не считается, — ответил Ивашников.

Кусками, как будто перебирая фотокарточки, она осознала, что лежит на сиденье с откинутой спинкой; за стеклом как великанская папироса дымит подсвеченная лампочками труба; отвернувшись, копается в бардачке стоящий на коленях Ивашников, его заголенные безволосые бедра молочно светятся в темноте.

Чем-то Колька зашуршал — ага, бумажные салфетки, и с этими салфетками он полез ее вытирать. Ни одному из ее мужчин это в голову не приходило. Облегчатся и сразу делают вид, что они тут ни при чем. Лидия не могла решить, нравятся ей Колькины старания или, может быть, не нравятся совершенно. На всякий случай она хотела сказать, чтобы он прекратил. Но тут по невидимой для нее близкой дороге пронеслось что-то большое и ревущее, и свет фар упал на Колькино лицо.

Лицо у него было блаженное, как у дошкольника на елке.

…Когда Ивашников стал разворачиваться у Триумфальной арки, Лидия больше не сомневалась: он везет ее домой. Ну да, на старую квартиру. Хотя знал, что они переехали на площадь Курчатова, был там в гостях. А папы тогда не было дома, так что Колька вполне мог решить, что папа так и живет здесь, на Кутузовском. Значит, к папе везет. Спасибо, что не к мужу.

Она подумала, что ведь ничегошеньки не знает о нынешнем Ивашникове. Ну, бросила его жена, давно. Может, успела вернуться. Или Колька успел пережениться. Вот почему он полез к ней в машине: ему больше негде, дома жена. Полез, нарисовал свою звездочку на фюзеляже, а теперь возвращает ее, Лидию, по принадлежности.

— Спасибо за все, — сказала Лидия, — и с наступающими тебя ноябрьскими праздниками. Останови здесь, дальше я сама.

— Куда ты сама? У тебя ключей нет, — с непонятным намеком ответил Ивашников, а Лидия сказала:

— Ничего, я позвоню в дверь.

— Так и хозяев нет дома, — крутя баранку, заметил Ивашников. — Не приехали еще. Сейчас приедут.

Он свернул к дому, въехал во двор и остановился у подъезда, знакомого Лидии до трещин в ступенях.

— Теперь приехали. А вот тебе ключи.

Ключи были незнакомые и вообще не похожие на обычные ключи, но Лидия поняла, что они от ее старой квартиры.

— Иди, хозяйка, — сказал он, — сообрази там что надо по домашности. А я машину отгоню.

Как во сне Лидия выбралась из машины, хотела взять сумку и чемодан — Ивашников не позволил — и побрела к подъезду.

— Там домофон, магнитный ключик на связке, — крикнул вслед ей Колька, хлопнул дверцей и отъехал. Стоянка была тут же, во дворе.

Лидия разобралась с домофоном, потянула на себя туго подавшуюся стальную дверь, вошла и подъезда своего не узнала. Отремонтировали подъезд, и, главное, по запаху чувствовалось, что сюда больше не забегают с проспекта распить и помочиться. За дверцей у лифта, где раньше хранились уборщицыны ведра-тряпки, обнаружилась чистая комнатка, в ней сидел молодой человек при галстуке.

— Я в шестнадцатую, к Ивашникову, — сказала Лидия.

— Его нет, — сообщил молодой человек и, чтобы показать службу, сделал движение, как будто собирается тащить и не пущать.

— Он сейчас придет, — успокоила бдительного стража Лидия и с гордостью добавила: — А я пока соображу что надо по домашности. Я теперь буду здесь жить.

Новым было все. От номерной таблички на двери и самой двери, бронированной, с тройными сейфовыми запорами, до планировки. Лидия прилегла на кожаный диван, головой в бывшей столовой, ногами в бывшей кухне. Стена меж ними исчезла; кухонные причиндалы скрывались за стойкой, как в баре. Что касается причиндалов — да. Было на что посмотреть. Кремовая эмаль и нержавейка. Полки буковые. Вытяжка — само собой. Машина стиральная, машина посудомоечная, печка СВЧ, плита, о которой Лидия понятия не имела, как она называется и как с ней управляться.

В другие комнаты она только заглянула. Кабинет остался кабинетом, а ее и отцову спальню соединили, и Колькина полуторная кровать терялась в просторах.

Лидия чувствовала себя обманутой.

В прихожей коротко тилиликнуло — ага, домофон, Колька идет. Дверь она не закрывала, рассудив, что едва ли Колька носит с собой два комплекта ключей.

Он вошел и по ее лицу понял все.

— Ничего, Лида, переделаем, как было. Я же только месяц назад вселился.

— А я успела навоображать, — призналась Лидия. — Думала, ты тот новый русский, который купил у папы квартиру.

— Нет, я только месяц назад. Все сделаем как раньше, — повторил Колька. — Давай ужинать, я с утра ничего не ел.

— Я даже чайник не могла поставить. Не знаю, как подступиться к твоей плите, — пожаловалась Лидия.

Колька поднял ее с дивана и стал показывать, как что включается и где что лежит. Он обстоятельно все показывал, как будто сдавал дежурство, а когда Лидия устала и начала путаться, отвел ее в ванную.

С ума сойти, какая это была ванная. С черным кафелем, хрустальными светильниками, позолоченными кранами и ненужной мраморной ступенькой, ведущей в джакузи. Лидия побежала глазами по стеклянной полочке. Женщины у Кольки не было, это точно. Ванная — как вспаханная полоса на границе: пройдешь один раз и уже наследила. Забытой шпилькой, волосом на расческе, запахом… Нет, следов никаких.

Она чмокнула Кольку в губы. От него пахло деньгами — хорошо ухоженным и, в общем, безразличным ей мужчиной. Но сквозь дорогой парфюм тенью пробивался прежний Колькин запах, от которого Лидия пьянела. Да, кобелем. Тогда Лидия не понимала этого, а сейчас могла сказать себе точно и без эвфемизмов. Кому не нравится, могут ходить на Борю Моисеева. И еще он пах уверенностью — уверенность тоже пахнет. И немного отцом.

Колька присел, обхватил ее вокруг бедер и поднял. Лидия не поняла зачем, а Колька взгромоздил ее, как статую, на туалетный столик и сказал:

— Нажми на плитку. Там, где была отдушина для газовой колонки, помнишь?

Конечно, Лидия помнила. Под нажимом плитка провалилась внутрь и отъехала, как стекло в книжной полке. В отдушину был вмурован маленький сейф.

— Два налево, шесть направо, ноль и тройка, — сказал Колька. — Двадцать шестое марта, твой день рождения.

Лидия покрутила туго щелкающую ручку, и толстенькая круглая дверца открылась. Пространство за ней было меньше обувной коробки.

Доллары. Пачками, как в кино.

— Ну вот, — сказал Колька, — теперь ты знаешь, где что лежит. Это на всякий случай, если мне кирпич свалится на голову. Пойдем ужинать. Или сначала помоешься?

— Нет уж, сначала ужинать, — закрывая сейф, сказала Лидия, — а то знаем мы вас.

Колька снова обнял ее за бедра, чтобы снять со столика, ткнулся лицом в живот, и Лидия подумала, что, может быть, стоило бы сначала помыться. Конечно, вдвоем.

— Помнишь, как ты меня поливал из лейки?

— Еще бы, — тепло выдохнул ей в живот Ивашников.

Лидия очень хорошо чувствовала, что она без трусиков, Колька же порвал их в машине. Хотелось, чтобы он залез к ней под подол, пускай без продолжения, а так, между прочим. Она чуть прижала к себе Колькину голову, и он догадался, залез.

— Теперь ты знаешь, что где лежит, — передразнила его Лидия. — Возьми сейчас же.

Колька понял се буквально. Сейчас же — значит, сию секунду. Ну ладно — я, мне только подол задрать, изумленно подумала Лидия, обнаружив себя сидящей на столике. Ивашников трепыхался внутри, как птица в кулаке. Ладно — я, а он-то когда успел?! Опять стало больно, хотя не оттого, что им помешал Вадим, а просто поза была для них не совсем подходящей. Положим, о Вадиме она помнила. И мысленно показывала ему язык. Неподходящая поза как-то понемногу стала очень подходящей, Лидия обхватила Кольку ногами и вталкивала его в себя, еще, еще! Нарисованную в машине звездочку на фюзеляже действительно не стоило считать. Чепуха это была, а не звездочка. А вот сейчас… Сейчас, Коленька, сейчас! Лидия повисла на нем, прилипла, остро жалея, что они одеты, икрами она ощущала, как ходят, напрягаются крепкие Колькины ягодицы, еще, ну! У-ух, как в оборвавшемся лифте. Все. Нарисовали звездочку. Самолет сбит, и в этом самолете сидел один полутяжелый борец, дай Бог ему здоровья и жену хорошую.

— Ты давно не пил? — спросила Лидия, глаза у Кольки были еще слепые.

— Не помню, — удивился он, — я вообще мало пью.

— Вот и не надо. У меня как раз середина, так что будем зачинать здоровое потомство.

— Ну, ты даешь, — сказал Ивашников. — Может, хоть год поживем для себя?

— Я тринадцать лет жила для себя, — сказала Лидия. — Ничего интересного. Теперь я буду жить для тебя и для детей. Да, и не надо перестраивать квартиру. Мне нравится, как сейчас.

ДВА МУЖА ЛУЧШЕ, ЧЕМ ОДИН

Однажды муж в порыве откровенности рассказал Маше о своей первой любви — профессорской дочке, испугавшейся жить в избе с дощатой уборной. Маша смеялась; Ивашников не понимал и дулся. Где ему было знать, что та изба в Митине решила его судьбу и во второй раз — когда попалась на глаза Маше.

Представьте себе этот кошмар — педагогический институт имени мстительного гимназиста Ульянова-Ленина. Сонмы ядреных девиц и, в пропорции один к десяти, — замученные мальчики, изначальные неудачники, пошедшие в «педики», потому что больше никуда не приняли. И вдруг в этом заповеднике проплаканных платочков объявляется этакий романтический разбойник — угрюмоватый здоровяк, отличник Н.И. Ивашников.

Его плохо скрываемая нищета останавливала немногих. В митинскую избу напрашивались целыми группами — под тем предлогом, что на воле, в саду, нетрудно закатить вечеринку человек на тридцать. Ивашников не отказывал, однако держался с подвыпившими девицами прохладно. Ходили слухи о какой-то любовной интриге — чуть ли не с внучкой члена ЦК, — из-за которой он и перевелся в педагогический из своего медицинского.

Учился Ивашников на химфаке, а Маша — на инязе. На вечеринку она попала случайно и, разумеется, увидела дощатый сортир, напугавший профессорскую дочку. Высоко над сортиром парили огни башенного крана. Новостройки подступали к огороду. Маша оценила перспективу и решила: плевать, что бедный, — квартира есть квартира.

Ради ключей от новой квартиры стоило подобрать отмычку к будущему ответственному квартиросъемщику, тем более что лежала отмычка на видном месте. Ивашников сам попросил Машу перевести статью из американского химического журнала. Она, конечно — «С радостью и удовольствием!». Хотя про себя фыркнула: ее английский для средней школы — это же «топики», вызубренные тексты. «Лондон является столицей Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии»; какая там химия?! Но, имея дома двух технических переводчиков — родителей, за качество работы Маша не волновалась.

Уже на следующий день она привезла ему перевод. Ивашников прочел отпечатанные на машинке страницы (подразумевалось, что печатала Маша), ни слова не говоря, вышел и вернулся со свежесрезанной розой из палисадника.

Живущие своей работой мужчины мечтают о жене-единомышленнице, чтобы не выслушивать сварливое «Опять поздно пришел!», а сливаться с любимой в экстазе над таблицей Менделеева. Стойло Маше углядеть эту мечту, как она в рекордные сроки влюбила в себя Ивашникова, забеременела и к моменту, когда дом в Митине снесли, была на сносях.

Им дали двухкомнатную, тетке-мороженщице — однокомнатную, потом они съехались, еще потом разменялись с доплатой, и Маша оказалась хозяйкой отличной трехкомнатной квартиры в центре, на улице Чехова. Тетке досталась однокомнатная в Сокольниках — тоже неплохо.

Настала пора бросать Ивашникова. Ничего личного: первому мужу с самого начала отводилась роль трамплина для прыжка в настоящую семью, благополучную семью. Надо же было опериться, получить образование и жилплощадь — словом, оборудовать индивидуальный окоп и уже оттуда выцеливать себе мужа на всю жизнь.

Тут как раз Ивашников, прогорев на женских сапогах из Германии, влетел в неимоверные долги. Проблемы, оставаться с ним или нет, просто не стало. Маша была почти уверена, что Ивашникова не сегодня-завтра убьют за долги. Ни один нормальный человек не захотел бы оказаться рядом с ним, когда начнут стрелять. Маша была нормальная и ушла.

Разочарования она не чувствовала. Этот брак себя исчерпал, Маша взяла от него все, что собиралась взять, и даже больше. Прежде всего — статус. Не нищая студентка, дочь нищих родителей, а жена бизнесмена, сумевшая кое-что спасти от разорения.

Она вытянула из мужа квартиру для себя, а чтобы не пропала старая, оставила Ивашникову дочку. Все-таки хорошо, что Маша родила. Ребенок — помеха для необеспеченных людей, лишний рот. А из обеспеченных многие даже предпочитают взять жену с готовым ребенком — меньше забот. Если Ивашников, даст Бог, выкарабкается (зла ему Маша не желала) — что ж, пускай на девочку тратятся два папы. Еще и соревноваться будут, кто щедрее.

Тогда ей было двадцать пять. Начинались золотые в жизни каждой женщины десять лет: еще молодость и уже опыт. Машин сорок восьмой размер — правда сорок восьмой, а не с половинкой, и в этот сорок восьмой плотно сбиты разнообразные и богатые чудеса. Она исподтишка замечала, как солидные бизнесмены, разговаривая с ней, безотчетно запускают руку в карман и начинают гонять шары.

Дело оставалось за малым: найти нового мужа.

К Машиному величайшему изумлению, оказалось, что мужская логика еще непредсказуемей, чем женская. Она-то как раз поступала с прямолинейной логикой кассового аппарата: в активе — прекрасно сохранившая себя молодая женщина без фин. и жил. п., как пишут в брачных объявлениях. Пассивов просто нет. Маша не видела причины, почему бы какому-нибудь од. бизнесмену, имеющему единственную фин. п. — потратить деньги, — не взять ее замуж. Но вот вам пример мужской логики: пока она была замужем, богатых мужиков толкалось вокруг — пруд пруди. А едва объявила себя свободной и начала искать поклонников, из пруда словно вынули затычку, и он мгновенно пересох.

Раньше Маша не задумывалась, как трудно не то что познакомиться с богатым человеком, а хотя бы подойти, рукой его потрогать. Узкий круг приятелей Ивашникова — два десятка человек, считая жен и небогатых родственников, — перестал с ней знаться. В метро богатые не ездят и по улицам просто так не ходят. Бары, рестораны? У Маши хватало ума не искать знакомств в ночных заведениях.

Отчаявшись, она даже пошла работать. Переводчицей-машинисткой-стенографисткой. Куда — ей было безразлично, главное, шефа себе выбрала богатого и тридцатишестилетнего — кризис середины жизни, в таком возрасте женатые разводятся.

Неделю она морочила ему голову проверенным способом: брала переводы на дом и подбрасывала родителям. Через неделю она с шефом спала. Он взял Машу на переговоры в Канаду, и там-то выяснилось, что ни компьютером, ни стенографией Маша не владеет, а по-английски не говорила несколько лет. Да и в лучшие свои времена Маша не знала финансовых терминов. Канадским партнерам она смогла поведать лишь то, что «Оттава является столицей Канады, государства в северной части Северной Америки».

Переводчика шеф нашел и, пока шли переговоры, трахал Машу такими способами, за какие вокзальные проститутки требуют доплаты, а она не осмеливалась возражать. В одно далеко не прекрасное утро он сказал, что все прощает, поцеловал ничего не понявшую спросонок Машу и бросил ее в этой самой Оттаве с неоплаченным счетом за номер в четырехзвездной гостинице и без обратного билета.

Маша допустила жуткую глупость. Вместо того чтобы сразу позвонить Ивашникову и спокойно дожидаться денег, она попыталась удрать из гостиницы. Ее задержали и вызвали полицию. При виде «обезьянника» за решеткой, где сидели какие-то замызганные индейцы, Маша наконец-то начала трезво соображать. Она вспомнила по фильмам, что ей полагается один звонок, и позвонила Ивашникову… Штраф оказался в десять раз больше, чем стоимость гостиничного номера.

Потраченные впустую золотые месяцы сливались в потраченные впустую золотые годы. Богатые мужья маячили, как луна в ветвях, но в руки не давались.

Даже после того, как Ивашников без разговоров перечислил кругленькую сумму за ее художества в Оттаве, Маша продолжала считать, что с долгами он так и не расплатился и живет какими-то аферами. Стало быть, надо вытянуть из него побольше, пока лавочка не закрылась. В конце концов, рассуждала Маша, я забочусь не об одной себе, но и о будущем его дочки.

Глаза ей раскрыл адвокат Ивашникова, которого Маша пригласила к себе домой, чтобы проконсультироваться по пустяковому и даже не своему, а подружкиному делу.

Консультация затянулась до утра. К Машиному возмущению, адвокат еще и потребовал гонорар. Сказал, что женат и должен принести домой денежку, чтобы оправдаться. Зато на прощание он продал Ивашникова с потрохами.

— Я бы вам советовал, Мария Сергеевна, — сказал он официально, повязывая перед зеркалом галстук, но еще не натянув трусы, — я бы вам советовал подать на раздел имущества. Пока что вы имеете право на половину. Но сейчас много разговоров об изменении законодательства, и может оказаться, что по новому кодексу вы получите какую-нибудь сотню тысяч.

— Какую-нибудь? — переспросила Маша. Ивашников давал ей на жизнь полторы тысячи долларов в месяц.

— Какую-нибудь, — повторил адвокат. — По моим сведениям, состояние вашего супруга приближается к полумиллиону.

И завертелась карусель! Маша мгновенно поняла, что всю жизнь любила Ивашникова и только его, а Ивашников этого категорически не понял. Маша в дверь, он за дверь — это когда она приезжала увидеться с дочкой. А когда явилась выяснять отношения к нему в офис, он сказал: «Или ты уйдешь сама, или тебя выведет охрана. Будет стыдно». По лицу Ивашникова Маша поняла, что он вполне может отдать охране такое приказание.

Проверенная страшилка насчет дочки больше не помогала. Маша ему: «Отберу Наташку», а Ивашников, зевая: «Через суд — пожалуйста. Но ты безработная — раз, Наташке девять лет, и ее спросят, с кем хочет остаться, — два, и я могу нанять любого адвоката — три».

Кстати, того адвоката Ивашников уволил. А Маша его наняла на ивашниковские деньги, но тоже вскоре выгнала. Адвокат он был так себе, а трахальщик вовсе никакой. Зато Маша добилась, чтобы муж увеличил ей, как она говорила, алименты с полутора до трех тысяч долларов в месяц. Из них две она тратила на частного сыщика, который следил за Ивашниковым.

Такого рода услуги стоят значительно дороже. Час квалифицированной слежки со сменой машин и наблюдателей обходится минимум в пятьдесят долларов каждому. Но Маша сэкономила. Во-первых, выбрала сыщика подешевле, недоучившегося милицейского курсанта Витю. Во-вторых, сказала, что для ее Ивашникова сойдет и не очень квалифицированная слежка на одном только Витином «Запорожце». А в-третьих, отдалась Вите. Обоим это понравилось, и Витя хотел остаться у нее жить. Маша не позволила, заподозрив, что экс-курсант непрочь наложить лапу на ивашниковские деньги. Впрочем, деньги надо было сначала отсудить.

Встречу Ивашникова с Лидой Парамоновой Витя засек в первый же день слежки. Но потом оказалось, что ему просто повезло. Два месяца Витя прокрутился впустую, и Маша дала бы ему отставку, если бы недоучившийся курсант время от времени не докладывал, что машина Ивашникова стояла под окнами криминалистической лаборатории, где работала Лида.

Месяц назад Витя дождался своего: Ивашников снова подвез Лиду до дому, и на прощание она его поцеловала. Витя сфотографировал этот момент в подробностях, на двенадцати кадрах — у него был фотоаппарат с мотором. Не бог весть какой, но все же аргумент для суда.

Однако сыщик разочаровал свою нанимательницу: Лида спала не с Ивашниковым.

Наверняка зная, что после встречи с ней Ивашников поедет домой, Витя остался следить за Лидиным подъездом. Через каких-нибудь пять минут она вышла и на автобусе поехала к совсем другому дому, впрочем, неподалеку от своего. Там она провела полчаса и уехала с громилой, похожим на Шварценеггера. У громилы была иномарка, и ездил он лихо, не то что осторожный Ивашников. Бывший курсант на своем «Запорожце» потерял его, но вернулся во двор и дождался возвращения иномарки. Громила приехал вместе с Лидой — судя по всему, они поужинали в каком-то ресторане. Было уже темно. По зажегшемуся в окнах свету Витя засек, в какую квартиру они вошли. Лида осталась у громилы на ночь…

Выслушав своего сыщика, Маша по-женски прикинула: ага, мужа Лидиного ни она, ни Ивашников в расчет не берут, а вот свою связь с громилой Лида скрывает. Значит, держит Ивашникова в резерве. Какова штучка?! Не зря Маша еще во студенчестве ревновала к ней Ивашникова!

Она видела Лиду один раз, на выпускном банкете фармацевтического факультета. Ивашников туда поперся вместе с ней, Машей. Уже тогда было понятно, что Колька идет к своим бывшим сокурсникам не за компанию, а чтобы похвастаться молодой женой. Парадный выход супругов Ивашниковых, догадалась Маша, предназначался для единственного зрителя — женщины. Вычислить ее оказалось легко: Маша поймала на себе чужой взгляд, еще — и задохнулась от ревности, хотя никогда не любила Ивашникова. Эта паршивка была похожа на нее, как сестра! Выходит, она, Маша, — только заменитель первой любви, суррогат, вроде кофейного напитка для бедных!

После этого о Лиде Рождественской несколько лет не было ни слуху ни духу. Правда, Маша видела ее фотокарточку в офисе у Ивашникова. Но карточка была старая, а Ивашников в ту пору еще не вылез из долгов и был Маше безразличен.

А теперь вон оно как получилось!

Маша приказала бывшему курсанту продолжать наблюдение. Даже пообещала удвоить гонорар, если он привезет убедительную фотокарточку, желательно порнографическую фотокарточку, настоящую фотокарточку, а не поцелуй в щечку.

И сегодня сыщик привез именно то, что требовалось.

Он шлепнул целую пачку снимков на арабский журнальный столик. Глянцевая бумага заскользила по глянцевому дереву, снимки рассыпались веером. Маша сразу выхватила взглядом гибкие линии тел и сглотнула комок в горле.

— Почему они зеленые? — только и спросила она.

— Потому что инфракрасная оптика, я же в темноте снимал, — пояснил Витя.

Маша не поняла, почему же все-таки зеленые, раз оптика инфракрасная, но переспрашивать не стала. Не важно. Главное, эта парочка кувыркалась в машине и были хорошо видны лица. На суде Ивашников не отопрется.

Наклонившись над столиком, она перебирала снимки. Какое у него лицо! Счастливое, вот какое. А эта Лида нельзя сказать, что млеет от счастья. Погоди, девонька, и ты погоди, Коленька. Вы этот трах запомните на всю оставшуюся жизнь. Это будет самый дорогой в мире трах. Если полтора года назад у Кольки было полмиллиона, то сейчас…

Бывший курсант задрал Маше подол и начал пристраиваться сзади. Она была по-домашнему, в халатике на голое тело. Витины старания мешали сосредоточиться, но шугануть его было бы несправедливо: сегодня Витя герой, сегодня Витя принес Маше, считай, не фотокарточки, а деньги… Сколько? Сколько может отсудить себе с этими фотокарточками оскорбленная изменой жена, если полтора года назад у Ивашникова было полмиллиона?

Маша нагнулась ниже и положила локти на столик. Запрокинутое лицо Лиды вблизи было видно плохо, нерезко. Бывший курсант наконец разобрался, что там у Маши к чему, и врубился в нее одним пронзающим движением. Маша была совсем сухая, и ей стало больно. Витя ударил еще раз, как ножом резанул. Машины глаза адаптировались к близкому расстоянию, и по каким-то непонятным ей законам оптики Лидино лицо на снимке сначала раздвоилось, а потом как будто выскочило из плоскости и стало объемным.

И тут Маша потекла. Она вообще легко возбуждалась, а от юного, брызжущего здоровьем Вити заводилась с пол-оборота. Но сейчас Витя был ни при чем. Если бы на его место встал другой, она бы и не заметила (однажды с Машей проделали такое. А она расцарапала обоим шутникам физиономии). Сейчас Машу возбуждало это Лидино лицо с неживыми, застывшими на снимке глазами. «Смотришь, стерва?! — про себя говорила ей Маша. — Смотри. Я могу с кем угодно и когда угодно. Могу с двумя неграми у Кольки на глазах. И он не посмеет заикнуться об этом в суде, потому что совестливый, как пионер, и потому что чувствует себя виноватым. А ты знаешь, что в первую нашу ночь он меня называл Лидой? Вот за это и виноват всю жизнь. Я ему не давала забыть, нет! Я ему эту «Лиду» тысячу раз припомнила, и, будь уверена, одно твое имя вызывает у него оскомину. Но это еще семечки. Ты представь, как он тебя возненавидит, когда за кувыркание с тобой заплатит мне… Сколько же он заплатит?»

Витя начал пыхтеть. Он был как ванька-встанька: быстро отстрелялся, быстро восстановился и опять на все готов. Маша повела бедрами, почувствовала, как набух в ней ходящий ходуном Витин поршень. Каблуком домашней туфли на жесткой кожаной подошве она зашарила по полу, нашла ногу бывшего курсанта и наступила с размаху, стараясь попасть на пальцы. Витя взвыл.

— Кто я?

— Блядь!

Витин поршень чуть опал, но продолжал двигаться. Преждевременный взрыв уже не грозил.

— Громче!

— Блядина ты, шлюха вокзальная!!

— Громче!!

— Маш, ну ты чо, от соседей же стыдно!

И тогда Маша врезала от души. Краем каблука по голени. За деревенское построение фразы — «ОТ соседей» — и особенно за саму эту фразу.

Несчастный Витя охнул и, путаясь в спущенных брюках, запрыгал к дивану. Его поршень превратился в тряпку. Маша разозлилась еще сильнее. И еще сильнее захотела. Она догнала Витю, толкнула на диван и потянула с него брюки.

— Не говори мне так! Никогда не говори! Пускай соседи стыдятся нас за свою нищету, за пьянство, за крохоборство!

— Маш, да я ничего, — оправдывался бывший курсант, а сам уже теребил свою тряпочку. Машины игры он принимал как должное, не понимая, что они выходят за рамки. Может быть, его собственные рамки были очень широкие. А скорее всего, подозревала Маша, до нее у Вити не было опытных женщин и он просто не знал, что дозволено, а что — не очень-то.

— Беги мойся, — сказала она. — Воняешь, как конь.

Витя знал, что это означает, и действительно побежал, забыв про ушибленную ногу.

Итак, сколько можно отсудить у Ивашникова? Сколько долларов?

Маша разложила диван и достала из шкафа свежие простыни. Секс — только на свежих простынях. На атласных розовых простынях, и чтобы много-много подушечек. Во всяком случае, такой секс, а не чинное супружеское пыхтение в пролетарской позе типа «мы кузнецы». Маша подумала, что сама изображала перед Ивашниковым мороженую рыбу, боясь, что он поймет, как она зависит от постели. А как она зависит? Да как любая здоровая женщина: хочется и так, и этак, а по праздникам еще и остренького. Но Маша боялась, что муж воспользуется, и предпочитала пользоваться сама. Он ей подарочек, она ему минет, чтобы закрепить положительный рефлекс. Пять лет он пытался угадать, что ей нравится в постели, и когда находил то, что ей действительно нравилось, Маша стонала, что ей не нравится, что ей неудобно и больно. Опять же рефлекс: она поломается, он попросит, а наутро глаза виноватые, кидается посуду мыть.

Это было удобно во всех отношениях, кроме одного: остренького не хватало, и приходилось отрываться с чужими мужиками, которые несправедливо считали Машу блядью, а Ивашникова дураком. Ей случалось нарываться на откровенных хамов, с которыми не хотелось встречаться во второй раз, но именно эти ее связи тянулись долго и мучительно. Один подонок вообще шантажировал ее, даже деньги вымогал, угрожая обо всем рассказать мужу. Были и галантные поклонники, которые называли Машу королевой и Золотой рыбкой, но в глазах все равно читалось: блядь.

Если честно, Маша никогда никого из них не любила.

Если совсем честно, в первый год своего замужества, когда Маша носила дочку и еще не успела запутаться в постельных проблемах, она была счастлива с Ивашниковым.

Но при этом сохранила уверенность, что мужу нельзя позволять лишнего. Лишнее — для любовников. Которых, по совести говоря, век бы не видать!

Вошел, прихрамывая, Витя. Его поршень был в положении низкого старта — только дай сигнал. Маша раскинулась на простыне, приластилась щекой к атласной подушке.

— Иди ко мне, мой сыщик!

Витя облизывался и стрелял глазами. Перед тем, как он упал на диван, развернувшись в позу «69», Маша потянусь к столику и взяла в постель фотокарточки.

РАЙ НЕ В ШАЛАШЕ

— Дорогая, сегодня ты надела мое любимое шифоновое платье с рюшечками! О, как я люблю это платье!

— О, Хосе Рауль! Последние десять лет меня гложет какое-то непонятное чувство, и только сегодня, когда мы чуть навсегда не потеряли в супермаркете нашего единственного сына, я поняла, что это чувство является любовью!

Одетый в одни плавки великолепный идальго со впалым животом и седеющими висками только взял за талию свою партнершу в упомянутом шифоновом платье, как вдруг — нате:

— Лида, ты с ума сошла — смотреть эту дрянь?!

В дверях спальни стоял Ивашников, облаченный в кухонный передник с сотовым телефоном в кармашке и больше ни во что. На втором плане просматривался сервировочный столик с кофейником, чашками-тарелками и чем-то еще, накрытым колпаком из нержавейки. Римейк картины «Завтрак аристократа» на новорусский лад.

— Нет, Лид, я не против. Но ты подумай: у тебя что, две жизни, чтобы тратить время на «мыльные оперы»? — папиным тоном сказал Ивашников, вкатывая столик в спальню.

— Жизнь у меня одна, — признала Лидия, — и чем она интересней, тем меньше мне нужны мексиканские сериалы. При Гайдаре я смотрела все подряд, потому что не было денег на магазины. После того, как я побывала в Париже, у меня осталось два любимых… — Она пропустила Вадима, заменившего ей еще один сериал, и закончила: — Это последний, и, знаешь, сейчас включила и уже не втягиваюсь, по привычке смотрю.

Ивашников подкатил столик Лидии под локоть. От столика пахло кофе и чем-то жареным, от Ивашникова — чем-то страшно импортным «афтэ шейв».

— Колька, ты можешь душиться чем-нибудь более советским? — попросила Лидия. — А то ночью у тебя был родной запах, а сейчас ты как чужой.

— Мужчины не душатся, — буркнул Ивашников. — Это после бритья, чтобы не было заражения… Сейчас поедем ко мне в офис, и по дороге выберешь мне одеколон, какой тебе нравится. А потом я тебя познакомлю со своей ордой.

— Отменяется, Коля. Я и так уже опоздала в лабораторию на час.

— А зачем тебе в лабораторию? Увольняйся, — предложил Ивашников. — Если, конечно, хочешь.

Колькины темпы потрясали. Еще вчера, когда он показал ей сейф с долларами, Лидию насторожила его поспешность. Хотя что и говорить, приятно знать, что где лежит, приятно чувствовать себя хозяйкой такого дома. Своего нового старого дома, где ты родилась и надеялась прожить жизнь, а потом уехала не по своей воле.

— Так вот запросто: увольняйся, и все? — с веселым изумлением спросила Лидия.

Ивашников пожал плечами: мол, а в чем проблема-то?

— Но мне же надо написать заявление, какие-то недели отработать…

— Зачем? Позвони туда, чтобы не беспокоились, а вообще — что они тебе сделают?

— Выговор запишут в трудовую. У нас кадровик сволочь, — сказала Лидия и сама засмеялась, так это все было не важно в ее новой жизни.

Ивашников потянул за ручки столика, и верхняя половина отделилась от колесиков. Эту похожую на скамеечку верхнюю половину он поставил Лидии на постель и начал кормить ее с ложечки. Точнее, с вилочки — под колпаком оказалась яичница с ветчиной.

— Ты всегда так будешь делать? — с набитым ртом поинтересовалась Лидия. — Дай запить.

— Конечно, не всегда, — сказал Ивашников, поднося к ее губам чашку с кофе. — Не обожгись… Не всегда, а смотря по настроению и по времени.

— Настроение обеспечим, время сэкономим, — отважно пообещала Лидия. — Колька, давай не договариваться, чья обязанность мыть посуду, а чья пылесосить. Это самое гнилое, что только может быть в семье. Человеку должно быть приятно вымыть посуду, потому что это его дом. А когда нет настроения, то и черт с ней, с посудой.

— Золотые слова, — расцвел Ивашников. — Только, знаешь, убираться тут ходит одна женщина. Не хотелось бы лишать ее заработка.

— Если красивая, я ее волос лишу, — пообещала Лидия.

— Была красивая, — не принял шутку Ивашников. — Муж потерял работу, спился, она тянет сына-студента… И знаешь, что интересно? Я ей предлагаю солидные для нее деньги, работы у меня — на час в день. А она мне так в нос отвечает: «Я библиотечный работник, неудобно идти в уборщицы!» Что у нее пальто на рукавах протертое, удобно, а честно заработать — неудобно. Еле уговорил.

Лидия подумала, что знает эту красивую с сыном-студентом, и успокоилась. Той женщине было далеко за сорок.

Потом она из чувства справедливости покормила с вилочки Ивашникова, еще потом стащила с него передник, и они долго и вдумчиво рисовали очередную звездочку на фюзеляже. Девятую, если кому-то интересно. Лидия подумала, что если считать нормой их возраста два раза в неделю, то они с Колькой прожили больше месяца.

Прошли всего сутки, как она отдавалась Вадиму, а он остался в раньшей жизни и беспокоил ее гораздо меньше, чем спрятанные в папином столе пупсята-близнецы Колечка и Толечка. Или нет, поняла Лидия: и Вадим, и все ее тягостные годы с Парамоновым были нелепым витком, потянувшейся петлей в плотной вязке жизни. А теперь она прошла виток и вернулась в свои девятнадцать лет. Все вошло в норму. Раньшая жизнь — это с Колькой. Ей так хорошо и покойно с ним именно потому, что продолжается раньшая жизнь, когда все ее проблемы решал надежный и требовательный папа, а она даже не подозревала, что эти проблемы существуют. Она тогда выдумывала себе проблемы: как посмотрел и что сказал Колька, — и могла ночь не спать, если он посмотрел не так и не то сказал, хотя знала, что он влюблен в нее по уши. Сериалов тогда не показывали, кроме, кажется, «Рабыни Изауры», и ее сериалом был Колька.

Так и должно быть. Так устроила природа. Женщина должна жить любовью. Что, конечно, не исключает кухни, магазинов и детских неожиданностей. Только при условии, что все готовится, покупается и подтирается с любовью.

Мужчина приносит в дом мясо и отбивает противников. Он должен быть грубым, чтобы защитить свой дом. Но если в доме не будет любви, мужчина станет скотом.

— Я люблю тебя, Колька, — сказала Лидия и заплакала. Ее грубый мужчина шмыгнул носом. Глаза его предательски блестели.

— Наконец-то, — сказал он. — А ты помнишь, что ни разу не признавалась мне в любви? Даже когда приехала ко мне в Митино, сказала: «Я тебя хочу», а не «Я тебя люблю».

— Я старалась, чтоб это выглядело по-взрослому, — призналась Лидия. — «Люблю» — это какой-то детсад, а взрослая женщина говорит сразу «хочу». Раз хочет, значит, любит, это само собой.

— А у тебя-то, — сказал Ивашников, — разве всегда это было само собой?

Слезы у Лидии полились в три ручья.

— Колька, Колька! Если когда-нибудь тебя взорвут и ты станешь идиотом и разоришься, я пойду убираться к богатым соседям, а тебя буду катать в кресле и ставить тебе клизмы. Наверное, это неприлично — обещать такие вещи. Друзья познаются в беде и все прочее. Но я так тебя люблю, что это не помещается во мне. У меня, оказывается, столько лет это копилось, а я сама не понимала. Мне хочется, чтобы ты стал беспомощный и никому не нужный, а я бы завязывала тебе тесемки на шапочных ушах.

— Я об этом думал, — растроганно сказал Ивашников. — Чем выше поднимаешься, тем чаще думаешь, как больно будет падать. Только я представлял себе, что попаду под трамвай, и так присматривался к женщинам: эта меня бросила бы сразу, а эта, может быть, потерпела бы год. Но в тебе я никогда не сомневался. Потому что видел, как ты любишь отца.

И тогда Лидия заревела навзрыд. Здоровый человеческий организм вырабатывает в месяц пол-литра слезной жидкости. Она явно собиралась выполнить эту норму за сегодняшний день.

— Ты меня не знаешь, Колька! — простонала она сквозь рыдания, чувствуя, что спазмы опускаются из-под ложечки в низ живота. — Я же могла остаться у тебя тогда! Я испугалась носить воду из колонки и дощатого сортира!!

— Я всегда это знал, — не удивился ее признанию Ивашников. — Просто ты была еще маленькая. У тебя был возраст проблем, а для взрослого человека проблем не существует, есть цели и задачи.

Лидия подумала, что у многих людей всю жизнь возраст проблем. У нее, например. А у Ивашникова и в девятнадцать лет был возраст задач, и, судя по всему, перерешал он этих задач неимоверное множество.

Десятую звездочку нарисовать им не удалось. Позвонил по сотовому какой-то Виталик, Ивашников сказал ему: «Жду», а Лидии сказал, что пора одеваться.

Виталик явился минут через двадцать. Открывал ему Ивашников. Лидия в это время застилала постель, и Виталик, проходя следом за Ивашниковым в кабинет, увидел ее в раскрытую дверь спальни. Челюсть у него отвалилась до пола. А Лидия лишний раз убедилась, что женщины в этом доме бывают редко.

— Ну, что рот разинул?! — улыбнулся Ивашников. — Это Лидия Васильевна, моя хозяйка.

Виталик шумно сглотнул и сказал:

— Здрасьте.

— Здрасьте-здрасьте, — прыснула Лидия. Он был забавный, этот Виталик. По-детски лопоухий и круглоглазый — и по-взрослому солидно одетый. Ваты в плечах его пиджака хватило бы на то, чтобы набить большого плюшевого медведя.

Виталик с Ивашниковым ушли в кабинет и долго разговаривали о компьютерах и миллионах. Дверь они оставили открытой, и в спальню к Лидии доносилось:

— А чем вам плох Тайвань?

— Да не Тайвань мне плох, а лучше взять всю периферию в одном месте. Ты прикидывал объем? Может быть, купить чартерный рейс…

— Не понял. Это мне что же, в Малайзию лететь?

Лидия тоже ничего не поняла. Но Тайвань и Малайзия, а главное, цифры, которые при этом упоминались, — все звучало солидно. Колька представлялся ей этаким капиталистическим спрутом, который опутал щупальцами земной шар. Было необычайно приятно, что спрут сегодня кормил ее с вилочки и был совсем ручной.

Потом спрут со своей верной акулой Виталиком заговорили об армянском коньке. Цифры назывались уже на порядок меньше. Виталик этой сделкой гордился, а Колька был недоволен. При этом гордый Виталик хамил Кольке (впрочем, соблюдая формальную вежливость, на «вы»), а недовольный Колька тихо бурчал. Сразу было ясно, что Виталик не прав, только не хочет сознаваться.

От нечего делать Лидия накрасилась, хотя в свои тридцать три обходилась без мазилок (другое дело — кремы и лосьоны) и таскала с собой косметику только на всякий пожарный случай. Сегодня случай был не пожарный. После ночи с Ивашниковым она выглядела свежее, чем вчера вечером. Ничего странного. Лидия всегда неизвестно откуда знала, что они подходят друг другу на биологическом уровне.

Вот Парамонов ее высасывал. Сам вскакивал с утра как заводной, а Лидия вставала разбитая. Близость с Вадимом придавала сил, но силы были какие-то шальные: Лидия чувствовала себя прекрасно и могла при этом ни с того ни с сего впасть в истерику. А Колька был вне сравнений (хотя сравнения по привычке возникали, но всегда в его пользу). Он был родненький, вторая Лидина половинка.

Она красилась и думала, какая это была беспросветная жуть — столько лет прожить без своей половинки, с чужими людьми, которых она считала родными, потому что не знала, каким на самом деле должен быть родной человек.

Папа, конечно, родной. Но папа был отдельно, мужчины отдельно, и Лидии в голову не приходило, что с ними могут быть такие же прозрачные отношения, как с папой. С мужчинами всегда была в лучшем случае игра, в худшем какая-то борьба разведки с контрразведкой. Им нельзя было подставляться. Первый урок Парамонова: долго уговаривал ее на сексуальные эксперименты, уговорил и на следующий же день обозвал минетчицей. А еще один человек показался ей похожим на Ивашникова, и она ему рассказала про Кольку. Парамонову они наставляли рога, и он как бы не считался, а к Ивашникову этот человек ее взревновал мерзко и скандально.

У Кольки не было ни грамма этой шпионской психологии: выведать в постели твою тайну, а потом тебя шантажировать.

Хотя время покажет, — на всякий случай сказала себе Лидия и хихикнула. Собственная подозрительность показалась ей глупой.

Пришел Виталик с фотоаппаратом-«мыльницей», поставил ее у белой евроремонтной стенки и стал фотографировать, отходя на шаг-два для каждого нового кадра. Ему нужен был маленький снимок Лидии на какой-то документ. В фотосервисе, объяснил Виталик, не печатают снимки меньше, чем девять на четырнадцать, и нужно поймать размер, чтобы потом из девять на четырнадцать вырезать снимок три на четыре.

— А что за документ? — спросила Лидия.

Виталик долго думал и наконец сказал:

— А пропуск.

Ивашников задержался в кабинете и пришел, когда Виталик уже покончил с этим делом. Между прочим, Лидия, пока красилась, думала, что с макияжем она похожа на Колькину бывшую жену, но краситься продолжала непонятно почему. А теперь Колька оценил ее старания и, судя по его лицу, подумал о том же самом.

— Ладно, — сказала Лидия, — умоюсь.

И они с Колькой засмеялись, потому что было приятно понимать друг друга без слов.

Виталик поехал с ними, но сошел в начале Кутузовского, у гостиницы «Украина», успев совершенно очаровать Лидию деловитостью, исполнительностью и юношеской преходящей глуповатостью.

— Милый мальчик, — сказала она Ивашникову, провожая взглядом Виталикову фигурку в мешковатом длиннополом плаще.

— Обормот, — с симпатией сказал Колька. — Плачу за него две с половиной тысячи баксов, чтобы учился в институте, а он прогуливает… Я тоже его люблю. Способный парень и верный. Но авантюрист: подсадил меня с этим армянским коньяком, теперь придется собственные деньги выбивать, как говорят, с применением неформальных методов.

— Уголовников, что ли, наймешь? — испугалась Лидия.

— Зачем уголовников? Милицию.

Лидия считала, что, отработав больше десяти лет в криминалистической лаборатории, немного понимает в милицейских делах. И с высоты этого понимания заявила:

— Милиция с такими делами не связывается. Это нужно через суд, потом, если не платят, судебный исполнитель, потом второй суд…

— Эта милиция свяжется, — перебил ее Колька. — И давай-ка я кое-что тебе объясню, чтобы не возвращаться к этому вопросу…

Он дождался просвета в потоке машин и отъехал от бровки тротуара. Лидия оглянулась. Виталика уже не было видно.

— По закону нас всех пора сажать. Всех, кто занимается бизнесом, — заявил Ивашников и покосился на Лидию.

Она приняла это сообщение спокойно. Слышала уже такие разговоры, только не от бизнесменов, а от милиционеров. Дословно: «По закону нас пора сажать». «Нас» в данном случае — это милиционеров. Хотя и бизнесменов, понятно, тоже.

— Могу тебе назвать в этом законе десятки дырок, которые позволяют аферы вроде той, что была с чеченскими авизовками. И могу назвать десятки рогаток, которые не позволяют честным людям честно работать. Я сейчас не хочу обсуждать, кто принимал эти законы, дураки или преступники, — факт тот, что это законы нашей страны, мы все их нарушаем, и нас можно сажать. Но мы обеспечиваем рабочие места, вовремя платим людям зарплату и государству платим налоги, хотя и не все. Пока мы это делаем, на остальные наши нарушения закрывают глаза. Аминь.

Перед светофором на Садовом кольце Ивашников прибавил скорость, надеясь проскочить на желтый, понял, что не проскочит, и рискованно затормозил. Чуть не влетев к нему в багажник, сзади с визгом остановился «Запорожец». Водитель за ветровым стеклом грозил Ивашникову кулаком.

Лидия ехала с Колькой не первый раз и знала, что водит он осторожно и таких фокусов себе не позволяет. Было ясно, что разговор дается ему с трудом.

— Законы ты с папой обсудишь, потом, — упростила она Колькину задачу. — Ты скажи не по закону, а по-честному: не воруешь?

— Если взглянуть по-житейски, то нет. Старушки из-за меня не плачут, — сказал Ивашников. — От налогов ухожу. Плачу двум ментам за «крышу» — может, эти деньги потом выше идут, не знаю. И, должен тебе сказать, это нормальные по нынешним временам менты. Вот они пойдут и вынут из должника мои сто двадцать тысяч за коньяк… Фамилия у него очень подходящая для жулика — Брехунец… Я знаю, что прежде всего они потребуют у меня документы на эти сто двадцать тысяч и не станут мне помогать, если заподозрят, что я хочу взять не свое. Я знаю, что себе они возьмут десять процентов, ни больше ни меньше. И что не будут пихать этому Брехунцу паяльник в задницу. Если бы имелась государственная структура, которая делала бы такие вещи быстро и с гарантией, я, конечно, лучше платил бы ей. А они, эти два мента, скорее всего, там бы и работали.

— Ну и ладно, — сказала Лидия. Бывалая Трехдюймовочка рассказывала ей и не такое. — Если что, буду тебе передачи носить.

Они еще поболтали ни о чем, и вдруг Колька спросил:

— У тебя паспорт с собой?

— Конечно, — сказала Лидия, — я же из дома ушла.

— Вот и хорошо, надо успеть перевести квартиру на тебя.

Это было уже слишком. Поспешность Ивашникова, которая и раньше настораживала Лидию, стала подозрительной.

— Колька, что происходит?! Мы же по большому счету четырнадцать лет не виделись, ты не знаешь, как я жила без тебя и что у меня в голове. И преподносишь такие подарочки. Ты, что ли, вправду собираешься садиться? Успеть до чего ты хочешь?!

— Успеть не до чего, а сегодня, — начал с последнего вопроса Ивашников. — Садиться не собираюсь. Про то, что у тебя в голове, я всегда знал лучше тебя. Это дворовый мальчик, который в жизни не видел, допустим, видяшника, может за видяшник убить. А у тебя всегда все было, и ты относишься к богатству легко. Ну и, в конце концов, если Лида Рождественская отхомякает у меня квартиру, я не умру. Я буду переживать из-за того, что потерял Лиду Рождественскую, а не квартиру. А спешу я… Лид, я сам не знаю, почему спешу, только знаю, что надо спешить. Примем как рабочий такой вариант: допустим, я спешу потому, что формально еще не разведен и жена со дня на день может подать на раздел имущества. Хотя это ее «со дня на день» длится уже года два. Если квартира будет твоя, ее не придется делить.

Лидия молчала, пытаясь вспомнить, говорил ли когда-нибудь Ивашников, что еще не разведен. Кажется, нет, но и не врал, что разведен. Все равно было неприятно. Хотя, подумала Лидия, а я-то, что ли, разведена?! Нет, все у нас честно. Хотя и абсолютно не по закону. Как в Колькином бизнесе.

— Коль, а что у тебя за бизнес?

— Если очень приблизительно, покупаю что попало по рублю, а продаю по рубль двадцать плюс налоги, — с готовностью ответил Ивашников, довольный, что она не спрашивает о разводе. Лидии стало его жалко. Мается. Оказывается, и у Кольки Беспроблемного есть задача, очень напоминающая проблему.

— Это трудно? — спросила она, чтобы дать Ивашникову возможность отличиться. Пускай скажет, что очень трудно.

— Смотря для кого.

Лидия подумала, что сейчас Колька заведет всем известную песню о коммерческой жилке, которая у одних есть, у других нет. А он сказал:

— Допустим, папа тебя посылает за сливочным маслом для коврижки и говорит, что сдачу ты можешь оставить себе. Это трудно?

— Нетрудно.

— Ну вот, а если твой папа командует выпечкой всех коврижек в стране и посылает тебя за ста эшелонами масла, это еще легче. За тебя все сделают клерки, ты только распишешься, где галочка. И оставишь сдачу себе… Поняла, в чем трудность?

— Найти такого папу.

— Папа не гриб, — строго сказал Ивашников, — папу не найдешь. А в общем, ты правильно сообразила. Ну а поскольку такого папы у нас нет, мы и масло покупаем, и свои коврижки печем сами. А чужие папы тянут к нашим замечательным коврижкам свои волосатые лапы, — закончил Ивашников, перестраиваясь в правый ряд.

Они свернули с Садового кольца в переулок, попетляли и приехали.

— Вот моя контора, вот мой дом родной, — объявил Ивашников, открывая Лиде дверцу машины. — Прошу.

Контора не впечатляла. Особняк, и хорошо отреставрированный, но у дверей этого двухэтажного особняка было восемь табличек с названиями фирм, и самая скромная — «Фирма “Ивашников”». В офисе поблекший евроремонт; пожилая не то кассирша, не то бухгалтерша за решетчатой дверью одним пальцем тычет в клавиатуру компьютера, другая дует чай из огромной кружки. Ивашников познакомил их с Лидией. Представлял он ее всем одинаково: «Моя хозяйка». Теперь понятно, почему не «невеста» и не «жена»: здесь знают, что он еще не разведен. Имена у бухгалтерш были такие же пожилые и незапоминающиеся, как они сами.

В приемной на подоконнике стояли клетки с распевающими канарейками, висели плетеные кашпо с геранью и восседала секретарша Люська в розовых пушистых тапочках с заячьими мордочками. Ивашников еще на улице предупредил Лидию, что звать ее следует Люсьена и что девица она работоспособная, хотя и с норовом. Лидия как поздоровалась с ней за маленькую лапку с чернолаковыми коготками, так и поняла, что работоспособная Люська имела виды на шефа и сейчас разочарована чрезвычайно. Ей было не больше двадцати. А герань, канарейки и тапочки (и вдобавок Люськина коса и деловой костюм с юбкой ниже колена) призваны были обаять и одомашнить вовсе не Люськиного ровесника Виталика, а кого-то постарше. Известно кого.

— Люсьена, — командным голосом сказал Ивашников, — ты сделала…

И он стал перечислять, что должна была сделать Люська, а та каждый раз говорила «Ай дид ит!» и дурашливо кивала, и закинутая на грудь коса дергалась, как кошачий хвост. Лидия поняла, что этот спектакль немножко для нее. Демонстрация Люськиных деловых качеств.

Как ни странно, Люська совершенно искренне мурлыкнула Лидии: «Останься, потреплемся», и Лидия приняла ее обращение на «ты» и остро захотела потрепаться.

— Я тебе не нужна? — спросила она Ивашникова, который нацелился в свой кабинет.

— Вообще-то мы ждем Виталика, — сказал Ивашников. — Хочешь, посиди пока с Люсьеной, а хочешь — у меня. Но я буду работать.

— Я лучше на женской половине, мой господин, — с покорностью восточной женщины сказала Лидия. Ивашников шлепнул ее по заднице, не постеснявшись Люськи (а может быть, чтобы показать Люське).

Он ушел, а Лидия осталась с Люськой. То есть уже без Люськи: работоспособная секретарша умчалась наливать воду для чая. Когда она вернулась и показала свое хозяйство, Лидия охнула от зависти. Она не была такой домовитой, как Люська, и уже не научится никогда.

Воду Люська фильтровала через два фильтра. Чая у нее было десять сортов. И был склад конфетных коробок и шоколадок, которые посетители дарили Люське, а она потом скармливала их опять же посетителям, если они засиживались у Ивашникова и тот просил подать чаю в кабинет.

— Я его не люблю, — без всякого захода сообщила Лидии Люська. — Спать — не возражала бы. Но это пока тебя не было. Залетной я бы морду расцарапала, а твоя карточка сколько я тут работаю, столько у него на столе стоит. Так что забирай его и держи двумя руками. Характером он замечательный, платит за меня и за Виталика в институт. Молока или там ирисок молочных не ест, а что-нибудь кисломолочное за милую душу. Любит маслины, ездит на рыбалку, а больше я ничего существенного про него не знаю.

Лида растрогалась и подарила Люське всю свою косметику, потому что решила больше не краситься. А Люська подарила ей сворованную у Ивашникова его фотокарточку с лещом.

— Он очень переживал, когда я ее стащила, — с гордостью сказала Люська. — Здесь лещ — два кило.

Потом приехал Виталик, и начались чудеса.

К вечеру Лидия стала владелицей бывшей своей, а теперь снова своей квартиры и кредитной карточки (вот для чего Виталику нужна была ее фотография). Держитесь, девочки, это еще не все. Нежданно-негаданно Лидия превратилась в натуральную капиталистку, хозяйку собственной фирмы ООО «Лидия»! Чем ООО занималось, было совершенно не важно. Чем-то, наверное, когда-то занималось, но сейчас оно было предназначено исключительно для того, чтобы снабдить Лидию без кавычек первыми двумя чудесами: квартирой и кредитной карточкой. Ну, еще туда можно было на всякий случай положить свою трудовую книжку. Лидия немного разочаровалась, когда узнала, что Ивашников учредил «Лидию» не сегодня и не специально для нее, а давно и в каких-то своих (исключительно благородных) целях. Но потом она стала думать, что как раз это и хорошо: выходит, Ивашников никогда о ней не забывал, раз назвал фирму ее именем. Впрочем, в этом Лидия и так не сомневалась.

Занимались Лидией и «Лидией» Виталик и Люська, а Ивашников только подписывал документы. Вид у него был мрачноватый. Ближе к вечеру он вышел из кабинета, попросил Люську заказать для всей компании ужин в «Метрополе» и сказал, что ему надо бы отъехать на часок.

На прощание он сделал всем ручкой и уже совсем было ушел, но вернулся от двери и поцеловал Лидию в губы.

Вышел и пропал.

И НЕ ЛЮБИШЬ, А НЕ БРОСИШЬ

Тот, Кто Давал Безошибочные Подсказки начал теребить Ивашникова еще затемно. В шесть часов тридцать две минуты, если кому-то интересно. Проснувшись, Ивашников тупо смотрел на светящиеся цифры в окошечке таймера и не мог сообразить: почему 6.32, разве он кому-то назначал встречу с утра пораньше? И почему у него такое чувство, как будто чего-то не хватает?

Разметавшись во сне и обняв подушку, умиротворенно сопела Лида Рождественская. По Кутузовскому редко проезжали машины; свет их фар, отразившись от потолка, скользил по ее будто светящемуся телу. Почему — «будто»? Любимая женщина всегда светится в темноте, ты можешь закрыть глаза и все равно будешь видеть ее душой. Лида. Лида Рождественская, моя любимая женщина.

Чего же все-таки не хватает?

Не хватало звука, вот чего. Таймер должен был включить радио, а радио не играло. Выходит, Ивашников проснулся сам. Может быть, от Лидиного дыхания, оттого, что отвык спать с женщиной?

Ладно, сказал себе Ивашников, проснулся, так вставай.

Примерно треть своей жизни человек спит. Ивашникова этот факт очень удручал, и он старался проспать поменьше, не треть, а хотя бы четверть жизни.

Он поставил кофе, принял душ, побрился и успел на кухню как раз к тому моменту, когда кофейник закипал. Этот механизм был заведен раз и навсегда — не глядя на часы, Ивашников знал, что прошло восемь минут.

Чтобы не слоняться без дела, дожидаясь, когда проснется Лида, он взял кофейник, чашку и пошел в кабинет поработать. Виталиковы расчеты по сделке с компьютерами Ивашникову не нравились, но конечная цифра его в общем устраивала, и, пока они не выиграли конкурс, вдаваться в подробности не было смысла. А сейчас Ивашников сел за собственные расчеты и нашел, как сэкономить семьдесят с лишним тысяч долларов. Охренеть, да? Ивашников сам еще не привык к числам такого порядка.

Потом он занимался другими делами, и все удавалось играючи. Клавиатура компьютера клацала и стонала, Ивашников совершал подсчеты в уме раньше, чем успевал ввести цифры в компьютер, легко вспоминал пункты договоров, которые лежали в офисе.

В девять он вынырнул из эйфорического состояния удачливости. Пробежался по сделанному и, хотя был суеверен и пуще всего боялся делить шкуру неубитого медведя, прикинул итоги. Если все пойдет, как хотелось бы, то за сегодняшнее утро он заработал сто девяносто две тысячи. А если не раскатывать губы, то в наихудшем варианте — тысяч пятьдесят.

Пятьдесят тысяч долларов за одно утро. Студент Коля Ивашников, стоя под Лидиными окнами, мечтал сколотить такой капитал лет за пять…

Ивашников допил остатки холодного кофе с гущей и счастливо вздохнул. К деньгам он относился очень трепетно. Приписываемая богатым жадность играла тут самую незаметную роль. Когда у тебя столько, что не можешь потратить, становишься не хозяином собственным деньгам, а управляющим. Вся разница между тобою и тем, кто управляет государственными деньгами, в том, что ты не воруешь у себя, вкладываешь капитал туда, куда выгодно, а не где дали взятку, и вообще стараешься. А не будешь стараться — лишишься всего.

Вот это и есть самое главное. То, что полирует кровь и придает смысл твоему существованию: Большая Мужская Игра в Деньги.

Когда можешь взлететь, а можешь так рухнуть, что на всю жизнь останешься высокооплачиваемым квалифицированным рабом.

Когда тебе стреляют по колесам и ты понимаешь, что вежливые попались конкуренты, предупредили, а могли бы взять прицел повыше.

Когда был пустырь и ветер гнул чернобыльник над заросшими обломками строительных плит, а ты собрал деньги и построил коттеджный поселок (и потерял двести тысяч, потому что строительный бум прошел и коттеджи раскупались плохо. Но поселок-то остался, а свои деньги Ивашников потом отбил на строительстве дороги).

Когда из ничего возникает нечто — вот суть Игры. Вчера он выиграл три миллиона на поставку школьных компьютеров, и он поставит эти компьютеры и заработает. А завтра вложит деньги во что-нибудь еще. Может быть, опять в коньяк, только уж с Брехунцом больше не свяжется. Черт бы подрал Виталика: «Брехунец симпатичный мужик! «Поларис» — это фирма!» — а из этого симпатичного мужика придется выбивать долги.

Выбьем, уверенно подумал Ивашников. Сегодня же и позвоню своим ментам. Сегодня удачливый день.

Вот в этот момент он и понял, что сегодня слишком удачливый день. А слишком никогда не бывает хорошо.

Всех дел, конечно, не переделаешь. Но сегодня он подогнал дела так, что Виталик, а по многим вопросам даже Люська смогут без проблем работать еще месяц. Такое бывало, скажем, под Новый год, но это ж сколько надо было работать. Еще никогда у Ивашникова не получалось, чтобы за одно-единственное утро найти множество решений, из которых одни созрели бы через недельку, а до других он, может быть, и не додумался бы никогда. Как будто кто-то на ухо ему нашептал. Кто-то, Кто Давал Безошибочные Подсказки.

Ивашников подумал, что, может быть, Он, этот Кто-то, сделал такой свадебный подарок им с Лидой Рождественской. Но нет, эта мысль была чересчур сентиментальной, а Тот, Кто Давал Безошибочные Подсказки, был чересчур прагматичен. Плевать ему и на Лиду Рождественскую, и на самого Ивашникова. Ему интересна только Игра.

Он услышал, как за стеной Лида включила телевизор, и пошел готовить завтрак. У сковородки был изъян: державший ручку винт разбалтывался, наверное, от нагрева. В сотый раз подтягивая этот винт, Ивашников подумал, что у многих древних народов мастера обязательно недоделывали какую-нибудь мелочь — пропускали узор в орнаменте, что-то недокрашивали. Считалось, что, если ты решил все свои земные задачи, самая пора тебе на тот свет.

Если ты решил все свои земные задачи… Сердце пропустило удар. Вчера Ивашников добился Лиды Рождественской. И у него есть миллион. О большем он и не мечтал никогда.

Весь день Ивашников лихорадочно спешил. Тот, Кто Давал Безошибочные Подсказки, был, как всегда, на высоте. Он шепнул скинуть квартиру на баланс фирмы «Лидия» (квартирой Ивашников владел как юридическое лицо, глава фирмы «Ивашников»), а потом переоформить «Лидию» на Лиду. Для ускорения процесса Виталик рассовал на взятки пять тысяч долларов. С его нежным лицом и лопоухостью он в глазах взяточников на большее и не тянул. А если бы этим делом занимался Ивашников, то не уложился бы и в двадцать тысяч.

В шестом часу вечера затилиликал сотовый — второй, для своих. Знали этот номер, не считая сотрудников, человек десять — пятнадцать, из них половина пустозвоны — сауна, бильярд, шашлычки. А другая половина, скажем, ивашниковские ручные менты, могла оповестить о какой-нибудь подлянке.

Ивашников с тяжелым сердцем раскрыл трубку.

— Ты сегодняшнюю почту смотрел? — спросила Марьсергевна.

— Не успел. — Прижимая трубку плечом, Ивашников пошарил в пластмассовом лотке с почтой. Ничего срочного там быть не могло, а то бы Люська доложила.

— В желтом конверте, — подсказала Марьсергевна.

Ивашников уже держал в руках этот нестандартный конверт — «Ивашникову Н.И., ЛИЧНО». Почерк незнакомый, «Лично» написано аршинными буквами, да еще и подчеркнуто. Секретари всегда просматривают такие письма и никогда не кладут их боссу на стол, потому что пишут их неадекватные люди. «Не тот ли Вы Ивашников, который отдыхал в Ялте в 95-м году? Коленька, помнишь наши безумные ночи?! Срочно нуждаюсь в 200 $».

— Ну как? — спросила Марьсергевна.

— Не открыл еще. — Ивашников похлопал по бумагам на столе (разрезальный нож куда-то запропастился) и вскрыл конверт, оторвав полоску от края. Люська его тоже вскрывала, точно. И почему-то заклеила снова.

Из конверта выскользнула фотокарточка.

Мы с Лидой. Зеленые, тупо отметил Ивашников и прикинул, что фотограф стоял совсем близко, а они не заметили. Ни он, Ивашников, ни Лида.

Стало ясно, почему верная Люська будто в рот воды набрала. И, кстати, почему она сегодня весь день обихаживала Лиду. Ей Лиду жалко.

— Молчишь, — отметила Марьсергевна.

— Сколько? — без злобы спросил Ивашников. Он отзлился уже давно, когда Марьсергевна, грозя отнять дочку, тянула из него деньги, а денег действительно не было и его действительно приходили убивать за долги. Слава Богу, на кредиторов подействовал простой аргумент: «Вам нужен мой труп или все-таки деньги?»

Марьсергевна разочарованно молчала. Ивашников готов был поклясться, что она сто раз проиграла в уме их будущий разговор и ждала, что он будет кричать и грозить, а потом, конечно, умолять. А он сразу перемотал ленту к концу. Всю малину Марьсергевне обосрал.

— Мне твоего не надо. Сколько положено по закону, столько пускай и присудят. За отданные тебе лучшие годы моей жизни, — заявила Марьсергевна и мелодраматично всхлипнула.

— Маш, ты только не придуривайся, — попросил Ивашников. — Ты сумму назови.

— А я назвала, Коленька, разве ты не понял?! Выбирай. Или я иду с этими фотографиями в суд и тебя с твоей Лидкой полощут на все лады, а мне присуждают законную половину. Или в суд идешь ты, подаешь на развод и полюбовно сам уступаешь мне половину. А фотографии сможешь купить отдельно.

Ивашников затосковал жутко. Несчастная дурочка Марьсергевна затеяла свою Игру в деньги, не понимая азов. Капитал мало отсудить, заработать или украсть. Капитал надо еще удержать, и это сложнее всего. Не зная, как это делается, и не зная даже, что это вообще нужно как-то делать, она разрушит ему, Ивашникову, бизнес, испоганит его отношения с Лидой, и все только для того, чтобы стать легкой добычей уголовников. Да еще, не дай Бог, украдут ребенка. Хорошо, что Наташка в Англии, но не век же Наташке там жить.

— Ну как тебе условия? — Марьсергевне не терпелось. — Ты, Коль, не молчи, а то инфаркт хватит. Выскажись, не сдерживайся.

Записывает на магнитофон, понял Ивашников. Мало ей фотокарточек.

— Маш, давай встретимся где-нибудь на нейтральной территории.

— Зачем на нейтральной? Приезжай ко мне! — По торжествующему тону Марьсергевны было ясно, что она и не ждет от Ивашникова согласия. Ей нужно, чтобы он признал: боюсь, мол, тебя, Маша.

— Дело денежное, — сказал Ивашников. — Ты не доверяешь мне, я — тебе. Поэтому лучше на нейтральной.

Договорились встретиться в армянской шашлычной во дворике поблизости от Моссовета. Там была территория Лужкова, и уголовники на хозяев не наезжали, что волшебным образом сказывалось на качестве кормежки.

Ивашников распихал по карманам отложенные на всякий пожарный десять тысяч. Выходя из кабинета, он подумал, что и сам сегодня без обеда, и свою орду весь день продержал на одном чае.

— Люсьена, закажи-ка для всей компании ужин в «Метрополе», — сказал он курлыкавшей с Лидией Люське. Надо же, подружились. — Часов на восемь, а я пока отъеду на часок.

Он показал всем «общий привет»: пальцами по ладони — шлеп-шлеп, быстро и звонко, как будто аплодировал одной рукой. А потом вернулся и, отчего-то чувствуя себя предателем, крепко поцеловал в губы свою Лиду Рождественскую.

Погода испортилась. Вчерашняя снежная каша схватилась морозцем, и вдобавок моросил дождь. Гололедица и дождь — жуткое сочетание, как уксусная эссенция со жгучим перцем. Дрянь погода. И настроение не лучше.

По Садовому кольцу плотно и медленно шли машины, до крыш забрызганные грязью. Ивашников долго ждал промежутка, чтобы вписать свою «немку». В конце концов он кого-то нахально подрезал, втерся и поехал.

Машка, дуреха, что же ты делаешь?!

Мысленно Ивашников видел перед собой не тридцатилетнюю законченную стерву Марьсергевну, а беременную студентку Машу, и ее было жалко. Прикидывая так и этак Машкино будущее, он себе не представлял даже нулевого варианта, при котором жена могла сохранить хотя бы то, что у нее сейчас есть (да-да, Коля, называй ее бывшей, а все равно жена, мать твоего ребенка). Одиноких женщин с капиталом, если они не разбираются в финансах, сплошь да рядом разоряют даже на Западе. Хотя «не разбираются в финансах» по-западному — значит, умеют заполнить налоговую декларацию, имеют ценные бумаги и следят за курсом, а прежде чем купить, скажем, дом, просчитывают, какие на него налоги и по карману ли будет ремонт. А по-нашему «не разбираются в финансах» — значит, не разбираются напрочь. Как Машка. И разоряют их напрочь, заставляя благодарить Бога, если живы остались.

Начнем с конца: счастливая Маша отсуживает свой капитал.

Процессы у нас открытые; в зале сидит любопытствующая старушка. То ли она сидит просто так, то ли потом рассказывает заходящему к ней в неделю раз вежливому молодому человеку: «Счастливая эта Ивашникова Мария Сергеевна, проживающая по такому-то адресу. Счастливая — капитал у мужа отсудила, так ему и надо, изменщику».

Молодой человек старушку выслушивает и дает денежку на молоко и колбаску. А через некоторое время знакомится со счастливой Машей (а знакомиться он умеет) и делает ее еще счастливее, потому что обещает жениться.

Маша от жениха без ума: красивый, страстный (это он умеет просто замечательно), солидный — брокер на бирже. Какие-то он читает финансовые журналы, что-то там подчеркивает, а на следующий день приходит: «Поздравь меня, Маша, мы стали еще на десять тысяч долларов ближе к нашему с тобой скромному домику на берегу одного из живописных озер Ирландии, которые там называются лохами». — «Как же так?!» — восторгается Маша. «Да так вот, — сияет молодой человек, — купил акции, в тот же день котировки подскочили, и я их продал. Надежные акции, завтра еще подскочат». — «Зачем же ты продавал, если завтра подскочат?» — морщит лобик Маша. Молодой человек признается ей, что покупал-то на чужие деньги, а своих у него негусто. А тот хомяк, чьи были деньги, получил сотню тонн, хотя не понимает в биржевых делах ни шиша. Такая уж, Маша, работа у твоего любимого: делать богатых еще богаче, а себе оставлять крохи.

«Не переживай, мой суженый, — говорит Маша не в этот раз, так в другой, когда дозреет, — я дам тебе денег, ты сделаешь богатыми нас обоих, и мы будем счастливы в нашем домике на берегу одного их этих самых лохов». — «Милая моя, наивная Маша, прекрасная душа! Да знаешь ли ты, сколько нужно денег для солидной биржевой игры?!» — вздыхает молодой человек. Бдительная Маша, конечно, скрыла от него при знакомстве, что имеет капитал, а сейчас говорит с торжеством: «Да уж не больше, чем у меня!» И выкладывает денежки. Может быть, для начала немного. Тогда молодой человек на самом деле сделает ее чуть богаче, но придет расстроенный: «Эх, если бы у меня сегодня было хотя бы тысяч двести!»

Молодой человек не отстанет, пока не высосет ее всю. И это еще удача, если она попадет на мошенника. А попадет на группировку — украдут дочку и пришлют Маше записку детским Наташкиным почерком: «Мама, мне тут хорошо, сделай, что тебя просят».

Возможны варианты: Машкин капитал засветят не в суде, а в налоговой инспекции. Или через болтливую подружку. Или через случайного любовника. Может, украдут не дочь, а саму Машку. Может, скоро, а может, через год. Может, она сама разорится раньше, чем ей помогут. Дай-то Бог! Тогда ее не тронут.

Один из ивашниковских ментов как-то с усмешкой бросил ему на стол ксерокопию финансово-лицевого счета Ивашниковой Марии Сергеевны. Объяснил, что изъята она у серийного убийцы Бурылева, который работал в основном по старикам и алкоголикам, но не пропускал и одиноких женщин. Обещал помочь при продаже квартиры, получал генеральную доверенность и убивал хозяев. А женщинам обещал жениться и съехаться, опять же через продажу квартиры. Поиск жертв убийца начинал с того, что приходил в ДЭЗ и представлялся маклером. Дэзовские бабы за коробку конфет подбирали ему документы одиноких владельцев квартир.

Машка и не подозревала, что выиграла у судьбы счастливый билетик: из сотни найденных у него адресов убийца выбрал не ее адрес, а девять других. А если у нее появятся деньги, на которые можно купить десяток квартир?! У одинокой женщины в десятимиллионном городе, где вон, помимо родной солнцевской, распавшейся на пять отдельных люберецкой и привычной чеченской, объявились группировки из Афганистана, Египта, Анголы…

Весь ужас в том, что Машка ни на грош Ивашникову не верила. Оно и понятно: раз она способна подстроить эту свою подлянку с фотокарточками, то и от него ждет чего-то подобного. Когда Ивашников рассказал про убийцу, она взвилась: «Ты на что намекаешь?! Хочешь, чтобы я квартиру тебе отдала?!» Вот и весь разговор. Ничего другого Ивашников не ждал.

Сейчас, медленно катясь по Садовому кольцу в своей зажатой с четырех сторон машинами «немке», Ивашников думал, что совершенно зря назначил жене встречу. До суда она не продаст фотокарточки. И никогда не поверит объяснениям, что ей лучше, на самом деле лучше жить за его спиной, беря по нескольку тысяч баксов в месяц. Ей нужно обжечься самой.

— Ничего, Машк, я тебя не брошу, — пообещал Ивашников Маше-студентке, с которой ему было хорошо, и Маше — матери своей дочки. А дурищу Марьсергевну обругал площадно. И Лиду пожалел: Марьсергевну придется опекать, с Марьсергевной придется возиться, а Лиде-то будет каково?

Он успокоился и вяло прикинул, какую сумму придется отдать. Тут все проще пареной репы. Сегодня одна только операция с «Лидией» сделала фирму «Ивашников» тысяч на двести беднее: сто сорок тысяч квартира да на счете там больше пятидесяти. А таких фирм, формально Ивашникову не принадлежащих, у него еще четыре. Если перевести на них все основные сделки, останется, не считая мелочей, только сделка с компьютерами. Договор заключен, деньги пошли, и на другую фирму их по условиям конкурса не переадресуешь. Планируемая прибыль там около шестисот тысяч минус налоги. (Само собой, непредъявляемый доход больше, но о том, что пойдет «черным налом», и речи нет.) Так, а квартиру, где Ивашников живет с дочкой, Марьсергевна будет делить? Будет. Машину-мебель-технику она заставит оценить? Заставит. В общем, тысяч триста ей набежит.

Нет, главное, как она подгадала?! Месяца бы два назад, когда не был объявлен этот конкурс на компьютеры, Ивашников мог бы вывести фирму на круглый нуль, и Марьсергевна получила бы свою половинку. Как и хотела — по закону… Да это не она подгадала, это Ивашников подгадал: бывшую квартиру профессора Рождественского купил только месяц назад, а вчера, выиграв конкурс, решил, что день удачный и надо выиграть еще и Лиду. Вот и выиграл. В машине на задворках ТЭЦ. До дому не дотерпел.

Неизвестно, на кого Ивашников разозлился сильнее — на себя за глупость или на Марьсергевну за подлость, — только он пообещал себе, что впарит жене «Бытхим». И захихикал, как Мальчиш-плохиш. Склады разорившейся фабрики бытовой химии он купил по остаточной цене, позарившись на колоссальные площади. И сразу же лишний раз убедился, что бесплатный сыр — только в мышеловке. Шестьсот с лишним тонн химикатов, оставшихся на складах, не удалось продать и нельзя было выбросить на свалку. Надо было платить за переработку. И тут перерабатывающая фабрика в подозрительном согласии с экологическими службами стала загонять Ивашникова в угол: экологи наматывали штрафы, фабрика поднимала расценки… Вот пускай Марьсергевна и разбирается. Пускай сыграет в Игру, хмыкнул Ивашников.

Поток машин тянулся все медленнее, как застывающий клей. Впереди, у светофора на Маяковке, была пробка. Какие-то водители еще перестраивались, подтягивались, выгадывая лишние метры, но это самообмана ради. Ясно же, что встали надолго. Еще и опоздать не мешало вдобавок ко всему, подумал Ивашников.

Выскочили на проезжую часть бомжеватые коробейники, предлагая водителям влажные от дождя газеты-сигареты. Мальчишка с грязной тряпкой нацелился протереть ветровое стекло ивашниковской «немки», и пришлось сунуть ему через окошко пятерку, чтобы не протирал. А мальчишка, видно, решил честно отработать свой хлеб. Или шантажом выманить еще пятерку. Он встал прямо перед машиной, у радиатора, и своей жуткой тряпкой стал размазывать грязь по белому капоту. «Немке» не было и месяца, «нулевая» машина, Ивашников еще не успел наиграться. Он физически чувствовал, как целые пригоршни песка и дорожной соли впиваются в полировку. Главное дело, мальчишка все прекрасно понимал — такие всегда прекрасно понимают насчет подгадить. Они с тебя кормятся, и, может быть, именно поэтому у них к тебе классовая ненависть.

Ивашников достал из бумажника долларовую купюру, недавно подаренную вместе с этим самым бумажником, «чтоб деньги водились». Показал паршивцу через стекло — тот нагнул голову и еще яростнее завозил тряпкой.

— Иди сюда! — крикнул в окошко Ивашников. Мальчишка будто не слышал. Глухонемой?

Ивашников прижал кнопку, до отказа опуская стекло, высунулся, замахал долларом:

— Иди, денег дам!

Он поймал быстрый взгляд мальчишки — тот смотрел куда-то поверх его головы — и, еще не успев ничего понять, инстинктивно отшатнулся в машину, стал нашаривать кнопку стеклоподъемника.

Крепкая пятерня подхватила Ивашникова под затылок, потянула из машины и вжала лицом в жесткую, воняющую мокрой шерстью ткань. Он глухо крикнул и начал задыхаться. Под тканью хрипели чужие прокуренные легкие и бешено стучало чужое сердце. Пятерня прижимала голову с такой силой, что страшно было дергаться — казалось, может оторваться шея. Ивашников попытался ударить рукой, все еще комкавшей долларовую бумажку, но руку перехватили и стали закатывать рукав. Игла в чьих-то неверных руках поддевала и рвала вену, а Ивашников уже плыл без укола, от кислородного голодания.

Хоть бы не зарывали, сволочи! — успел подумать он. И с не оставляющей надежд ясностью понял, что за новенькую «БМВ» и десять тысяч долларов зароют обязательно. Просто чтобы оттянуть момент, когда все это будет объявлено в розыск.

БОЙ ЗА КОЖАНОЕ КРЕСЛО

Пропустим то, как Лида, Люська и Виталик ждали Ивашникова, как звонили ему по сотовому, а телефон не отвечал, как Виталик, почувствовав себя старшим по команде, постановил все же идти ужинать в «Метрополь», и они еще несколько раз звонили Ивашникову из «Метрополя», как Виталик умудрился вдрызг напиться сухим вином, а Лидия впервые в жизни расплачивалась кредитной карточкой, как Люська увезла пьяного Виталика, уговорив Лидию ехать домой. Люська считала (или хотела надеяться), что Ивашников уже дома, а его телефон мог просто сломаться.

Пропустим и то, как Лидия спохватилась, что наличных у нее — какие-то гроши. Кредитная карточка, на которой было много тысяч долларов (Лидия сама не знала сколько), не годилась для того, чтобы заплатить за такси, а получать с карточки деньги Лидия не умела. Она поехала на метро, а потом на троллейбусе и добралась до бывшей своей и теперь опять своей квартиры на Кутузовском только в двенадцатом часу.

Ивашникова дома не было.

Тревоги, надежды, опасения и страхи Лиды мы пропустим тоже. Любая женщина ее поймет.

Позвонила Люська. Узнав, что Ивашников не вернулся, она стала изобретать маловероятные причины, по которым он мог задержаться, и причины вовсе невероятные, которые помешали ему дать о себе знать.

— В общем, больницы я обзвоню, — напоследок утешила она Лидию, продиктовала свой телефон и повесила трубку.

Лидия осталась одна в опять своей, но, если честно, чужой, непривычной квартире. Даже часть старых стен была снесена, и она ничего здесь не узнавала.

Мужчины, конечно, думают, что Лидия места себе не находила, беспокоясь за Ивашникова, и она действительно места не находила и за Ивашникова беспокоилась. Но еще Лидия думала о своем будущем без Кольки (да, вот такие мы), и будущее это было невыносимо.

У нее была какая-то бешеная уйма долларов в тайнике на месте бывшей газовой колонки и на кредитной карточке. Наверное, стоило их как-то перепрятать от возможных претензий ивашниковской жены, и можно было бы неплохо жить на проценты.

Но если у нее не станет Кольки, это сделает всю дальнейшую жизнь просто коровьей.

На своего мужчину — на действительно своего мужчину — подсаживаешься, как наркоман на иглу. Будущее без Кольки ничего не стоило. В прошлом было несколько месяцев, а чистого времени — несколько дней полудетской прозрачной любви. И, конечно, часть вчерашнего дня и почти весь сегодняшний.

Лидия поставила телефон у кровати, легла не раздеваясь и стала, как свихнувшийся коллекционер, перебирать немногие часы счастья в своей тридцатитрехлетней жизни.

Как Колька сказал: «Сегодня я тебя трахну» и как она удивилась, хотя давно ждала чего-нибудь подобного и даже устала ждать.

Как у них было в машине и Вадим все время мешал. И как Вадим был посрамлен на туалетном столике в ванной и утонул в прошлом среди случайных мужчин, пустых разговоров и купленных сдуру неудачных нарядов. И как Лида с Ивашниковым купались в джакузи и он называл джакузи «приветом из Митина». Потому что много лет назад (с ума сойти!), после того, как он поливал из лейки стоявшую в детской оцинкованной ванночке Лиду, Колька пообещал себе, что у них будет роскошная ванна. И все сделал, как мечтал.

Колька, Коленька, мой мечтатель! Что же ты, идол, так медленно все это делал?! И зачем это мне без тебя — опять водить случайных мужиков и придумывать, что они не случайные, а мои?! Но так уже не будет. Я уже знаю, что такое мой мужчина, как он пахнет, как он разговаривает, как он берет меня и как поворачивает голову, когда его окликнешь. Радуйся, мерзавец: другие рядом с тобой — манекены, игрушки из секс-шопа. Где же ты, мой любименький, что с тобой?!

Телефон звонил несколько раз, но это была всего лишь Люська. С докладом, как она выражалась. «“Скорая” его не подбирала, среди неопознанных он вряд ли — ехал в машине, документов у него была куча».

В какой-то момент до Лидии дошло, что ведь Люська работает на Ивашникова. За деньги. И что Ивашников всем представлял ее, Лиду, хозяйкой не только потому, что не мог назвать ее женой. Выходит, она сейчас осталась на ивашниковском хозяйстве. Не особенно веря в это свое предположение, Лидия сказала Люське: «Спасибо. Ложись спать, утро вечера мудренее». И Люська не без облегчения тоже сказала спасибо и, судя по всему, отправилась спать.

Вот так. Хороший работник Люська, работоспособный работник Люська, но — работник, ни больше ни меньше.

Лидия вдруг с беспощадной ясностью поняла, что никто не станет лезть из кожи вон, чтобы разыскать Ивашникова.

Родственников, кроме дочки, у него нет.

Жена хочет делить с ним имущество, а если Колька погибнет, то ей достанется все.

Люська, Виталик и прочие найдут себе новую работу, а ивашниковская жена, скорее всего, не станет закрывать прибыльную фирму и оставит всех на своих местах. Они еще и повышение получат: Виталик на место Ивашникова, Люська на место Виталика…

В самом по себе Ивашникове, без его долларов, оказалась заинтересована только она, Лида, по закону пока что Парамонова, а Ивашникову — никто. Значит, Лиде его и разыскивать. На всю катушку используя его работников, раз уж они принимают ее как хозяйку.

Она позвонила уже дрыхшей Люське, чтобы узнать номер машины Ивашникова. Работоспособная секретарша сонным голосом пробормотала его наизусть и повесила трубку.

Лида позвонила еще раз и с тысячей извинений спросила про марку и модель. На сей раз Люська проснулась, включилась и, полистав какие-то шуршавшие в трубке бумажки, выдала массу информации. «БМВ» (а Лидия думала, что «Опель»), модель такая-то, салон заказной, с натуральной кожей, номер шасси, номер кузова, номер двигателя, цвет не просто белый (оттенков белого множество), а «белая ночь».

— Умница, — похвалила ее Лидия. — Отсыпайся. Если Николая Ильича не будет, на работу завтра к двенадцати. И позвони мне, как проснешься.

Люська изумленно хрюкнула и сказала:

— Спасибо, Лидия Васильевна. Виталику что передать?

— Ничего. Пускай сначала проспится, алкоголик. А так — цели определены, задачи поставлены, Виталик за старшего. И пускай только попробует прогадить деньги за армянский коньяк.

«За старшего» — было словечко Ивашникова.

— Спасибо, Лидия Васильевна, — нажав на имя-отчество, повторила Люська. Кажется, она Лидию зауважала.

Положив трубку, Лидия долго себе удивлялась. С чего ей взбрело в голову влезать в ивашниковский бизнес?! Это выглядело просто глупо: не умея даже кредитной карточкой пользоваться… Но Люська-то ее указания приняла, как будто так и надо! Люська-то не знает, что Лидия умеет, что нет, зато знает, что Лидия хозяйка. И надо не давать Люське воли, пока не вернется Ивашников. И Виталику, само собой, воли не давать. Они милые, замечательные ребята. Но у них в руках оказалось очень много долларов, оставшихся без хозяина.

Господи, и все это на мою голову!!

Лидия хотела поплакать, но спохватилась, что надо искать Ивашникова.

Легко сказать — искать, а как? Она, конечно, работала в криминалистической лаборатории, но, увы, на этом ее принадлежность к милиции кончалась. Скажем, в ветеринарной лаборатории она занималась бы тем же самым, только варила бы в щелочи не человеческую, а баранью печенку. Или могла бы сидеть в аптеке химиком-аналитиком и проверять не принесенные Кудинкиным краски, а лекарства.

Но кое-чего Лидия все же нахваталась из служебных разговоров и знала, что среди ночи может поставить на уши всю милицию только один человек — дежурный по городу. Кстати, «поставить на уши» это по-уголовному значит «избить, ограбить», и Лидия это знала. Но говорила «поставить на уши» в том же смысле, в каком все обычные люди. В данном случае — «заставить выполнять свои служебные обязанности».

Дежурный по городу — фигура полумифическая, если не сказать мистическая. Он может все, даже закрыть Москву: «Всех впускать, никого не выпускать!» И его никто не видел. Знакомые Лидины полковники, рассказывая: «Я позвонил дежурному по городу…» — делали паузу, как будто ждали аплодисментов. А «Я позвоню дежурному по городу!» было страшной ментовской угрозой.

Короче, Лидия взяла телефон и позвонила… Конечно, майорше Гавриловской. На часы она старалась не смотреть.

— У аппарата, — басом сказала сонная Трехдюймовочка. У нее был такой родной, сто лет знакомый и такой уверенный голос, что Лида мгновенно поверила: все образуется быстро и даже весело. Например, окажется, что Ивашников по недоразумению сидит в каталажке за угон собственной машины. Слезы у Лиды хлынули в три ручья, и она проревела в трубку:

— Трехдюймовка, он пропал!!

— Шварценеггер твой, что ли? — деловито уточнила майорша. — Погоди, возьму блокнот, запишу его данные.

— Коля пропал!

Об Ивашникове Гавриловская знала, но врубилась не сразу. «Это который первая любовь? Который до дома тебя подвозил? Ну и куда завез?» Потом, сообразив, что Лиде не до зубоскальства, посерьезнела, записала данные Ивашникова и его машины и произнесла волшебную фразу: «Я позвоню дежурному по городу». Впрочем, честная Трехдюймовочка тут же поправилась: «помощнику дежурного».

Оставалось ждать. Больше ничего сделать для Ивашникова Лидия не могла. Она выключила свет, надеясь заснуть, а пока что стала реветь.

Верная Трехдюймовочка позвонила под утро.

Лидия спала без сновидений, но с чувством, что Ивашников рядом. Перекатываясь к телефону (во сне она забилась к стенке), Лидия подумала, что вот Колька опять встал ни свет ни заря. Его подушка была смята.

— Среди мертвых его нет, — не здороваясь, обрадовала ее майорша Гавриловская. Лидины вчерашние мысли о Кольке включились как-то все и вдруг, и на сердце стало невыносимо тяжело.

Хотя что значит «невыносимо»? — сказала себе Лидия. Вынесешь, куда ты денешься. Ты у него одна, и если ты его не спасешь, его не спасет никто!

Гавриловская молчала, ожидая какой-то Лидиной реакции. «Спасибо», например.

— Спасибо тебе, Оль, — выдавила Лида. — Что теперь делать?

— Делают уже. Ради тебя была объявлена операция «Перехват», — солидно сказала майорша. — Само собой, результатов операция не дала, но это и к лучшему… Да, а чего это я распинаюсь? Может, он уже заявился весь пьяный и в помаде?

Лидия отчаянно замотала головой, как будто Гавриловская могла ее видеть.

— Ясно, — догадалась по паузе в трубке Гавриловская. — Тогда слушай. Самый простой вариант: его треснули по башке и угнали машину. Данные по машине уже в компьютере, гаишники проверяют все белые «БМВ», участковые с утра пойдут искать машину и тело по подворотням. Тут мы больше ничего сделать не можем. Но! — Гавриловская многозначительно помолчала, и Лидия подумала, что Трехдюймовка упивается своей работой, как мужики футболом. Даже когда дело касается ее подруги. — Но это не самый вероятный вариант! Вот ты стала бы выбрасывать на помойку золотое кольцо, чтобы освободить коробочку? А здесь то же самое: в машине ценой в десятки тысяч долларов сидит твой Ивашников, который стоит сотни тысяч. Конечно, какие-нибудь подросточки-отморозочки могли грохнуть его по башке, чтобы покататься. Но скорее всего твоего Ивашникова украли, чтобы потребовать выкуп. Так что жди звонка…

И Гавриловская как-то безнадежно умолкла.

— Есть третий вариант? — спросила Лида.

— Да я в этом не особенно разбираюсь, — неохотно сказала Гавриловская. — Придется посоветоваться с моим Кудинкиным. Хотя он у меня и отлучен от груди за кота.

Лидия представила себе титаническую Трехдюймовкину грудь и горе несчастного Кудинкина.

— Ты на работе появишься? — спросила Гавриловская.

— Тут не до работы… — Лидия вспомнила, что она теперь какая-никакая, а хозяйка ивашниковского бизнеса, и всхлипнула. — Оль, напиши там от моего имени заявление на отпуск за свой счет.

— Недельки на две, — подсказала Гавриловская.

— Ага… Оль, ты думаешь, за две недели его найдут?

— За две недели все станет ясно, — объяснила Гавриловская, не сообразив, что выносит Лиде приговор. Две недели надежд, а потом…

Лидия оставила Трехдюймовочке свои телефоны в офисе. Положив трубку, она подумала, что ведь так и сказала: «Запиши мои телефоны». Хотя это были телефоны Ивашникова. Хозяйка…

Она предполагала, что больше всего проблем будет с Виталиком. И не ошиблась. Виталик тоже почувствовал себя хозяином. И даже не «тоже» (Лидия-то чувствовала себя самозванкой), а самым естественным образом. Бог знает, сколько раз Виталику приходилось замешать Ивашникова, он знал все дела фирмы и наверняка уже подумывал о хозяйском кожаном кресле не только как о предмете мебели.

Лидия похвалила себя за то, что явилась в офис раньше Виталика и успела занять кресло. Хотя это стоило ей трудов. Пришлось заехать к Люське домой за ключами, чтобы не нарушать данного секретарше хозяйского слова («Отсыпайся, на работу к двенадцати»).

Итак, свеженький, как будто вчера не напивался, розовощекий Виталик, насвистывая, вошел в приемную. Лидия уже сидела в спорном кресле, оставив дверь из кабинета приоткрытой. Виталик заметил эту приоткрытую дверь и перестал свистеть. А потом столкнулся глазами с Лидией. Как и при первой их встрече, Виталикова челюсть отвалилась до пола.

— Зайди, — выдержав паузу, как ни в чем не бывало бросила Лидия. — Николая Ильича пока не будет. Давай прикинем, чем будем заниматься.

— А чего прикидывать? — справился с собой Виталик. — Я и так знаю, чем я буду заниматься.

— И про армянский коньяк знаешь? — выложила Лидия свой главный козырь. Виталик занервничал.

— А чего про коньяк?! — сказал он оскорбленным тоном, и это Лидии понравилось. Примерно так же Виталик разговаривал об этом коньяке с Ивашниковым. Как школьник, разбивший стекло и не желающий сознаваться.

— Деньги-то не получены, — ровным голосом сказала Лидия.

Виталик стал говорить что-то ужасно убедительное. Хорошо, что Лидия почти ничего не поняла, а то бы могла поверить.

Он иссяк и замолчал, глядя на нее с победным видом.

— Оправдания принимаю, — благосклонно кивнула Лидия. — Денег не вижу.

Такую ехидную фразу вполне мог выдать Колька. От него Виталик, само собой, выслушал бы что угодно и проглотил бы, но перед Лидией взвился. Как и было задумано.

— Да кто вы такая?! — бледнея, выкрикнул Виталик. — Я вас знаю один день! Вы вчера переспали с боссом, и все! А я тут работаю четвертый год, начинал с курьера! Я правая рука босса! А насчет вас никаких указаний босс не давал! Я не знаю, зачем вы сегодня пришли! Может, вас конкуренты подослали! Как вас охрана пропустила?! (Да так и пропустила, мысленно вставила Лидия, за десять долларов.) Вы понимаете, что я могу сейчас позвать охрану и вас вышвырнут?!

Хорошо, что кричал он долго. С женскими истериками Лидия умела справляться, а с детскими — не хватало опыта, и поначалу она растерялась. Но Виталик дал ей время прийти в себя, и когда он стал повторяться, Лидия уже нашла ответ. Она молча повернула лицом к Виталику свою фотокарточку в рамке, стоявшую на столе Ивашникова. Правая рука босса заткнулся.

— Юридически я хозяйка фирмы «Лидия», которая сейчас даже не дочерняя «Ивашникову», — выдала Лидия домашнюю заготовку, — так что, ты прав, для твоей фирмы я никто. Юридически. А вот насчет указаний ты забыл. Были указания. Николай Ильич всем здесь меня представил. Как?

— «Это моя хозяйка», — буркнул Виталик.

— Молодец. А теперь подумай, Виталий, что он скажет, если вернется?.. Когда вернется, — поправилась Лидия.

— Хозяйка — он имел в виду на кухне, — еле слышно сказал Виталик. Лидия уже подметила, что последнее слово он обязательно оставляет за собой.

— На кухне у него домработница, — возразила Лидия. — Виталь, ты же все понимаешь. В том числе то, о чем не хотелось бы говорить вслух… Ладно, давай откровенно: растащить фирму я никому не дам. Наша с тобой задача — продержаться до возвращения Николая Ильича. А когда он вернется, будь уверен, вознаградит за верность. И за неверность найдет способ вознаградить.

— Вернулся бы, — с сомнением вздохнул Виталик.

— А вот это не твоя печаль.

И Лидия выложила последний козырь: свое служебное удостоверение — солидное, с надписью золотом «МВД» и двуглавым орлом. В графе «должность» значилось «эксперт-криминалист», а прочерк в графе «звание» она прикрыла пальцем. Виталик с писком сглотнул.

— Этим делом с ночи занимается дежурный по городу! — с чрезвычайным уважением добавила Лидия. И подумала, что надо бы спросить у Трехдюймовки, в каком звании бывают дежурные по городу.

Тут Виталик окончательно сдулся, как проколотый мячик, и борьбу за хозяйское кресло прекратил. Зато стал, проверяя Лидию, требовать указаний по каким-то коммерческим делам. Названия фирм и цифры посыпались из него, как манка из разорванного пакета.

— Ну что я тебе, Березовский? — вздохнула Лидия. — Тут в курс дела войти нужен месяц. Работай, как работал, только сделай задержку платежей на две недели.

«Задержку платежей» она запомнила из новостей по телику и, похоже, ввернула очень к месту.

Виталик стал многословно объяснять, почему нельзя задержать такие-то и такие-то платежи, и Лидия подумала, что попала в точку: были у него фантазии прибрать к рукам ивашниковские доллары.

— Задержи, — нажала она. — Под мою ответственность.

— Партнеры наедут, — сказал Виталик.

Лидия молча помахала своим удостоверением. Как и в первый раз, орленая обложка произвела на Виталика глубокое впечатление. Он заерзал и стал говорить, что все понял, пускай Лидия Васильевна не сомневается и тому подобное.

— А насчет ста двадцати тысяч за коньяк Николай Ильич собирался звонить своим ментам. Так что позвони, не сочти за труд, — сказала Лидия напоследок. И по Виталикиному лицу поняла, что сморозила глупость.

— Лидия Васильевна, вы вообще-то понимаете, что такое ментовская «крыша»? — спросил он (а на лице восторг: «Не понимаешь, не понимаешь!»). — Это вам не братва. Да я за три года ни разу этих людей не видел. Или, может, видел — ну, заходят к боссу какие-то посетители в штатском, мало ли… Таких людей, Лидия Васильевна, берегут, таких людей никому не показывают. «Крыша» — дело хозяйское.

Пока Виталик говорил, Лидия сообразила, как его умыть.

— Извини, Виталий, не хотела тебя обидеть, — сказала она. Лицо у Виталика стало изумленное, а Лидия продолжала говорить загадками: — Нет, честно. Я к тебе хорошо отношусь… — Пилюля была готова, и Лидия вкатила ее Виталику в разинутый рот: — Я не знала, что Николай Ильич тебе этого не доверяет.

Виталик обмер от оскорбления.

— Ладно, я сама звякну, — добила его Лидия.

Посрамленный Виталик ушел, загребая ногами. Лидия решила, что ближайшие дня два он воровать не будет. А потом, скорее всего, начнет строить планы. Хозяин умер — челядь тащит серебряные ложки.

Или нет, сказала себе Лидия, я несправедлива к Виталику. В Колькиных деньгах есть и его труд. А уж какой соблазн! Бесхозные же деньги, а Виталик знает все ходы-выходы. Конечно, знает и как деньги прикарманить. Р-раз! — и скакнул из служащих в капиталисты, открыл свою фирму… И он так и сделает, как только сообразит, что я не понимаю в этих делах ничего… Сколько я смогу его обманывать? И для кого я все это берегу — для Колькиной жены?!

Лидия встала из отвоеванного кресла и выглянула в приемную. Люськи еще не было.

— Тайм-аут, — вздохнула Лидия и заперлась на ключ, собираясь поплакать.

Почти сразу же взревел телефон — прямой Колькин аппарат, очень старый, с диском. Лидия не успела придумать, как ей представляться по телефону, а это было важно. Бабское «алло» не годилось. «Фирма «Ивашников»!» — было забито Люськой, и Лидия не могла отвечать так же, как секретарша. Колька представлялся энергично: «Ивашников!» Это было сразу и название фирмы, и его фамилия.

Раздался второй звонок. Ревел телефон безобразно, как пожарная сирена. Лидия сняла трубку.

— Рождественская.

Девичья фамилия выскочила у нее сама собой. Раньшая жизнь с Колькой продолжалась.

— Ого, ты развелась?! Поздравляю! — сказал голос, который она меньше всего ожидала услышать.

Звонил Вадим.

ЧТО ЕМУ НУЖНО?

Лидия бросила трубку и отдернула руку, как будто телефон был раскаленный. И начала соображать. Трубку она снова сняла, потому что сообразить надо было очень многое.

Во-первых: почему он звонит? Ни один мужик, если он действительно бросил женщину, не станет ей звонить. Женщина — другое дело, ей повыяснять отношения — одно удовольствие. Так, а зачем звонят мужики? А чтобы поваляться в ногах и помириться. Вадим, конечно, будет умолять о встрече: «Лидусь, надо поговорить! Лидусь, по телефону всего не объяснишь!» А разговор его известный: одна рука под спину, другая под юбку, бросок черед бедро… Ни за что! — сказала себе Лидия, чувствуя, как хочется, хочется упасть на широкую грудь и выплакаться… Лучше на Трехдюймовкину грудь упасть. Ладно, закрыли этот вопрос и перешли ко второму.

Откуда у Вадима телефон Ивашникова, если он понятия не имел о Колькином существовании?.. Дал кто-то из общих знакомых. А кто из общих знакомых знает о Кольке? Парамонов. Откуда он взял телефон? Ну, над этим даже неприлично голову ломать. Лазерные диски с телефонами всей Москвы продаются на радиорынке, и у Парамонова такой диск имеется. А у Вадима, кстати, нет компьютера, чтобы диск прочитать. Все сходится: Вадим-Дим-Дим, Колокольчик полутяжелый, получил от Парамонова очередное задание. Первое было — пустить ее, Лидию, по рукам, а нынешнее — вытащить ее из-под Ивашникова.

Лидия почувствовала незнакомую ей прежде ледяную злость. Злость хозяйки положения, у которой за спиной тысячи и тысячи долларов, и на эти деньги она может сделать, что захочет. Не как мы мечтаем, поливая подушку слезами: «Я бы его на куски разорвала!» — а сделать реально. Заплатить, сколько нужно, чтобы не только разорвали, но и каждый кусочек упаковали в целлофан с розовой ленточкой. Да еще и обставили бы это дело адвокатскими уловками так, будто бы он сам себя разорвал-упаковал. Когда у тебя в руках такие возможности, становится не до истерик. Истерики — от бессилия, а ты всесильна. И надо не рыдать, а решать, помня, что по первому твоему слову человека на самом деле могут уничтожить.

Она положила трубку, и телефон тут же зазвонил.

— Ты чего трубку бросаешь?! — обиженно сказал Вадим.

Еще недавно Лидия соврала бы, что не бросает, что это вклинился междугородний разговор. А сейчас она сказала:

— Я тебя слушаю до первого вранья. А потом отключу телефон.

— Лид, ну что ты…

— Сейчас ты скажешь, что был в командировке, ключ от квартиры оставил Гусейну и они с Парамоновым украли у тебя мой чемодан, — попыталась угадать Лидия. — Вадик, ну неприлично же взрослым людям играть в такие игры! Если это все, что ты хотел сказать, то прощай.

— Погоди, Лидусь! — испугался Вадим. «Вадика» он проглотил, хотя терпеть не мог, когда его так называли. — Я сам отдал им чемодан. Они меня заставили. Ты не знаешь Гусейна, он опасный человек!

Лидия дрогнула. Чувствовалось, что Вадим говорит искренне. Так ли все было на самом деле или нет, но Гусейна он явно боялся.

Ага, пожалей его, зло сказала себе Лидия. Приголубь. А он тебя снова продаст.

— А теперь ты, значит, уволился от Гусейна и предлагаешь мне руку и сердце?

— Не уволился, — растерянно сказал Вадим. — Ты же знаешь, у меня нет московской прописки. Если я не найду другую работу, меня же с квартиры сгонят.

— А от меня-то что тебе нужно?! — искренне удивилась Лидия. — Денег тебе дать? Или хочешь, чтобы я сказала Гусейну: «Не обижайте Вадика, он хороший»?!

— Вернись, — жалобно попросил Вадим. Ради таких моментов, девочки, стоит жить и даже терять мужиков. Разумеется, если они потом приползут обратно.

— А завтра Гусейн опять скажет: «Брось ее», и ты…

— Нет! Не скажет! — Вадим осекся. — В общем, Лидусь, нам надо встретиться. Я тебе все объясню!

Если бы Лидия не угадала заранее, что Вадим будет просить о встрече именно такими словами, она, может быть, и согласилась бы. Ее по-прежнему тянуло к Вадиму, и ничего тут не попишешь. К Ивашникову тянуло несравнимо сильнее, но Ивашников был неизвестно где, а Вадим — только свистни, и через полчаса примчится.

Хотя он и без спроса примчится, подумала Лидия и совсем этому не обрадовалась.

— Поздно, Вадик, я выхожу замуж. За миллионера, — сказала она и, чтобы окончательно размазать Вадима, выложила: — Если бы ты знал, как он меня трахает! Девять раз за ночь.

— Узелки на память завязывала? — блеклым голосом спросил Вадим.

— He-а. Звездочки на фюзеляже рисовала.

И Лидия бросила трубку.

В дверь деликатно постучались. Лидия вспомнила, что заперлась, и пошла открывать.

За дверью стояло нечто в открывающем пупок черном виниловом мини-костюмчике и оранжевом парике.

— Это я, Лидьвасильна! — уловив заминку, сказало это чудо-юдо Люськиным голосом. — Я пришла. Вам чаю подать?

Лидия молча соображала, что сие значит. Может быть, работоспособная секретарша хочет затмить хозяйку? Или показывает верность: мол, пока вас не было, я пыталась очаровать Ивашникова косой и юбкой ниже колена, а сейчас эти надежды оставила и одеваюсь, как самой нравится? Или — просто одевается, как самой нравится, потому что нет Ивашникова?

— Ну как, Лидия Васильевна? Отпад? — неуверенно спросила Люська. И затараторила: — Я подумала, что когда у мужика такая секретарша, клиенты считают, что он с ней спит, и завидуют. А когда у женщины — это самое оно. Клиенты расслабляются.

— Молодец, — вздохнув про себя, сказала Лидия. — Пойдем-ка мы, Люсьена, пообедаем. Через полчасика. А пока разбери почту.

— Вы того письма ждете? — с пониманием кивнула Люська. Она, как и опытная Трехдюймовочка, сообразила, что босса украли из-за выкупа. Вот тебе и виниловый костюмчик, оранжевый парик. Не зря Ивашников так ценил работоспособную секретаршу.

— Я думаю, они позвонят, — сказала Лидия. — Но почту ты, конечно, просмотри. И пускай Виталик ответит на письма. Да, все платежи я ему велела задержать на две недели.

— Я присмотрю, — пообещала Люська. Они переглянусь и уточнять подробности не стали.

— Ты сколько здесь получаешь? — спросила Лидия.

— Семьсот пятьдесят «зеленых».

— Оформляйся по совместительству в «Лидию» еще на семьсот пятьдесят, — Лидия вспомнила, как сама оформлялась на работу, и выдала: — Напечатай приказ, я подпишу.

И у двадцатилетней Люськи оклад стал полторы тысячи долларов. Лидия ей даже позавидовала. А потом ей пришло в голову вот что: а себе она как хозяйка фирмы «Лидия» тоже должна установить зарплату? Или может тратить, сколько нужно, со счета фирмы?

Вопросы были слишком детские, чтобы задавать их Люське. Она-то уверена, что хозяйка в этих делах понимает.

Лидия позвала секретаршу на обед по двум соображениям: чтобы пошептаться и чтобы на обратном пути вместе с ней пройти мимо охраны. Оказалось, что вопрос с охраной Люська уже утрясла: записала Лидию в какой-то журнал, и на выходе ей дали похожую на проездной билет магнитную карточку-ключ.

— Ну вот, все и образовалось, — доброжелательно улыбнулся Лидии мордастый охранник, который сегодня слупил с нее десять долларов за вход. — Я же не знал, что вы теперь у Николая Ильича работаете.

Вернуть десятку он и не подумал.

— Тут должен прийти один… Шварценеггер, — сказала Лидия, добавляя к безвременно погибшей для нее десятке вторую. — Будет говорить, что он ко мне. Так вот, он не ко мне. Я не хочу его видеть и не хочу, чтобы его машина стояла у подъезда.

— Рэкет? — сделал стойку охранник. — Может, подкрепление вызвать?

— Не рэкет, но подкрепление вызовите, он борец. Просто молодой человек думает, будто бы я ему что-то должна, а я ему не должна ничего, — пояснила Лидия.

Охранник ловко крутанул между пальцев дубинку и сказал:

— Это нас не интересует. Сказано не пропускать — не пропустим. А вы знаете, что подкрепление — двести долларов и оплата страховки, если будут травмы?

— Вызывайте, чего уж… — вздохнула Лидия, жалея две сотни, которые в любом случае пропадут. Вадим еще, может, и не приедет, а деньги все равно плати.

И вдруг она женским чутьем ощутила, что приедет Вадим, приедет обязательно, хотя и получил от ворот поворот. Именно потому и приедет, что получил, и будет приезжать еще. Он все ей испоганит, все отравит и даже не поймет, что испоганил и отравил. Потому что привык решать все проблемы с ней одинаково: одна рука под спину, другая под юбку, бросок черед бедро. Она сама его приучила. Еще недавно ей это нравилось.

ЧТО ЕМУ НУЖНО

На выезде с Баррикадной на Садовое кольцо из-за Вадима случилась авария. Он поехал на желтый свет, рядом, глядя на него, тоже кто-то поехал — может, плохо видел светофор и понадеялся на соседа. Так, парой, они вылетели на Садовое, где мчались последние машины, спеша проскочить перекресток. Вадим увернулся, сосед не успел. По гололеду тормоза не держали. Вадим слышал за спиной удары и металлический скрежет. Ударов было четыре. Он посмотрел в зеркальце — вот это свалка! Номера у Вадимова «Опеля» были залеплены грязью, и через минуту он потерялся в потоке машин.

Эта авария, в которую он мог попасть и сам, дала выигрыш секунд в двадцать. Если отбросить эмоции, опасность была серьезной, а риск бессмысленным. Но весь смысл как раз и был в эмоциях. Вадим в очередной раз рискнул и выиграл. А кто-то, кто вовсе не собирался рисковать, безжизненной куклой валялся позади, влипнув в руль сломанной грудной клеткой. Что и вызывало у Вадима всякие мысли о быдле и герое, на которых мы не будем останавливаться.

Главное, он почувствовал, что удача сегодня на его стороне. Какой там у Лидки миллионер?! Миллионеру по рогам, Лидку в машину, заехать в тихую подворотню… А потом и миллионер с ней дела иметь не захочет, и она сама никуда не денется.

Вадим был неотразим и уже давно не получал от этого особого удовольствия. Кто-то умело выбирает водку и никогда не купит поддельную. А Вадим умело выбирает телок и никогда не приведет несговорчивых, только и всего.

Вершиной его сексуальных подвигов было приключение в бассейне с какими-то не то бухгалтершами, не то операционистками. Первую он уговаривал три минуты и отвел в раздевалку. Когда вернулся, на ее месте сидела другая. Ее он молча взял за руку и увел. А потом образовалась очередь. Бухгалтерши не плавали, а сидели на бортике и ждали. Вадим оплатил за них еще один полуторачасовой сеанс и перетрахал всех семерых, в том числе сорокалетнюю начальницу, а то молоденькие боялись, что она будет пилить их за распущенность.

При этом Вадим не считал себя половым гигантом. Ему случалось участвовать в групповухах с южными мальчиками Гусейна. У них, у черных, всегда получалось дольше и чаще, чем у него.

Всех своих женщин он уже не помнил. Одно время записывал, а когда их перевалило за сотню, и записывать перестал и начал считать телок по словленным от них трепакам. Примерно на первой сотне заражался два раза, потом болячки пошли чаще. То ли телки вообще стали хуже качеством, то ли это касалось только его телок. Во всяком случае, Вадим презирал весь их род.

Лидия была исключением.

Все мужики мечтают о Красной Шапочке, принимающей волков за собачек. Вот где дает прокол якобы последовательная мужская логика: хочу, мол, снять женщину, которая не снимается (?!). Будут ползать перед тобой на коленях, уламывать, но если согласишься, в конце концов бросят за то, что согласилась. Комментировать это свойство мужского характера я отказываюсь. Здесь главное, что Вадим… нет, сказать «любил» не отважусь, хотя он и клялся Лидии, что любит. Но то, что отсидевшие мужики называют любовью, приличные люди в уборной не повесят. Он (воспользуюсь его словом) запал на Лидию.

Среди сотен его телок такой не было. Из круга шапочных знакомых он мог вспомнить трех-четырех, похожих на Лидию.

Бывают, знаете, такие лучшие девушки на курсе, живущие в капсуле непорочности. Мужчины ими любуются, списывают у них конспекты, читают одну с ними книжку, чувствуя их чистое дыхание на щеке. И, отравленные этим дыханием, бегут спать с девушками попроще, презирая тех за доступность, которую сами же в них искали. А лучшие девушки на курсе остаются в уважительной изоляции. Мужчины, обладающие умом и сердцем, понимают, что близость с ними требует труда, и то рискуешь в один прекрасный день обнаружить, что смотришь на жену снизу вверх. Они, значит, понимают, принцы эти распрекрасные, и шарахаются от лучших девушек на курсе, как черт от ладана. Но девушки-то хотя и лучшие, однако не хрустальные, а из плоти и крови. Устав ждать принца, они выскакивают за Ивана-дурака, неспособного понять, какой подарок послала ему судьба.

А потом лучшие девушки на курсе обабливаются до безобразия за какие-нибудь несколько лет. Потому что их женская судьба очень редко складывается счастливо.

Вадим не понимал, каким образом Лидия в ее тридцать с лишним лет сохранила эту лакомую для мужиков нерасчетливость в отношениях, искренность, доброту и страстность лучшей девушки на курсе. По признакам, которые нелегко скрыть в постели от опытного мужчины, он улавливал, что Парамонов был далеко не единственным ее учителем. И при этом не замечал в ней и тени бабского цинизма. Чувствуя непонятную ревность, он пытался расспрашивать Лидию о ее мужчинах. И однажды получил ответ: «У меня ни с кем не было просто так. Я, Колокольчик, не блудила, а любила».

Итак, Вадим запал и готов был жениться. Позавчера Гусейн с подачи Парамонова вывернул из него душу, заставив отказаться от Лидии. Вадим поклялся себе, что искалечит Доцента. Только не сейчас, а когда или Гусейн, как обещал, уедет в Турцию, или Доцент перестанет работать на Гусейна, или, наконец, сам Вадим уйдет из гаража. Вот это последнее было труднее всего. Другой такой денежной работы не найдешь. А без денег — прощай съемная квартира, здравствуй теплый коллектор в канализационной трубе. Без денег Вадим никто, Вадим бомж. И с Лидией у него не сложится: она сама не могла прожить на одну свою зарплату и тем более не сможет содержать его.

Сегодня утром Парамонов пошел на попятную. Промямлил, что стар, что его сексуальные потребности давно сокращены до минимума и, в конце концов, они с Вадимом неплохо делили эту женщину целых полгода. Вадим передернулся, но вынужден был согласиться.

Эти полгода были, может быть, и не самыми счастливыми, но самыми ровными в его судьбе. У него появилась цель: заработать на квартиру и сдернуть от Гусейна. Раньше Вадим об этом не думал. Он заколачивал достаточно, чтобы тратить на себя до сотни долларов в день, а откладывать на будущее было глупо. Всем, кто работал на Гусейна, грозил немалый срок. Зачем откладывать — чтобы конфисковали? Другое дело — с Лидкой. На нее можно будет оформить квартиру — не обманет и в случае чего будет возить передачи на зону и добиваться суточных свиданий. Потом наверняка разведется, но пока он в беде, не бросит.

Вся подлость ситуации была в том, что съемная квартира высасывала деньги, которые Вадим мог бы отложить на собственную. На этом крючке Гусейн держал всех мальчиков, хотя они этого и не чувствовали, как до некоторых пор Вадим. Все ходили под сроком и под Гусейном, радуясь прожитому дню.

Сворачивая в переулок (Парамонов дал ему адрес), Вадим подумал, что дорогу эту знает, ездил. Под ложечкой противно засосало. Дурацкое совпадение: Ивашников снимал офис всего-то в трех домах от фирмы «Капитолий», век бы ее не знать. Вадим прибавил скорость и проскочил мимо знакомого особняка под зеленой крышей, борясь с непонятным желанием перекреститься.

Пять лет назад он по заказу все того же Гусейна сбил человека, вышедшего из этого особняка.

Гусейн сроду не втягивал его в криминальные дела. В гараже Вадим отвечал за так называемый упаковочный, официальный бизнес. Угоняли машины и перебивали номера другие, а он только вел бухгалтерию и трахал баб из налоговой инспекции.

Когда Гусейн потребовал сбить того человека, Вадим понял, что хозяин хочет его замазать, как и остальных мальчиков. И пошел на это с трезвым расчетом. В полутьме, на пустынной улице, в чужой машине… Да кто бы его нашел?! А если бы и нашли, то шесть именитых спортсменов, шесть орденоносцев, любимцев правительства, готовы были показать в суде, что Вадим весь вечер пробыл с ними…

Как и требовалось, он только задел человека крылом, чтобы тот остался жив, но угодил в больницу. Может, это было предупреждение, а может, человека следовало устранить ненадолго, пока его конкуренты проворачивали какую-то сделку.

Тогда-то Вадим и понял, что за люди обитают в особняке под зеленой крышей. Фирма «Капитолий», оптовые поставки детского питания… Несерьезно? Вот и Вадим так думал: нефть или, скажем, оружие — это серьезно, а морковное пюре в баночках — обхохочешься. Только черта с два! Серьезный бизнес — тот, который приносит серьезные деньги хоть на карамельках «Чупа-Чупс». А где серьезные деньги, там серьезная служба безопасности.

Его нашли быстро, и нашла не милиция. Чужая машина с вмятиной на крыле к тому времени была продана на Украину, но на крыле собственной машины Вадима появилась почти такая же. Экспертиза показала, что следы краски на одежде потерпевшего соответствуют краске с машины. И, наконец, объявилась уйма свидетелей: конгресс педагогов начальной школы чуть ли не в полном составе. Училки в один голос утверждали, что именно в то время и в том месте расходились с заключительного банкета и якобы видели не только как Вадим сбил человека, но и как он вышел из машины, посмотрел и удрал. Подстава была организована блестяще! Все до одной улики поддельные, и все до одной указывали на истину. Сбил? Изволь ответить.

На суде Вадим мертвой хваткой держался за свою версию: темно было, никого не заметил, ничего не помню. Ему, известному борцу, спортивной славе России, наняли отличного адвоката. За него вступилось полдюжины газет. Его не должны были посадить! За час до суда адвокат обещал, что добьется если не оправдательного приговора, то условного срока. А на суде вдруг замямлил беспомощно и жалко. Из шести свидетелей защиты трое срочно уехали, остальные трое под гневными взорами училок провякали, что быть с ними Вадим, конечно, был, но, может, и отлучался куда…

Вадим оказался за решеткой. Родное спортобщество отсудило квартиру, которую само же и дало несколько лет назад. А Гусейн, клявшийся, что не оставит Вадима на зоне, удрал в свою любимую Турцию и не показывался целый год. Люди из «Капитолия» и ему сумели наступить на хвост.

Конечно, соседство Ивашникова с крутыми специалистами по детскому питанию было случайным. Но Вадиму расхотелось вламываться к нему без разведки. Береженого Бог бережет.

Сбавив скорость, он проехал мимо особняка, где Ивашников снимал офис. Вокруг входной двери как горчичники были налеплены вывески с названиями фирм. Восемь штук. Это Вадима успокоило. Не такой уж он богатый, Ивашников.

Остановившись шагах в двадцати от особняка, он раскрыл «трубу» и набрал номер, по которому час назад застал Лидию. К телефону долго не подходили, а потом очень строгий и очень молодой голос сказал:

— Фирма «Ивашников».

«Фирму» Вадим пропустил мимо ушей и решил, что это и есть Ивашников собственной персоной. Юность Лидкиного миллионера его потрясла. Он отстранил «трубу» от уха и уставился на нее, как будто ожидал увидеть физиономию Ивашникова на каком-то экране.

«Труба» невнятно алёкнула.

— Ну что, сопляк бздиловатый?! — спохватился Вадим. И сразу же пожалел, что начал разговор в таком тоне. Надо было бить на жалость, дескать, любовь мою отбираешь. Потом-то, конечно, в морду. Когда выманит Ивашникова из особняка, который наверняка охраняется… Но подхваченные на зоне блатные интонации сами собой забулькали у Вадима в горле, и оставалось только держать марку.

— Ты ошибся, землячок. Не на того напал. Думал, все тебе с рук сойдет? Да мне только глазом моргнуть, и тебя педрилой заделают. Никакая охрана не поможет!

«Землячок» засопел в трубку.

— В общем, так, — заключил Вадим, — пришлешь мне Лидку и десять тонн баксов за обиду. Тогда тебя не опустят. Может быть.

— А куда прислать-то? — без испуга спросил голос.

Вадим опять растерялся. Что-то не так было с этим Лидкиным любовником.

— Тебе плевать на нее, что ли?

— Угу.

— И денег дашь?

— Дам, только забери ее. А кто это звонит?

— Член в пальто. Тебе-то какое дело, раз отдаешь? — насторожился Вадим.

— А как я тебе деньги передам? — удивился голос. — И вообще, где у меня гарантии, что ты тот самый человек? Фотокарточку, что ли, пришли.

— Ага, и еще телефон и адрес для ментуры, — хмыкнул Вадим. Наивность Ивашникова переходила все границы. Ну разве можно быть миллионером и таким мудаком?

— Как знаешь, — хладнокровно сказал голос. — Но без гарантий ты ничего не получишь. Подумай сам, где будем меняться, чтобы и вас, и нас это устроило. В какой-нибудь песчаный карьер я не поеду, сразу говорю. Звони.

И в трубке пошли короткие гудки.

Нет, точно Ивашников был какой-то придурок. Чем, спрашивается, меняться? Ладно, Вадим получает Лидку и десять тысяч баксов (на это, честно говоря, он и не надеялся), а взамен — что, дает свою фотокарточку?

Вадим огляделся. За дурацким разговором он совсем не смотрел на улицу, а Лидка, оказывается, уже подходила к особняку с другой стороны! Рядом с ней чапало какое-то чучело в оранжевом парике и длинном черном плаще. Впрочем, коленки у чучела были что надо. При каждом шаге они соблазнительно мелькали в распахе плаща.

— Хрен тебе, а не фотокарточку, — сказал Вадим, поворачивая ключ в замке зажигания. Машина взревела и махом домчалась до не ожидавшей ничего подобного Лидки. Вадим распахнул дверь. — Садись.

— А что дальше? — чужим голосом спросила Лидка.

— Все, что захочешь.

— Я хочу, чтобы ты убрался. Отсюда и из моей жизни.

— Ну что ж, прикажешь — уберусь, — кротко сказал Вадим. Как всегда с бабами, слова ничего не значили. Важно было, позволит ли она себя уболтать, сядет ли в машину сама или нет. Если сядет, значит, даст. Взрослая же баба, должна понимать, что ее не покататься зовут. — Но проститься по-человечески ты со мной можешь? Я ведь ни в чем перед тобой…

— Нет, Вадик, ты виноват и сам это знаешь! — Тон у Лидки был холодный, замерзнуть можно.

— Но хоть последний разговор я заслужил? Я не хочу, чтобы ты считала меня подлецом. Мне надо объясниться — имею я право?!

Лидка сделала шаг к машине, остановилась и беспомощно посмотрела на чучело в оранжевом парике.

— Я бы его послала, — высказало свое мнение чучело.

— Лид… — Вадим сделал умоляющее лицо. — Лидочка, ведь мы полгода… Лид, я люблю тебя!

— Любишь, пока Гусейн с Парамоновым дозволяют, — зло сказала Лидка и, повернувшись, зашагала к особняку.

Вадим разозлился. Вот за это он и презирал баб: траханая-перетраханая, а туда же, корчит из себя… Он подал машину назад, отрезав Лидку с чучелом от входа в особняк. Что ж, он предлагал по-хорошему…

Верное Лидке чучело пошло по краю тротуара, чтобы оказаться между нею и машиной. Ничего, это даже к лучшему. Вадим дождался, пока чучело подойдет, и резко распахнул дверцу. От удара что-то задребезжало, и Вадим подумал, что надо бы проверить стеклоподъемник. Чучело упало навзничь, длинный плащ распахнулся, и коленки-коленочки некстати бросились ему в глаза. Лидка, вместо того чтобы бежать, кинулась к подружке. Вадим выскочил из машины и легко сграбастал ее в охапку. Затолкать Лидку на заднее сиденье, и никуда она не денется — машина двухдверная.

— Сволочь! — барахтаясь у него в руках, кричала Лидка. — Сукин сын, она же затылком ударилась!

Глядя на Вадима остановившимися глазами, чучело шарило рукой по тротуару. Нащупало свою отлетевшую в сторону сумочку и выволокло оттуда что-то похожее на пистолет. Вадим узнал эту штуку — газовая, продается без разрешения. Если бы не мешала Лидка, он бы выбил у чучела оружие. А так махнул ногой, не дотянулся и еще яростнее стал вталкивать Лидку в машину. Сейчас чучело пальнет. Сейчас. Он задержал дыхание.

И чучело пальнуло. В оружии было четыре заряда, и все четыре эта девка грохнула почти одновременно. Вадим успел прикрыться Лидкой, и ей досталось в лицо. Газ был слезоточивый. Лидка сразу же закашлялась до рвоты и обмякла. Вадим легко забросил ее на заднее сиденье. Вскочил за руль и с места дернул так, что колеса завизжали по асфальту. Если бы не нужно было задерживать дыхание, он сказал бы чучелу спасибо.

Глаза резало невыносимо. Слезы, сопли, подступающая рвота… Он вел машину почти вслепую. Опустил стекло, высунулся, задышал. Сзади рвало глотнувшую газа Лидку. Она с чучелом, похоже, ходила обедать. Вот и выдала всю разблюдовку Вадиму на сиденье.

Проскочив мимо особняка специалистов по детскому питанию, Вадим свернул во дворы и запетлял. Время не ремонтировавшихся годами пустых домов прошло, но все же он отыскал какие-то руины, обнесенные забором. Центр Москвы, триста метров до Садового кольца, несколько километров до Кремля — и ни души. Забор уже облепили гаражи-ракушки. Вадим протиснул машину между ними и въехал в повисшие на одной петле раскрытые ворота.

Лидка приходила в себя. Она сидела согнувшись, жалкая, дрожащая, и утиралась бумажными салфетками, комкая их и бросая в лужу рвоты.

— Дай какую-нибудь тряпку, — попросила она, поймав взгляд Вадима.

— Сейчас, — сказал он. — Будет тебе тряпка.

Вышел из машины и раскрыл багажник.

Бежать Лидка не пыталась. Да и куда ей бежать? Если в ворота, то Вадим перехватил бы ее, а карабкаться по руинам — там черт ногу сломит. Он достал из багажника тонкий синтетический тент и накрыл машину.

— Ты что? — глухо спросила из машины Лидка. — Тряпку же обещал.

— Будет тебе тряпка, — повторил Вадим, ныряя под тент и протискиваясь в дверцу. — Будет тебе белка, будет и свисток.

Он откинул спинку сиденья и потянул с Лидки плащ.

Вот так. Не хотела по-хорошему, будет по-нашему. Без церемоний.

В машине было душно и все еще пованивало слезоточивым газом. Вадим вытер сиденье Лидкиным плащом и швырнул его под ноги. А потом взял ее, обмякшую, остро пахнущую рвотой.

Лидка не сопротивлялась. Лежала, как кукла. Вадим держал ее за руки, помня, что и в лучшие времена ему случалось огребать по физиономии. Руки у Лидки были ледяные. И ноги ледяные. И между ног лед. В какой-то момент он испугался, что Лидка умрет под ним. Газ, стресс, мало ли что… Она была как неживая. Но потом в ледяных Лидкиных глубинах слабенько отозвался горячий пульс.

ТЫ ПОЖАЛЕЕШЬ ОБ ЭТОМ, КОЛОКОЛЬЧИК!

Вадим был законченный подонок. После сегодняшнего у Лидии не осталось на этот счет никаких иллюзий. Как он ударил Люську, так сможет ударить и ее. Стальной автомобильной дверцей с размаху. Хотя то, что сейчас он вытворял с ней, было в сто раз мерзостней и унизительней. И при этом Лидия со стыдом чувствовала, что ее тело отзывается на старания Вадима.

Раньше ей не приходило в голову, что тело живет какой-то своей, зоологической жизнью, почти не связанной с душой. И что тело может вести себя так, что душе будет противно. Впрочем, раньше у нее не было нежеланных мужчин, кроме Парамонова, привычного, как прокладка в трусиках. Тело и душа хотели одного и того же. Надо, чтобы тебя изнасиловали — тогда поймешь, какую гибельную подлянку заложила в нас природа. Она корчилась от омерзения, а тело нагло заявляло: хочу! Она готова была умереть со стыда, а тело самым блядским образом подмахивало и содрогалось от наслаждения. Она презирала себя и ненавидела Вадима. Вспомнился дурацкий афоризм: если вас насилуют, постарайтесь расслабиться и получить удовольствие.

Вадим с урчанием впился в ее рот и почти сразу же стал изливаться. Лидия поняла, что его возбуждает привкус рвоты на ее губах, отвратительные запахи в машине и в первую очередь, конечно, само насилие. Суперменом себе кажется, сукин сын. Справился.

И еще Лидия подумала, что сейчас у нее середина цикла, и если она забеременеет, то неизвестно, от кого, от Ивашникова или от Вадима.

Голова раскалывалась, как будто это она, а не Люська упала затылком на асфальт. Вадим продолжал двигаться, и тело Лидии предательски отвечало. Она чувствовала себя древней пещерной бабой, которую берут все, кому не лень.

…Вадим отвез ее к себе домой. Он стал нежен и предупредителен. Искупал ее в ванне, напоил горячим кофе, уложил в постель, а сам пошел стирать.

Лидия мало что соображала от нестерпимой головной боли. Вроде бы не спала, но как-то вдруг за окном стало темно, а на часах оказалось восемь. Она долго лежала, прислушиваясь. Похоже, Вадима в квартире не было. Ну да, ему же нужно доложить Парамонову о своем успехе. Господи, с каким дерьмом она жила! И как не хватает Кольки.

Колька. Надо искать Кольку!

Лидия встала с постели. Ее шатало от слабости.

Шиш вам, а не двести долларов, подумала она об охранниках. Еще и компенсацию стребую. Что это за охрана, у которой из-под носа крадут человека?!

Ее одежда висела в ванной, мокрая. Вся, от нижнего белья до плаща. С подола платья капало — похоже, Вадим специально его не выжал. Лидия не нашла ни кошелька, ни ключей от квартиры Ивашникова, то есть теперь своей. Так, а какие еще сюрпризы нас ждут? Ах, телефона нет, увез аппарат с собой? Дверь, естественно, заперта.

Лидия отжала белье и оделась в мокрое. От ярости у нее дергалось веко. У соседей за стеной бормотал телевизор. Надо выйти на лоджию и покричать им, чтобы вызвали милицию, только и всего.

Она недооценила Вадима. Колокольчик был, как всегда, предусмотрителен: поснимал ручки с ведущей на лоджию застекленной двери и со всех окон. На их месте остались дыры с какими-то квадратными гайками внутри. Мизинец пролезал в гайку, но не поворачивался. Лидия только сорвала ноготь.

Еще позавчера она, скорее всего, изрезала бы ножницами какую-нибудь попавшую под руку Вадимову одежду, разревелась и сдалась. На большее у нее не хватило бы ни самостоятельности, ни воображения. Но с позавчерашнего дня много чего произошло. У нее появился человек, ради которого стоило жить. И у нее появились деньги. Украв кредитную карточку, Вадим осложнил ей жизнь на час-два: она доедет до банка и получит новую. Персонального номера Вадим не знает и даже с карточкой не сможет снять со счета Лидии ни гроша.

С деньгами она сотрет Вадима в порошок. Пускай он сегодня обманул охранников — факт тот, что грубую силу можно просто нанять.

Господи, только бы вырваться отсюда!

На глаза попалась витрина с Вадимовыми спортивными кубками. Он терпеть не мог, когда их трогают, и забил витрину гвоздиком. Лидия пошла было на кухню за ножом, чтобы отогнуть этот гвоздик, но передумала. Лишние церемонии. Стекло витрины можно выдавить подушкой.

Она долго примерялась. Было не то чтобы страшно, а странно взять и ни с того ни с сего кокнуть стекло. Потом вспомнила, как Вадим насиловал ее, отравленную газом, теряющую сознание, и какой он был после этого довольный. Решил, что справился. А вот и нет, Колокольчик, не справился. Только истоптал все, что у нас было хорошего.

Стекло тихо кракнуло под подушкой. Вадимовы кубки сияли фальшивой позолотой: «Третье место…» «Второе место…», «Победителю…». Лидия выбрала «Победителя». Похожий на греческую амфору кубок приятно оттягивал руку, запустить таким в стекло — одно удовольствие. Хотя можно и не запускать, а выдавить окошко в двери на лоджию опять же подушкой. Но тогда и удовольствия не будет никакого.

Убьет он меня, подумала Лидия, замахиваясь кубком. Если бы Вадим сейчас вошел в квартиру, точно убил бы. Мысль была сладостная. А что вы хотите? Месть, настоящая месть, и должна ходить по краешку между жизнью и смертью. А бить сворованные из столовой тарелки, как это делала темпераментная Трехдюймовочка, скандаля со своим первым мужем, — не месть, а разрядка.

Кубок пробил оба стекла в двери и улетел на улицу. Какое-то мгновение битые стекла с дырой посередине держались в раме, а потом осыпались со звоном. Где-то внизу загрохотал, покатился по асфальту кубок.

Не пришибить бы кого, подумала Лидия. И взяла из витрины «Второе место».

Больше всего у Вадима было «Третьих мест». Хватило, чтобы перебить все стекла в квартире, и еще парочку Лидия выбросила на улицу просто так. Когда она примеривалась к незаслуженно забытому «Первому месту среди юниоров», в проеме двери показалось искривленное страхом и любопытством лицо. Ага, сосед перелез со своей лоджии.

— Ты чо? — спросил сосед, почесывая пузо под спортивной курткой. Ничего опасного он вроде бы не заметил и расслабился. — Кончай хулиганить, милицию вызову.

— Вызовите, — сказала Лидия.

— Ну да! — Сосед улыбнулся, мол, дурацкие твои шуточки. — Тебе поскандалить хочется, а Вадька мне потом такую покажет милицию…

— Я серьезно прошу! Меня украли и заперли! — зачастила Лидия. — Это не шутки!

Сосед поджал губы, отвернулся и полез обратно на свою лоджию.

— Вызови милицию, сволочь! А то я и тебе стекла перебью! — в спину ему крикнула Лидия.

— Изувечу, — не оборачиваясь, пообещал сосед. — Безо всякой милиции.

У Лидии опустились руки. Господи, что за люди! Кричи, умоляй, кидайся чем ни попадя из окон, сама выбросись — они только шторы задернут. Все боятся попасть в свидетели. Однажды в этом самом дворе полчаса в кровь дрались двое пьяных, пока Лидия не попросила Вадима их растащить. Милицию так никто и не вызвал. И ей Вадим запретил вызывать: дескать, станут полоскать на суде наши имена, а мы юридически друг другу никто, любовники.

Сосед карабкался на перила, и ничего у него не получалось. Перила были высокие — ему почти по грудь. Наверное, когда он перелезал сюда со своей лоджии, подставил что-нибудь под ноги.

— Табуреточку с кухни принеси, — миролюбивым тоном попросил сосед. Физиономия у него была такая растерянная, что Лидия засмеялась.

— Жена у тебя дома?

Сосед подумал и соврал:

— Не, я холостой.

— Ну, так сиди, пока не женишься, — заключила Лидия. — А придет Вадим, я скажу, что это ты все стекла перебил.

— Табуреточку я и сам взять могу, — рассудил сосед и занес ногу в проем выбитого окошка.

Лидия несильно стукнула его «Первым местом среди юниоров» и прошипела:

— Только сунься! Я закричу, что ты меня насилуешь!

— Ну ты и сука! Изнасилование — это ж восемь лет! — ужаснулся сосед, резво отскакивая на одной ноге.

— Ага, — с удовольствием подтвердила Лидия, хотя не знала, какой срок дают за изнасилование. — Я и синяки могу предъявить на экспертизе.

Они попрепирались («Да вызову я ментов, чеснслово, табуреточку дай!» — «Нет, сначала крикни жене, чтобы вызвала»). Потом на лоджию соседа вышла женщина и стала его звать. Лидия испугалась, что она даст ему табуретку, и вцепилась в него через разбитое окошко в двери. Сосед был мелконький. Он даже не пытался вырваться, только поскуливал. Пришлось еще поторговаться, но в конце концов женщина передала ей трубку домашнего радиотелефона. Лица ее Лидия так и не увидела, только руку, обогнувшую стенку между лоджиями. Сосед получил табуретку, но к себе не полез, пока Лидия не дозвонилась в милицию. Для страховки она позвонила и по «ноль два», и Трехдюймовочке. Хотела еще набрать Люськин номер, но сосед трубку отобрал и сказал, что все расскажет Вадиму.

— Расскажи, расскажи, — проводила его Лидия. — Только не забудь, что телефон все-таки дал мне ты.

Ментура примчалась через десять минут — здоровенные шкафы в бронежилетах. Дверь в квартиру они вышибли с одного удара. Лидия сказала спасибо, потрогала пылающий лоб — голова ныла и дергала, как один огромный больной зуб, — и потеряла сознание.

ВРАГИ ЕСТЬ ВРАГИ

— Лидка, ты охренела! Это ж надо быть полной идиоткой, чтобы напялить мокрую одежду да еще и окна в квартире повыбивать! — выговаривала Трехдюймовочка, меняя компресс у нее на лбу. Было раннее утро. Обложенная подушками Лидия лежала на гигантской майоршиной кровати, сделанной в лучшие годы на заказ. В уголке под торшером посиживал Кудинкин и украдкой косился в вырез надетой на Лидию ночной сорочки. Сорочка была Трехдюймовочкина, что уже говорило о солидных размерах выреза. Майорша, не оборачиваясь, одернула Кудинкина:

— Куда пялишься?! Смотри, я тебя еще не простила за кота!

— Оперативный талант! — льстиво сказал Кудинкин. — И не смотришь, а видишь. Но вообще-то я смотрел на кровать. Спать хочется.

Кудинкин всю ночь где-то прошатался по своим милицейским делам и пришел только час назад.

— На кровать он смотрит… Не ври, Кирюша, — сказала Трехдюймовочка. — Что я, мужиков не знаю? Все вы бабники.

— Это еще ничего. Хуже, когда мужик — мужичник, — вставила Лидия.

— Что-то тебя на философию потянуло. От газа, наверно, — определила Трехдюймовочка. — Голова-то прошла? Лекарство я тебе скормила хорошее, из аптечки немецкой полиции. Мне один ихний то ли унтер, то ли фельдфебель подарил. Специально от слезоточивых газов.

— Ничего себе слезоточивый! Я чуть не умерла от этого слезоточивого, — пожаловалась Лидия.

— Ну не умерла же, — утешила ее Трехдюймовочка.

В общем, бойцы вспоминали минувшие дни, голова у Лидии почти не болела, простуда была, но несерьезная. Вадим, если кому-то интересно, сидел в каталажке, а кредитную карточку и ключи ей вернули. Все было бы просто замечательно. Если бы только Ивашников не потерялся. На милицейском сленге пропавших без вести так и называют — потеряшки.

Лидия не спрашивала о Кольке. Если бы отыскался хоть малейший его след, неужели Трехдюймовочка не сказала бы?!

— Кирилл, отвез бы ты меня домой, — попросила она Кудинкина. — Или лучше сразу на работу. Если хочешь, чтобы кровать освободилась.

— Куда тебе на работу? Еле дышишь, — заворчала Трехдюймовочка. — Возьми больничный, отлежись.

Лидия вздохнула. Трехдюймовке легко говорить «отлежись», а у нее Колькины деньги без присмотра.

— Это не та работа, на которой берут больничный.

— Так ты не в лабораторию. Госпожа бизнесменша собирается в офис! — сообразила Трехдюймовочка. Тон у нее сразу стал неприязненный. — Лидка, ну куда ты лезешь?! Господи, крадут их, бьют, стреляют, одного недавно в канализации утопили… А им неймется! Как же, день пропущу — лишний миллион не заработаю! А все жадность!

Лидии вспомнился едва знакомый парень из их двора на Кутузовском. Он открыл киоск в подъезде черного хода и сидел в нем круглые сутки, там и спал. Если уезжал за товаром, его подменяла мать. Через год у него было три киоска. Еще через год он снял магазин. А потом его страшно избили, переломав обе ноги. Во дворе говорили — ломом. Едва выписавшись из больницы, он купил инвалидный «Запорожец» с ручным управлением и с незажившими загипсованными ногами, бледный и худой как смерть, объезжал в нем свои киоски и свой магазин.

— Ты не понимаешь, — сказала Лидия. — Тут главное не жадность. Тут главное самостоятельность. Тебе вот не нравится, когда тобой командует какой-нибудь балбес, и никому не нравится. Но некоторые открывают свое дело и сами собой командуют.

— Это у кого самостоятельность, у тебя? — с иронией поинтересовалась Трехдюймовочка.

— У меня пока что никакой самостоятельности, — признала Лидия. — У меня одна головная боль. А вот Колька сам себе хозяин, и мне это нравится. Я должна сохранить Колькины деньги, пока его не найдут.

— Ну-ну. Флаг тебе в руки, — хмыкнула Трехдюймовочка.

Лидия подумала про сто двадцать тысяч, которые надо получить за армянский коньяк. Может, и не стоит соваться в это дело? Трехдюймовка считает, что за две недели Колька найдется. Либо не найдется уже никогда. И то, скорее всего, она преувеличивает: если Кольку захватили, чтобы потребовать выкуп, то долго ждать не будут. Может быть, похитители звонили в офис еще вчера, когда Вадим… Гадина Вадим, нельзя его прощать, пускай сидит. Так выбиваем долг за коньяк или отложим это до Кольки? Надо выбивать, поняла Лидия. Не из-за денег — с деньгами можно было бы подождать, — а из-за Виталика. Он спит и видит, как бы разворовать ивашниковский капитал. Вчера Лидия поставила Виталика на место, но завтра он может сообразить, что новая хозяйка только милицейским удостоверением размахивает, а в делах ни бум-бум. Вот если вернуть эти сто двадцать тысяч, тогда другое дело. Тогда Виталик на всю оставшуюся жизнь запомнит, кто здесь хозяйка.

— Заработать хотите? — предложила Лидия.

— Жаждем! — встрепенулся Кудинкин — он дремал в своем кресле и, казалось, к разговору не прислушивался.

— Смотря на чем, — сказала осторожная Трехдюймовочка.

— Все законно, — успокоила ее Лидия, хотя сама в этом сильно сомневалась. — У Кольки работает такой Виталик…

И Лидия пересказала все, что слышала от Ивашникова об этой сделке с коньяком и о его ментовской крыше.

— В общем, я сказала Виталику, что сама им позвоню. А на самом деле я знать не знаю этих ментов, — закончила она. — Так что выручайте.

— Говоришь, они десять процентов берут за работу? — со сложным чувством уточнил Кудинкин.

— В данном случае вы берете десять процентов, — сказала Лидия, чтобы не оставалось неясностей, и добавила самым завлекающим тоном: — Двенадцать тысяч долларов!

Кудинкин вскочил с кресла и забегал по комнате. Губы у него шевелились. Он что-то подсчитывал.

— Домик! Домик в Опалихе! — сообщил Кудинкин через минуту, побледнев, как тень отца Гамлета. — Мою комнату, само собой, продадим, и еще останется, чтобы сменить машину. Возьмем «пятерку» подержанную.

На Трехдюймовочку он старался не смотреть. Было ясно, что окончательное решение зависит от нее и что Кудинкин опасается, как бы его боевая подруга не отказалась от работы.

— Это незаконно, — приговорила Трехдюймовочка.

Кудинкин схватился за голову:

— Оль, ну что ты говоришь?! Что незаконно-то? Если бы я приперся к ним в форме и начал давить, было бы незаконно. А я приду в штатском и так ненавязчиво поинтересуюсь: ну что, мол, ребята, платить собираетесь?

— Не собираемся, — ответила за должников Трехдюймовочка.

— Нет, Оля, они скажут: «Многоуважаемый Кирилл Алексеевич, ваша проникновенная беседа на темы морали и деловой этики перевернула наше мировоззрение. Мы собираемся платить, мы уже платим! Простите нас, любезнейший Кирилл Алексеевич, за это маленькое недоразумение, и заходите еще!»

— Или назначат тебе стрелку где-нибудь на городской свалке, чтобы там же и зарыть. Нет, Кирюша, и не думай, — отрезала Трехдюймовочка. — А ты Лидка, не сбивай мне мужика. Еще искалечат его за твои тысячи. Или выгонят со службы.

— Меня каждый день могут искалечить, и не за тысячи, а, считай, за прожиточный минимум, — печально сказал Кудинкин. Он опять сел в кресло и нахохлился, как воробей в гнезде. — Я, Оль, каждую ночь думаю: ну словлю пулю в легкое, как Абросимов Сашка, и на что жить буду?

— На жалость бьешь, стервец, — сказала Трехдюймовочка и отвернулась от Кудинкина. Глаза у нее блестели от слез.

Лидия встала, придерживая рукой вырез сорочки, и пошла в ванную одеваться.

Трехдюймовочка выгладила ее платье, но кое-как: просто блином прокатала через гладильную машину. Она все, что можно и что нельзя, гладила на этой машине и ходила со случайными складками в самых неожиданных местах. Лидия еще раз подумала, что надо бы заехать домой, переодеться. И к отцу надо бы заехать за вещами. То, что накупил ей Вадим, так у него и осталось, да Лидия и не хотела ничего брать у Вадима. А одними только вещами из чемодана не обойтись. Конечно, можно одеться заново — она теперь богатая. Но сейчас нет ни желания, ни времени на покупку шмоток. Во всяком случае, шубу надо забрать, пока ее не продал Парамонов — он может, он мстительный.

В дверь постучались.

— Это я, Лид, — сказала Трехдюймовочка.

Лидия ее впустила, и майорша, протиснувшись мимо нее, уселась на край ванны. Она была уже в форме. Тужурку пятьдесят последнего размера распирало на груди, как оболочку сардельки. В ванной сразу стало тесно.

— Обиделась, Лид? — вздохнула Трехдюймовочка.

Лидия молча смотрелась в зеркало.

— И Кудинкин мой обиделся… Сволочи, я же добра вам хочу!

— Еще никому не удавалось сделать людей счастливыми насильно, — сказала Лидия.

Трехдюймовочка обиделась:

— Я вам руки не выворачиваю, делайте что хотите. Я только говорю, что это не по закону.

— По закону должники обязаны платить. А они просто не платят, и все. Ты знаешь, как их заставить? По закону? Колька лет десять крутится в бизнесе и не знает. Они сейчас объявят, что фирма разорилась, и расплатятся за долги имуществом: стол отдадут и пару стульев.

Насчет стола и стульев Лидию просветила вчера за обедом Люська. Оказывается, уже имелся в деятельности фирмы «Ивашников» такой печальный факт. Лидия потихоньку навела разговор на долги и должников, и Люська выложила эту историю как анекдот, не подозревая, что для «Лидьвасильны» каждое слово — новость.

— Делайте что хотите, — повторила Трехдюймовочка. — Только не говорите потом, что я вас не предупреждала.

Большое доброе лицо майорши куксилось от обиды. Надо было срочно восстанавливать отношения.

— Трехдюймовка, — Лидия взяла ее за руку, — изобрази «Колись, сука!».

Уголки майоршиного рта поползли в улыбке; она справилась с собой и поджала губы.

— Да ты чего? Нашла время!

— Ну Оль, ну пожалуйста…

Трехдюймовочка покосилась на дверь — похоже, ее Кудинкин еще не видел коронного номера возлюбленной.

— Ладно, только я потихонечку, — и добавила совсем другим, служебным тоном: — В глаза. Смотри в глаза…

Ментовское шоу началось. Вроде бы не меняя выражения лица, не щурясь и не пялясь, Трехдюймовочка словно приоткрыла занавесочку в зрачках, и они стали бездонными, как пистолетные дула. Смотреть в них было невозможно, взгляд сам съезжал в сторону.

— В глаза, в глаза, — твердила Трехдюймовочка, — что ты по сторонам зыркаешь — совесть нечиста?

Совесть была нечиста. Покажите мне человека, который к тридцати с лишним годам хотя бы изредка не просыпается от стыда за свои старые поступки, может быть, забытые всеми, кроме него.

Лидия вспомнила, как выходила за Парамонова. Ей казалось, что по любви, но этого «казалось» хватило на какой-то месяц. Медовый такой месяц, нежный немолодой муж, цветочки, подарки, классические позиции… А потом (у нас тут все свои) — членом по губам. Теоретическая база была подведена, шведский учебный фильм просмотрен по видяшнику. Лидия взяла. Касаясь губами сизой, пахнущей мылом плоти (хоть подмылся, для первого раза), Лидия подумала, что Кольку облизала бы с ног до головы и было бы не стыдно и не противно, а очень даже правильно. Потому что если любишь человека, то любишь его целиком, со всем, что на нем произрастает, любишь его запах, голос, плоть и прыщик на коже. А если в муже нравятся солидные манеры, нравится, как на тебя глазеют студентки из парамоновского института — жена преподавателя! — то это и есть «нравится», а никакая не любовь.

— Колись, сука! — рявкнула Трехдюймовочка.

Животный ужас холодно сжал внутренности, Лидия почувствовала, что летит, как в оборвавшемся лифте. И все, на этом номер закончился. Пора менять прокладку в трусиках.

— Писнула? — деловито спросила Трехдюймовочка.

— Еще как, — неизвестно чем похвасталась Лидия. Коленки тряслись, по телу разливалось электрическое тепло, как после оргазма. — Отвернись, — попросила она, задирая платье.

И в этот неподходящий момент в ванну ворвался прибежавший на крик Кудинкин.

Итак, позиции сторон его глазами: красная как рак Трехдюймовка и Лидия с рукой в трусиках.

Первой опомнилась Трехдюймовочка и мощным движением плеча выставила суженого за дверь. И вовремя, а то у него глаза уже выкатились из орбит и готовы были повиснуть на ниточках, как в мультике.

— Ну ты, Оль, даешь, — как обычно начала Лидия. Номер повторялся в двадцатый раз и оброс ритуалами. Сейчас она должна была сказать: «Это ты на детишках так натренировалась?» — а Трехдюймовочка ответила бы: «Хороши детишки!» — и показала бы руки со следами укусов и ножевыми шрамами.

Трехдюймовочка молчала. Она сидела на краю ванны, отвернувшись к двери, за которой сопел Кудинкин.

— Оль, ты что? — Лидия заглянула ей в глаза и увидела слезы.

— Кудинкин! — гаркнула Трехдюймовочка. — Уйди, Кудинкин, не подслушивай!

И зарыдала, уткнувшись в Лидин живот.

— Ну что я теперь ему скажу? Он у меня, знаешь, какой неиспорченный?! Неделю мялся — а я вижу, что ему чего-то хочется, — а потом говорит: «Оля, а не могла бы ты встать в позу одного из обитателей речного дна?»

…Трехдюймовочка поехала вместе с Лидией и Кудинкиным на его старом «Москвиче». Формально — чтобы Кудинкин подбросил ее до метро. А на самом деле — со сложной женской целью. Кудинкину рассказали про «Колись, сука!», и он вроде бы принял Трехдюймовочкины объяснения. Но, с другой стороны, часть вины на ней как бы осталась, и Кудинкин хотел этим воспользоваться, чтобы получить разрешение заработать на домик в Опалихе. А Трехдюймовочка разрешать не хотела, но вроде бы уже и не препятствовала. Кудинкин должен был сам проявить инициативу. В свою очередь Кудинкин, простив Трехдюймовочку за то, чего не было, считал, что теперь ее очередь уступать.

Короче, Трехдюймовочка давила на психику. Ей было еще рано на службу. Могла бы поспать лишний час. Вместо этого она изводила несчастного Кудинкина советами, как вести машину. Известно, что мужчины этого терпеть не могут. Дежурный ответ, который им всем кажется очень остроумным: «Если ты так хорошо все знаешь, то, может, сама сядешь за руль?»

Впрочем, Кудинкин тоже был мастак давить на психику. Сесть за руль он Трехдюймовочке не предлагал, поскольку она могла и вправду сесть. Зато вовсю ругал свой дребезжащий «Москвич». В подтексте было: то ли дело «Жигули»! Вот получим деньги… Трехдюймовочка злилась и в конце концов сменила тему.

— Прикинем план оперативных мероприятий, — решительно заявила она и, напугав Лидию этими таинственными словами, пояснила попросту: — Враги у твоего Ивашникова, понятно, были. Выясни кто.

— Раньше ты об этом не говорила, — удивилась Лидия.

— Раньше мы надеялись, — подчеркнула голосом Трехдюймовочка, — что его умыкнули из-за выкупа. Но если бы из-за выкупа, то позвонили бы еще вчера.

Кудинкин согласно кивнул, не отрывая взгляда от дороги. Лицо у него стало кислое.

— Почему это надеялись? — спросила Лидия.

— Потому что, когда человека крадут из-за выкупа, его не всегда убивают, — неохотно пояснил Кудинкин. — Если только похитители ему не знакомые и не родственники. Тогда, конечно, его мочат, чтобы потом не опознал.

— Что, и родственники крадут? — ужаснулась Лидия.

— Сколько угодно, — подтвердил Кудинкин. — Даже дети — родителей.

— В таком случае что делают враги?

— Лид, пойми меня правильно. Я не хочу сразу тебя расстраивать… — начал Кудинкин и еще долго нес такую чепуху, а потом сказал: — В общем, бывают чудеса. Одного бизнесмена два месяца держали в заброшенном пионерлагере. Посадили на стальной трос, как овчарку. Он по этому тросу гулял и даже рыбку ловить ходил. Вернулся — только рожа шире стала. Правда, его жена за это время продала фирму и смылась за границу с любовником.

— Жена тоже родственница, а я спрашивала, что делают враги, — упрямо сказала Лидия. И неожиданно для самой себя разревелась.

— Ну что делают враги? Враги, они и есть враги. Маленькая ты, что ли? — бормотал Кудинкин. — Нет, Лид, ты надейся. Главное, заявление пошло…

Это было что-то новенькое. Лидия вытерла слезы и потребовала объяснений.

Оказалось, заявления о пропавших без вести принимают у родственников обычно не раньше, чем через неделю-две. И то сплошь да рядом случается, что человек никуда не пропал, а гуляет где-нибудь с бабами.

— Колька не гуляет, — вставила Лидия.

— Уж лучше бы гулял, — вздохнул Кудинкин и продолжал свои рассуждения. У него выходило, что если Ивашников еще жив, то его держат где-нибудь в подвале и бьют по почкам, чтобы подписал нужный похитителям финансовый документ. Например, генеральную доверенность или, может быть, липовую платежку. А так оставлять его в живых нет смысла. Как только подпишет, так сразу же и убьют. Так вот, дня за три любого человека можно заставить подписать что угодно. Вчера, сообщил Кудинкин, они с Трехдюймовочкой звонили жене Ивашникова, чтобы та написала заявление на розыск. Разговор получился мутный. По сути, ивашниковская супружница их послала, хотя Трехдюймовочка объяснила ей все очень доходчиво: если, мол, хочешь, чтобы он остался жив, пиши заявление сейчас же! Когда в ответ на такие слова слышишь: «Ничего не знаю, он со мной не живет, и меня не волнует, где он шляется», это навевает определенные мысли.

— Думаете, это она все организовала? — с замершим сердцем спросила Лидия.

— Нет, — категорически отрезала Трехдюймовочка. — Я с ней полчаса проговорила; курица она и больше никто. Сама она организовать такое дело не сможет, но воспользоваться — за милую душу.

— Господи, дрянь какая! — охнула Лидия, остро жалея Ивашникова за то, что он прожил столько лет с этой чужой ему женщиной.

— Что выбрал, то и получил, — философски рассудила Трехдюймовочка. — Его ведь не заставляли жениться.

— Тебя тоже не заставляли выходить за твоего бывшего.

— Вот и я получила. Дура была, — признала Трехдюймовочка и, обхватив за талию своего Кудинкина, прижала его так, что он чуть не выпустил руль.

Лидия подумала о Парамонове. Хотя отец и подсовывал ей жениха, но ведь тоже выдал замуж не насильно. Это сейчас ясно, что она принимала за любовь нелепый суррогат, смешанный из девичьих мечтаний, привычки слушаться отца и желания выйти за кого-нибудь, кто был бы на отца похож. И неясно, что такого похожего на отца она усмотрела в унылом сладострастнике Парамонове. Тогда знала. Или все выдумала, и только. А что нашел в ней Парамонов, Лидия поняла уже через месяц замужества, когда застала его примеряющим отцовскую медальку лауреата Госпремии…

И ведь Лидия прекрасно видела, что из десятка ухаживавших за ней студентиков девять надеются сделать карьеру с помощью отца, а ее саму воспринимают как приятное, но необязательное дополнение. Десятым был Ивашников. Почему Парамонов тоже показался исключением, сейчас уже не вспомнить и не понять.

— Какое-то во всем этом вранье, — сказала она. — Весь брак — большое узаконенное вранье. Сначала ты невольно врешь ему, а он врет тебе, потому что вы хотите друг другу понравиться. Сами себе вы врете тоже, потому что в любимом человеке хочется видеть одно хорошее, а на плохое вы закрываете глаза. Получается, вы женитесь не по любви, а по обману. Рано или поздно вам надоедает изображать то, чего у вас нет, и обман открывается. Ты молча плачешь в подушку, а он бежит самоутверждаться к любовнице. За ужином он ей жалуется, что ты не понимаешь его тонкую натуру, а она прикидывает, догадается ли он помочь материально или так и будет столоваться на халяву. Ты, конечно, замечаешь, что от него стало пахнуть чужими духами, и начинаешь мстить…

— Это как? — попытался внести ясность Кудинкин. И получил от Трехдюймовочки мощный подзатыльник.

— У меня так и было, — как ни в чем не бывало сказала майорша, потирая отшибленную о Кудинкина руку.

— А у меня, — призналась Лидия, — в сокращенном варианте. Он изменял мне с первых дней.

— Олька, еще раз ударишь, и я тебя высажу. Я же за рулем, а ты — по затылку, — запоздало среагировал Кудинкин и вставил в разговор свои двадцать копеек: — Американцы по десять лет живут и не расписываются. А как хорошенько друг друга узнают, тогда уж венчаются в церкви, и на всю жизнь.

— Я тебе дам десять лет не расписываться, — пригрозила Трехдюймовочка, но бить Кудинкина больше не стала. — Я тоже хочу в церкви. Только чтобы батюшка был русский, а то у нас рядом с домом какой-то цыган. Я его увидала вечером в плащике, без рясы — испугалась.

— Шовинистка, — обозвал даму сердца Кудинкин. — Я когда служил в райотделе, вот у нас был интернационал! Половина СНГ сбежалась. Москвичей-то в ментуру палкой не загонишь.

— Так что там получилось с заявлением? — напомнила Лидия.

— Смотри, смотри, какая шуба! — Трехдюймовочка ткнула пальцем за окошко, где на проносившейся мимо «зебре» стояли пешеходы. Насколько успела заметить Лидия, шуба была самая обыкновенная. Кудинкин тоже сделал вид, что не слышал вопроса. Лидия поняла, что законница Трехдюймовочка что-то с этим заявлением смухлевала.

— Вы только скажите: официальный розыск объявили?

— Куда они денутся?! — буркнула Трехдюймовочка. — Объявили и дело завели, не волнуйся.

Все замолчали. Лидия отчего-то была уверена, что друзья думают не о том, как искать Кольку, а как бы потактичнее объяснить ей, что на поиски особенно рассчитывать нечего.

— Здесь направо, — сказала она, взглянув на дорогу.

Кудинкин отмахнулся:

— Что я, Москву не знаю?

До офиса Ивашникова было еще минут пять езды. Лидия спохватилась, что Трехдюймовочка не сошла у метро, как собиралась. Но вряд ли стоило об этом напоминать. Если Трехдюймовка хочет, пускай едет с ними. Ее дело.

Привратник у офиса был новый. О том, как вчера лопухнулось вызванное Лидией подкрепление, он впервые слышал. А может быть, и знал все распрекрасно, только не хотел портить себе нервы. Лидия взяла у него телефон хозяина охранной фирмы, чтобы поскандалить, когда будет время.

Еще одна неожиданность — в офисе уже сидела Люська.

— А нас, Лидия Васильевна, вызывают в милицию, — сказала она, стрельнув глазами на вошедших с Лидией незнакомых людей. — К десяти часам. Мне домой позвонил какой-то старший лейтенант, фамилия у меня записана. Сижу, жду вас. Одна я не пойду, он хам жуткий.

Кудинкин хмыкнул, взял у Люськи бумажку с телефоном старшего лейтенанта и, присев на угол стола, начал дозваниваться.

Он знать не знал этого старшего лейтенанта, но за минуту нашел тьму общих знакомых, а потом разговор у них пошел совсем специальный. «Это чья земля?» — спрашивал Кудинкин. Или: «Ты что, уху ел?! Она же терпила!»

«Земля» и еще склоняемая на все лады «посадка» повторялись очень часто. Можно было подумать, что совещаются два агронома. В конце концов договорились по-товарищески: старшего лейтенанта приглашают на обед и за столом проясняют все интересующие его вопросы. Причем для обеда старший лейтенант выбрал все те же десять утра. Похоже, сильно проголодался.

— У тебя нервы крепкие, девица? — положив трубку, спросил Кудинкин у Люськи. — Сядь на всякий случай. На тебя заводят дело по двести тринадцатой, за хулиганство. Из чего ты там стреляла?

Пролетел тихий ангел, как говорили до пролетарской революции, или родился мент, как говорят сейчас. Все переваривали бредовую новость.

Первой возмутилась Лидия:

— Ты бы видел, как Вадим ее ударил! Дверцей в грудь!

— А Вадима твоего выпустили, — спокойно сказал Кудинкин. — Был следак и разобрался. Его дело не имеет судебной перспективы. А вот ее дело имеет, следак себе галочку поставит.

Люська побледнела.

— Как выпустили?! Он же требовал выкуп за Николая Ильича, мне Виталик говорил. — Люська подошла к Лидии вплотную и выкрикнула ей в лицо: — Это ваш Вадим, любовник ваш, украл Николая Ильича!

ЛЮБИМЫЙ ГДЕ-ТО БЛИЗКО

Сидели в «Арагви». Из трех ментов за столом одна только Трехдюймовочка была в форме. Чтобы не сверкать погонами, она прикрыла плечи Люськиным платком. Кудинкин подливал старшему лейтенанту коньяку и пил с ним вровень, помня старинную примету всех служивых: кто не пьет, тот стучит. Первую бутылку они уже оприходовали и, как говорят химики, набрали буферность. Вторую пили, не замечая.

— Немотивированное применение газового оружия. Что это, по-вашему, если не хулиганство?! — талдычил старший лейтенант. Лидия так и не запомнила его фамилию. При знакомстве он представился Саней.

— Он же ударил ее! Дверцей машины! — вклинилась в разговор Лидия. Менты посмотрели на нее как на младенца неразумного.

— Ну, ударил. Но после этого-то собрался уезжать, значит, ее жизни и здоровью ничего не угрожало. А она палить начала, — пояснил Саня. При этом физиономия у него была такая, как будто Саня одолжил ее на время у знакомого идиота.

— Кы-кы… Казуистика, — с пьяной старательностью выговорила Люська. Она гуляла последний нонешний денечек на свободе. Трехдюймовочка присмотрелась к гуляке и отодвинула от нее полупустую литровку «Чинзано».

— Закусывай, шпана, — сказала Трехдюймовочка. — Сациви тебе подложить?

Трехдюймовка тоже оскоромилась и коньячком, и «Чинзано». Абсолютно трезвой в этом бардаке была только Лидия. Она пыталась разобраться в том, что произошло, и ничего у нее не получалось. А самое главное, было совершенно непонятно, что теперь делать.

Вчера Вадим звонил в офис, попал на Виталика и требовал в обмен на Ивашникова Лидию и десять тысяч долларов. Во всяком случае, так рассказывала Люська с Виталиковых слов. Сам Виталик шатался неизвестно где. Хозяйка, у которой он снимал комнату, сказала по телефону, что ночевать он ночевал, но с утра пораньше, еще затемно, уехал из дому. Отметим это как вторую Виталикову странность. А первая — то, что Виталик не заявил на Вадима в милицию и вообще ничего не предпринял. Только Люське рассказал о звонке Вадима, и то ночью по телефону, когда Люська уже побывала в милиции. С другой стороны, что такого ценного для следствия мог сообщить Виталик? Что позвонил какой-то мужик, потребовал выкуп, не назвался и места встречи не назначил? Люська — другое дело. Люська слышала, как Лидия называла Вадима по имени, и запомнила номер его машины. Вот Люська все это и написала в милиции. А когда Виталик ей рассказал, что Вадим украл не только Лидию, но и босса, Люська поахала и с чистой совестью отправилась спать. Потому что была уверена, что Вадима и так уже разыскивают. Ну а о том, что Вадим сидел в милиции, Люська узнала только сегодня, когда его уже отпустили, а Виталик не знал вообще. Ладно, пока оставим Виталика. Объявится — разберемся.

Теперь Вадим. Честно признаться, Лидия не особенно верила в то, что он украл Ивашникова. Наврать Виталику он мог что угодно, такое за ним водилось. Но когда Виталик потребовал у него в доказательство фотокарточку Ивашникова, Вадим понес какую-то ахинею, непонятную ни Виталику, ни тем более Лидии, с чужих-то слов. А позже, при Лидии, Вадим ни словом не намекнул, что Ивашников у него в руках. А ведь чувствовал себя хозяином положения и над Колькой издевался: «Ну что, помогли ему миллионы?! Сколько он тебе платил за каждую палку?!» Насколько Лидия знала Вадима, он должен был проболтаться. Так что вряд ли Вадим замешан в Колькином похищении. Но вел он себя тоже странно. Ведь знал, что Лидия попытается бежать, как только придет в себя, и все-таки ушел из дому. Поснимал ручки с окон и дверей и ушел. Значит, ему было очень нужно. Милиция взяла Вадима в гараже у Гусейна. Раньше он мог по два дня не ходить на работу просто потому, что не хотелось, а тут вдруг бросил все и побежал. Приспичило ему. Может быть, все-таки Вадим похитил Ивашникова и прячет его в гараже?!

Лидия оглядела свою компанию. У Люськи разъезжались глаза, но Люська и не была ей нужна. Трехдюймовочка держалась молодцом, а она, считай, полтора мужика. Вот Кудинкин поплыл, у него масса тела маловата для солидной выпивки. Жалко. Кудинкин — оперативник с десятилетним стажем, вон, в летящих котов попадает навскидку.

— Ну что вы от меня-то хотите?! — оправдывался крепко подвыпивший Саня. — Вчера вечером его передают мне, по месту совершения преступления, так? С утра я вызываю следователя, а к этому мордовороту пришел адвокат, уже сидит дожидается, так? И адвокат следователю излагает линию защиты. Потерпевшая состояла с ним в сожительстве, так?

Ох, состояла, вздохнула про себя Лидия. Она уже догадалась, что еще сказал адвокат Вадима.

— Значит, это не похищение-изнасилование, а бытовая ссора, так? — продолжал Саня. — Он выставит десяток свидетелей, и дело в суде развалится, так?

В Люськином деле следователь, наоборот, усмотрел грубое нарушение общественного порядка, сопровождающееся применением насилия, то есть хулиганство. Человек усаживается себе в машину, а Люська давай в него палить газовыми патронами. Адвокат Вадима представил медицинскую справку, что потерпевший (это Вадим потерпевший!) обращался в поликлинику с диагнозом «отравление слезоточивым газом». Короче, следователь намерен довести дело до суда. Вы думаете, как делаются проценты успехов в борьбе с преступностью? Так и делаются.

— Он же ударил ее! — пыталась возразить Лидия.

— Ну да, — согласился Саня, — шестьдесят первая статья: противоправность поведения потерпевшего смягчает наказание. Но не избавляет от наказания. Да вы не волнуйтесь, ей дадут условно.

И он добавил с обескураживающей простотой:

— Я, что ли, не понимаю, что это хреновина полная?! Но я просто опер, супостатов ловлю с перерывом на обед. А у следака высшее юридическое образование.

— Сколько надо дать и кому? — в лоб спросила Лидия.

— Мне и этого обеда — выше крыши. Но от меня уже мало что зависит, — честно сказал мент. — А следак новый, я его не знаю. Может, он идейный борец за проценты, а может, уже взял с той стороны. Так что с деньгами к нему лучше не суйтесь. Возьмите хорошего адвоката, он найдет способ ее отмазать.

Лидия вышла из ресторана с чувством, что зря потеряла время и две сотни долларов. Это был чисто женский эмоциональный порыв: пожалела Люську, кинулась выручать. И ничего не добилась. Хозяйка ивашниковского капитала должна была мыслить по-другому. Хозяйка сразу наняла бы адвоката и забыла об этом пустяке.

Пьяненькая Люська икала. Ей было страшно.

Мысль поискать Ивашникова в гараже засела у Лидии в голове, как раскаленный гвоздь. Только вот ее воинство никуда сейчас не годилось. Не спавшего ночь Кудинкина совсем развезло. На ходу он клевал носом и врезался в дверные косяки. Трехдюймовочка, тыча своего кавалера в бок, порывалась запеть «Миллион, миллион, миллион разных поз». Лидия сообразила, что эта сладкая парочка сейчас усядется в кудинкинский «Москвич», и ужаснулась. К счастью, хорошо получивший на чай гардеробщик подсказал нанять водителя, который специально для этих целей околачивался в ресторане. Это удовольствие обошлось еще в пятьдесят долларов.

Лидия злилась на себя. Шли вторые сутки с тех пор, как исчез Ивашников. Его объявили в розыск, но это устроила Трехдюймовка, а что делала она, Лидия? Путалась в собственных проблемах с Вадимом и тратила Колькины деньги.

Она доехала с веселой компанией до «Пушкинской», надавав по дороге кучу указаний. Трехдюймовочке велела подбросить Люську к дому и проводить до дверей квартиры, а Люське — сидеть и не высовываться. От Вадима можно было ожидать чего угодно. Еще Лидия наказала Трехдюймовочке проследить, чтобы Кудинкин отсыпался и ни в коем случае не добавлял. На службу майорша так и не поехала. Решила взять отгулы за дежурство еще на прошлый Новый год.

— Вечером я позвоню. Вы мне будете нужны, оба и трезвые, — сказала Лидия на прощание, с большим сомнением оглядев Трехдюймовку и ее Кудинкина. Захлопнула дверцу «Москвича» и, не оборачиваясь, пошла к подземному переходу. До гаража было быстрее всего добраться на метро.

Она понимала, что суется волку в пасть. Вадим-Дим-Дим, Колокольчик… Как бы ни называл его подвиги юридически грамотный следователь, вчера этот Колокольчик изнасиловал ее. И осознавал прекрасно, что никакая это не бытовая ссора, а преступление. Вон как быстро прискакал его адвокат, и справочка из поликлиники уже была заготовлена… Может быть, Вадим для этого и уходил из дому — посоветоваться с адвокатом и справку взять?

Лидия шла по длинному переходу от «Московских новостей» к «Пушкинской». Слева тянулись киоски с импортным барахлом, справа попрошайничали нищие. Барахло ее сейчас не интересовало, а нищим она не подавала принципиально. Зато купила совершенно ненужную ей «Вечерку» у торговавшей газетами ветхой старухи. Старуха так же, как и нищие, стояла в этом переходе и, наверное, доходы у нее были такие же нищенские. Но она зарабатывала, а не попрошайничала. Лидия дала ей десятку.

Чтобы не смотреть на нищих, она невольно смотрела в другую сторону, на барахло. В глаза бросился занимавший половину маленькой витрины телескоп на треноге. Лидия прошла мимо, подумав, что уж это полная дурь: ну кто станет покупать телескоп в подземном переходе?! А потом она поняла, что есть в Москве по крайней мере один такой человек. И вернулась.

Поболтав с продавцом, Лидия выяснила, что телескоп не очень-то годится для подсматривания: он все переворачивает вверх ногами. Зато у продавца была, во-первых, сорокакратная подзорная труба, во-вторых, армейский ночной прицел. Прицел был страшно дорогой. Лидии пришлось вернуться к «Московским новостям», чтобы в тамошнем банкомате получить деньги с кредитной карточки.

С подзорной трубой, прицелом и старухиной «Вечеркой», которая не влезла в сумочку, Лидия подошла к дому, стоявшему в каких-то пятидесяти шагах от гаража. Вернее, это гараж был пятидесяти шагах от дома. Раньше они составляли замкнутый двор: дом, напротив линия гаражей, а по бокам чугунная ограда. На памяти Лидии чугунные решетки сперли в одну ночь. А некогда престижный дом обветшал уже давно и стал общежитием какого-то строительного управления. Жили в нем временные иногородние люди. Они если и заводили машины, то держали их во дворе, не тратясь на бокс в гараже. А боксы по одному скупил у прежних владельцев Гусейн.

Погода стала чуть получше: под ногами слякоть, зато небо ясное. На скамейках у подъездов сидели мамаши с колясками. Лидия подошла и спросила, не сдаст ли кто-нибудь комнату приличной женщине за приличные деньги. Мамаши по-женски полезли в душу. «С мужем развелась», — честно ответила Лидия, и мамаши дали дельный совет: подойди к коменданту. У него есть кладовка с матрасами, и сдает он ее на ночь за бутылку.

Через полчаса Лидия смотрела на гараж из окна собственной комнаты коменданта. А комендант собирал вещи, чтобы перебраться в кладовую — там окошко выходило на другую сторону. За такую жертву он потребовал не одну, а две бутылки. Поскольку Лидия расплачивалась деньгами, комендант долго набивал цену: говорил, что пьет исключительно дорогую водку, а на самопал его не купишь. Наконец, мечтательно зажмурившись, он изложил свои требования: восемьдесят пять рублей. За одну бутылку, стало быть, сорок два пятьдесят. Лидию потрясло, что такую водку кто-то считает дорогой. Она дала сто, и комендант ушел окрыленный. Лидия подозревала, что на лишние деньги он купит пива для лакировки. Ну и ладно, лишь бы не стал среди ночи просить на добавку. Она заперлась, развернула свои покупки и привинтила подзорную трубу к треноге.

С третьего этажа гараж был виден как на ладони. За окном в потолке Гусейновой каморки смутно шевелились какие-то пятна. Лидия пододвинула к окну железную койку и села, — похоже, что стулья комендант считал излишеством. Подзорная труба показывала какую-то серую муть. Пришлось читать совершенно идиотское руководство, начинавшееся словами: «Монокуляр оптический зрительный является высокоточным оптическим прибором…» Пока она разбиралась, день, как это бывает в ноябре, за несколько минут превратился в вечер, строчки стали сливаться перед глазами. А в каморке Гусейна зажегся свет. Поставленные пирамидкой рамы в потолочном окошке сияли, как бутафорский алмаз. И без монокуляра оптического зрительного стало видно, что в каморке за низким столиком сидят трое мужчин и, скорее всего, выпивают. Лидия наконец настроила трубу и прильнула к глазку.

Первым порывом было — спрятаться. Она глаза в глаза столкнулась с Парамоновым. Казалось, что муж здесь, в комнате, и заглядывает в трубу с другого конца. Мужчины были так близко, что все трое не помещалась в трубе, и ее приходилось поворачивать, чтобы рассмотреть каждого.

Так, Парамонов… Почему он смотрит вверх — заметил?! Да нет, что он мог заметить, у них светло, а здесь темно. Ага, поднял рюмку. Его любимый жест за столом — рюмку выше головы.

Второй, конечно, Гусейн. Весь в черном, а голова белая. Как американский орел. И еще он любит белые кашне. Стервятник он, а не орел. Вадим его боится.

Вадим за столом третий. Привет, Колокольчик мой полутяжелый, как тебе спалось в кутузке? Что ты там говоришь Гусейну — отчитываешься о проделанной работе? И почему физиономия у тебя такая кислая?

Лидия пожалела, что не умеет читать по губам. Глухонемые умеют, вот бы научиться. Вся троица редко выпивала и подолгу говорила.

Через час Лидии стало скучно. Судя по всему, троица и не думала кончать свое не то застолье, не то производственное совещание. Кто-то из мальчиков Гусейна принес шашлыки. У нее слюнки потекли, а эти паршивцы только скусили с шампуров по кусочку. Шашлыки из осетрины, фирменное блюдо Гусейна. Один раз он Лидию угощал. Удостоил.

Обед в «Арагви» рассосался бесследно, да Лидия и съела-то мало, ей кусок в горло не лез. И потом, когда он был, обед в «Арагви»? В десять утра, а сейчас уже смеркается. Надо купить себе какой-нибудь еды. А если оставаться здесь ночевать, то и зубную щетку, и пасту, и мыло. В метро, у входа, есть аптечный киоск.

Метро было рядом, но Лидия побоялась идти по двору, мимо входа в гараж. Сделав крюк, она пошла все равно мимо гаража, но вдоль задней, глухой стены. Раньше она не замечала, что стена не такая уж глухая: под козырьком крыши в каждом боксе была отдушина. Один раз Лидия ясно расслышала смех, остановилась, но в гараже взвизгнула женщина и сразу несколько мужских голосов загомонили не по-русски — мальчики Гусейна гуляли. А каморку хозяина Лидия так и не нашла. Жалко.

Накупив два пакета бананов, печенья и всяких нужных вещей, она стала звонить из автомата. Кудинкин дрых, Трехдюймовочка виноватым голосом сказала, что понимает, обед с ментом был идиотской затеей, день прошел впустую, но завтра они со свежими силами… Лидия рассказала, что подсматривает за гаражом, и попросила Трехдюймовочку на всякий случай сидеть на телефоне и никуда из дому не уходить.

— Куда мне уходить? — весело сказала Трехдюймовочка. — Завалюсь к своему Кудинкину под бок. Не бойся, звонок не просплю. А телефон у тебя есть?

— Если что, добегу до автомата, — ответила Лидия и распрощалась. Насчет телефона Трехдюймовка попала в точку. Плохо без телефона.

Она позвонила Люське. Разговор с работоспособной секретаршей был повторением пьески, которую в свое время разыграл с ней Ивашников.

— Адвоката тебе наймем, — говорила Лидия.

А Люська:

— Уже сделано.

Лидия:

— Деньги сними с моего счета.

Люська:

— Сделаем. Платежку я оформила, вы только подпишите.

Лидия:

— Виталику ты не звонила?

— Звонила. Дома он еще не появлялся, в офисе тоже, — с готовностью отвечала Люська.

— Люсьена, а ты не можешь мне сегодня же достать мобильный телефон? — спросила Лидия, ожидая, что уж на этом-то работоспособная секретарша собьется.

Люська не размышляла ни секунды.

— А куда вам привезти?

Услышав, что в общагу, она изумленно умолкла. Но, видимо, решила, что у богатых свои причуды.

— Только телефон будет за деньги, — сказала она. — Своего у меня нет.

Лидия спохватилась, что у нее мало наличных, и попросила:

— Ты не можешь за меня расплатиться? Потом сочтемся.

— Ноу проблем, — хмыкнула Люська.

— Постучишь в дверь на мотив «Подмосковных вечеров», — напоследок еще раз удивила ее Лидия. — Та-та-та, та-та, та-та-та-та-та. Я не хочу открывать посторонним.

Возвращаясь в общежитие, Лидия пыталась представить себя Люськиными глазами. Сняла комнату в общаге, мобильный телефон ей подавай на ночь глядя, условный стук… Секретарша вполне могла решить, что у «Лидьвасильны» не все дома. Мания преследования, к примеру.

В коридоре с ней поздоровалась какая-то женщина — похоже, одна из мамаш-советчиц. Комендант гулял. В его кладовке травили анекдоты и ржали. Пока Лидия искала в сумочке завалившийся ключ от комнаты, она успела выслушать два невыносимо пошлых анекдота, соль которых сводилась к тому, чтобы выматериться в рифму. Она подумала, что у мужиков, пивших с комендантом, конечно, есть женщины. И что эти женщины несчастны.

…Та-та-та, та-та, та-та-та-та-та. Сбиваясь с ритма, кто-то старательно выстукивал по двери «Подмосковные вечера». Что ни говорите, а Люська — чудо-секретарша. Как только успела — на ракете летела, что ли? Прятать трубу Лидия и не подумала. Встала и открыла дверь. На пороге стоял прыщавый молодой человек в костюмчике под распахнутой курткой. Лидии бросились в глаза белые носки над сияющими черными полуботинками. Ясно, на машине приехал. А молодому человеку, само собой, бросилась в глаза труба. Пялясь на нее, он заученно пробормотал:

— Фирма «трам-там-там» (Лидия не расслышала названия), мобильная связь. Я не ошибся, это тридцать шестая комната?

— Не ошибся, — сказала Лидия, решительно втаскивая упирающегося молодого человека в комнату. Свет из коридора падал на трубу, и ее могли заметить из гаража. — Закройте дверь, выключатель не трогайте. Принесли?

Про себя Лидия на все лады ругала работоспособную секретаршу. Могла бы предупредить, что не сама привезет телефон!

Свет все же пришлось включить. Треногу с трубой Лидия положила на пол. Молодой человек объяснял, как обращаться с телефоном, и все время на нее косился. Пришлось помахать у него перед носом удостоверением МВД. Если не считать того, что Лидия каждый день показывала удостоверение при входе в лабораторию, то за десять лет ее службы молодой человек был вторым, кто удостоился его лицезреть. Первым был Виталик, вчера. Лидия подумала, что становится авантюристкой.

— Все, что вы здесь видите, служебная тайна, — вдохновенно соврала она. — Я надеюсь, отбирать у вас подписку о неразглашении будет излишним?

Молодой человек горячо заверил ее, что и безо всякой подписки будет нем как рыба.

Для проверки связи Лидия при нем набрала Трехдюймовкин номер, и когда майорша ответила, отпустила коммивояжера повелительным кивком. Было слышно, что по коридору молодой человек не пошел, а побежал.

— А у меня мобильный телефон! — похвасталась Трехдюймовочке Лидия.

Майорша, конечно, заохала и стала спрашивать, сколько стоит и какая слышимость. Лидия поболтала с ней, поглядывая за окно так, без трубы. Неразлучная троица продолжала пить. Лидия подумала, что, может быть, у Гусейна тоже всего-навсего травят анекдоты, как в компании у коменданта. Вся ее шпионская деятельность показалась невыразимо глупой. Стоило огород городить, чтобы любоваться на пьяные физиономии!

И все же Лидия решила понаблюдать за гаражом хотя бы до утра. Когда она жила у Вадима, тот мог хоть в полночь, хоть под утро встать с постели и уйти в гараж. Там всегда был кто-нибудь из мальчиков. Вадим говорил, что некоторые клиенты доплачивают за ночную работу. Вечером загоняют машину в гараж, а утром получают отремонтированную. Тогда Лидия проглотила такое объяснение, а сейчас ей все это казалось подозрительным. Главное, в одном из боксов могли прятать Ивашникова. Если так, то, проходя сегодня мимо гаража, Лидия была совсем рядом. Их разделяла только стенка в полтора кирпича.

Колька, Колька, любимый! Найдешься — я тебя заставлю в сортир ходить с охраной, паразит несчастный!

Трехдюймовочка уже минут пять влюбленно рассказывала, какой ее Кудинкин смешной, когда выпьет. Лидия особенно не прислушивалась, только вставляла «Ага» и «Да ну!».

— Слушай, ты Вадима-то своего хочешь сажать или простила? — ни с того ни с сего спросила майорша.

— Не простила, — сказала Лидия. — Ни за вчерашнее, ни за все полгода. Знаешь, почему он со мной сошелся? Ему Парамонов дал руководящее указание.

Трехдюймовочка поахала, попыталась выяснить подробности, но Лидия ушла от разговора. На самом деле Вадим ее волновал не больше, чем марсианские каналы. Просто Лидия знала, что Вадим с его самоуверенностью и упрямством будет и дальше лезть между нею и Колькой. А раз так, надо постараться удалить Вадима из их жизни. Это была бы даже не месть, а гигиеническая процедура.

— Ты номера машин оттуда видишь? — продолжала Трехдюймовочка. Лидия не поняла, к чему она клонит, но подтвердила:

— Вижу. Знаешь, какая у меня сильная труба? Я как спутник-шпион, могу даже газетные заголовки читать.

— Так ты записывай машины, которые въезжают в гараж, а я потом пробью номера по учету угнанных. Тебе ведь все равно, за что Вадима сажать, да? Ну вот, а в этих частных мастерских чуть ли не во всех если не угоняют машины, то уж ворованные детали покупают.

У Лидии появилась простая и ясная задача. Прежде чем выключить свет и поставить к окну трубу, она распаковала ночной прицел и прочитала инструкцию. Прицел был военный, и писалась инструкция для военных. Лидия поняла все с первого раза.

Пьянка в гараже превратилась в какие-то народные гуляния. Среди многочисленной Гусейновой родни рядышком сидели Вадим и Парамонов. Вдруг все повернули головы куда-то в невидимую для Лидии часть комнаты, и оттуда появились две девчонки в мини-юбках и кожаных курточках, с виду старшеклассницы или пэтэушницы. Пэтэушницам налили по стакану и одну тут же отправили под стол. Судя по тому, что все страшно оживились, ее туда отправили не вилку поднимать.

Другую пэтэушницу Вадим разложил прямо на столе, среди недоеденных шашлыков. В объектив попали косые глаза малолетки, из полуоткрытого рта на стол вытекала струйка.

Лидия как-то не сразу осознала, что это не порнофильм, что она подглядывает вживую, и ей стало нестерпимо противно. Труба судорожно плясала, выхватывая крупным планом смеющиеся лица Гусейновых мальчиков. Парамонов глотал слюни.

Хорошенького понемножку, сказала себе Лидия и, оторвавшись от трубы, стала разглядывать двор гаража в ночной прицел. Картинка была зеленая и ненастоящая, как в телевизоре. Справа от гаража, на асфальтовом пятачке, стояла парамоновская «девятка» и чья-то иномарка, в которой сидели зеленолицые белогубые люди. Потом один вышел, как будто получив неслышную для Лидии команду, и юркнул в приоткрытую дверь гаражного бокса. Вернулся в машину, держа что-то в кулаке, раздал это двум другим пассажирам. Сосредоточенно склонив головы, все стали делать что-то непонятное. Было похоже, что они сдают карты, но не все же трое сразу! Через минуту компания застыла в сонных позах. Дрыхнуть приехали, что ли?

А в каморку Гусейна заявилась пара свеженьких лолиток, и Вадим предлагал их другу Сереже Парамонову. Тот энергично отмахивался, хлопал себя по лысине, объясняя, что уже для этого староват. Вадим подтащил к нему большеглазую в тоненькой курточке и уткнул ее голову Парамонову в колени. Парамонов игриво подпрыгнул. У него хватало соображения не участвовать в молодежных играх, но, ценя подарок принимающей стороны, он прижал к себе девчонку и что-то зашептал ей на ухо.

В каморку зашел худощавый мужчина в новорусском длинном пальто. Гусейновы мальчики засуетились. Видно было, как с почтением кинулись Парамонова выпроваживать, засовывая ему под мышку вторую пэтэушницу. Хотя Лидия уже не считала себя его женой, ревность полоснула по сердцу — как же, ведь застукала! Она опять сменила трубу на ночной прицел и направила его на выход из бокса. Парамонов с двумя висящими на нем пэтэушницами вышел во двор гаража, и чья-то рука сразу же закрыла за ним дверь. Шлепая девок по мини-юбкам, Парамонов погнал их к своей машине.

У иномарки со странной компанией троица задержалась. Девки что-то орали и размахивали руками перед ветровым стеклом, а Парамонов их оттаскивал. Люди в иномарке делали вид, что ничего не замечают. Наконец Парамонов загнал девок на заднее сиденье своей «девятки», уселся за руль и, перед тем как уехать, помигал фарами. Лидии показалось, будто ей подморгнул: вот, мол, тебе. Она бросила прицел на кровать, ее затрясло, слезы многолетней обиды потекли ручьем.

Никчемная ревность отвлекла ее от более интересных вещей. Когда, протерев глаза, она прильнула к подзорной трубе, в Гусейновой каморке нервный худощавый новоросс отсчитывал доллары одному из мальчиков. Лидия узнала Эльчина, который давным-давно, в прошлой жизни, отобрал у нее ключи от квартиры Вадима. А она, дуреха, еще переживала… Видно было, что ситуация чем-то не нравится Гусейну. Он прикрикнул, и Эльчин с новороссом выскочили из каморки. Доллары были уже получены; выйдя во двор, Эльчин показал новороссу на бокс, где раньше побывал человек из иномарки, и вернулся к Гусейну. А новоросс один вошел в бокс.

Дверь осталась открытой. На ходу стряхивая свое длинное пальто, новоросс кинулся к полке со всякими автомобильными жидкостями в разноцветных пластмассовых канистрочках. Приподнял одну, и оказалось, что канистрочка снизу обрезана. Что-то под ней лежало маленькое. Когда новоросс, засучив рукав пиджака, стал перетягивать руку обрывком резинового шланга, у Лидии как пелена с глаз спала. Господи, ясно же, какие «карты» раздавала странная компания в иномарке и почему никто не шелохнулся, когда их дразнили пэтэушницы!.. Поработав кулаком, чтобы набухла вена, новоросс ввел иглу. Его качнуло, голова запрокинулась, и Лидии показалось, что сейчас он как стоял, так и рухнет на спину. А новоросс, наоборот, встряхнулся, кинул шприц на пол и, держа руку согнутой, чтобы остановить кровь из вены, пошел поднимать свое брошенное пальто. Похоже, он был на той стадии наркомании, когда колются не для кайфа, а чтобы жить.

Между тем в каморке было прибавление. Ввалились сразу три пэтэушницы-старшеклассницы в нарядах пронзительно салатового цвета — «кислотницы». «Кислота» — это и мода, и такая музыка, и синтетические наркотики. Кислотниц пустили по кругу. Когда развлечения Вадима и компании закончились, Эльчин, который, похоже, распоряжался у них наркотой, выдал девкам за работу по папиросе из портсигара. Само собой, кислотницы старались не за табачок фабрики «Дукат». А уж что там было в этих папиросках, Лидия пообещала себе разобраться, когда портсигар Эльчина пришлют к ней на экспертизу как вещественное доказательство.

ЧТО ТАКОЕ БРЕХУНЕЦ

…Кудинкин проснулся, когда Лидия звонила Трехдюймовочке. Голова не болела. Это удивило Кудинкина несказанно: выходит, в ресторане подали не самопальный коньяк, а чудес не бывает. Потом он сообразил, что Трехдюймовочка была в милицейской форме. Стало быть, это не чудо, а естественная осторожность работников питания.

Трехдюймовочка упоенно болтала по телефону. Кудинкин посмотрел на часы — половина шестого — и жестами показал ей, чтобы закруглялась. А майорша несолидно подразнила его высунутым языком и назло проболтала еще минут десять. Кудинкина грызла нечистая совесть. Обед в «Арагви» был его авантюрой, капризом художника. Простоватый опер Саня по телефону выложил ему все, что мог, и уже тогда Кудинкин понимал, что сколько Саню ни корми, это никак не повлияет на участь Люськи. Но ему хотелось поесть в ресторане. В такого рода горячих точках Кудинкин бывал чуть ли не каждую неделю, однако все больше по службе. А расслабиться, то есть принять по бутылке на рыло, удавалось редко.

Если бы Лидия знала, что теряет время не для того, чтобы помочь Люське, а исключительно по милости Кудинкина, которому пришла охота выпить, она разорвала бы его на куски.

Чтобы окончательно не пасть в собственных глазах, Кудинкин решил сегодня же сделать что-нибудь для Лидии. Дорвавшись наконец до телефона, он позвонил уже проспавшейся Люське и взял у нее координаты должников. Их фирма именовалась, как американская стратегическая ракета — «Поларис». Владелец носил незавидную фамилию Брехунец. Его имя-отчество Кудинкин записал на бумажке, потому что боялся не запомнить: Теодозий Орестович.

За час Кудинкин обзвонил кучу милиционеров. Знакомым он скороговоркой бубнил: «Привет-как-дела-с-меня-бутылка» — и сразу выкладывал, что ему нужно. А с незнакомыми знакомился и влезал в душу. Слушая его болтовню, новый знакомый сначала мучился невысказанным вопросом «А что ему, собственно, нужно?». Но через несколько минут он уже блистал перед Кудинкиным футбольной эрудицией и счастлив был подтвердить, что его начальник полный дебил (а вы слышали хоть от одного мужика, что его начальник умный?!). Он был уверен, что знает Кудинкина много лет. Когда Кудинкин начинал прощаться, новый знакомый сам говорил: «Ты чего звонил-то?» — «Да дельце одно», — как бы спохватывался Кудинкин, дескать, пустяк дельце, я о нем уже и забыл за разговором с таким приятным человеком. «Какое дельце? Может, помочь?» — настаивал новый знакомый. Он был готов, он жаждал помочь, он упивался возможностью показать Кудинкину класс работы! И Кудинкин великодушно шел ему навстречу: «Фирма «Поларис» — тебе ни о чем не говорит? Ты там поспрашивай у своих, может, есть что-нибудь на этот «Поларис». Нет, неофициально. Слухи, сплетни, размер обуви хозяина… Договорились? Я на днях позвоню». Под конец Кудинкин брал с мента страшную клятву, что тот не откажется распить с ним бутылочку за встречу, и оставлял собеседника в приятных мечтаниях.

Если бы все обещанные Кудинкиным бутылки сделались из сказки былью, он бы утонул.

Озадачив таким образом с полдюжины не самых последних профессионалов московской милиции, Кудинкин стал собираться в разведку на местности.

— Ты куда? — спросила Трехдюймовочка.

— За домиком в Опалихе, — сказал Кудинкин. — Если в двенадцать не позвоню, найдешь капитана Орехова из сто двадцать четвертого. Скажешь, что я пошел на склад «Полариса».

Полусонная, разомлевшая Трехдюймовочка попросила жалобным голосом:

— Не ходил бы ты, Кирюша! Хотя бы не сегодня, а? Лидка знаешь где? Купила подзорную трубу и сидит в засаде, подглядывает за гадом, который ее изнасиловал. А теперь и ты уходишь… Пошел бы хоть завтра, что ли?

Кудинкин удивился тону Трехдюймовочки.

— Ты что, Оль? Завтра, что ли, по-другому будет? И потом, завтра мне на службу, когда вернусь, не знаю.

— Ладно, — сказала Трехдюймовочка, — но ты позванивай. Я за Лидку беспокоюсь, мало ли, надо будет ей помочь.

Кудинкин пообещал и под укоризненным взглядом Трехдюймовочки надел свою старую куртку с оторванным и косо пришитым рукавом. Это была его спецодежда, куртка для задержаний. При кажущейся щуплости Кудинкина преступный элемент ни в какую не хотел сдаваться ему по-хорошему, а все норовил оказать сопротивление. Куртку рвали постоянно. Кудинкин зашивал ее сам, не доверяя этого даже Трехдюймовочке. Потому что считал куртку счастливой.

Склад «Полариса» был в подвале сталинской восьмиэтажки. На улице давно стемнело; у светящегося люка в подвал разгружался фургончик с наспех упакованными картонными коробками. Ага, привезли на склад ночевать нераспроданные бананы-апельсины. Выходит, Брехунец не только выпивкой торгует.

Кудинкин оставил свой «Москвич» у соседнего дома и подошел к фургончику. Разгрузкой занимались две бомжеватые личности в таких же, как на Кудинкине, замызганных куртках. Следы застолья в «Арагви» на кудинкинском лице придавали ему дополнительное сходство с алкашами. Он так здорово вписался в картину, что его для начала послали. Кудинкин горестно вздохнул и сел на бровку тротуара.

— Прости, земляк, но нам самим мало, — сказал один из бомжей, швыряя коробки на уходящий в подвал металлический желоб. — Здесь работы на пару бутылок пива.

— Я понимаю, — еще горше вздохнул Кудинкин.

— Трубы горят? — сочувственно поинтересовался бомж.

Кудинкин подтвердил, что горят, проклятые.

— Знаешь, что я тебе скажу? Надо было летом приходить. — Совет был дурацкий, но так понравился бомжу, что он стал развивать мысль: — Летом здесь была лафа. По десять человек с этого склада кормилось. Когда по десять, а когда и по двадцать. Скажи, Леш?

Леша, который подавал коробки из кузова, авторитетно подтвердил, что да, летом была водка и Галька давала за разгрузку машины аж по два пузыря на бригаду. Две машины — бригада в стельку, а другая ждет очереди.

Механически поддакивая бомжам, Кудинкин заглянул в распахнутый люк. Особенно много в люк не разглядишь, но ему показалось, что подвал огромный. И абсолютно пустой, если не считать сиротливого штабелька только что сгруженных коробок.

— Ну, спасибо, земляки, — сказал Кудинкин, вставая. — Спасибо, утешили.

— Да погоди ты, дослушай!

— Не могу! — на ходу крикнул Кудинкин. — Дела!

Он вернулся к «Москвичу», сел за руль и рванул с места, на ходу захлопывая дверцу. С какой это радости Брехунец, хозяин солидной фирмы, околачивается на пустом складе? Ведь не ради того, чтобы пересчитать два десятка коробок с апельсинами. А может, ему больше негде?

Через пятнадцать минут езды Кудинкин получил ответ на этот вопрос. По юридическому адресу фирмы «Поларис» никакого «Полариса» не было. Там даже дома не было, только обнесенное забором пустое место, на котором уже начали рыть котлован под новостройку.

Итак, летом у господина Брехунца на складе разгружались десятки машин с водкой, а сейчас он сворачивает дела, не платит долг Ивашникову, остается без офиса и не снимает новый, а сидит как сыч на пустом складе. Ясно: фирма «Поларис» доживает последние дни. Либо господин Брехунец на чем-то крупно погорел, либо собирается бежать и сливает деньги. Кудинкин попросту, по-бытовому прикинул: фирма торговала выпивкой, а это в России самый надежный доход. Нет у нее причин разоряться. Похоже, Брехунец все-таки задумал слинять с денежками Ивашникова и еще бог знает с чьими.

Кудинкин понял, что нужно поторапливаться.

Грузовичок от склада уехал, бомжи где-то лакали честно заработанное пиво. Кудинкин подошел к закрытому люку в подвал, нагнулся. В щели пробивался свет, и было видно, что висячий замок для блезиру вставлен в одно ушко. Ай-ай-ай, господин Брехунец! Совсем не стережете свое добро.

Отвалив тяжелую створку люка, Кудинкин прислушался. Из подвала не доносилось ни звука. Прямо из-под кудинкинских ног круто спускался блестящий стальной желоб. Метра три, опасливо прикинул Кудинкин, уселся в желоб и, как с детской горки, съехал вниз.

Подвал оказался гораздо больше, чем он мог представить, заглядывая в люк. Ряды ламп дневного света под потолком сходились вдали. По ним можно было изучать законы перспективы.

Кудинкин юркнул за желоб и притих. Он чувствовал себя как свалившаяся в пустое ведро мышь. Вверх по желобу не взобраться. Забавно будет, если на складе никого нет и придется до утра сидеть взаперти. Одно утешение: бананов полно.

Время шло, складские деятели не появлялись. Кудинкин осмелел и отправился на разведку.

Разведывать в пустом подвале было особенно нечего. Кудинкин сразу же пошел к не такой, как остальные, кирпичной стене. В стене имелась дверь и выходящее в подвал зарешеченное окно. Когда Кудинкин прятался за желобом, был момент, ему почудилось, что в окно кто-то смотрит. Кто-то с очень большими сиськами. К разочарованию Кудинкина, оказалось, что это плакат Саманты Фокс. А дверь ему не понравилась ужасно, потому что была снабжена ржавой пружиной. Такие пружины имеют обыкновение визжать, когда дверь открывается. Подставив под ноги пустой ящик из-под бутылок, Кудинкин дотянулся до пружины и осторожно, чтобы не стрельнула, снял один ее конец с крючка.

Обеспечив себе путь к отступлению или к наступлению — это как придется, — Кудинкин скользнул к окну. Метра за два он услышал самоуверенный баритон, вещавший что-то обыденное таким торжественным тоном, что казалось, вот-вот он объявит: «Серафим Туликов. “Родина”». Очевидно, баритон разговаривал по телефону, потому что голоса его собеседника не было слышно.

— Что «Теодозий Орестович»? Я тридцать пять лет Теодозий Орестович! — вдруг возмутился баритон, как будто специально представляясь Кудинкину. Здрасьте, господин Брехунец!

Кудинкин заглянул в окно и отшатнулся. Брехунец сидел к нему лицом, но, к счастью, смотрел на экран компьютера. Дорогой ноутбук в сером пластмассовом чемоданчике не вязался с облупленными стенами складской конторы.

Плешь у Брехунца была раза в три побольше, чем у Кудинкина, и опер этому тихо порадовался. Зато и по габаритам хозяин «Полариса» был побольше если не в три раза, то в полтора — точно. Как это ни смешно, у Кудинкина появился дополнительный стимул вытрясти должок из Брехунца. К здоровякам он относился ревниво и обожал их побеждать.

— Ты еще месяц назад обещал заплатить! И каждый день: завтра, Теодозий Орестович, завтра обязательно, Теодозий Орестович!

Кудинкин хихикнул про себя. Было совершенно ясно, что Брехунец давно бы уже смылся, чтобы не платить долги, но его держит другой такой же брехунец, который тоже не собирается платить.

Минут двадцать Кудинкин подслушивал под окошком. Брехунец названивал не переставая: долги «Пола-риса» и долги «Поларису», накладные, платежные поручения, еще одна фирма — «Сириус»… Один раз к нему прорвался чужой звонок, и Брехунец с раздражением ответил, что давал объявление еще в октябре и квартира давно продана. Это была последняя капля: если Брехунец уже и квартиру продал, то совершенно точно не собирается задерживаться в Москве.

У Кудинкина появился сильный соблазн прямо сейчас прижать Теодозия Орестовича к стенке: бежать вздумал?! Ну-ка, плати долг Ивашникову! Но Брехунец вполне мог ответить, что да, сворачивает дела и уезжает, но это еще не преступление, а от своих долгов он не отказывается. Так что лучше было подождать, пока знакомые менты не соберут информацию о «Поларисе». Что-нибудь они да накопают. Какую-нибудь скромную гадость, которая заставит Брехунца расплатиться.

Пора было уходить.

Вкрадчивой походкой Кудинкин перетек к двери, встал за косяк и дверь потихонечку толкнул. Никаких последствий, кроме, конечно, того, что дверь открылась. Кудинкин выглянул — ага, коридорчик, налево дверь к Брехунцу, направо стальная, с висячим замком, а в конце коридорчика — похожая на корабельный трап металлическая лестница из подвала. Под лестницей стояло засаленное кресло. У Кудинкина екнуло сердце: в кресло так и просилась фигура охранника с дубинкой, а раз его там не было…

…То он прятался за дверью и, улучив момент, огрел Кудинкина дубинкой по шее. Падая, Кудинкин ударился подбородком о ловко подставленное колено и свалился на пол почти без сознания. Охранник поднял его за шиворот, прислонил к стенке и стал охлопывать карманы. Кудинкин взмолился Богу, чтобы он не нашел удостоверение. То-то было бы позору: капитан милиции, оперативник — и дал себя подловить какому-то куску мяса!

— А я-то думаю: крысы там шебаршат, что ли? — приговаривал охранник. — А это вон какая крыса. Бананчика захотелось? Или кокоса — «Баунти», райское наслаждение?

Кудинкин с облегчением понял, что ничего, кроме ворованных фруктов, охранника не интересует.

— Да не брал я ничего, начальник, — заныл он. — Ну разве так можно — сразу по шее?! Ни тебе «Здрасьте», ни «В чем дело?»…

— Вот тебе «Здрасьте», вот тебе «В чем дело?». — Охранник без прежней злобы отвесил Кудинкину пару подзатыльников. — Говори сразу: налопался бананов? Найду на складе хоть одну шкурку — голову оторву!

На его крики из-за двери высунулся Брехунец:

— В чем дело?

У Кудинкина появилась новая печаль: как сделать, чтобы Брехунец его потом не узнал. Он вскинул руки, будто бы защищаясь от дубинки охранника. Этот идиот стоял открывшись; Кудинкин мог бы вырубить его одним ударом.

— Вора поймал, — тоном человека, честно отрабатывающего свой хлеб, соврал охранник. Кудинкину не оставалось ничего другого, как искать справедливости у Брехунца.

— Арестыч! Я машину разгружал! — взвыл он дурным голосом. — Получили на пиво, а Лешка меня в подвал столкнул, чтоб не делиться!

— Отпусти его, — приказал Брехунец.

Охранник разочарованно скуксился:

— Теодозий Орестович! Если просто так их отпускать, они же повадятся бананы лопать! Пускай хоть полы помоет, что ли.

— Отпусти, — повторил Брехунец и захлопнул дверь.

Взяв Кудинкина за шиворот, садюга охранник поволок его к ведущей из подвала металлической лестнице. Кудинкин стоически терпел это унижение. Охранник поднялся к обитой железом двери, пересчитав Кудинкиным каждую ступеньку. Он снес и это. Но когда охранник установил Кудинкина на пороге и, придерживая его сзади за плечо, изготовился дать прощального пинка, ментовское терпение лопнуло. Кудинкин вцепился в лежащую на плече охранницкую руку, присел и, крякнув от натуги, бросил обидчика через себя. После чего отобрал дубинку и по справедливости вернул каждый полученный от охранника удар.

Воспитательная работа была бы незаконченной, если бы охранник не вынес из нее мораль. Кудинкин подумал и сформулировал:

— Ты поставлен, чтоб стеречь, а не быть скотиной!

Зашвырнул дубинку вниз, в подвал, перешагнул через охранника и ушел.

Дела на сегодня были закончены, Кудинкин уже предвкушал ночь в творожных объятиях Трехдюймовочки. Для очистки совести он, как обещал, позвонил ей из автомата и услышал: «Где тебя черти носят?! Лида уже час звонит: у ее Вадима в гараже ширяются наркотиками!»

Кудинкин философски рассудил, что это судьба: раз в жизни собрался подхалтурить, а ночь все равно кончается притоном с наркотиками. Накрыть его было прямой обязанностью оперативника из УБНОНа.

МОРИЛЬЩИКИ ДЛЯ КОЛОКОЛЬЧИКА

Пробарабанив условные «Подмосковные вечера», Кудинкин ворвался к Лидии в комнату, плюхнулся на застонавшую пружинами кровать и сразу же прилип к ночному прицелу.

— Слева на площадке иномарка, видишь? — подсказала Лидия. — Вообще-то здравствуй.

— Ага, здравствуй… Вижу, двое сидят. — Кудинкин оторвался от глазка и взглянул поверх прицела. — А так не вижу, стекла отсвечивают… Здоровская штучка. Одолжишь потом, если понадобится?

— Подарю, — пообещала Лидия. — Я на медведя идти не собираюсь, зачем мне прицел?

Минут пять Кудинкин молча сопел, припав к глазку, а потом разочарованно сказал:

— Ничего не делают, просто сидят.

— Они уже укололись. Видишь, у колеса шприц валяется?

— Вроде вижу… Совсем обнаглели, где ширяются, там и бросают, — проворчал Кудинкин. — Лид, понаблюдай пока.

Он сковырнул ботинки и растянулся на кровати. Лидия села к нему в ноги, потому что больше сесть было некуда, и бегло взглянула в прицел. Смутные фигуры за ветровым стеклом иномарки не двигались.

— Какой им смысл колоться прямо на стоянке? — спросила Лидия. — Отоварились и ехали бы домой. У нас же за наркоманию не судят.

— Ну, во-первых, когда у наркомана ломка, он минуты лишней не протерпит. А во-вторых, смысл самый прямой. Так он ширнулся и поехал чистенький. А если бы положил дозу в карман, это уже было бы хранение, а за хранение судят. Отъехал бы на метр — перевозка, за перевозку тоже судят.

— За одну дозу?! — удивилась Лидия.

— А ты думаешь, уличные торговцы разносят наркоту килограммами? Ты попробуй его хоть с одной дозой задержать. Он сунет героин в какую-нибудь банку из-под пива и бросит в урну или прилепит пакетик жвачкой к скамейке, а потом стоит, денежки у наркош собирает и командует: «Иди сам достань там-то и там-то». И ничего не докажешь!

Из выхлопной трубы иномарки закурился дымок.

— Уезжают, — сказала Лидия. Иномарка неуверенно выехала со стоянки и поползла по дороге, болтаясь от тротуара к тротуару.

— Ну дают, ну дают! — Кудинкин вскочил с кровати. — Под кайфом за рулем! Лид, ты номер записала?

Лидия раскрыла на подоконнике записную книжку. Она писала на ощупь; света, падавшего с улицы, хватало, только чтобы не залезть за край страницы.

— Не видно ничего, — поломав над книжкой глаза, сказал Кудинкин. — Ты так не помнишь, какая это машина по счету?

— Шестая или седьмая. И еще штук десять просто заехали в гараж.

Кудинкин упоенно взвизгнул.

— Чтоб мне сдохнуть, Лид, попадем мы с тобой в приказ по городу. Может, и медальку схватишь… Еще один едет!

По блестящей от наледи освещенной дороге неслышно пронеслась машина с выключенными фарами, свернула к гаражам, в тень, и ее не стало видно.

— Это не за наркотиками, — сказала Лидия. — За наркотиками подъезжают на стоянку.

В черной линии гаражей синюшно засветился прямоугольник ворот, машина въехала, и свет погас.

Смотревший в прицел Кудинкин чертыхнулся.

— Номер я не заметил. Просто забыл… Ну конспираторы! Во дворе ни одной лампочки, заезжают без фар. Лид, они все время так?

— Да нет. У них на крыше прожектор. Иногда включают, иногда не включают… Кирилл, что ты собираешься делать?

— Соберу всю отвагу, какая ни есть в моем мужественном сердце, и позвоню начальству. А начальство меня обматерит. Вообще, лучше бы подождать до завтра. Приехали бы честь честью с ОМОНом… Они же не последнюю ночь здесь торгуют.

— А вдруг у них в гараже Колька? Он, может, не доживет до завтра, — умоляюще сказала Лидия.

Кудинкин заглянул ей в лицо, хотя вряд ли мог что-нибудь разглядеть в темноте, и сказал:

— Ну хорошо, только дождемся следующей машины. Я хочу посмотреть с самого начала: как передают наркоту, как расплачиваются. А то что я скажу: «Видел, как машина постояла у гаража и уехала, вызывайте группу захвата»?

Стали ждать следующей машины с наркоманами, но, как назло, приезжали случайные автолюбители, ремонтироваться. На крыше гаража вспыхивал прожектор, к машине выходил кто-нибудь из мальчиков Гусейна и подолгу разговаривал с владельцем, загонял машину в бокс и опять разговаривал, то показывая что-то в открытом моторе, то залезая под машину. Ворота бокса оставались распахнутыми.

А потом один за другим прикатили два «таинственных гостя» с выключенными фарами. Синий свет у них в боксе тлел еле-еле и погас еще до того, как закрылись ворота.

Наконец, на стоянку вкатилась целая кавалькада, четыре машины. Захлопали дверцы, требовательно заревел клаксон. В угловом боксе открылась дверь, и к машинам потрусил Эльчин. Он обошел машины, собирая деньги, ненадолго скрылся в гараже, а потом ушел, оставив дверь открытой. Один за одним в эту дверь стали шмыгать наркоманы.

— Что делают, гады?! — разозлился Кудинкин. — Не, Лид, ты поняла?! Если сейчас взять его за хобот, он скажет: «Наркотиков я никому не передавал и вообще не знаю, откуда в гараже наркотики. Открыто было. Кто-нибудь вошел и подсунул».

— Неужели такая липа проходит?

— У нас презумпция невиновности, — назидательным тоном ответил Кудинкин. — И у судей маленькая зарплата… Ладно, давай свой телефон. Сейчас мы с этими наркошами повеселимся.

Повеселиться удалось не скоро. Сначала Кудинкин долго объяснялся с каким-то подполковником, который не был сторонником необдуманных действий, зато был сторонником здорового сна.

— Под мою ответственность, — уныло бубнил Кудинкин в трубку. — По агентурным данным, они еще держат похищенного человека.

В конце концов подполковник смилостивился. И закрутилась непонятная Лидии ментовская карусель. Минут через двадцать милицейский лейтенант принес Кудинкину рацию. Кудинкин в боевом азарте обругал и лейтенанта, и радиоприбор:

— Почему в форме?! Ты б еще на машине с мигалками приехал, чтобы вся округа видела… А это из музея, что ли? В ней же полпуда!

Потом явился гаишник в тулупе и валенках.

— Что так долго? Пешком, что ли, шел? — обругал и его Кудинкин. Гаишник, не слышавший кудинкинского разговора с лейтенантом, стал оправдываться:

— Я, знаешь, как спешил?! С мигалками гнал!

Кудинкин взвыл и, отобрав у служивого жезл, врезал ему поперек мягкой овчинной спины.

Успокоившись, он подвел обиженного гаишника к окну.

— Видишь машины на стоянке? Наширялись, скоро по домам поедут. А твоя задача их перехватить.

— Что они сделали? — переспросил гаишник.

— Внутривенные инъекции, предположительно содержащие вещества наркотического действия, — исчерпывающе ответил Кудинкин. — Действуй, служивый. Они в сторону центра поедут, железно. Только встань подальше от гаража, метрах в двухстах.

Чтобы не зажигать света в комнате, Лидия вышла с гаишником в коридор и дала ему переписать номера машин из своей записной книжки.

— Чего ваш опер злится?! Я же с понятием, я не со стороны гаража заехал, а дворами, — на всякий случай оправдался гаишник, откозырял и пошел, шаркая валенками. Похоже, он принял Лидию за какое-то милицейское начальство.

Третьему визитеру Кудинкин обрадовался как родному. Это был верзила в черно-белом камуфляже. Пистолет в открытой кобуре болтался у него на бедре, как у ковбоя. Подойдя к окну, верзила долго изучал окрестности гаража, спросил, сколько там народу (никто не знал) и что это за окно на крыше (Лидия сказала, что там кабинет хозяина). Наконец, верзила сказал:

— Пятнадцать минут нам, чтобы выйти на исходные. А потом командуйте.

— Только не засветитесь раньше времени, — попросил Кудинкин.

— Обижаешь, — сказал верзила и ушел.

Все было как в кино. Бубнила и шепелявила на разные голоса включенная рация. Где-то выходили на исходные позиции невидимые в своем ночном камуфляже подчиненные верзилы и топтался на дороге гаишник в валенках. Кудинкин стоял у окна, обозревая поле сражения то в прицел, то невооруженным глазом.

У Лидии тряслись руки. Она была почти уверена, что Колька там, в гараже. Она чувствовала себя как тринадцать лет назад, в его доме, когда, обрывая пуговицы, через голову стаскивала блузку, а Колька стоял с дурацкой садовой лейкой, потому что она сказала «мыться», а не «трахаться». Он стоял и не догадывался бросить лейку и обнять Лиду, а ее решимость таяла, и в конце концов решимости хватило только на то, чтобы вымыться, не прикрываясь от Кольки ладонями. А когда стало пора затаскивать его в постель, вся решимость и вышла.

Дурочка, подумала она о студентке Лиде. Представляешь, дурочка, сейчас ты уже тринадцать лет была бы за ним замужем?! Родила бы ему близнецов, и они уже давным-давно ходили бы в школу. А Колька бы погуливал. Мужики, если рано женятся, к тридцати годам начинают погуливать обязательно, это закон природы. Они опыта набираются… Почему-то Лидия умилилась этому: Ивашников погуливает. Например, с Люськой. Лидии казалось, что она не имела бы ничего против. Может быть, Люська научила бы его чему-нибудь новенькому. А если серьезно, то пускай бы у Кольки была возможность сравнить и понять, что ни одна женщина не сможет любить его так, как Лидия.

Четверка машин с наркоманами уехала со стоянки. Взъерошенный Кудинкин переругивался по рации с рвущимся в бой верзилой:

— Потерпи, всем спать хочется. Мне нужно взять его с поличным. Дождемся еще одного наркошу…

Долгожданный наркоша примчался в сияющем полировкой черном джипе. Срезая углы и переваливаясь через поребрики тротуаров, он влетел на стоянку и с визгом затормозил.

— Сиди здесь, — бросил Кудинкин Лидии. Схватил рацию и убежал, хлопнув дверью.

Без Кудинкина и без рации стало так тихо, что Лидия расслышала доносившуюся из джипа музыку. Взревел клаксон, и сразу же на стоянке как лист перед травой возник услужливый Эльчин. Он долго шептался с водителем. Лидия видела в ночной прицел, что Кудинкин уже во дворе. Прячась за тумбами, оставшимися от давно украденной чугунной ограды, он почти вплотную подбежал к джипу, но чего-то ждал.

Эльчин кивнул, взял у водителя, надо полагать, деньги и пошел к боксу. И тогда Кудинкин понесся за ним огромными прыжками, держа у рта микрофон. Около джипа как из-под земли возник автоматчик в камуфляже и недвусмысленно просунул дуло в окно. Еще двое бежали по крыше. Их черные силуэты были хорошо видны на фоне освещенной дороги. Домчавшись до светящегося окна в крыше, один из автоматчиков нырнул туда «солдатиком». В туче сверкающих осколков он ссыпался вниз, на столик с объедками шашлыков. Ножки столика подломились, но автоматчик устоял и направил свое оружие куда-то в глубь каморки Гусейна — Лидия не видела, что там творится.

Наблюдая за автоматчиком, она потеряла Кудинкина. Его рация валялась на стоянке. Вспыхнул прожектор на крыше гаража, и стало видно, что автоматчиков много. Они толпились у ворот бокса с синей лампой, потом все вдруг отхлынули, а из-под ворот повалил дым. Послышались какие-то хлопки, звучавшие несолидно, как будто взрывались новогодние петарды. Автоматчики бросились на землю, выставив перед собой тускло блестевшие стволы. Ворота бокса распахнулись, и оттуда в клубах дыма стали вываливаться мальчики Гусейна. Многие падали, пройдя несколько шагов, другие опускались на колени, и всех рвало. Лидия нашла знакомую фигуру Вадима. Колокольчик полутяжелый тащился на четвереньках и фонтанировал, как пьяный кит. Она подумала, что есть Бог на небе и дьявол в преисподней. Вадим подставил ее под Люськины выстрелы, а теперь сам нюхает газ. Око за око.

А потом все как-то неожиданно кончилось. Автоматчики вставали и закуривали, отойдя подальше от распахнутых ворот, из которых еще тянулись перистые облачка газа. Несколько человек в резиновых масках противогазов поднимали мальчиков Гусейна и выстраивали вдоль гаража: руки на стену, ноги врозь. Лидия решила, что теперь ей можно выходить.

В кладовке у коменданта, о котором она успела забыть, все еще гуляли. А был, между прочим, четвертый час не то ночи, не то утра. Лидия поразилась тому, что пятьдесят рублей можно пропивать так долго. Какой-то рекорд для закрытых помещений.

Подъезд выходил на противоположную от гаража сторону. Обогнув общагу, Лидия попала на стоянку. Двое автоматчиков шерстили наркоманов из джипа. Их поставили в ряд, лицом к слепящему прожектору на крыше гаража, и один автоматчик держал всю компанию на мушке, а другой обыскивал.

— У вас бумажник упал, — заметила Лидия. Автоматчики в один голос сказали ей: «Проходите, гражданочка» — и, не прикасаясь к бумажнику, стали выяснять, чей он. Лидии это показалось по меньшей мере странным. Она подняла бумажник, оттуда посыпались визитки.

— «Владимир И. Бирюк, — вслух прочитала Лидия, — АОЗТ «Х-file», компьютеры и периферия»…

Кажется, она что-то сделала не так.

— Проходите, гражданочка! — с досадой повторил один автоматчик. — Мы тоже читать умеем. А бумажник он должен был сам поднять.

Лидия положила бумажник на крышу джипа и «прошла», то есть пошла к гаражу.

Пока она давала крюк вокруг общаги и оказывала медвежью услугу автоматчикам, во дворе появился фургон с маленьким решетчатым окошком, по-ментовски автозак. Верзила в камуфляже, командир автоматчиков, переговаривался с кем-то по рации:

— Без потерь. Без по-терь… Шесть стволов… Не пять, а шесть.

Мальчики Гусейна стояли в очереди к автозаку. Вадима среди них не было, и Лидия заглянула в фургон.

— Нельзя, гражданочка, — заступил ей дорогу автоматчик.

Лидия молча толкнула его в твердый бронежилет.

— Пропусти, — скомандовал верзила, — она из УБНОНа.

Автоматчик моментально переключился на мальчиков Гусейна:

— Всем стоять, посадку прекратить! Успеете насидеться.

По стальной лесенке Лидия поднялась в фургон. Сразу за дверцей был крошечный стальной ящик-прихожая со скамейкой для конвоиров, а дальше — коридор и по обе стороны зарешеченные ячейки, совсем уж маленькие. Лампочка под потолком тоже была зарешечена.

Вадим еле поместился в ячейку. Он сидел на полу, подтянув колени к подбородку. Глазницы, щеки и даже виски у него ввалились, в них стояли черные тени.

— Явилась торжествовать? Я догадывался, что это все ты, — с гадливой гримасой сказал Вадим.

— Почему я должна торжествовать? — удивилась Лидия. — Я на тебя не обижаюсь и не злюсь, так что, получается, торжествовать нечего.

— Простила? — удивился Вадим.

— И не простила. Ты меня бросил, и я не собираюсь возвращаться, вот и все. Я объясняла тебе это на словах, но ты не захотел понять. Может быть, поймешь теперь.

— Отшлепала, как ребенка?

— Ты не как ребенок, ты как микроб или таракан, — искренне сказала Лидия. — Ребенка всегда можно уговорить, а таракана уговаривать — просто сумасшествие. Тараканов морят, и я вызвала для тебя морильщиков.

— Дура, — сказал Вадим. — Тебя убьют. Через три дня половина из этих людей будет на свободе, а уж я им расскажу, кто на них стукнул.

— Только не забудь им напомнить, где я работаю! — В соседней ячейке сидел один из мальчиков Гусейна, и Лидия повысила голос, чтобы он слышал. — А что бывает с теми, кто убил мента, они сами знают.

— Кончай болтать, женщина, — сказал мальчик и пнул ногой решетку. — Нам ехать надо. Спать хочется.

Отвернувшись от него, Лидия полушепотом спросила Вадима:

— Где Ивашников? Если скажешь — клянусь, найму тебе самого дорогого адвоката.

Вадим долго молчал, глядя исподлобья пустыми слезящимися от газа глазами.

— Сказать? Нет, тебе правда сказать?.. — начал он, улыбаясь. — Где, где…

И со смаком выматерился.

Лидия остановилась в дверях фургона. Давешний автоматчик протягивал ей руку, чтобы помочь спрыгнуть. Мальчики Гусейна чинно дожидались очереди на посадку. Сверху их непокрытые головы казались одинаковыми, как черные пуговицы. Седой головы не было. Гусейн исчез, хотя Лидия не видела, чтобы он уходил из гаража.

Подошел Кудинкин, волоча за скованные руки Эльчина, и остановился рядом с верзилой-командиром. Лидия позволила автоматчику снять себя с лесенки фургона и, расталкивая мальчиков, стала пробираться к ним. У Эльчина посередине наручников болталась тяжелая на вид серебристая канистра.

— Это что у него? — спросила Лидия.

— Срок, — толкнув Эльчина к автозаку, лаконично ответил Кудинкин. Только сейчас Лидия заметила, что левую руку он держит на отлете и с нее капает кровь. Кудинкин сунул в рот мякоть между большим и указательным пальцем и начал сосать и сплевывать.

— Укусил? — поинтересовался верзила.

Кудинкин молча кивнул.

— Это недели на две, не меньше. Человеческий укус хуже собачьего, — сказал верзила, кривясь от сочувствия. — Да не соси, я тебе аптечку дам.

К верзиле подбежал автоматчик и что-то шепнул ему на ухо.

— Ну?! — изумился верзила. — А почему шепотом?

Автоматчик опять зашептал, косясь на Лидию. Верзила подмигнул ей и сказал:

— Можно вслух. Гражданочка наша.

— Да вы сами посмотрите, — в полный голос закончил автоматчик. — Сколько живу, а такого не видел.

Лидия улыбнулась этому «сколько живу». Автоматчику было от силы двадцать два.

…Бокс с синей лампочкой оказался не боксом. Прямо за воротами начинался пологий спуск. Плавно сворачивая, он вел в подземный гараж. Воняло нитрокраской и не успевшим выветриться слезоточивым газом. Каждый угол гаража был забит автомобильными дверцами, стеклами, колесами. Под потолком шел рельс подъемника, на цепях висел корпус машины.

Кудинкин с верзилой как вошли, так сразу же стали восторженно ахать и пожимать друг другу руки. А Лидия не понимала, что в этом гараже особенного. Ну под землей, так сейчас кое-где строят подземные гаражи.

Потом она догадалась. В гараж сегодня въехало четыре машины, а осталось три — одну разобрали на запчасти. Еще одна стояла с заклеенными бумагой стеклами, ее уже начали перекрашивать. Машины были явно угнанные. Лидия представила себе, что и «БМВ» Ивашникова где-то здесь, разобранная, рассованная по разным местам. У нее были записаны заводские номера, но где эти номера искать, на каких деталях, она понятия не имела и побрела по гаражу наугад, присматриваясь к белым дверцам и кожаным сиденьям.

Кудинкин, который возился в дальнем углу гаража, подозвал верзилу, и они стали ворочать какие-то громыхающие железки. Лидия не обращала на них внимания, пока ей не показалось, что менты уж очень подозрительно молчат. Мужчины просто не умеют молчать, когда делают что-то вместе. Один из двоих обязательно станет командовать: «Бери, держи, заноси…» Она хотела посмотреть, в чем там дело, но менты уже шли ей навстречу. Верзила процокал своими подкованными ботинками в полушаге от Лидии, как мимо пустого места. А Кудинкин взял ее под локоток и повел к выходу, приговаривая, что в гараже запахи ужасные, а она, Лидия, и так уже отравленная газом. Врать он совсем не умел, хотя должен был бы научиться по долгу службы.

— Я сумочку забыла, сейчас вернусь, подожди, — без пауз выпалила Лидия, ничуть не беспокоясь, что сумочка висит у нее через плечо и Кудинкин это видит. Сбросила с локтя его руку и побежала в глубь гаража. Кудинкин ее не удерживал.

Прильнув щекой к сочащейся влагой бетонной стене, в углу лежал мертвый. Милиционеры только слегка разгребли железки, которыми он был завален. Мертвый по грудь высовывался из-под белого автомобильного крыла, как из-под простыни.

— Не он, — выдохнула Лидия, обмирая от неуместного счастья над трупом этого чужого ей человека. И вспомнила Вадима в клетке автозака, скрюченного, с запавшими черными глазницами: «Дура, тебя убьют»… А ведь запросто убьют дуру. Адвокат отмажет какого-нибудь эльчина, он выйдет на свободу и убьет. И Кольку им убить — запросто. Может быть, он уже где-то лежит убитый. Может быть, рядом, в той же куче железного хлама.

Лидия схватилась за торчащую из кучи какую-то трубу, дернула. Куча осыпалась, стальной лист с неровным оплавленным краем съехал, как санки, и врезался Лидии в ноги. Она упала навзничь и зарыдала от боли, ужаса и бессилия.

Подошел Кудинкин, поднял ее и, приобняв за талию, повел наверх.

— Кирилл, Кирюшка! — захлебываясь, твердила Лидия. — Ты же правильный мент, ты же отомстишь, если меня убьют?!

— Само собой, — отвечал Кудинкин. — Ты же вроде как наша, а менты за ментов обязаны мстить.

ВСЕ МОГУТ СЕКРЕТАРШИ

Кудинкин решил с глазу на глаз переговорить с оперативником, который вел розыск Ивашникова. Лидию он оставил на лавочке у милиции. Минут через двадцать менты выкатились на улицу и, подхватив Лидию, целеустремленно двинулись в пельменную. Глаза у обоих уже были масленые от выпивки.

— Игорь, — на ходу представился оперативник, давая Лидии подержаться за широкую, как лопата, ручищу. Лидия почувствовала себя в буквальном смысле слабой женщиной. При ее сорок восьмом размере и немаленьком росте это удавалось далеко не со всеми мужчинами. Вдобавок, не успела она прикоснуться к Игоревой ладони, как между ними со слышимым треском проскочила искра.

— Статическое электричество. У нас полы линолеумные, — то ли объяснил, то ли извинился Игорь. Злясь на предательские штучки своего тела, Лидия ощутила, как трется лифчик по набухшим соскам.

У нее это прошло, когда Игорь высказал свое отношение к новым русским, а стало быть, к Ивашникову и к ней.

— Самая проблемная публика, — откровенничал мент, приканчивая на двоих с Кудинкиным бутылку «Смирновской». — Положим, убьют обычного человека; ты начинаешь спрашивать соседей, с кем он водку пил и как с женой жил, и через два часа у тебя готов список подозреваемых. «Кви продест?» — «Кому выгодно?», древнейший юридический принцип. А с богатыми не срабатывает. С богатыми смотришь, кому выгодно, и видишь: да всем! У меня на земле недавно убили одного. Двадцать контейнеров имел на рынке, сдавал под склады по тысяче долларов в месяц. Я прихожу, спрашиваю: «А теперь кому они достанутся?» Оказывается, восемь фирм бьются, чтобы выкупить эти контейнеры у вдовы, а еще три десятка не ввязываются, но слюнки пускают. Это у меня уже восемь подозреваемых и тридцать на ум пошло. Теперь вдова. Жили — она мужика при дневном свете не видела, одевалась в сэконд-хенд и ела картошку с постным маслом. Потому что он работал с утра до ночи и каждый рубль откладывал, чтобы купить еще один контейнер. А как умер, безутешная вдова приоделась и дунула с любовником в Анталию…

Лидия слушала гладенький баритон и наливалась злостью. Хотелось взять мента за толстую шею и ткнуть физиономией в тарелку с пельменями.

— Это все интересно, — перебила она Игоря и отвернулась от Кудинкина, который делал ей страшные глаза, — но мы, извините, пришли не байки слушать. Скажите откровенно: вы собираетесь его разыскивать?

— Обязан, — с вызовом ответил оперативник. — А откровенно пускай вам Кирилл за меня ответит.

Кудинкин расплескал по двум стаканам остатки «Смирновской», бормотнул символическое «Бум!», выпил и виновато сказал:

— Не лезь в бутылку, Лид. Человек тебе дает понять: у твоего Ивашникова сотни деловых контактов плюс люди из ближайшего окружения, и у каждого в принципе есть мотив его исчезнуть. Вообще-то мотив у всех один: деньги.

Лидия была близка к истерике.

— Значит, вы не собираетесь… — начала она звонким от ярости голосом.

— …Собираемся, — тоже повысил голос Игорь, — кричать не надо. Я знаю, что от офиса он поехал в сторону Садового кольца. Я знаю, что по Садовому он мог поехать только направо — ближайший разворот на площади Маяковского. Я знаю, что на Маяковского в это время была пробка, и кому-то в белой машине стало плохо. Между прочим, чтобы найти свидетелей, я два дня проторчал у памятника и приставал ко всем девушкам и, хуже того, к парням. И нашел парочку, которая там, у памятника, любит назначать свидания. Они видели, как человека вытаскивали из машины, но это все. Пока что. Надо еще отработать Театр Сатиры — было без четверти семь, народ шел на спектакль. Но если эта ниточка оборвется…

Кудинкин за спиной Игоря показывал большой палец. Да Лидия и сама видела, что мент попался профессиональный.

— Что вам нужно? — спросила она.

— Контакты вашего мужа за последнюю неделю. — Перед «мужа» Игорь сделал паузу, давая понять, что знает, кем на самом деле приходится Ивашников Лидии. — И чтобы меня не дергали. Не знаю, кто у вас знакомый в верхах, но меня начальство каждый день по часу насилует из-за этого дела.

Лидия отвернулась, чтобы мент не заметил улыбки. «В верхах» у нее был один знакомый — майорша Гавриловская. Впрочем, майорша — это не майор, красивые женщины не очень-то соблюдают субординацию. Трехдюймовочке ничего не стоило уговорить какого-нибудь генерала снять телефонную трубку и пробасить нечто командное.

— С этим разберемся, — кивнула Лидия. — Вы скажите, что вам нужно из того, что продается за деньги.

Игорь молчал, уставившись в тарелку с пельменями. Кстати, дрянь пельмени, Лидия через силу проглотила один, и то потому, что постеснялась выплюнуть. А расплачивался за них Игорь, разобрав на ладони горсть монеток. Лидия сообразила, что мент он правильный, даже чересчур.

— Я вам не взятку сую, — сказала она и, поскольку Игорь так и не раскрыл рта, спросила у Кудинкина: — Кирилл, а ты что потребовал бы?

Кудинкин ответил не задумываясь. За годы работы у него сложилась Большая Ментовская Мечта:

— Машину и мобильный телефон.

Лидия достала из сумочки ключи от машины и трубку, выложила на стол перед Игорем. Получилось эффектно, как в волшебной сказке. Мент оцепенел.

— Милиция на хозрасчете? А дальше что, вы мне будете и патроны покупать?.. Нет, уважаемая, я служу государству, а не вам! И всем, что нужно, меня обеспечивает государство!

— Надо различать государство и государственный аппарат. — Лидия говорила, сама не понимая, откуда берутся злые и точные слова. — Государство — это вы, я, Колька, который исчез посреди Москвы, это старуха, у которой малолетки отобрали кошелек с пенсией. Скажите, кто-нибудь из нас заинтересован в том, чтобы в стране была нищая милиция? И чтобы по ее нищете в милицию шли какие-то недоделанные, полуграмотные, подлые люди, с самого начала мечтающие взятки брать? Наверное, нет. Наверное, это в интересах только тех, у кого рыльце в пушку. Так вот, если чиновники или господа депутаты, когда голосуют за бюджет, мало дают денег на милицию…

— Душевный у нас разговор, — вставил Кудинкин, доставая из сумки вторую бутылку.

— Мне хватит, — сказал ему Игорь и посмотрел на Лидию скорбными хмельными глазами. — Ну что вы душу мне травите? Я могу взять алкоголика, который убил сожительницу сковородкой, а чуть преступник посерьезнее, так у него и техника лучше, чем у меня, и знает он обо мне все, что хочет, потому что купил моего начальника… Он меня бьет деньгой. А деньгу берет у вас, у богатых, хотите вы этого или не хотите. Когда вас не было, не было и организованной преступности. Если все бедные, преступник может у них разве что белье с веревки своровать, причем в одиночку, потому что вдвоем с такого дела не прокормишься.

— Если так рассуждать, — сказала Лидия, — то человек виноват в том, что плодятся комары и глисты. И вообще хватит мыслию по древу. Скажите себе попросту: «Вот дура богатая, напуганная, дает машину и телефон, чтобы я искал ее мужика. Мужика-то мне все равно придется искать по обязанности. Зато я с этой машиной успею еще и поймать лишнего рецидивиста, и жену подвезти на работу, чтобы не давилась в метро».

— Жену есть кому подвезти на работу. У нее теперь новый муж… Налил все-таки? Я ж говорил, что не буду, — обреченно сказал Кудинкину Игорь и махнул водки. — Ладно, давайте вашу машину. Только я сто лет за рулем не сидел. А если разобью?

Лидия пожала плечами:

— Купим другую. Это же не последняя машина в Москве. К сожалению.

И они пошли смотреть не последнюю машину в Москве.

Хотя Лидия часто ездила на папиной старой «Волге», автовладелицей она стала только три часа назад. Консультантом при покупке был Кудинкин, о чем Лидия успела пожалеть. Фантазия у консультанта не шла дальше подержанных «Жигулей». «Я тебе выбираю машину, как для себя!» — агитировал Кудинкин, не понимая, что Лидии это не нужно. Ей хотелось неброскую и неновую, но все же иномарку.

В конце концов опер выдвинул неотразимый аргумент: «Ты хочешь, чтобы тебе свернули башку из-за машины?!» Лидия сдалась, и Кудинкин выбрал из вроде бы одинаковых «восьмерок» экспортную, с каким-то не нашим мотором. Пока ехали на встречу с оперативником, Лидия успела понять, что ее консультант действительно разбирается в машинах. Рванув со светофора, «восьмерка» обгоняла другие машины, как будто они стояли.

— Жалко, что я выпил. Придется ехать на метро, — покатавшись на «восьмерке» по двору, сказал Игорь. Здоров он был неимоверно: бицепс толщиной с бедро Лидии. Глаза горели, как у мальчишки, который получил желанный пистолетик. — Я вам нахамил в пельменной, так извините. Вы себе не представляете, какое иногда зло берет. Ковыляешь в «уазике», который на ходу разваливается, а мимо иномарочки — вжик, вжик… Так бы и пальнул по шинам.

— Пугачев ты наш. Стенька Разин и княжна, — умилился Кудинкин. Игорь отмахнулся от него, как от мухи.

— Найдете Ивашникова — и эта машина будет ваша, — пообещала Лидия.

Игорь улыбнулся:

— Если бы мне дарили все, что обещают, то сейчас я бы вам одалживал машину, а не вы мне.

— Давайте я у вас побуду за шофера, — в приступе неожиданной симпатии предложила Лидия. — Я-то не пила. И потом, надоело ждать, ждать, ждать… Лучше что-то делать.

Игорь согласился, не ломаясь. Он вообще немного приручился и больше не обвинял богатых во всех смертных грехах.

Подбросив Кудинкина до метро, они поехали в офис Ивашникова.

— Я сейчас поеду отсыпаться: завтра дежурный, а послезавтра, может, съезжу в «Поларис», — на прощание сказал Кудинкин. — Надо же наши с тобой денежки выручать.

Десять процентов от ста двадцати тысяч долларов за коньяк по справедливости принадлежали Кудинкину, если он, конечно, выбьет долг. Но «наши с тобой денежки» Лидию развеселили, и она еще долго улыбалась.

Игорь, уловив ее настроение, рассказал ментовскую байку: под Новый год умерла старушка, а ее квартирант, сообразив, что теперь можно не платить за комнату, вынес покойницу на балкон и прожил так до весны. У большинства граждан эта история вызвала бы отвращение. Но большинство граждан не работало в лаборатории МВД и не имело дела то с печенкой, то с желудочным содержимым бывших человеков. Лидия посмеялась, Игорь положил руку ей на колено, а она без раздражения, просто обозначая границу, эту руку взяла двумя пальцами, как дохлую, и сбросила.

— Ты же нормальная женщина. Ты наша, — сказал Игорь. — Ну какого черта наших женщин тянет к новым русским? Неужели деньги вам настолько застилают глаза?

Лидия долго молчала, глядя на багажник идущей впереди машины. Ей казалось, что в случае чего она не успеет затормозить и врежется в этот багажник.

— Я на тебя не обижаюсь только потому, что ты не один так думаешь, — наконец сказала она. — Сочинили анекдот про нового русского: тупой, на шее «голда» в полкило, малиновый пиджак… Но, прости, о тупых ментах тоже полно анекдотов. И о нищих инженерах, и о хитрых евреях. Но ты меня не спрашиваешь, какого черта наших женщин тянет к ментам, инженерам или евреям. Потому что сталкиваешься с ними каждый день и знаешь: они разные. Так представь себе, что новые русские тоже разные. Да и женщины разные: кого-то тянет на деньги, кого-то на мускулы или кудри черные до плеч. А если говорить именно про меня с Ивашниковым, то нас друг к другу потянуло много лет назад, когда он штанов лишних не имел. Тогда не сложилось, а теперь сложилось, хотя и переживаю, что пришла к нему на готовенькое.

Мент подавленно молчал. Можно было поспорить на миллион против фантика, что думает он о своей бывшей жене.

— Лидьвасильна, хорошо, что вы этого Вадима посадили, — встретила ее сияющая Люська. — Он теперь шелковый, мой адвокат с ним договорился: примирение сторон, судить меня не будут. Вы простите, Лидьвасильна, я знала, где Виталик, а вам не сказала. Он полетел во Владивосток, с азиатами торговаться. У них комплектующие для компьютеров дешевле раза в полтора.

Секретарша была сегодня в зеленом взлохмаченном парике и опять в своем виниловом мини-костюмчике, открывающем пупок. У мента отвалилась челюсть и лежала на груди, как забытая.

— Это Игорь, он ищет Николая Ильича, — представила его Лидия.

Люська выбралась из-за стола и вплотную подошла к оперативнику. Ее маленькие грудки были ему чуть выше пояса.

— Закрой рот, Игорек, желудок застудишь, — промурлыкала Люська и, привстав на цыпочки, лакированным ноготком вернула ментовскую челюсть на место.

— Мне нужно знать… — чужим писклявым голосом начал Игорь и закашлялся. — Знать, с кем ваш хозяин контактировал последнюю неделю. Звонки, встречи, особенно если встреча была назначена и не состоялась.

В его баритоне появились обволакивающие интонации. Таким голосом не служебные вопросы задают, а приглашают поужинать при свечах. Лидия почувствовала разочарование. Мент был ей даром не нужен. И все-таки ее задело то, что он так быстро переключился на Люську.

Выписывая бедрами восьмерки, Люська прошествовала на свое место.

— Задница липнет, — мимоходом пожаловалась она Лидии, разглаживая свою пластмассовую мини-юбку.

В следующие полчаса мент был покорён, размазан по столу тонким равномерным слоем, опять слеплен и напоследок милостиво допущен поцеловать Люськину ручку.

Работоспособная секретарша знала об Ивашникове все и чуточку больше. Его встречи она записывала в ежедневник какими-то ей одной понятными значками. Не дожидаясь просьбы Игоря, Люська намолотила на компьютере список из дюжины имен и защелкала мышкой, вставляя в него отрывки каких-то текстов. Лидия наклонилась к экрану через Люськино плечо. «Вороват, — бросилось в глаза. — Машину водить боится. Любит соленые грузди»… Ничего себе разведка у Кольки!

— Люсьена, у тебя что, на каждого досье?

— На каждого, с кем ведем дела, — через прикушенную от усердия губу ответила секретарша. — Ну и на тех, с кем только собираемся вести дела. И на конкурентов.

Потом дошла очередь до телефонных разговоров. Тот же компьютер, подключенный к сети, определял номера и помнил последние сто звонков. Мент уже давно стоял у Лидии за спиной и глазел на экран, освежая воздух всепобеждающим запахом пельменей. Бесконечный список телефонов привел его в уныние.

— Пробьем по справочной, — сказал он с большим сомнением.

— Пробьем — это как? — уточнила Люська, продолжая колдовать над компьютером.

— У нас есть особый пароль. Звоним в справочную, и они по номеру телефона находят адрес и фамилию.

Люська вставила в компьютер лазерный диск «Телефонная база», пощелкала мышкой и сказала:

— Отдыхаем. Я чаю поставлю.

Компьютер без ее участия один за другим выдавал адреса и фамилии.

— Эта информация закрыта для граждан, — насупился Игорь. Казалось, он сейчас по-детски закричит: «Нечестно, жухаете!»

— Ты что, первый раз видишь?

Мент кивнул. Рот у него кисло кривился.

— Только не говори, что в этом тоже виноваты новые русские, — сказала Лидия. — Такой диск можно купить на твои карманные деньги.

— Я и не говорю, — сказал Игорь. — Но ведь обидно!

— Будет тебе и компьютер, и все, что пожелаешь. Только найди мне Ивашникова, — умоляющим голосом сказала Лидия. — Хоть мертвого найди, чтоб мне было куда на могилу сходить поплакать.

Люська поставила чайник и, не присаживаясь к компьютеру, щелчком мышки отправила списки в печать. Из принтера поползли свернутые от нагрева страницы. Оперативник подхватывал их одну за одной и бегло просматривал.

— Класс! — оценил он Люськину работу. — Я бы за месяц столько не накопал.

— Это копали несколько лет, — сообщила Люська. — Бизнес есть бизнес. Тебе человек предлагает сделку, допустим, на сто тысяч долларов. Должен же ты знать, с кем имеешь дело?! Ну и заказываешь информацию в сыскном агентстве. А чаще я сама сажусь на телефон и ля-ля-тополя с его секретаршей… — Люська удостоверилась, что челюсть у мента опять отвисла, и добавила ангельским голосом: — А ты думал, секретутки только давать умеют?

Игорь залился добротной свекольной краской. О возрасте крупных и зрелых мужчин обычно не думаешь, но сейчас Лидии бросилось в глаза, что ему лет двадцать шесть, не больше.

Тут Люське пришло в голову что-то важное. Стрельнув глазами на Лидию, она достала из стола газету с отчеркнутой маркером статьей.

— «Голубой экспресс». Дрянь, конечно, газетка, но тираж под полмиллиона. Почитайте, здесь про Николая Ильича.

Статья называлась «Коробейник». С подзаголовком «Коммерческий талант студента-недоучки».

Ничего хорошего для Ивашникова такое название не обещало. Лидия стала читать и от досады впилась ногтями в ладонь. Можно было подумать, что писал какой-то личный биограф Ивашникова. Он знал, что Колька ушел с третьего курса медицинского института (о таких пустячках, как диплом педагогического и Колькина диссертация, в статье не упоминалось), что строил коттеджи, торговал спиртным и ножками Буша, однажды разорялся дотла, а сейчас разводится с женой. Все эти сведения выдавались таким обличительным тоном, что казалось, журналист вот-вот добавит: «А по утрам он для разминки бьет старушек». Лидия взглянула на подпись — «П. Натальин». Стиль выдавал чрезвычайно стервозную бабу. «Коробейник непотопляем, — заканчивалась статья, — коробейник вездесущ. Он берется кормить нас, одевать и обувать. Он берется строить нам жилье. Таланты его разнообразны, как у домашней утки, которая ходит, плавает, летает, но ничего из этого не делает хорошо. Теперь он взялся покупать компьютеры для наших детей. Он, пожалуй, накупит. Ждите».

— Вот на что обратите внимание. — Люська отчеркнула маркером абзац в середине и добавила, показывая, что знает больше, чем говорит: — Это наша самая большая сделка за последние полгода.

«Почему же известные фирмы не выдержали конкуренции с фирмой «Ивашников», мягко говоря, новичком на компьютерном рынке? Почему спасовали и такие сравнительно молодые фирмы, как, например, «Х-файл» и «Макрос», одни только названия которых уже говорят о том, что они пришли именно на компьютерный рынок, пришли всерьез и надолго? Каким образом обошел их коробейник, «скромно» назвавший свою лавочку собственным именем? Да по известной формуле: числом поболе, ценой подешевле».

Люська оттащила Лидию в сторону и шепнула:

— Не говорите ему, сколько я зарабатываю, а то еще комплексовать будет.

Было ясно, что секретарша уже имеет на Игоря далеко идущие планы.

— Что за «Хэ-файл»? И что такое макрос? — отложив газету, спросил Игорь.

— Да не «Хэ», а «Икс»! Читается: «Икс-файл». А макрос — макрокоманда в компьютере. Не бери в голову. — Люська сняла закипевший чайник и загромыхала чашками. — Ты прикинь: на конкурсе в мэрии был десяток фирм, а здесь названы две не самые крупные.

Оперативник, потянувшийся было к чашке, описал рукой дугу и запустил пятерню в затылок.

— Хотят переиграть конкурс и для этого заказали статью?

Люська закивала так, что ее зеленый парик пошел волнами.

— И не только статью. Сделка на три миллиона долларов, прибыль — минимум полмиллиона, и никакого риска: платит московское правительство. За такие деньги можно и человека украсть. Ты на дату посмотри: газетка-то позавчерашняя. Николай Ильич пропал, и на следующий же день начинают делить его контракт.

Лидия давно все поняла, и не потому, что смыслила в бизнесе больше милиционера. Просто уже был случай с «Поларисом», был случай с Виталиком, который улетел не спросившись во Владивосток, хотя она прекрасно помнила, что Колька, обсуждая с ним компьютерную сделку, говорил о Сингапуре и Малайзии, но только не о Владивостоке. Хозяина нет, и должники не платят, а служащие потихоньку нарушают приказы. А вокруг уже шастают воры… «Х-файл» и «Макрос». Названия фирм казались знакомыми. «Макрос», он и есть макрос, Лидия зрительно помнила строчку в компьютерном меню. А «Х-файл» — название телесериала, которое у нас переводят как «Секретные материалы». Точнее, «Х-файлы», по-английски «Х-files»… И тут она вспомнила: вчерашняя ночь, режущий свет прожектора, плотная фигура в кожаной куртке, стоящая, подняв руки, под дулом автомата. Она поднимает выпавший у плотного бумажник, и оттуда сыплются визитные карточки: «Х-file, компьютеры и периферия»… А фамилия у плотного зоологическая: Кабан. Или нет, Бирюк.

— Люсьена, — сказала Лидия оживленно курлыкавшей с ментом секретарше, — а распечатай-ка ты мне данные на Бирюка из «Х-файла». Знаешь такого?

— Чего ж не знать, — хихикнула Люська и, прильнув к Игорю, пожаловалась: — Наглый, как танк. Повернешься к нему спиной, так обязательно ущипнет!

«ВАШИ ДВЕ МИНУТЫ ПОШЛИ», — СКАЗАЛ ВИЦЕ-МЭР

До появления Игоря Лидия чувствовала, что все время делает что-то не то и не так. Тычется, как слепой котенок, надеясь то на дежурного по городу, то на неизвестных оперативников, которые ищут Ивашникова, а может быть, и не ищут, а только пишут бумажки, чтобы показать работу. Теперь она видела: есть Игорь, и он ищет. Самое же главное, эти поиски одного (1) человека в десятимиллионном (10 000 000) городе оказались не таким уж безнадежным делом, если знать, с какого конца за них взяться.

Игорь потянул за самую короткую ниточку: на площади Маяковского была пробка и кому-то в белой машине «стало плохо»… Даже Лидия понимала: достаточно найти свидетеля, который видел, что дальше произошло с этим человеком, и розыск Ивашникова может закончиться очень быстро. Ну а если эта ниточка оборвется, придется уже не за ниточку тянуть, а вычерпывать море разливанное тех, кому было выгодно исчезновение Ивашникова.

Пока оперативник занимался происшествием на Маяковке, Лидия решила сама сходить к Бирюку. Игорь это воспринял как фантазии малолетней девочки: конечно, хорошо, что у тебя есть губная помада и мамины туфли, но, понимаешь, этого маловато, чтобы стать голливудской звездой.

— Я приведу только одно соображение, — сказал он. — Допустим, Ивашникова похитили по заказу Бирюка и он еще жив. Спрашивается: что Бирюк сделает, если ты явишься к нему с вполне справедливыми подозрениями, но без единого доказательства?.. Продолжать?

Продолжать не стоило, хотя еще вчера Лидии надо было разжевывать такие вещи. Еще вчера — это до того, как она своими глазами увидела человека, убитого, скорее всего, из-за машины. И до того, как, захлебываясь в истерике, она пыталась найти в той же куче железок тело Ивашникова.

— Скажешь, он убьет Ивашникова и концы в воду? Все так, — согласилась Лидия, — но только пока Бирюк надеется перехватить у Колькиной фирмы три миллиона долларов от мэрии. А я, во-первых, сделаю так, чтобы он этих трех миллионов не получил ни при каких обстоятельствах.

— А во-вторых? — после долгой паузы спросил Игорь, поняв, что Лидия не собирается продолжать.

— Да, в общем, не ментовское это дело, — сказала она, и больше оперативник от нее ничего не добился.

Вице-мэр Лопатин, проводивший тот самый конкурс на поставку школьных компьютеров, до недавних пор заправлял хоккеем в спортобществе «Динамо». Он так и остался фанатичным болельщиком. Писали, что это под лопатинским нажимом владельцы игорных домов начали спонсировать детские спортивные школы и даже дворовые команды.

При слове «Динамо» вряд ли кто-то из женщин думает об одноименном заводе. Нашему сердцу гораздо ближе понятие «крутить динамо», то есть согласиться на приглашение в ресторан, хорошо посидеть и удрать до того, как тебя повезут на квартиру. Но мужчины, уверяю вас, думают при слове «Динамо» о краснознаменной милиции, поскольку вся поголовно милиция в этом спортобществе и состоит. Начальник Лидиной лаборатории не был исключением. Свои первые офицерские звездочки он заработал не трудами на ниве криминалистики, а клюшкой и коньками. Хотя со временем, дослужившись в лаборатории до полковника, нахватался профессиональных знаний настолько, что перестал путать химический термин «комплЕмент» с «комплИментом», а больше администратору и знать не надо.

Не обремененная погонами Лидия была с ним на «ты». А полковник с давних пор был на «ты» с Лопатиным.

Объяснять все остальное мне просто скучно. Перейдем сразу в очень большой кабинет вице-мэра, отделанный мрамором и зеркалами еще в те времена, когда на Тверской, 13 был Английский клуб и в кабинете помещалась не то курительная, не то бильярдная.

Из примерно шестидесяти квадратных метров кабинета половину занимал стол для совещаний. Хрустальные люстры отражались в его темной полировке, как огни аэродрома. Казалось, вот-вот холодный голос дикторши скажет: «Закончилась посадка на рейс Москва — Париж». Перекладиной буквы «Т» к этому столу примыкал письменный, тоже полированный и без единой бумажки. А к письменному жался приставной столик, загроможденный дюжиной телефонов. В закоулках этой конструкции с трудом наблюдался некрупный и лысый вице-мэр, одетый в серый костюмчик с неровно повязанным галстуком. Над головой у него висел чеканный герб Москвы: Георгий Победоносец в натуральную величину. Если бы змееборец завершил начатое движение копья, то наконечник, проткнув змея, в аккурат угодил бы вице-мэру в лысину.

Протискиваясь в кабинет следом за полковником, Лидия услышала радостное «Андрюша!» и приказное «Чаю!». Разумеется, чаю Лопатин потребовал не у полковника, а у своей секретарши. Но получилось смешно, а Лидия была взвинчена и плохо себя контролировала. Она дурашливо прыснула в кулак.

Брови Лопатина изумленно поползли вверх. А Лидию зациклило. «Андрюша, чаю!» крутилось у нее в голове, как заевшая пластинка, и каждый оборот вызывал новый приступ смеха. Она пыталась сдержаться и выпускала смех через нос.

Вице-мэр уставился на нее, как на двухголового теленка в зоологическом музее. Надо было извиниться срочно, немедленно, сию секунду! Звали Лопатина Валерий, а отчество у него было, как в пьесах Островского, — Африканович. Лидия поняла, что не сможет выговорить «Африканыча», не расхохотавшись в полный голос.

— Хреновые клюшки стали делать, — взялся спасать положение полковник.

Это был уже театр абсурда. У Лопатина дрогнули уголки губ. Неизвестно, что сие предвещало: мог и сам засмеяться, а мог выгнать из кабинета.

При всей своей замечательной дружбе с вице-мэром полковник осознавал дистанцию и явно почувствовал себя не в своей тарелке. Поскольку пришел он как бы не по делу, неофициально, то так и продолжал светскую беседу о хоккее, забыв к тому же представить Лидию, но не забыв наступить ей на ногу. Лопатин ни словом, ни вздохом не поддержал его монолог. Полковник скисал на глазах. В конце концов он плюнул на условности и сказал:

— Валер, не дави. Ну, виноват! Должен был тебе сказать, что приду не один и по делу. Но по делу ты бы и принял меня не раньше следующей недели.

— И был бы прав, — жестко сказал вице-мэр. Дружба дружбой…

Словом, визит начался не самым лучшим образом. Лидия поняла, что так можно прохихикать Ивашникова. Она укрылась за спиной статного полковника и привела в порядок свои ударные силы. Плечи вперед, вверх, назад и снова вниз — груди выпятились так, что ей самой стало интересно, как это они не выскакивают из лифчика. Ягодицы напряжены — от этого походка становится… В общем, как у модели.

— Валерий Африканович! — сказала Лидия, выдвигаясь из-за полковника и вдоль стола-аэродрома наступая на вице-мэра. У того брови взлетели на самую лысину. — Валерий Африканович, речь идет о жизни человека. Вам достаточно снять телефонную трубку, чтобы его спасти, Валерий Африканович (для человека нет музыки приятнее, чем звучание собственного имени. Дейл Карнеги).

Лопатин скуксился. Наверняка сотни посетителей в этом кабинете начинали с разговоров о спасении чьей-то жизни, а заканчивали просьбами дать квартиру или еще чем-нибудь в этом роде.

Лидия сняла часы и положила перед собой на стол-аэродром. Вице-мэр запоздало кивнул — садитесь. Она мотнула головой — постою.

— Валерий Африканович, я буду говорить две минуты. Если вы ответите «нет», я сразу же уйду.

Лопатин вопросительно взглянул на полковника.

— Лидия Васильевна — очень ценный специалист, кандидат химических наук, — сказал тот, как будто сейчас это имело какое-то значение.

— Ваши две минуты пошли, — кивнул вице-мэр.

Лидия уложилась в полторы. Напомнила о конкурсе на поставку компьютеров. Рассказала, что Ивашников исчез на следующий день после того, как этот конкурс выиграл. А затем в «Голубом экспрессе» вышла статья, которая недвусмысленно подталкивала мэрию к тому, чтобы конкурс переиграть. Газетой она только помахала перед носом у Лопатина, чтобы тот не тратил на чтение ни секунды из ее двух минут.

— Там упомянуты две фирмы: «Х-файл» и «Макрос», — закончила Лидия. — Понятно же, что кто-то из них или сразу обе эту статью и заказали.

— А вы, значит, хотите сохранить контракт за фирмой Ивашникова…

На лопатинском лице было написано: «Ну вот, а говорила, речь о жизни человека».

— Контракт контрактом, — сказала Лидия, — но, главное, я хочу сохранить жизнь Ивашникова. Все сходится к тому, что его похитили по заказу одной из этих фирм.

Лопатин помолчал, катая желваки на скулах. Лидия понимала, что у вице-мэра есть сильный соблазн покончить с делом без труда и с чистой совестью. Сейчас потребует доказательств, а доказательств-то у нее и нет.

— Чем я могу вам помочь? — спросил вице-мэр.

— Позвонить хозяевам этих фирм и сказать, что контракт на компьютеры они не получат ни при каких условиях.

Лидия взглянула на часы. Кончалась вторая из ее двух минут.

— Нет, — сказал вице-мэр.

Она повернулась и пошла, чувствуя, как отхлынула кровь от головы. Кабинет был бесконечно длинным. У нее подкашивались колени. Больше всего она боялась грохнуться в обморок. Это было бы унизительно, и Лопатин все равно бы не поверил.

— Вернитесь, сказал он, когда Лидия уже взялась за дверную ручку. — Я сказал, что не буду звонить. Но не сказал, что отказываюсь вам помочь.

Лидия на ватных ногах побрела обратно к его столу. А Лопатин, склонившись над селектором, быстро и невсерьез обругал секретаршу за то, что до сих пор нет чаю, потом — вот оно:

— Нина, вызови мне кого-нибудь из «Тверской, 13».

Лидия не сразу сообразила, что «Тверская, 13» это не только адрес, но и газета правительства Москвы.

…Интервью Лопатина вышло на следующий же день. Добрая половина там была посвящена прегрешениям «четвертой власти» перед властями Москвы. Между прочими Лопатин упомянул и статью в «Голубом экспрессе». Не скупясь на жесткие определения, он заявил, что ничьему давлению мэрия поддаваться не собирается, конкурс честно выигран фирмой «Ивашников» и переигрывать его не имеет смысла.

ЛИДИЯ РОЖДЕСТВЕНСКАЯ, ПРЕЗИДЕНТ

В досье из Люськиного компьютера объяснялась простая и эффективная схема Бирючьего бизнеса: на Запад гнали нефть, с Запада получали компьютеры, продавали, снова покупали нефть и гнали на Запад. С каждым оборотом вложенные деньги удваивались. Тут же были перечислены регалии папы Бирюка, дипломата, и следовал туманный вывод: «Коврижки!»

Кому как, а Лидии стало ясно и то, что про коврижки написал Колька и что он имел в виду. Колька же «на коврижках» объяснял ей, что бизнес проще простого для тех, у кого папа — государственный чиновник. Стало быть, Колька был уверен: главную роль в Бирючьем бизнесе играет папа-дипломат с его связями и служебным положением. В каком-то из ключевых звеньев цепочки (вывоз нефти? таможня?) папа «командовал выпечкой коврижек». Да и простая житейская логика подсказывала, что если бы торговать нефтью и компьютерами было настолько легко, то этим занимались бы домашние хозяйки. Скинулись бы для первого раза на цистерну нефти, а там само покатило бы, только денежки считай.

Опять же по-житейски было ясно, что и в фирме Бирюка, и вообще в семье командует отец. А поскольку он обеспечивал фирме и семье очень большие деньги, то полностью зависевший от папы младший Бирюк должен был очень его бояться.

Лидия прочитала досье до конца и нашла сразу и подтверждение своей догадке, и компромат на Бирюка.

Собираясь в Бирючье логово, Лидия купила для солидности толстенный мужской органайзер с калькулятором. Влезать в сумочку органайзер не пожелал, и пришлось к нему прикупить сначала серую сумку-сундучок с ремнем через плечо, а потом к сундучку — серые же перчатки, потому что у Лидии были черные. Теперь скажите: что остается делать женщине, если у нее серый сундучок и серые перчатки, а шляпка черная (и при этом полно денег)?.. В общем, плащ она тоже купила новый.

Люська на своем компьютере напечатала визитки в три цвета:

ООО «Лидия»

Лидия Рождественская президент

президент

Что такое ООО, президент между делом посмотрела в словаре по бизнесу: Общество с Ограниченной Ответственностью. Ясности это не добавило, но ей понравилось, что ответственность все-таки ограниченная. Уже легче. Неплохо было бы, наконец, разузнать у Люськи, чем ООО занимается. Но Лидия отложила это до лучших времен. А то еще сболтнешь что-нибудь не то и работоспособная секретарша моментально поймет, что президент ООО ничего не смыслит в бизнесе. Про себя Лидия решила, что если Бирюк полезет с расспросами, надо будет отвечать: «Производим операции с недвижимостью». Одну-то такую операцию ООО «Лидия» уж точно произвело: приняло от «Ивашникова» квартиру. Главное, «операции с недвижимостью» звучали достаточно солидно.

Визитки она сунула в прозрачный кармашек органайзера, органайзер — в сундучок. Туда же не сминаясь влезла папка с газетными вырезками и распечатанное Люськой досье Бирюка. Настроение у Лидии было самое боевое. Держись, Бирючина!

Войдя в офис «Х-файла», Лидия вспомнила верзилу, который командовал автоматчиками при штурме гаража. Можно было продумать, что свой персонал Бирюк набирал из верзилиных братьев. И сестер. Лидия миновала пост со скучающими шкафами-охранниками, вошла в приемную и, кажется, охнула вслух. Секретарша у Бирюка была баскетбольного роста и борцовских габаритов. Взгляд, которым она смерила посетительницу, мог принадлежать и менту, и оценщице комиссионного магазина. Лидия мысленно похвалила себя за сундучок, перчатки и остальное, в том числе семидесятидолларовый шарфик. И поругала за то, что пожадничала и взяла плащ за пятьсот долларов (то есть, простите, за пятьсот «у.е.», у нас же за доллары якобы ничего не продают).

— Вам назначено? — баритоном спросила секретарша, воздвигаясь над столом. Плечи у нее были шире бедер.

Стараясь не суетиться, Лидия достала свою визитку.

— Передайте боссу. Мы знакомы, хотя и шапочно. Уверяю вас, он меня примет.

Чуть не задевая головой притолоку, секретарша нырнула в кабинет Бирюка. Ее долго не было. Лидия могла бы поклясться, что секретарша описывает Бирюку ее внешность, а тот гадает, что это за президент фирмы «Лидия» свалилась на его голову и где они могли познакомиться. Наконец секретарша вышла от Бирюка, вернулась за свой стол и только после этого сказала с большим сомнением:

— Войдите. Только имейте в виду: босс очень занят, у вас пять минут.

Босс был очень занят какой-то компьютерной игрой. Пока Лидия пересекала кабинет (чуть поменьше, чем вице-мэрский), он, судя по звукам, пристрелил двух компьютерных противников и одного чем-то взорвал.

— Погоди, сейчас доиграю, — сказал он без малейшей неловкости. — Можешь пока выпить.

И, не отрываясь от экрана, экономно повел бровью в сторону открытого бара.

Лидия налила себе какого-то сока и уселась напротив похитителя Ивашникова. От него плотно шибало дорогой мужской парфюмерией и, несмотря ни на что, — потом. Черный пиджак висел на спинке кресла, галстук съехал набок. В колоночках компьютера что-то взрывалось и трещали автоматные очереди. Энергично молотя по клавишам, Бирюк бросал на Лидию быстрые неузнавающие взгляды. Лицо у него было озадаченное.

— Ба! Благодетельница моя! — наконец вспомнил он. — А то мне докладывают: ООО «Лидия». Что за ООО «Лидия»? А это О, Лидия!

И Бирюк откинулся на спинку кресла с очень довольным видом — дескать, каков каламбурчик? На шее у него стала видна золотая цепь толщиной в палец.

— Почему благодетельница? — удивилась Лидия.

— Так я же бумажник скинул, потому что у меня там было три сигаретки с марихуаной, — не стесняясь, объяснил Бирюк. — Ты подняла — и все, со мной в машине двое свидетелей, что бумажник побывал в чужих руках. Пускай сначала попробуют доказать, что бумажник мой, потом — что сигаретки мои, а не подложенные.

— Это я, выходит, подложила тебе марихуану? — возмутилась Лидия.

— Не понимаешь, — засмеялся Бирюк. — Вся прелесть в том, что с хорошими адвокатами ни тебе, ни мне ничего бы не грозило. Главное, разделить дело: сначала я валю все на тебя, и меня оправдывают. Потом ты валишь на меня, и тебя тоже оправдывают… Да менты все и сами поняли. Отпустили и не пикнули.

— В бумажнике были твои визитные карточки, — напомнила Лидия. — Как же ты собирался от него отказываться?

— Мало ли, у кого могли быть мои визитные карточки. Их для того и печатают, чтобы раздавать, — парировал Бирюк.

Лидия сделала восхищенную гримасу, означавшую: «Говорите, говорите! Такого умного человека послушать — сама умишка наберешься».

— Владимир, объясни мне, — сказала она самым кротким тоном, — зачем оно тебе нужно: состоятельный человек, хозяин фирмы — и наркоман?

— Я наркоман?! — Бирюк с грохотом и визгом осколков подорвал очередного компьютерного врага. — Во-первых, я только травкой балуюсь и могу остановиться, когда захочу. А во-вторых, если не смогу остановиться, то уж пролечиться с моими деньгами смогу всегда. Нет, милая, наркоманы — это те, кому наркотики не по карману и они за дозу готовы человека зарезать. А я полезный член общества, опора экономики, — не без гордости заключил Бирюк.

Разведка закончилась. Лидия молча выложила на стол газетные вырезки.

— Да видел я и ту, и другую. Ну и что бы это значило? — насторожился Бирюк.

— А то, что ты никогда не получишь эти три миллиона. Лучше тебе сейчас отдать мне Ивашникова, — спокойно сказала Лидия.

Бирюк наконец-то перестал мочить виртуальных врагов и уставился на нее.

— Как это — отдать?

— Я знаю, что его похитили по твоему заказу.

— А его похитили?

Лидия понимала, что Бирюк не того уровня человек, чтобы размахивать у него перед носом своим милицейским удостоверением.

— Вова, — ласково сказала она, — ты знаешь, что произошло с людьми, у которых ты покупал марихуану? У них в гараже нашли убитого человека, у них нашли угнанные машины, оружие и наркотики. Теперь они все будут сидеть очень долго. Так вот, Вова, это устроила я из-за одного-единственного механика, который вовремя не понял моих слов. А для тебя, чтоб ты стал понятливым, я пока что устроила интервью вице-мэра в газете московского правительства.

Бирюк медленно наливался краской. Лидия не понимала, то ли он так боится, то ли так злится. Кажется, сам Бирюк не понимал этого тоже.

— Давай без ля-ля, — сказал он бесцветным голосом. — Что ты на меня имеешь?

— Девяносто четвертый год, инвестиционный фонд «Магнолия». Был оформлен на подставных лиц, а деньги в конце концов оказались на твоем личном счете, — выдала Лидия компромат из Люськиного досье.

— Я эти деньги получил за компьютеры. А были компьютеры на самом деле или нет, доказать невозможно. Не такие, как ты, бились, — отмахнулся Бирюк.

— А я и не собираюсь ничего доказывать. Я твоему папе скажу.

Лидия сама не ожидала, что эта по-детски прозвучавшая угроза подействует настолько сильно. Громила Бирюк наполовину сполз с кресла и стал как будто меньше ростом.

— Зарыть тебя, что ли? — прохрипел он, тяжело дыша.

— Будешь вторым за эту неделю, — сообщила Лидия. — Правда, первый, когда обещал меня зарыть, уже сидел в автозаке.

Про себя Лидия визжала от восторга: она все точно угадала! Бирючий папа не знал о «Магнолии», которая лопнула, обманув вкладчиков на двести миллионов тогдашних рублей. За такую самодеятельность папа, конечно, сынка по головке не погладит. По делу «Магнолии» до сих пор тянется вялотекущее следствие…

— Не пойму, — продолжала Лидия. — Вы же с папой ворочаете сотнями тысяч долларов, а ты пошел на подсудное дело из-за… Двести миллионов — это было тогда тысяч сорок долларов?

Бирюк обреченно кивнул:

— Примерно так.

— Ну вот, сорок тысяч решил заработать от папы тайком… — Лидия хотела сказать «себе на марихуану», но сдержалась. — Он тебе денег не дает, что ли?

— Ограничивает, — дипломатически ответил Бирюк. — Ну что ты привязалась? Не трогал я твоего Ивашникова. Хочешь, дочкой поклянусь?

— У меня другие сведения, — холодно произнесла Лидия.

Вчера вечером Игорь нашел еще одного свидетеля, гардеробщицу из Театра Сатиры. Сомнений не оставалось: человек, которому «стало плохо» в машине на площади Маяковского, был Ивашников — гардеробщица узнала его на фотокарточке. И она видела, как потерявшего сознание Ивашникова переносили в черный джип. Такой же, как у Бирюка.

— Вова, даю тебе время до завтра. Если до двенадцати часов ты не позвонишь, то начну звонить я. Только не тебе, а твоему папе.

— Я правда его не трогал! — просипел Бирюк.

Лидия пожала плечами, не спеша допила сок, встала и пошла.

Бирюк догнал ее в дверях, схватил за плечо:

— Что тебе нужно? Что тебе нужно на самом деле, стерва?!

— Не что, а кто. Ивашников. Продиктовать по буквам?

— Ну погоди, давай разберемся, — просительным тоном сказал Бирюк, отпуская ее плечо.

— Извинись за «стерву», — потребовала Лидия.

Бирюк отвернулся и буркнул:

— Извини.

Лидия не видела выражения его лица.

Пока они разговаривали, у Бирюка двадцать раз менялось настроение: то ныл, то заигрывал, то пытался припугнуть. Под конец он совсем расклеился и, хватая Лидию за руки срывающимися пальцами, упрашивал не говорить ничего отцу. Лидия уехала с чувством гадливости. Бирюк был как в фильме «Муха»: человек, неуклонно превращающийся в насекомое. В наркомана, который, как сам же Бирюк и говорил, за дозу готов зарезать.

Уже в машине (такси, наняла на весь день) Лидии пришло в голову, что ее угрозы для Бирюка — Божья роса. Начала, дуреха, рассуждать об этой афере с инвестиционным фондом, ничего не понимая в бизнесе. Если она сама по одной фразе может отличить специалиста-химика от профана, то и Бирюк, надо думать, раскусил ее моментально… И все равно испугался! Он боится, что папа узнает о наркотиках, вот в чем дело. Сыновние аферы папаша как-нибудь переварил бы. Но сынка-наркомана он обязательно выкинет из бизнеса и отправит на лечение. Найдет на его место образованного, небогатого и без претензий, чтобы ноги боссу мыл и воду пил. Это в семейных интересах: сохранить репутацию фирмы, не дать развалиться налаженному бизнесу… А деньги все равно достанутся сыну: в могилу с собой не унесешь.

Итак, Бирюк испугался. С удивившей Лидию открытостью он признавал все ее доказательства. Да, было: разозлился на Ивашникова, когда тот выиграл конкурс. Да, на глазах дюжины свидетелей орал в мэрии «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла» — хотел припугнуть (кстати, Лидия об истории с «Гоп-стопом» знать не знала, Бирюк сам проболтался). Да, исчезновение Ивашникова ему выгодно, и после статьи в «Голубом экспрессе» он рассчитывал, что конкурс переиграют.

Но затем начинались «нет». Якобы Бирюк понятия не имел, что Ивашникова украли, сам в это время поддавал на даче в Серебряном бору, так что джип на Маяковке был не его — мало ли в Москве джипов. Самое же главное, ни он, ни хозяин второй упоминавшейся в статье фирмы — «Макрос», эту статью не заказывали. Насчет «Макроса» — точно, хозяин у них сразу после конкурса уехал в Грецию.

— Я понимаю, что все сходится на мне. Но я не виноват! — увещевал он Лидию, по-дамски ломая толстые ручищи. — Нас же на конкурсе было двенадцать фирм, и все теперь имеют зуб на Ивашникова. Но Бирюк, известно, крутой, Бирюк быкует! А я еще выпендрился, «Гоп-стоп» запел — получается, угрожал при всех. Ну и тот, кто на самом деле умыкнул твоего Ивашникова, меня подставил этой статьей!

В одном Лидия была согласна с Бирюком: кто похитил Ивашникова, тот и заказал статью в «Голубом экспрессе». Не исключено, что сам Бирюк — верить ему на слово Лидия не собиралась. В любом случае главной целью статьи было опорочить Ивашникова и подтолкнуть мэрию к тому, чтобы переиграть конкурс. А то, что в статье нахваливали Бирючий «Х-файл» и «Макрос», могло и на самом деле оказаться подставой, чтобы отвлечь внимание от истинного заказчика.

Оставалось пойти и узнать, кто купил журналистку. Уж в чем, в чем, а в том, что автор статьи П. Натальин — женщина, и престервозная, Лидия не сомневалась ни на минуту.

СПЕЦИАЛИСТКА ПО ЖЕНСКОМУ ВОПРОСУ, ИЛИ ДАМСКИЙ ТУАЛЕТ БЫЛ НЕЖНО-СИРЕНЕВЫМ

Редакция «Голубого экспресса» помещалась в сталинском жилом доме, украшенном железобетонными рабочими и колхозницами. По коридору бывшей коммуналки навстречу ей несся мужчина в униформе начальников младшего звена: мятый костюм и галстук с пестрыми «огурчиками», наверняка один и тот же под рубашки разных цветов. По возрасту (за сорок; есть еще порох в пороховницах) и по росту (за метр восемьдесят; комплексовать перед ней не будет) он как раз подходил для того, чтобы скоренько его обаять и выведать, что за баба скрывается под псевдонимом П. Натальин. Лидия выпятила грудь (ага, обратил внимание!) и заступила ему дорогу.

— Господин…

(Конечно, не «товарищ», здесь не «Правда», а «Голубой экспресс». Почему, кстати, «голубой»? А вдруг и господин — того, с голубизной?)

Судя по тому, что господин остановился и сложил руки горстями, как будто уже схватил ее за грудь, сексуальная ориентация у него была в норме.

— Чем я могу быть полезен? — вопросил он в псевдогусарском стиле и щелкнул каблуками нечищеных ботинок.

— Господин, — повторила Лидия, стараясь, чтобы это прозвучало как «О, мой господин!», — это не вы П. Натальин?

Господин несолидно хихикнул и закашлялся, отворачиваясь от Лидии.

— Я что-то не то сказала?

— Да нет, все в порядке. Есть у нас такой П. Натальин, очень уважаемый журналист. А зачем он вам нужен?

Лидия пропустила вопрос мимо ушей. (Так я тебе и сказала, зачем он мне нужен. То есть она. Хочешь, поспорим, что П. Натальин — женщина?)

— Очень жалко, что не вы — Натальин. — Лидия продолжала строить дурочку. — Мне казалось, что он должен быть похож на вас.

— Это почему же?! — заинтригованно спросил господин.

— Стиль у него такой солидный, жесткий. Настоящий мужской стиль.

Господин издал утробный звук, как будто вантузом прочищали раковину, и сказал недрогнувшим голосом:

— Пожалуй, я вас познакомлю. Ему будет приятно поговорить с поклонницей.

— Нет, правда?!

— Правда, правда. — Господин взял ее за руку, словно боялся, что Лидия убежит. — Пойдемте. Только ничему не удивляйтесь: он мужчина со странностями, этот Натальин.

Прибавляя шагу, так что в конце концов Лидии пришлось за ним бежать, господин довел ее до двери с надписью: «Наталья Светланова, обозреватель».

— Вот вам и П. Натальин, — косясь масленым глазом, сообщил господин. Лидия, правда, торжество ему подпортила: вместо того, чтобы ахать и разводить руками, только кивнула. Но господин отыгрался на журналистке. Распахнул дверь и с плохо скрываемым ехидством сообщил: — Наталья, к тебе тут дамочка. Интересуется твоим жестким мужским стилем.

Ответ был дан именно что в жестком мужском стиле: в дверь полетела, судя по звуку, толстенная книжка. Лидия подумала, что «П. Натальин» и не собиралась попасть в господина. Захотела бы — попала бы.

Господин ушел, пританцовывая. Судя по всему, он уже предвкушал, как будет рассказывать сослуживцам байку о поклоннице, восхищенной мужским стилем «П. Натальина». Дверь осталась распахнутой, и Лидия вошла, сочтя, что глупо стучаться, раз не закрыто.

Наталья Светланова, она же П. Натальин, сидела в крохотной прокуренной комнатке, изящно склонив голову над рукописью. Тело ее было собрано комком, в группировочной позиции воднолыжника (Лидия потом заглянула под стол — журналистка ставила ноги на старую пишущую машинку). Лицо закрывала спадающая со лба ухоженная темная челка.

— Наталья?..

— Георгиевна, — подсказала Светланова. Она подняла голову и оказалась Лидиной ровесницей, с хорошо и со вкусом нарисованным лицом в стиле женщина-вамп. Ее изучающий взгляд гипнотизировал, хотелось подтянуть чулки, поправить лифчик и вообще не то понравиться ей, не то спрятаться. Лидия решила, что такой эффект за счет цвета глаз. Брюнетка с льдистыми голубыми глазами — это нечто.

— Я по поводу вашей статьи, — сказала Лидия. — «Коммерческий талант студента-недоучки».

— А вы откуда?

— Вообще-то я много откуда, — начала с ходу строить легенду Лидия, кладя перед журналисткой свою визитку.

— Фирма «Лидия»? Наверное, бутик или косметика? Муж для вас открыл, чтобы было чем от скуки заняться?

Вопросы были как легкие щипки. Светланова шарила взглядом по Лидиным рукам. Женские руки получше визитных карточек: количество и стоимость колец, браслетов, ухоженность кожи, длина и цвет ногтей рассказывают много интересного. У Лидии давно уже не было колец — ни обручального парамоновского, ни подаренного Вадимом перстенька с бриллиантовой пылью. А Колька не успел подарить кольца… Она чувствовала себя по-женски почти голой.

У самой же Светлановой на пальцах было несколько золотых перстней — и с крупными камнями, и с монограммами, и с узорами из золота в форме сердечек, веточек, а на одном даже в виде целующихся голубков. Руки крупные, жилистые, мышцы вокруг каждого сустава проработанные, ногти с ярким лиловатым лаком, но недлинные. Лидия догадалась, что эти пальцы разрабатывались на клавиатурах еще механических пишущих машинок. В руках журналистка вертела дорогой «Паркер» — китайский вишневый лак. Кофта на ней была черная с блеском, легинсы тугие кожаные. И нос длинный, с горбинкой. «Анидаг», окрестила ее про себя Лидия. Вылитая мать Вертинская из любимого в детстве «Королевства кривых зеркал».

— Курите? — с легкой хрипотцой спросила Анидаг, доставая из сумочки длинные тонкие сигарки и зажигалку в виде дамского пальчика. — Так что у вас по поводу моей статьи?

— Нет, я не курю. Честно говоря, мне рекомендовали к вам обратиться… — Дожидаясь, пока Анидаг закурит, Лидия соображала, что нельзя и близко упоминать ни Ивашникова, ни «Х-файл» и «Макрос», — лучше пока что вообще уйти от этой статьи. Так, а кто в таком случае «рекомендовал обратиться» к Анидаг? Такую змею не обманешь, лучше врать правдоподобно.

Анидаг закурила. У ее сигарки оказался сладкий дым, похожий ароматом одновременно и на мед, и на шоколад.

— Фирму для меня открыл отец, я ему помогаю — у него аналитический центр, он доктор наук, имиджмейкер, обслуживает выборы. На днях он уезжает в нефтяной район, и ему нужны здесь люди, которые могли бы в случае чего помочь — ну, вы понимаете?

— Пока не совсем. Почему, собственно, вы обратились ко мне? Я политикой не занимаюсь, я сейчас все больше о женском. — И Анидаг подвинула к Лидии по столу свежий номер журнала «Я сама».

— Да, но я прочитала «Коммерческий талант студента-недоучки»…

— Ну, это бизнес, совсем другая тема, и там ведь тоже о нашем, о девичьем: школьные компьютеры, дети — наше будущее, — с иронией сказала Анидаг и одарила Лидию взглядом, напомнившим ей о районном гинекологе. Казалось, что она вот-вот поставит диагноз, и не в твою пользу.

— Про детей не знаю, а стиль ваш мне очень понравился. Режущий, как ножик.

— Да-а? — сладко улыбнулась Анидаг. — Это хорошо вы сказали, точненько, я часто пишу с таким настроением. Особенно про мужиков. — И она хрипло хохотнула. Хохоток ее неожиданно напомнил Лидии звук трещотки гремучей змеи, который поставил Парамонов на саунд-карту в своем компьютере. Лидию этот звук, вырывающийся из колонок при каждой компьютерной операции, ужасно раздражал.

Порадовавшись про себя, что прозвище журналистке дано верно, Лидия решила ей подыграть и тоже засмеялась:

— Да-да, это уж точно: без жалости!

Вроде бы лед начал растапливаться, но Анидаг подвесила профессиональную паузу, обтирая тлеющий конец сигарки о край пепельницы. Сигарка шибала Лидии в нос медово-шоколадным запахом. С утра пустой желудок среагировал на это громким «ква!», и Лидия судорожно сглотнула слюну, переведя глоток в кашель.

— Знаете что, — вдруг сказала Анидаг, — а не пойти ли нам выпить кофе?

— С пирожными! — подхватила Лидия. У нее хватило воспитания, чтобы сразу не ляпнуть: «Угощаю!» Работа с Анидаг, ясно, предстояла долгая и кропотливая. Лидия стала вспоминать, чему такому психотехническому учил ее отец.

— Конечно же с пирожными. Я никогда не сижу на диетах, мне мозги кормить надо, орудие производства. — Анидаг встала, извиваясь затянутой в черное талией, бережно вытащила из-под стола длинные черные кожаные ноги в лаковых полусапожках. Она была повыше Лидии, такая крепкая и гибкая, что Лидия восхитилась:

— И никогда не поправляетесь?

— Шейпинг, бодибилдинг, массаж, — изобразила нечто вроде бодибилдингового па журналистка. — А вы не увлекаетесь?

— Что вы, я — нет, я все как-то по прыжкам в сторону.

— А зря, у вас подходящая фигура, можно было бы построить нечто шедевральное, — не глядя на Лидию, сказала Анидаг. Непонятно, как она смогла рассмотреть ее фигуру под плащом.

В шкафчике у Анидаг висел деловой костюм — жакет с юбкой — и палевый норковый жакет. Лидию обдало резким запахом «Опиума». Ей от этого запаха всегда плохело, а отец-астматик так вообще со слишком уж благоухающими дамочками в лифт не садился, называл их нервно-паралитическими.

— А вам в плаще не холодно? Это что у вас, настоящий Бергхаус? — поправляя завернувшуюся крылатку Лидиного плаща, спросила Анидаг. На Лидию она так и не взглянула — смотрела на свое отражение в зеркале.

— Я на машине, похолодания как-то не заметила, — заторопилась Лидия, понимая, что надо похвалить норковый жакет журналистки. — Это Греция?

— Канада. Кавалер один думский подарил, — сообщила Анидаг тоном профессионального манипулятора. Ударенная по голове «Опиумом», Лидия просто физически ощутила, как Анидаг, намекнув про интимное, будто на аркане затягивает ее в зону общения под названием «между нами, девочками». Надо было отвечать шагом навстречу.

— Думский? А говорили, политикой не занимаетесь, — подражая тону Анидаг, сказала Лидия.

— Не политикой, а политиками, особенно богатыми, — сверкнула глазами Анидаг, продемонстрировав улыбку довольной собою гюрзы. Зазвенела ключами и неожиданно холодным тоном скомандовала: — Выходим, я закрою дверь.

Да, это мощно, поняла Лидия (спасибо папе за уроки психотехники). Стало быть, на языке джунглей журналистка назвала свою немаленькую цену и дала понять, что она хоть и ласковая, но настроение менять умеет.

На звон ключей из-за соседней двери «Бухгалтерия» высунулась высокая костистая девица:

— Наташ, ты обедать? А как же мы? Ты же нам обещала!

— У меня клиентка, — по-деловому отрезала Анидаг.

Костистая разочарованно протянула:

— Ну хоть на файв-о-клок заходи, — и уставилась на Лидию. Из дверей бухгалтерии так пахнуло салатом из свежих огурцов, что Лидин желудок опять проснулся.

— Не обижайся, котик, я не забыла, скоро буду, — чмокнула костистую куда-то в ухо Анидаг и неожиданно взяла Лидию под руку. Надо отвечать, решила Лидия.

— Я думаю, что нам лучше бы не кофе, а как следует пообедать. Вы не против, Наталья Георгиевна?

— Пойдем в «Эль гаучо», это рядом, — скомандовала Анидаг.

По дороге она похвасталась рабочими и колхозницами на фасаде дома:

— Узнаете? Как снимают фильм о проклятом тоталитарном прошлом, так обязательно их покажут: вот какое убожество. А когда проклятое тоталитарное прошлое было радостным настоящим, их снимали как образец высокого искусства. И зритель верил, что это образец высокого искусства, а сейчас верит, что это убожество. Все дело в ракурсе.

Лидия вполне искренне сказала:

— Вы очень подошли бы моему отцу на выборах.

Ничего не ответив, Анидаг крепче прижала к себе Лидину руку.

В аргентинском ресторане Анидаг явно знали — так непринужденно она бросила свой жакет на руки гардеробщику, помогая Лидии снять плащ. А наша парочка смотрится довольно интересно, подумала Лидия, причесываясь у зеркала. Она была в черной прямой юбке и черной водолазке, Анидаг вся в черном — в общем, «Я черная моль, я летучая мышь». Белогвардейщина.

Прошли в зал, почти пустой. Наводя порядок, по залу слонялись юноши-официанты, удивительно красивые, в белых рубашках, узких брюках, туго перетянутые в талии широкими шелковыми поясами. Лидии они показались чуть ли не родными — это из-за латиноамериканских сериалов.

Анидаг, кивнув одному из юношей, направилась к угловому столику, Лидия за ней. Пока они подходили, юноша мгновенно очутился у столика и уже выдвигал для них стулья.

— Альберто! — обратилась к нему Анидаг.

— Си, сеньора?

— Нам с подругой пообедать, мы стр-рашно голодные, — с киношным темпераментом скомандовала Анидаг. — А пока сигарет, шалунишка! — И она ущипнула юношу за туго натянутый шелк пониже спины.

— Си, сеньора, — лучезарно улыбнулся Альберто и удалился, одарив Лидию мягким взглядом темных, удивительно глубоких глаз.

— Альберто? Настоящий Луис Альберто? — изумилась Лидия.

— Не западай, — неожиданно перейдя на «ты», усмехнулась Анидаг. — Этот Луис Альберто — Алик с филологического, а вон тот Энрике — Андрюшка из ГИТИСа. — И она ткнула пальцем в противоположный угол зала. Там возле стола с тремя зрелыми дамами, похожими на банкирш из бывших научных работниц, вился такой же стройный красавец. — Видишь, как перед менатепшами стелется?!

Алик-Альберто гибко подлетел к столику, с поклоном подал Анидаг на подносике сигареты. «Gunsmoke» — прочитала Лидия. На сигаретной пачке была изображена похожая на Анидаг девушка в ковбойском наряде, с лассо в руках. Анидаг закурила, сигареты были уже не сладкими, а очень крепкими, и Лидия закашлялась.

— Так что же, здесь все наши работают, а как же Аргентина?

— Повара все оттуда. А если захочешь на аборигенов посмотреть, — продолжала на «ты» Анидаг, — так обедать они сюда почти не ходят. Основные аборигены вечером… И на ночь, — с нажимом добавила она. — Ну, эти, скажу тебе, и жеребята! Такие субтропики, гормоны так и брызжут! Сейчас отсыпаются. Свое честно отрабатывают: и темперамент, и сила. Так подзаряжают, на неделю гормонов хватает, — со спокойным бесстыдством произнесла Анидаг, выпуская сигаретный дым в потолок и косясь на Лидию. Ей удалось не покраснеть.

Альберто принес бутылку красного вина, разлил по бокалам, поставил на стол салаты из разноцветных колец сладкого перца — красного, желтого и почти черного, — блюдо с румяными кусочками мяса, обложенными колечками ананаса. К мясу полагалось несколько соусов в соусниках, от которых сразу потянулся дразнящий пряный запах.

— Говядина на углях. Ну, давай, не стесняйся, — сказала Анидаг, захрустывая вино колечком черного перца. Лидия не успела пригубить свой бокал — Альберто принес низкие плоские горшочки, замазанные сверху тестом. Ловко орудуя двумя ножами, он вскрыл тесто, как консервные банки. В горшочке было мясо кусочками и кусочки же овощей и фруктов.

— Мясо по-аргентински! — объявила знающая Анидаг.

Альберто поставил блюдо с дымящимися, нарезанными очень тонко кусками розового влажного мяса.

— А это бычок на вертеле!

— Не треснем? — испугалась Лидия.

— А ты что, постишься? Плюнь, что мы, монашки? Здесь мясо страшно вкусное. Ну-ка, попробуй! — И, зацепив своей вилкой и ножом, Анидаг положила в тарелку Лидии с блюда стопку ломтиков бычка.

— А это что? — Лидия рассмотрела на блюде с зеленью половинки чего-то похожего не то на огурец, не то на киви, но только в ярко-желтой кожуре с шипами.

— Это кивано, на вкус кисленько, едят с мясом, сейчас попробуешь. — Анидаг наковыряла зеленую мякоть кивано, завернула в почти прозрачный ломтик бычка, наколола на свою вилку и поднесла Лидии ко рту. — Ну-ка, ам! — скомандовала она.

Лидия не решилась принять стремительный фривольный стиль журналистки и быстренько подставила под рулетик тарелку.

— Ну нет, так нельзя! Давай уж «по-нашему, по-бразильски», — подделываясь под Калягина, пропела Анидаг.

Лидия, ничего не попишешь, послушно открыла рот, сняла губами рулетик с вилки.

— Н-ну? Как?

— Зам-мечательно, — промычала Лидия, глотая почти растаявший во рту рулетик. Как-то запоздало во рту вспыхнул перец. Она залила пожар целым бокалом вина и, перестав стесняться, накинулась на бычка и жаркое. Анидаг заглатывала мясо, почти не жуя.

— Так говоришь, отец твой имиджмейкер? А он работает не с Левашовым из Академии госслужбы?

— Нет, он сам по себе. Обычно в Сибирь ездит. Там, конечно, не Аргентина, но… Вот в прошлом году подарили «Форд», — выставила и свою цену Лидия.

— Да-а? — уважительно взглянула Анидаг. — И большая у него команда?

— Когда как. Для него главное, чтобы команда была мобильная, — жуя, сумничала Лидия.

— И журналисты московские?

— Да, конечно. — Кое про кого Лидия слышала от отца, но боялась ошибиться. — Сами понимаете, называть имена не принято. Солидные имена, не из «Ленинского знамени». Но… Ситуация сложная, и, возможно, будут нужны статьи такого плана… Я бы сказала, критического.

— Компроматного? — прямо спросила Анидаг. — А источники?

— Что? — не поняла Лидия.

— Информация чья?

— Информация будет наша. Задача журналиста чисто творческая. — Лидия скопировала ироничную манеру Анидаг, как бы беря последние слова в кавычки. — Вы ведь в своей статье очень тонко по всем прошлись. Сами сняли информацию или?..

— Есть источники, — отрезала Анидаг (Лидия и не надеялась, что эта змея сразу назовет заказчика). — А отца хорошо финансируют?

— Нефть, — не поднимая глаз от тарелки, дернула плечом Лидия.

Наглотавшаяся мяса Анидаг отвалилась на спинку стула и потянулась к сигаретам.

— А ты замужем? Или одна? — неожиданно спросила она.

— Развожусь, — выдохнула Лидия, — со своим негодяем.

— Правильно, мужик нужен, чтобы только деньги в форточку просовывать, — компьютерно хохотнула Анидаг, Лидия тоже рассмеялась. — Хоть зарабатывал?

— Своя фирма, противоугонные системы. — Лидия решила держать марку.

— А что ж он тебя не одевал? — полоснула по ее наряду змеиным взглядом Анидаг.

— Сбежала из дому неделю назад.

— В чем была?

— В чем была.

Анидаг подняла свой бокал, чокнула о Лидин.

— Ну, за свободу! А где же ты живешь?

— У подруги.

— У подруги? — Идеально выщипанные брови Анидаг поползли вверх. — У тебя есть подруга?

— Да, майор милиции.

— Майор?! Умереть, уснуть и видеть сны! Старше тебя? — оживилась Анидаг.

— Немного.

— Неделю живешь, и она тебя… ну-у, это… не одела?

— В каком смысле?

— В прямом, ты же совсем раздета. Хотя бы что-то из своего…

— Да она меня на десять размеров больше.

— Что ты говоришь?! — Анидаг оживилась еще сильнее и пересела со стула напротив на стул рядом с Лидией.

Бесшумно возникший Алик-Альберто забрал пустую бутылку, оставив на столе полную. Анидаг щелкнула окольцованными пальцами, как кастаньетами, и дрессированный псевдоаргентинец разлил вино в бокалы.

От Анидаг исходили теплые энергетические волны. Лидия начала плыть от сытости и спиртного; женщина-змея уже казалась не такой уж и змеей, в смысле, не гадиной. Держа в хмельной голове свою основную психотехническую задачу — выведать у Анидаг, кто заказал ей статью, — Лидия решительно перешла из зоны общения «между нами, девочками» в зону «только тебе, и под жутким секретом». Про Ивашникова надо было помалкивать, это она пока хорошо соображала. Самым подходящим для Анидаг оказался отработанный на Трехдюймовочке рассказ «Какая скотина Парамонов». И Лидия жертвенным тоном начала излагать, как муж ее готовил для того, чтобы подкладывать под нужных гостей.

Анидаг слушала с большим вниманием, механически ковыряясь длинными окольцованными пальцами в блюдах. На овощном блюде она заворачивала в листья салата кусочки помидоров и зелени, на мясном — в листики филе бычка ломтики ананаса. Поливала фунтики соусами и засовывала в рот поочередно то себе, то Лидии. Уже легче принимая такие знаки внимания, Лидия стала ей говорить «понимаешь», «ты», «Наташа». Анидаг подносила ей бокал запить кулечки, Лидия отхлебывала и доотхлебывалось до того, что у нее потекли слезы.

Достав из сумочки бумажные носовые платки, Анидаг промокала Лидины слезы, а потом этим же мокрым платком вытирала следы соуса и вина со своего рта. Губы у нее были крупные, красивые, точеные. Помада за обедом почти что вся съелась, и Лидия увидела четкий темно-розовый контур вокруг ее рта.

— Ой, что это у тебя? — Она коснулась губы Анидаг.

Та расцвела:

— Татуаж. И глаза тоже. — Она придвинулась к Лидии. Светлые змеиные глаза, обведенные темным контуром «под Клеопатру», показались более теплыми и вроде бы потемневшими. — Правда, здорово? Тебе-то, может быть, и не нужно, у тебя такие милые губки, особенно верхняя — как крылья бабочки, так и порхает, когда говоришь… — И полупьяная Лидия почувствовала, как Анидаг водит длинным золотым пальцем вокруг ее губ. — Хочешь, поведу тебя в салон и тебе сделают еще шикарнее? И вообще, надо заниматься собой. Хотя, конечно, у тебя отличная кожа. И волосы. У тебя натуральный пепельный цвет? Тебе сколько? Двадцать пять?

— Тридцать три, — выдохнула Лидия. — Весной стукнуло.

— Да ну? У тебя прекрасный потенциал! И не рожала, здоровье не портила.

— Почему ты думаешь, что не рожала?

— Потому что грудь тугая. — И Анидаг резко обняла Лидию, наклонившись и на секунду положив голову ей на грудь.

Это было уже чересчур.

— Что-то мне жарко, — простонала Лидия, слабо обмахиваясь рукой и отваливаясь на спинку стула, чтобы освободиться от объятий Анидаг, — и вообще мутит. Это, наверное, соус.

— В туалет! — скомандовала, поднимаясь, женщина-змея.

И, обняв Лидию за талию, повела ее по узкой винтовой лестнице куда-то вниз.

Дамский туалет был нежно-сиреневым.

Анидаг наклонила Лидию к сиреневой раковине. В стену над другой раковиной она, высоко задрав свою кожаную ногу, уперлась лаковым сапогом. Пустила холодную воду и, мягко наплескивая, начала Лидию умывать. Потом женщина-змея холодными мокрыми пальцами массировала ей уши и шею под подбородком. При этом она медленно качала из стороны в сторону бедрами в своей странной позе углом, с задранной на уровне груди ногой. Поплывшая Лидия нашла себе объяснение этой странности: наверно, так надо для бодибилдинга. Анидаг резко зажала ей нос двумя пальцами, а пальцы другой руки запустила Лидии в волосы и начала массировать, сразу найдя страшно болезненные точки на затылке. Восточная медицина, слабея, подумала Лидия. В глазах заплясали мушки, она ощутила, что летит, проваливается, хотела крикнуть, но не смогла: нос был зажат, это она еще чувствовала.

Опомнилась в вертикальной позе, лицом к зеркалу. Анидаг из-за спины Лидии промокала ее мокрое лицо и шею бумажными полотенцами.

— Ну как, помогло? Или хочешь потравить?

Лидино отражение в зеркале сначала казалось размытым, потом стали проявляться глаза — мокрые, огромные и того редкого цвета морской волны, которым сменялся их обычный серо-зеленый после редких счастливых слез или желанных поцелуев. Последний раз она видела этот цвет, когда рыдали и целовались с Колькой в ванной, дома. У себя дома! Хочу домой! Где мой Колечка?

И у Лидии снова побежали слезы.

— Не прошло? Тошнит? А может, ты затарена? — Анидаг положила руку ей на живот. Она явно перебарщивала с интимностью. Лидия хотела стряхнуть змеиную руку, но чувствовала себя ватной, и язык не ворочался.

— М-м-м. — Она потянулась в сторону туалетных кабинок, но смогла только качнуться на слабых ногах. Анидаг, стоя у нее за спиной, подхватила Лидию под грудью, привалила на себя и, подбивая ей под колени своими кожаными, довела до кабинки. С ловкостью парикмахерши, моющей в день по десятку голов, она пригнула вниз Лидину шею, и Лидия чуть не ткнулась лицом в стерильный сиреневый унитаз с золотым ободком.

— Мне душно, — онемевшими губами пробормотала она и почувствовала, как Анидаг расстегнула ей сзади крючок и молнию и стащила юбку к коленям.

— Давай, два пальца в рот! Расслабь диафрагму, у тебя, наверно, тугой лифчик. — Холодные руки нырнули под Лидину водолазку и сковырнули застежку.

Дышать стало полегче, только из сиреневого унитаза шибало удушливым ароматом дезодоранта. Лидия закашлялась. Анидаг нежно постучала ей по спине и, снова запустив руки под водолазку, начала массировать больные точки на лопатках и позвоночнике.

Переломленная в талии, с головой на уровне своих колен, да еще в унитазе, Лидия смутно начала соображать, что происходит что-то из ряда вон. Что-то непохожее на товарищескую помощь перебравшей подруге. Но Лидина голова была такой тяжелой, а прикосновения Анидаг — такими расслабляющими, что не хотелось ее прерывать. Лидия поставила локти на унитаз. Массаж активных точек на спине раскрывал ей легкие, и она впервые глубоко, со сладким стоном вздохнула. От энергичных трудов Анидаг у нее стали загораться груди. Это был уже звоночек: еще не хватало реагировать на женщину!

— Пусти, я хочу писать!

— Хочет писать моя рыбка, — проворковала сзади Анидаг и, царапнув кожу перстнями, запустила пальцы за резинку ее колготок, потянула их вниз, захватила трусики…

Лидия, согнутая, со спущенной до колен юбкой, колготками и трусами, с расстегнутым лифчиком, осознала себя в той известной позиции, в которую любят ставить покорных женщин самостоятельные мужчины. И кто-то — Анидаг, а может, и не Анидаг, а Парамонов или Вадим — твердо берет ее за талию и начинает осторожно, сжимая ей бедра, опускать руки ниже. Ну, нет! Лидия резко обернулась и, перехваченная спереди Анидаг, мягко плюхнулась на унитаз, привалилась к сиреневой кафельной стенке. Анидаг не уходила.

— Дай пописать.

— Писай, я хочу посмотреть, — хриплым низким голосом сказала Анидаг.

Как всякую натуралку на ее месте, Лидию охватил ужас. Она не знала, как защититься, как сгладить эту ситуацию. Разве что попробовать себя в роли истерички?

— Уйди-и-и!! — Визг был отработан на любившем подглядывать за ней в туалете похабнике Парамонове.

Анидаг вылетела из кабинки. У Лидии стучало в голове, живот сжало спазмом, и пописать она так и не сумела. Вновь появилась Анидаг, раскуривая сигарку необычного зеленоватого цвета. Присев на корточки перед оцепеневшей на унитазе полуголой Лидией, она затянулась и выпустила дым ей в лицо. Профессиональное обоняние эксперта-токсиколога резанул запах свежескошенного сена. Мало того, что лесбиянка, еще и травка!

— Я хочу домой! — обессиленно произнесла Лидия, отворачиваясь, чтобы не надышаться.

— Не торопись, сейчас поедем! — Анидаг принялась гладить Лидию по голым бедрам.

— Помоги мне встать, давай расплатимся с официантом!

— Не грузись, крошка. — Тон журналистки вроде помягчел с травки, но Лидия-то знала, что сейчас попрет агрессия. И точно, Анидаг вдруг рявкнула: — Тебя пусть это не е…т! Никто никому не должен, у меня здесь кредит. Безвозвратный. Станюкович открыл.

— Ага, Станюкович, «Морские рассказы»… — Лидию снова начинало мутить.

— Большие заказы! — срифмовала Анидаг и радостно захохотала, уронив голову Лидии в колени. Лидия поняла, что это у нее первые звоночки перед дурной истерикой. — Ты что, сосулька?! Борис Ефимыч — генеральный заказчик!

— Заказчик чего?

— Всего, — многозначительно произнесла Анидаг и обняла Лидины колени длинными руками, ухватив ее за ягодицы. Голову она устроила поближе к Лидиному животу и замерла с тлеющей сигаркой в татуированном рту.

Пауза была долгой, и Лидия, чтобы куда-то продвинуться, спросила:

— Он твой любовник?

Анидаг встрепенулась:

— Ты ревнуешь, котенька? Не грузись! Он старый. У него не стоит давно. Говорю тебе — генеральный заказчик! Отсосать у него, тьфу! — и она плюнула на пол зеленоватой слюной, — случается, но, клянусь тебе, только под заказ, это так, к заказу лакировка. Кормит всех! Вот, видела? — Она потянула ворот кофты, открылась толстая золотая цепочка. — Вот твой «студент-недоучка», презент за труды! За ушат помоев! От папы! — И Анидаг, захохотав, снова уткнулась Лидии в колени.

Сигарка докурилась. Анидаг, раздвинув Лидины колени, сплюнула ее в унитаз и крепким крупным языком начала продвигаться по Лидиному бедру выше, к животу.

Лидия отрезвела. Вот как. Вот и все секреты. Станюкович Борис Ефимович. «Папа». Генеральный заказчик.

Она нашла в себе силы освободиться от Анидаг, поднялась, одним движением натянула трусики с колготками, кое-как застегнула молнию на юбке — застегивать лифчик было некогда. Схватила с раковины свою сумку, попыталась открыть дверь, но не сумела справиться с хитрой золоченой защелкой.

Анидаг сидела на полу, мечтательно облокотившись на унитаз, и бурчала себе под нос «Еллоу сабмарин». Лидия кинулась ее поднимать:

— Пошли отсюда, Наташа!

— Лидок! Поехали ко мне, у меня классная коллекция «Битлз», лучшая в Москве!

— Да-да, пошли, хорошо, конечно…

Расслабленная Анидаг отковырнула хитрую защелку, пропустила вперед Лидию и громко крикнула вверх, в арку на вершине винтовой лесенки:

— Эй, там, халдеи, тачку!

Лидия стала подниматься по лесенке, Анидаг греблась сзади, подсаживая ее под попу и бормоча: «Ах, как я буду тебя облизывать!» А у Лидии на каждой ступеньке стукало по мозгам: «Станюкович! Борис! Ефимович! Генеральный! Заказчик!» Украл Кольку, подонок. Может быть, убил! Неожиданно для себя Лидия развернулась и изо всех сил пнула Анидаг ногой в живот:

— Гадина!

— Бля-а! — Анидаг взмахнула руками, пытаясь ухватиться за перильца, и загремела вниз по спиральной лестнице, путаясь в длинных кожаных ногах.

Лидия схватила у гардеробщика свой плащ и уже в дверях бросила ему через плечо:

— Там внизу женщине плохо!

Снизу доносился трехэтажный мат продажной мастерицы слова.

Вот так-то, про себя сказала ей Лидия. Я девушка честная, с женщинами, детьми и животными — ни-ни.

Она выбежала из ресторана, свернула за угол и кинулась к дому с рабочими и колхозницами, где в снятой на весь день черной «Волге»-такси почитывал газетку водитель.

БОРИС ЕФИМЫЧ СЕРДИТСЯ

Правильно говорят, что секретарша — лицо фирмы. Работоспособная Люська у Ивашникова, невзрачная служивая мышка у вице-мэра, громадная кавалерист-девица у Бирюка… Борис Ефимович Станюкович взял в секретари даму среднего возраста, среднего роста и среднеевропейской внешности.

— Я сейчас даже доложить о вас не смогу, — с благожелательной улыбкой сказала эта чемпионка посредственности. — У Бориса Ефимовича японцы, потом деловой ужин. Едва ли он вас примет, но если хотите, дожидайтесь.

Лидия молча уселась на кожаный диван для посетителей.

Помня, как настороженно встретила ее по одежке Анидаг, она перед визитом к Станюковичу смоталась во французский бутик и купила блузку, австрийские туфли и темно-синий деловой костюм-тройку. Жакет, жилет и юбка стоили, как мебельная стенка, но если не знать, то и не догадаешься, костюм как костюм. Подкладка из натурального шелка, хитрая вставочка в жилете, заставившая подтянуть животик, — это все было для хозяйки, а не для публики. Чтобы, не привлекая лишнего внимания, просто знать, что носишь почти тысячу долларов. Надо заметить, что это улучшает самочувствие и вселяет некоторое даже хамство. Но только до тех пор, пока не замечаешь, что на секретарше Станюковича такая же тройка, разве что другого оттенка.

Времени у Лидии все равно было немерено, и она позволила себе опыт: минуту-другую разглядывала секретаршу, потом отворачивалась и… Ничего. Память удерживала только прическу а-ля Надежда Константиновна, с пучком на затылке.

В общем, неброское лицо было у фирмы Бориса Ефимыча. Неброское и богатое, вроде секретаршиного с Лидией костюма.

Немного погодя она сделала еще одно открытие.

Секретарша обзванивала кого-то по длиннющему списку. Менялись только имена-отчества, а текст был один и тот же: у нас презентация, вы билет получили?.. Ну, тогда всего доброго, ждем вас не дождемся. Лидия перестала прислушиваться и снова включилась, когда секретарша закончила разговор игривым «Бай-бай». Следующие два абонента были русские, за ними — испанец («Перке» — это мы по латиноамериканским сериалам помним), потом француз (брошенное в трубку фамильярное «Пуркуа, мон ами?»). Когда «чемпионка посредственности» заговорила на вкрайнской мове, Лидию это добило окончательно. Господи, да по-украински и сами украинцы говорят через одного, и, главное, зачем его учить, если они все понимают по-русски?!

Секретарша перехватила ее взгляд и улыбнулась. Прямо солнечный клоун.

— Вы не украинка? — Лидия попыталась скопировать ее приклеенную улыбку.

Секретарша пожала плечами и мастерски ушла от ответа:

— Странно, все спрашивают: «Вы не украинка?» — и никто не спросит: «Вы не француженка?»

Глаза у нее стали как у Трехдюймовочки, когда та изображала «Колись, сука!». Без тени сомнения Лидия подумала, что она кагэбэшница. Из старых, из настоящих.

Господи, каким же должен быть сам Станюкович, если у него такая секретарша?!

Двери кабинета, сразу обе половинки, распахнулись, и в толпе маленьких японцев появился длинный подтянутый старик. Секретарша вскочила. Надо думать, это и был Борис Ефимович Станюкович. Японцы выплескивались из кабинета, закручиваясь водоворотом вокруг Станюковича, и все что-то говорили друг другу или переводчице, которая, само собой, переводила, а Станюкович отвечал, и японцы тут же начинали обсуждать между собой его ответы.

В приемной стало тесно. Вышедшие первыми японцы надвигались на Лидин диван плотным строем спин, потому что глядели они, понятно, на Станюковича. Один заглядевшийся уже сел к Лидии на колени. Пришлось встать. Самые высокие японцы оказались на полголовы ее ниже. Плывущий в японском водовороте Станюкович сразу же Лидию заметил и сделал ей ручкой в полузабытом стиле партийных вождей.

— Борис Ефимыч, я здесь! — подхватила его игру Лидия. Ясно же: Станюковичу хотелось поскорее спровадить посетителей. Борис Ефимович благодарно улыбнулся. Украл Кольку, гад, напомнила она себе, чтобы не расслабляться. Самое паршивое в ее положении было то, что в компьютере у всезнающей Люськи не нашлось компромата на этого гада. Родился… Окончил… Работал… Акционировал… Купил… Лес… Строительство… Имел нефтяные интересы в Чечне, в результате войны потерял там полтора миллиона долларов. Последнее время интересуется тюменской нефтью. Может быть, в информации о сделках Бориса Ефимовича и содержался компромат, но понять его Лидия не смогла.

Вежливо раздвигая японцев, Станюкович приближался к Лидии. Он свою маленькую игру обозначил, и теперь была ее очередь в буквальном смысле сделать шаг навстречу. Японцы закружили ее, затолкали (впрочем, с вежливыми «простите, пожаруйста»; звук «л» для них трудный). Потом по какому-то гидравлическому закону их со Станюковичем бросило друг к другу, и на плече у Лидии оказалась легонькая старческая рука.

— Господа, хочу представить вам свою добрую знакомую…

— Лида. Я от Анидаг, — тихо подсказала Лидия и спохватилась: — То есть от Светлановой.

— …Лиду, корреспондентку одной из самых читаемых московских газет «Голубой экспресс». — Станюкович понял ее по-своему, но поправить его сейчас было невозможно. А вот «Анидаг» Борис Ефимович расшифровал и показал короткой усмешкой, что информация воспринята.

На минуту Лидия оказалась в центре внимания. Ей улыбались, ей говорили: «Здрастуйте, Рида». Полыхнула вспышка фотоаппарата, и японцы, как по команде, обсверкали ее со Станюковичем со всех сторон.

— Прощаемся, — улыбаясь, жестко сказал переводчице Станюкович.

Началась вежливая и долгая церемония; переводчица выражала Станюковичу цветистые благодарности от господ таких-то и таких-то, а эти господа, услышав свое имя, часто кивали приглаженными головками.

Потом японцы исчезли так же шумно и быстро, как появились.

— Уф-ф. — Станюкович отер со лба пот белейшим шелковым платком. — Ольга Павловна, позаботьтесь, чтобы эту дуру больше не присылали. Клинический случай. Я ей шепчу: «Время!» — а она мне — про поясную разницу между Токио и Москвой. Хорошо вот Лида появилась, а то бы не распрощались до сих пор. Терпеть не могу дилетантов. — Он обращался уже к Лидии. Предложенная им зона общения именовалась: «Она в дерьме, а мы с тобой все в белом».

— Она всего лишь переводчик, — поставила барьер Лидия («Я от вас не завишу и могу свое мнение иметь»).

На взаимное прощупывание ушло минуты три. Борис Ефимович ни словечка в простоте не сказал, все с подтекстом. Лидия пыталась соответствовать.

Станюкович:

— Это японский театр Но, я спонсирую их гастроли («Вот тебе повод ко мне подольститься»).

Лидия:

— Сейчас многие увлекаются Японией («Подольститься? Не вижу смысла»).

Станюкович:

— Ну, я конкретно Японией не увлекаюсь. Просто считаю, что бизнесмен обязан поддерживать культуру. Кстати, вы как относитесь к тому, что бизнесмены скупают газеты? («Ну уж за помощь культуре-то меня похвали. Как же «нет смысла», когда ты журналистка. Разве ты пришла не работу просить?»)

Лидия:

— Это нормально: такая-то газета защищает интересы одной финансовой группы, другая — другой, а в целом складывается баланс мнений. («Вы что думаете, на вас свет клином сошелся? Вы не единственный работодатель, и я пришла не за этим».)

Станюкович сокрушенно крякнул и снова полез в карман за носовым платком («Ну, как хочешь. Значит, не договорились»).

— Ну, всего доброго вам, Лида. Не спрашиваю, зачем вы пришли, потому что принять вас все рано не смогу: уже опаздываю. Позвоните завтра. Или пускай лучше ваша Анидаг позвонит.

Стариковские глаза с желтоватыми белками смеялись: «Как я тебя, а?! Съела? Ты ее не любишь, прозвище дала, а я замкнул на нее решение твоего вопроса!»

За пять минут общения с миллионером Лидия вымоталась, как землекоп, и с тоской думала о Трехдюймовочке или, на худой конец, о Люське, с которой тоже можно было просто потрепаться, без психотехники. Плохо, что Станюкович все время вел разговор, не отдавая ей инициативы. Ситуацию надо было переламывать.

— Боюсь, она не станет звонить ради меня, — к удовольствию Станюковича, начала Лидия. И ударила исподтишка: — Ей сейчас вообще лучше вам не звонить. Вице-мэр очень недоволен статьей об Ивашникове. Считает, что кто-то пытается через нее надавить на мэрию. Сами понимаете, для мэрских это дело принципа, они никому не позволят сесть себе на шею («В том числе вам!»).

— А хорошая вы девочка, Лида! — с веселым удивлением сказал Станюкович. Выражение лица у него было такое, как будто с ним здраво и рассудительно заговорила какая-нибудь симпатичная козявочка. — Знаете такое стихотворение: «Хорошая девочка Лида»?

Лидия состроила глупую гримасу:

— Ой, я много стихов знаю! Почитать?

Станюкович беззлобно посмеялся («Я на детские выходки не обижаюсь. Обижаются на равных, а ты для меня — никто»).

— А поехали-ка со мной, — неожиданно пригласил он. — Там ужин на двадцать персон. Накроют на двадцать одну — меньше своруют.

«А куда, не в аргентинский ли ресторан?» — хотела спросить Лидия, но удержалась.

У подъезда, на месте, где она оставила такси, стоял длинный черный лимузин. А такси, не иначе как по приказу охраны, отогнали метров на двадцать. Ковылять в новых лодочках по раскисшему снегу не хотелось ужасно.

— А вы что же не одеты? — спросил Станюкович.

Возникший как из-под земли телохранитель уже накинул ему на плечи длинное черное пальто. Лидия молча кивнула на свое такси.

— Предупредите водителя дамы, чтобы следовал за нами, — не оборачиваясь, бросил Станюкович. Он прошел два шага к открытой другим телохранителем дверце, после чего пальто с плеч босса было снято и повешено на плечики, а Станюкович нырнул в огромное кожаное чрево лимузина. Лидия полезла за ним. Там было два полноценных дивана, один напротив другого. Станюкович сидел на заднем, и Лидии пришлось устроиться спиной вперед.

— Пристегнитесь, — очень серьезно посоветовал Станюкович. Он уже прихватил себя к дивану двумя ремнями, крест-накрест. — Почти в таком лимузине разбилась принцесса Диана.

Лидия скорчила недовольную гримасу, но тоже пристегнулась, решив не раздражать Станюковича по мелочам. Где-то внутри ее дивана запел моторчик. Она оглянулась. Оба телохранителя уселись на широкое сиденье в один ряд с водителем. Закрывая эту картину, из спинки дивана выползало темное стекло.

Лимузин тронулся. В окно за спиной Станюковича было видно, что и Лидино такси отчаливает от тротуара.

— ООО «Лидия» — это… — Станюкович вертел в пальцах ее визитку. Непонятно, в какой момент секретарша-кагэбэшница успела ему эту визитку сунуть.

— Операции с недвижимостью, — беззаботно сказала Лидия, — дочерняя фирма «Ивашникова».

Она не надеялась, что у Станюковича забегают глаза или что-нибудь еще в этом роде. Не тот человек Борис Ефимыч.

— Как же, как же! Николай Ильич Ивашников! — Станюкович потер ладони, как над столом с выпивкой-закуской. — Вам, Лида, посчастливилось работать на него! Очень, очень перспективный молодой человек!

— Его похитили четыре дня назад в пробке на площади Маяковского…

— Знаю, — не скрыл Станюкович. — Я был потрясен. Надеюсь, этих негодяев найдут и воздадут. Кстати, хотите, я вам помогу нажать, где следует? У меня пара прокурорских на жалованье, просто на всякий случай.

— Не пугайте, Борис Ефимович, — пошла в атаку Лидия.

— Я? Пугаю?! Я, кажется, только изъявил желание помочь!

— Когда хотят помочь, говорят: «Хочу помочь». А когда говорят: «У меня прокуратура куплена», — значит, пугают.

— Умеет Николай Ильич подбирать кадры, — ускользнул от обострения Станюкович. — Ум и красота — редкое сочетание в женщине… Только не говорите мне, что вы на самом деле занимаетесь недвижимостью, — жестом остановил он раскрывшую было рот Лидию. — Я бизнесмена вижу за версту. Рыбак рыбака… Итак, кто вы и что вам нужно?

— «Оч. хор.», Борис Ефимыч, — оценила маневр Станюковича Лидия. — Знали, что я не отстану, и переломили ситуацию: первый на меня наехали… А теперь вы так же легко и непринужденно скажете мне, где находится похищенный по вашему заказу Ивашников или его тело.

Станюкович был не того качества человек, чтобы деланно возмущаться, требовать доказательств и тому подобное. Он просто молчал. Просчитывал ситуацию.

— Он выигрывает конкурс в мэрии, на следующий день его похищают; я — конкурент, лицо заинтересованное, и к тому же я заказал статью, как вы метко выразились, Анидаг. — За полминуты он восстановил цепочку рассуждений Лидии. — Мне нечего вам сказать, Лида, кроме того, что это ряд случайных совпадений.

— И еще в этой статье вы подставили Бирюка, — напомнила Лидия.

— Я его не для этого подставил. Я его перед мэрскими подставил — сами же говорили: они не любят, когда на них нажимают, — отмахнулся Станюкович. — Нет, Лидочка, или кто вы там. Вы совершили достойную попытку, но вам меня не взять. С такой слабенькой доказательной базой вас мой адвокат по стенке размажет. — И Станюкович отвернулся, сразу потеряв интерес к Лидии. Она поняла, что это «нет» — самое окончательное, какое ей только приходилось слышать в жизни.

Может быть, это «нет» было смертным приговором Ивашникову.

— Борис Ефимович, — начала Лидия, чувствуя, как в глазах краснеет и тугие удары сердца отзываются в затылке. — Вы очень крутой, Борис Ефимович. (При слове «крутой» Станюкович благородно поморщился.) Владелец заводов, газет, пароходов. Сказали «нет» — и нет человека. Я понимаю, Ивашников для вас только препятствие на пути к трем миллионам. Но для меня он единственный, мой Колечка. Мне кажется, будет справедливо, если я уравняю ваши шансы.

— Ну вот, начинается детский лепет. — Станюкович смотрел сверху вниз. — Не продолжайте, я читал интервью вице-мэра, знаю, что он вас поддерживает… У меня миллионы, Лидочка. Интересно, как вице-мэр будет меня уравнивать с вашим Ивашниковым? Всех только могильные черви уравнивают.

— Вы сами это сказали, — безразлично произнесла Лидия. — Насчет червей. Вы живы, пока жив он.

— Мерзавка! — взорвался Станюкович. — Ты просто молодое глупое насекомое! Я бы своими руками вышвырнул тебя из машины! Меня останавливает только то, что при всей твоей беспардонности у тебя благородная цель. Так вот, если хочешь знать, я симпатизирую Николаю Ильичу: он знает себе цену и у него нет этого современного хамства, которого чересчур много у тебя. Ради него скажу: не трать на меня силы, ты ищешь не там! Я сам был потрясен, когда узнал о его исчезновении!

— Вы слишком быстро узнали о его исчезновении. Вечером он исчез, а наутро выходит газета со статьей. Скорее всего, ее печатали, когда он еще был с нами. — В ушах шумело. Лидия чувствовала, как туго проталкивается по сосудам загустевшая кровь. Но голова была на удивление ясной. Это ты мне говоришь, что я мерзавка и хамка?! — Не ерзайте, Борис Ефимович. Нашкодили, так будьте мужчиной, не отпирайтесь… — И, глядя в побелевшие глаза Станюковича, она мечтательно добавила: — Найму для вас солдатика из Чечни, какого-нибудь контуженного. Это будет справедливо: он ведь и за вашу нефть воевал.

Станюкович Борис Ефимович, владелец заводов, газет, пароходов, завизжал как резаный. У Лидии за спиной поползло вниз стекло, и не успело оно опуститься до конца, как через спинку дивана полезли телохранители.

— Во-о-он!!! — голосил Борис Ефимович.

— А грозились сами, своими руками, — дождавшись, когда он сделал паузу для вдоха, вставила Лидия. — Врете, как всегда.

Лимузин притормозил, свернул в переулок, и она полетела в снежную кашу на обочине.

Первое, что пришло в голову: место опасное, выскочит машина из-за поворота и… Кое-как она отползла на тротуар. И машина выскочила, ее «Волга». Лимузин сворачивал в конце переулка. Пожилой водитель «Волги», чтец газеты «Спорт» и флегматик, умчался за ним, увозя Лидин плащ, сапоги и, главное, серый сундучок с ключами от квартиры, кредитной карточкой, деньгами и книжечкой, где был записан телефон таксопарка.

Лидия отерла с лица грязь, которой обдала ее «Волга», и сплюнула. Она даже не успела узнать, как зовут водителя.

В переулок свернула чумазая, до крыши забрызганная иномарка.

— Стойте! — Лидия вскочила, кинулась наперерез, не подумав, что мокро и скользко, машина просто не успеет затормозить. Ноги подкосились — оказывается, у нее в кровь были разбиты оба колена, а Лидия сгоряча не заметила.

Это ее и спасло. Колеса иномарки пронеслись в нескольких сантиметрах от лица, в самом буквальном смысле на глазах. Было странно, что машина едет, а колеса не крутятся. Ах, это тормоза. Водитель тормозил.

Лидию подняли и втащили на заднее сиденье.

— За черной «Волгой», пожалуйста! — попросила она.

— Ага, сейчас, — хохотнул густой бас, и Лидия успела обрадоваться, что сейчас этот ужас кончится, она догонит свою машину и поедет домой, будет лечить коленки, и… Ее коротко и страшно ударили локтем в солнечное сплетение.

ОДНА

У Лидии перехватило дыхание. Рука в грубой перчатке полезла за воротник, рванула — пуговицы в стороны, — и задрала к горлу лифчик.

— Надо же, какое счастье кому-то! — восхитился бас.

— Давай ее завалим, а? Пока чистенькая!

У второго пассажира иномарки был высокий, почти мальчишеский голос. Привалив Лидию к себе, он пыхтел у нее над ухом синтетическим запахом жвачки. Тонкие потные пальцы зажали ей рот; она замычала, и пальцы вцепились в ноздри.

— Не вякай, кислород перекрою.

Вторая тонкопалая рука зашарила по груди, стала теребить сосок.

— Не велено, — коротко предупредил бас.

— Да кто узнает…

— Я! Говорю: «не велено» — значит, не велено.

Лидия боялась поднять глаза. Если эти двое увидят, что она смотрит, запоминает лица, — забьют до смерти. На обоих были кисло вонявшие кожей турецкие куртки. Затылком Лидия ощущала костлявую ключицу молодого, а у баса выпирало надутое пивное брюхо.

Иномарка свернула в какой-то глухой двор-колодец с забитыми фанерой окнами. Бас вылез и за волосы выдернул за собой Лидию. Она чувствовала, как трещат, лопаются в коже волосяные луковицы. Следом вылез молодой, хлопнул дверцей. Оставшийся в машине водитель включил фары.

— Приступим, помолясь. — Зайдя Лидии за спину, бас толкнул ее на кучу строительного мусора. Лицом и открытой грудью она попала в перемешанную со снегом цементную грязь, и тут же рубчатая подошва ботинка придавила ей шею. Лидия хлебнула пахнущей талой водой дряни, закашлялась. Бас дал ей отдышаться и снова окунул лицом в грязь.

Кто-то сорвал с нее жакет — Лидия подумала, что молодой, неймется ему. Быстрые пальцы расстегнули крючок юбки. Точно, молодой. Ботинок больше не давил на шею. Она стала приподниматься и получила пинка.

— Лежи.

Затрещала рвущаяся материя. Быстро взглянув через плечо, Лидия увидела в режущем свете фар: ее жакет валяется разорванный пополам, а толстый обладатель баса рассматривает, как на барахолке, вывернутую наизнанку юбку. Лидия не была уверена, что останется жива, но когда бас начал рвать юбку, протестующе закричала.

— Баба, — хохотнул бас и отшвырнул юбку. — Ты поняла, за что тебя? Или добавить?

Лидия обреченно кивнула.

— Не слышу!

— Поняла!

— Говорит, что поняла, — с сомнением произнес бас.

— Не может быть! Мы же только начали! — расстроился молодой. Пинком загнав юбку в лужу, он вытирал о нее ноги. — Не оборачиваться!

Подфутболенная юбка мокро шмякнулась Лидии на лицо. Молодой подошел и, обстоятельно предупредив: «Сейчас будет больно», носком ботинка ударил ее по ребрам.

— Лицо не трогай, — предупредил бас.

— При чем тут лицо?!

Ботинок скользнул по спине и поддел резинку трусиков. Лидия подумала, что трусики мокрые насквозь, прозрачные. Резинка срывалась с ботиночного ранта, молодой продолжал ковыряться.

— Хорошенького понемножку. — Бас открыл дверцу машины.

Молодой повозил подошвой в цементной грязи у Лидиного лица и оставил отпечаток на ее ягодице.

— Живи пока, соска.

Он влез в машину, и прежде чем захлопнулась дверца, Лидия услышала:

— Нет, ей-богу, зря мы так. Поставили бы рачком…

Иномарка уехала, и стало видно, что за подворотней, где она стояла, — освещенная улица с вырытой посередине канавой; по тротуару за канавой, брезгливо ставя ноги, плывут в снежной каше прохожие, в окнах горит свет, и вообще происходит жизнь.

Повернув к свету часы, Лидия рассмотрела стрелки. Меньше чем полчаса назад в лимузин с миллионером садилась респектабельная небедная женщина в тысячедолларовом костюме. А сейчас, клацая зубами от холода и ужаса, на куче мусора сидела полуголая бомжичка. Не было времени гадать, по чьему приказу с ней вытворили эту мерзость. Выживать надо.

Сказать, что она привела себя в порядок, нельзя даже с большой натяжкой. Туфли с отломанными каблуками — один отлетел, когда ее вышвырнули из лимузина телохранители Станюковича, второй сама отбила кирпичом. Свеженькое решеньице. Колготки с чудовищными дырами на коленях просто выбросила. Из юбки молодой паскудник вырвал крючок, молния разошлась, и Лидия проткнула края пояска шпилькой, загнув концы. Жилет, единственная не пострадавшая вещь, кое-как стягивал блузку с оборванными пуговицами. Жакет был разорван по шву на спине. Лидия вытерла лицо белой шелковой подкладкой и пока что, для тепла, надела его задом наперед.

Она брела по темной стороне улицы. Здесь целый квартал стоял со слепыми выбитыми стеклами. Все перекопано; прогибающиеся под ногой мостки над ямами, мертвая строительная техника, хлюпающий насос, заливающий мостовую парящим на холоде потоком воды. Впереди шумела большая магистраль. Обходя канаву, Лидия свернула во двор, прошла какими-то темными подворотнями и оказалась на Сретенке, у обувного. Прямо перед ней стояла милицейская иномарка с гербом Москвы. Трехдюймовочка, презиравшая муниципальную ментовню за эти самые иномарочки и разработанную Славой Зайцевым пижонскую форму, признавала за ней одно качество: платят там побольше и, соответственно, говнюков поменьше.

— Молодой человек! — крикнула Лидия в щель над приопущенным стеклом. Стекло поползло вниз, и пока оно опускалось, у молодого человека вытягивалась физиономия. Лидия увидела себя его глазами: эти всклокоченные грязные волосы, этот порванный жакет задом наперед, который она забыла снять, а главное, всюду цементные пятна, которые были не видны в темноте, а сейчас так и бросались в глаза.

— Молодой человек, меня избили, и я потеряла сумку с деньгами и документами.

— Когда, где?

Лидии не понравился тон муниципала, но, в конце концов, черт с ним, с тоном, лишь бы помог.

— С полчаса назад, отсюда недалеко, во дворе.

— Вы его знаете?

— Их, а не его. Двое, на иномарке, и водитель.

— Номер? — в телеграфном стиле продолжал муниципал.

— Было темно, фары слепили. И я боялась посмотреть!

— Так чего ж вы от меня хотите? — пожал плечами муниципал. — Поди туда, не знаю куда? Обратитесь в отдел по месту совершения. Хотя не советую: они тоже вряд ли помогут. Езжайте-ка лучше домой. Если у вас есть дом. — И он с сомнением посмотрел на проклятый жакет.

— Молодой человек, миленький, отвезите меня домой! Посмотрите на меня — ну куда я в таком виде?! И у меня денег нет. Я вам заплачу, дома. — Лидия прикидывала, куда ехать: к Трехдюймовочке или сдаться Парамонову? Лучше к Трехдюймовочке.

Муниципал кивком подтвердил, что в таком виде и на самом деле никуда, и ответил:

— Патрульная машина не такси.

Стекло поползло вверх. Включив елочные мигалки на крыше, иномарка торжественно отчалила.

В обувной Лидию не пустили (она хотела попроситься в туалет и привести себя в порядок), и следующие полчаса «не пустили» повторялось на все лады. На остановке какая-то старуха подняла гвалт, и ее не пустили в троллейбус, потом не пустили в метро; не пускали в машины, а чаще, притормозив и разглядев ее, шоферы вовсе не останавливались. Один крикнул: «Тебе на мусоровозке кататься, чучело!» Окоченевшей до бесчувствия Лидии было все равно. Она это приняла как совет и начала проситься в грузовики, потому что мусоровозки не попадались.

Отвез ее водитель машины, которая посыпала улицу песком. Он хотел, чтобы Лидия расплатилась натурой, но в конце концов удовлетворился часами, купленными в свое время в Париже за двести франков.

Запах Трехдюймовочкиных блинов она почуяла еще на лестничной площадке. Подруга открыла дверь и, не взглянув на Лидию, роняя тапочки, рванула обратно на кухню:

— Горят!

Лидия по стенке добрела до кухни. От тепла и запаха блинов кружилась голова, хотелось лечь на казавшиеся упоительно чистыми половики и уснуть.

Румяная и пухлая, как булка, в одной ночной сорочке (из чего следовало, что Кудинкина дома нет), Трехдюймовочка пекла блины сразу на четырех сковородках, по кругу: на одну наливаешь, другая поджаривает блин на одном боку, на третьей блин переворачиваешь, с четвертой снимаешь и заливаешь тесто, и тут пора снимать блин с третьей. Только успевай вертеться.

— Ну ты как, Лидусь? Кудинкин на дежурстве, завтра пойдет долги твои выбивать, Василь Лукич звонил еще вчера, не мог тебя поймать, он уже в Тюмени… — Не отрываясь от своих сковородок, Трехдюймовочка наконец, взглянула на Лидию и замерла с половником в руках. Вязкая струйка блинного теста полилась на пол.

— КТО?!! — Майорша рубанула половником по кухонному столу.

— Понятия не имею. То есть были какие-то люди, дешевка, в турецкой коже. А по чьему заказу — не знаю. — По спине побежал озноб, как это бывает в бане от сильного жара. Лидия сползла по дверному косяку и, сев на пол, стала раздеваться. Пора было заплакать, участливая Трехдюймовочка очень к этому располагала. Но, кажется, из Лидии сегодня выбили что-то женское. Или вбили что-то бизнесменское. Хотелось не плакать, а отвечать ударом на удар. — Знаешь, Оль, мне кажется, если они стали наезжать, значит, я на правильном пути.

На плите чадили забытые блины. Трехдюймовочка спохватилась, выключила газ и участливо сказала:

— Горе ты мое, миллионерша драная. Пойду ванну тебе наберу.

ТОГДА СЧИТАТЬ МЫ СТАЛИ РАНЫ

— Лидка, паршивка, я удивляюсь, что ты до сих пор жива! Да он золотой человек, этот Станюкович. Ангел! Велел только припугнуть и отпустить, и это после того, как ты…

— Это не Станюкович, — перебила Трехдюймовочку Лидия. — Его телохранители только выкинули меня из машины. На ходу. А били другие, из другой машины.

— Есть такая схема охраны, — объяснил из своего кресла Кудинкин. — За машиной охраняемого идет вторая, с интервалом, чтобы засечь возможную слежку. Так что Станюкович вполне мог позвонить в эту вторую машину и приказать, чтобы тебя поучили. А сам вроде бы ни при чем, его телохранители только выставили тебя из лимузина…

Мизансцена была та же, что и три дня назад, когда Лидия приползла к Трехдюймовочке от Вадима: она в хозяйской постели, одетая в хозяйскую сорочку со слишком большим вырезом; Трехдюймовка хлопочет, а выставленный в кресло Кудинкин компенсирует это неудобство тем, что пялится на Лидину грудь.

Только три дня назад у нее была кредитная карточка и ключи от квартиры. И было во что одеться. И было совершенно ясно, кто Лидин враг: Вадим. А теперь — какие-то люди в какой-то забрызганной грязью машине… Кажется, сломали ребро: малейшее движение отдавалось болью справа, под грудью, где разливался сизый кровоподтек — молодой подонок расстарался. И жуткий синячище на копчике (она рассмотрела в зеркало) — это работа пузатого. А кровоподтеки на коленях — прощальный подарочек от быков Станюковича…

— Тогда считать мы стали раны, товарищей считать, — со вздохом продекламировал Кудинкин. — Что ты знаешь про своего таксиста?

— Ничего. Пожилой, черная «Волга».

— Со счетчиком?

— Нет… У него радиотелефон, — вспомнила Лидия. — Старый, вроде военного, с трубкой в таких зажимах.

— Поздравляю, — сказал Кудинкин, — он частник. С полтысячи частников на черных «Волгах» в Москве, я думаю, наберется. Каких-нибудь месяца два, и мы проверим всех.

— Какой же он частник, если я сама его вызывала по телефону из таксопарка? — возразила Лидия.

— Ага, и тебе ответили: «Вам сейчас перезвонят», и он перезвонил и торговался, как извозчик? А телефон ты нашла по газетному объявлению?.. Частник! А «таксопарк» — не таксопарк, а диспетчерская. Сидит у себя дома женщина, принимает звонки от клиентов и перезванивает водителям в машины. А ей за это капают грошики, рублей по пятнадцать с заказа… Газета с объявлением у тебя не сохранилась?

— А как же! — сказала Лидия. — Очень даже надежно сохранилась: в квартире, за стальной дверью.

— Может, он еще сам позвонит, — обнадежила ее Трехдюймовочка. При этом она смотрела на Кудинкина и, похоже, делала ему какие-то знаки — мол, прекрати, не добивай Лидку.

— После дождичка в четверг он позвонит, — нечутко возразил Кудинкин. — Да он уже в родной деревне жрет самогон и рассказывает про столичные страсти: отъезжала машина — была женщина, приехала машина — нет женщины, выходят охраннички-шкафы и говорят: «Ты ничего не видел, землячок!»

В дверь позвонили — пришел Игорь. И за Лидию взялись одновременно три мента. Лидка такая, Лидка сякая. Лидка шантажистка и авантюристка. Лидка наживает себе врагов легко, как младенец писает в пеленки.

Гусейн на свободе, объявлен в розыск. Мог он отомстить? Конечно, мог — мусульманин, джихад, газават и вообще Аллах акбар. Ты, кстати, не заметила: эти, которые тебя избивали, не черные были?..

Теперь возьмем Бирюка. Наркоман или, во всяком случае, употребляет, папы-дипломата боится как огня, а ты его папой шантажнула. Спрашивается: а Бирюк, у которого даже секретутка — громила, мог подослать к тебе парочку своих быков? Отвечается: еще как мог.

О Станюковиче и говорить нечего. Девяносто процентов, что били тебя именно его люди. Причем это был экспромт, цветочки, а ягодки еще впереди. Ты кого вздумала киллером пугать? Да после этого мы (мы: майор, капитан и старший лейтенант милиции) и гроша ломаного не дадим за твою жизнь. Я (Игорь) вместо того, чтобы разыскивать Ивашникова, а я (Кудинкин) вместо того, чтобы выбивать для тебя сто двадцать тысяч долга, (оба хором) будем вынуждены тебя опекать!

В общем, так: собирай манатки и езжай как можно дальше. К папе в Сибирь езжай. Новый паспорт мы тебе устроим завтра утром, а вечером или лучше к обеду езжай, лети, катись колбаской. Резолюция майора Гавриловской: «Гражданке Рождественской, она же Парамонова, она же, будем надеяться, Ивашникова, принять к исполнению. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит».

Лидия не возражала. У нее не осталось ни сил, ни воли. Если бы менты сейчас приказали ей не лететь в Сибирь, а спрятаться под кроватью, она в тупом оцепенении полезла бы под кровать. Вспомнился Джой, как он любил валяться под кроватью, потому что там на него никто не мог наступить. Джой был крупный пес, Лидии выше колена, но все же люди должны были казаться ему великанами… Великаны боролись за Колькины деньги, Лидия чувствовала их тяжелый топот, но не различала лиц в головокружительной вышине. Они могли убить ее одним пинком. Просто чтобы не путалась под ногами.

Она попросила Трехдюймовочку подать ей телефон и позвонила Парамонову. Покинутый супруг как последнюю новость сообщил ей то, о чем она и так знала от Трехдюймовочки: отец улетел в Тюмень еще вчера вечером. Потом Парамонов стал врать, что будто бы до сих пор не знает, в какой гостинице Василий Лукич остановился.

— Ты в гараже последние два дня был? — перебила его Лидия.

Разумеется, Парамонов ответил: «А что?» Знает, поняла она и с большим удовольствием сообщила ему о найденном в гараже трупе, наркотиках и ворованных машинах.

— Можешь считать, что Гусейн дал тебе отпуск. Лет на пятнадцать, — закончила Лидия, наслаждаясь тяжелым парамоновским сопением в трубке.

— Я так и знал, что это ты! — взвыл покинутый супруг, не подозревая, что слово в слово повторяет Вадима. Два сапога пара.

— Да нет, что ты! У меня бы ума не хватило, — поскромничала Лидия. — Это их Бог наказал, а я просто тихо радуюсь.

Парамонов, интриган со стажем, изменник и лжец, покупался на ее обман, как ребенок, потому что считал себя умнее жены. На этот раз он тоже поверил и стал жаловаться, что потерял такую денежную работу. Когда он перешел на личные отношения («Ты же не бросишь меня в такой трудный момент?!»), Лидия сказала, что так и быть, зайдет завтра, но пусть он лишнего себе не воображает. В ответ Парамонов засюсюкал так слащаво, что она не выдержала и бросила трубку. Вот так, девочки. А если бы она призналась, что потеряла ключи от квартиры, супруг соврал бы, что уезжает, и неделю бы просидел взаперти, не отвечая на звонки в дверь. Он любил помотать ей нервы. Называл это укрощением строптивой.

Маленькая, но все же победа над Парамоновым настолько приободрила Лидию, что она собралась с силами для звонка Люське. Хозяйка не имела права исчезнуть, как взбрыкнувший Виталик. И не имела права показать, что напугана, избита и осталась без денег. Люська услышала в трубке спокойный властный голос.

ХЛОПОТНЫЙ ДЕНЬ

Утро ушло на писанину: рапорт на работу об утере служебного удостоверения (выговор обеспечен), заявление в паспортный стол об утере паспорта, заявление в райотдел об уехавших в такси плаще, сапогах и сером сундучке.

Трехдюймовочка с останками тысячедолларового костюма смоталась в химчистку-автомат и села за допотопный «Зингер» пришивать то, что можно было пришить. А Лидия, стянув ремешком Трехдюймовкино великанское платье, сбегала в фотоателье сняться на паспорт. Когда она вернулась, майорша с гордостью показала свою работу. Ей удалось реанимировать даже разорванный пополам жакет.

Вопрос с одеждой решился таким образом очень удачно (плащ Лидия одолжила у Трехдюймовочки. Ей же только добежать до родительского дома, а там у нее шуба). А вот с обувью было просто никак. Трехдюймовочка дала ей совсем новые ботинки с треснувшей пополам подошвой. («Турки бесстыжие», — прокомментировала обманутая майорша, а Лидия сказала: «Нечего на оптовках покупать».) Используя ноу-хау гайдаровских времен, она положила в прохудившийся ботинок женский гигиенический пакет. Если не залезать в лужи, его должно было хватить опять же до дома, а там у Лидии были старые сапоги.

Под конец сборов Трехдюймовочка, вздыхая, вытащила из шкатулки все сбережения майора милиции за пятнадцать лет беспорочной службы: пятьсот долларов. Как всегда, если дело касалось заначки, она показала Лидии старую сберкнижку с семью тысячами советских рублей и обматерила реформаторов.

— Восстановлю кредитную карточку и верну, — с тяжелым чувством пообещала Лидия, пряча деньги в кармашек жилета. — А если что, продадите подзорную трубу и прицел.

— Если — что? — неожиданно взъярилась Трехдюймовочка. — Смотри, Лидка, чтоб никаких больше авантюр!

Лидия, конечно, пообещала, что авантюр не будет, она теперь ученая. Но дурное предчувствие осталось.

Договорились так: она едет домой за вещами, пока Парамонов не ушел, а Трехдюймовочка через час забирает из ателье фотокарточки. Встречаются в паспортном столе.

Свидание с пока еще законным супругом началось в теплой, дружественной обстановке. Парамонов, пока нет отца, решил штурмом добиться примирения. Не успела Лидия войти, как он запустил ей руку под плащ. Изо рта у него свежо пахло зубной пастой. Готовился: начистил протезы.

— Ну иди ко мне, моя изменница, шлюшечка моя!

Лидия с веселым изумлением смотрела на его склоненную лысину. Парамонов был настолько чужим, что даже не вызывал злости. Ни с того ни с сего вспомнилось, как еще студенткой она играла с мужем в дочки-матери. Пятнадцатилетняя разница в возрасте казалась пропастью, в чем и была особая прелесть: «Дать Сергунчику курочки?» Парамонов обожал эту игру, надувал губы, капризничал: «Совсем не жалеешь своего маленького Сергунчика».

— Сергунчик! — Она ухватила супруга за остатки волос на виске и потянула, желая сделать больно. — Тебя надо судить за умышленную порчу моей жизни.

Сергунчик как ошпаренный выдернул руку из-под ее плаща:

— Пусти, корова! Наблатовалась со своим уголовничком, проститутка!

Слова проскакивали мимо ушей, как будто Парамонов ругался на иностранном языке. Лидия ухватилась поудобнее, за длинную, прикрывавшую лысину прядь, и погнала невысокого Сергунчика в туалет. На полпути он сумел вывернуться, сам добежал до двери, юркнул, защелкнулся и забарабанил по стояку. Ага, соседей в свидетели зовет. Это что-то новенькое — наверное, адвокат ему посоветовал перед разделом жилплощади.

— Я тебя в дурдом запрячу, нимфоманка фригидная!

А вот это уже открытие в науке сексологии: «нимфоманка фригидная». Лидия выключила ему свет и туда-сюда щелкнула задвижкой — пусть думает, что она его заперла.

— Ним-фо-ман-ка! — к радости соседей, скандировал мечтающий стать ректором института автор двух монографий и десятка научный статей доцент Парамонов.

Лидия пошла на кухню, порылась в мусорном пакете и, конечно, нашла телеграмму отца: «Долетел нормально Тюмень гостиница Прометей номер 412». Еще не было случая, чтобы отец, уехав в командировку, не дал о себе знать. А Парамонов-то врал…

Выйдя в коридор, она увидела сгорбленную спину супруга, метнувшуюся от стенного шкафа в комнату. Скрежетнул в замке ключ. Лидия подбежала к шкафу, рванула дверцы — точно, все сапоги попрятал! Хорошо, что шуба висела в гардеробе у отца. Лидия надела ее поверх Трехдюймовочкиного плаща, взяла из отцовского стола запасные ключи от квартиры, и на этом сборы закончились. Белье и вообще все, что могло пригодиться, осталось в комнате, где сидел, запершись, Парамонов. Она пожалела, что у нее нет гранаты со слезоточивым газом, как у штурмовавших гараж милиционеров.

Зазвонил телефон. Лидия автоматически сняла трубку, хотя не жила в квартире отца больше двух месяцев и ей уже никто сюда не звонил.

— Лид, все в порядке, — победно сообщила Трехдюймовочка. В трубке явственно слышалось сопение: Парамонов подслушивал по параллельному телефону. — Знаешь, кто у вас начальник паспортного стола? Кеша Кушнарев!

— Не помню, — сказала Лидия.

— Ну вот, он тоже сразу тебя вспомнил! — Трехдюймовочка говорила явно для этого Кеши. Расчет был простой: если Кеша хоть сколько-нибудь прослужил на оперативной работе, то, конечно, обращался к экспертам. А сейчас Трехдюймовочка уговорила его, что якобы он Лидию помнит: «Ну как же, Лида, Лида Парамонова, беленькая такая!» — Подъезжай скоренько, здесь твоя подпись нужна. — Трехдюймовочка профессиональным ухом уловила сопение Парамонова и добавила специально для него: — А на твоего муженька имеются показания: он угонщиков учил, как взламывать машины!

Муженек взревел и, судя по звуку, швырнул свой телефон в стену.

— Пока, — быстро сказала Лидия и, попав трубкой мимо рычагов, пулей вылетела в прихожую. В парамоновской двери поворачивался ключ. Она выскочила из квартиры и загромыхала великоватыми Трехдюймовкиными ботинками вниз по лестнице.

— Домой не возвращайся, шлюха! — нагнал ее голос Парамонова. Этажом ниже из-за двери высовывался старый домкомовский активист Иван Андреич. Домкома не было уже лет десять, а Иван Андреич был бессмертный, как идеи коммунизма. Похоже, он прослушал у отдушины в своем туалете всю разыгранную Парамоновыми радиопьесу и теперь любовался финалом.

Лидия летела по двору на полусогнутых, старясь, чтобы длинные полы шубы прикрывали болтавшиеся на ногах Трехдюймовкины ботинки, у которых по-клоунски загнулись кверху носы. Лопнувшая подошва чавкала.

В паспортном столе все обошлось не так уж плохо. Увидев друг друга, и Лидия, и, похоже, Кеша лишний раз убедились, что незнакомы. Вдобавок лопнувший ботинок громко хлюпал, и при каждом шаге из него выдавливалась вода, оставляя на полу грязные следы с отпечатком трещины. Кеша, красавец майор, это заметил, а Лидия заметила, что на нем чиненые полуботинки с густо замазанной гуталином латкой на косточке. Они переглянулись с большим пониманием, Кеша дал ей расписаться в уже готовом собственном паспорте и еще в каких-то бумагах, и спустя минуту позора Лидия с Трехдюймовочкой оказались на улице.

— Поеду в банк, восстановлю кредитную карточку, — сказала Лидия, разглядывая свою фотографию в новом паспорте. Трехдюймовочкино платье висело на груди мешком, хотя перед съемкой Лидия загнала все складки под ремешок.

— У тебя самолет через четыре часа, — категорическим тоном объявила Трехдюймовочка, — я заказала билет в Аэровокзале. И не спорь, следующий рейс только завтра.

Лидия ахнула, посмотрела на совсем раскисшие Трехдюймовочкины ботинки и помчалась по магазинам.

Выметываясь из такси у Аэровокзала, она почувствовала, что потекла, — сюрприз, на неделю раньше срока, вот тебе и близнецы Ивашниковы!

Оценив Лидину норковую шубу и аварийность ситуации, аэровокальная туалетная работница впарила ей два тампакса по умопомрачительной цене. Лидия кое-как закупорилась, подложила в промокшие трусики носовой платок и поднялась в зал.

Кассирша обругала ее за то, что поздно выкупает бронь: «Приехали бы через пять минут — я бы точно бронь сняла, в Тюмень сейчас полно народу!» Но возле регистрационной стойки с номером ее рейса стояло всего несколько северных номенклатурщиков в дорогих дубленках и норковых шапках (про себя Лидия назвала их чукчами или бурятами). Там, у стойки, ее нашла Трехдюймовочка и всунула гигантский пакет с веревочными ручками и горделивой надписью «10 kg». Не десять, но килограммов семь в пакете было.

— Бутерброды, — пояснила она таким сытым голосом, что Лидия сразу представила себе Трехдюймовкины многоэтажные бутерброды. Рецептов у нее было множество, и все начинались с того, что батон разрезался вдоль на три ломтя.

— Прощаемся, — сказала Трехдюймовочка. — Мне еще Кудинкина собирать на подвиг. Он сегодня идет выбивать твой долг, не забыла?.. Ох, допрыгаетесь вы с этими деньжищами!

И она троекратно расцеловала Лидию.

В самолете оказалось много больше пассажиров. Ясно, приехали на машинах. Бизнесмены в длиннополых новорусских пальто, мелкие северяне и русопятые здоровяки в дубленках — сибирская номенклатура. В русопятых Лидия нашла сходство с Ивашниковым, и еще в голове сразу же закрутилось: «Сидел Ермак, объятый думой».

Особняком держалась парочка — новый русский с дамой в свингере, шапочке из дымчатой шиншиллы и мягчайших сапогах за колено. Дама не спускала с колен сундучок вроде Лидиного потерянного, но из крокодиловой кожи, и оглядывалась с кроткой брезгливостью: мол, с кем только не приходится летать.

А летели небедные люди, которые могли себе это позволить. Поэтому в первом салоне, где было и Лидино место, свободных кресел осталось мало, а на весь хвостовой не набралось и десятка пассажиров.

Рядом с Лидией оказался дорого одетый кавказский бизнесменчик, тут же уткнувшийся в «Коммерсант». Сопровождавший шиншилловую даму новоросс развернул «Файненшл таймс» и всю дорогу выставлял руку с газетой в проход. Чукчи-буряты тоже зашелестели какими-то бумагами. На передние сиденья еле втиснулись сибиряки в дубленках. Ни этих дубленок, ни дорогих своих шапок они так за весь полет и не сняли. Державшиеся группой иностранцы — не то немцы, не то голландцы — показались Лидии акционерами нефтяных компаний, летящими на годовое собрание. Они громко переговаривались, хохотали, показывали друг другу что-то в иллюминаторе и вообще вели себя так, будто все кругом принадлежит им.

Словом, в первом салоне самолета компании «Ямальские авиалинии» разыгрывался свой местный спектакль: мужики, как говорил Ивашников, мерились рогами и танцевали свои ритуальные танцы.

Летать Лидия боялась. Когда летела в Париж (и то, и другое впервые — и в Париж, и летела), то боялась очень, а там разносили спиртные напитки: принимаешь, и тебе становится все пополам. Так что купленную в аэровокзале баночку с джин-тоником она открыла еще до того, как завелись моторы. Кавказский сосед задвигал ноздрями и зыркнул в ее сторону с явным неодобрением.

От бессонных ночей, недоедания и нервотрепки Лидия мгновенно захмелела. При наборе высоты внутренности (наверное, не желавшие набирать высоту) провалились в низ живота, а потом не спеша вернулись на место. Было не противно — приятно, и у Лидии вырвался такой недвусмысленный вздох, что кавказец покосился, сгреб свою дубленку и пересел на свободное место, оставив ее одну на трех креслах. Она сняла сапоги, положила ноги на кресло под окном и накрыла шубой. В иллюминатор ворвалось солнце — туманы и смоги Москвы остались внизу, — и Лидии стало весело, даже тампакс затанцевал внутри.

От бессмертной аэрофлотовской куры она отказалась. Купила коктейльчик «Ром с кокосом» и под него незаметно умяла Трехдюймовкин бутерброд с грудинкой, солеными огурцами, салатом, укропом и еще чем-то нераспознанным.

Газированный алкоголь с жирным сделал свое дело: ее замутило, жар бросился в лицо, и своенравные внутренности запросились на выход. Тампакс прыгал, преступно выпуская наружу то, чему должен был препятствовать. Захотелось в туалет и что-нибудь выкинуть эдакое.

Лидия выползла из-под шубы, сунула ноги в «саламандры», и, покачивая бедрами и загребая по полу голенищами незастегнутых сапог, пошла в голову самолета, к горящему табло «Туалет свободен». В спину ей втыкал взгляды, как кинжалы, кавказский человек. Чтобы показать характер, Лидия движением бедра вышибла из рук у новоросса «Файненшл таймс». Тут самолет попал в воздушную яму, Лидию мотнуло, и она уселась на плечо номенклатурному чукче.

— Сорри! — почему-то брякнула она.

— Ницего-ницего, осторожна нада, — засюсюкал чукча, подсаживая крепкой, словно каменной ладошкой Лидию под попу.

С приданным чукчей ускорением она влетела в туалет и столкнулась нос к носу со своим отражением в зеркале. Ну, хороша. Красная, потная, на груди крошки от бутерброда, причем не только хлебные, а весь рецепт, даже крохотная веточка укропа. Глянула вниз — Господи, по ногам, по колготкам текла красная струйка. Придется принимать ванну на высоте десять тысяч метров.

Лидия плескалась долго, извела кучу бумажных полотенец. Достала из лифчика припрятанный тампакс, водрузила его на место, замыла колготки, как могла пригладила волосы. Что еще? Оказывается, юбка, которая стала ей велика со вчерашнего дня, перекрутилась вокруг талии. Разрез должен был находиться сзади, а сполз на левый бок, и, выходит, она плюхнулась на чукчино плечо голой ногой. Хмелек спадал от холодной воды, и становилось стыдно. Лидия боком выползла из туалета и, как дебютантка провинциального театра, долго не решалась выйти в салон из-за шторки.

Малочисленные народности Севера встретили ее появление счастливыми улыбками. Обласканный столь экзотическим способом крайний чукча смотрел как победитель, остальные чукчи поглядывали на триумфатора с явной завистью, но все-таки радовались за соплеменника. Не исключено, что по их традициям Лидию можно было считать уже своей женщиной. А сидящий у окна самый мелкий северянин явно загрустил. Он держал в руке недоеденную ножку полетного цыпленка и смотрел в иллюминатор. Наверное, привезет гостинец своей ездовой собаке, пришла в голову Лидии очередная дурь.

— Ну, как вы? Не ушиблися? — доверительно спросил обласканный и схватил ее за руку своими каменными пальчиками.

— Что вы, спасибо, извините, — забормотала она, вырываясь.

Чукча похлопывал ее по руке другой каменной ладошкой.

— А вам не больна?

— Нет, нет, что вы! — рвалась на волю Лидия.

Соплеменники ликовали, даже необласканный с куриной косточкой заулыбался. Лидия вырвалась. И обнаружила в своей руке визитную карточку: «Бельдыев Энэл Сэренович. Председатель правления Ханты-мансийского нефтебанка».

Вот тебе и оленеводы Севера!

КОШМАРНЫЙ СЛУЧАЙ С БОРИСОМ ЕФИМОВИЧЕМ

Лида летела на Восток, в сторону вращения Земли, со скоростью около девятисот километров в час, и вечер для нее наступал вдвое быстрее, чем для оставшихся в Москве людей. У нее было уже восемь, а на десятитысячедолларовом «Роллексе» Бориса Ефимовича Станюковича маленькая стрелка только подползала к шести.

Закрывшись в комнате для отдыха позади своего кабинета, Борис Ефимович собирался ужинать. В старости начинают раздражать повседневные обязанности перед своим телом: бритье, мытье, одевание-раздевание, причесывание. Даже вкусная еда из удовольствия превращается в какую-то бензозаправку. А уж как раздражают стариков люди, лучше не вспоминать. Итак, Борис Ефимович ужинал один, отослав даже повара-аргентинца.

Под серебряным колпаком на подносе перед Борисом Ефимовичем лежал запеченный по-аргентински цыпленок интересной судьбы. Его вырастили в подмосковном хозяйстве, когда-то снабжавшем экологически чистыми продуктами членов ЦК КПСС. Цыпленок приходился праправнучатым племянником цыплятам, слопанным еще незабвенным Леонидом Ильичом, и рос не в клетке на конвейере, как напичканные гормонами куры, предназначенные для народных масс. Он гулял по специально для него выращенному райграссу, салатной травке, клевал отборное зерно и пил исключительно артезианскую воду.

Потом наступил цыплячий звездный час. За ним приехали в «Мерседесе». Его посадили в специальную клеточку с кормом и питьем, чтобы цыпленок не волновался и не отравлял свой организм веществами страха. На коленях, чтобы цыпленка не растрясло, его отвезли в тот самый аргентинский ресторан, где Анидаг пыталась соблазнить Лидию. Ресторан принадлежал Борису Ефимовичу. Наконец, повар, вышедший к цыпленку, чтобы не напугать его шумами и запахами кухни, ловко свернул ему голову и потащил трепещущее тельце на разделку.

Добавим, что запекался цыпленок с дюжиной специй, привезенных со всех концов мира, и картина будет полной: вот вам цыпленок на серебре, вот Борис Ефимович, уже заткнувший за воротник салфетку.

Сверкающий нож взлетел над растопыренными цыплячьими ножками, и вдруг в дверь постучали.

Этого не могло быть. Кроме Ольги Павловны, секретарши-кагэбэшницы, в комнату для отдыха не заходил никто. А уж Ольга Павловна знала, что, когда босс ужинает, беспокоить его нельзя.

— Кто там? — Борису Ефимовичу стало даже интересно, что за срочная необходимость заставила дисциплинированную секретаршу нарушить запрет.

— Проверка сигнализации, — ответил несолидный высокий голос.

— Уволю, — сквозь зубы пообещал Борис Ефимович не слышавшей его секретарше, хотя увольнять ее не собирался. Просто в его возрасте полезно сразу сбрасывать отрицательные эмоции. А монтеру он крикнул: — Зайдите через полчаса. Вам что, секретарь не сказала?!

— У меня рабочий день уже кончился, — с природным хамством работяги сообщил монтер. — Придется вам на ночь остаться без сигнализации.

Борис Ефимович выдернул из-за воротника салфетку, скомкал и швырнул на пол. И пошел открывать, потому что порча сигнализации на ночь глядя — дело часто неслучайное и всегда подозрительное.

Монтер был подлысоват, мелок и одет в старую куртку с оторванным и косо пришитым рукавом.

— Где у вас кнопка? — спросил он, раскрывая на ходу пластмассовый кейс древнесоветских времен. Борис Ефимович показал: снизу на крышке стола. Если нужно поднять тревогу, нажимай кнопку хоть рукой, хоть коленом.

— А вторая?

Борис Ефимович показал и вторую, замаскированную под обивкой кушетки.

Монтер одобрительно кивнул, достал из кейса маленькие блестящие кусачки и перерезал провод от кнопки под столом и провод от кнопки на кушетке.

— Вы… Вы что?!! — захлебнулся Борис Ефимович.

— Я же предупредил: придется вам на ночь остаться без сигнализации, — абсолютно серьезно заявил подлысоватый, и Борису Ефимовичу очень, очень захотелось верить, что он не киллер, а все-таки настоящий монтер, который отрубил сигнальные кнопки по каким-то техническим соображениям.

— Вы только не волнуйтесь, Борис Ефимыч. Присядьте.

Назвав его имя, подлысоватый похоронил остатки надежд Бориса Ефимовича. Монтеру не нужно знать, как зовут клиента…

Рядом с колпаком, под которым остывал цыпленок, легла любительская цветная фотокарточка: Борис Ефимович и эта наглая девчонка Лида в окружении японцев. Японцы и снимали.

— Вот число и месяц, аппарат их впечатывает автоматически, — стал пояснять подлысоватый. — Вот ваши замечательные часики, «Роллекс», кажется? В лупу можно разглядеть, что на них половина седьмого. А вот гражданка Парамонова, которую никто не видел с тех пор, как она пять минут спустя села в ваш лимузин.

Борис Ефимович не стал гадать, кто он такой, этот псевдомонтер. По уловкам, хамским и бесшабашным — мент, причем низкого уровня. Но менты в наше время работают на кого угодно, от банкиров до уголовников. Важнее сейчас было прикинуть, как вывернуться из ситуации.

— Она не садилась в мой лимузин. Поговорили и расстались у подъезда, — бросил пробный шар Борис Ефимович. Конечно, мент не поверит, но пусть он выложит свои доказательства.

— Из вневедомственной охраны три человека, — стал перечислять свидетелей подлысоватый, — шофер нанятой гражданкой Парамоновой машины, который следовал за вами до ресторана и убедился, что в салоне вашего лимузина Парамоновой нет. Может быть, она к тому времени лежала в багажнике?.. Наконец, ваших людей трое: водитель и два телохранителя. Нажать — потекут, не сомневайтесь.

Борис Ефимович и не сомневался. Потечь может каждый, все зависит от того, кто и как нажимает.

— Сколько вы хотите за эту фотографию? — спросил он, имея в виду, понятно, не кусок цветного картона, а молчание мента.

— Она ваша, — великодушно сказал подлысоватый. — Нет, Борис Ефимыч, на самом деле ваша: пять минут назад я взял ее со стола вашей секретарши.

Как ни драматична была ситуация, Станюкович рассмеялся. Он представил окружавший его многослойный пояс безопасности: решетки на окнах и небьющиеся стекла, сигнализацию централизованную, на пульт вневедомственной охраны, и сигнализацию внутреннюю, включающую сирену; троих сержантов-охранников и троих своих, включая водителя, который был в прошлом десантником, офицером и воевал в Чечне; наконец, Ольгу Павловну, действительно служившую когда-то в КГБ и владевшую какими-то изуверскими приемами, которые она любила показывать охранникам, пока не сломала одному руку… И вдруг какой-то маленький, плешивый проходит через все барьеры, как нож сквозь масло. Да еще и цапает со стола бдительной секретарши-кагэбэшницы фотографию, которая может стать уликой против ее босса!

— Не ругайте их, — правильно понял его смех Кудинкин (а это, если кто-то до сих пор не догадался, был он). — Просто я хорошо знаю систему охраны и знаю, что кому говорить. Я для них свой, понимаете? Вы же не станете подозревать другого миллионера в том, что он посреди званого обеда собирается всадить нож вам в бок.

— Миллионеры такими делами не занимаются, — угрюмо буркнул Борис Ефимович.

— Ну да, — подтвердил Кудинкин. — Вы для этого нашего брата нанимаете… В общем, Борис Ефимыч, я на вас не наезжаю, а просто показал возможности. С гражданкой Парамоновой Эл Вэ проведена профилактическая беседа. То, что она вам наговорила сгоряча, вы ей, пожалуйста, простите…

— Так с ней все в порядке? — перебил его Станюкович.

— Во всяком случае, она жива. Говорю же: я только показал, как вас начнут крутить, если с ней что-нибудь случится. Давайте простим женщину. Поверьте, ей досталось уже больше, чем она заслужила. Чуть не потеряла любимого человека…

— Черт с тобой, — перешел на «ты» Станюкович. — Прощаю и ее, и тебя… — И пожаловался: — Бздиловат я стал на старости лет. Понимал, что она ничего не может, просто мелет языком от бессилия. Но все равно испугался.

— Я так думаю, она сама не знала, что может, а что нет, — поправил миллионера Кудинкин. — Хуже нет, чем баба на тропе войны. Но что касается вас — обещаю, она к вам на пушечный выстрел не приблизится. Розыск Ивашникова идет своим чередом, а самодеятельность мы уже пресекли. Она сейчас в двух тысячах километров от Москвы. Летит над уровнем моря.

КТО ОТКАЖЕТСЯ ОТ МИЛЛИОНА?

Разувшись и укрыв ноги шубой, дремала в самолетном кресле Лида Рождественская, всего лишь один из десятков, если не сотен человек, чью судьбу на несколько часов или навсегда изменил ивашниковский миллион. Многие из них и не подозревали о существовании какого-то Ивашникова, как бравшие гараж автоматчики или подонки в турецкой коже, избившие Лидию. Другие могли считаться близкими ему людьми, а о миллионе знали подробности, которые поразили бы самого Ивашникова. Среди этих последних были мужчины и женщины, богатые и люди того нищенского достатка, который в России называется средним, лентяи по жизни и законченные преступники, как, впрочем, и во всех отношениях порядочные граждане. Но не было среди них человека, который по каким-то этическим соображениям отказался бы от оставшегося без хозяина миллиона или его части. У больших денег своя этика. Это не плохо и не хорошо, а так есть.

Лида летела, как выразился Кудинкин, над уровнем моря, а навстречу ей в таком же выслужившем все сроки «Ту-154» летел из Владивостока Виталик, тоже сорванный из дому ивашниковским миллионом. Виталик заключил несколько выгоднейших сделок, сэкономив фирме «Ивашников» около ста тысяч долларов и примерно такую же сумму выговорив себе в качестве куртажа. У корейских фирмачей, которых он осчастливил крупными заказами, не возникло по этому поводу ни малейших вопросов. Они привыкли, что русские надувают свое государство и своих хозяев легко и без стыда, называя это не надувательством, а «работой на себя». В каждой фирме, работавшей с русскими, еще с советских, внешторговских времен имелся взяточный фонд, куда уходило до двадцати процентов прибыли.

Справедливости ради нужно добавить, что такими же фондами располагают и русские фирмы, работающие с иностранцами. А когда дело доходит до продажи оружия в арабские страны, сумма взятки превышает половину суммы сделки.

Виталик летел вслед за солнцем, и время для него как бы остановилось. На его часах было полпервого ночи, и он развлекался тем, что каждый час переводил их опять на полпервого.

Подкручивать часы и пялиться на звездное небо в иллюминаторе — занятия не самые интересные. Виталик давно бы заснул, если бы его не мучил волнующий запах миллиона.

В двадцать один год он был вторым человеком в фирме. Это сейчас не редкость. Налаженный бизнес (если он налажен не тобой) не сложнее задачек на четыре действия арифметики. Поэтому любой энергичный человек, если он готов работать сколько нужно, а не сколько положено, может при минимальном везении занять приличное место. Законы и ведомственные инструкции меняются так быстро, что старый опыт теряет ценность. Возрастных ограничений нет. Можно и в двадцать лет крутить сотнями тысяч хозяйских долларов, зарабатывать тысячи две-три в месяц и считать, что ухватил Бога за бороду.

Но скоро счастливчик осознает, что его положение не такое уж завидное.

Стал вторым в фирме — молодец, но первым ты не станешь никогда. Первый — хозяин, который с легкостью бросает в одну сделку суммы, превышающие твой заработок за всю жизнь. Ты обречен оставаться на вторых ролях, и какой ценой?! У тебя не то чтобы совсем не было свободного времени — нет, слава Богу, ты не государственный служащий и можешь даже провести день в постели, обзванивая партнеров по телефону. Но у тебя нет времени, когда ты целиком принадлежал бы себе.

Капитал — это не просто деньги, не радужные бумажки с картинками. Капитал — это вложенные деньги. Он едет по железной дороге в вагонах с зерном и ножками Буша, включает и выключает подачу электричества заводам, лежит на складах в виде чего-нибудь очень дорогого и очень горючего, перелетает с одного банковского счета на другой. Капитал работает круглые сутки, и в любой момент с ним может что-нибудь случиться. Тогда тебя отзовут из отпуска, стащат с женщины, телефонным звонком выволокут из уборной, и мчись в какой-нибудь Сыктывкар, ори, умоляй и рассовывай взятки, ночуй в гостинице с тараканами, звони хозяину, который тоже не спит и треплет себе нервы, но хотя бы знает, из-за чего.

Он треплет нервы из-за собственных денег. А ты — из-за чужих.

Нормальной семьи при такой жизни быть не может хотя бы потому, что больше половины мужчин в бизнесе страдают сексуальными расстройствами на нервной почве. Почувствовав первые симптомы, ты начинаешь подхлестывать себя выпивкой и случайными бабами. Жена все понимает. Придя домой, ты чуешь запах табачного дыма, хотя она не курит.

Ну и так далее. Я уже далеко заехала: Виталику всего двадцать один год, и эти проблемы его пока что не касаются, хотя он их прекрасно видит. Не зря Ивашников считал его перспективным делашом. Виталик понимает: молодые, энергичные и тому подобное — расходный материал бизнеса, девяноста девяти процентам из них никогда не стать хозяином. Он хочет войти в один процент. Впрочем, все молодые, энергичные этого хотят. Но не всем выпадает такой шанс, как Виталику.

Миллион Ивашникова остался, по сути, бесхозным. Трезво оценив свои силы, Виталик прикинул, что сможет откусить от него не меньше четырехсот тысяч долларов.

У Люськи не было твердых планов на ивашниковский миллион. В своем виниловом мини-костюмчике она тряслась на дискотеке, мечтая о мильтоне Игоре. На восемь вечера он ей назначил свидание.

В записной книжке у Люськи была припрятана марка с нанесенным на обратную сторону наркотиком. Больше всего ее волновало два вопроса. Во-первых, Люське не терпелось попробовать новое развлечение, эту самую марку, но было неизвестно, как отреагирует Игорь, когда увидит ее окосевшей. Второй вопрос, пожалуй, более важный: целоваться они уже целовались, причем не просто в губы, а с языком. Так вот, позволять ли Игорю зайти к ней домой на чашечку кофе сегодня? Или целомудренный мент сочтет чашечку кофе на третий день знакомства распущенностью и нужно дать ему поухаживать за собой хотя бы неделю? Разумеется, подразумевалось, что чашечка кофе будет подана в постель.

Вспоминая узкий в плечах неновый костюмчик мента, Люська с умилением думала, что купит ему белый смокинг и научит повязывать бабочку. Похожий на Ван Дамма гигант оперативник в белом смокинге — это было нечто за пределами мечтаний девятнадцатилетней Люськи. А зарабатывать на двоих будет пока она. Потом, конечно, Игорь втянется в это увлекательное дело. Просто он по характеру государственный человек, привыкший, что основные вопросы решают за него парламент и правительство. Ничего, Люськиной предприимчивости хватит на двоих.

Теперь все же о том, что касается миллиона. Люська хотела доучиться в институте. Если найдется Николай Ильич — ноу проблем, он платил за ее учебу. Если нет, она собиралась вступить в союз с Лидией, «Лидьвасильной». Были варианты, позволявшие откатить с фирмы «Ивашников» на фирму «Лидия» тысяч триста задним числом, когда «Лидия» еще была дочерней фирмой «Ивашникова». Разумеется, пришлось бы взять в долю главбухшу Николая Ильича. Ее согласие Люська уже получила и выкинула остальное из головы. Теперь пускай решают боссы, у которых есть право подписи под финансовыми документами. А она всего лишь секретарша. В бизнесе это вроде ученой собаки: случается, понимает все, но права голоса не имеет.

Таким образом, ивашниковский миллион был уже поделен. На четыреста тысяч рассчитывал Виталик.

Триста могло достаться на троих Люське, главбухше и Лидии. Больше полутораста Лидия уже получила в виде квартиры и счета фирмы «Лидия». Как гиря висели склады «Бытхима», оцененные более чем в двести тысяч, но приносившие одни убытки, потому что у Ивашникова не было свободных денег на реконструкцию.

Как видите, сумма уже перевалила за миллион. Ошибки здесь нет: на самом деле ивашниковский миллион был не единичкой с шестью круглыми нулями. Бухгалтер мог назвать точную цифру, которая начала бы терять смысл еще до того, как была подсчитана. Миллион же не в чемодане лежал и не в банке. Он был вложен в десятки сделок, которые могли принести прибыль, а могли обернуться убытком из-за воровства, аварии, пустячного опоздания, плохой или хорошей погоды. Скажем, если бы полуснег-полудождь продержался еще недели две-три, то со склада в Москве улетела бы партия утепленных плащей. Но этой ночью ударят морозы. Чтобы плащи не завалялись до весны, придется кинуть их на оптовые рынки по бросовой цене, потеряв и планируемую, и полученную раньше прибыль. По этой сделке фирма выйдет на ноль — сколько потратили, столько и выручили, как будто и не торговали совсем.

Миллион, как живой организм, то худел, то набирал вес. В благоприятном случае он мог превратиться в полтора, и тогда сработал бы закон «деньги к деньгам». Перестроив «Бытхим», можно сдавать склады в аренду, а это сейчас очень прибыльный бизнес. За какой-нибудь год полтора миллиона стали бы тремя. Однако сейчас, в начале ноября, в активах фирмы было около семисот тысяч долларов, «живых», гарантированных. И все они, повторюсь, были поделены, хотя пока что лишь в мыслях верных работников Ивашникова.

Лидина соперница Марьсергевна, о которой мы что-то давно не вспоминали, единственная законная наследница Ивашникова, даже в кошмарных снах не представляла себе такого безобразия.

В этот момент (напомню: примерно без четверти шесть по московскому времени) Марьсергевна часов не наблюдала, поскольку была счастлива. Она трахалась с недоучившимся милицейским курсантом Витей, однако причиной счастья было не это, а все тот же миллион ее пока еще супруга.

По натуре Марьсергевна была хищной, но так по-куриному хищной: сама в драку не полезла бы, а расклевать чужого птенца — всегда с удовольствием. Она уже купила у тихой главбухши Ивашникова распечатку баланса фирмы за полугодие («Только вам, поскольку вы законная наследница…»). Ничего Марьсергевна не поняла, но умасленная двумя тысячами долларов главбухша показала, какую строку нужно смотреть, и объяснила, что главная-то сделка года еще не завершена, это поставка компьютеров на три миллиона. Потрясенная итоговой суммой Марьсергевна упивалась тем, что ей уже нет нужды отсуживать у Ивашникова жалкую половину — весь миллион сам падает в руки! Особнячок на юге Франции, где не очень жарко для русского человека, лимузин, брюлики… В таком состоянии она и потащила на себя бывшего курсанта Витю.

Перчику в траханье добавляло то, что завтра с утра Марьсергевна хотела с Витей распрощаться, а он об этом не подозревал. Бывший курсант стал ей совершенно не нужен. Ивашников пропал, и следить было не за кем.

Наснятые Витей зеленые фотокарточки Ивашникова с Лидией в машине Марьсергевна решила сохранить на память о победе над соперницей. Она полюбила их разглядывать. С Лидией они были похожи, как сестры, и Марьсергевна легко представляла себя на ее месте. Хотелось угадать, что чувствовала Лидия с Ивашниковым. На некоторых снимках у нее было недовольное лицо, на некоторых — не разберешь. Но был один, в три четверти, светившийся таким женским теплом, что сроду не влюблявшаяся ни в кого Марьсергевна скрежетала зубами от зависти. Уж она-то, казалось бы, знала Ивашникова от кончиков волос до кончиков ногтей. И не могла понять, что особенного нашла в нем Лидия, только видела: ей, мерзавке, хорошо.

Опять же без четверти шесть по Москве в следственном изоляторе Лефортовской тюрьмы Вадим проткнул притыренным от охраны гвоздем банку сгущенного молока из чужой передачи, задрал голову и тонкой струйкой пустил сгущенку в рот.

Тюремные привычки возвращались. Деликатесы зеков, тушенка и сгущенка, снова заняли в его мыслях о еде первое место, сменив лобстеров и сладкое мясо из китайского ресторанчика. Тушенка и сгущенка — белки, глюкоза и жир. Все, что дает организму необходимую в драке взрывную энергию и помогает не заболеть туберкулезом. В камере было двое туберкулезных. Их отселили к двери, пусть кашляют на ментов.

Вадим за три неполных дня установил в камере свой авторитет и, чтобы бросить кость недовольным, проиграл в карты Эльчина. Вообще-то до завершения следствия их не должны были держать вместе, но Лефортово было переполнено.

К собственному несчастью, плохо понимавший происходящее Эльчин жался к Вадиму; кто-то бросил: «Телка!» — и участь кавказца была решена. Минувшей ночью Эльчина изнасиловали в анус и в рот, выбив передние зубы.

Через месяц у него была назначена свадьба. Он и в Москву приехал год назад из-за свадьбы, чтобы накопить на подарки родителям невесты и праздничный стол. Намерения у Эльчина были самые чистые, и в Москве он поступал так, чтобы никто из родственников не мог его упрекнуть. Он честно делал все, что велел ему дядя Гусейн, очень уважаемый в роду человек, в прошлом футболист и орденоносец. Велел дядя мыть машины — Эльчин мыл. Велел чинить — чинил. Дядя отметил его рвение, дал самую денежную работу: наполнять шприцы из канистры и продавать, и Эльчин наполнял и продавал.

Он прекрасно знал, что такое наркотики и как недолго живут наркоманы. Но при этом не считал, что поступает плохо, продавая наркотики чужакам, которые говорили на непонятном языке, совершали непонятные поступки и молились непонятному Богу, а чаще не молились вовсе. Уже поэтому они не заслуживали человеческого отношения.

Сейчас Эльчин валялся под нарами и знал, что убьет себя, но прежде собирался зарезать Вадима.

Он был как раз из тех людей, которые знать не знали Ивашникова, но судьбу его ивашниковский миллион сломал навсегда, до близкой смерти. Гараж Гусейна работал несколько лет, и уж месяц до отъезда Эльчина проработал бы. Если бы только Ивашникова не похитили из-за денег и Лидия по недоразумению не заподозрила Вадима.

О ком еще мы не вспомнили? Анидаг, Наталья Георгиевна Светланова, спортсменка, бисексуалка и талантливая, но совершенно беспринципная журналистка, лежала на массажной кушетке в раздевалке одного спортивного зальчика, и знакомый борец массировал ей лодыжку, вывихнутую при падении с лестницы в аргентинском ресторане. Начав с лодыжки, он уже проработал Анидаг икроножную мышцу и продвигался вверх по бедру. Лодыжка все равно болела, давать борцу не хотелось, но и уйти было уже неудобно. Анидаг думала о Лидии. О том, что Москва — тесный город и они еще встретятся.

Бирюк поэкспериментировал с героином и теперь загибался от передозировки. Верный телохранитель Макс искал в газетах объявления врачей-частников, потому что, если вызвать «скорую», хозяина поставят на учет в наркологический диспансер, и тогда об этом наверняка узнает его отец.

Парамонов, лишившийся денежной работы и напуганный задержанием Гусейновых мальчиков, уламывал студентку-дипломницу заехать к нему домой «посмотреть итальянские автомобильные журналы». Студентка была ленивая, диплом на кафедре Парамонова решила защищать как раз потому, что знала: доценту можно дать и с защитой все будет в порядке. Но ей хотелось повременить с этим недостаточно приятным делом хотя бы до февраля, а Парамонову хотелось немедленно.

А Гусейн в это время с долларами и бриллиантами в поясе пробирался в свою обожаемую Турцию окольным путем, через азербайджано-иранскую границу. Любому шпиону-европейцу его маршрут показался бы фантастически опасным. Но Гусейн был в своем, мусульманском мире и чувствовал себя как рыба в воде.

Среди людей, стронутых с насиженных мест ивашниковским миллионом, остается самая трогательная и милая моему сердцу пара, желавшая честными трудами урвать толику долларов на домик в Опалихе. Но о ней я расскажу в следующей главе.

ГРЕХ ПРАВИЛЬНОГО МЕНТА

Жизнь вроде яблока, считал Кудинкин. Снаружи глянец, а на вкус у одних сладость, а у других почему-то кислятина. Причем яблочко-то единственное. Какое досталось, такое и будешь грызть. Самому Кудинкину яблочко досталось несладкое и с червяком. Десять лет он оттаптывал ноги «на земле», то есть, говоря по-старому, в отделении милиции. Другие ловили маньяков Чикатило и Головкина и летали в Грецию на опознание трупа мафиозного убийцы Солоника. А Кудинкин потел на унылой ниве бытовых преступлений и как прилежный огородник сажал, сажал и сажал. Причем отправлял на зону коммунальных придурков, не знающих развлечений, кроме выпивки и драки, а с зоны встречал готовых уголовников. Многих он успел посадить уже и по второму, и по третьему разу.

С годами воображение у Кудинкина притупилось, и эта карусель перестала его пугать. Вулканы вон тоже страшная штука, а люди селятся по склонам вулканов. Потому что привыкли.

Червяком в кудинкинском яблоке оказалась жена Люба. Они поженились, потому что были провинциалами — Кудинкин из Коврова, Люба из Чернигова — и в Москве чувствовали себя одиноко. Любина домовитость, от которой Кудинкин поначалу приходил в умиление, обернулась домашним террором. Шаг вправо, шаг влево с половичка в уличных ботинках Люба приравнивала к тяжкому преступлению. Разговоров о нем хватало на день. А за пятно на ковре преступник был осужден пожизненно: Люба пилила за него Кудинкина столько раз, сколько пятно попадалось ей на глаза.

Последней каплей был скандал, устроенный Любой из-за испорченных белых полуботинок. В ранты залилась кровь, и нитки некрасиво побурели. «Свинья везде грязи найдет!» — возмущалась Люба, как-то не задумываясь над тем, что Кудинкину было не очень приятно бродить по крови.

Когда он ушел насовсем, Люба еще ходила портить нервы его начальству.

Однако и Люба, и унылые бытовые убийцы, и кабинетик с одним столом на двоих — все было в прошлом, хотя и недавнем. Год назад Кудинкин перевелся в УБНОН — Управление по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, и выдвинулся там скоро и так явно, что ему даже не завидовали. Кудинкин был лучше, вот и все.

С высоты своей незаметной ведомственной славы он отважился приблизиться к майорше Гавриловской, которую обожал давно, тайно и безнадежно. А Трехдюймовочка сумела так сыграть на кудинкинском честолюбии, что не помышлявший ни о чем подобном опер поступил в академию и занял подполковничью должность. Он догрыз свое яблоко до пригретого солнцем сладкого бочка. Четыре капитанские звездочки готовились слиться в майорскую, Кудинкин по ночам безумствовал со своей Трехдюймовочкой, как двадцатилетний, а днем с удвоенной энергией искоренял преступный элемент.

Для полного счастья провинциалу Кудинкину не хватало домика в Опалихе. Как это свойственно мужчинам, он, считая себя деловым человеком, вычислил абсолютно все, от количества смородиновых кустов на участке до времени, которое займет дорога от домика на службу и у него, и у Трехдюймовочки. Но при этом он совершенно не представлял себе, где взять денег.

Когда Лидия предложила Кудинкину выбить долг за коньяк, он решил: вот он, его шанс!

При этом Кудинкин прекрасно понимал, что если люди не хотят отдавать сто двадцать тысяч долларов, то этих денег им хватит, чтобы зарыть два десятка Кудинкиных и еще оставить себе. Но, в конце концов, за десять лет кудинкинской службы целый вагонзак народу обещал его зарыть, а Кудинкин был жив и, как утверждали врачи, практически здоров.

Гораздо больше он опасался собственных коллег. Чтобы признать нарушителями закона людей, не желавших платить долги, нужно было подать на них в суд, и они могли месяцами тянуть это дело. А Кудинкину достаточно было прийти к этим людям, показать им пальцами «козу» и сказать: «Ай-ай-ай, как нехорошо!» — и товарищи-сослуживцы в момент устроили бы ему служебное расследование, а то и уголовное обвинение. По большому счету это было правильно. Мент — государственный человек и не должен работать на частные фирмы. На памяти Кудинкина имелось множество случаев, когда сержантов, решивших подхалтурить охраной, нанимали охранять краденое. Но с Лидой Парамоновой случай был особый. Лида Парамонова сто раз его выручала. Не помочь ей сейчас было бы не по-мужски. И не заработать, когда судьба посылает такой случай, было бы глупо.

Кудинкину предстояло шмыгнуть по лезвию ножа между законом и беззаконием.

Вечером накануне похода к Брехунцу Кудинкин обзвонил знакомых ментов. Самое интересное для дела сообщил ему капитан Орехов, когда-то учившийся с Кудинкиным в школе милиции. Склад Брехунца находился на его земле, Орех давно точил зуб на Теодозия Орестовича и для однокашника не пожадничал на информацию.

Брехунец, учитель из Винницы, приехал в Москву давно, после первого краха украинского карбованца, и по мелочи торговал на рынке. А пять лет назад неизвестно на чьи деньги открыл «Поларис». Из-за права собирать дань с брехунцовской фирмы враждовало несколько преступных группировок. Контора у нее на одной территории, склады на другой, контейнеры на двух оптовых рынках, торговые точки… В конце концов «Поларис» отдали на кормление старому вору Фиделю, которому ни много ни мало — семьдесят пять лет. Уголовные авторитеты посмеиваются, но держат Фиделя как талисман — воры до такого возраста не доживают, а ведь хочется.

Как практически каждый рэкетир, хапающий больше, чем он может прожрать, Фидель завел свою торговлишку. Ему принадлежит несколько лотков с фруктами, оформленных на фирму «Поларис». Не то из-за лени, не то из-за маломощности своей бригады Фидель доверяет сбор выручки работникам Брехунца. А вечером, между десятью и одиннадцатью, на склад к Брехунцу приезжает бригадир Фиделя Коржик и забирает деньги.

Вот эта последняя информация согрела Кудинкина. Брехунец, можно сказать, уже был у него в руках! «Ящик поставлю!» — гаркнул Кудинкин в трубку. У Орехова, наверное, заложило ухо. Кудинкина распирало от охотничьего азарта, чувства собственной удачливости и предвкушения победы. Некоторые в таком состоянии пускаются в пляс, но Кудинкин предпочел Трехдюймовочку. Он ястребом взвился над прилегшей на кровать майоршей, уже в полете успев швырнуть телефонную трубку на рычаг.

Дура, дура была кудинкинская Люба, дура непроходимая! Она и выбирала-то его по-дурьи, из тех соображений, что Кудинкин мужичок невзрачный и никто на него не позарится. Но если бы она увидела Кудинкина в этот момент — гибкого, мускулистого, яростного! Если бы перехватила обращенный на него сияющий взгляд красавицы майорши!.. То ничего бы, скорее всего, не поняла. Еще удивилась бы, что Трехдюймовочка ложится с Кудинкиным, не поломавшись и не выговорив, что он за это вынесет мусор.

Кудинкин знал, что сегодня его могут убить, и припадал к своей Трехдюймовочке, как последний раз в жизни. Не будем ему мешать.

В девятом часу вечера Кудинкин встал с постели и начал одеваться. От трудов праведных у него дрожали колени.

— Оль, — попросил он, — достань чемоданчик, который немцы подарили.

Вздыхая, Трехдюймовочка полезла в шкаф за кейсом, подаренным делегацией полицейских из Франкфурта. Ей вообще везло на служебные подарки. Женщин в милиции мало, и если чего-нибудь подарочного тоже мало, то достается это женщинам, чтобы не устраивать дележку.

Презент немцев был очень подходящий. Завидуя франкфуртским ментам, Кудинкин надел под рубашку легкий кевларовый бронежилет и сунул в карман баллончик с газом, который, в отличие от обычных, действует на пьяных и собак. Наручников он прихватил три пары: свои, Трехдюймовочкины немецкие и Трехдюймовочкины, подаренные ей на тридцатипятилетие. Завершила ментовской туалет подплечная кобура с пистолетом и старая куртка.

— Как на Северный полюс, — почему-то сказала Трехдюймовочка.

Кудинкин поцеловал ее и отправился, чувствуя озноб, как будто и впрямь на него пахнуло ледяными ветрами Северного полюса.

Когда он остановил свой «Москвич» у соседнего со складом дома, услужливое «Авторадио» подсказало, что в столице двадцать один час тридцать минут. Машин во дворе у склада с прошлого раза не прибавилось — на такие вещи у Кудинкина была профессиональная память. Да и машины были не рэкетирские: «Москвичи» и старые «Жигули». Стало быть, быки Фиделя еще не приехали за деньгами.

Кудинкин подошел к люку и опробованным путем, по разгрузочному желобу, съехал в подвал.

Ничего не изменилось: штабелек картонных коробок с фруктами, ряды горящих ламп дневного света под потолком (электричество жгут зря — тоже сигнал: Брехунец сматывает удочки и не собирается оплачивать счета).

Цапнув по пути бананчик из надорванной коробки, он заглянул в окошко к Брехунцу. Все на месте: и Теодозий Орестович с компьютером, и Саманта с сиськами на календаре. Брехунец своим красивым баритоном убеждал кого-то по телефону, что не может остаться еще на неделю, кредиторы и так его достали. Кудинкин решил, что он разговаривает с Фиделем.

Дверь в коридор была приоткрыта. В прошлый раз Кудинкин снял пружину, и никому в голову не пришло снова зацепить ее за крючок, так и висела на одном конце. Помня уловку охранника, Кудинкин резко распахнул дверь. К его разочарованию, охранник за косяком не прятался, а то бы получил дверью в лоб. И кресло под металлической лестницей пустовало. Совсем уже собрался в бега Брехунец, даже охрану снял. На всякий случай Кудинкин подергал стальную дверь напротив брехунцовской: заперто.

Брехунец был на складе один. Тем лучше.

Кудинкин откусил бананчика и решительно вошел к Брехунцу. Хозяин «Полариса» пялился на экран компьютера и услышал Кудинкина, когда тот уже стоял у него за спиной.

— Не оборачиваться, — с набитым ртом скомандовал опер, вжимая в брехунцовскую шею холодный черенок банана. Брехунец пискнул и ударил всей пятерней по клавишам компьютера. На экране загорелась табличка «Введите пароль».

— Ну и шуточки у тебя! — успокоенно буркнул он. — Ты как вошел?

— Люк надо запирать, — охотно поделился секретом Кудинкин и, предупреждая движение Брехунца, еще сильнее вдавил банан ему в шею. — Сказал же: не оборачиваться.

— Это не ты, что ли? — Голос Брехунца дрогнул.

— Это я, карамелька «Чупа-Чупс», — успокоил его Кудинкин. Глазами он искал упаковочную липкую ленту, которая должна же быть на складе. И на гвоздиках над дверью увидел сразу несколько рулонов.

Первым делом опер залепил Брехунцу глаза, потом надежно примотал его к креслу и начал с грохотом выдвигать ящики стола.

— Ты что? Ты кто, что тебе нужно?! — запаниковал Брехунец.

— Компромат, — коротко ответил Кудинкин, с тоской глядя на компьютер. Учиться надо было! Наверняка в брехунцовском ноутбуке хранились тайны, за которые он был бы счастлив отдать сто двадцать тысяч долга. Но для Кудинкина они оставались китайской грамотой.

— В чем заминка-то? — издевательским тоном спросил Брехунец. Догадливый, ожесточился Кудинкин и, не дав хозяину «Полариса» насладиться своим торжеством, опрокинул его вместе с креслом на пол. Удар пришелся на спинку кресла — безопасно, однако на нервы действует. Кудинкин вскочил Брехунцу на грудь и, тыча ему в лицо бананом, гаркнул:

— Пароль!

— Ого, банан! Дай укусить! — совсем обнаглел Брехунец. Кудинкин застонал от унижения: надо же так проколоться! Он же сунул банан чуть ли не под нос Брехунцу — конечно, тот учуял запах.

Серьезное дело превратилось в клоунаду.

— Мой вам совет: возьмите на складе бананов, ананасов и уматывайте отсюда, молодой человек, пока взрослые дяди не пришли, — отечески посоветовал Брехунец, не подозревая, что еще больнее ранит кудинкинское самолюбие. У Кудинкина был высокий голос, и, случалось, по телефону его принимали то за подростка, то за женщину.

Кудинкин полез под мышку за пистолетом, с клацаньем передернул затвор и дал Брехунцу нюхнуть ружейного масла.

— Учти, придурок лагерный, — сказал он Брехунцу, — если я достал оружие, я обычно стреляю.

Эта была чистая правда, но после конфуза с бананом прозвучала она неубедительно.

— Дай патрон пощупать, — потребовал Брехунец. — А то, может, у тебя пистолет газовый.

Дрожа от унижения, Кудинкин выщелкнул из пистолета патрон и сунул Брехунцу в примотанную к телу руку. Его так и подмывало врезать гаду по почкам или вставить ему карандаш между пальцев и надавить. Будь Кудинкин при исполнении, он бы сделал это не задумываясь, как и любой его коллега во всем мире. Но сейчас Кудинкин был сам по себе, не капитан милиции, а частное лицо. Он чувствовал себя неуверенно.

— Это совсем другое дело! Записывай пароль, только подними меня, — покровительственным тоном сказал Брехунец, не иначе как нарочно уронив патрон. Кудинкин нагнулся, подобрал патрон и, кряхтя, поставил кресло с тяжелым Брехунцом.

— Поаккуратней, отрок, — сделал ему замечание Брехунец и стал диктовать: — Ноль двенадцать, триста сорок пять…

На цифре «семь» Кудинкин сообразил, что это простой ряд чисел, но дописал строчку до конца, до девятки. Компьютер, как и следовало ожидать, замигал табличкой: «Введен ошибочный пароль».

— Издеваешься, — отметил Кудинкин.

— Ага, — поддакнул Брехунец. — Зачем тебе пароль? Ты скажи, чо те надо, отрок. Может, без пароля договоримся.

— Пока что нет, не договоримся, — вздохнул Кудинкин и честно раскрыл карты: — Если я скажу сейчас, ты подумаешь, что я прошу слишком много. Сейчас ты несерьезно ко мне относишься. Тянешь время, ждешь: вот придут быки Фиделя, набьют сопляку морду, а то и на нож поставят…

Физиономия у Брехунца стала кислой.

— А ты думал, я об этом не знаю? — проникновенно спросил Кудинкин. — Думал, я шпана несознательная, за бананами полез?! А я, Теодозий Орестович, все знаю: и что ты собрался в бега, и что бананчики не твои, а Фиделя, и что денежку ты ему приготовил… И даже то, что опаздывают его быки минут уже на пятнадцать. Я, Теодозий Орестович, тоже их жду. С томленьем упованья, как сказал классик. Потому что через пять минут после их прихода ты станешь относиться ко мне очень серьезно. Вот тогда я скажу, чо мне надо, и это покажется тебе сущим пустячком.

— Кретин! — простонал Брехунец. — Убегай, пока жив! Хочешь, денег дам? Они же из тебя ремней нарежут, а я, получается, стану соучастником. Мне только этого не хватало — с уголовщиной связываться!

— С насильственным преступлением, — поправил Кудинкин. — А с уголовщиной ты давно связался: раздел восьмой Кодекса, «Преступления в сфере экономики».

Брехунец озадаченно умолк. Профессиональный гимн ментов «Не отпирайся, нам все известно!» был исполнен на твердую четверку, и Кудинкин улыбнулся. Пускай Брехунец теперь помучается: какие такие преступления в сфере экономики, что известно «отроку»? Тем легче он потом расстанется с деньгами.

Еще с четверть часа ждали молча.

— Скучно. У тебя музычки какой-нибудь нет? — беззаботно спросил Кудинкин, чтобы позлить Брехунца, и в этот момент послышались далекие удары по железу.

— Приехали. Сейчас тебе сыграют музычку, — злорадно сказал Брехунец.

Кудинкин залепил ему рот липкой лентой и пошел открывать.

Стальная дверь ныла и дребезжала. Судя по всему, в нее колотили каблуком. Кудинкин поднялся по крутой металлической лестнице с рифлеными ступеньками. Заканчивалась лестница площадкой, маленькой, на ширину распаха двери. Опер глянул вниз и от всей души пожелал, чтобы того, кто будет отсюда падать, звали не Кирилл Алексеевич Кудинкин. От гула ударов у него заложило уши. Засов толщиной в палец начал прогибаться. Бивший в дверь был очень здоровым человеком. Через несколько секунд ему предстояло стать очень больным. Кудинкин не собирался церемониться: быки есть быки, либо ты их, либо они тебя.

Если драка длится долго, то это, скорее всего, или спортивное соревнование, или дерутся женщины. А мужская драка насмерть мгновенна, подла и совершенно незрелищна.

Кудинкин поймал паузу между ударами, отодвинул засов и резко распахнул дверь. Как он и думал, стучавший повернулся к двери спиной и бил назад каблуком, как жеребец копытом. Следующий удар пришелся в пустоту. Потерявший равновесие бык нелепо замахал руками, Кудинкин схватил его за ударную ногу и дернул. Килограммов сто двадцать человеческого мяса загремели по лестнице, какая-то выпавшая железка отдельно пересчитала ступеньки. Пистолет, наверное. Кудинкин не стал отвлекаться на сбор трофеев.

Следом за неудачливым быком на порог шагнул другой, руки у него были в карманах — не успел ничего понять. Кудинкин изо всех сил ударил его дверью и, судя по звуку, попал в голову. Дверь отскочила, как на пружине, и опять раскрылась настежь. Бык устоял на ногах, но колени у него подкашивались. Вцепившись в отвороты его куртки, Кудинкин и этого отправил считать ступени.

А потом он сплоховал. У входа в подвал будто в кошмаре возник третий человек, маленький, ростом не выше самого Кудинкина. Секундой раньше опер не мог разглядеть его за спиной плечистого быка. Человек стоял грамотно, под удар дверью не совался, а спокойно себе выволакивал из кармана пальто пистолет. Кудинкин еще успевал спрятаться за дверью. А он вместо этого дернулся за своим пистолетом, понял, что не успеет, и грудью кинулся на преступника. Одна мысль владела им: не обосраться бы!

«Грудью кинулся на преступника» — это звучит красиво, это я оставлю. Хотя и своевременную мысль Кудинкина нельзя вычеркивать из моего правдивого повествования. Как милиционер с большим практическим стажем, Кудинкин трусил отчаянно. Надетый под рубашку легкий Трехдюймовочкин бронежилет мог спасти далеко не от каждой пули. Другое дело, что бегом вообще ни от какой пули не спасешься. Кудинкин, забыв о своей репутации крутого опера, кинулся на прорыв с теми же чувствами, какие испытывает загнанный в угол кролик.

Весь мир Кудинкина с его тридцатью двумя прожитыми годами, любовью к Трехдюймовочке и мечтой о домике в Опалихе готов был исчезнуть в черной дыре пистолетного дула. Дуло смотрело ему прямо в лицо. Кудинкин летел к нему в прыжке очень долго, секунды две. Пистолет выпускает за это время три-четыре пули, а если он автоматический, то все двадцать. Это ужасающе много для одного Кудинкина. Он летел к своему убийце и думал, что домик в Опалихе — непозволительная роскошь. Живут же люди без домиков. Было непередаваемо жалко Ольгу, которую, конечно же, никто не поймет и не полюбит так, как понимал и любил ее он, Кудинкин.

А потом Кудинкин долетел, схватил врага за тонкое запястье и вывернул за спину слабую руку, покрытую старческими веснушками. Как и положено реагировать на этот прием, старик выпустил пистолет и согнулся крючком. Кудинкин безжалостно заковал его в наручники и залепил глаза прихваченной из брехунцовской конторы липкой лентой.

— Я тебя все равно срисовал, козлина, — спокойно сказал старик. — Если отпустишь меня сейчас же, умрешь без мук и детишек твоих не трону, слово даю.

Не говоря дурного, Кудинкин отвел старинушку на площадку лестницы и приковал его к перилам, а сам отошел на то место, с которого старик в него целился. Лампы под потолком подвала били Кудинкину в глаза, лицо старика против света казалось черным.

— Врешь, не видал ты меня. Если ветераны будут врать, чего в таком случае ожидать от молодежи?! — огорченно сказал Кудинкин, возвращаясь к старику.

Само собой, Кудинкину было интересно, что помешало его убить. Он осмотрел отнятый «ТТ» и с изумлением убедился, что, в общем, ничего не мешало. Старик просто забыл дослать патрон в патронник. У Кудинкина еще тряслись руки, каждый нерв ныл, как будто по нему пропустили ток. Интересно: если он, чуть не обгадившись от страха, вышел победителем и как бы даже героем, то что в таком случае испытывал побежденный?!

— Ты знаешь, кто я? — с угрозой спросил старик.

— А как же. Патриа о муэртэ, вива, Фидель… Не надо, не унижайся, — сказал Кудинкин, борясь с желанием распахнуть пальто старого вора и пощупать брюки у него между ног. Если Фидель обгадился, он уж точно из кожи вон вылезет, чтобы найти и убить свидетеля своего позора.

Один из валявшихся под лестницей быков поднялся на четвереньки. Кудинкин скоренько сбежал к нему и добавил ногой в подбородок. Пощупал пульс на шее у второго — жив.

С этими быками была серьезная проблема: положим, сейчас их можно сковать, но потом они очнутся, и как тогда снять наручники? Не оставлять же им Ольгины, дареные, да и собственные наручники Кудинкина числились за ним на службе. Кудинкин поснимал с быков поясные ремни и связал им руки двойной ментовской петлей, придуманной в те годы, когда считалось, что наручники унижают человеческое достоинство советского преступника. Потом он уложил поверженных врагов в неприличную позу «69» и примотал друг к другу липкой лентой.

По ходу дела он исследовал карманы быков. Один, по водительским правам Коржов, был, очевидно, бригадиром Фиделя Коржиком. У второго документов не оказалось. Само собой, эти законопослушные граждане подстраховались уже потершимися на сгибах заявлениями, что, мол, пистолет я только что нашел на улице и несу сдавать в милицию. Кудинкин с большим удовольствием эти заявления прикарманил, чтобы после сжечь, а пистолеты разрядил и прилепил каждому к предплечью. Наконец, он для завершения картины заклеил быкам глаза. Нечего пялиться.

— Шустрый ты пацанчик, — не без симпатии сказал Фидель, прислушиваясь к треску сматываемой с рулона липкой ленты. Он, конечно, догадывался, чем занимается Кудинкин, и оставил всякую надежду на помощь быков. — Ты чей?

— Да я из милиции, — отчего-то потупившись, признался Кудинкин. — На вас поступило заявление от гражданина Брехунца. Пишет, что вымогательством занимаетесь.

До сего момента Фидель вел себя в целом разумно, если не считать того, что едва не выбил Кудинкину мозги из пистолета. Но тут он взвыл и, по-старчески брызгая слюной, выдал пятиминутный монолог. Печатными словами в нем были «мент поганый», «все равно достану» и «Брехунец» в сочетании со всяческими угрозами. «Кишки на карандаш намотаю» показалась Кудинкину самой гуманной. Впрочем, Фидель плелся за ним как миленький, помня, что сопротивление властям до добра не доводит. Они вошли к заскучавшему Брехунцу, и Кудинкин заботливо усадил Фиделя на стул.

Брехунец, которому Кудинкин заклеил рот и глаза, но не уши, прекрасно слышал и про кишки на карандаш, и, к примеру, такой перл, как «Собственные яйца сожрать заставлю». Покраснев как рак, несчастный хозяин «Полариса» с мычанием бился на своем кресле и потел так, что от него летели брызги.

Кудинкин пошуршал бумажками на брехунцовском столе и бодро спросил Фиделя:

— Фамилия?

— … — непечатно ответил Фидель.

— Я напишу «Федосеев», так? — листая отобранный у Фиделя паспорт, сказал Кудинкин. — Имя?

Пройдясь таким образом по анкетным данным Фиделя, Кудинкин стал его допрашивать. При этом вор не сообщил ничего ценного, кроме нескольких диковинных даже для капитана милиции ругательств. А Кудинкин с присловьем: «А вот гражданин Брехунец утверждает, что…» — понемногу выдавал те крохи информации, которые знал от Орехова: рэкет, лотки с фруктами, принадлежащие Фиделю и оформленные на «Пола-рис»… У Фиделя создалось полное впечатление, что настучал на него Брехунец.

— Не хотите сотрудничать с органами, — под конец сокрушенно заметил Кудинкин. — Что ж, вольному воля. А заключенному нары.

Он вывел Фиделя в коридор и приковал к перилам лестницы.

— Ничего не докажешь, кроме оружия, — сварливо сказал Фидель. — А за оружие меня не посадят, я старенький.

Примотанные друг к другу быки пришли в себя и медленно ворочались, как один огромный червяк.

— Ну и дай Бог тебе здоровья, — безразлично сказал Фиделю Кудинкин и для профилактики ткнул носком ботинка под ребра одному быку и второму быку.

Он вернулся к Брехунцу и сказал:

— Вот видишь, Теодозий Орестович, я же говорил, что ты будешь относиться ко мне очень серьезно.

— Му му-му му-му? — промычал Брехунец, гримасничая под залепившей рот лентой.

— Это не мне надо, — угадал вопрос Кудинкин. — Это тебе надо. Быть честным, смелым, дисциплинированным воином… Хотя это не из той оперы. Долги надо платить, Теодозий Орестович.

— Му-му?

— Кому, кому… А многим ты, наверное, задолжал.

Брехунец печально вздохнул носом.

— Ну ничего, главное, ты осознал, — утешил его Кудинкин. — Я ведь тоже не без греха. Оговорил тебя перед Фиделем.

Брехунец промычал краткую реплику, которую можно было понять как «Сука!».

— А ты как думал?! — изумился Кудинкин. — Думал, всех на свете обману, а они, дураки, будут со мной по-честному?! Нет, Брехунец ты мой наивный. Как ты к людям, так и они к тебе. Ты вот пугал, что Фиделевы быки нарежут из меня ремней, и они бы нарезали, если бы смогли. А теперь они лежат, Айболита дожидаются. Но тебя, заметь, я пальцем не тронул, потому что ты не бык, а мошенник. С тобой я немного смошенничал, зато сделал из тебя полезного члена общества. Ты ведь хорошо понимаешь, что Фидель тебе уже не поверит никогда и ни при каких обстоятельствах?

Брехунец энергично закивал.

— Ну вот, и теперь ты будешь изо всех сил помогать следствию, чтобы Фиделя посадили, — продолжал Кудинкин, — потому что на свободе вам двоим никак нельзя. На свободе он тебе кишки на карандаш. Так-то вот, Брехунец. Сила против силы, — Кудинкин согнул в локте руку и с сомнением пощупал маленький твердый мускул, — вранье против вранья, а в результате добро побеждает зло.

Очень довольный собой, Кудинкин пододвинул телефон и позвонил Орехову домой.

— Я Фиделя взял, с оружием, — сообщил он сонному капитану. — Хочешь отличиться — приезжай.

Было слышно, как Орехов шумно сглотнул.

— Совсем озверел, Кирюшка? — простонал он. — Фидель сядет, начнется война из-за «Полариса», а у меня и так три убийства висит.

— Не начнется, — заверил приятеля Кудинкин. — «Поларис» ликвидируется. А хозяин готов дать показания на Фиделя. Он тут сидит рядом со мной, приветы тебе передает.

Несчастный Брехунец мычал и крутил головой.

Кудинкин договорился с Ореховым, что его имя звучать не будет — «по данным оперативной разработки», и все.

— Минут через сорок буду, — пообещал капитан. — Пока до своих дозвонюсь, пока за мной заедут… Ты там свои дела закончил? Смыться успеешь?

— Да какие у меня дела, — сказал Кудинкин. — Кстати, я тут поломал Коржика и еще одного, без документов.

— Ничего, оформим сопротивление при задержании. — Капитан удивленно хмыкнул и повторил, на этот раз с уважением: — Нет, Кирюшка, ты совсем озверел. Коржика поломать! Он же боксер, кандидат в мастера!

— Так у нас же спорт любительский, — сказал Кудинкин и не прощаясь повесил трубку.

Поняв, что сейчас он уйдет, Брехунец завыл, багровея от натуги.

— Потерпи, — сказал ему Кудинкин. — Скоро милиция освободит тебя из лап коварных рэкетиров. А у меня, извини, доверия к тебе нету. Вдруг ты дурак и выпустишь Фиделя? Кстати, подумай вот о чем: Фидель, я тебя уверяю, сто лет не держал в руках оружия. Жмет на крючок, а затвор не взвел. Так зачем он сегодня взял пистолет? Не тебя ли собирался грохнуть?

В полной тишине Кудинкин снял с гвоздя новый рулон липкой ленты и пошел упаковывать Фиделя, чтобы выручить Ольгины наручники.

На упаковочные работы ушло гораздо больше времени, чем Кудинкин рассчитывал. Быки очухались, и Коржик сумел освободить ноги. Приблизиться к себе Коржик не давал — лягался, хотя с залепленными глазами у него получалось неприцельно. В конце-то концов Кудинкин справился, но до приезда капитана Орехова осталось всего ничего. Испортив себе задуманную финальную сцену, Кудинкин, торопясь, вошел к Брехунцу и без лишних эффектов сказал по сути: мол, если завтра же не перечислишь деньги фирме «Ивашников», пеняй на себя. Услышав фамилию Ивашникова, Брехунец побледнел. Кудинкин отнес такую реакцию на свой счет и втайне загордился.

Когда он выходил от Брехунца, в глаза опять бросилась стальная дверь напротив брехунцовской. Сам не зная зачем, Кудинкин подошел, стукнул в дверь ногой и прислушался. Из-под косяка выпирали неряшливые натеки уплотнителя. Судя по всему, дверь поставили недавно, и это Кудинкину не понравилось. Зачем Брехунцу новая стальная дверь, если он ликвидирует свою лавочку? Наверное, стоило взять у него ключи и посмотреть, что там, за этой дверью, но у Кудинкина уже не оставалось времени.

Он выскочил из подвала, мимоходом потрепав Фиделя по дряблой щечке, добежал до своего «Москвича» и только успел сесть за руль, как нагрянули орлы Орехова. Бравый капитан с автоматом и в пузатом бронежилете первым кинулся на штурм подвала со связанными рэкетирами.

Выезжая на пустую по ночному времени дорогу, Кудинкин думал о чудной судьбе Фиделя и его быков. Уголовники, рэкетиры — пробы негде ставить. Но сегодня им досталось не за их преступления и вообще не «за что-то», а «для чего-то». Для того, чтобы напугать Брехунца, ни больше ни меньше. А зачем было пугать Брехунца? Чтобы вернул деньги Лидкиному Ивашникову, которого, может быть, и нет в живых.

Эта простая мысль потрясла Кудинкина. Капиталы Ивашникова спокойно обходились без хозяина и с легкостью управляли судьбами людей. Они заставили Кудинкина броситься на пистолет и усадили за решетку троих, переломав двоим из них ребра. А ведь стычка произошла только из-за небольшой доли денег Ивашникова. Главные события были впереди. Ментовское чутье подсказывало Кудинкину, что сломанными ребрами тут не обойдется.

ДРАКОН В СЕМЕЙНОЙ ОБСТАНОВКЕ

Она проснулась оттого, что у кавказца затилиликал мобильный телефон.

— Арутюнян слушает!

Слава Богу, христианин, повеселела Лидия. Мусульман она побаивалась. Шариат, девочки, страшная штука для русской женщины. Хотя их женщины вроде не жалуются.

Так, но почему вдруг мобильник? По боли в ушах Лидия поняла, что самолет снижается. В иллюминаторе белели под луной снега в черных кляксах лесов, рассеченных сеткой рек. Нефтяные вышки с огоньками казались наряженными елками, газовые факелы полыхали на горизонте, как свечки на именинном пироге. «Вот она, Россия!» — умилилась Лидия. Она впервые видела Сибирь, родину своей бабушки. Последний хмель вылился одинокой слезинкой.

— Температура воздуха за бортом — минус двадцать пять, — объявила стюардесса.

Лидия ворвалась в люкс без стука. Сидя на застеленной кровати спиной к двери, отец тыкал пальцем в ладонь — ага, мобильник.

— Папа, это я!

Отец обернулся.

— Лидусенька!! Что случилось, доченька?

Она сбрасывала шубу в маленькой прихожей.

— Писать хочу, где туалет? Скорей, скорей!

Отец подбежал, схватил шубу.

— Туда, иди-иди, моя малюська.

И все стало как дома: пароль произнесен, в мгновение астральная связь отца и дочери восстановилась, и не надо было ничего объяснять — дочка прибежала к отцу, и там, где они вдвоем, там и дом.

Лидия ворвалась в туалетную комнату, стащила сапоги, выставила в прихожую. Отец вешал шубу на плечики.

— Есть хочешь? Мне тут наниматели полный холодильник набили.

— Буду. Только искупаюсь, натерлась вся. Дай телефон. — И, выцарапав у отца трубку, она захлопнула дверь.

Сидя на краешке ванны, Лидия набирала, набирала номер их с Ивашниковым квартиры — а вдруг, пока она летела, Колька нашелся?! Безрезультатно. Другим звонить не стала, даже Трехдюймовочке.

В номере уже кипел «командировочный» чайник, отец выгребал продукты из холодильника.

Лидия огляделась. Люкс был похож планировкой на хрущевскую полуторку. Спальня с огромной кроватью (спинка зеркальная — для каких, спрашивается, целей?!), покрывало на ней стеганое, вышитое красными розами. Комод-туалет, трельяж, тумбочка — больше ничего в спальню и не помещалось. Длинная маленькая комната-пенал отводилась под гостиную. Большой диван, диван маленький и кресло стояли в один ряд; вдоль противоположной стены — два письменных стола с компьютерами, принтер, сканер, два отцовских личных ноутбука. Столы завалены осыпающимися на пол бумагами; в углу — видеодвойка.

Отец накрывал ужин на журнальном столике в проходе между «диванной» и «компьютерной» сторонами. Марокканские мандарины, яблоки гольден, киви, бананы, йогурты. Одно слово: Сибирь-с, медвежий угол-с.

— Йогурт с чем? — У Лидии уже потекли слюнки.

— И с ежевикой, и с персиками. Вот, нектарины есть живые. Но ты попробуй, что я тебе дам…

Отец стягивал полиэтилен с тарелок. Остро запахло копченым, и Лидин желудок стал заворачиваться в узелок.

— Белорыбица-муксун! — объявил отец. — На, я порезал, ешь с хлебушком.

Белорыбица-муксун таяла во рту, как масло.

— Откуда?

— Доверенные лица носят, но и в магазинах есть. Местная экзотика. Это третья в ряду благородных рыб иртышских: чир, омуль, муксун…

И отец, психотехник, начал тихим спокойным голосом рассказывать, что муксун занесен в Красную книгу; где он водится, как его ловят и коптят, и так далее. На профессиональном языке это называется запустить канал вербального общения: расслабить объект, включив этакое тихое радио ни о чем. Тогда объект созреет и начнет сам выкладывать важное.

Пора и мне начинать, решила дочка психотехника.

— Надо будет взять для Коли, — продолжая уписывать муксун, произнесла она домашним тоном, как все годы своего замужества говорила: «Это надо взять домой и Парамонову на кафедру». На психотехническом сленге это называется вброс информации, которая ломает ситуацию.

Папа-психотехник принял мячик спокойно.

— Есть в «Океане» непотрошеный по сто, а в гостиничном — теша по сто двадцать, — встал и с вазой пошел в ванную мыть для Лидии фрукты.

По-психотехнически это означало: закодированная информация понята, но не принята; уход с площадки общения говорит о негативной реакции. Обычные родители, скажем, Трехдюймовочкина старая мама, в таких случаях кричат и даже грохают об пол тарелки. Словом, психотехнический мячик был отослан обратно Лидии с подкруткой.

Она прошлепала босыми ногами вслед за отцом, встала у него за спиной. Отец сосредоточенно мыл в раковине мандарины. Действие означало: ну что ты мне на это ответишь, дочка?

Разыгрывать долгую и тонкую партию с жестко работающим на выборах отцом-манипулятором Лидии не хотелось, и она сразу полезла в запретный арсенал.

— Па-ап, ну па-апапа-а! — заныла, с ходу загоняя себя в истерику.

— Скушай курочки, — не сдавался отец.

— Ну папка-а! — Слезы брызнули сами, горькие, настоящие. Она убежала в комнату, упала на кровать и всласть зарыдала в подушку.

Отец сопротивлялся недолго. Появился с вазой, придерживая рукой горку мокрых фруктов, и поставил ее на кровать перед Лидиным носом.

— Ляг со мной! — сморкаясь в край вышитого покрывала, скомандовала Лидия. Отец прилег рядом, взял со спинки полотенце и помог ей как следует высморкаться. Стал гладить по голове, Лидия вяло взбрыкивала плечом.

— Ну что ты, моя дусечка, не плачь, не разрывай мне душу.

Лидия уткнулась отцу под мышку, задышала ртом и выдавила сквозь подступившую икоту:

— Ну почему ты меня за него не отдал?

— Он был тебе не пара, дочка. В нормальных семьях родители не отправляют детей с узелком искать счастья. Иначе социальный прогресс остановится.

— Да кончай свою чертову социологию! — как могла с заложенным носом, рявкнула Лидия. — А Парамонов был мне пара?!

— В те времена — да. Но разве ты не помнишь, как я тебя отговаривал, заставлял подумать, а ты решила выйти замуж, и все?!

— Я решила, что после Кольки все равно, пойду за первого попавшегося! А сейчас…

— Вот именно, сейчас! А тогда у тебя вряд ли получилось бы с Ивашниковым. Про первую любовь понимают лет через двадцать, детка, когда к тебе приходит человек повзрослевший и добившийся чего-то в жизни, и тебе кажется, что именно его ты и упустила.

— Да, именно его я упустила.

— Нет, ты сомневалась тогда.

— Это ты заставил меня сомневаться!

— Ты же не сомневалась с Доцентом. — Отец назвал Парамонова домашним прозвищем. — И я объясню почему. Потому что он тогда был член парткома, через год после вашей свадьбы стал доцентом с перспективой. Если бы не августовский переворот, спланировал бы из парткома на должность завкафедрой и докарабкался минимум до проректора. И ничего в твоей жизни не изменилось бы: отец профессор, муж профессор. Это сейчас разные профессора стоят по-разному. Но грамотному профессионалу крутиться можно, вот и Сергей крутится, хотя человек он, конечно, препоганый. Но ты посмотри, как ты за ним прожила: тебе можно дать на десять лет меньше, ни одной морщиночки. А Ивашников еще неизвестно, сколько любящих женщин загнал и через скольких переступил, чтобы добиться того, что имеет. Такой рывок, доченька, делается по головам: десять рук к пирожку тянется, а ухватит один. Да среди тех десяти окажутся женские добрые души: подсадят любимого, а сами-то — ко дну!

Свет в комнате не зажигали, и отцовские очки сверкали молниями, когда по улице проезжали машины.

— Он и сейчас тебе не пара, Лидуська. Потому что выбился из низов. Был бы он сыном благополучного внешторговца, ему и бизнес, и богатство как сами дались, так сами бы и удержались. А так ему придется всю жизнь отбиваться. Рядом с такими, дочка, ходит беда.

Лидия обмерла: отец говорил то, о чем она сама думала. В психотехнике это называлось «проблематизация по основаниям», прямой удар. А в жизни — правда-матка, которую боишься услышать. Отец встал, подошел к окну, давая понять, что партия продолжается.

— Но ведь он всегда любил меня и фирму назвал моим именем, — пыталась защищаться Лидия.

— Больше всех тебя люблю и понимаю я, родная. Будь у тебя ребенок, мы прекрасно жили бы втроем, и никто нам не был бы нужен. Вырастили бы прекрасно. Ты посмотри, как Наташа живет с ребеночком, как Любка.

— Ты что, хочешь, чтобы я была мать-одиночка?! Спасибо, насмотрелась, как они живут-колотятся, как на своих детях срывают зло! И личной жизни никакой, и полная безнадега.

— Безнадега у тех, кто в жизни только баба и больше никто, — назидательно сказал отец. — А у тебя возможностей сколько угодно. Для кого я сделал наш аналитический центр? Мы же с тобой соучредители — это дело, твоя фирма, она тебе достанется.

— Что это ты думаешь, я по выборам ездить буду? Я не социолог.

— Ты эксперт, можешь работать на частные сыскные службы. Да и от выборов не отмахивайся. Социологии тут с гулькин нос, а просто для умных людей задачки. Я хочу, чтобы ты была хозяйкой, мне помогала. Ведь видишь, я разрываюсь — за деньгами надо следить. Пошла бы на курсы бухгалтеров, мы с Доцентом давно тебе говорили. С людьми, наконец, надо управляться, клиентов привлекать.

Спать с ними, как Парамонов требовал, хотелось сказать Лидии, но она вовремя прикусила язык. Такие откровения убили бы отца… А ловко он перевел разговор. Прием ясен: давит на науку — значит, поставил заслонку, придется ее проломить.

— А ты знаешь, что Колька купил нашу квартиру?

Лидии показалось, что отца качнуло. Вот это ответный приемчик под названием «удар ниже пояса»!

— Что-о?!

— Квартиру нашу, на Кутузовском.

— Ой, нехорошо. — Отец схватился за грудь, тяжело, со свистом задышал. Лидия вскочила:

— Где у тебя астмопент?

— Там, в кармане, в кармане.

Она кинулась в прихожую, схватила из кармана отцовского пиджака противоспазматический аэрозоль.

— Дыши! Дай, пшикну. — Отец посиневшими губами поймал трубочку, и она два раза нажала на клапан.

— Сейчас, сейчас, сейчас полегчает, — задыхался отец.

— Ну нельзя же так сразу-то: бац — и приступ. — Держа его за руку, Лидия прилаживала отцовы седые волосы. Кажется, отдышался. Если даже сдерживается, не хочет ее пугать, уже хорошо: сдерживается — значит, может.

Лидия положила отцову голову себе на грудь и по детской привычке начала ковырять ему прыщики. Обычно это делалось, пока отец был в беспомощном состоянии и не мог сопротивляться.

Он страшно корил себя из-за этой проданной в тяжелый год квартиры и поставил себе цель откупить ее обратно. Когда отец завел об этом разговор с новым хозяином, крутым новороссом, тот прибавил к цене квартиры стоимость евроремонта, накинул себе за беспокойство, поскольку переезжать не собирался, округлил и назвал сумму: двести тысяч долларов, не хотите — не берите. Отец стал хвататься за безнадежные заказы, в самые холодные времена мчался на выборы в дальние районы, куда не хотели ехать другие московские имиджмейкеры. Подаренного ему здешним губернатором за победу на прошлогодних выборах «Форда» у них как бы и не было. Папа два раза дал любимой дочке прокатиться в сухую погоду, а так «Форд» стоял в гараже нецелованный и предназначался в уплату за квартиру. С отцовских выборных гонораров, Лидия знала, нельзя просить не то что на дубленку, но даже на туфли.

И вдруг квартиру купил Ивашников, недостойный его дочери! (Лидия подозревала — и, между нами, справедливо, — что в свое время у отца с Колькой состоялось из-за нее объяснение. Так разве он мог признать свою тогдашнюю неправоту сейчас, когда дочь прожила лучшую часть жизни с другим?!)

— Ну вот, пап, теперь придется выходить за него по расчету, из-за квартиры.

— Ты была там? Ты ее видела? Там ничего не осталось, как при маме?

— Там евроремонт, папка, и даже не хочется, чтобы было как раньше.

Затилиликал в ванной забытый мобильник.

Лидия сходила, принесла.

— Тебя. Сказать, что болеешь?

— Ты с ума сошла! Дай сюда… Я слушаю.

И произошло чудесное превращение. Задыхающийся астматик, любящий папочка, из которого вьет веревки великовозрастная дочь, вдруг обернулся малознакомым Лидии профессором Рождественским, академиком Академии информатизации, беспроигрышным имиджмейкером, стригущим купоны в основном за Уральским хребтом. Лидия слышала, как в разговоре с телеведущим, соседом по двору, он называл свою работу драконологией. А отцова команда за глаза наградила его прозвищем Дракон. Ядро команды — человек десять, на выборы с Драконом ездят по трое-четверо, и никто, кроме него, не выдерживает две кампании подряд, без отдыха. Дракон их загоняет.

— А я вам давно говорил, что рейтинг падает. Не надо было жаться, вашу мать! Осталось два дня. Пойдем на запасной вариант. Что? Высылайте машину.

— Ты куда это собрался?! Лежи!

— Нет, Лидусь, меня вызывают в штаб, заказчики засуетились. Собери меня. Вернусь — поговорим.

— Что ты наденешь?

— Пиджак пестрый, брюки черные.

— Рубашку надо гладить?

— Нет, достань из чемодана новую. Булавки вытащи.

Отец быстро побрился, прижег щеки одеколоном «Босс».

— Ну, смотри, опять мне весь лоб расковыряла. Как я теперь пойду? Повози мне туфли щеткой. Дай галстук… Не тот, в горизонтальную полоску.

Лидия взглянула на часы — без четверти шесть. А приехала она в четвертом часу утра, и отец уже не спал. Или еще не спал. Доконает он себя.

— Ну, ты даешь, прямо Бельмондо! — восхитилась она, чтобы приободрить отца.

— Был бы Бельмондо, если бы ты меня так не доканывала, дочечка моя.

— Когда тебя ждать?

— К обеду, не раньше.

— Ну, тогда я посплю.

Лидия проводила отца до двери, закрыла за ним и с женской непоследовательностью стала крутить незнакомый замок, пытаясь отпереть. Когда она справилась с замком и высунулась из номера, отец уже далеко ушел по темному пустому коридору.

— А с Парамоновым-то как, будем разводиться? — крикнула вслед ему Лидия.

— Разводись, — донесся до нее голос отца, молодой и бодрый.

БРЕХУНЕЦ ЗАКРЫВАЕТ ЛАВОЧКУ

В Москве была глубокая ночь — разница во времени с Тюменью составляла три часа.

Когда милиционеры уехали, Брехунец еще долго сидел, механически крутясь в своем кресле на колесиках. От запоздалого страха в глазах плясали черные мушки. Сволочь Фидель! Прав был этот мент с голосом подростка, который так ловко повязал старого вора и его быков: они пришли убивать.

Пять лет руководя «Поларисом», открытым на деньги воров, прекрасно зная, что нерушимое воровское слово и прочая блатная романтика у них только для своих, да и то для тех из своих, кто в силе, Брехунец негодовал. Как же так?! Он верой и правдой служил Фиделю и тем, кто был до Фиделя. Он был честен с ними! Впрочем, нечестного вылущили бы моментально. Господа уголовнички нынче ходят собирать дань не с пистолетом, а с бухгалтером. А если пришли с пистолетами, ясно: по его душу.

Мента удивило то, что Фидель сам взялся за оружие. А для Брехунца загадки тут не было: Фидель, кошачий сын, романтик, хотел обставить все по воровскому закону. Сам же рассказывал, как в прежние времена воры устраивали правилку отступникам: каждый «судья» наносил удар ножом в темноте, не зная, куда попал и чей удар был смертельным. Кровь связывала всех прочнее воровских клятв. Только Фидель, видно, не особенно надеялся на своих быков, если взял пистолеты, а не ножи.

Первый хозяин, Седой, подобрал Брехунца буквально на улице, где приехавший в Москву на заработки винницкий учитель торговал с лотка чужими яблоками. «Это хорошо, что ты такой лох, — заявил он, поговорив с Брехунцом. — Несудимый и вообще никто, но с высшим образованием». Седой дал Брехунцу стартовый капитал на открытие «Полариса» и научил вести дела: налоги — без утайки, документы — в идеальном порядке, платежи — вовремя. Основной навар получался с торговли водкой из древесного спирта, боржоми из водопроводной воды с содой, майонезом из просроченного яичного порошка, технической уксусной кислоты и тому подобной дряни.

О Седом, убитом в разборке уголовников, Брехунец вспоминал не иначе как с умильной улыбкой. Этот знал, кому взятку сунуть, кого припугнуть. А Фидель действовал по-воровски бездарно, пытаясь решить финансовые вопросы с помощью своих быков. До старого вора не доходило, что махинации такого масштаба невозможно скрыть и, значит, нужно делиться с государственными чиновниками. В итоге под бульдозер пошел целый контейнер майонеза, в котором нашли синегнойную палочку (пять лет не находили!). Потом — три подряд контрольные закупки… В общем, «Поларисом» заинтересовались компетентные органы. Сгорел «Поларис», и спалил его Фидель!

Теперь Фидель угодил в каталажку, а Брехунец собирался бежать. Обирая с пиджака клочья липкой ленты, которой связал его маленький мент, он играл одной рукой на клавиатуре компьютера. Бежавшие по экрану колонки цифр ему нравились. А кому, скажите, не понравились бы почти три миллиона долларов?! Здесь и то, что заработано на поддельном майонезе и самопальной водке, и то, что украдено у доверчивых вроде Ивашникова. Прощаясь с загубленным «Поларисом», Брехунец спекульнул на хорошей репутации фирмы. Брал деньги, брал продукцию на любых условиях, зная, что возвращать не придется. «Полариса» скоро не станет. Миллионы сложными путями слиты в новую фирму, «Сириус». Для простоты расчетов Брехунец и в «Сириусе» исполнял обязанности директора, но через неделю он должен был исчезнуть, уступив место новому, незапятнанному человеку. Всю комбинацию знал один Брехунец, и Фидель решил, что он должен исчезнуть совсем, исчезнуть с лица земли. Что ж, Фидель еще будет кусать локотки.

Из принтера пополз длинный ролик с бухгалтерскими премудростями. Брехунец достал бланки платежных поручений, стал расписываться и шлепать печати: на одни печать «Полариса», на другие — «Сириуса».

Потом он позвонил главбухам, одному и второму. «Извините, что поднял вас с постели, здесь такое дело…» Главбухи получали достаточно, чтобы не обижаться из-за позднего звонка. Брехунец сказал им, что сейчас завезет бланки платежек и печати, а завтра нужно перечислить деньги таким-то фирмам, распечатку он тоже завезет. Что за спешка? Малознакомому главбуху «Сириуса» он ответил сухо: «Мне срочно нужно уехать. По личным делам». А перед главбухшей из родного «Полариса» разоткровенничался: мама заболела в Виннице. Мама у Брехунца умерла три года назад.

Покончив с делами, Брехунец упаковал ноутбук в большой кожаный портфель, из вредности ахнул принтер об пол и засмеялся, представив, какие физиономии станут у бухгалтеров, когда они увидят его распечатки. Завтра им придется опустошить оба счета — и худенький «Полариса», и пополневший «Сириуса». Три миллиона уйдут из-под носа у Фиделя. Среди фирм, которым «Поларис» действительно был должен, затесалось несколько подставных. Их директора играли при Брехунце ту же роль, что и он сам когда-то при Седом. Конечно, можно было раскидать на них все три миллиона и долгов никому не платить. Брехунца заставили рассчитаться с кредиторами не остатки совести, а более земные соображения. Ищейки Фиделя замучаются искать подставные фирмы среди десятков других, получивших свои законные деньги. А когда найдут, подставных уже и след простынет.

Мушки в глазах исчезли. Брехунец чувствовал себя превосходно. Оставался еще один разговор, неприятный, но необходимый, чтобы лучше замести следы.

О НИМФА!

В соседнем с профессорским люксом 410-м номере журналист Валерий Клюев подхватил из лотка принтера еще теплую страницу газетного оригинал-макета и, сонно приволакивая ноги в развязанных кроссовках, поплелся показывать боссу свою ночную работу. Валерка получал у Дракона сто долларов в сутки. Не так уж много, если бы пришлось делить на те пять человек, которых он заменял. Принцип у Дракона простой: хотим заработать побольше — народу берем поменьше.

В этот раз их было трое: Валерка, сам Дракон, или, ласково, Лукич, и клипмейкер Лешка, мастер по рекламным роликам, давно забросивший свою работу в институте психологии, чтобы ездить с Лукичем по выборам. Страна большая, каждый месяц выбирают где губернатора, где мэра, где депутата в местную думу. Валерка поехал с Лукичем впервые, подменив заболевшего приятеля, и такая жизнь начинала ему нравиться.

В коридоре пахло одеколоном «Босс», которым поливался Лукич. Значит, тут старик. Валерка для порядка постучался в его люкс, нажал на ручку, дверь открылась. Церемоний Лукич не разводил: нужно что-то по работе — заходи, поднимай его с постели. В пустой гостиной горел свет. Валерка смело распахнул дверь в спальню и остолбенел.

На профессорском двуспальном «аэродроме» разметалась во сне крупная молодая женщина с пепельными волосами. Полная длинная нога высовывалась из-под одеяла — Бог мой, да она голая! — изумительно тугая грудь, ну прямо дынька, смотрела на Валерку розовым соском, как подглядывающий бессонный глаз. Состроив этот, несомненно, художественный образ, журналюга перестал дышать. Уже больше двух недель Валерка не видел женского пола в нормальном естестве. Компьютер, доверенные лица, листовки, конкуренты… Даже на официанток в ресторане перестал реагировать. А тут такой бельэтаж.

На кровати стояла ваза с фруктами, в руке прелестницы был недочищенный мандарин, глазевший своей пупочкой точно как розовый сосок. В висках стучало — Валерка забыл дышать, — брюки стали тесны. Схватившись за адамово место, мастер скандальных публикаций захлопнул дверь, пулей вылетел из профессорского люкса и забарабанил в 409-й номер, который занимал Лешка.

Клипмейкер выскочил к нему на одной ноге, пытаясь второй попасть в штанину. Огляделся и деловито спросил:

— Что, уже стреляют?

На выборах в Томске по ним с Драконом стреляли тамошние криминалитеты, нахапавшие достаточно, чтобы попытаться протащить своего кандидата. Лешка ожидал чего-нибудь подобного и здесь, в Тюмени, — предвыборная обстановка складывалась очень похоже…

Подхватив под руку запутавшегося в брюках клипмейкера, Валерка втащил его в номер и повалился на стул.

— Ну, наш Горыныч дает! Нас в черном теле держит: водки ни грамма, баб только во сне. А у самого в койке такая фемина спит!

— Да ты что, сдвинулся?

— Я тебе говорю: лежит в чем мать родила! Вся в мандаринах. Какая нога, — закатил глаза Валерка, — а какая грудь! Боттичелли, Тициан, Рубенс!

Клипмейкер, тоже проживший две недели в интеллектуальном целомудрии, завелся с пол-оборота:

— Пошли поглядим! Валер, а ты не мог спросонок сунуться в чужой номер?

— Да, гадом буду! Точно, баба у него!

Клипмейкер натянул брюки и, заметил Валерка, выбрал свежую рубашку, отложенную на день выборов.

— Побриться, что ли?

— Так сойдешь. Или ты ее вздумал отбивать у Дракона?

Приятели крадучись вышли в коридор и шмыгнули в оставшуюся открытой дверь люкса.

— Иди ты первый, — шепнул Валерка.

Заглянув в спальню, Лешка тут же отпрянул и зашипел на журналюгу:

— Да это Лида приехала, Драконова дочка, кретин!

— Кто там? — мягким грудным голосом спросила из-за двери эта Лида. У Валерки снова екнуло сердце.

— Это я, Лид, Алексей. Ты спишь?

— Нет, входи.

Когда Валерка следом за клипмейкером протиснулся в дверь спальни, оказалось, что неспящая Венера выглядит еще соблазнительнее. Она сидела на кровати в халате Дракона и жевала мандарин.

— Это Валера, Валерий Алексеевич, наш журналист, — представил его клипмейкер, а сам по-дружески расцеловался с Венерой.

— Садитесь, мальчики, ешьте. — Венера подвинулась на середину кровати, приглашая садиться с краю, и, собственной рукой очистив мандарин, протянула Валерке.

В голове у Валерки варилось что-то галантное из восемнадцатого века: «Если вам будет благоугодно…» Однако журналюга в нем взял верх над ценителем изящных манер и заставил с бесцеремонностью Кушанашвили плюхнуться к Лидии на кровать. Схватив ее руку вроде бы для поцелуя, а на самом деле — посмотреть, нет ли обручального кольца (нет!), Валерка по-собачьи тяпнул мандарин. При этом он с большим для себя удовольствием прихватил зубами розовый пальчик Венеры.

— Да он кусается! — весело сказала она. Барьер был проломлен.

— Ну, вот и хозяйка приехала! — радовался Лешка. — Где отец?

— Сказал, что к заказчику пошел.

— Вечером мои клипы пойдут по местному, будешь смотреть?

— Твои буду. Пустите, я встану.

— Вам надо помочь, — бросился на штурм Валерка.

— Кыш!

— Я могу быть вашим придворным одевальщиком.

— Кыш, я сказала. — И Венера швырнула в Валерку мандариновой шкуркой.

Журналюга вышел в гостиную, довольный собой: игривая!

Лешка уже включил телевизор. С экрана вещал Жириновский, приехавший поддержать на выборах своих кандидатов. Чисто по-имиджмейкерски на его выступление можно было смотреть с огромным удовольствием: есть над чем посмеяться, что прокомментировать. Но Валерку занимало предстоящее появление Лидии в гостиной.

Он поймал этот момент, как в режиме замедленной съемки, смакуя каждое движение. Лидия надела спортивный костюм Дракона, в бедрах он был ей тесноват, и швы глубоко врезались в женские желобки. Валерка почувствовал, как перехватило горло, и скрыл свое волнение привычным кашлем курильщика. Венера проплыла мимо, нагнулась к низко стоящему телевизору.

— Рябит. Мальчики, а получше настроить нельзя?

Обтянутые ягодицы маячили на расстоянии вытянутой руки от журналюги. Валерка обшарил это мимолетное виденье, увы, только взглядом и обнаружил, что под тонким эластиком не было трусиков! Последовал вулканический выброс гормонов. Валерка чувствовал, как микроскопические кипятильнички разогревают кровь. Но поскольку предмет желаний был недоступен, он, как профессиональный журналист, сублимировал сексуальную агрессию, переведя ее в социальную. Попросту говоря, возненавидел профессорскую дочку, потому что она принадлежала не ему. «Издевается! Не воспринимает нас как мужчин. Кто мы для нее?! Наемные работники, а она хозяйская дочь, эксплуататорша!»

Плоть укрощаться не хотела. Валерка прикрыл готовую разъехаться молнию на брюках оригинал-макетом, который нес показать Дракону, и сделал вид, что читает. В голове крутился фривольный сценарий: сейчас она спросит: «Что это у тебя?» — и снимет оригинал-макет у него с колен, а там…

ПОЧТИ НАШЕЛСЯ

В дверь стучали тихо, но настойчиво. Ивашников потрогал языком рассеченную губу. Его уже «воспитывали»: стучали в дверь и, если он откликался, били. Похитители боялись, что Ивашников заговорит с кем-нибудь посторонним. А посторонние здесь бывали. Иногда кто-нибудь, явно не знавший об Ивашникове, толкался в дверь и уходил, чертыхаясь: приспичило, а тут закрыто. Ивашникова держали в туалете.

— Николай Ильич! — Говоривший прижимался губами к щели между дверью и косяком. — Не бойтесь, Николай Ильич, это я, Брехунец! Вы меня должны знать по фамилии, я из «Полариса».

Ивашников не особенно удивился. Говорил он Виталику, что «Поларис» грязная фирма, и вот подтверждение.

— Ну и что тебе нужно, Брехунец? — спросил он, подойдя к двери.

— Я хочу, чтобы вы знали: я тут ни при чем.

— Верю, — безразлично сказал Ивашников. — Дальше что?

— Нет, вы поймите, я правда ни при чем! «Поларис» вообще не мой, мне с ваших ста двадцати тысяч перепало бы две-три, — горячо заговорил Брехунец. — Стал бы я из-за этого связываться с похищением!

Ивашников удивился:

— Ну и чего вы добились? «Поларис» ваш задолжал не мне лично, а моей фирме. Завтра директор вам скажет: «Платите», послезавтра — бухгалтер… Вы что, всех собрались переловить?

— Так скоро не с кого будет спрашивать, Николай Ильич. «Полариса», считай, уже нет, есть «Сириус», — объяснил Брехунец. — Коньяк ваш давно продали, а деньги слили на «Сириус». Потом объявили бы, что «Поларис» разорился и спрашивайте долги с Пушкина. Сами понимаете, это не единственная такая операция. Полмесяца не хватало, чтобы все закончить, а тут ваш Виталик наехал: «Платите, а то хуже будет, у нас ментовская крыша!» Представляете, если бы в такой момент приехали менты и стали тут разбираться?! Я хотел заплатить, Николай Ильич. От греха подальше. А они решили вас придержать на две недельки — думали, Виталик без вас ничего не сможет. Теперь сидят. Шустрый у вас мильтон. Мал да удал, мне бы такого.

— На том стоим, — автоматически ответил Ивашников. Голова шла кругом: это кто мал да удал, его шкафы, оба под метр девяносто? А самое главное, Виталик действительно не мог с ними связаться. Он их в глаза не видел.

— Я вам заплачу, не сомневайтесь, — пообещал Брехунец. — У «Полариса» счет еще не арестовали. С утра и заплачу.

— Ты меня лучше выпусти. Если не боишься, — сказал Ивашников.

Брехунец вздохнул:

— Не боюсь, а не могу. Ключ вместе с хозяином в милицию забрали, а если я стану звонить в милицию, меня сделают соучастником: скажут, знал и молчал. Я о чем хотел попросить, Николай Ильич: не выдавайте меня, а? Я ведь и сам пострадал побольше вашего, меня сегодня убивать приходили. А с вами я честно, деньги обещал перечислить — и перечислю.

— Да подавись ты своими деньгами! Думаешь, мне весело тут в сортире сидеть?! — взорвался Ивашников.

— Не в сортире, а в санблоке, — счел нужным поправить Брехунец. — Там у вас еще душевые кабинки согласно санитарным нормам.

— Господи, ну при чем тут санитарные нормы?! Издеваешься?!

— А при том, что содержали вас гуманно. Обед носили из ресторана, я свои личные деньги платил, — обиженно пробубнил Брехунец. — И еще вы поймите, Николай Ильич, я ведь мог сейчас просто уйти, и никто бы не доказал, что я про вас знаю. А я сам к вам подошел. Доверился.

— Да успокойся, никому я про тебя не скажу, — сдался перед брехунцовским занудством Ивашников.

— Нет, честно? А то знаете, Николай Ильич, в вашем положении человек что угодно пообещает, а потом освободится и начнет мстить.

Ивашников снова засомневался, не издевается ли над ним Брехунец.

— Иди отсюда, — сказал он. — Иди, скорбный разумом, не выводи меня из себя.

Скорбный разумом помолчал и сказал:

— Я, Николай Ильич, хочу, чтобы вы искренне меня простили, а не на словах. Да и прощать-то в общем не за что. Я же тут ни при чем!

— Позвони моим, — сообразил Ивашников. — Прощу и свечку за тебя, обормота, поставлю.

— Говорите номер, — потребовал Брехунец голосом решившегося на геройство человека. — Только как я представлюсь?

— Ну зачем тебе представляться, ты что, на дипломатическом приеме? Скажешь, что Ивашников находится по такому-то адресу, и все.

Ивашников назвал телефон их с Лидией квартиры, и Брехунец ушел.

А Лиде-то за что такие треволнения? — подумал Ивашников. Мне — понятно за что: за богатство. Но я-то хоть знаю, чем рискую и за что. Я управляю капиталом, а это не всегда удовольствие, но всегда хорошая доза адреналина в крови, самоуважение, интерес к жизни, наконец, качество жизни — здоровая еда, спорт, отпуск на Гавайях, где я, кстати, не был. Я и в отпуске пять лет не был. Работать интереснее, чем дуться в преферанс на пляже, капитал — наркотик, а я — наркоман. Но женщинам-то, женам, достается от этого наркотика самое неинтересное: деньги тратить. Магазины сумасшедшие, примерки, стоишь весь в поту и берешь что попало, а дома видишь, что рукава длинны, а брюки коротки. Или женщинам это интересно? Так или иначе, я рискую из-за капитала, а Лида рискует из-за меня. Могли ведь украсть и ее. А уж детей крадут сплошь да рядом. Вот вернусь, а она скажет: «Извини, дорогой, я тебя люблю, но такая жизнь не для меня»…

— Никто не отвечает, — мятым голосом пробубнил в щелку Брехунец.

У Ивашникова екнуло сердце — где Лида?

— Ты подольше звони, — сказал он. — Квартира большая, она, может быть, на кухне и сразу не услышала. Или не успела подойти.

— Вы, конечно, извините, Николай. Ильич, но у меня нет времени дожидаться, пока на кухне кто-то там услышит, — с неожиданной твердостью в голосе заявил Брехунец. — У меня поезд через час. Вашего Виталика тоже нет дома, я звонил. Дайте такой телефон, чтобы наверняка попасть. В третий раз я вам звонить не побегу, мне уезжать надо.

Ивашников подумал о Люське. В списке замечательных качеств его секретарши не было привычки рано возвращаться домой. Она запросто могла проторчать на дискотеке всю ночь, пока в метро пускать не начнут.

— Как же ты обещал заплатить, если уезжаешь? — спросил он, чтобы уязвить Брехунца. — Ну будь ты человеком, позвони в милицию с вокзала, что ли.

— Это мое дело, как я заплачу, — с обидой буркнул Брехунец. — А в милицию звонить не буду. Они все звонки пишут.

Ивашников помнил сотни телефонов, и среди них всего несколько домашних. У него не было друзей, только партнеры и более или менее близкие приятели по рыбалке.

— Кролик ты ангорский, — обругал он Брехунца и назвал телефон, который совсем не хотелось называть.

Брехунец честно позвонил. Он сам был заинтересован в том, чтобы Ивашникова освободили, и вовсе не потому, что боялся маленького мента. Просто Ивашников теперь запомнил, что Брехунец напуган до потери сознания и уезжает куда-то на поезде. А с бухгалтершей «Полариса», которой он завез обещанные документы, Брехунец поговорил о больной маме в Виннице, но слова «поезд» не произносил. Потому что не был ни скорбным разумом, ни кроликом ангорским, а был делашом не самого последнего розлива и знал, что ложную информацию нужно подсовывать по частям, тогда ей больше доверяют. Кто бы ни разыскивал Брехунца, он вынужден будет собирать его вранье по крохам: «Брехунец куда-то уехал по личным делам» (так с его слов скажет главбух «Сириуса»), «на поезде» (уточнит Ивашников), «к маме в Винницу» (добавит бухгалтерша «Полариса»).

Забросив главбухам документы, Брехунец поехал на Киевский вокзал, за полчаса до отправления купил два билета в СВ — поезда на Украину ходили полупустыми, не курортный же сезон, — при посадке сразу отдал их проводнице, расплатился за белье и попросил, чтобы его не беспокоили. А сам запер свое купе железнодорожным ключом-трехгранкой и вышел через соседний вагон, смешавшись с провожающими.

«Волгу», на которой он отъездил пять лет, Брехунец без сожаления бросил у вокзала. Через час Москву покинул свеженький «СААБ» с транзитными номерами. Гаишник, тормознувший иномарку в надежде получить на лапу, долго мытарил водителя с незапоминающейся отыменной фамилией. В конце концов он потребовал у него паспорт, посмотрел на штамп с пропиской и с подозрением сказал:

— Что же это вы, гражданин, живете в Петербурге, а шведскую машину приехали покупать в Москву? Из Питера-то до Швеции поближе, и машины ихние у вас, наверное, подешевле.

— Я не специально за машиной приехал. Я в Москве работал на совместном предприятии. Трудовую книжку показать? — нахально ответил бывший Брехунец. На лапу гаишнику он так и не дал.

Серпастый, молоткастый паспорт винницкого учителя валялся на помойке. Утром на него наткнулся шаривший по мусорным ящикам бомж, раскрыл обложку и разочарованно сплюнул: сожженные аккумуляторной кислотой странички высыпались бурыми хлопьями.

А в Петербурге стало одним миллионером больше.

ПАПА, ПОДАРИ МНЕ КОЛЮ

Из-за своих кровавых дел она целый день провалялась в постели. Зато прочитала все, что было наработано командой отца: и листовки, и, вскрыв отцовский компьютер (пароль «малюська») — досье конкурентов, и анкеты «За кого вы собираетесь голосовать?». Анкетирование проводили каждый день — конечно, не по всему полумиллионному городу. И каждый день все меньше народу собиралось голосовать за кандидата, на которого команда работала — полковника милиции Красина.

Основной конкурент полковника на выборах, бизнесмен из криминальных авторитетов Антошенко, просто задавил его деньгами.

Антошенко владел молодежным центром с дискотекой «Лимпопо» и свою выборную кампанию начал с того, что бесплатно раздал там грузовик пива. Каждый тюменский пэтэушник знал, что в «Лимпопо» продают наркотики, но милиции удавалось взять только мелких торговцев. Репутация удачливого уголовника тоже добавляла Антошенко популярности в известных кругах.

Наконец, с его именем связывали аферы с соцстраховскими деньгами, которые перегонялись в коммерческие банки и бесследно исчезали. Антошенко выписал из Москвы эстрадных звезд, устроил благотворительный концерт для ветеранов и раздал всем по бутылке водки и палке колбасы. Вопрос об украденных соцстраховских деньгах был как бы снят, пенсионеры в своих анкетах подчеркивали фамилию Антошенко двумя чертами.

Красин, возглавлявший местный РУОП, трижды задерживал Антошенко, и его трижды отмазывали адвокаты. После третьей попытки у Красина загорелась дача, причем именно в тот момент, когда Антошенко улетал в Португалию поправлять здоровье, пошатнувшееся в красинских застенках. Очень может быть, что команду поджигателям отдал сам Антошенко по мобильнику. А уж того, что он любовался пожаром с борта взлетающего самолета, Антошенко и не скрывал.

Об их противостоянии, перешедшем в личную вражду, тоже знала вся Тюмень. Здешние финансовые воротилы под нажимом губернатора дали денег на выборную кампанию Красина. Но, как это часто бывает с благими делами, жмотничали они ужасно; никто не хотел, чтобы в областную Думу прошел Антошенко — и никто не хотел платить за Красина.

Лидия поняла, что не вовремя появилась у отца со своими проблемами.

К вечеру в профессорском люксе собралась та же компания: она, клипмейкер Алексей и этот новый, нахал Валерка. С минуты на минуту ждали отца, чтобы вместе идти в ресторан то ли обедать, то ли ужинать.

По телевизору шли местные новости, неинтересные для Лидии, потому что назывались имена и места, которых она не знала. Лешка с Валеркой, наоборот, высматривали что-то для себя важное, и она хотела было уйти от влипших в экран кавалеров, но тут стали показывать снятый Лешкой рекламный клип Красина.

Под гимн работников правопорядка «Не зови меня с собой» на экране бежали в замедленном темпе, как летели, здоровенные омоновцы. Следующий кадр — заваливают и надевают наручники лицам не той национальности. Потом вдруг во весь экран любимый Лидин Коля Расторгуев из «Любэ» (любимый, потому что Коля): «Глеб Жеглов и Володя Шарапов…» А потом и Жеглов-Высоцкий — «Вор должен сидеть в тюрьме!», и камера наплывает на портрет мужественного человека в камуфляже: «Глеб Жеглов за Красина, мы тоже выбираем Красина!»

Клип кончился, все молчали.

— Ну как? — гордо спросил Лешка.

— Классно! Вор должен сидеть в тюрьме! — За спиной у Лидии стоял будто сошедший с экрана этот Красин, которого выбирает Глеб Жеглов, только одетый не в камуфляж, а в жегловское кожаное пальто. Роста он был неимоверного, лобастая голова маячила под самым потолком и казалась маленькой. Ручку своего кейса Красин держал тремя пальцами — мизинец в нее не поместился. Из-за его плеча выглядывал улыбающийся отец.

— Сергей Константиныч, это дочка моя, Лидия.

Гигант нагнулся со своих высот к Лидиной протянутой руке и неуклюже чмокнул в запястье — как видно, имиджмейкеры его учили, но недоучили. А отец добавил:

— Эксперт-криминалист.

Молодец, папка, умеет продать свою команду!

Красин изумленно крякнул и, раз такое дело, счел необходимым представиться по званию:

— Полковник милиции Красин.

Он был не так бодр, как в клипе. Обычный человек, который целых восемь часов в сутки спит и всего восемь работает, взглянув на черные круги под глазами, сделал бы вывод, что полковник поддает. А, к примеру, Кудинкин сказал бы: «Пашет полкан, сразу видно». От него пахло морозом, дорогим табаком и Колькиным то ли кремом, то ли лосьоном афте шейв. Глаза — как васильки, только поздние васильки, отцветающие.

Красин одарил Лидию улыбкой номенклатурного ловеласа от сохи, открыл кейс и выставил на журнальный столик четыре квадратные бутылки в виде церковок с золочеными луковками-пробками.

— Отведайте сибирской, в дорожку.

— В какую дорожку?! — удивилась Лидия.

— Да мы с Василием Лукичем в Москву, ненадолго, — оглянувшись на отца, туманно пояснил Красин.

Литровые церковки были с этикетками разных цветов: «Сибирская», «Тюменская», «Иртышская» и «Посольцевская».

— Наверное, «Посольская»? — спросила психотехник Лидия. Мужики любят, когда женщина не пилит их за спиртное, а уважительно интересуется.

— «По-соль-цевс-кая», — с энтузиазмом купился на прием Красин. — Наш кандидат один, пищевик Посольцев, делает на своем заводе. И колбасу, и ветчину делает, и муксуна коптит.

— Муксуна — знаю, не оторвешься. Сейчас принесу.

Лидия кинулась в прихожую к холодильнику метать на стол все, что есть. Вышедший следом отец потянул ее за руку в спальню.

— Я устроил ему интервью с Андреем Караваевым. Запишем, и завтра же назад, чтобы прогнать вечером по местному «Телерегион-Сибирь». Остаешься за хозяйку, я тебя введу в курс дела. — Отец достал из портфеля маленький свой кейсик-сейф, раскрыл. Лидия ахнула. Банковские упаковки долларов и «деревянных» лежали плотно.

— Что это?

— «Пока ишшо задаток», — голосом Папанова из «Бриллиантовой руки» сообщил отец, отсчитывая доллары пачками. — Пятнадцать тысяч — нам с собой, Караваеву заплатить, три завтра отдашь в типографию, восемнадцать — доверенным лицам… Тут и наши суточные. Если протолкнем полковника в депутаты, я, пожалуй, смогу выкупить квартиру.

— Квартиру Коля записал на меня! — выпалила Лидия и пожалела: вдруг отцу опять станет плохо?

Отец среагировал холодно:

— Я верну ему деньги!

Лидию зазнобило: вот он, определяющий судьбу разговор — на разрыв, на истерику! И так не вовремя, так неожиданно — ей-то казалось, что отец отмяк…

— Хозяюшка! — закричали из гостиной.

Она вышла из спальни. Валерка с плотоядным видом парил над принесенным из ресторана огромным блюдом с бутербродами, приготовленными по высшему разряду: с муксуном, лимончиком и ложечкой черной икры; с сырокопченым балыком, колечками красного перца, огурчиков и маслин. Для Лидии — бутылка «Лидии» и коробка конфет. Красин до краев наливал гостиничные стаканы. Одним движением выбив пробку, он и Лидии наплескал так же, до краев, и, само собой, пошутил, что Лидия будет пить вино своего имени.

— Лукич, ты где? Давайте стременную! — Красин подал стакан вошедшему отцу. — Ну, за успех.

Мужчины выпили, Лидия отхлебнула, а когда подняла глаза, ей в рот совали сразу два бутерброда — Красин и Валерка, выбрав самые, по их мнению, шикарные, замерли в ожидании, чей бутерброд Лидия откусит первым.

И пошел дым коромыслом.

Отец вообще-то не позволял своим пить, но всегда знал, когда настает край, за которым при сумасшедшей работе без сна и отдыха можно и свихнуться. Тогда непьющая команда надиралась в лоск и спала как убитая. Похоже, сейчас такой случай совпал с удачным поводом — как-никак проводы.

После второй бутылки пьянка разбилась, разбрелась по комнатам и номерам. Отец увел Лидию в спальню.

— Деньги лучше спрячь под ванну. Завтра придет компьютерщик Миша, заплатишь ему пятьдесят долларов. Одного его не оставляй, следи, чтобы не взломал пароли. Придет человек от Красина проверить насчет «жучков» — ему пятьсот. До обеда сходишь в администрацию, отдашь этот пакет лично в руки губернатору. Следи за мужиками — Лешка с утра на телевидение, а за Валеркой должна заехать охрана, повезут в типографию газету печатать. Смотри, чтобы не напивались. Набивай на компьютер анкеты. Кушай фрукты, теплее одевайся. А самое главное — вот что.

Он кивнул на окно и подвел дочь поближе. Через дорогу от их гостиницы располагалось местное чудо новорусской архитектуры — отель «Сибирь-Хилтон», весь из темного стекла, будто нежилой. Только парадный подъезд сиял в темноте, как подсвеченный аквариум, и в нем экзотическими рыбками плавали камуфлированные охранники и поджидающие клиентов пестрые шлюхи в мини. Надо же, и не мерзнут, удивилась Лидия и сообразила, что место дорогое и уж на тепловую завесу у входа хозяева «Хилтона» разорились.

У парадного остановился лимузин, шлюхи наперегонки с охранниками выскочили на мороз и кинулись открывать дверцу. Было видно, как выгрузили Жириновского в высокой боярской шапке. Геноссе экспромтом выступил перед тут же собравшимися поклонниками. Замерзшие шлюхи вернулись в свой теплый аквариум и прилипли носами к стеклу. Закончивший свою речь Жириновский прошествовал мимо них, демократично пожав некоторым руки, потому что шлюха — тоже избиратель.

— Пап, что же он, один во всем отеле и живет? Окна же не светятся.

— И не будут светиться, везде жалюзи. Только вон, видишь, на четвертом одно справа и на пятом напротив нас?

Лидия различила в этих окнах тонкие полоски света. Похоже, оттуда смотрели, слегка раздвинув жалюзи пальцами.

— Господи, папа, это за тобой?!

— За всеми нами. Так что к окнам не подходить и экраны компьютеров от окон отворачивать… Ладно, дочуська, пойдем к людям, а то у меня машина через полчаса.

Ночного самолета на Москву не было — Лидия успела посмотреть в аэропорту. Отец поймал ее вопросительный взгляд и пояснил:

— Мы специальным, с военного аэродрома… Ты даже не представляешь, как все серьезно. Будь осторожна, прошу тебя.

— Тогда я тебя тоже попрошу.

У отца стало чужое лицо. Он, поняла Лидия, все время ждал продолжения разговора о Кольке.

— Пап, ты не сможешь найти в Москве Колю, сказать, что я здесь и привезти его сюда?

— Да-а, вот это заказ папе на царицыны черевички! Может, еще и Чубайса с собой прихватить?

— В таком случае я буду стоять у окна, — заявила Лидия голосом трехлетней девочки, начиная игру в «дочкины ультиматумы».

— Давай телефоны, я с ним поговорю насчет квартиры.

Лидия не сказала, что Ивашников пропал. Глядя на шпионские полоски света в окнах «Хилтона», она вдруг подумала, что, может быть, он и не пропадал, а скрывается, точно так же, как она скрывается у отца в Тюмени. Этим легко было бы объяснить Колькину спешку, когда он за день оформил на нее квартиру. Он знал, что придется бежать (от кого — сейчас не важно, у богатых много врагов), и оставил ей, если угодно, залог или гнездышко для будущей семейной жизни. А не сказал ничего, потому что берег: так все видят, что Лидия разыскивает Кольку, и, значит, бесполезно хватать ее и пытать — она не знает, где он. А если бы знала, то не смогла бы разыграть комедию с его поисками. В общем, пускай отец пойдет своим путем. Вдруг да найдет Кольку где-нибудь в рыбацком домике. Интересно, ловят сейчас рыбу или нет?

— Пап, а рыбу сейчас ловят?

Отец-психотехник сделал вид, что в скачке с «привези мне Колю» на какую-то рыбу ничего странного нет, и попытался скачать дополнительную информацию:

— Смотря где.

— Вопрос снимается, — сказала Лидия. — Ладно, давай расцелуемся, да я зайду к твоему Красину.

Полковник со стаканом и надкусанным бутербродом сидел в номере у Лешки. Имиджмейкеры загружали его чем-то важным — не то как ему высказываться по чеченскому вопросу, если Караваев спросит, не то как сморкаться, если приспичит. Увидев Лидию, Валерка кинулся к ней, подхватил поднос с пирожными, начал совать весь поднос ей в руки.

— Мне надо поговорить с полковником, — остановила его Лидия.

ИГРЫ ДЕВИЧЬИ

Проводив отца с Красиным до лифта, она вернулась в люкс и начала прибираться в гостиной. В глазах стоял Красин, как он во время ее рассказа механически тянулся под мышку за пистолетом. Ситуацию с Колькой он оценил профессионально. Прежде всего, Красин подсказал ей простые вещи: что бизнесменов убивают и похищают либо те, кому они перешли дорогу по бизнесу (то же самое говорил и Кудинкин), либо внутри фирмы его подсиживает соперник или засланный казачок от конкурентов. Вот об этом Лидия раньше не думала, а сейчас ей стало ясно, что таким казачком запросто может оказаться Виталик. Наконец, похищение могла организовать и жена, которой недолго осталось быть женой и наследницей. Трехдюймовочка считала, что у Марии Сергеевны для этого кишка тонка. Но Красин, удивляясь, что Лидия не понимает, убежденно сказал: женщина в таких делах — не боевая единица. Если она умная, наймет исполнителя. Если глупая, ищи рядом умного и подлого мужика, который ею вертит.

Сейчас, автоматически моя посуду, Лидия ругала себя последними словами. Десять лет работала в криминалистической лаборатории, а что узнала? Служебные обязанности не берем — за десять лет можно и обезьяну обучить аналитической химии. Но это и все, если не считать валяние в мечтальном кресле и болтовню с Трехдюймовочкой под чай из колбы. А рядом ходили оперативники, знатоки криминального мира. Они-то к тебе всей душой, а ты избегала их часто жутких рассказов, предпочитала вертеть задницей, и вот тебе результат! Вот приперло по жизни, и что ты знаешь, кроме того, что вычитала из детективов?!

В номер ввалился полупьяный Валерка — тоже головная боль. Лидия начала ополаскивать уже вымытые стаканы: все, мальчик, пирушка закончена. В зеркале над раковиной она видела его масленые глазки. Смотрел Валерка, само собой, на ее обтянутые отцовскими «трениками» ягодицы.

— Хочешь, покажем нашего конкурента? — сказал он, сглотнув слюну. — Пойдем к нам.

«Пойдем к нам» это не «пойдем ко мне». Лидия согласилась, чтобы не оставаться с ним вдвоем.

Похоже, продолжение банкета было неизбежно. Валерка прошел в гостиную и побросал остатки еды на один поднос. Лидиных осуждающих взглядов он как бы не замечал.

В Лешкином номере обезглавили очередную церковку — «Тюменскую», и пьянка вернулась в проложенное русло. Закуски подбирались, Лидия принесла еще что было из холодильника и даже прихватила остатки Трехдюймовкиных бутербродов.

— Наш главный конкурент! — объявил Валерка, вставляя кассету в пластмассовый ротик видяшника.

Антошенко в рекламном клипе был деловой, динамичный, крупный, отец родной, ему на шею кидались благодарные пенсионеры. Камера наехала, и весь экран заняли его глаза — совершенно белые, волчьи.

— А ты обратила внимание, что у меня в клипе идет нарезка с волчьими глазами? Это на него намек, — похвастался Лешка, зная, что Лидия оценит его ход, и она оценила. Вот так и работают профессиональные манипуляторы — на подсознании. Почему она решила, что у Антошенко волчьи глаза, если видела живого волка лет двадцать пять назад, в зоопарке? А потому, что недавно посмотрела клип Красина.

Антошенко на экране резвился в своем «Лимпопо» среди танцующей молодежи и вдруг под конец сделал пальцы веером — пугающий жест уголовников, как предупреждение врагам и сигнал своим: «Братва, я нашенский!»

— Хорошо сделано, — поразилась Лидия. Экранный Антошенко вызывал полное доверие, и даже блатной жест не настораживал, а казался шуткой раскованного и уверенного в себе человека.

— А ты как думала, — вздохнул Лешка. — Это ему в Питере за большие деньги сделано. У него возможности посерьезнее, чем у нас. Во всех отношениях. Красин здесь первый мент — ну еще генерал над ним, который всячески ему помогает. И при этом завтра наш Валерочка поедет печатать газету для Красина в военную типографию под охраной четырех офицеров и в инкассаторском броневике. Спрашивается, кто в городе хозяин и что здесь начнется, если господин Антошенко таки получит депутатский мандат?

— Лично меня, — заявил Валерка, — больше волнует, что здесь начнется, если господин Антошенко не получит мандат, а мы не успеем смыться.

— Думаешь, начнет мстить? — испугалась Лидия. Она еще кожей помнила прикосновения чужих потных рук, грязь и холод заброшенного двора, куда завезли ее эти гады в забрызганной иномарке. Вот это называется приехала к папе, скрылась!

— Потому тебе и сказано к окнам не подходить, — заметил Лешка.

Лидия вдруг поняла, что, хотя она оставлена здесь за хозяйку, за старшего отец оставил все же Лешку, который мотался с ним по выборам четвертый год. Лешка поймал ее взгляд и, прикрыв глаза, подтвердил: да, милочка, я знаю, что говорил тебе на прощание отец, и тоже получил от него команду за тобой приглядывать. Ты за нами, я за тобой — психотехника.

— Я прежде всего не завидую самому Антошенко, если он, конечно, проиграет, — с апломбом продолжал Валерка. — Он сейчас пиво бесплатно раздает, цветные листовки печатает в Италии, по селам на встречи с избирателями летает на вертолете — в общем, с полмиллиона «зеленых», я думаю, в него вложили. Если пройдет в Думу, вопросов нет: проголосовал, за что попросят, и расплатился. А если не пройдет, как бы не пришлось эти полмиллиона возвращать. Это с нашего Красина взятки гладки, у него просто нет серьезных денег. А у Антошенко есть, и с него спросят.

— Уголовники, — поддакнула Лидия.

— Если бы только уголовники! За ним и нефтяные магнаты, и северных народностей знать. Своего какого-нибудь ханты-манси они протолкнуть не надеются, а господин Антошенко все же коренной сибиряк…

— Ну, давайте за успех, теперь нас на одного больше. — Лешка разлил остатки «Тюменской», глазами спросил Лидию: «Будешь?»

Она со вздохом взяла стакан… И время полетело.

«Посольцевская» показалась слаще «Тюменской» и как-то долго не кончалась, а потом Лидия заметила под столом пустую бутылку от этой самой «Посольцевской» и поняла, что они прикончили два литра на троих! Трехдюймовкины бутерброды пролетели на ура, Валерка приволок из своего холодильника остро пахнущую копченую рыбешку с неприличным названием пелядь. За несчастную пелядь, которой очень трудно жить с таким названием, выпили по целому стакану; откуда бралась водка, Лидия уже не понимала. Лешка вдруг запел: «Над морем, морем Черным артековский салют!» — и выяснилось, что все трое побывали в Артеке, что ужасно их растрогало. Лешка с умилением вспоминал, как был флажковым в дружине «Прибрежная», а Валерка, который был в «Морской», назло ему ревел: «Морская душа, морская душа всегда молодая!»

Потом, обнявшись, кричали: «Артековец — всегда!». Лидию прошибла слеза, и она упала на Лешкины подушки. Надвинулось нерезкое Валеркино лицо, похожее на фотонегатив Ивашникова: Колька светло-русый, а он брюнет, и глаза у него черные вместо голубых ивашниковских, но так же широко распахнутые, а нос так совершенно Колькин! Она стала смотреть на Валерку почти любовно, пытаясь разглядеть в негативе настоящее Колькино лицо, и на мгновение это ей удалось. Лидия не успела пошевелиться, только душа рванулась к Ивашникову, который тут же опять стал негативом. Валерка ощутил ударившую от нее волну теплоты, потянулся губами. Пришлось дать ему по физиономии, но получилось неубедительно, потому что Лидия чувствовала свою вину: Валерка же всего лишь ответил на ее порыв.

Потом ничего не было — провал, смена кадра, и Валерка, обняв мелкого Лешку, танцует перед Лидией только что придуманный брачный танец муксуна и пеляди, а она задыхается от смеха и боится описаться.

Следующий кадр — великовозрастные артековцы тащат ее по коридору, Лешка за руки, Валерка за ноги, она обвивает его бедрами за пояс — четвертая классическая позиция Камасутры, — спрашивается зачем: она, что ли, не может сама идти?! Тут артековцы ее уронили, на дружный хохот откуда-то выскочила коридорная и тут же исчезла. Ясно, здесь привыкли и не к таким сценам. Лидия вскочила на ноги; оказалось, она могла идти сама, а что велела себя нести, так это была игра. Она так обрадовалась, что легла на ковер и приказала артековцам впрягаться. Лешка опять был коренным, а Валерке она никакой Кама-сутры не позволила, пусть держится за щиколотки. Через несколько шагов Валерка перехватил ее под коленки, а в тесной прихожей — под бедра. Когда процессия добралась до спальни люкса и Лешка кинул доверенную ему верхнюю половину Лидии на подушки, вместе с ней упал и Валерка, оказавшись между ее бедрами — во второй классической позиции Кама-сутры. Его негативные глазки ожгли Колькиным взглядом-наоборот, Валерка замер от близости, но Лешка, оставленный за старшего, уже отрывал его от Лидии, крича:

— Отвали, у нее муж противоугонщик!

— Не противоугонщик, а бизнесмен! Коля, Коленька! — задыхалась под Валеркиной тяжестью Лидия.

— Тем более! Охрана отметелит, живым не останешься!

— Какая ты красивенькая, — горячо шептал Валерка, это было ключевое слово в ее собственной противоугонной системе, даже не ключик — отмычка. Она опять потекла — проклятый тампакс!

Лидина хмельная голова ходила ходуном, ее несло, раскачивало, как на качелях. Бамс! — склонившееся над нею лицо Валерки делается все ближе и ближе, и она открывается навстречу ему. Бамс! — голова летит назад, старший Лешка оттаскивает Валерку. Бамс! — голова в другую сторону, Валерка, отбиваясь от Лешки, расстегивает на ней отцову спортивную куртку. Бамс! — Лешка, ощерясь, всерьез колотит Валерку. Бамс! — Валеркино лицо наплывает, негатив Ивашникова проявляется, становится цветным, и Лидия летит в пропасть в полной уверенности, что завтра отец и Красин привезут ей Ивашникова.

Разбудил ее Лешкин звонок по внутреннему телефону. Лидия была одна и одетая, значит, мелкому Лешке удалось-таки справиться с Валеркой. Стало по-женски стыдно вчерашних художеств, тем более что распоряжение отца она не выполнила: дала мужикам напиться и сама себя не контролировала.

Лешка бодрым голосом доложился, что едет на телевидение. Лидию в который раз поразило свойство деловых мужчин не мучиться похмельем и не вспоминать вчерашнего. Парамонов, когда приходилось вставать с бодуна, подолгу рыгал в туалете, а потом, страдая, рассказывал, кто и сколько ему наливал, и каялся, зачем он, дурак, так нажрался. У деловых же людей и, кстати, у интеллектуалов питие — не настолько яркая часть жизни, чтобы смаковать детали. Это лишь способ очистить мозги. Чем напряженнее они работают, тем сильнее оттягиваются за выпивкой. Но вспоминать о том, что начудили вчера, — дурной тон.

Лидия встала. Как всякая не пьющая систематически женщина, она не испытывала похмелья — вся гадость уходила в настроение. Настроение было в самый раз, чтобы стервениться и каяться. А поскольку никого рядом не было, Лидия стервенилась на саму себя и каялась тоже себе: одна половинка ворчала, а другая каялась. Свою для себя проповедь она посвятила теме «Какая же ты хозяйка?».

Ну вот, ты оставлена на хозяйстве самыми близкими тебе людьми — отцом и Колькой, начала Лидия, застилая постель. А если подумать, какая ты хозяйка, в болото носом? Сколько раз и отец, и Парамонов говорили тебе: будь хозяйкой, помогай, женское дело не в одних кастрюлях, с которыми ты тоже не любишь возиться. Отец и Парамонов — небо и земля, но оба сходились в том, что идеал женщины — чеховская Душечка, растворенная в мужском деле. Ты кричала, что они хотят сделать из тебя домработницу, а Парамонов еще и подстилку для нужных людей… Парамонов, конечно, подлец. Но, в конце концов, он по-своему хотел, чтобы ты была помощницей ему в делах. А ты кем ему была — на телефонные звонки отвечала? И то часто из вредности или не подзывала его, или не передавала то, что просили передать. Так поступают стервозные секретутки, а не хозяйки. А ведь он не для одного себя зарабатывал… Что это ты, неужели прощаешь Парамонова?! Не сбивайся с темы, спохватилась Лидия и в завершение проповеди наложила на себя наказание: надо было учиться быть хозяйкой, а не умеешь, вот и будь теперь домработницей.

Она собрала остатки посуды со стола и свалила в раковину, но тут в дверь деликатно поскреблись, и пришлось отложить исполнение наказания.

Пришедший был так долговяз, что головой упирался в дверной косяк.

— Вы знаете, я Михаил Яковлевич, — представился он.

Ага, компьютерщик, о котором предупреждал отец. Лидию еще раз поразили сибирские масштабы — она впервые видела такого здоровенного еврея. Заросший до глаз бородой, в свитере с оленями, натянутом на бочкообразной груди, Миша смахивал на полярника-зимовщика.

Помня наставления отца, Лидия провела его в гостиную, показала компьютер и села на диван у окна с отцовским ноутбуком, чтобы за Мишей присматривать. В спальне, как нарочно, стал каждые пять минут звонить телефон. Спрашивали отца. Их с Красиным отлет был обставлен такими предосторожностями — военный самолет, Красин при пистолете, — что Лидия решила ничего не говорить кому попало. «Василий Лукич скоро будет» — и все.

Около десяти позвонил по внутреннему телефону Валерка:

— Хочу пригласить вас на завтрак, моя королева!

«Моя» было сказано не случайно, и Лидия решила, что Валерка все-таки сволочь.

— Я занята, — она подпустила в голос холода, — у меня Михаил Яковлевич.

— А, компьютерный Мыша! — обозвал специалиста Валерка. — Ну тогда, конечно, следи за ним, а то не успеешь отойти, как он тебе вируса в компьютер запустит.

Что за непонятная игра с этим Мышей? Валерка говорит: следи, отец предупреждал: следи, и все же нанял именно его. Не может же быть, что Мыша единственный компьютерщик в городе. Лидия вернулась в гостиную, к ноутбуку, и от нечего делать полазила по файлам. И компьютер-то ты, девушка, узнавать не хотела как следует, хотя и отец, и Парамонов заставляли, а тебе бы только в пасьянсы играть. Вот запустит сейчас Мыша вирус, и как ты в этом разберешься?.. Единственное, что Лидия научилась делать для отца, и то потому, что он тогда болел, — чертить на компьютере таблицы и набивать анкеты. Отец был счастлив.

В отцовском ноутбуке Лидия случайно вышла в файл «Методика провокационных акций в выборной кампании» — ничего себе! Файл она тут же закрыла, увидев, что, как ни отворачивай экран, он попадает в поле зрения или Мыши, или шпионов за окном.

Компьютерный Мыша строил графики, сопя и хлюпая насморочным носом.

— Вы знаете, — каждый раз одинаково обращался он к Лидии, — вы скажите, тот ли у меня график.

Лидия, ничего не понимая, только поддакивала: конечно, конечно, делайте, как договаривались с Василием Лукичем. Заходил Валерка, корчил за Мышиной спиной рожи и крутил пальцем у виска. Лидия прогоняла его взглядом, Валерка, посерьезнев, говорил, что собирается сопровождать Лидию Васильевну в городскую администрацию.

А ведь могла сама научиться строить графики, продолжала пилить себя Лидия. Помогала бы отцу и не боялась никакого Мыши с вирусом… Ну что, ты все еще завидуешь новорусским бабам? Ах, у Ленки две квартиры, сломали стены и сделали евроремонт… А это ведь Ленка сама сделала, муж денег дал — и все, а она, чтобы сэкономить, моталась по строительным магазинам, торговалась с рабочими, цены знала назубок. Ты пересчитывала ее шубы — сегодня Ленка опять в новой, — и не хотела замечать, как она пашет. Муж у них мозговой центр, а Ленка ведет счета, платит зарплату сотрудникам и уж с компьютером на «ты». За троих работает, не меньше, вот и шубы. Разве мужу придет в голову подкладывать такую жену под нужных людей?

На глаза навернулись слезы, и Лидия начала шмыгать носом вместе с компьютерным Мышей.

Ровно в час Мыша встал из-за компьютера, сказал, что работу выполнил, и выжидающе посмотрел из-под очков. Лидия отдала Мышин гонорар и проводила его до дверей. Почти тут же пришел Валерка, и они отправились в городскую администрацию, отнести мэру оставленный отцом пакет.

ОН ЕЩЕ ВЕРНЕТСЯ?

— Вот где город контрастов! — разливался Валерка. — Здесь и «Пассаж», и «Сибирь Ле Монти» — вся цивилизация в пределах одного квартала. А дальше — как при царе Горохе.

Одна сторона улицы была новорусская, там строились особняки с мансардами и башенками. А на другой остались двухэтажки из черных некрашеных бревен, с резными наличниками. Навстречу попадались местные женщины, одетые в шубы до пят, оленьи торбаса и огромные чернобурковые треухи. На солидных дамах были норковые шляпы, пошитые с колоссальной претензией — огромные, с цветами, косами из норковых хвостов. Таких дорогих шуб, как на ней, Лидия не встретила и чувствовала себя столичной штучкой, а такие вещи поднимают настроение.

Прошли мимо рекламного щита Антошенко «Я еще вернусь!» у дворца городской администрации. Антошенко был конкурентом губернатора на прошлогодних выборах, сейчас буром прет в областную Думу… А ведь вернется! Щит был двусторонний, одно улыбающееся лицо Антошенко смотрело на улицу, другое — на дворцовые окна. Наверное, губернатор видел его из своего кабинета.

У Валерки был с собой фотоаппарат, и он щелкнул Лидию и на фоне щита, и на фоне памятника Ленину. Потом затащил ее в магазин «Океан» и со смехом показал киоск, где продавались французские духи в розлив, как пиво, из стеклянных самоварчиков. Лидии захотелось сняться на фоне киоска, но Валерка боялся, что его побьют коммерсанты. В конце концов он сверкнул вспышкой из-под полы дубленки, и они сразу отошли.

В «Океане» купили муксуна и любимых Лидией с детства кедровых орешков, а у бабок-мешочниц около магазина — маленьких, с лесной орешек, домашних пельменей. Нагрузив Валерку покупками, Лидия отправила его в гостиницу, а сама вошла в огромный сталинский дворец — здание городской администрации.

Сразу за входом был милицейский пост; Лидия вспомнила, что ее паспорт остался в кармане старого костюма. Но мир тесен, а дуракам счастье: по широкой парадной лестнице спускался сам губернатор в окружении номенклатурных чукчей, с которыми Лидия летела в самолете.

Избирательную кампанию губернатора в прошлом году организовал не кто иной, как отец, и отношения у них были самые тесные, хотя и не безоблачные. Приезжая в Федеральное собрание, губернатор звал отца к себе в «Президент-отель», они работали, а кончался день в ресторане. Если губернатор был с женой, то отец вызванивал из дому Лидию. Так что видывала она его в самой непринужденной обстановке, с торчащим из незастегнутой спьяну ширинки клоком рубашки. Да и губернатор едва ли мог забыть, кому ручки целовал, отмахиваясь от супруги.

Он, безусловно, узнал Лидию, но взглянул на нее особо, как воспитывают имиджмейкеры: «Подходить нельзя». Зато номенклатурные чукчи во главе с председателем нефтебанка Бельдыевым, все как один в черных костюмах и в оленьих торбасах, ужасно Лидии обрадовались, расплылись в улыбках. Ожегшись о взгляд губернатора, она опустила глаза и шарахнулась за колонну.

Губернатор вернулся в ту же минуту — видно, сказал чукчам, что забыл… Ага, купил на лотке сигареты, значит, сигареты забыл. Лидия достала из сумочки отцовский пакет и держала в руке. Проходя мимо нее, губернатор как-то незаметно пакет выхватил и пошел догонять чукчей, даже не посмотрев в ее сторону. Называется, визит к правителю нефтяного края. Что творится в городе Тюмени?!

На улице снова бросился в глаза рекламный щит Антошенко: «Я еще вернусь!»

Экзотических впечатлений ради Лидия пошла в гостиницу по старинной стороне улицы, которую назвала про себя Новодревнерусская. Подоконники цокольных этажей приходились ей по щиколотку, но жизнь там, безусловно, проистекала, в домах уже стали зажигать свет, из труб вились дымки. Такие же дома она видела на фотографиях дедушки с бабушкой. А вдруг их дом был где-то здесь? Могла бы она жить в таком доме с тяжелыми, как в крепости, тесовыми воротами?

Лидия с удовольствием погладила перчаткой темные некрашеные доски, и вдруг в воротах отрылась низкая калитка, и прямо на нее вывалился тощий подросток в ватнике. Лидия поймала его и поставила прямо. Подросток шатался, как спелый колосок, голова качнулась на тонкой шейке, чуть не смазав Лидию по лицу. Выпивкой от него не пахло — явно обкуренный. Вот тебе и милая старина!

Оттолкнув ее руку, подросток поволокся к дому, где она только что с умилением любовалась филейными занавесочками в окнах. Доплелся (Лидия остановилась посмотреть), стукнул в окошко, и такой густой мат ударил в ответ из-за филейных занавесочек, что Лидия бегом припустилась к гостинице.

Охранник с дубинкой впустил ее, не спросив карточку. Гостиница пустовала, и он, скорее всего, помнил всех постояльцев в лицо.

Под дверью люкса лежала подсунутая Валеркой записка: «Уехал в типографию, буду поздно». Лидия вспомнила, что с утра не ела, и спустилась на первый этаж. Давешний охранник сказал ей, что пообедать можно в баре, а идти одной в ресторан он бы не посоветовал: в ресторане гуляет братва. «Гуляет братва» было сказано очень выразительно. Таким тоном сообщают по телевизору: «Тайфун обрушился на северное побережье Атлантики».

Лидия пошла в бар, оказавшийся уютным и пустым. Над чистыми столиками красновато тлели светильники, тихо пел Стив Вандер. Она села за столик в углу и начала гипнотизировать приоткрытую дверь подсобки за барной стойкой. Барменша заметила ее, но подходить не спешила. Кажется, она переклеивала этикетки на бутылках. В подсобке откуда-то из боковой двери появился охранник — Лидия видела его тень с торчащей как хвост дубинкой и руку в камуфлированном рукаве. Рука указывала на нее. Барменша подлетела мухой, приняла заказ, метнула на стол тарелку с салатом и сказала, что пельмени принесет из ресторана и Лидии Васильевне придется обождать.

Лидия, которая видела барменшу первый раз, ничуть не обрадовалась такой своей популярности среди работников питания. Что-то происходило невнятное и пугающее, как ночные шаги, затихшие под твоим окном. То ли прохожий остановился прикурить, то ли кирпич ищет, чтобы швырнуть в стекло.

Барменша принесла пельмени с бульоном в горшочке, и Лидины тревоги позабылись. Наверняка все объяснялось просто: барменше сказал ее имя-отчество охранник, а охранника попросил приглядеть за дочкой отец.

В бар вошла слегка шатающаяся девица в шикарной светлой дубленке и высоких белых сапогах за колено, взяла у стойки кофе и, загребая по ковру длинными ногами, направилась к Лидиному столику. Лидия сосредоточенно гоняла ложкой оставшиеся в горшочке пельмени. По-нашему, по-психотехнически, действие означает что? Правильно, уход от разговора. Девица, однако, этих тонкостей не поняла и уселась напротив нее. Лидия всей душой отдавалась последнему пельменю, ловко ускользавшему от ложки. А девица брякала ложечкой в чашке с кофе.

— Ну что, так и будем молчать? — с напором спросила девица.

Лидия взглянула в ее белесые глаза — ну конечно, зрачки с булавочную головку. Девица была, как пишут в протоколах, в состоянии наркотического опьянения. Сказав «прости» последнему пельмешку, Лидия пошла расплачиваться. Барменша сгладила с нее тридцатку — и обсчитала, и, кажется, включила в счет стоимость наркоманкиного кофе. Лидия это поняла уже в дверях и возвращаться не стала.

Когда она садилась в лифт, следом вскочил непонятно откуда взявшийся пожилой кавказец — сто одежек и все без застежек. Распахнутая дубленка, распахнутый пиджак и так далее до шерстяного пуза. Пузо теснило Лидию в угол, кавказец одышливо сопел, и это привело ее в полное отчаяние. Выскочив на своем этаже, она кинулась в номер, заперлась, защелкнула дверь спальни и рухнула на кровать.

За окном стемнело, тонкие светящиеся щелки в окнах «Хилтона» так и бросались в глаза. Лидия пошла в гостиную и в коробке с канцелярской дребеденью разыскала клеящий карандаш. На два окна, в спальне и в гостиной, ушло полчаса трудов и полпачки бумаги. Шпионы в «Хилтоне» могли отдыхать: она залепила стекла сверху донизу, внахлест, без малейшей щелочки.

И вдруг затрезвонили телефоны, сразу и городской, и местный. Она схватила обе трубки. По городскому тут же пошли короткие гудки, а в местный кто-то сопел, сопел и хрипло спросил:

— Ну а где хозяин?

Лидия швырнула трубку, и телефон зазвонил снова. На этот раз не сопели и не спрашивали, а просто молчали. Как там назывался засекреченный файл в отцовском компьютере? Что-то насчет провокационных акций в выборной кампании…

Потом долго стучали в дверь, а Лидия, подкравшись босиком, стояла в прихожей и боялась спросить, кто там.

— Лидия Васильевна, я от полковника Красина. На предмет домашних насекомых, — сообразил назваться стучавший.

Уф-ф, от сердца отлегло. Лидия впустила красинского «истребителя насекомых» в штатском, увешанного дорожными сумками, как будто он собрался здесь жить.

Из сумок появился портативный компьютер, какой-то прибор с маленьким экраном и объемистая рамочная антенна. Включив свое хозяйство, «истребитель насекомых» стал обходить номер.

В гостиной «жучок» был найден на задней стенке компьютера. Лидия была уверена, что его всадил компьютерный Мыша.

«Истребитель насекомых» проверил спальню, прихожую и туалетную. Из туалетной тихо позвал Лидию:

— Здесь в полу сливная канавка, через нее в соседнем номере слышно все и без аппаратуры. Постарайтесь, чтобы решетка была как бы засорена и на полу вокруг желобка было немного воды.

Заплатив «истребителю насекомых» и проводив его до двери, Лидия бросилась конопатить сливную решетку. Распотрошила тампакс и, скатывая начинку в колбаски, засунула по колбаске в каждую дырочку решетки. Когда она пустила воду из душа, тампаксная начинка разбухла, и на полу стала растекаться лужа. Действительно вещь тампакс! Кстати, вполне можно было бы на этом сюжете сделать рекламный ролик: Штирлиц советует радистке Кэт: «Тампакс поможет в беде!»

Отступив к двери, чтобы не замочить колготки, Лидия сооружала вокруг слива бортик из казенных полотенец и пыталась вспомнить, не говорила ли чего-нибудь вслух, когда мечтала в ванной — есть у нее такая привычка.

В дверь страшно заколотились и жутким голосом аварийного водопроводчика заорали:

— Открывай, хозяйка!

Лидия начала спешно выковыривать тампаксную массу из отверстий.

В спальне опять зазвонил местный телефон. Она подняла трубку — Валерка.

— Почему не открываешь?

— Так это ты ко мне стучался?

— Конечно я. Принимай работу!

Взвинченный, прокуренный и, кажется, слегка поддатый Валерка вошел, размахивая пачкой газет.

— Ну Лид, ну сроду такого не было! Едем в броневике, четыре шкафа с автоматами, иду пленки делать, они за мной, несу пленки на монтаж, они за мной! Отпечатали тираж, а у типографии уже стоят ментовозы со всего города. Менты пошли мою газету по ящикам разносить!

— А что, — спросила Лидия, — разве уже выборы?

— Выборы послезавтра, а сегодня — последний день агитации. Ты думаешь, почему твой отец и Красин так спешили? Если они сегодня не привезут новый ролик с Андреем Караваевым, то в ноль часов ноль минут… — Валерка сделал жест, как будто выбрасывал этот ролик. — Ничего, успеют. Лешка сидит на телестудии, как только привезут, он старый ролик заменит новым. Наше время — в двадцать двадцать, потом в двадцать один двадцать и так далее. Включим телевизор, будем смотреть.

И Валерка стал хвастаться своей газетой. На первой полосе — большая карикатура: Антошенко в санях, которые волокут украшенные оленьими рогами банкир Бельдыев и… Здравствуйте, Борис Ефимыч! Портретное сходство было так себе, но художник снабдил Бельдыева табличкой «Бельдыев» с инициалами, а Станюковича — табличкой «Станюкович», а сверху пустил надпись: «На чьи деньги протаскивают во власть уголовника?»

— Конечно, не выставочная карикатурка, — заскромничал журналист, и стало ясно, что рисовал он, — в духе пятидесятых годов. Но предвыборная агитация и должна быть простой, как мычание.

— Какой Станюкович — фирма «Самбор», из Москвы? — на всякий случай уточнила Лидия, хотя знала, что не ошиблась. В Люськином досье на Станюковича было написано, что у него нефтяные интересы именно в Тюмени.

— Конечно из Москвы! Мне только днем перегнали компромат по факсу, и мы быстро тиснули.

Лидия упала на диван и заплакала. Убежать от Станюковича за пять тысяч километров — и оказаться в его логове, где прет во власть накормленный деньгами Станюковича уголовник Антошенко, а полковник милиции вынужден охранять какую-то газетку четырьмя автоматчиками! Невероятное, жуткое совпадение… Хотя не такое уж и невероятное. Станюкович не станет биться из-за какой-нибудь тамбовской картошки, ему нужна нефть. А отец не поедет на выборы в нищий Ульяновск. Их обоих интересуют богатые районы. Вот и столкнулись в богатом.

— Ты что, Лид? — теребил ее за плечо Валерка. — Что случилось?!

Захлебываясь и саму себя перебивая, она рассказала о своей стычке с миллионером, о том, как ее выкинули из лимузина Станюковича, а потом мучили во дворе разрушенного дома.

— И всего-то? — Валерка выглядел невозмутимым. — Лид, не сочти, что хвастаюсь, но бодаться с нашим братом и миллионеры не любят. Конечно, не потому, что, например, я сильнее твоего Станюковича, а по принципу «не тронь, оно и не воняет». Вернемся в Москву, и тот человечек, который слил мне компромат на Станюковича, попытается узнать что-то еще. А потом мы спокойненько пойдем к Борис Ефимычу…

— Господи, да я ходила уже! «Спокойненько», а что получилось?!

— А теперь пойду я, и посмотрим, что получится.

Негатив Ивашникова говорил так уверенно, что Лидия за неимением лучшего кинулась ему на шею. Благодарный и в общем ничего не значащий поцелуй затянулся, Валеркин язык бегал по ее сжатым зубам, и хотелось впустить его в себя. Очень вовремя (или очень не вовремя — как посмотреть) явился Лешка. Рот у клипмейкера был до ушей, но, посмотрев на раскрасневшуюся Лидию, он сжал губы ниточкой.

— Включай телик.

У Лидии сердце сладко ухнуло вниз.

— Вернулись?! Леша, Лешечка, ты не видел — они только вдвоем вернулись?

— Не видел. Кассету привез красинский офицер, и меня отправили в гостиницу. Ох, ребята, ни разу я так не влипал! На студии полно милиции, задержали одного тамошнего деятеля — хотел нашу кассету размагнитить…

Ходивший открывать дверь Валерка топтался в коридоре: клипмейкер не впускал его, положив руку на дверной косяк.

— Включай, — повторил он и сел на диван к Лидии.

Она сейчас думала только об Ивашникове, ухаживания негатива казались забавными, только и всего. Но то, что Лешка так нарочно занял Валеркино место, Лидию оскорбило — тоже мне, надсмотрщик. Она пересела от Лешки на трехместный диван, и Валерка, победно взглянув на клипмейкера, плюхнулся рядом.

— Чего включать-то, Леш?! До нашего эфира еще полчаса.

Клипмейкер без звука, одними губами выматерился и сам включил телевизор.

— …Нет, Сергей, я ни за что не поверю, — с середины фразы начал знакомый голос. Картинка стала ярче: Андрей Караваев, известнейший ведущий, телеакадемик и прочее. — Антошенко уголовник, замаранная фигура. Зачем банкирам вкладывать деньги в его избирательную кампанию, а не, скажем, в твою?

— Интерес, Андрюша, в Тюмени у всех один: нефть, — зарокотал в ответ Красин. — Есть вопросы, по которым невозможно договориться с принципиальным депутатом, а с депутатом-уголовником — пожалуйста.

«Сергей» и «Андрюша» были знакомы не больше получаса, но Караваев отрабатывал свой гонорар на все сто. Доверчивая улыбка, доброжелательное «ты», намекавшее на то, что будто бы они с Красиным сто лет друг друга знают. Караваев даже пустил между делом: «Ну, Сереж, я давно тебе об этом говорил!» В общем, за пачечку долларов угодил полковник Красин в друзья к столичной знаменитости, которая, кстати, недавно судилась с газетой, сообщившей, что Караваев берет с гостей своей передачи. Само собой, процесс выиграл Караваев.

Сергей с Андрюшей курлыкали с полным взаимопониманием, и вдруг — точный злой вопрос:

— Какой же ты после этого начальник РУОПа, если пять лет не можешь посадить одного уголовника?!

Надо думать, в этот момент охнули все: и сторонники Красина, и его противники, и безразличные.

А Красин спокойно, с цифрами, стал рассказывать, какой он начальник РУОПа: общее снижение преступности на столько-то процентов, по особо тяжким на столько-то. Цифры были нестыдные, но если бы Красин сам их назвал, это выглядело бы похвальбой, а так он отвечал на вопрос, только и всего.

Караваев дал ему еще одну возможность отличиться:

— Хорошо, но почему же все-таки с Антошенко у тебя не получается? Неужели в Тюмени уголовник сильней полковника милиции?

Красин был невозмутим:

— Ничуть. Просто уголовника растят и поддерживают люди, которые по должности должны поддерживать полковника милиции. А вот уже эти люди — да, сильнее полковника. Я это признаю без стыда, поскольку таков конституционный порядок. Если полковник задерживает уголовника, а судья выпускает, значит, претензии нужно предъявлять судье, а не милиции.

Караваев:

— И кто же этот судья?

Красин называет фамилию.

Караваев:

— А ты не боишься? Сейчас ты на всю Сибирь, по сути, обвинил эту женщину в коррупции! Свидетелей, что она брала взятки, у тебя нет. Ты сам теперь можешь попасть под суд за оскорбление чести и достоинства.

— Скорее это уже «Клевета в отношении судьи» — лишение свободы до двух лет, — хладнокровно поправил столичную звезду Красин. — Андрюша, я уже ничего не боюсь. Если Антошенко пролезет в депутаты, мне на своей должности не удержаться. И тогда попаду ли я под суд, не попаду ли я под суд — мне все равно. А если депутатом стану я, ни один продажный судья меня не достанет… Андрюша, это не последний, но решительный бой. Я в этом городе родился, и я его всякой сволочи не отдам.

Крупным планом глаза Красина, выцветшие васильки. Снимавшему ролик оператору, видно, показали клип Антошенко, и он выбрал точно такой же ракурс. Сравнение было разительное: человек против волка.

— Мощно, — выдохнул клипмейкер. — Ну, ребята, укладывайте вещички и спите не раздеваясь. А то мало ли, пожар, и придется выскакивать в чем мать родила.

С этими словами он действительно пошел укладываться и Валерку погнал.

Испуганная Лидия забрала из гостиной ноутбуки отца, из-под ванны — кейсик с деньгами и сунула все в свою дорожную сумку, переложив парадным отцовским смокингом. Ручки сумки можно было надеть на плечи, как лямки рюкзака. Если что, хватаю и бегу, решила Лидия, ставя сумку у двери. Остальные вещи она побросала в отцовский кофр.

Вернулся тихий, потерявший самоуверенность Валерка.

— Пугает Лешка, — с порога заявил он. — Один раз по нему в Томске стрельнули, так он теперь от каждой тени шарахается. Не самоубийца же этот Антошенко, чтобы в открытую переть на полковника милиции.

Лидия не стала возражать, хотя Антошенко уже сжег Красину дачу и это сошло ему с рук. От отца она знала, что стрельба не такой уж редкий аргумент во время избирательных кампаний. Хотя с намерением попасть, а не попугать стреляют только в упертых. В таких, как Красин.

Не зажигая света, они сели в гостиной, проскребли себе по дырочке в бумаге, которой Лидия заклеила стекла, и стали смотреть на улицу. Негатив Ивашникова опять полез целоваться, но Лидия необидно ударила его пальцами по губам.

ТЕ ЖЕ И ПАПА

Белая, слегка просвечивающая бумага на окне вспыхнула ярко-оранжевым светом, по стеклу зазмеилась казавшаяся черной трещина, и у Лидии заложило уши, как в снижающемся самолете. По улице, отражаясь от домов, прокатился близкий гром.

— Машина взорвалась, — припав к дырочке в бумаге, сообщил Валерка. — Прямо у нас под окном, полыхает как свечка. Ну дела! Лид, если бы ты стекла не заклеила, нам бы досталось осколками по морде.

В номер ворвался Лешка с дорожной сумкой:

— Лид, я у вас побуду. А то у меня под окном рванула машина, все стекла повыбило.

Лидия с Валеркой уставились на клипмейкера; окно его номера выходило на другую сторону. Лешка смотрел на мечущиеся по бумаге сполохи пожара.

— Значит, две машины, — поправился он. — Валер, перетаскивай сюда свое барахло. Будем вместе.

За окном опять рвануло, но где-то далеко — похоже, у здания городской администрации. Журналист как подстегнутый кинулся за своими вещами.

— Свет в номере не включай! — крикнул вслед ему Лешка. А Лидии он с завистью сказал: — Удачный ролик, да? Видишь, какой зрительский резонанс! Заерзал Антошенко.

Лидия чувствовала себя маленькой беспомощной дурочкой, абсолютно ничего не понимающей в этом мире, устроенном мужиками для мужиков. В горле булькала подступающая истерика.

— Леш, ну зачем ему это нужно? Теперь все видят, что он бандит и никто не пойдет за него голосовать.

— Птаха, — сказал мелкий Лешка. Он сел к ней на диван и глядел снизу вверх. — Наоборот, все видят, кто сильнее. Если Красин за эти два дня не свернет Антошенко башку, то тихие семейные граждане поплетутся голосовать за Антошенко. И явка будет, как при Сталине, девяносто девять и девять десятых процента. Потому что народец уважает не правого, а сильного. Или, точнее, кто сильный, тот и прав.

У Лидии это не укладывалось в голове.

— Хорошо, а как он успел? Показали ролик, и через полчаса взрывы по всему городу.

— Это ты у Антошенко спроси, — пожал плечами клипмейкер. — Подогнать машину со взрывчаткой недолго, если машина была заранее готова. Значит, готовился господин Антошенко на всякий непредвиденный случай.

— Давай папу разыскивать, — спохватилась Лидия. — Ты правда его не видел на студии?

— Ну вот! Как вам, девкам, припрет, так вспоминаете папу… — Клипмейкер был едва ли старше Лидии, но относился к ней по-отечески. — Нет, Лид, я понятия не имею ни где Василий Лукич, ни где Красин. Там вообще было странно. Обычно на всю студию четыре милиционера, и то потому, что Красин усилил охрану, а так полагается двое. Но сегодня часов около семи вваливаются СОБРы — с автоматами, в масках — и начинают всех подряд укладывать на пол. Директор студии в крик, грозит губернатором. А один из этих шепнул ему что-то на ухо, и директор: «Пожалуйста, пожалуйста, работайте, не буду вас отвлекать!»

— И все? — Лидия не могла понять, какое отношение это имеет к отцу.

— И все, — развел руками Лешка. — Посадили меня в «уазик», привезли в гостиницу, проводили до дверей.

— А откуда кассета?

— У командира была.

— В маске?

— Нет, он маску потом снял.

Где-то далеко, приглушенный двойными рамами, раздался звук, будто медленно, по зубчику, разъезжалась застежка-молния. Лидия этот звук прекрасно запомнила с девяносто третьего года, когда он разносился от Белого дома на весь центр Москвы. Автоматы стреляют, не хватало еще, чтобы подогнали танки и началась канонада.

— Ну что ты сидишь? — напустилась она на Лешку. — Звони в аэропорт, звони в милицию, звони в «скорую»! Должны же где-то знать, что с папой!

Лешка пошел в спальню и сразу же вернулся.

— Не хотел тебе говорить, Лид… Я надеялся, что это у меня одного в номере… В общем, телефоны не работают, ни городской, ни внутренний.

Пришел Валерка со своими вещами и долго крутил в темноте дверной замок.

— Не запирай, вдруг папа придет, — сказала ему Лидия.

— У папы свой ключ…

Валерка обернулся, и она охнула — из носа у журналиста двумя тонкими ручьями текла кровь и на подбородке сливалась с кровью из рассеченной губы. В темноте казалось, что Валерка обзавелся маленькой бородкой.

— Господи, кто это?!

— Люди. Выхожу из номера, по коридору идут двое каких-то парней, разговаривают, вдруг один въезжает мне кроссовкой в морду, и они, не останавливаясь, с ленцой идут себе дальше. Обложили нас, Лида. Одинаковые такие парни в спортивных костюмах — в конце коридора стоят, у лифта стоят.

— Четвертый этаж, — сказал клипмейкер, глядя на улицу. — Связать простыню и пододеяльник — метра три с половиной, покрывало еще два метра. Занавесочки человека не выдержат — тюль.

— Еще как выдержат, — сказала Лидия. — Ты, что ли, ни разу не тянул с женой постиранные занавески?

— Ну, тогда все в порядке. — Лешка решительно взялся за угол дивана и отодвинул его от стены. — Несем к двери, — скомандовал он журналисту.

До Лидии начал доходить смысл происходящего.

— Эй, вы что, артековцы? Вы кого собрались на занавесках спускать?

— Тебя, — ворочая диван, сказал Валерка, — и себя, если успеем. Забаррикадируем дверь, и как они полезут — мы в окно.

Лидия спасла уже было задвинутую диваном сумку с деньгами и компьютерами и больше не вмешивалась в мужские дела.

Сидеть в забаррикадированном номере было жутко. Взрывы грохали еще дважды, по улице проносились милицейские машины с мигалками, и Валерка, открыв окно, пытался им кричать. На второй попытке из соседнего окна вылетела пущенная вслепую бутылка и разбилась о стену. Валерке приказали заткнуться, пока жив. Он как ошпаренный отшатнулся в комнату и стал закрывать рамы.

— Ребята, это ведь из моего номера кричали. А я дверь запер, когда выходил…

Клипмейкер связывал простыни и занавески, проверяя узлы на разрыв. Лидия поглядывала на его работу и думала, что ни за какие коврижки не станет спускаться по такой как бы веревке с четвертого этажа. Пускай лучше убивают.

Валерка включил телевизор. По всем каналам был «снег», и он окончательно струхнул:

— Телестудию захватили… Все, ребята, давайте прощаться.

— Ты спой что-нибудь мужественное. Или напиши «Репортаж с петлей на шее». — Лешка отключил от компьютера электрический провод и, безжалостно отхватив карманным ножом вилку, вставил огрызок провода в антенное гнездо телевизора.

Появилась беззвучная прыгающая картинка: опять Красин с Караваевым. То поднимая, то опуская конец провода, Лешка нашел положение, в котором картинка была почетче, но звука так и не добился. Когда ролик закончился, на экране возникла дикторша; за спиной у нее была карта города, дикторша немо шевелила губами, а на карте начинали мигать красные точки. Лидия насчитала восемь — то ли это были взрывы, то ли вообще все выступления антошенковских боевиков. Показали отрывок из интервью Красина, тот, где он обещает не отдать город всякой сволочи и камера наезжает на его глаза. А потом беседа друга Андрюши с другом Сергеем закрутилась с самого начала.

— Молодец, — похвалил Красина Лешка, — использует шанс. Знаете, сколько дерут за эфир в последний день агитации? Двадцать пять тысяч новыми за минуту! А он бесплатно крутит — чрезвычайная обстановка.

Лидия прилегла на уехавший в прихожую диван. За дверью мягко топали и ржали парни в кроссовках, избившие Валерку. Топот как-то вдруг превратился в грохот, послышались отрывистые команды, бухнул выстрел, и минут через пять полной, пугающей тишины в дверь постучали.

— Лидия Васильевна! Лидия Васильевна, я от Красина, не бойтесь!

— Чем докажете? — вступил в переговоры Лешка.

— Пускай Лидия Васильевна подойдет, — ответил голос из-за двери, и когда Лидия откликнулась, тихо сказал: — Товарищ полковник велел передать: телефон Ивашникова отвечает!

— Коля! — закричала Лидия. Хотя сказано было непонятно, только про телефон, она сразу же вообразила Кольку, больного, перебинтованного, он лежит в постели у них дома и ждет ее звонка.

Диван отлетел от двери вместе с не успевшим вскочить Валеркой. Лидия не помнила, как его оттащила, — может, Лешка помогал, но скорее всего сама. Сдирая пальцы о рифленую головку замка, она отперла дверь и втащила стоявшего на пороге офицера в прихожую.

— Что с Ивашниковым? И что с отцом?!

Офицер пожал плечами:

— Я даже не знаю, кто такой Ивашников. Товарищ полковник велел передать вам: «Телефон Ивашникова отвечает» — и все. Профессор ждет на аэродроме. Вам лучше уехать.

В открытую дверь за спиной офицера были видны лежащие вдоль стены парни в спортивных костюмах. Мертвые, ужаснулась Лидия. Подошел верзила в камуфляже и закрывающей лицо черной шапочке-маске, пнул одного из «мертвых» ногой, и тот стал подниматься в позицию для обыска: руки на стену, ноги как можно шире.

По команде красинского офицера двое таких же верзил, похожих в своих масках на негров, подхватили отцовский кофр и Лидину сумку. Почему-то по лестнице, а не на лифте начали спускаться на первый этаж. За спинами у верзил болтались очень маленькие, похожие на игрушки автоматы. Лешка и Валерка со своими сумками пыхтели сзади.

В холле гостиницы валялась опрокинутая пальма, и целая шеренга людей в приличных костюмах стояла у стены. Густо несло перегаром; задержанные без особой злости переругивались с камуфлированными верзилами, а те для порядка тыкали их резиновыми дубинками.

Ступени у входа были засыпаны стеклами. Въехав двумя колесами на тротуар, стоял белый микроавтобус. Офицер сел рядом с водителем и положил на колени откуда-то взявшийся автомат.

— Погнали, — сказал он.

Водитель рванул по середине дороги, мигая фарами редким встречным машинам.

Пока Лидия сидела в номере с заклеенными стеклами, ей казалось, что в городе идет настоящая война. А на самом деле — ничего, никаких следов, если не считать выбитых стекол в гостинице. У Дворца городской администрации машина-эвакуатор с краном втаскивала к себе на платформу остов обгорелого «Москвича» в клочьях противопожарной пены. По иронии судьбы сильнее всего пострадал щит Антошенко. Половинки щита валялись в снегу, и эвакуатор наехал колесом на его улыбку.

Лешка с Валеркой допытывались у офицера, что происходит в городе. Мент либо отмалчивался, либо говорил то, что и так ясно: Антошенко решил показать, кто в доме хозяин. Только это от бессилия. Василий Лукич — гений. Ролик с Караваевым безотрывно смотрит весь город, а быков Антошенко повязали и теперь на законных основаниях имеют право держать трое суток, то есть, получается, до конца выборов.

— Всех подряд мели! — с удовольствием сказал офицер. — Кого на месте застали — само собой, а кто дома сидел, тех из дому. Теперь Антошенке прикурить некому подать. И за рулем самому придется… — Офицер засмеялся; мысль, что Антошенко будет сам прикуривать и сидеть за рулем, казалась ему забавной.

Микроавтобус вырвался за город и, минуя указатель «Аэропорт», свернул на укатанную снежную дорогу. Километра через два в чистом поле дорогу перегораживал шлагбаум. Из похожей на баньку бревенчатой будки вышел прапорщик с голубыми петлицами и стал проверять документы. Лидия поняла, что их везут на военный аэродром.

За шлагбаумом стоял искалеченный микроавтобус. Похоже, врезался во что-то и перевернулся: морда смята, крыша приплюснута будто огромным молотком. Но самое пугающее — вдоль борта шел ряд одинаковых пулевых дырочек.

— Давно была авария? — спросила Лидия у проверявшего документы хмурого прапорщика.

Тот с непроницаемым лицом вернул ей паспорт и сказал:

— Проезжайте.

Поехали опять по чистому полю, все молчали, и вдруг офицер сказал:

— Лидия Васильевна, вы только не волнуйтесь. Ваш отец и полковник Красин попали в тяжелую аварию.

Лидия приняла это с изумившим ее саму спокойствием. Наверное, она переволновалась за отца еще в гостинице, а сейчас только подумала, что авария — это не катастрофа, авария — это без человеческих жертв.

— Где он? — спросила она. — Почему вы меня везете на аэродром, а не в больницу?!

И вдруг оказалось, что она стоит, сгорбившись под низкой крышей микроавтобуса, и дергает ручку дверцы, а Лешка ее оттаскивает, не понимая, что она абсолютна спокойна, просто ей надо выпрыгнуть и бежать к отцу. Дверца щелкнула и приоткрылась, в лицо ударил режущий ледяной воздух — Лешка был мелок, чтобы состязаться с папиной дочкой.

— Остановите! — закричал он. — Не видите, что ли?! Я не могу ее удержать!

Лидия вывалилась из притормозившего микроавтобуса, упала лицом в колючий снег и зарыдала. Папка, ну что же ты так, папка?! Пек политиков из ничего… из ничего и денег, сотни тысяч людей заставлял голосовать, как тебе нужно, и дал себя подловить какому-то безмозглому быку с автоматом!.. Это тебе за грехи, папка. Говорил: «Рядом с такими, как твой Ивашников, ходит беда» — и не видел, что беда ходит везде, где пахнет большими деньгами!

Микроавтобус остановился метрах в десяти, уткнувшись в сугроб на обочине. Оттуда к Лидии бежали.

— Не волнуйтесь, не волнуйтесь! — наклонился над ней офицер. — Василий Лукич в сознании, жизнь вне опасности, за ним наблюдают военные медики. Он сам захотел лететь в Москву.

ТЕЛЕФОН С ГАРАНТИЕЙ

Лидия еще не видела таких самолетов: зеленый, с двумя высоко торчавшими над крыльями моторами, вылупленными, как лягушачьи глаза. Двое солдат внесли отца через заднюю кулису, открывавшуюся вниз, — по ней в самолетное брюхо мог бы въехать грузовик, и поместился бы. Поперек груди и бедер отец был прихвачен ремнями к медицинским носилкам из согнутого желобом стального листа. Хотя его накрыли одеялом, Лидии казалось, что снизу, через сталь, в его тело незаметно проникает убийственный холод. Отец не чувствовал ног — у него был поврежден позвоночник.

Прошли через грузовой отсек и попали в маленький первый салон с широкими, не самолетными диванами и непонятным столом с прозрачной крышкой и лампочками. Отца вместе с носилками уложили на диван. Военный медик с чемоданчиком, в халате под накинутым на плечи полушубком, расстелил на столе марлю и начал выкладывать на нее все, что могло понадобиться в дороге. Понадобиться могло многое, и Лидию это тревожило.

— Если ему станет больно, это очень хорошо, — называя отца в третьем лице, говорил медик. — В шприц-тюбиках — промедол, очень сильный наркотик. Одного должно хватить на шесть часов, оставляю два. Поворачиваете колпачок, там иголочка протыкает полиэтилен, и готово, колите прямо через штанину. Если не используете, обязательно передайте мне назад с экипажем. Это катетер. — Из чемоданчика появилась жуткого вида изогнутая стальная трубка. — Он у меня уже помочился, но если задержитесь в дороге…

— Можно не так подробно, — сказала Лидия. — Я по образованию провизор, хотя работаю химиком.

— Ну и прекрасно. Как вводят катетер, вы хотя бы видели?

— Видела. С криками его вводят.

— Он ничего не чувствует, поэтому криков не будет, — заметил медик. — Вот вам вазелин, и мой совет — будьте решительнее. Медлить при таких процедурах все равно что по кусочку отрубать собаке хвост… Судно резиновое, — он шлепнул на стол пересыпанный тальком оранжевый блин, — понадобится — надуете. Салфетки, водичка кипяченая, снотворное, термометр — следите за температурой, и если повысится, запишите и передайте врачам в Москве.

Взвыли моторы, и медик вместо прощания выставил на стол детскую бутылочку с делениями.

— Валерьянка — на всякий случай… — Он выразительно посмотрел на Лидию. Похоже, красинский офицер рассказал о ее истерике.

Любопытный Валерка пошел в кабину к экипажу, Лешка прилег на диван и закрыл глаза — старался не мешать. Держа отца за руку, Лидия села на пол рядом с его диваном. Момент взлета она пропустила — моторы ревели все так же, не громче и не тише, и вдруг внутри оборвалось, заломило в ушах — летим. Лоб у отца покрылся испариной.

— Ты как, пап? — Лидия обтерла ему лицо мокрой салфеткой. Дышал отец плохо, прерывисто. — Астмопентом попшикать?

Он молча мотнул головой.

— Тебе больно, папа?

— Хотелось бы, чтобы было больно. Страшно, дочка! Ног совсем не чувствую.

— Дай ущипну. — Лидия запустила руку под одеяло. Промороженные носилки отпотели и стали влажными. Она ущипнула неживую ногу отца под штаниной. — Чувствуешь?

— Нет. Куда я теперь гожусь — инвалид, старик, тебе обуза!

— Молчи. Ты мне нужен.

— Ну да, утки подкладывать, катетеры вставлять… Лида, знаешь, что я думаю? Наверное, я был не прав насчет Доцента. Тебе интересней с ровесниками, я же вижу. Надо было тебе за ровесника выходить.

Вот это пенки-сливки! Ведь только позавчера говорил совсем другое! Ну, сейчас не до споров, отца надо пожалеть:

— И ничего не надо было! Вышла бы за ровесника в девятнадцать и нянчилась бы с ним. Вон они, как дети. — Лидия мотнула головой на дверь пилотской кабины, куда ушел Валерка. — Может, давно бы уже развелись!

— Этот, возможно, и дитя, так они все жертвы перестройки, интеллигенция. Сейчас другие хозяева.

— Вон твои хозяева — со взрывчаткой и автоматами!

— Да брось! Это так, подонки, теневики. Есть же нормальные бизнесмены, белые воротнички.

Лида начала понимать, что отец таким образом извиняется и хочет перевести разговор на тему, которая сейчас для дочери самая главная. Но все ходит около, никак не решит, через какую лазейку дочке в душу пролезть.

— Ты бы поспал, папа! — У нее не было сил для этого разговора.

— Нет, спать боюсь, поговори со мной, — произнес отец так жалобно, что у Лидии сердце перевернулось. — Вот что твой отец удумал, хрен моржовый: в мафиозных разборках участвовать! Да еще и тебя втянул.

— И ничего не втянул, так получилось. И все знают, что ты молодец! Красинский офицер с нами ехал, говорит: «Василий Лукич — гений!»… А что с Красиным? — спохватилась Лидия.

— Все в порядке с Красиным. Три километра меня тащил: боялся, что замерзну, машины там редко ходят. А водителя ранили, сержантика милицейского… Лида, что же ты не сказала мне, что Коля исчез?

Вот уже не «твой Ивашников», а «Коля», как четырнадцать лет назад. Лидия не стала ничего объяснять.

— Красин же тебе сказал.

Отцовское лицо с запавшими скорбными глазами растянулось в улыбке.

— Красин, дочуська, не только сказал. Красин его почти нашел!

И отец стал рассказывать, сияя, как мальчишка, которому удалось поучаствовать в настоящих взрослых приключениях.

В Москву отец с Красиным прилетели около четырех ночи, с аэродрома поехали домой и сели репетировать вопросы-ответы: отец за Караваева, Красин за себя. Съемки с Караваевым были назначены на двенадцать.

Часов около семи отец начал звонить Ивашникову, рассчитывая наверняка застать его дома. Ответили, однако, не по домашнему, а по мобильному телефону. Подошла женщина, отец спросил Николая Ильича, она спросила: «А вы какой номер набираете?» — и отец стал называть номер. Но тут Красин вырвал у него трубку и категорично заявил дамочке: «Я полковник милиции Красин. Сейчас вы ответите на мои вопросы и получите тысячу долларов. В противном случае вам придется выбросить ваш мобильник, потому что сотовая связь пеленгуется, и я вас найду и посажу за соучастие в тяжком преступлении». Дамочка отключилась.

Красин выждал пять минут, пока она не созреет, и перезвонил. Отцу он успел объяснить, что Ивашников исчез и при нем был мобильный телефон, который сейчас оказался у постороннего человека. Конечно, похитители не станут ходить с «паленым» мобильником. Его, скорее всего, выбросили, а кто-то подобрал. Но могли продать, подарить, проиграть в карты. Тогда это след.

Успевшая поразмыслить дамочка подтвердила красинскую догадку: телефон купила на радиорынке за полцены, потому что он с браком: по нему звонить можно, а на него — нельзя. Два дня телефон молчал и вдруг зазвонил. Естественно (дамочка начала возмущаться), она захотела узнать номер, и вдруг ее обвиняют в преступлении! «Продавца опознаете?» — спросил Красин. К изумлению сибирского мента, дамочка ответила, что на ворованный телефон ей выдали двухнедельную гарантию с номером палатки продавца.

О дальнейшем отец рассказывал с полным восторгом. У Красина оказалась с собой вся ментовская сбруя. Он попросил у какого-то своего знакомого черную «Волгу» с мигалками, надел камуфляж, обвешался наручниками, дубинкой, пистолетом, заехал в таком виде за шокированной дамочкой, которая тут же начала строить ему глазки, и в половине девятого они примчались на радиорынок. У дамочки было спрошено: «Этот?» — она кивнула, на продавце защелкнулись наручники.

Дамочку оставили на рынке дожидаться обещанной тысячи долларов. Ошарашенный продавец обрел дар речи, когда уже сидел, стиснутый на заднем сиденье между отцом и массивным Красиным, а «Волга» мчалась за город.

— Куда мы едем? — спросил он. — Там Митинское кладбище.

— Ну да, — подтвердил Красин, Москвы не знавший и впервые слышавший об этом кладбище. — Там за оградой хоронят неопознанных, — и представил отца: — Патологоанатом.

Продавец оказался тертый и не стал кричать «не имеете права!», а изъявил искреннее и страстное желание немедленно помочь следствию. Еще через час установили имя и адрес некоего Коржика, продавшего ему телефон.

Оказалось, что Коржик уже сидит, и это, как ни странно, замедлило взятые Красиным темпы: чтобы добиться встречи с Коржиком в следственном изоляторе, нужны были какие-то бумаги. Красин переговорил с капитаном Ореховым, который задержал Коржика за незаконное хранение оружия, и на этом время его истекло. Прямо в камуфляже, увешанный ментовскими цацками, Красин помчался на встречу с Караваевым. Отец считал, что интервью удалось еще и потому, что Красин, как хороший охотничий пес, был возбужден погоней.

— Так что, может быть, вернемся, а Коля дома, — закончил он с победной улыбкой. — И телефон Орехова я на всякий случай записал.

Лидия отошла к сумке достать носовой платок и выпустила копившиеся слезы. Колька, может быть, нашелся. Отец, может быть, потеряется навсегда… Дремавший на диване Лешка приоткрыл глаз и погрозил ей кулаком. Она промокнула слезы рукавом и вернулась к отцу. Только что смеявшийся, возбужденный, он слепо смотрел в потолок, и лицо у него опять было скорбное.

— Папа!

— Не жилец, видно, твой папа, старая развалина.

— Не болтай, какой ты старый?! Еще внуков не дождался!

— Что ты — внуков! И не вздумай, малюська, разве можно, с твоим-то здоровьем?! Себя побереги!

Видно, в мыслях он уже примеривал на себя роль беспомощного ребенка и считал, что дочери и с ним одним не управиться.

— Теперь мы тебя будем беречь. Мы с Колей. — «Если он только жив», — про себя добавила Лидия.

— Лидочка, детка, это же я тогда, старый дурак, отогнал твоего Колю. Сказал, что если не отвяжется, из института вылетит. — Из отцовых глаз бежали медленные, почему-то казавшиеся холодными слезы. — Людовед, психотехник, манипулятор! Не так твою жизнь устроил!

— Не говори так, папа. Ты просто не знаешь: я сама испугалась жить, как он, в деревянном доме, тетка в фартук сморкается!

— Это не важно, дочка. Главное, чтобы человек был свой, своей породы. Была бы жива мать, она тебе бы по-женски объяснила…

Будь отец здоров, Лидия вставила бы шпильку: «Раньше ты насчет породы совсем по-другому объяснял: бульдожка лезет на бульдожку, дворняжка на дворняжку!» Теперь она, конечно, смолчала. Пусть говорит что хочет, лишь бы ему было легче… А насчет породы она только с Колькой и начала по-женски понимать: порода — это запах от любимого, как свой, дыхание, как свое…

— Насчет породы: он сейчас новый русский, а мы интеллигенция. — Чтобы потрафить отцу, она выставила на обсуждение социологические категории.

— Новороссы тоже разные. За ними сейчас будущее, и есть, кто по головам идет… А Коля… У него душа…

Лидия засопела: хоть и болен отец-психотехник, а знает, на какие кнопочки надавить.

— У него, кажется, есть девочка? — Отец отвернулся к спинке дивана.

— Вот видишь, как мне быть? Сам понимаешь: чужой ребенок… — Это был ее ответный психотехнический ход: пускай отец сам отвергнет все возражения против Ивашникова.

— Недавно видел сон: девочка ко мне на кровать садилась, беленькая, как ты, в белом платьице… Тяжело, когда мальчишки. А девочки — ангелы… Ангелы! — Отец заметался, разбрасывая по тощей подушке седые потные волосы, и крикнул со счастьем и мукой: — Лидуська, у меня очень болят ноги!

Подскочил Лешка и начал, как показывал военный медик, вертеть головку шприц-тюбика с промедолом.

На аэродроме их ждал зеленый санитарный «уазик» с хмурым водителем-солдатом. За чей все это счет, Лидия не знала и от себя дала пятьсот долларов летчикам и водителю сто рублей. Воин сразу же повеселел и стал многословно разъяснять, что если человек с кровотечением, то нужно везти его в Склифосовского, а с позвоночником, конечно, лучше в ЦИТО — Институт травматологии и ортопедии. «В ЦИТО», — решила Лидия.

Ручки отцовых носилок продели в брезентовые петли, специально для этого сделанные в «уазике». Носилки висели, раскачиваясь, что должно было смягчать тряску, но все равно болтало невыносимо. Отец, пришедший в себя после наркотика, болезненно вскрикивал, а второй шприц-тюбик Лешка втихую вернул летчикам. Когда это выяснилось, Лидия повздорила с ним по-кухонному, до истерики, и тишайший клипмейкер влепил ей пощечину: «Отца на иглу посадить хочешь?!» Может быть, он был совершенно неправ, но Лидия почувствовала к нему пришибленную, ей самой не понравившуюся благодарность бабы, за которую сильный мужчина принимает невыносимые для нее решения. Он был сильный, маленький Лешка, и в забаррикадированном гостиничном номере вел себя достойно: вязал свои дурацкие веревки из занавесок. Не важно, что веревки не пригодились, — он вязал надежду, выход из безвыходного положения. А то можно было бы свихнуться, сидя в этой мышеловке и дожидаясь, когда начнут ломать дверь.

А Валерка их бросил. Вот так просто велел солдатику остановиться у метро: «Я живу на этой линии». Взгляд у негатива Ивашникова был ясный: командировка кончилась, Василия Лукича и без него довезут до больницы, так зачем ему переться куда-то с дорожной сумкой? Лешка сообразил рассчитаться с ним за последние два дня. Давал из своих, у него были не доллары, а деревянные, и при пересчете на курс получилось не кругло. Лешка полез по карманам искать мелочь, но журналист его великодушно остановил: «Какие могут быть счеты между своими!»

С этими словами негатив Ивашникова вышел из Лидиной жизни.

Приехали в ЦИТО, куда-то на «Красный Балтиец». Еще с порога приемного отделения Лидия начала рассовывать деньги, но врачи отказывались брать наотрез, и она решила, что положение отца очень серьезное. Пыталась добиться, чтобы оформили отдельную палату по коммерческим ценам — ей сказали: «Потом, а пока он побудет в реанимации». Услышав «реанимация», Лидия обняла пузатого большерукого зава спинальным отделением и зарыдала: «Это я одна виновата!»

Ей вкатили какой-то укол в ягодицу и, застывшую, ко всему безразличную, проводили до дверей. Верный Лешка переругивался с кем-то из больничного персонала — он подогнал такси на пандус для санитарных машин.

Лидия уселась рядом с водителем и назвала адрес Трехдюймовочки.

Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ЛИДА РОЖДЕСТВЕНСКАЯ!

В санблоке на складе Брехунца, где похитители держали Ивашникова, набились нужные и ненужные сейчас люди: Лидия, Кудинкин, Виталик, Люська, сержант-шофер и капитан Орехов, маленький лысоватый брюнет, очень похожий на Кудинкина, только безобразно разжиревшего. Капитан оказался в роли экскурсовода и чувствовал себя не в своей тарелке. Показал пролом в стене: «Тоненькая стенка, в полкирпича, долбанули пару раз ломом, и все». Показал обломки перегородки в душевой: «Вот здесь он писал, а потом этот кусок выломали и выбросили».

Он достал из канцелярской папки с тесемками обломок светлого пластика и протянул Лидии:

— Это он вам писал. На помойке нашли.

«Лида, Лида Рождественская, одуванчик мой золотой!

Не буду врать, что все эти четырнадцать лет я каждый день думал о тебе. Я работал, кого-то любил, нянчился с дочкой, ел, спал и опять работал. Но при этом я хотел Лиду Рождественскую, как другие хотят стать миллионерами, дипломатами или академиками. Я не был уверен, что добьюсь тебя, и совершал поступки, которые сейчас оказались лишними, но я их не стыжусь — ты сама понимаешь, нельзя стыдиться собственной дочери и мечтать о том, чтобы ее не было. Я видел в дочке тебя, я хотел ее назвать твоим именем. Было время — я мечтал, что у тебя будет сын и нашим детям удастся то, что не удалось нам.

Лида Рождественская, счастье мое! Не знаю, увижу ли я тебя снова, но хочу, чтобы между нами не оставалось неясностей. Были целые месяцы, когда я не вспоминал о тебе. Но и эти месяцы я жил ради одной цели: добиться Лиды Рождественской. Я торопился защитить диссертацию, потому что у Лиды Рождественской папа профессор. Я зарабатывал деньги на всем, на чем мог, и не всегда так, как мне хотелось, потому что Лида живет с папой небедно, а со мной должна жить богато. Мне не хватало честолюбия. Я хотел быть просто хорошим химиком, специалистом такого уровня, чтобы мне достойно платили и не смели мной помыкать. Ты привыкла к большему, и ради тебя я стал добиваться большего. Если бы я не встретил тебя, у меня бы была другая жизнь: жизнь полегче, вполсилы, потому что без тебя я бы никогда не узнал всех своих сил и способностей.

Ты знаешь: я никогда за словом в карман не лез, но сейчас у меня нет для тебя слов, кроме тех, которые миллионы раз повторяли миллионы людей. На них держится род человеческий, и слов лучше и чище еще не придумано: я люблю тебя, я люблю тебя, Лида Рождественская!

Твой навсегда Николай Ивашников».

Лидия снова и снова читала неровные строчки и не могла прочесть подряд, от начала до конца — слезы застилали глаза. Она промаргивалась, выхватывала еще несколько строк из середины и опять начинала плакать.

— Главное, я сам их брал на этом складе два дня назад, — переглянувшись с Кудинкиным, сказал Орехов. — Дверь была заперта — стальная дверь, и мы ее не проверили. А он, скорее всего, был в это время здесь.

Лидия стала вспоминать, что сама делала два дня назад — получала новый паспорт, моталась по магазинам за сапогами, потом улетела к отцу. От едких слез глаза выжигало. Лица вокруг, тесный санблок с ржавыми подтеками на стенах — все казалось туманным, ненастоящим, как во сне. Она погладила пальцами край сломанной перегородки в душе — это на ней Колька написал ей письмо. У него была ручка, у него было время, и он, отгоняя дурные мысли, оставлял где попало дурашливые надписи: «Здесь томился в бандитском застенке Коленька Ивашников», «Никогда больше не буду ловить на живца», «Люська! Виталик! Если сможете своровать — своруйте, но дочку не забудьте, а то я буду к вам во сне приходить!».

— У меня все переписано под протокол, — сказал Орехов, когда Лидия пошла вдоль стен, читая ивашниковские послания. — Ничего существенного.

— Перегородка, — сказала Лидия, — если ее выломали и выбросили на помойку, значит, на ней было что-то существенное.

Орехов покачал головой:

— Перегородку мы собрали, все куски. На ней только письмо вам. Главное, Коржик божится, что, когда мы их брали, Ивашников был здесь. Да и не было Коржику смысла ломать стену: у него ключи от двери изъяты при обыске. Только я тогда не знал, от какой двери эти ключи.

— А это что? — спросила Лидия.

Помимо ивашниковских надписей, стены были исчерканы черным фломастером: спартаковские эмблемы, всероссийские три буквы и просто горизонтальные черточки, будто кто-то пробовал фломастер перед тем, как начал писать.

— Маркер складской, — пожал плечами Орехов, — на коробках писать. Валялся тут же, приобщен к делу.

Лидия достала забытые в кармане отцовские очки — у него был плюс, сильный, — и как в лупу стала рассматривать следы маркера.

— Аптека здесь поблизости есть? — Она так посмотрела на Орехова, что капитан поежился: — А что?

— Да ничего, — взорвалась Лидия, — здесь же тоже надписи, зачеркнутые!

— Ну и что теперь делать, если зачеркнутые?

— Экспертизу, товарищ капитан, — казенным голосом отчеканила Лидия. — Где аптека?

— В соседнем доме.

— Я сбегаю, Лидьвасильевна! Вы скажите, что вам нужно, — пискнула Люська. Работоспособная секретарша была подавлена и жалась к Виталику.

— Купишь марганцовку, перекись водорода, — стала перечислять Лидия, — спирт… Если чистый не продадут, возьмешь борный, он без рецепта. Да, и выклянчи у них ультрафиолетовую лампочку для денег, я не знаю, как это называется.

— Индикатор подлинности, — подсказала Люська.

— Индикатор подлинности. Оставь им что-нибудь в залог, приплати за прокат.

Люська убежала. В санблоке повисло молчание, как это бывает, когда все ждут чего-то важного и не хотят гадать.

— Жопа ты с ручкой, извини за выражение, — сказал Кудинкин приятелю. — Проверил бы дверь…

— Ты здесь раньше меня был, — огрызнулся Орехов.

— Я здесь был в порядке личной инициативы. И сдал тебе троих с оружием. Премию-то получил? С тебя бутылка.

— Вычти из того ящика, который ты мне наобещал, — заявил Орехов.

Лидия хотела закричать на них, но вдруг поняла, что менты затеяли эту пустую свару, потому что им стыдно как мужикам и профессионалам — проворонили ее Коленьку. Могли спасти и не спасли.

Вернулась Люська, и Лидия первым делом ухватилась за ультрафиолетовую лампочку.

— Выключите свет, — скомандовала она.

Растворители и отбеливатели не понадобились: в ультрафиолетовом свете под черным маркером явственно различались строчки Ивашникова.

— Это нам с тобой, — громко зашептала Виталику Люська. — Номер счета для дочки Николая Ильича… А это расчеты по «Бытхиму». Виталик, он надеялся, что ты «Бытхим» реконструируешь.

Чаще всего повторялось Лидино имя — «Лида Рождественская», «Лида Ивашникова», «Лида и Коля поедут на Майорку». И наконец — «Я попросил Брехунца позвонить жене».

— В яблочко! — Орехов включил свет. — Кто знает адрес его жены?

Виталик стоял бледный.

— А ты, лопух, еще чай ходил к ней пить, — отстранилась от него Люська. — Я знаю!

— Выходим, выходим, — заторопил всех Орехов. — Кирюшка, поехали на твоей машине. Мне пока предъявить ей нечего, поколю ее как свидетеля, а ты сиди во дворе и следи, куда она потом поедет. Не дома же она держит мужа… Хотя как знать, может, помирились. — Он посмотрел на Лидию и осекся. — Лидия Васильевна, вы можете оформить экспертизу актом?

— Бланков нет, — пожала плечами Лидия. — Поеду на работу, оформлю акт.

— А я потом к прокурору за постановлением на обыск, — добавил Орехов. — В общем, день на процедуры уйдет. Напишу рапорт, чтобы дело ОПГ Фиделя объединить с делом о пропаже Ивашникова Николая Ильича… Нате вам ключи от подвала, перепишите все скрытые надписи. Потом созвонимся.

И Орехов с Кудинкиным ушли.

Писание протокола — самое занудливое из необходимых дел, придуманных человечеством. Писание протокола в темноте занудливее ровно в два раза.

Люська выключала свет, Лидия освещала очередную надпись ультрафиолетовой лампой, потом Люська включала свет и Лидия диктовала Виталику:

— На левом дверном наличнике на расстоянии полутора метров от пола сделанная, возможно, почерком разыскиваемого скрытая надпись: «Лидка, любимая»…

Особенно ее злили процедурные формальности: экспертиза почерка не проведена, значит, надо писать «возможно, почерком разыскиваемого». А это не «возможно, Колька», это ее Колька, Коленька! Единственное, что грело Лидию, — ее работа приближала арест ненавистной Марьсергевны.

Люська, занятая меньше других, отвлекала ее разговорами:

— Лидия Васильевна, она же ни за что не признается… Лидия Васильевна, ну сделают у нее обыск, пускай найдут любую вещь Николай Ильича, она скажет: я жена, мне муж оставил… Лидия Васильевна, капитан же правильно сказал: в квартире она его не держит…

Дошли до расчетов по «Бытхиму». Включать и выключать свет пришлось раз десять. Лидия не могла запомнить длинные колонки цифр и злилась из-за пустоты этой формальной работы. «Бытхим», «Бытхим», чего-то там, ты весь горишь в огне…

— Люсьена, а что такое «Бытхим»?

— Склады заброшенные, там химикатов два эшелона, а просто так свезти их на свалку нельзя, надо переработать…

Дальше Лидия не слушала — до нее дошло:

— Едем!

На самом деле, не станет же Марьсергевна держать похищенного у себя в квартире!

МНЕ СТОЛЬКО НУЖНО ТЕБЕ РАССКАЗАТЬ!

У Виталика появилась иномарка, подержанная, очертаний восьмидесятых годов. Хотя, может, она у него была давным-давно — во всяком случае, Люська по поводу машины Виталику вопросов не задавала, а Лидия тем более.

На Волоколамском шоссе, точно под мостом окружной дороги, этот памятник автомобилестроения заглох, и пришлось его толкать, потому что машина под мостом — гарантированная авария. Зато потом Лидия со второй попытки поймала частника и уговорила его за пятьдесят рублей ехать хоть на «Бытхим», хоть к черту на кулички. Но в это время завелась Виталикова машина, и, оставив разочарованного частника, они поехали дальше.

«Бытхим» оказался не такими складами, как представляла себе Лидия. Это был целый город пакгаузов, бараков и металлических бочкообразных ангаров со своей железной дорогой.

— Я говорил, нам одним его здесь не найти, — заявил Виталик, хотя ничего такого не говорил. — Надо возвращаться в Москву и вызывать милицию.

— А почему ты раньше молчал?! — набросилась на него Люська. — Можешь возвращаться, а мы с Лидией Васильевной пока его поищем!

Пристыженный Виталик забормотал извинения (с его характером это был маленький подвиг) и очень толково предложил разделиться: Люська ищет в железнодорожных пакгаузах, он — в ангарах с химикатами, а Лидия в административных бараках, как в самом подходящем месте для содержания пленника.

— Загони машину подальше, — попросила Лидия, подумав, что пусть склад не охраняется, но милицейские патрули, наверное, объезжают его хотя бы раз в сутки, и тратить время на объяснение с ними совсем ни к чему.

Виталик, как будто всю жизнь только этим и занимался, ловко загнал машину на разгрузочный пандус и спрятал ее в огромном пустом складе.

Лидия побрела к баракам.

Похоже, в своих бесконечных злоключениях она подцепила простуду, а может быть, организм дал реакцию на «прелести» новорусской жизни. Все вокруг колебалось, дрожало и было готово лопнуть мыльным пузырем. Вот-вот Лидия проснется и пойдет настоящая жизнь, где любить — значит любить, а не бегать по каким-то загаженным, исписанным матерными надписями комнатам, где гнилые полы проваливаются под каблуками, с надеждой и страхом открывая каждую дверь.

Когда Лидия уходила на свои поиски, у нее выпало, что Ивашников, конечно, заперт и дверь придется как-то открывать. А запертых дверей в бараке оказалось множество: с висячими замками, с замками накладными и врезными, — и за каждой дверью ей слышались шорохи. Она обежала бараки, все четыре, крича: «Коля, Коля!» Ивашников не отозвался, и она решила, что двери все равно придется взламывать, потому что так уже было: рядом с ним, за тонкой стальной дверью, ходили Кудинкин и Орехов, а Колька почему-то молчал. Если бы теперь Лидия оставила за собой хоть одну запертую дверь, она бы не себя простила.

Лидия разыскала обломок трубы, и первый замок, висячий, сковырнула очень легко, продев трубу в дужку. За отрывшейся дверью оказалась всего-навсего уборщицына кладовка. Из упавшей на ведра и тряпки полосы дневного света лениво разбрелись черные голохвостые крысы. Они только отошли в тень и с вызовом смотрели на Лидию.

С дверью, запертой на врезной замок, она билась долго, пока не догадалась просунуть трубу около петель, подложив под нее кирпич. Разбежалась, прыгнула на конец трубы обеими ногами, и дверь вылетела прямо на нее вся, вместе с подгнившим дверным косяком. Ее ударило по голове, длинная, как кинжал, щепка рассекла щеку. Лидия упала на пол, а когда поднялась, зарыдала, заколотила проклятую дверь кулаками. За ней оказалась обычная комната с выбитыми окнами. В них можно было заглянуть снаружи и не взламывать никакой двери.

Она стала действовать по-другому: заглядывала в замочные скважины или, улегшись на пол, под дверь. Планировку бараков Лидия так и не поняла. В них было много глухих комнаток без окон, в некоторых сохранились стеллажи — наверное, там хранили складские документы или такие-то ценные химикаты.

Через несколько часов ее многострадальный костюм годился только на тряпки. Потеряв чувство времени, Лидия бродила со своей трубой, взламывала двери, присаживалась на пыльные подоконники и ревела в голос, размазывая слезы грязными руками.

Из этого состояния ее вывел автомобильный гудок. Почему-то не бросив трубу, Лидия поплелась к Виталиковой машине.

— У меня все, — сказал Виталик. — Давайте хотя бы съездим куда-нибудь пообедаем. — Он с сомнением посмотрел на встрепанную перепачканную Лидию. — Приведем себя в порядок и вернемся, может быть, с милицией, с собаками. Хотя я уже не верю, что Николай Ильич здесь.

— Правда, давайте куда-нибудь съездим, — поддержала его Люська, которая выглядела не лучше, чем Лидия. — Есть хочется. И колготки я порвала, новые.

Лидия вздохнула, открыла рот, чтобы сказать «ладно» и… На территорию склада по-хозяйски вкатила вишневая «десятка». Они стояли на разгрузочном пандусе, и Лидия тут же втолкнула Виталика с Люськой в пустой склад, к машине. «Десятка», не притормаживая, очень уверенно въехала на тот же пандус и спряталась в соседней с ними секции склада.

Перегородка между секциями не доходила до высокой крыши. Было слышно, как там хлопнула автомобильная дверца. Краем глаза Лидия заметила, что Виталик, усевшийся в свою машину, тянется к бибикалке. Она подлетела к гаденышу одним прыжком и прошипела:

— Если посигналишь — тебе не жить. Ты меня знаешь.

— В чем дело-то? — чересчур громко для разговора лицом к лицу завозмущался Виталик. Лидия не раздумывая ударила его костяшками пальцев по губам:

— Молчи!

— Лидьвасильна, я давно подозревала, — затараторила Люська, — когда у него машина под мостом заглохла, мне странно показалось!

— Тихо, — остановила ее Лидия, — разбираться будем потом. Если Николай Ильич жив, я всем все прощаю. Сидите в машине. — Она вытащила ключи из замка зажигания.

За перегородкой слышалось цоканье женских каблуков. Это подсказало Лидии скинуть Трехдюймовочкины ботинки. В одних колготках она подбежала к перегородке, нашла щель, уткнулась.

Приподняв заднюю, пятую дверь вишневой «десятки», копошилась в багажнике Марьсергевна!

Соперница повесила на плечо сумочку, взяла под мышку какой-то короткий брезентовый сверток, и, решительно ахнув дверцей, пошла к выходу из склада. Лидия замерла. Если она пройдет мимо их секции… Но Марьсергевна пошла к ангарам, которые обыскивал Виталик. Там грязь на дороге, вот она и не подъезжает на машине, догадалась Лидия. Чтобы не оставлять следов.

Лидия вернулась к Виталику с Люськой.

— Повторяю: я тебя прощу и даже помогу отделиться, открыть свое дело, — сказала она, глядя в побелевшие глаза маленького подонка. — Только сиди тихо. Люсьена, стереги его!

И она как была, в колготках, бросилась за Марьсергевной, которая уже скрывалась в высоких воротах ангара.

Через несколько шагов по грязи с колющими кристалликами льда Лидия перестала чувствовать онемевшие ноги. Было даже приятно идти по такой гадости — Марьсергевна в туфельках, и значит, мучается, почти как она. Спешила, вот и в туфельках. Орехов ей на хвост наступил. Но где же Кудинкин? Ведь он должен был следить, куда Марьсергевна поедет после разговора с Ореховым.

Цементный пол ангара показался ей теплым. Под высокой, зияющей дырами металлической крышей ворковали голуби. Штабелями стояли бочки и двадцатилитровые бутыли в деревянных обрешетках — наследство «Бытхима», с которым не знал что делать Ивашников.

— Я попрощаться зашла. — Голос Марьсергевны раздался совсем рядом. Лидия шарахнулась, присела за штабель бутылей. — Ну вот, Коленька, приходит конец нашим семейным отношениям. Я даю тебе развод.

Голос Марьсергевны шел отовсюду. Лидия поняла, что здесь, под круглой крышей, такая акустика, как в бочке. Она перебежала к другому штабелю — голос стал тише, но теперь звучал по-другому, не сверху, а впереди. Еще один штабель; Лидия присела на корточки, осторожно выглянула и в двух шагах от себя увидела полноватые, как у нее самой, плотные ноги соперницы. А дальше, прямо на полу, прислонившись спиной к заиндевевшей железной стенке ангара, сидел Колька!

Он был прикован наручниками к идущей вдоль стены трубе, и прикован-то подло, пришло в голову Лидии: если бы Колька встал, то не смог бы выпрямиться, стоял бы согнувшись. Хотя, скорее всего, Марии Сергеевне было все равно: труба и труба, годится мужа приковать, а как он будет стоять, не ее дело.

— Развод по-итальянски, Коленька. — Марьсергевна развернула свой брезентовый сверток и вытащила очень короткое и толстое ружье. Обычное охотничье ружье, только с двух сторон обрезанное. Обрез. — Я разделила с тобой твои нищие годы, — говорила она, женским вкрадчивым движением поглаживая обрез. — Я родила тебе дочь. Я отдала тебе молодость. Теперь ты богат, и я тебе не нужна.

Ивашников глядел в пол. Почему он молчит, поразилась Лидия. Она же сама его бросила, сама, когда он разорился, когда ему было тяжело!

С Колькой было что-то не так — подбородок на груди, взгляд мутный. Хватит, решила Лидия и, выскочив из-за штабеля, бросилась на соперницу.

Есть вещи, которые я не берусь описывать. Они пошлее порнухи и отвратительнее испражнений на обеденном столе. Это речи политиков и женские драки. С визгом, с матом, с корябаньем ногтями (у Лидии, как у всех химиков, короткие — нечем вцепиться, — но и накладные алые когти Марьсергевны отклеились после первой же попытки запустить их сопернице в лицо). В общем, дело закончилось тем, что Лидия очень, очень больно получила по голове рукояткой обреза и упала на пол рядом с Ивашниковым. Обрез уставился ей в лицо.

— Сука! — попыталась доплюнуть до Марьсергевны Лидия.

— Это кто сука? Я чужому мужу не подставлялась.

— Самой не надо было брать чужого!

— Чужого?! — взвилась Марьсергевна. — Да кто он был без меня, гегемон несчастный! Нож и вилку его держать научили! Это вы, профессура гнилая, все боялись запачкаться! Да в конце концов, я ему дочь родила!

— Подумаешь, мастерица! Заложила своих змеиных генов, еще намучаемся! Если бы вы, стервы, наших парней не уводили, мы бы своих детей могли народить!

Ивашников пришел в себя от их криков, тяжело поднял голову и прошептал:

— Лида…

Он смотрел не на Лидию, а на Марьсергевну!

— Коля, Коленька, я здесь! — затеребила его Лидия.

Ивашников доверчиво положил голову ей на плечо. Краем глаза косясь на соперницу, Лидия еще раз изумилась своему с ней сходству, которое только увеличилось с годами: Марьсергевна была как ее отражение в зеркале. Только накрашенное и сильно разозленное отражение.

— Поцелуйтесь на дорожку, шерочка с машерочкой. Нет, каков подлец, а? — из-за отсутствия других слушателей она жаловалась Лидии. — Думал, я не догадаюсь, зачем он купил этот склад. А мне только показали, и я сразу поняла: здесь же кислоты несколько тонн! Меня, значит, в кислоту, а сам с новой женой — во Францию, миллион проедать!

— Сдурела, Машка? Почему во Францию? — косноязычно пробормотал Ивашников. Лидия стала закатывать ему рукав и уже на запястье увидела следы уколов. На игле держат, сволочи!

— Что, что он говорит?!

— Он говорит: сдурела Машка, — с удовольствием повторила для Марьсергевны Лидия. — И во Францию мы не собирались. Это, по-моему, ты хочешь во Францию, прожрать миллион, и валишь с больной головы на здоровую.

— Ты мне зубы не заговаривай, не выйдет. — Марьсергевна опять стала поглаживать обрез. Подзаводила себя: не так-то просто выстрелить в человека. — Ты его сообщница. Раскусила я вас! Меня — в кислоту, а сами во Францию…

Она пошла по второму кругу. Похоже, Франция была у Марьсергевны навязчивой идеей. Да она сумасшедшая, охнула про себя Лидия. Ну Колька! Ну выбрал женушку!

— Попил кровушки! Сколько ты меня обманывал?!

— А сколько? — вдруг чистым голосом спросил Ивашников.

Марьсергевна глубоко вдохнула, еще, еще… и вывернулась:

— Да ты сто раз пытался, это я тебе не давала себя обмануть!

Вошел аккуратный Виталик в перемазанных грязью лаковых туфельках. Лидия посмотрела на свои ноги: они по щиколотку были в грязи, как в черных блестящих сапожках, но ни холода, ни сырости она не чувствовала.

— Приперся! Новый директор фирмы! — объявила Марьсергевна. Вот, значит, на что она купила Виталика. — Где ты ходишь?! Почему я все должна за тебя делать?! На!

И она сунула обрез в руки Виталику. Новый директор фирмы сделал жест, будто хотел спрятать руки за спину, но не успел.

— Я никогда не хотел убивать Николая Ильича, — сказал он, глядя куда-то между Ивашниковым и Лидией. Она поняла, что Виталик говорит о хозяине в третьем лице, потому что знает: Ивашников под наркотиками. Значит, убивать не хотел, а хотел заколоть его до сумасшествия. Хозяина в больницу, сам — в директора.

— Где Люська? — спросила его Лидия.

Виталик глядел в пол.

— Ничего не случилось с вашей Люськой, только связал ее изолентой.

Марьсергевна всполошилась:

— Какая Люська, ты что? Какая изолента? Веди ее сюда. Люську тоже придется.

— А еще кого? Маму родную, президента? — огрызнулся Виталик. — Не стесняйтесь, заказывайте!

Марьсергевна с гаденькой улыбкой запустила руку в сумочку и вытащила очень большой пистолет, который, похоже, один всю эту сумочку и занимал.

Грохнул выстрел, пуля вжикнула у Виталика над головой, пробила металлическую стенку ангара и унеслась искать своего дурацкого счастья. Было ясно, что Марьсергевна выстрелила не по случайности, что кто-то не просто показал ей, куда нажимать, а научил, натренировал и сейчас она с большим удовольствием показывает публике свое умение.

— Сейчас ты стреляешь в этих, — сказала Марьсергевна, гипнотизируя Виталика черным глазком пистолета. Она держала оружие не двумя руками, как в американских боевиках, а одной, но, чувствовалось, очень правильно держала. — Потом вместе сходим, приведем сюда Люську. Зачем мне Люська, при чем тут Люська?! Я не хочу никакую Люську!

У Лидии пелена с глаз спала: никакая Марьсергевна не сумасшедшая, и нет у нее ни жестокости убийцы, готового идти по головам, ни характера, ни воли, а есть бабское «хочу», с которым жены разоряют и подводят под тюрьму мужей-кормильцев, а совсем маленькие дети разбирают на крылышки и ножки кузнечика, а потом, может быть, плачут из-за того, что он сломался и перестал прыгать.

— Колька, какой же ты дурак, Колька! — затеребила она клюющего носом Ивашникова. — Пять лет с ней прожил и простым вещам не научил. Что ты с ней делал, когда не спал?

— Ее первую, — сказала Марьсергевна, — пускай Коленька полюбуется.

Пистолет поднялся и уперся Виталику в затылок:

— Ну?

— Сейчас, — побледнев как полотно, суетливо забормотал Виталик. — Сейчас, сейчас…

Обрез уставился на Лидию. Она зажмурилась.

Грохнул выстрел…

И отражения в зеркале не стало. На исшарканном ногами пыльном цементном полу лежало тело, совсем Лидино, одетое в почти такой же, как на ней, костюм. Но у тела не было лица. Жуткое месиво, оставшееся на месте Марьсергевниной головы, расползалось густой, как кетчуп, пузырящейся лужей.

— Я нечаянно! Я только хотел отнять у нее пистолет! — сказал Виталик, бросил обрез и, по-детски кривя рот, залился слезами.

Стараясь не глядеть на Марьсергевнину голову, Лидия дотянулась до тела и нашла в кармашке ключ от наручников.

— Пойдем, Коленька, — освобождая Ивашникова, сказала она. — Пойдем, мне столько нужно тебе рассказать!

Виталик подполз к ней, обхватил за колени:

— Лидия Васильевна, Лидия Васильевна, вы ведь говорили, что простили меня, вы же меня не бросите?!

— Конечно не брошу, — вздохнула Лидия, думая вовсе не о Виталике, а о пока что незнакомой ей Наташке. О девочке, чья мать пыталась убить отца. Наташка не должна была узнать об этом.

— Не брошу, дурачок, — повторила Лидия. — Ты же как-никак служащий фирмы «Ивашников». А репутация фирмы должна быть — что?

— Безупречна, — одними губами прошелестел Виталик.

По меньшей мере десяток соседей видел, как Марьсергевна вернулась домой и поставила свою вишневую «десятку» на обычное место у детской горки. Все запомнили именно этот день и даже час, потому что вернулась она явно не в духе, поцарапала о горку дверцу машины и, выйдя, долго царапину рассматривала, ругалась и пинала ногами колеса «десятки».

Потом она поднялась к себе. И пропала, как тысячи других без вести попавших людей в Москве.

Что на самом деле случилось с Марьсергевной, где Марьсергевна?! А плывет Марьсергевна по городской канализации, по Москве-реке, впадает Марьсергевна в Каспийское море. И поделом ей, дряни!

А ЧТО ПОТОМ?

Как обычно, через неделю у Ивашникова приняли заявление на розыск жены. Как обычно, ведущий дело оперативник начал с проверки мужа. Но полную непричастность Ивашникова к исчезновению Марьсергевны подтвердили несколько человек. Этот сразу понравившийся оперативнику спокойствием и деловитостью бизнесмен сам был похищен, очевидно, по заказу конкурентов и нашелся только на следующие сутки после исчезновения своей жены, причем в виде, исключавшем его участие в преступлении. Ивашников был истощен и обколот наркотиками. Физическую форму он смог восстановить только после недельного лечения в интенсивной терапии.

Обстоятельства, при которых нашли Ивашникова, были в общем заурядными для подобного рода дел: его выкинули из машины у двери собственного офиса, и прибежавшая секретарша тут же вызвала «скорую». С какой целью его похищали, Ивашников не признался. Но и это было в порядке вещей: значит, заплатил похитителям выкуп и не хотел вмешивать милицию.

Занятый розыском Ивашникова оперативник Игорь Ковалев не получил ни поощрения, ни наказания, зато со спокойной душой закрыл дело, а это уже неплохо. Через месяц он женился на Люсьене, секретарше Ивашникова. Люська хотела отправиться в свадебное путешествие на Кипр, но Игорю не терпелось опробовать на дальних расстояниях «восьмерку» — подарок Лидии. В конце концов молодожены дунули своим ходом в Сочи и вернулись очень довольными, а Люська уже и беременной.

Сергей Петрович Парамонов успешно защитил докторскую диссертацию. Во время праздничного банкета был задержан и доставлен к следователю для допроса как подозреваемый по делу об автосервисе.

Профессор Рождественский почти поправился, но по выборам больше не ездит. Свою фирму под напором Лидии оформил на Лешку. С крахом своего социологического эксперимента над собственной дочерью Василий Лукич успел смириться, с удовольствием побывал в их бывшей квартире на Кутузовском, но жить с молодыми отказался.

Виталик для приличия поработал у Ивашникова месяц и перешел в другую фирму.

А Бирюк окончательно сел на иглу, был отстранен от дел своим отцом и отправлен лечиться в Швейцарию.

Замученные проблемой выбора, Трехдюймовочка с Кудинкиным не смогли остановиться ни на садовом домике у леса, ни на половине дома ближе к станции. В конце концов они решили не связываться с дорогой Опалихой и по зимнему затишью взяли дачу подальше, под Истрой, в садовом товариществе с участком в двенадцать соток.

Анидаг прославилась книжкой «Притоны Москвы», которую наполовину выдумала, зато вторую половину написала на личном опыте.

В жизни Лидии она появилась еще раз.

Лидия ехала к Ивашникову за город, в одно приличное место, где отдыхают члены правительства и те, кто могут платить по пятьсот долларов в сутки. Колькин «БМВ» так и не нашелся, свою «восьмерку» она, как обещала, подарила Игорю, а купить новую машину еще не дошли руки, поэтому она ехала электричкой. Сосед напротив невнимательно почитывал газету, а в основном бросал на нее красноречивые взгляды, изрядно ей надоевшие за последнюю неделю. В счастливо влюбленной женщине появляется нечто такое, что заставляет мужиков ходить за ней шеренгами. Хотя по справедливости должно быть наоборот: пускай бы ходили за несчастливыми, а счастливая — не про них, счастливая занята. А все потому, что мужики в массе своей бараны: если ты нужна одному, значит, и всем нужна.

В очередной раз наткнувшись на совсем уже откровенный взгляд соседа, Лидия стала озираться, собираясь пересесть, — свободные места вокруг были. А сосед вдруг сказал:

— Извините, Лида, — и уставился гипнотизирующим взглядом.

Лидию бросило в жар. Похоже, опасные приключения не кончились.

— Вы ошиблись.

— Ну как же, вы Лида, милиционерша…

— Я Нина, буфетчица. В санаторном спецбуфете работаем, — сказала Лидия, чтобы объяснить, почему на ней дорогая шуба, и демонстративно поправила лифчик. — Только нам знакомиться в электричках нельзя, особисты застаскают…

— Ну тогда тем более извините. Редкое сходство: посмотрите сами.

И сосед протянул ей сложенную газету.

На целую полосу красовался коллаж: к статуе Венеры Милосской была приделана Лидина голова. А ниже — фотография, с которой эту голову взяли: она в окружении японцев. Вот это привет от господина Станюковича!

Огромными буквами полоса кричала:

НОВЫЕ ПОХОЖДЕНИЯ КОРОБЕЙНИКА

МЕНТОВСКАЯ ВЕНЕРА НАНИМАЕТ КИЛЛЕРОВ

— Действительно, редкое сходство, — сказала Лидия. — Продайте мне эту газету, а? Я девочкам на работе покажу.

Сосед великодушно подарил ей газету, пытался еще болтать, но Лидия сказала, что уже подъезжает, и вышла в тамбур.

Статья, подписанная «П. Натальин», занимала целый газетный разворот. Анидаг отрабатывала свои обеды в аргентинском ресторане Станюковича. Надо полагать, Борис Ефимович и дал для этого произведения известные ему факты, а яда женщина-змея добавила своего. Получилось увлекательно, лживо и непристойно. Якобы Ивашников, уже знакомый читателям «Г.Э.» по предыдущей статье отважного борца с коррупцией П. Натальина, получив контракт на три миллиона, загулял на радостях с девками. Боясь гнева любовницы, Лидки-милиционерши, он представил дело так, будто бы его похитили. Лидка, заподозрив в похищении ни в чем не повинного бизнесмена, бросилась нанимать киллеров, причем расплачивалась с убивцами натурой. Когда же обман Ивашникова раскрылся, она утешилась в объятиях стокилограммовой милицейской майорши. О роли в этой истории японцев, изображенных с Лидкой на снимке, П. Натальин умолчал «во избежание международного скандала», однако намекнул, что и с гражданами Страны восходящего солнца нимфоманка Лидка «действовала в своей обычной манере».

Выйдя на своей платформе, Лидия тут же наткнулась на газетную палатку: «Ментовской Венерой» торговали и здесь. Оказалось, что на первую полосу вынесена «кричалка» с таким же коллажом. На глазах у нее газету купил гнуснейшего вида старикан с каплей из носа. Принесет домой и будет онанировать, если еще может…

Лидия натянула поглубже шапку и низко наклонила голову. Казалось, что каждый встречный узнает ее и хихикает за спиной. Господи, какой будет ужас, если это прочтет отец! А Колька? Колька почти здоров, газеты со скуки глотает пачками. Что скажет Колька?! Она всерьез стала подсчитывать, во что обойдется скупить весь тираж, но поняла, что это и нереально, и, главное, хваткие ребята из «Голубого экспресса» напечатают дополнительный тираж, только и всего.

Повесив голову, Лидия брела в санаторий к Ивашникову. За городом уже лежал снег, настоящий, чистый, снег надолго, снег до весны.

Колька сидел в шезлонге на открытой веранде, укутанный в пуховый спальник, и смотрел на заснеженный лес. Щеки у него были розовые, и грудь под распахнутой от жары спортивной курткой была розовая, здоровая. Лидия кинулась на эту надежную грудь, вдохнула родной Колькин запах и полезла головой дальше, добираясь до соска.

— Лид, Лид, щекотно! — смеялся Колька и, как он думал, незаметно целовал ее волосы.

У нее кружилась голова. Это было как первый глоток воды в жаркий день — припасть друг к другу, замереть, впитать, а потом уже можно пить досыта.

— Лид, а что я тебе покажу, — сказал Колька, когда они наобнимались. И достал из-под спальника тот самый номер «Голубого экспресса».

Лидия обмерла. Господи, забери эту минуту и все минуты, часы и дни, когда Колька будет вспоминать… Господи, забери их — я не хочу их жить!

— Ты что, Лид? — Колькино сияющее лицо скуксилось. — А я хотел тебя повеселить. Ты всерьез это приняла, расстроилась?

Лидия смотрела в его ясные глаза, голубые, как снег в лесной тени, и понимала, что ему в голову не пришло и не придет поверить ни в какую клевету на Лиду Рождественскую.

— Она просто… — И Колька охарактеризовал Анидаг ужасно смешно и абсолютно неприлично. Он не позволял себе ругаться при ней, и сейчас это прозвучало как научное определение женщины-змеи. — Выкинь ее из головы.

И Лидия выкинула.

Я ИМЕННО ТАКОЙ ТЕБЯ И ПОМНЮ!

Охранник в строгой синей форме с гербом школы как-то слишком долго изучал их документы: взгляд на паспорта, взгляд на экран компьютера, в раздел Parents. Ну да, черт нерусский, Ivashnikov N.I. у тебя в компьютере есть, а Ивашниковой L.V. нет. И что теперь ты будешь делать — не пустишь?

Наконец он посветлел лицом — выход найден! — и связался с дирекцией. Директор на всех языках «директор», это Лидия поняла. И «уэлком» охранника поняла — смотри-ка, вместе с «хау мач?», выкопанном из памяти для лондонских магазинов, у нее уже солидный словарный запас!

Лидия начала нервничать задолго до этой поездки, а сегодня места себе не находила, и это выливалось то в слезы, которые она старалась скрыть от Кольки, то в истерический смех, который не удавалось скрыть.

— Ты что, Лид? Волнуешься? — как всегда, угадал ее настроение Ивашников. Хотя сейчас это было нетрудно.

— Почти нет, — соврала Лидия. — Просто пытаюсь вспомнить институтский английский, и ни бум-бум. Хотя химические тексты понимаю свободно.

По Колькиному лицу пробежала тень, и Лидия себя обругала: дура бестактная, Марьсергевна же была «англичанкой»!

Их наемную машину не пропустили за ворота, и они пошли пешком по усыпанной терракотовым гравием извилистой дорожке. Густые, в человеческий рост, кусты по обочинам были подстрижены идеально ровно. Два поворота — и Лидия поняла, что дорожка виляла специально, чтобы скрыть от любопытных взглядов территорию школы. Впрочем, к открывшемуся перед нею виду больше подошли бы слова «ландшафт замка». Живая изгородь сменилась древними дубами. Ставшая ровной, как стрела, дорожка поднималась на холм и далеко наверху обхватывала с двух сторон фонтан с какими-то блестевшими на солнце позолоченными фигурами. На вершине холма царил мрачноватый замок с черепичной крышей, утыканной множеством труб. Лидия видела его издалека, когда их машина подъезжала к холму, но не подумала, что это школа.

— А по ту сторону корты, спортивный городок, парк — сама увидишь, — сказал Ивашников и печально добавил: — Я надеюсь, ей здесь было хорошо.

С холма по газону спускался к ним крошечный автомобильчик — тележка для гольфа. Сидевшая за рулем дама была похожа на королеву в молодости, какой ее изображают на почтовых марках, и всячески подчеркивала это сходство. Прическа у нее была, как у королевы — волосы наверх, уши открыты, — и жемчужная шапочка-сетка в волосах, как корона.

— Директриса, — шепнул Ивашников.

Дама подъехала, и он очень церемонно с ней поздоровался, а Лидия сделала книксен, хотя за секунду до этого не подозревала о таком своем умении. Ивашников заговорил: «Москоу», «хоум» — это ясно, директриса отвечала. Единственное, что поняла Лидия — «Дети в парке».

Подошедший старик служитель проводил их в парк. У Лидии бешено стучало сердце: сейчас она увидит его дочь… Их дочь! На изумрудной лужайке играли в какую-то незнакомую Лидии игру с мячом девочки в одинаковых клетчатых курточках. Рослая девица-тренер выловила одну, развернула лицом к Ивашникову и Лидии.

— Па! Ма! — закричала девочка и побежала к ним.

Лидия вцепилась в Ивашникова.

— Она ее почти два года не видела, — не разжимая побелевших губ, сказал Ивашников.

Раскинув руки, девочка летела к ним по дорожке. И вдруг остановилась, так резко, что гравий брызнул из-под ног.

— Ма?

— Что это за «ма»? — сказал Ивашников, протягивая ей руку. — Говори по-русски: мама.

Девочка была беленькая, голубоглазая.

— Мама? — недоуменно переспросила она, вглядываясь в Лидию.

Ивашников подхватил дочку на руки, крепко прижал к себе, чтобы не смотреть ей в глаза, начал быстро и бессвязно:

— У нас радость, Наташка! Это мама, твоя настоящая мама. Тебя подменили в роддоме… Я искал… Мы думали, что больше никогда… и вот видишь… она так ждала тебя. Иди же к маме, иди!

Дочь отстранилась от него, посмотрела сверху вниз.

— Если она настоящая, то ты ненастоящий?

— И я настоящий.

— Так не бывает, — строго сказала дочь. — Если подменили, то или она ненастоящая, или ты. Мы уже проходили: джинетик…

— Генетика, — подсказала Лидия. — В жизни все бывает, дочка. Иди ко мне.

Наташка еще сомневалась. Обняв Ивашникова за шею, она что-то быстро и горячо зашептала ему на ухо.

— Ремнем — никогда, я точно знаю, — пообещал Ивашников за Лидию. Она посмотрела осуждающе: и ты позволял?! Колька пожал плечами и кивнул на замок, мол, потому она и здесь.

Не сдерживающая слез Лидия прочитала в глазах девочки сиротскую тоску, одиночество в пансионе, память о ремне истеричной Марьсергевны. Она перехватила у Ивашникова девочку и уткнулась мокрым лицом в белые легкие волосы.

Девочка оторвалась от нее, внимательно посмотрела.

— Ты теперь будешь со мной? И с папой?

— Конечно, а дома нас ждет дедушка!

По дороге в аэропорт Наташка молчала, но по трапу поднялась, держа Лидию за руку. Когда самолет набрал высоту, дочь прижалась к ней:

— Мама, ма! Ну конечно же, ты такая красивая! Я именно такой тебя и помню!

Задохнувшись от счастья, Лидия посмотрела в безмятежные детские глаза, так похожие на ее собственные.

Очень похожие. Как отражение в зеркале.

Ольга Некрасова

Ольга Некрасова окончила МГУ, кандидат философских наук, социолог, консультант по организации бизнеса. Много печаталась в ведущих газетах и журналах. Автор книг «Очерки социологии бизнеса», «Кого ты выбрала, принцесса?»

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Ольга Некрасова
Платит последний

ПРОЩАЙ, МОЙ ГАДКИЙ

С НИМ ТЫ БУДЕШЬ СПАТЬ, ЛЮБИМАЯ

ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ НА СЛУЖБЕ

ТРИ ЧУЖИХ «ЛИМОНА»

МОЙ МУЖ ЖЕНАТ НА МОЕМ ОТЦЕ, А ЛЮБОВНИК СВОЛОЧЬ

И ЗА ТО «МАСЛИНУ» ПОЛУЧАЙ!

ТОГДА ЕЕ МОЖНО БЫЛО ВЕРНУТЬ

МНОГО КРОВИ, МНОГО ПЕСНЕЙ ЗА ПРЕЛЕСТНЫХ ЛЬЕТСЯ ДАМ

Я ТЕПЕРЬ БУДУ ЗДЕСЬ ЖИТЬ

ДВА МУЖА ЛУЧШЕ, ЧЕМ ОДИН

РАЙ НЕ В ШАЛАШЕ

И НЕ ЛЮБИШЬ, А НЕ БРОСИШЬ

БОЙ ЗА КОЖАНОЕ КРЕСЛО

ЧТО ЕМУ НУЖНО?

ЧТО ЕМУ НУЖНО

ТЫ ПОЖАЛЕЕШЬ ОБ ЭТОМ, КОЛОКОЛЬЧИК!

ВРАГИ ЕСТЬ ВРАГИ

ЛЮБИМЫЙ ГДЕ-ТО БЛИЗКО

ЧТО ТАКОЕ БРЕХУНЕЦ

МОРИЛЬЩИКИ ДЛЯ КОЛОКОЛЬЧИКА

ВСЕ МОГУТ СЕКРЕТАРШИ

«ВАШИ ДВЕ МИНУТЫ ПОШЛИ», — СКАЗАЛ ВИЦЕ-МЭР

ЛИДИЯ РОЖДЕСТВЕНСКАЯ, ПРЕЗИДЕНТ

СПЕЦИАЛИСТКА ПО ЖЕНСКОМУ ВОПРОСУ, ИЛИ ДАМСКИЙ ТУАЛЕТ БЫЛ НЕЖНО-СИРЕНЕВЫМ

БОРИС ЕФИМЫЧ СЕРДИТСЯ

ОДНА

ТОГДА СЧИТАТЬ МЫ СТАЛИ РАНЫ

ХЛОПОТНЫЙ ДЕНЬ

КОШМАРНЫЙ СЛУЧАЙ С БОРИСОМ ЕФИМОВИЧЕМ

КТО ОТКАЖЕТСЯ ОТ МИЛЛИОНА?

ГРЕХ ПРАВИЛЬНОГО МЕНТА

ДРАКОН В СЕМЕЙНОЙ ОБСТАНОВКЕ

БРЕХУНЕЦ ЗАКРЫВАЕТ ЛАВОЧКУ

О НИМФА!

ПОЧТИ НАШЕЛСЯ

ПАПА, ПОДАРИ МНЕ КОЛЮ

ИГРЫ ДЕВИЧЬИ

ОН ЕЩЕ ВЕРНЕТСЯ?

ТЕ ЖЕ И ПАПА

ТЕЛЕФОН С ГАРАНТИЕЙ

Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ЛИДА РОЖДЕСТВЕНСКАЯ!

МНЕ СТОЛЬКО НУЖНО ТЕБЕ РАССКАЗАТЬ!

А ЧТО ПОТОМ?

Я ИМЕННО ТАКОЙ ТЕБЯ И ПОМНЮ!