К. У. Гортнер

Последняя королева

Моей матери Маравильяс Бланко и моему покойному отцу Уиллису Олвэйсу Гортнеру II – за Испанию, пожизненное увлечение книгами и упорное стремление к цели

А также Эрику, верившему всегда

Copyright © 2006, 2008 by Christopher Willis Gortner

© К. Плешков, перевод, 2015

© Ю. Каташинская, карта, 2015

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

* * *

Тордесильяс, 1550

Больше всего я теперь люблю полночь.

Звуки ночи не столь навязчивы, тени близки и знакомы. Стены вокруг исчезают во мраке, который рассеивает лишь пламя единственной свечи. Видимо, это проклятие смертных – мучительно осознавать, что время сжимается вокруг нас и мир никогда уже не покажется столь необъятным, открытым и непостижимым, как в юности.

Мне чаще других приходилось размышлять о течении лет. Но лишь в этот тихий час, когда все вокруг погрузились в сон, мой взор ясен. Меня утешает мое знание, мой дар, который я не желаю тратить впустую на бессмысленные обвинения или никчемные сожаления. История, может, и не простит – но я должна.

И потому передо мной сейчас чистый лист, заостренное перо и чернильница. Рука моя почти не дрожит, а ноги не настолько болят, чтобы я не смогла сидеть в большом, пусть и слегка потертом кресле. Воспоминания живы и никуда не ускользают; они пробуждаются в памяти и манят меня, но нисколько не пугают. Закрыв глаза, я могу ощутить запах дыма и жасмина, огня и роз; вижу багряные стены моего любимого дворца, отражающиеся в детских глазах. Так все это началось – с падения Гранады.

Итак, сегодня ночью я запечатлеваю события прошлого. Все, что пережила и видела, все, что совершила, все тайны, которые скрыла.

Я помню все – ибо королева никогда не забывает.

1492–1500. Инфанта

Принцы не женятся по любви.

Гаттинара

Глава 1

Мне исполнилось тринадцать, когда мои родители завоевали Гранаду. То был 1492 год – год чудес, когда трехсотлетнее владычество мавров пало под ударами наших войск и расколотые королевства Испании наконец объединились.

Всю жизнь с самого рождения я провела в Крестовом походе. Мне часто рассказывали, как у матери начались схватки, когда она готовилась отправиться следом за отцом на осаду, и ей пришлось рожать в Толедо – что стало для нее лишь нежелательной помехой, ибо всего через пару часов, вверив меня кормилице, она вновь ринулась в бой. Заодно с братом Хуаном и тремя сестрами я с детства познала хаос королевского двора, который постоянно перемещался вместе с Реконкистой – Крестовым походом против мавров. Я засыпала и просыпалась под оглушительный лязг доспехов, рев вьючных животных, тащивших катапульты, осадные башни и пушку, грохот бесчисленных повозок, нагруженных одеждой, мебелью, припасами и утварью. Мне редко доводилось насладиться ощущением мраморного пола под ногами или крыши над головой. Жизнь проходила в шатрах на каменистой земле, где испуганные учителя бормотали объяснения в ужасе от огненных стрел, свистящих над головой, и камней, сокрушавших оборону противника.

С завоеванием Гранады все изменилось – как для меня, так и для Испании. Горная цитадель была ценнейшей жемчужиной в венце исчезающего мавританского мира, и мои родители, Изабелла и Фернандо, их католические величества Кастилии и Арагона, поклялись скорее сровнять ее с землей, чем терпеть дальнейшее сопротивление язычников.

Как сейчас вижу, словно вновь стою у входа в шатер: ряды воинов по сторонам дороги, отблески зимнего солнца на их помятых нагрудниках и копьях. На исхудавших лицах нет следа усталости, – казалось, в этот миг они позабыли о бесчисленных лишениях и ужасах, что принесли им долгие десять лет сражений.

Меня охватила радостная дрожь. Я наблюдала за падением Гранады с безопасного места на вершине холма, где стояли наши палатки. Видела, как врезаются в городские стены обмазанные смолой горящие камни, как роют траншеи и заполняют их отравленной водой. Иногда, если ветер дул в нашу сторону, я даже слышала стоны раненых и умирающих. Ночью, пока город пылал, на тканевых стенах шатра играли зловещие отблески, и каждое утро, просыпаясь, мы находили угольную пыль на наших лицах, подушках, тарелках. Она была везде.

Едва верилось, что всему этому настал конец. Я вернулась в шатер и нахмурилась: сестры все еще сражались с одеждой. Проснувшись первой, я уже облачилась в новое парчовое платье, что заказала для нас мать. Пока я переминалась с ноги на ногу, наша дуэнья, донья Ана, вытряхивала плотные шелковые вуали, которые нам всегда полагалось носить на людях:

– Проклятая пыль! Даже в постель въелась. Не могу дождаться, когда эта война закончится.

– Этот час настал! – рассмеялась я. – Сегодня Боабдиль отдаст ключи от города. Мама уже ждет нас на поле боя и… – Я не договорила. – Исабель, ради всего святого, ты что, и сегодня намерена ходить в трауре?

Из-под черного чепца яростно блеснули голубые глаза сестры.

– Что ты, еще дитя, можешь знать о моем горе? Потеря мужа – худшая трагедия, какую только может вынести женщина. Я всегда буду оплакивать моего любимого Альфонсо.

Исабель отличалась склонностью все драматизировать, и я не собиралась просто так этого оставлять.

– Ты же была замужем за своим любимым принцем меньше полугода, когда он свалился с лошади и сломал себе шею. Ты так говоришь только потому, что мама собирается обручить тебя с его кузеном. Если, конечно, ты когда-нибудь перестанешь вести себя словно безутешная вдова.

– Хуана, прошу тебя, – вмешалась Мария, не по-детски серьезная, хоть и была на год моложе меня. – Прояви уважение к чувствам Исабель.

– Пусть сперва проявит уважение к Испании. – Я покачала головой. – Что подумает Боабдиль, увидев инфанту Кастилии, одетую черной вороной?

– Боабдиль – язычник, – заметила донья Ана. – Его мнение никого не волнует. – Она бросила мне в руки вуаль. – Хватит болтать. Иди помоги Каталине.

Лицо дуэньи было кислым, словно свернувшееся молоко: испытания Крестового похода дорого дались ее старым костям. Я пошла к моей младшей сестре Каталине. Как и Исабель, наш брат Хуан и в какой-то степени Мария, Каталина напоминала мать – пухленькая и невысокая, с прекрасной белой кожей, светлыми волосами и глазами цвета моря.

– Ты прекрасно выглядишь! – Я приладила вуаль ей на лицо.

– И ты тоже, – прошептала в ответ маленькая Каталина. – Eres la más bonita.[1]

Я улыбнулась. Каталине было всего восемь лет, и ей еще предстояло овладеть искусством комплимента. Она не могла знать, что ее слова вновь напомнили мне, как не похожа я на других детей в семье. Я унаследовала свою внешность от родственников отца, вплоть до янтарных глаз (один слегка косил) и немодного оливкового цвета лица. Я также была самой высокой из сестер, и только мою голову украшала копна вьющихся волос цвета меди.

– Нет, это ты самая красивая! – Я поцеловала Каталину и взяла за руку.

Вдали послышался громкий звук трубы.

– Быстрее! – поторопила донья Ана. – Ее величество ждет.

Мы вместе вышли на обширное выжженное поле, где уже возвели возвышение под пологом. Там стояла моя мать в розовато-лиловом платье с высоким воротником, с диадемой на голове. Как всегда в ее присутствии, я машинально слегка присела, пытаясь скрыть свой рост.

– Ах, вот и вы! – Она махнула рукой в перстнях. – Идите сюда. Исабель и Хуана, становитесь справа от меня, Мария и Каталина слева. Вы опаздываете. Я уже начала беспокоиться.

– Простите нас, ваше величество. – Донья Ана присела в глубоком реверансе. – В сундуках полно было пыли. Пришлось проветривать платья и вуали их высочеств.

Мать окинула нас взглядом.

– Отлично выглядят. – Она нахмурилась. – Исабель, hija mia,[2] ты опять в черном? – Она перевела взгляд на меня. – Хуана, выпрямись.

Я подчинилась, и тут же снова запела труба, на этот раз намного ближе. Мать поднялась на возвышение к трону. На дороге, под развевающимися знаменами, возникла кавалькада грандов – высшей испанской знати. Во главе их ехал мой отец; черный камзол с красным плащом подчеркивал его широкие плечи. Под ним гарцевал андалузский боевой конь в попоне цветов Арагона – алой с золотом. Позади него ехал мой брат Хуан; его золотисто-белые волосы падали на раскрасневшееся худое лицо.

Воины встретили их радостным ревом.

– Vive el infante! – кричали они, ударяя мечами о щиты. – Viva el rey![3]

За ними торжественно следовали священнослужители. Лишь когда они достигли поля, я заметила среди них пленника. Люди расступились. Отец дал знак, человека на осле заставили спешиться и под всеобщий хриплый смех вытолкнули вперед. Он споткнулся и едва не упал.

У меня перехватило дыхание. Ноги его были босы и окровавлены, но во всей позе чувствовалось нечто царственное. Размотав грязный тюрбан, он отбросил его в сторону, и по плечам рассыпались черные волосы. Он оказался вовсе не тем, кого я ожидала увидеть, – калифом-язычником, который преследовал нас в ночных кошмарах, чьи орды со стен Гранады обливали наши войска горящей смолой и осыпали огненными стрелами. Высокий и худой, с бронзовой кожей, он шел через поле туда, где ждала моя мать, с высоко поднятой головой, словно кастильский гранд в роскошном одеянии в зале для приемов. Когда он упал на колени перед ее троном, я на мгновение увидела его усталые изумрудные глаза.

Опустив голову, Боабдиль снял с шеи железный ключ на золотой цепочке и положил его у ног матери, признавая поражение.

Из воинских рядов послышались насмешки, аплодисменты и оскорбления. Боабдиль, взгляд которого выражал смесь нескрываемого презрения и крайнего отчаяния, бесстрастно дождался, когда шум утихнет, и лишь затем произнес заранее подготовленную просьбу о милости. Он замолчал, все взгляды обратились к королеве.

Мать встала. Несмотря на небольшой рост, дряблую кожу и постоянные синяки под глазами, в ее голосе, разнесшемся над полем, чувствовалась мощь повелительницы Кастилии.

– Я выслушала просьбу мавра и смиренно принимаю его объявление о сдаче. Я не намерена причинять дальнейших страданий ему или его народу. Они отважно сражались, и в награду я дарую всем, кто обратится в истинную веру, крещение и прием в лоно нашей Святой Церкви. Тем, кто этого не пожелает, будет дана возможность безопасно перебраться в Африку, при условии, что они никогда больше не вернутся в Испанию.

С замиранием сердца я увидела, как вздрогнул Боабдиль, и тут же все поняла. Это было хуже, чем смертный приговор. Он сдал Гранаду, положив конец столетиям мавританского владычества в Испании. Ему не удалось отстоять свою цитадель, и теперь он желал почетной смерти. Вместо этого ему предстояло жить побежденным, в изгнании, терпя унижения до конца своих дней.

Я посмотрела на мать: она удовлетворенно сжала губы. Она все знала и планировала заранее. Даровав мавру помилование, когда тот меньше всего этого ожидал, она уничтожила его душу.

С посеревшим лицом Боабдиль поднялся на ноги. К его коленям прилипла обожженная земля.

Гранды сомкнулись вокруг него и повели прочь. Я отвернулась: окажись он победителем, без колебаний предал бы смерти моего отца и брата, каждого гранда и рядового воина на этом поле. Он обратил бы в рабство моих сестер и меня, обесславил бы и казнил мою мать. Он и ему подобные слишком долго оскверняли Испанию. Наконец-то наша страна объединилась под одним скипетром, одной Церковью, одним Богом. Мне следовало радоваться победе над мавром.

Но отчего-то больше всего мне хотелось его утешить.

* * *

Мы вступили в Гранаду блистательной процессией. Впереди несли потертое распятие, которое прислал нам его святейшество папа римский, чтобы освятить языческие мечети. За нами следовали знать и духовенство.

Со всех сторон слышались нестройные рыдания. Еврейские склады с товарами запирались на замок. Благоухающие пряности, ярды шелка и бархата, ящики с целебными травами представляли собой истинное богатство Гранады, и мать приказала обеспечить купцам защиту от разграбления. Позднее она намеревалась описать, пересчитать и продать эти сокровища, чтобы пополнить казну Кастилии.

Я ехала вместе с сестрами и фрейлинами, глядя на разрушенный город и не веря своим глазам. Здания стояли пустые и обгоревшие. Наши катапульты целиком сровняли с землей стены, и над грудами разбитых камней поднималась вонь гниющей плоти. Я видела истощенного ребенка, который неподвижно стоял возле разлагающегося трупа какого-то животного, привязанного к вертелу, стоящую на коленях среди руин тощую женщину. В их пустых взглядах не чувствовалось ни ненависти, ни страха, ни сожаления, словно сама жизнь ушла из них.

Мы начали подниматься по дороге в сторону Альгамбры, легендарного дворца, построенного маврами во времена расцвета их славы. Не удержавшись, я приподнялась в седле и вгляделась сквозь пыль от копыт, чтобы первой увидеть знаменитые стены.

Послышался чей-то крик. Женщины вокруг меня натянули поводья, останавливая лошадей. Удивленно оглядевшись, я вновь посмотрела на дорогу впереди – и застыла.

В небо, подобно миражу, уходила высокая башня. На ее парапете виднелись несколько фигур в вуалях и тонких покрывалах, которые развевал ветер. Отблески света играли на золотых и серебряных нитях, которыми были вышиты их одеяния.

– Быстрее! – прошептала позади меня донья Ана. – Закройте девочке лицо. Ей нельзя это видеть.

Повернувшись в седле, я посмотрела на Каталину. Испуганный взгляд сестры встретился с моим, и в то же мгновение какая-то дама опустила на ее лицо вуаль. Вцепившись в поводья, я развернулась, и у меня вырвался крик ужаса: фигуры на парапете шагнули с него, словно собирающиеся взлететь птицы.

Дамы вокруг меня судорожно вздохнули. Фигуры на мгновение словно застыли в воздухе, сбрасывая вуали, а затем камнем устремились вниз.

Я закрыла глаза, усилием воли заставляя себя дышать.

– Видела? – сдавленно рассмеялась донья Ана. – Гарем Боабдиля. Они отказались покинуть дворец, и теперь мы знаем почему. Эти шлюхи-язычницы будут вечность гореть в аду.

Вечность…

Это слово эхом отдалось у меня в голове. Столь ужасного наказания я просто не могла себе представить. Почему они так поступили? Как они вообще смогли так поступить? Их хрупкие силуэты продолжали стоять у меня перед закрытыми глазами, и когда мы въехали в ворота Альгамбры, я не стала смеяться и показывать, как другие женщины, на растянувшиеся на камнях изломанные тела.

Родители, Хуан и Исабель умчались вперед вместе со знатью. Мы с Марией и Каталиной остались позади с нашими дамами. Держа Каталину за руку, я пыталась ее успокоить: сестра понимала, что случилось нечто ужасное. Я не сводила взгляда с цитадели. Лучи послеполуденного солнца падали на ее выложенный плиткой алый фасад, и она казалась кроваво-красной, будто обитель смерти и разрушения. И все же ее экзотический блеск приводил меня в неописуемое восхищение.

Альгамбра не походила ни на один из виденных мною раньше дворцов. В Кастилии королевские резиденции одновременно являлись крепостями, окруженными рвами и толстыми стенами. Мавританский дворец защищало горное ущелье, и он раскинулся, подобно льву на плоском камне, в тени кипарисов и сосен.

Донья Ана сделала знак Марии, и вместе с нашими дамами мы вошли в зал для приемов. Продолжая держать за руку Каталину, я огляделась, и сердце мое забилось сильнее. Только теперь я начала осознавать все великолепие мавританского мира.

Передо мной простиралось огромное пространство цвета шафрана и жемчуга. Вместо покрытых зарубками дверей, душных лестниц и тесных коридоров меня встретили резные арки, ведшие в залы с изогнутыми стенами с рисунком в виде сот, за которыми виднелись потайные мозаичные террасы. Под потемневшими от дыма занавесками всех возможных оттенков стояли на страже покрытые глазурью фарфоровые вазы; вокруг были разбросаны стеганые подушки и оттоманки, словно хозяева дворца только что ушли. Взглянув под ноги, я увидела на выложенном плиткой полу чей-то платок. Я побоялась до него дотронуться, ведь его могла обронить какая-то из наложниц по пути к башне, где ее ждала смерть.

Прежде я пребывала в невежестве. Никто не рассказывал мне, что язычники способны создать нечто столь прекрасное. Подняв голову, я взглянула на купол: вдоль края выстроились в ряд нарисованные лица умерших халифов и взирали на меня с молчаливым упреком. Я невольно пошатнулась: теперь мне стало ясно, почему наложницы выбрали смерть. Как и Боабдиль, они не могли вынести жизни без этого рая, бывшего их домом.

Моих ноздрей коснулся запах мускуса. Отовсюду слышалось непрерывное журчание воды, которая текла по каналам в мраморном полу, изливаясь в алебастровые бассейны и танцуя в фонтанах во внутренних двориках.

Я остановилась. Среди пилястров пронесся чей-то вздох, от которого у меня зашевелились волосы на затылке.

– Hermana,[4] – прошептала Каталина, – что такое? Что ты услышала?

Я покачала головой, не в силах объяснить.

Кто бы мне поверил, если бы я сказала, что слышала горестный стон мавра?

Глава 2

На три волшебных года Гранада стала для нас гаванью, где мы спасались от внушавших ужас будней королевского двора. По завершении Реконкисты мать сосредоточила усилия на укреплении Испании и заключении союзов с другими монархами. Поездки все так же отнимали бо́льшую часть ее времени, но она сочла за лучшее, чтобы у нас было постоянное пристанище в летние месяцы, вдали от чумы и жары, ставших в Кастилии настоящим бедствием.

Через год после падения Гранады отпраздновали помолвку моей сестры Каталины со старшим сыном английского короля Генриха Седьмого. Событие напомнило мне, что я тоже была в детстве обручена с сыном императора Габсбургов, Филиппом Фламандским. Впрочем, меня это не слишком беспокоило. Из всех моих сестер действительно побывала замужем только Исабель, и помолвка, после которой она уехала в Португалию и вернулась вдовой меньше года спустя, стала для нее далеко не первой. Я знала, что мало какая из принцесс может сама решать свою судьбу, но мне не хотелось думать о будущем, которое казалось далеким и вполне могло измениться.

В Гранаде мой мир был полон девичьих надежд. После ежедневных уроков истории, математики, языков, музыки и танцев мы с сестрами часто шли на террасный дворик у края сада, где предавались извечному занятию женщин королевской крови – вышиванию. Наша задача, однако, была особенной, поскольку эти простые вышивки предполагалось освятить и послать для украшения церковных алтарей по всей Испании в качестве даров от инфант.

Из-за моей порывистой натуры я ненавидела шитье и в шестнадцать лет была практически не в состоянии хоть сколько-нибудь посидеть спокойно. Мои алтарные ткани, покрытые неумелыми узорами и запутавшимися нитями, годились только для мытья церковных полов. Обычно я лишь притворялась, будто вышиваю, а на самом деле пристально наблюдала за доньей Аной и дожидалась возможности сбежать.

Дуэнья сидела под колоннадой с книгой в руках, из которой читала вслух о страданиях какого-то святого великомученика. Вскоре ее голова начала клониться на грудь, а веки – трепетать в тщетной борьбе с сонливостью.

Когда глаза ее наконец закрылись, я подождала еще несколько минут, а затем отложила вышивание, сбросила туфли и осторожно поднялась с табурета. Мария и Исабель сидели рядом, обмениваясь какими-то секретами.

– Хуана, куда ты собралась? – прошипела Исабель, когда я прошла на цыпочках мимо, держа в руке туфли.

Не обращая на нее внимания, я сделала знак Каталине. Сестренка вскочила, уронив вышивание.

– Идем, pequeñita,[5] – улыбнулась я. – Хочу кое-что тебе показать.

– Сюрприз? – Каталина поспешно скинула туфли, но тут же остановилась, прижав ладонь ко рту, и взглянула на донью Ану.

Дуэнья спала сном младенца. Сейчас ее разбудил бы разве что слоновий топот, и я подавила невольный смешок.

Мария, естественно, полагала, будто наступит конец света, если кто-то из нас хоть немного отклонится от предписанного нам образа жизни.

– Хуана, – возмущенно прошептала она, – ты простудишься насмерть, если будешь бегать босиком. Сядь. Тебе нельзя вести Каталину в сад без надлежащей охраны.

– Кто сказал, будто ее у нас нет? – возразила я и сделала пальцем знак.

Из-за колонн позади нас появилась стройная тень. Под тяжелыми веками блестели угольно-черные глаза, голову обрамляли кудри цвета воронова крыла. Несмотря на кастильское платье, вокруг девушки до сих пор ощущалась тень киновари и звенящих браслетов. Я улыбнулась, увидев, что она тоже босая.

Девушку звали Сорайя. Ее нашли спрятавшейся в гареме Альгамбры, и никто не знал, кто она – рабыня, которую бросили покончившие с собой наложницы, или дочь какой-нибудь из младших жен калифа. На своем арабском языке она умоляла смилостивиться над ней и охотно обратилась в нашу веру. Ей было не больше тринадцати лет от роду, и для нее не имело особого значения, какого бога почитать, лишь бы остаться в живых. Я упросила отца отдать ее мне в услужение, и он согласился, несмотря на возражения матери. Сорайя почти не отходила от меня, спала на матрасе в изножье моей кровати и постоянно следовала за мной, неслышно, словно кошка. Я проводила многие часы, обучая ее испанскому, и она быстро училась, но чаще предпочитала молчать. Ее окрестили распространенным христианским именем Мария, но она на него не отзывалась, и нам пришлось смириться с именем, данным ей при рождении.

Я ее просто обожала.

– Эта рабыня-язычница? – прошипела Исабель. – Какая из нее охрана?

Мотнув головой, я схватила Каталину и Сорайю за руки, и мы скользнули в сад. Сдерживая смех, пробрались в беседку из роз, что когда-то служила личным убежищем халифа. Сорайя знала сад как свои пять пальцев и множество раз водила меня сюда на запретные вылазки, и ей всегда было известно, куда мне хочется. На небе начали сгущаться фиолетовые сумерки. Заметив торопливый жест Сорайи, я метнулась вперед, едва не сбив Каталину с ног.

– Быстрее! Сорайя говорит, что нам нужно добраться туда до наступления ночи.

Я потянула Каталину следом за бегущей вприпрыжку Сорайей.

– Хуана… помедленнее, – задыхаясь, проговорила сестра. – Я не могу бежать так быстро. – Она остановилась и упрямо добавила: – У меня ноги болят. – Бросив на землю туфли, она сунула в них измазанные травой ступни. – Ты порвала юбку, когда мы шли через кусты. Это уже третья юбка за неделю. Донья Ана рассердится.

Я бросила взгляд на порванную юбку. Гнев доньи Аны нисколько меня не волновал. Мы добрались до нижней части сада, и впереди показалась полуразрушенная стена на краю глубокого ущелья. Вдали возвышались усеянные пещерами холмы Сакромонте. Остановившись возле стены, Сорайя показала вверх.

Я подняла взгляд к аметистовому небу.

– Смотри!

Над нами вспорхнул одинокий силуэт. За ним последовал еще один, потом еще и еще. Мириады существ сплетали в воздухе кожистую сеть, не прикасаясь при этом друг к другу. Глаз не в состоянии был различить быстрые взмахи их крыльев.

Меня пробрала дрожь. Я знала, что они не причинят нам никакого вреда, но не могла избавиться от страха, хотя уже не раз видела их раньше.

Каталина прижалась ко мне:

– Что… кто это?

– Их я и хотела тебе показать. Это, pequeñita, летучие мыши.

– Но… но ведь летучие мыши злые! Донья Ана говорит, они гнездятся в наших волосах.

– Чепуха. Это всего лишь безобидные зверюшки.

Я не могла отвести взгляд, прикованная к месту их видом, и мне вдруг захотелось самой воспарить в воздух, ощутить кожей прикосновение сумерек.

– Смотри внимательно. Видишь, как они пролетают над нами, не издавая ни звука? Хотя скоро станет совсем темно, они никогда не заблудятся. – Я посмотрела на побледневшую Каталину и со вздохом опустилась на колено. – Я тоже перепугалась, когда в первый раз их увидела. Но они не обращали на меня никакого внимания, как будто меня вообще нет. – Я ободряюще улыбнулась сестренке. – Тебе нечего бояться. Летучие мыши едят фрукты, а не людей.

– Откуда ты знаешь? – дрожащим голосом проговорила она.

– Потому что я и раньше за ними наблюдала и видела, как они едят. Смотри.

Достав из кармана платья гранат, я надкусила его жесткую кожуру, обнажив блестящие рубиновые зерна. Выковыряв несколько штук, я подбросила их в воздух рядом с собой.

Летучая мышь спикировала вниз и подхватила падающие зерна. Я взяла Каталину за руку, и мы подобрались чуть ближе. Сестренка широко раскрытыми глазами разглядывала удивительное создание с пушистым, словно у крысы, тельцем и подвижными кожистыми крыльями. Вскоре над нами появилось еще несколько, так близко, что можно было почувствовать, как они рассекают воздух над нашими головами. Они опустились почти до самой земли, словно замерев в нерешительности, и я уже собиралась бросить им еще зерен, но Каталина сжала мою измазанную красным соком руку.

– Нет, – прошептала она. – Не надо.

– Но они же ничего тебе не сделают. Обещаю. Не бойся.

– Я… я не боюсь. Я… просто не хочу.

Меня тянуло подманить еще парочку этих созданий. Я уже экспериментировала раньше с зернами и не думала, что действительно сумею их привлечь. Но пока я размышляла, летучие мыши всей стаей взмыли в воздух, кружась в странном танце. Мы с Каталиной вскрикнули и отскочили назад, прикрывая голову. Увидев улыбку Сорайи, я рассмеялась.

– А ты все-таки испугалась. – Каталина яростно посмотрела на меня. – Ты подумала, что они могут нам что-то сделать.

– Да, – кивнула я. – Пожалуй, я не такая уж смелая.

Последние лучи солнца погасли. Летучие мыши носились туда-сюда, привлеченные влагой множества фонтанов Альгамбры. Обычно они летали так до прихода ночи, а потом уносились в сторону окрестных садов, к манящим спелым плодам.

Но не сегодня. Казалось, будто их что-то беспокоит и они не знают точно, куда лететь. Может, их встревожило наше присутствие?

– Возможно, они не столь уж безразличны к нам, как я полагала, – сказала я вслух.

Каталина посмотрела на меня. Летучие мыши разлетелись в стороны, словно листья, разбросанные внезапным порывом ветра.

Разочарованная, я направилась в сторону дворца. Сорайя скользнула ко мне и потянула за рукав. Я проследила за ее взглядом и увидела полосу из горящих факелов, которые несли рабы. Огни приближались к цитадели.

– La reina, – прошептала Сорайя. – La reina su madre está aqui.[6]

– Надо возвращаться. – Я неловко улыбнулась Каталине. – Мама приехала.

– Где вы были? – закричала донья Ана, едва мы вернулись. – Прибыла ее величество.

Схватив Каталину за руку и яростно глядя на меня, она знаком отослала Сорайю в наши покои и поспешно повела нас в посольский зал.

Мария и Исабель уже были там. Избегая пронизывающего взгляда Исабель, я остановилась рядом с Марией.

– Донья Ана была вне себя, – сказала она. – Зачем ее каждый раз так злить?

Я не ответила, глядя на заполняющих зал придворных и высматривая отца. Его там не оказалось, и сердце мое упало. Мать приехала в Гранаду одна.

В зал вошел архиепископ Сиснерос. Одежда францисканского монаха вилась вокруг его худых босых ног в кожаных сандалиях. Я вздрогнула: он был самым могущественным священнослужителем Кастилии, главой толедского престола и нашим новым верховным инквизитором, протеже Торквемады. Говорили, будто Сиснерос прошел в этих сандалиях весь путь от Сеговии до Севильи, благодаря Господа за наше избавление от мавров.

В это я могла поверить. Он всецело посвятил себя искоренению язычества в Испании, приказав обратить всех евреев и мавров в христианство или подвергнуть мучительной смерти. Многие предпочли бегство, лишь бы не жить среди шпионов и осведомителей: те самозабвенно выслеживали новообращенных, которые тайно продолжали исповедовать свою запретную веру. Матери пришлось слегка обуздать его пыл, когда он попытался собирать сведения о ее придворных, особенно еврейского происхождения. Тем не менее он приказал за один раз сжечь более сотни язычников – ужасная смерть для любого живого существа, независимо от веры. Мне казалось, от него пахнет серой, и я с облегчением вздохнула, когда он, не удостоив никого взглядом, прошел мимо и скрылся в вестибюле.

Почти сразу после этого появилась мать.

Она прошла среди кланяющихся придворных, в льняном чепце с завязанными под подбородком тесемками. После завершения Реконкисты она слегка располнела и предпочитала простую одежду, хотя сегодня ее платье украшала любимая сапфировая брошь с изображением уз и пучка стрел – эмблемы ее и отца.

Мы до полу присели в реверансе.

– Встаньте, hijas. Дайте мне на вас взглянуть.

Я вспомнила, что следует выпрямить спину и потупить взор.

– Исабель, – заметила мать, – что-то ты бледная. Пожалуй, тебе стоит поменьше молиться. – Она повернулась к Каталине, которая не смогла удержаться от невольного возгласа «мама!» и тут же покраснела. – Не забывай о манерах, – упрекнула ее королева.

А потом она шагнула ко мне, и я увидела за ее спиной Сиснероса.

Ее недовольство буквально придавило меня, тяжелое, будто наковальня.

– Хуана, ты что, забыла? Ты третья по старшинству и в отсутствие брата должна стоять рядом с Исабель.

– Прошу прощения, мама… – Я подняла взгляд, пытаясь спрятать за спиной испачканные гранатовым соком руки. – То есть Su Majestad.[7] Я… я опоздала.

Мать выпятила губы:

– Оно и видно. Поговорим позже. – Она отошла назад, обращаясь ко всем сразу. – Рада, что я снова вместе со своими дочерями. Можете идти молиться и ужинать. Я нанесу визит каждой из вас, как только завершу дела.

Снова присев в реверансе, мы пересекли зал, прошли мимо низко кланяющихся придворных. Прежде чем выйти, я отважилась бросить встревоженный взгляд через плечо.

Мать отвернулась.

* * *

Меня позвали к ней после ужина. Я пошла вместе с Сорайей, и, пока я ждала на табурете в прихожей покоев королевы, служанка с медлительной грацией устроилась на подушке в углу. По возможности она всегда предпочитала стульям пол.

Дрожащий свет масляных ламп отбрасывал тени на потолок, сплетая замысловатый узор. Глядя на него, я нервно перебирала складки юбок. Сорайя помогла мне втиснуться в узкое придворное платье, которое как будто уменьшилось с того дня, как я надевала его в последний раз. Корсаж туго стягивал грудь, а край юбки едва доставал до лодыжек. С тех пор как в тринадцать лет у меня случились первые месячные, мое тело, казалось, развивалось по своей собственной воле. Ноги вытягивались, словно у жеребенка, а в тех местах, к которым донья Ана запрещала мне прикасаться, вырос рыжеватый пушок. Сорайя заплела мне волосы и убрала под украшенную бисером сетку, и я до боли натерла щеки, тщетно пытаясь избавиться от веснушек: они выдавали мои частые вылазки на улицу без чепца.

Все это время меня не оставляли мысли о том, что ждет впереди. Мать редко приезжала в Гранаду в столь раннее время года; если она появилась в середине июня, значит что-то случилось. Я пыталась убедить себя, что я тут ни при чем: я не совершила ничего дурного, не считая побегов в сад, что вряд ли стоило считать серьезным проступком. И все-таки я волновалась, как всегда при встречах с матерью.

В дверях появилась давняя подруга и фаворитка королевы, маркиза де Мойя.

– Принцесса, – ободряюще улыбнулась она, – ее величество сейчас вас примет.

Маркиза всегда была добра ко мне и наверняка предупредила бы, если бы меня ждал выговор. Вновь набравшись уверенности, я вошла в покои матери. Дамы, разбиравшие сундуки, замерли в реверансе. Перед дверью спальни я остановилась, зная, что не могу войти без устного разрешения матери.

Небольшую комнату освещали жаровни и канделябры. Широкое окно в дальней стене выходило на долину. На столе громоздились книги и бумаги. На стене, бросаясь в глаза, висел потускневший и зазубренный серебряный меч Реконкисты, который несли перед матерью во время каждого сражения. В углу стояла кровать, наполовину скрытая резной ширмой из сандалового дерева. Голый мраморный пол лишь подчеркивал аскетизм королевы.

Я присела на пороге:

– Прошу разрешения войти в покои вашего величества.

– Разрешаю. – Мать появилась из тени возле стола. – Входи и закрой дверь.

Лица ее я не видела. Остановившись на подобающем расстоянии, я снова присела.

– Можешь подойти ближе, – сухо сказала она.

Я шагнула вперед, думая только об одном: насколько ей нравится мой нынешний вид. Хотя я была почти на ладонь ее выше, я все еще чувствовала себя маленькой девочкой, надеющейся на похвалу.

Мать шагнула в круг света от свеч:

– Что ты такое углядела, hija, что так на меня таращишься? – Видимо, она заметила мое волнение, и я тотчас же потупила взгляд. – Пора бы тебе оставить эту привычку. С самого детства ты так на все смотришь, будто его специально выставили на твое обозрение.

Она показала на табурет возле стола. Когда я села, она снова взглянула на меня:

– Ты знаешь, почему я тебя позвала?

– Нет, мама, – охваченная внезапным страхом, ответила я.

– Тебя следовало бы примерно наказать. Донья Ана сообщила мне, что сегодня днем ты оставила своих сестер и шитье и повела Каталину в сад. Как я понимаю, ты частенько исчезаешь подобным образом, никому ничего не говоря и без спроса. Зачем тебе это?

Вопрос застиг меня врасплох: она редко интересовалась моими личными делами.

– Иногда мне хочется побыть одной, – тихо пробормотала я. – Понаблюдать.

Мать села в мягкое кресло за столом.

– Что, во имя всего святого, может тебя так увлечь, что надо обязательно наблюдать за этим в одиночестве?

– Ничего особенного. – Про летучих мышей я ей рассказать, естественно, не могла: она никогда бы не поняла. – Мне просто нравится одиночество, и все. Меня всегда окружают слуги и учителя, а донья Ана постоянно донимает.

– Хуана, их долг – наставлять тебя, – твердо проговорила мать, наклонившись ко мне. – Когда ты поймешь, что не можешь поступать, как тебе хочется? Сперва было твое увлечение всем мавританским. Ты даже настояла, чтобы тебе служила та девушка-рабыня. А теперь эта странная склонность к одиночеству. Наверняка есть какие-то причины для столь необычного поведения?

– Вряд ли в том есть что-то необычное. – Мои плечи напряглись.

– Вот как? – Она подняла брови. – Тебе шестнадцать лет. В твоем возрасте я уже сражалась за Кастилию и у меня не было ни времени, ни желания для проказ. И тебе следует от этого отучиться. Донья Ана говорит, что ты мятежна и своенравна, споришь с каждым ее словом. Подобное поведение недостойно инфанты из дома Трастамара. Ты наследница королей и должна вести себя, как подобает в твоем положении.

В упреках матери не было для меня ничего нового, и все равно они больно меня укололи, словно она именно на это и рассчитывала. Как я могла сравнивать свою пока столь малозначительную жизнь с ее достижениями? Удовлетворившись моим молчанием, она придвинула ближе свечу, открыла папку и достала лист пергамента:

– Это письмо тебе.

– От папы? – Я едва удержалась, чтобы не выхватить лист из ее руки. – Он к нам приедет? И привезет Хуана?

Не успев произнести этих слов, я тут же о них пожалела.

– Твои отец и брат пока что в Арагоне. – Голос матери стал жестче. – Это письмо от эрцгерцога Филиппа. – Она протянула лист мне. – Прочти, пожалуйста, вслух. Оно на французском языке, на котором я предпочитаю не говорить.

Неужели она проделала такой путь лишь затем, чтобы привезти мне очередное утомительное письмо от двора Габсбургов? Я уже вздохнула было с облегчением, но тут же сообразила, что если мать приехала в Гранаду только ради этого, значит в письме есть нечто важное. Охваченная внезапной тревогой, я взглянула на пергамент в моей руке – дорогую мягкую кожу, выскобленную и размягченную до консистенции бумаги. Во всем остальном письмо ничем не отличалось от других, приходивших на протяжении многих лет, пока я не заметила зачеркнутые фразы, знак неопытности отправителя. Взглянула на подпись – изящную букву «Ф», украшенную печатью с орлом Габсбургов. Судя по всему, письмо было от самого Филиппа.

– Я жду, – напомнила мать.

Я начала читать, переводя на испанский:

– «Я получил письмо, которое недавно прислали мне вы, ваше высочество, и понимаю ваши чувства. Заверяю вас, что нет слов слаще для ушей любого мужчины, нежели ваши, и ничье обещание не может доставить удовольствия большего, чем ваше…»

– Что еще за письмо? – нахмурилась я. – Я никогда ему не писала.

– Да. Писала я. Продолжай.

Я вернулась к письму:

– «…тому, кто разделяет вашу преданность. Не могу передать своих искренних чувств, которые охватывают меня при мысли, что скоро я увижу ваше высочество. Молюсь, чтобы ваш приезд сюда и отъезд моей сестры Маргариты в Испанию состоялся как можно скорее, ради любви между нами и нашими странами».

– Он… он говорит о женитьбе. – Я подняла взгляд, внезапно все поняв.

– Совершенно верно. – Мать откинулась на спинку кресла. – Пришла пора тебе отправиться во Фландрию, чтобы выйти замуж за Филиппа, а его сестре Маргарите – приехать сюда и стать женой твоего брата. – Она помолчала. – Это все?

Я почувствовала, что мне тяжело дышать. Буквы плыли перед глазами.

– Там есть еще постскриптум от кого-то по фамилии Безансон. Он советует мне учить французский, так как на этом языке говорят при фламандском дворе.

– Безансон! – Мать поморщилась. – Может, он и архиепископ Фландрии, но его манеры чересчур французские, хотя он знает, как мы относимся к этой волчьей нации. – Взгляд ее стал отрешенным. – Не важно. Францию достаточно скоро поставят на место. Их королевство терзало нас многие годы, вторгшись в Арагон и оспаривая права твоего отца на Неаполь. Пора положить конец их наглости. – На ее губах промелькнула кривая улыбка. – Мы с императором Максимилианом договорились отказаться от приданого, учитывая нынешнюю стоимость перевозки, но после его смерти сын Филипп унаследует империю, а дочь Маргарита – несколько важных территорий в Бургундии. А когда твоя сестра Каталина выйдет замуж за английского наследника, мы станем еще более могущественной державой, с династическими связями по всей Европе, и Франция никогда больше не осмелится вмешиваться в наши дела.

Я сидела, словно прикованная к табурету. Как она могла говорить о политике, когда переворачивалось с ног на голову само мое существование? Она рассчитывала, что я покину дом и семью ради мужа и незнакомой страны, чтобы та могла нанести удар по Франции? Такого просто не могло быть. Не со мной.

– Но почему я? – Голос мой дрогнул. – Чем я такое заслужила?

– Ты говоришь так, будто это какое-то наказание, – сухо усмехнулась мать. – Не понимаю, почему для тебя это стало сюрпризом: ты ведь знаешь, что помолвлена с Филиппом с трехлетнего возраста. – Она пронзила меня взглядом. – Надеюсь, ты не забыла, насколько важно исполнить свой долг перед Испанией?

В ее голосе слышалась угроза, и впервые в жизни я позабыла, насколько неразумно и бесполезно спорить с Изабеллой Кастильской. Я думала лишь об одном: сама она никогда не покинула бы Испанию. Как она может ожидать подобного от меня?

– Не забыла. – Я подняла взгляд. – Но я не хочу выходить замуж за Филиппа Габсбурга.

– Могу я спросить почему? – Руки матери сжались на резных подлокотниках кресла.

– Потому что я… я его не люблю. Для меня он чужой.

– И все? Я не знала твоего отца, когда мы поженились, но это не помешало мне исполнить свой долг. За время нашего брака Испания объединилась под Господом. На первом месте был долг, но за ним вскоре пришла и любовь. Те, кого соединил Господь, всегда находят любовь.

– Но папа – испанец, из Арагона. Тебе не нужно было никуда уезжать.

– Мало кто из женщин королевской крови может выйти замуж за своего соотечественника. Да, брак с твоим отцом стал для меня благословением, но многие из кастильской знати сперва были против, о чем тебе хорошо известно. Они не верили, что Фернандо достоин стать моим супругом. Гранды хотели, чтобы я вышла замуж за кого-то из них, а потом Кастилия захватила бы Арагон, увеличив их владения. На самом деле меня к этому практически вынудили. Но Божья воля восторжествовала. Господь свел меня и Фернандо, дав Арагону и Кастилии возможность объединиться против язычников, а теперь Он соединяет тебя и Филиппа ради Испании.

– Да, папа был достоин, – ощетинилась я. – Он был принцем и стал королем Арагона, а также твоим королем-консортом. Но что такое Фландрия? Всего лишь мелкое герцогство, а Филипп – простой эрцгерцог.

– Может, он и эрцгерцог, но он также наследник императора. И хоть Фландрия и герцогство, но далеко не мелкое. Будучи частью империи Габсбургов, оно надзирает за Нидерландами и охраняет их границы от французов. Более того, оно процветающее и мирное. Да что там говорить – подданные Филиппа столь преданы ему, что называют его Красивым. И он всего лишь на год старше тебя. Любая принцесса с радостью вышла бы за такого мужчину.

– Тогда отправь ему другую, – вырвалось у меня. – Мария ни с кем не помолвлена. Она вполне сможет меня заменить, и он даже не заметит разницы. Мы ведь вообще не встречались.

– Заменить тебя? – Мать выпрямилась. – Не знай я тебя, подумала бы, что ты бросаешь мне вызов.

– Я… я не хотела, мама. – Я поежилась. – Но если уж я должна выйти замуж, то предпочла бы какого-нибудь испанского гранда.

– Хватит! – Она ударила по подлокотникам кресла так, что зазвенели перстни. – Вот уж действительно – за испанского гранда! Как будто я отдам свою дочь кому-то из этих стервятников! Их алчность и тщеславие разрушили Испанию; если бы не я, у нас и поныне царил бы хаос, а они набивали бы кошельки мавританским золотом. Ты разве не слышала, что я сказала? Ты будешь императрицей Габсбургов. Я выбрала тебя для этого великого дела.

Возможно, мне следовало испугаться, понять, что я проиграла битву. Но вместо этого твердо ответила, почти не узнавая собственного голоса:

– Я никогда об этом не просила.

Мать рассерженно встала и подошла к окну. Секунды тянулись словно годы. Когда она наконец заговорила, слова ее вонзались в меня, точно стрелы.

– Ты сделаешь так, как тебе сказано. Фландрия – уважаемое королевство, которым Филипп правит с самого детства. Его родословная безупречна, а двор славится своей роскошью. Уверяю тебя, ты почувствуешь себя как дома.

К моим глазам подступили слезы. Я видела, как исчезает, подобно сну, мое детство, беззаботные прогулки по саду, которыми я никогда больше не смогу насладиться. Меня не волновала репутация Филиппа или его двор. Ничто не могло сравниться с красотой Испании.

– Мама, прошу тебя! – Внутри у меня все оборвалось. – Это в самом деле обязательно?

Она повернулась ко мне:

– Кортесы дали согласие, и документы о помолвке уже подписаны. Я не могу пренебречь благополучием Кастилии из-за твоих капризов.

Комната вокруг меня закружилась. Я едва слышала мать, которая вернулась к столу.

– Ты отправишься во Фландрию не одна. Донья Ана поедет с тобой и будет вести твое хозяйство, и у тебя будет своя прислуга. Само собой, Филипп позаботится о твоем благополучии, как и подобает хорошему мужу. Ты сама поймешь, что все твои страхи – лишь от волнения, естественного для невесты. Мы все в свое время через это прошли.

Для меня уже выбрали окружение, мать даже решила, как будет ко мне относиться мой муж. Перед моими глазами возник образ Боабдиля, стоящего перед ней на коленях на выжженной земле.

Я сглотнула слезы. Унижаться перед ней я не собиралась.

– Когда? Когда я должна ехать?

– Не раньше чем через год, хотя нам многое предстоит сделать, – оживленно заговорила мать. – Я знаю о твоих успехах в учебе, но, поскольку у тебя было мало возможностей попрактиковаться во французском, я найду тебе опытного учителя. Тебе также следует продолжить совершенствоваться в музыке и танцах. Насколько я знаю, фламандцы ценят эти искусства.

Мое будущее было расписано с такой же точностью, какую она продемонстрировала в битве с маврами. Я была всего лишь еще одним бойцом ее войска, еще одной пушкой в ее арсенале.

В это мгновение я ее возненавидела.

– Меня ждет работа. – Мать опустила перо в чернильницу и придвинула к себе стопку бумаг. – Завтра после уроков составим твой ответ Филиппу. Поцелуй меня и иди помолись.

Казалось, что до завтра еще целая вечность. Не чувствуя под собой ног, я как-то сумела коснуться губами ее щеки, присесть в реверансе и дойти до двери. Положив руку на засов, я остановилась: подумалось, что мать смягчится, позовет меня, не позволит уйти просто так.

Но она уже склонилась над бумагами.

Я прошла мимо женщин в коридоре, сжимая в руке письмо. Сорайя поднялась из своего угла, вопросительно глядя на меня. В свои комнаты я вернуться не могла – сестры наверняка не спали. Они бы не дали мне покоя, не выведав у меня новости, а потом… Господи, потом я разревелась бы, как ребенок, как идиотка, как Исабель в ее нескончаемом горе! Я не могла с ними видеться – пока. Нужно было побыть одной где-нибудь в укромном месте, чтобы дать выход злости и тоске.

Подобрав юбки, я побежала, скользя между удивленными стражниками и девушками-рабынями, которые поспешно приседали, роняли корзины с высушенным на солнце бельем. Я бежала, словно за мной гнались, пока не вырвалась, задыхаясь, на открытый внутренний двор. Сорайя следовала за мной по пятам.

Меня окутал запах жасмина. В звездном небе висел серп луны. Слышался шум воды, изливающейся из пасти каменных львов вокруг фонтана. Стоя в текущей по желобу воде, я медленно повернулась и взглянула на изогнутые арки Альгамбры, на узорчатые фронтоны и мраморные скульптуры.

Вокруг царила тишина. Все изменилось. Мир, который я так любила, не стал бы меня оплакивать, даже не почувствовал бы моего отсутствия. Он продолжал бы существовать вечно, безразличный к красоте, и стены его поглотили бы эхо ушедших.

Я почувствовала прикосновение стоящей рядом Сорайи. Она обняла меня за плечи, и я дала волю слезам.

Глава 3

Мы отправились из Гранады в Кастилию вечером, чтобы избежать жары. Путешествие предстояло утомительное: недели езды верхом на жесткой спине мулов. Когда мы выехали на извилистую горную дорогу, спускавшуюся в долины Андалусии, я оглянулась.

Стены Альгамбры на холме в сумеречном свете обрели аметистовый оттенок. Над ее башнями простиралось фиолетовое небо, испещренное похожими на стеклянные блестки звездами. Вдоль дороги стояло несколько крестьян, махая нам на прощание; в деревнях лаяли собаки. Нынешний конец лета ничем не отличался от прошлых, словно на следующий год мы собирались вернуться сюда, как обычно. Затем мы миновали груду камней на обочине, где, как говорили, Боабдиль в последний раз взглянул на Гранаду и заплакал.

Как и он, я думала, увижу ли когда-либо мой заветный дворец.

* * *

Три недели спустя мы добрались до засушливых равнин Кастилии и города Толедо. Город возвышался на скалистом холме над рекой Тахо, лучи закатного солнца падали на прекрасное скопление белых и охряных зданий, увенчанное собором. Мне всегда нравились узкие кривые улочки и запах свежего хлеба по утрам, цветы во дворе за воротами монастыря, великолепные арки в стиле мудехар, с высеченными на них тайнами побежденных мавров.

Теперь же город казался мне тюрьмой, где мое будущее решалось без моего участия. Толедо являлся официальной резиденцией кастильских кортесов, совета вельмож и чиновников, которых избирал каждый крупный город Кастилии. Моя мать основательно урезала власть кортесов, прекратив царившую до ее вступления на престол анархию, однако ей все так же приходилось обращаться к этому органу за одобрением налогов и прочих крупных расходов, а также королевских союзов и присвоения титулов ее наследникам.

Именно кортесы одобрили мою помолвку.

Пока мы ехали по крутой дороге в сторону алькасара, я молчала, плотно сжав губы. За все время пути я почти не разговаривала, и мое раздражение лишь усилилось, стоило мне оказаться внутри старого замка: похожей на пещеру мрачной норы с постоянно сырыми стенами. После заросших олеандром двориков Альгамбры здесь мне было тяжело дышать. И что еще хуже, здесь начались мои серьезные уроки французского, которые давал лишенный чувства юмора учитель. Он читал бесконечные лекции и заставлял меня ежедневно декламировать гласные.

Он муштровал меня четырежды в день, и акцент его казался мне столь же прокисшим, как его дыхание. С холодным наслаждением я коверкала глаголы, наблюдая, как он бледнеет от ярости. Пока однажды сквозь звуки его занудной речи со двора замка не пробился стук копыт.

Подбежав к узкой амбразуре, я изогнула шею, чтобы сквозь оконную щель разглядеть прибывших.

– Мадемуазель, – сердито заявил учитель, – asseyez-vous, s’il vous plaît![8]

Но я уже приметила покрытых алыми попонами жеребцов и поспешно выбежала из класса, оставив ошеломленного учителя стоять с раскрытым ртом.

Сбежав по каменной лестнице, я увидела впереди группу кастильских вельмож, которые направлялись в сторону sala mayor, главного зала. Развернувшись кругом, я подобрала громоздкие юбки и бросилась в галерею менестрелей. Если удастся добраться до него раньше матери, убедить его…

Я вполголоса выругалась: придворные уже собрались в зале. Войти туда без сопровождения я не могла и присела за ширмой, отделявшей галерею от зала. Со двора входили вельможи моего отца.

Увидев с ними его самого, я облегченно вздохнула.

От красного плаща на его плечах пахло так же, как и от него самого: лошадьми, вином и его потом. Сапоги на мускулистых ногах прирожденного наездника были забрызганы грязью. Невысокий ростом, он тем не менее будто бы возвышался над всеми остальными. Вот он снял шляпу, открыв коротко подстриженные черные волосы. Держа шляпу в одной руке и уперев другую в бок, он окинул взглядом кастильских вельмож, улыбнулся и взревел:

– Изабелла, mi amor, я дома!

Я прижала ладонь ко рту. Как же ненавидели придворные подобные его возгласы! Он всегда появлялся так, демонстрируя бескрайнюю любовь к жене и презрение к жестокому кастильскому этикету. Для грандов при дворе моей матери то был еще один признак его арагонской неотесанности. Их лица помрачнели.

Мне не требовалось напоминаний матери, что кастильские вельможи не одобряют ее мужа. Пока мои родители не поженились, Арагон и Кастилия были отдельными королевствами и порой враждовали. Арагон, несмотря на меньшие размеры, владел островами и землями на Средиземном море и имел огромное влияние, в то время как Кастилия занимала бо́льшую часть Центральной Испании, соответственно имея бо́льшую власть. Союз моих родителей объединил королевства, хотя их брачный договор сохранял за Арагоном право на собственные выборные представительные органы. После смерти родителей мой брат Хуан становился первым правителем обоих королевств, и продолжение его рода гарантировало, что Испания никогда больше не разделится. До этого же мой отец являлся королем-консортом Кастилии и полноправным королем Арагона, о чем никому и никогда не позволял забыть. Подобная уступка со стороны матери лишь усиливала неприязнь к нему кастильских вельмож.

За прошедшие годы я слышала и другие рассказы, не предназначавшиеся для моих ушей. В том, что отец неравнодушен к женщинам, можно было не сомневаться: мать взяла ко двору его внебрачную дочь Иоанну и сделала архиепископом его внебрачного сына. Но несмотря на подобные грешки, их браку можно было только позавидовать. Мать никогда ему не перечила, и их встречи всегда приносили неподдельную радость. Отец был не прочь повеселиться, обожал непристойные шутки и хороший кубок хереса, проводил немало времени в обществе детей. Но никто другой не любил его так, как я.

Сквозь ширму я видела, как отец снимает плащ и заводит разговор с доверенным советником матери, тощим Сиснеросом. Его вельможи стояли в стороне от кастильцев, что свидетельствовало о взаимной неприязни. Затем вошла мать с моими сестрами. Отец тотчас же оставил Сиснероса и направился к ней. Он наклонился к матери, и ее бледные щеки залил румянец. Казалось, будто в зале нет больше никого, будто они – единственные влюбленные во всем мире. Рука об руку они прошли к возвышению. Отец улыбался, глядя на кланяющихся кастильцев.

Я едва не растаяла за ширмой. Если бы я только могла выйти замуж за такого мужчину, как мой…

– А где же, скажите на милость, Хуана? – эхом отдался в зале голос матери.

Быстро разгладив помятые юбки, я спустилась в зал.

Увидев меня, отец широко улыбнулся. Он сбрил бороду, и лицо его покрывал бронзовый загар, придавая ему облик искателя приключений. Не осмеливаясь взглянуть на мать, я подошла к подножию возвышения и присела в реверансе:

– Я так рада вас видеть, Su Majestad.

– Ваше величество?! – воскликнул он. – Что это значит, madrecita? От тебя мне не нужны никакие церемонии.

– Фернандо, – упрекнула его мать, – перестань ее так называть. Она вовсе не твоя мамочка. – С этими словами она дала знак вельможам отойти, оставив меня на коленях. – Можешь встать. Не стану портить радость от возвращения твоего отца расспросами, где ты была.

– Вероятно, пыталась подкупить конюха, – усмехнулся отец, – чтобы взять жеребца, сбежать обратно в Гранаду и спрятаться там, будто разбойница. Что угодно, лишь бы не выходить замуж за Габсбурга, да?

Я не удержалась от улыбки.

– Она просто невозможна, – заявила мать. – Слишком горяча и своевольна. А ты, муж мой, поощряешь ее, хотя сам должен быть примером.

– Ты в ее возрасте была такой же, – рассмеялся отец. – Тебе ли ее винить? Она испанка до мозга костей, и ей не хочется никуда уезжать с иностранцем, точно так же, как не хотелось и тебе.

Я едва не рассмеялась вместе с ним. Папа мне поможет. Он положит конец этой гнусной помолвке.

Отец протянул руку:

– Пойдем прогуляемся наедине.

Он подмигнул матери. Хмурое выражение исчезло с ее лица, и она подозвала моих сестер:

– Подождем вас в галерее.

Мы с отцом вышли во двор.

* * *

Белое раскаленное солонце обжигало булыжники двора. Поежившись, я пошарила в кармане в поисках ленты, чтобы завязать волосы. Отец протянул руку и свернул копну волос в узел у меня на затылке.

– Я часто делал так со своей матерью, – пробормотал он. – У нее были волосы как у тебя, густые, словно грива кобылицы. Единственная ее гордость – после любви ко мне, конечно.

Я бросилась в его объятия:

– Я так по тебе скучала…

– Я тоже по тебе скучал, madrecita.

Почувствовав, как его мозолистые пальцы поглаживают мою шею, я сглотнула унизительные слезы, постоянно в последнее время подступавшие к глазам, и отстранилась:

– Не видела в зале Хуана. Он не приехал с тобой?

– Я оставил его отдыхать в Сеговии, хотя ты наверняка будешь рада узнать, что в Арагоне он произвел немалое впечатление. Он настолько потряс мои кортесы своей эрудицией, что они лишились дара речи, а это с ними бывает редко. Но возвращение в Кастилию его утомило.

Я понимающе кивнула. Здоровье Хуана постоянно внушало тревогу. В Кастилии женщина могла унаследовать трон, как моя мать, но Арагон придерживался положений салического закона, запрещавшего передачу престола по женской линии. Если, не дай бог, Хуан умер бы, не успев жениться и дождаться сына, Кастилия и Арагон могли снова разделиться.

– Во имя всех святых, тут жарко, как в аду. – Отец прикрыл глаза рукой. – Пойдем в тень, пока ты вся не покрылась веснушками. Зачем нам пятнистая невеста?

Я отвернулась, но он взял меня за подбородок и вновь повернул к себе:

– Ты что, плачешь?

– Пыль, наверное, – пробормотала я, утирая глаза. – Терпеть не могу это время года в Кастилии. Повсюду пыль и насекомые.

– Что верно, то верно, – заметил отец, ведя меня к скамейке в тени ворот.

Я присела рядом, почти физически ощущая исходящую от него бычью силу.

Отец откашлялся.

– Я должен поговорить с тобой кое о чем очень важном.

Он пристально посмотрел на меня. На его виске виднелся сморщенный шрам, и из-за косоглазия, которое передалось по наследству и мне, хоть и в меньшей степени, казалось, будто он все время щурится. И тем не менее я считала его самым красивым мужчиной на свете, ибо когда он смотрел на меня, создавалось впечатление, будто он не хочет видеть больше никого и ничего.

– Знаю, союз с эрцгерцогом тебя не радует. Твоя мать говорит, что ты очень расстроена и все свободное время бродишь, словно потерянная душа.

– Какое свободное время? – мрачно усмехнулась я. – У меня едва находится минутка в уборную сходить. Я только и делаю, что пытаюсь учить французский и совершенствоваться в музыке и танцах.

– Значит, вот где ты была – учила французский? Ну давай же, открой передо мной свою душу. Ты же знаешь, я не стану тебя бранить.

Слова его пробили защиту, которую я выстроила внутри себя, как только узнала о приближающейся свадьбе.

– Я никому не хочу доставлять хлопот, – дрогнувшим голосом сказала я. – Понимаю, насколько важен этот брак.

– Но, как говорит твоя мать, ты предпочла бы выйти замуж за испанца?

– Испания – моя родина. Не могу даже представить, что пришлось бы уехать. А если я выйду за эрцгерцога, этого не миновать.

Отец вздохнул:

– Как бы вы с матерью ни отличались друг от друга, у вас есть одно общее: Изабелла тоже любит Испанию всем сердцем. Иногда, пожалуй, больше, чем что-либо другое на свете.

В голосе его послышалась давняя боль.

– Значит, мы не так уж похожи. Ибо больше всего на свете я люблю тебя.

– Ты достойна своего имени. – Отец улыбнулся, обнажив неровные зубы. – Ты не только похожа на мою мать, но и предана точно так же, как и она.

– Правда?

Мне нравилось, когда меня сравнивали с моей тезкой, покойной королевой. Хотя она умерла еще до моего рождения, ее любовь к Арагону и моему отцу была известна всем. Говорили, будто она стремилась к браку моих будущих родителей еще за долгие годы до их встречи, предвидя, что вместе их ждет более великая судьба, чем по отдельности.

– Да, правда. Для моей матери не было ничего важнее в жизни, чем преданность стране. Она говорила мне, что это единственная любовь, которая остается навеки. – Отец погладил меня по руке. – Так что, если не хочешь выходить замуж за эрцгерцога, мы не станем тебя принуждать. Сколь бы ни был важен этот брак, я не потерплю, если он сделает тебя несчастной.

Я молчала, размышляя над его словами. Ждала величайшего облегчения, но оно не приходило.

– Мама говорила, что Франция угрожает Арагону и мы должны показать нашу силу. Это действительно так?

– Ах, madrecita, какое это имеет значение? Если ты этого не хочешь, пусть все остается как есть.

– Но это имеет значение. Для меня. Я хочу понять.

– Ну хорошо. – Отец потер подбородок. – Ты знаешь, что, хотя мы с твоей матерью – титулованные монархи Испании, мое королевство Арагон остается независимым. Но на самом деле наш союз должен сохраняться ради блага страны. Это должен обеспечить твой брат, но еще недавно Арагон и Кастилия были заклятыми врагами и гранды строили заговоры против короны и кортесов.

– Да, я знаю, – кивнула я. – Но потом вы с мамой поженились и сделали Испанию сильной.

– Верно, но некоторые рады были бы нашему падению, чтобы ввергнуть страну в беззаконие. Мы отобрали свободы у знати, уменьшили владения и заставили грандов поклясться в верности нам, поставив ее выше собственных интересов. И тем не менее мы не добились бы успеха без их поддержки, и многие готовы заключить за нашей спиной союз хоть с самим Люцифером, лишь бы сокрушить нашу власть. К тому же Арагон когда-то в борьбе за Неаполь проиграл Карлу Французскому.

– Но ты же отвоевал его назад. Неаполь теперь твой, по договору.

– Как ни прискорбно, договоры во многом зависят от того, кто их подписывает. Будучи в Арагоне, я получил известие о смерти моего старого врага Карла. Своим наследником он назвал двоюродного брата Луи Орлеанского. Луи – истинный Валуа, и понятия совести для него не существует. Он презирает мои права на неаполитанские владения и уже объявил, что готов сражаться за эту землю. Любая война, которую он начнет за Неаполь, станет войной против Испании.

Я тут же вспыхнула:

– Если он объявит войну, мы победим его, как победили мавров!

– Увы, все не столь легко. Неаполь – ворота к африканским торговым путям. Он далеко, и Луи знает, что мы не можем позволить себе вести войну на два фронта, не опустошив казну и не открыв Арагон для атаки французов. Не забывай, Арагон граничит с Францией и Италией. Луи может провести свои войска прямо через мое королевство. Боюсь, как только его коронуют, он именно так и поступит. Он заставит нас разделить наши силы, а у нас нет ни денег, ни людей.

Я сжала кулаки, представив, как орды французов вторгаются в королевство отца – так же, как с незапамятных времен, движимые неутолимой жаждой разрушений и крови.

– На самом деле все просто, – продолжал отец. – Мы с Изабеллой израсходовали казну на Крестовый поход против мавров, а кортесы как с той, так и с другой стороны отказываются одобрить дальнейшее повышение налогов. Они в своем праве – от их имени говорит простой народ, и, в отличие от других монархов Европы, мы правим с их согласия. Испания отдала все, что у нее есть, а война стоит денег, и немалых. Отсюда и браки с Габсбургами.

– Габсбурги дадут нам денег на войну с Францией? – Я нахмурилась.

– Не деньги. Безопасность. С помощью браков мы заключим с ними союз. Поверь мне: Луи дважды подумает, прежде чем выступить против нас, если будет знать, что Габсбурги на нашей стороне. Император осмотрителен – он друг для всех, но никому не доверяет. В данный момент он расположен к нам, но, если Луи убедит его поддержать французов, вместе с Габсбургами они могут доставить Испании немало хлопот.

Я задумалась. В отличие от сестер, редко выглядывавших за двери покоев, я всегда интересовалась происходящим при дворе. Часто мне удавалось подслушать разговоры вельмож, что хотя Испания и обширна, казна ее никогда не полна до краев, а Реконкиста еще больше ее истощила.

– А земли адмирала Колона? – спросила я. – Разве там нет золота?

– Этот шарлатан? – Отец шумно выдохнул уголком рта. – В Новом Свете, как он его называет, ему не удалось найти ничего, кроме горстки кишащих москитами островов. Возможно, он и заслужил титул за открытие земли за океаном, но есть ли там золото – пока неизвестно.

Я восхищалась тем, насколько различались характеры моих родителей. Для матери Новый Свет Кристобаля Колона представлял собой тысячи языческих душ, ожидавших слова Божьего; для отца же он означал лишь чрезмерные расходы, которые следовало бы направить на защиту Испании.

– Только матери про это не говори, – подмигнув, добавил он, словно прочитав мои мысли. – Она мне голову оторвет. Она убеждена, что однажды Колон найдет город с вымощенными золотом улицами, на которых толпы дикарей требуют Сиснероса и его молитв.

Я рассмеялась, впервые за несколько недель почувствовав, как тревога оставляет меня.

– Вот так-то лучше, – одобрил отец. – Такой я и хочу тебя видеть. Тебе следует почаще смеяться, дочь моя. Полезно для твоей души. – Он помолчал. – Теперь ты понимаешь, почему этот брак столь важен?

– Да, понимаю. Взяв меня замуж за Филиппа и выдав его сестру за Хуана, Габсбурги поддержат нас, и Франции придется договариваться с нами, вместо того чтобы просто объявить войну.

– Верно. Кто же сможет лучше научить фламандского эрцгерцога жизни в этом мире, чем ты?

Я с трудом подавила желание поступить так, как хочет отец. Хоть я и надеялась на облегчение, передо мной стоял трудный выбор.

– Я сделаю все, что смогу, чтобы помочь Испании, – рискнула я.

– Да, но тебе вовсе незачем приносить себя в жертву. Мы найдем тебе мужа-испанца, а пошлем… кого ты предлагала? Ах да – твою сестру Марию. Она тоже инфанта, и, как ты говорила матери, Филипп даже не заметит разницы.

– Мария? – Я закатила глаза. – Да она вообще ничего в этих делах не смыслит. Она попытается утешить Филиппа псалмами и вышиванием и в конце концов утомит его до смерти.

Отец усмехнулся:

– Следует понимать, что ты все же хранишь тайную привязанность к нашему прекрасному эрцгерцогу?

– Ха, да он ничего для меня не значит. – Я взяла отца за руку. – Но я сделаю это ради Испании, папа. Ради Испании я выйду за него замуж.

– Madrecita?.. – прошептал он, целуя меня в губы. – Сегодня ты дала мне немалый повод для гордости.

Когда мы вошли в галерею, мать, сидевшая в кресле, подняла взгляд. Исабель и Мария шили рядом; у их ног Каталина играла клубком с рыже-черным котенком.

– А, вот и вы, – сказала мать. – Хорошо погуляли? Иди к нам, Хуана. Твой отец даже не успел помыться и переодеться. Отпусти его к оруженосцу. Потом поужинаем всей семьей в моих покоях, хорошо?

Кивнув, я направилась к креслу, взяла пяльцы и начала вдевать нитку в иголку.

– Ну? – прошипела Исабель, наклонившись ко мне. – Собираешься выходить замуж или нет?

– Да, собираюсь, – прошептала я в ответ. – И не желаю больше слышать об этом ни слова до самой свадьбы.

Глава 4

Колокола Вальядолида звонили в унисон, эхо отдавалось в нависшем над головой небе, возвещая о дне моего официального обручения. Я сидела посреди своих покоев в casa real[9] в окружении дам, нервно перебирая юбки и ожидая своего сопровождающего, статного красавца дона Фадрике: этот кастильский адмирал, из самых верных сторонников моей матери, когда-то сражался за ее вступление на престол.

– Похоже, я опаздываю. – Я поднялась с кресла.

– Его превосходительство скоро будет, – ответила донья Франсиска де Айяла, из числа замужних подруг невесты. – И если вы, ваше высочество, не будете сидеть спокойно, ваше платье к тому времени безнадежно помнется.

Я едва сдержалась, чтобы не возразить ей. Сегодня было не время проявлять свой нрав. Мне предстояло формальное обручение по доверенности: священная клятва должна была соединить меня, по крайней мере на бумаге, с мужчиной, которого я не знала.

Филипп отсутствовал. Мать сообщила мне, что принц никогда сам не приехал бы за невестой, поскольку королевская жена – если только она не правящая королева – должна жить в стране своего мужа. И все же мне это не нравилось. Что же он за мужчина, если даже не счел нужным явиться на собственное обручение?

Впрочем, особо предаваться размышлениям я не стала. Мне хотелось, чтобы церемония прошла без единого изъяна. Отвернувшись от доньи Франсиски, я подозвала девушку с темно-рыжими волосами, сидевшую у окна:

– Беатрис, не могла бы ты ослабить мой корсет? Я чувствую себя словно связанная курица.

Улыбнувшись, Беатрис де Талавера подошла ко мне.

Мне она понравилась сразу же, как только ее назначили на службу, и была единственной из моей новой прислуги, к кому я испытывала хоть какую-то привязанность. Беатрис была моложе меня на год, и ее характер вполне соответствовал ее живой внешности, темным глазам под изогнутыми ресницами, стройной и изящной фигуре. Будучи племянницей маркизы де Мойя, главной дамы и близкой подруги моей матери, Беатрис обладала необходимым для королевской фрейлины происхождением и опытом, а также здравым умом, которого многим из них недоставало.

Ловко действуя пальцами, она ослабила завязки моего корсета.

– Так лучше, mi princesa?

Я наклонилась ближе к ней:

– Вряд ли это вообще волнует того толстого фламандца, которого прислал мой будущий муж. Похоже, его заинтересовала бы лишь бочка пива.

Беатрис хихикнула, поворачивая меня к зеркалу:

– И все же могу поклясться, что старый толстяк-фламандец никогда не видел столь прекрасной невесты.

После долгих часов, пока меня наряжали, я еще не успела на себя взглянуть и теперь восхищенно уставилась на свою стройную фигуру в изысканном платье: расшитый жемчугом корсаж, рукава с фестонами, юбка из серебристого дамаста. Шею мою украшал большой рубин, который мне подарила мать, – из немногих, оставшихся не проданными или заложенными ради войны. С чепца опускалась серебристая вуаль, скрывая мое бледное как смерть лицо. Окрашенные золой и хной в греховно-рыжий цвет волосы падали на плечи, подчеркивая мою девственность.

– Святые угодники, – прошептала я. – Я едва себя узнаю.

– Фламандец тоже вас не узнает. Он решит, будто сама Дева Мария спустилась с небес.

– Ну, если он примет меня за Деву Марию, может, хоть не ошибется так же, как наш посланник во Фландрии во время обручения моего брата.

Мы рассмеялись, вспоминая, как испанский посол в Брюсселе, символически возлагая обнаженную ногу на эрцгерцогиню Маргариту, расстегнул на панталонах не ту пуговицу и непристойно оголился перед всем фламандским двором. Смех помог мне снять нервное напряжение, и когда почти тут же торопливо вошла донья Ана, похожая в новом бархатном платье на куропатку, я одарила ее улыбкой.

– Его превосходительство уже идет по коридору. Поторопитесь, дамы. Беатрис, прикрой лицо инфанты вуалью и ступай к остальным.

Беатрис присела в реверансе, но не удержалась от смешка, заметив, как я ей подмигнула.

* * *

Церемония казалась бесконечной. Пока архиепископ Сиснерос нараспев служил торжественную мессу, мне казалось, что еще немного – и я растаю перед алтарем, словно пирожное на солнце, скованная своим нарядом. Чудо еще, что мой позвоночник не сломался под весом тяжелого головного убора. По пути сюда адмирал сказал, что я прекрасно выгляжу, и я порозовела от гордости под его мягким взглядом. Сам он мог похвалиться волевой осанкой, высоким ростом и стройной фигурой, от чего вздыхали немало придворных дам. Но сейчас я не чувствовала ничего, кроме всепоглощающей усталости. Мне хотелось только одного: сбросить одежду и погрузиться в горячую ванну.

Рядом хрипло дышал фламандский посланник, источая пивной дух. Аромат благовоний от жаровен смешивался с запахом свечей, ладана и мускуса от знати, придворных и послов, столпившихся в церкви. Мои родители сидели на королевской скамье, неподвижные, словно изваяния.

Наконец Сиснерос произнес долгожданные клятвы. Я едва не рассмеялась, когда посланник повторил с жутким акцентом:

– Я, Филипп Габсбург, эрцгерцог Бургундский и Фламандский, беру тебя, Хуана, инфанта Кастилии и Вест-Индии, в жены…

Когда пришла моя очередь, я произнесла нелепый набор титулов в обратном порядке:

– Я, Хуана, инфанта королевской крови Кастилии и Вест-Индии, беру тебя, Филипп, эрцгерцог Бургундский…

Вот так, сказав несколько бессмысленных слов, я официально стала невестой эрцгерцога Филиппа.

* * *

Ветер завывал диким зверем. От ледяных бурь почернело небо и покрылись инеем дороги, но мать продолжала путешествовать по Кастилии из конца в конец, таская нас за собой.

Она ни на минуту не давала себе отдыха, не позволяя передохнуть и мне. К моему и без того утомительному распорядку добавились новые обязанности. Мне собирали приданое и ежевечерне читали лекции по всевозможным дипломатическим вопросам: считалось, что я должна каким-то образом оказать влияние на Филиппа, в основном не позволять ему подписывать какие-либо договоры и вообще проявлять благосклонность к Франции. Как именно мне предполагалось это делать, мать не объяснила, впрочем вряд ли это имело значение. Несмотря на решимость исполнить свой долг, я продолжала метаться по ночам на подушках, всей душой ненавидя будущий брак, казавшийся не более чем политической уловкой.

В январе вскоре после праздника Богоявления пришло известие, что тяжело больна моя бабушка со стороны матери, вдовствующая королева. Несмотря на адскую погоду, мать сразу же отправилась в Авилу в Центральной Кастилии, взяв с собой маркизу де Мойя и, к моему удивлению, меня.

Мы, дети, не видели бабушку с раннего детства. Ей было двадцать три года, когда умер ее муж, отец моей матери король Хуан, и ей пришлось покинуть двор, как приличествовало вдове. В последующие годы она повредилась рассудком от горя и в конце концов настолько ослабела, что не могла ни путешествовать, ни видеться с людьми. Она прожила в Аревало сорок два года, но для меня это было то же самое, как если бы она давно умерла. Я не понимала объяснений матери, что мне следует попрощаться с бабушкой перед отъездом во Фландрию. Если уж она была настолько больна, что не могла покинуть Аревало, вряд ли она помнит внучку, которую последний раз видела много лет назад во время семейного визита. У меня самой почти не осталось никаких воспоминаний, кроме ее невидящего взгляда и призрачной руки, на мгновение коснувшейся моих волос.

Вглядываясь в метель, я различила на равнине очертания одинокой крепости, столь же мрачной, как и окружающая местность. Смотритель замка и его дородная жена встретили нас и препроводили в зал. Мать сразу же направилась переговорить с заранее посланными врачами. Оставшись одна, я взяла кубок теплого сидра и пошла через помещение.

Дощатый пол покрывали тканые ковры, у стен стояла прочная тисовая и дубовая мебель. Чугунные канделябры освещали когда-то яркие, но теперь выцветшие от света и пыли гобелены. Хотя замок вряд ли можно было назвать роскошным по придворным меркам, он выглядел вполне уютным и подходящим для одинокой старухи и горстки слуг.

– Я прекрасно помню этот зал, – послышался за моей спиной голос маркизы. – Мы с ее величеством часто играли здесь в детстве, притворяясь, будто мы попавшие в плен девицы, которые ждут своих спасителей.

Я успела забыть, что во времена их детства моя мать и маркиза жили в Аревало вместе с бабушкой. Не в силах представить маленькой девочкой мать, а тем более степенную маркизу, я пробормотала, не зная, что еще сказать:

– Наверное, вам было очень одиноко.

– О да. К счастью, мы с ее величеством были очень дружны – вместе играли, шили, ездили верхом. Летом было просто чудесно, особенно в хорошую погоду, но зимой – бррр! Так же уныло, как сейчас, и так же пар шел изо рта.

В очаге и расставленных по залу жаровнях горел огонь. Закутавшись в подбитый овчиной плащ, я не чувствовала холода, но все же меня пробрала дрожь. Я представила, как просачивается сквозь окна и трещины в стенах холодный ночной ветер, завывая в коридорах, словно призрак. Что делала моя бабушка долгими тоскливыми ночами? Бродила по извилистым коридорам вместе с ветром, мучимая нуждой и беспомощностью? Или блуждала в одиночестве, всеми забытая, замкнувшись в лабиринтах собственного безумия?

– Вам нечего бояться, – тихо сказала маркиза, словно прочитав мои мысли. – Ее милость вдовствующая королева стара и больна. Она не причинит вам вреда.

– Я вовсе не боюсь… – Я нахмурилась, но тут же замолчала, увидев на лестнице мать.

– Ваша бабушка наверху, – сказала маркиза. – Там вы с ней и увидитесь.

* * *

В комнате было темно. Я остановилась на пороге, дожидаясь, пока глаза не привыкнут к полумраку, но мать, едва успев войти, высекла огонь и зажгла свечи.

– Хуана, входи и закрой дверь. Сквозит.

С трудом преодолевая необъяснимый страх, я шагнула в комнату. В отблесках света я увидела старый ткацкий станок в углу, стол, стулья и полуразвалившийся трон. Ничто не напоминало комнату больной, заваленную лекарствами и пропитанную запахом болезни, и я со вздохом облегчения повернулась к стоявшей у кровати матери.

Тянулись долгие секунды. В полной тишине мать глядела на почти неразличимую фигуру под грудой одеял. Затем я услышала, как она почти шепотом позвала:

– Мама?

Вновь наступила глубокая тишина. Потом мать посмотрела на меня и жестом подозвала к себе.

Я подошла к постели и замерла.

Виднелись лишь голова и верхняя часть тела бабушки, возлежавшей на подушках. Пряди бесцветных волос падали на ввалившуюся, казавшуюся бездыханной грудь. На восковом лице отчетливо выделялись очертания костей черепа, потемневшие веки были опущены. Она выглядела столь неподвижной, столь невещественной, что мне показалось, будто она уже умерла. Я заставила себя шагнуть ближе, и какой-то звук – возможно, шорох моих пальцев о полог кровати или стук каблуков – разбудил ее. Глаза цвета застывшего моря медленно открылись, в меня уперся остекленевший взгляд. Иссохшие губы пошевелились, и раздался едва слышный шепот:

– Eres mi alma.

«Ты моя душа».

– Нет, – поправила мать. – Это Хуана, мама. Твоя внучка. – Она тихо обратилась ко мне: – Hija, выйди на свет. Пусть она тебя увидит.

Я двинулась вокруг кровати. Голова бабушки поворачивалась следом за мной; у меня волосы шевелились на затылке, и я с трудом подавляла желание отвернуться. Не хотелось встречаться с ее пронизывающим взглядом, видеть таившиеся в ее глазах кошмары.

А потом я услышала слабый голос, словно доносившийся из бездны:

– Почему ты боишься?

Я подняла взгляд, и отчаянно бьющееся сердце в моей груди вдруг успокоилось.

Никогда еще я не видела столь невыразимой муки. В глазах бабушки читался весь ужас вечной ночи, безжалостное, не несущее облегчения одиночество. Вынужденная страдать от заточения, какого не могла вынести ни одна живая душа, она умоляла о милосердии, о быстрой смерти, которая положила бы конец бессмысленному существованию.

Упав на колени, я нашарила под мехами ее хрупкую, словно высохший лист, руку. Не сказав больше ни слова, вдовствующая королева вздохнула и вновь впала в беспокойный сон. Глаза ее закрылись. Помедлив, я отпустила ее руку, поднялась и повернулась к матери. Та стояла неподвижно, бледная, с поднятым подбородком, словно готовая броситься в бой.

– Почему, мама? – спросила я. – Почему ты так с ней поступила?

– Я ничего не делала. – Ее голос дрогнул: похоже, тяжкие мысли снедали ее куда дольше, чем можно было предполагать. – Моя мать заболела, – быстро продолжала королева, словно пытаясь избавиться от ужасного бремени. – Она не могла больше жить в этом мире. Я была еще ребенком, когда у нее случились первые припадки. Позже, когда я уже была королевой, стало ясно, что она никогда не оправится. Больше я ничем не могла ей помочь. Только здесь она была в безопасности.

– В безопасности?

– Не смотри на меня так! – гневно бросила мать. – Уверяю тебя, она нисколько не пострадала. Она имела в распоряжении фрейлин и смотрителей, множество врачей, весь замок – могла получить все, что только бы захотела.

– Не все. Когда-то она была королевой. – Я помолчала. – Разве нет?

Мать пронзила меня взглядом. Я почти физически ощущала ее страх и чувство вины.

– Я привезла тебя попрощаться, а не задавать вопросы. Как я уже сказала, никто не причинял ей вреда. Лишь убедившись, что ее болезнь неизлечима, я была вынуждена ограничить ее свободу. Она… ее нельзя было выпускать за пределы замка. Ей только стало бы хуже.

– Почему ты меня сюда привезла? – Я уперла кулаки в бока. – Почему именно сейчас?

Слова матери обрушились на меня, словно месть.

– Чтобы ты увидела: мне действительно приходится идти на жертвы, иногда даже королеве выпадает действовать вопреки велению души, чтобы выжить. У меня не было выбора. Я поступила так ради Испании и ради нашего рода. Представь, что могло бы случиться, если бы мир об этом узнал! Я не могла рисковать. Нам через слишком многое пришлось пройти. Мой долг – в первую очередь защищать Кастилию. Кастилия превыше всего.

У меня перехватило дыхание. Да, она действительно это сделала. Королева Изабелла обрекла свою мать на заточение в Аревало. Все было до ужаса просто. Ее мать, вдовствующая королева, стала помехой. Ради блага Испании ее спрятали от всех, чтобы никто не узнал, что наша кровь отравлена безумием. На что еще была способна королева с железным сердцем? На что еще она могла пойти, чем еще пожертвовать, чтобы защитить свое королевство?

Я опустила голову, не в силах вынести страшной тайны во взгляде матери.

– Тебе не следовало так поступать, – сказала я. – Она – наша родня, наша плоть и кровь. Она часть нашей семьи.

Мать издала сдавленный смешок, похожий на всхлип:

– Ты смеешь меня судить? Ты не знаешь, не можешь знать, какая на мне лежала ответственность, какой тяжкий долг мне пришлось в одиночку нести на своих плечах.

– Еще как знаю, мама, – тихо ответила я. – Как я могу забыть?

Повернувшись, я вышла из комнаты.

Глава 5

Два месяца спустя я смотрела на продуваемую всеми ветрами бухту Ларедо. С палубы галеона доносились крики матросов, слышался грохот загружаемых в шлюпки сундуков, хриплые команды.

За моей спиной сбились в кучу от ветра мои сестры и брат, с восторгом глядя на меня. Мне первой из них предстояло предпринять подобное путешествие, и, повинуясь знаку матери, я повернулась и подошла к ним. К моему удивлению, первой меня обняла Исабель, вновь помолвленная с португальским наследником.

– Я никогда тебя больше не увижу в этой жизни, hermana, – прошептала она.

– Ерунда, – ответила я, хотя слова ее больно меня укололи.

Отстранившись от сестры, я позволила Марии поцеловать себя.

– Будь сильной, Хуана. Как всегда.

Следующей была Каталина. Я сразу же увидела, что она с трудом сдерживает слезы. Взглянув в ее красные глаза и лезущие из-под капюшона золотые пряди, я прижала сестренку к себе:

– Тебе надо быть храброй, когда придет твое время отправиться в Англию. Я всегда буду думать о тебе, mi pequeñita. Думай и ты обо мне.

Каталина цеплялась за меня, пока ее гувернантка донья Мануэла не увела ее силой.

Я присела в реверансе перед Хуаном:

– Да хранит вас Бог в добром здравии, ваше высочество.

– Ты будешь добра к Маргарите, когда ее увидишь? – выпалил он. Лицо его побледнело, глаза горели после недавнего приступа лихорадки. – Будешь с ней дружить, пока она не приедет ко мне?

– Я буду ей как сестра и скажу ей, что она самая счастливая женщина в мире, поскольку у нее такой прекрасный будущий муж.

– О, Хуана, мне так грустно, что ты уезжаешь! – Брат обнял меня, и я ощутила, насколько хрупко его тело. – Я буду за тебя молиться, сестра.

Коснувшись его щеки, я повернулась к отцу.

Этого мгновения я боялась больше всего. Боялась, что самообладание покинет меня, но была полна решимости не остаться в его памяти плаксивой девчонкой. И все же, увидев его рядом с матерью, в развевающемся плаще и шляпе, тень от которой скрывала его собственную боль, я вдруг представила себя маленькой девочкой, обнимающей его сильное тело, и мне внезапно стало тяжело дышать.

– Папа…

– Будь сильной, mi madrecita. – Он заключил меня в крепкие объятия. – Будь смелой, насколько сможешь. Не позволяй им думать, будто Испания не правит в твоем сердце.

– Буду. Обещаю.

Отец отстранился, и я ощутила внутри пустоту.

– Идем, Хуана. – Мать шагнула ко мне. – Я провожу тебя до корабля.

* * *

Когда солнце превратилось в алый шар на горизонте, моя армада вышла в море. Паруса вздымались на ветру. Из тускло-изумрудной вода стала алмазно-голубой; носы устремившихся вперед кораблей обдавала морская пена.

Холодный ветер развевал мой плащ. Я не уходила с палубы, пытаясь разглядеть удаляющиеся горы, даже когда наступила ночь, принеся с собой темноту и туман. Вскоре Испания скрылась из виду.

* * *

Путешествие заняло на три недели дольше, чем предполагалось: буря разбросала мой флот. Измученная теснотой, отсутствием свежей еды и нескончаемыми молитвами дам о счастливом прибытии, пятнадцатого сентября я с радостью ступила на землю Фландрии.

На берегу уже ждала толпа, и от громогласных криков разлетались голуби с окрестных крыш. Махая в ответ, я проехала через город под названием Арнемюйден в подготовленный для меня дом, где тотчас же рухнула в постель. Проснувшись на следующее утро с головной болью и резью в горле, я узнала новость: парусник, на котором везли мое приданое, налетел на мель и затонул. Вся команда и груз погибли.

– Что нам теперь делать? – причитала донья Ана. – Все пропало – все ваши платья, драгоценности, туфли, головные уборы! Тебе нечего надеть на встречу с эрцгерцогом!

Я чихнула. Беатрис подала мне платок.

– Наверняка что-то есть в моих сундуках.

– Что? – возразила донья Ана. – Старые шерстяные платья? Да от них пахнет грязью и дымом.

– От них пахнет Гранадой, – раздраженно ответила я. Многие часы в море, проведенные в обществе дуэньи, не прошли даром. – Еще я знаю, что где-то у нас есть красный бархат и ткань с позолотой. И то и другое вполне подойдет. Тем временем просто придется купить ткани, чтобы сшить новые платья. Мы ведь во Фландрии, а ткачество – их национальный промысел.

– Твой красный бархат не подходит для путешествия, а ткань с позолотой выглядит чересчур экстравагантно. Что касается закупок ткани – мы не торговцы, чтобы заниматься подобными делами.

Во имя Христа, порой с ней бывало тяжко! Я села в постели.

– Если мне нужна ткань, значит придется за нее заплатить. – Я помолчала. – И где, в конце концов, эрцгерцог?

Наступила напряженная тишина.

– Не волнуйся, – живо ответила донья Ана. – Его высочество эрцгерцог извещен о нашем приезде, и сейчас он…

– Охотится, – криво усмехнулась Беатрис. – Когда мы не прибыли вовремя, он решил, что мы отложили приезд, и отправился на кабана. Пока вы спали, об этом сообщила его сестра, эрцгерцогиня Маргарита. Нам предстоит ехать в Лир, где она нас ждет.

Я уставилась на фрейлину, но тут же прикрыла рот рукой, едва не рассмеявшись. Что вообще происходит? Я обсуждаю, где раздобыть платье, а мой будущий муж на охоте! Не слишком-то благоприятное начало нашего союза.

– В таком случае какая вообще разница, что я надену?

Несмотря на возражения доньи Аны, я выбрала удобное шерстяное платье. Вскоре, впрочем, я пришла к выводу, что народу Фландрии было бы все равно, даже если бы я явилась перед ним завернутой в мешковину. Выстроившись вдоль дороги в Лир, толпа в цветастых одеждах встречала меня хриплыми радостными возгласами и забрасывала цветами. Меня поразило количество народа: я ведь привыкла к просторам Испании, где можно ехать несколько дней, не встретив ни единой живой души.

Как и ее обитатели, поражала воображение сама страна, зеленая и однообразная. Здесь не было ничего более выдающегося, чем пологие холмы, – ни иззубренных гор, ни увенчанных суровыми замками вершин, ни широких золотых равнин. Фландрия напоминала зеленый, сочащийся водой сад. Вода была повсюду: стояла в болотах, журчала в реках, текла по каналам. Вода капала с неба и хлюпала под ногами. Вокруг живописных деревень, где, казалось, не голодали даже собаки, простирались богатые поля, где росли кабачки, бобы и прочие овощи, а на травянистых выгонах паслась лоснящаяся скотина. Фландрия была царством изобилия, настоящим земным раем, где никто как будто не знал войн, голода или болезней.

На полпути к Лиру мою свиту встретили фламандские вельможи с женами. Женщины беспрерывно болтали; их платья имели глубокий вырез, из-под приподнятых юбок выглядывали крепкие лодыжки в разноцветных чулках. К моменту прибытия в Лир донья Ана сидела на муле словно статуя, с каменным выражением на лице, ясно давая понять, что, с ее точки зрения, Фландрия погрязла во грехе.

Построенный на берегах реки Нете, Лир сиял великолепием – увенчанный шпилями и пересеченный каналами. На балконах висели цветочные ящики и сохнущее белье, с мощеных улиц слышался звон монет в бархатных кошельках торговцев, шедших по своим делам. Я с удовольствием разглядывала уличные лотки пирогов с мясом и сладких булочек, а Беатрис рассмеялась при виде рыночных прилавков, заваленных рулонами парчи, бархата, тканей всевозможных оттенков и тончайших брюссельских кружев.

– Это просто рай! – воскликнула она.

– Это какой-то Вавилон, – проворчала донья Ана.

«Это мой новый дом», – подумала я, въезжая через позолоченные ворота во внутренний двор дворца Габсбургов, Беркхаут-Мехелена.

Меня уже ждала сестра Филиппа, принцесса Маргарита, – высокая стройная девушка с искрящимися серо-голубыми глазами, чей облик слегка портили лишь выделяющийся нос и лошадиная челюсть. Поцеловав меня в губы, как будто мы были знакомы всю жизнь, Маргарита повела меня по разукрашенным коридорам в отделанную голубым атласом комнату. В соседних покоях я заметила громадную кровать, заваленную мехами. Пол устилали венецианские ковры, в мраморном камине горел огонь. В углу стояла выстланная простынями деревянная лохань – как объяснила Маргарита, чтобы я могла принять ванну.

– Вы ведь хотите помыться после столь утомительного путешествия, oui?[10]

Маргарита как будто не помнила, что ей, обрученной с моим братом, вскоре предстояло точно такое же путешествие. Она хлопнула в ладоши, и ее фрейлины поспешили ко мне.

Я стояла в полном оцепенении, пока фламандки раздевали меня, словно рабыню на аукционе, и не сразу обрела дар речи. Стоило мне возразить, как все тут же замерли. Маргарита странно посмотрела на меня, но я вцепилась в свою сорочку.

– Я… я хотела бы помыться одна, – запинаясь, проговорила я по-французски.

Ко мне подошли Беатрис и мои фрейлины. Донья Ана и остальные дамы словно окаменели.

– Eh, bon.[11] – Маргарита пожала плечами. – Прослежу, чтобы вам приготовили ужин.

Снова поцеловав меня, как будто не произошло ничего особенного, она быстро вышла. Ее фрейлины, хихикая, последовали за ней.

– Да они просто варвары! – Я нервно рассмеялась, обхватив себя руками.

– Что верно, то верно, – кивнула Беатрис. – Ее величество была бы вне себя от гнева.

– Не сомневаюсь. – Я взглянула на лохань. – Но помыться все-таки стоит. Помоги-ка мне.

Под судорожные вздохи дам я стащила сорочку через голову и отбросила в сторону.

– Ни в коем случае! – воскликнула донья Ана. – Я тебе запрещаю! Чем наполнили эту ванну? Я даже отсюда чувствую запах духов в воде. От тебя будет пахнуть, как от какой-нибудь язычницы-одалиски!

– Какая разница, если после недель в море от меня пахнет как от козла?

Беатрис помогла мне забраться в лохань, и я расслабилась в ароматной воде.

– Вот это действительно рай, – вздохнула я.

Ко мне скользнула Сорайя и начала массировать ступни с благовонными маслами, которые магическим образом извлекла из карманов своего платья. Бросив на нас яростный взгляд, донья Ана развернулась кругом и начала отдавать приказы служанкам. Вскоре они уже тащили мои уцелевшие сундуки и перебирали их содержимое в поисках подходящей одежды.

Меня, раскрасневшуюся после ванны, одели в бордовое бархатное платье с рубином матери на шее. На фоне голубой комнаты я сияла подобно пламени. Донья Ана надела мне на голову вуаль, и тут же вошли Маргарита с вельможами. За ними следовали мужчины из моей свиты – все в той же грязной походной одежде, явно недовольные, что им даже не дали как следует отдохнуть.

Я с трудом подавила желание снять вуаль. По кастильской традиции только муж мог открыть лицо невесты королевской крови, но я считала ее столь же абсурдной, как мавританский обычай держать женщин в заточении. Замерев будто статуя, я услышала слова Маргариты:

– Какое красивое платье! А рубин просто великолепен, моя дорогая. Позвольте представить наших придворных, которым не терпится выразить вам свое почтение.

Я кивнула, слегка вздрогнув, когда эрцгерцогиня наклонилась ко мне и прошептала:

– Вся эта церемония крайне утомительна, моя дорогая, но они не желают следовать голосу рассудка. Остается лишь надеяться, что их речи будут коротки и вскоре вы сможете спокойно поужинать.

Не зная, что сказать, я наклонила голову. Эрцгерцогиня представила вельмож, а также бывшую свою гувернантку и фрейлину мадам де Гальвен, сухопарую женщину в желтовато-зеленом шелковом платье. Большинство имен вылетели у меня из головы в то же мгновение, когда их произнесли; я ничего не видела, кроме упитанных тел и оценивающих взглядов, пока в комнату не вошел дородный мужчина в темно-красной мантии. Его мясистое лицо лучилось улыбкой.

– Его преосвященство архиепископ Безансон, верховный канцлер, – провозгласила Маргарита.

Испанцы почтительно поклонились представителю церковных властей. Безансон был высшим духовным лицом Фландрии, равным по положению Сиснеросу в Испании. Именно его постскриптум вызвал неудовольствие моей матери. Я присела было в реверансе, но он тут же выбросил вперед увешанную перстнями жирную руку, удерживая меня.

– Mais non,[12] мадам. Это я должен вам кланяться.

Кланяться он, однако, не стал, лишь слегка наклонил голову, после чего обратил свой взгляд к Маргарите и что-то отрывисто проговорил по-фламандски.

Я озадаченно посмотрела на эрцгерцогиню. Покраснев, та перевела:

– Его преосвященство желает знать, почему ваше высочество носит вуаль.

– Таков наш обычай, – вмешалась донья Ана, прежде чем я успела ответить. – В Испании невеста до венчания должна скрывать лицо от всех мужских взглядов.

Лицо Безансона расплылось в улыбке. Быстро подняв руку, я сняла раздражающую ткань. На мгновение наступила тишина. Затем Безансон воскликнул:

– Trés belle![13]

Словно по сигналу, фламандцы разразились аплодисментами. Архиепископ дал знак двум пажам, и те бросились прочь из комнаты.

– Это произвол! – рявкнула донья Ана. – Как он посмел нарушить приличия?

– Он ничего не нарушал, – сквозь зубы ответила я. – Это сделала я. Не хочу, чтобы у него возникали какие-то сомнения. И похоже, ему понравилось.

– Какое он имеет право? – бросила донья Ана. – Он всего лишь…

Она обернулась, услышав за дверью шаги. Фламандцы заулыбались, эрцгерцогиня Маргарита коротко рассмеялась. Шаги стали громче, все приближаясь и приближаясь.

Вбежали пажи Безансона, кланяясь до пола.

Вошел высокий юноша в обтягивающем грудь кожаном камзоле и сапогах из кордовской кожи. Он снял шляпу, и по его плечам волной рассыпались золотисто-каштановые волосы. На лице с выступающей челюстью, орлиным носом и красивым ртом выделялись близко посаженные голубые глаза, такие же, как у Маргариты. Столь же безупречной была и его белая кожа.

Его полные губы медленно растянулись в улыбке.

Мне не требовалось объяснять, кто это. Сомнения быть не могло – то был принц, которого его подданные звали Филиппом Красивым. И действительно, я никогда еще не видела столь совершенной красоты, в которой, однако, не было ничего женственного. Чем-то он напоминал отважного молодого оленя.

Мне стало слегка не по себе. Он стоял в оглушительной тишине, уперев в бока руки в перчатках и разглядывая меня так, будто вокруг никого больше не было. Взгляд его упал мне на лицо, затем опустился на грудь и задержался там, словно он почувствовал, как участился мой пульс. Несмотря на откровенное бесстыдство принца, я вдруг ощутила, что мне льстит его внимание. Ни один мужчина в Испании не осмеливался смотреть на меня, женщину королевской крови, подобным образом. Я понимала, что мне следует вернуть на место помятую вуаль, но под откровенным взглядом принца все внутри у меня таяло.

Как и Безансону, принцу Габсбургу явно понравилось увиденное.

– Его высочество эрцгерцог, – запоздало произнес архиепископ Безансон, проследив, чтобы никто не забыл поклониться.

Филипп сбросил перчатки, подошел ко мне и, взяв за руку, поднес ее к губам. Я ощутила острый запах пота и лошадей, приправленный незнакомым солоноватым ароматом, который иногда исходил от моего отца.

– Bienvenue, ma petite infanta,[14] – тихо проговорил он.

Я взглянула на его руку с прекрасными пальцами – сильными, сужающимися на конце, без единого шрама. Вряд ли эти руки когда-либо держали что-нибудь посерьезнее охотничьего лука или меча.

Я улыбнулась дрожащими губами. Казалось невозможным, что этот красавец – мой будущий муж. Готовая к тому, чтобы его в лучшем случае терпеть, а в худшем – презирать, я ожидала брака без любви, государственного союза ради блага Испании. Даже думала, что могу его возненавидеть, и у меня не возникало мысли, что он может пробудить во мне какие-то добрые чувства. Но впервые в жизни у меня возникло чудесное ощущение, будто в душе порхают бабочки.

Внезапно я поняла, что он ждет от меня ответа.

– Для меня это большая честь, ваше высочество, – с трудом пробормотала я.

Широко улыбнувшись, он повернулся к собравшимся:

– Я восхищен своей испанской невестой. Мы должны пожениться немедленно!

Его заявление произвело в рядах моей свиты эффект разорвавшегося пушечного ядра. Донья Ана пошатнулась, словно собираясь упасть в обморок, глаза других дам яростно вспыхнули. Даже Беатрис, похоже, стало неловко. Маргарита натянуто рассмеялась:

– Дорогой мой братец, неужели тебе так не терпится? Она только что прибыла из утомительного путешествия. Может, сперва поприветствуешь ее свиту?

– Да, да, – махнул рукой Филипп, продолжая сжимать мои пальцы.

Мои сопровождающие приблизились к нему, и я, заставив себя сосредоточиться, начала называть их имена, как до этого делала Маргарита. За ними последовали дамы и фрейлины. Я слышала, как постукивает по ковру сапог Филиппа. Лишь когда пришла очередь духовенства, у него вдруг возник внезапный интерес.

– Мой учитель теологии, епископ Хаэна…

– Епископ? – прервал меня Филипп. – Посвященный в духовный сан?

– Да, ваше высочество. – Пожилой епископ остановился. – Я посвящен в сан.

– Превосходно! Тогда вы можете нас поженить.

– Я… – Епископ посмотрел на меня. – Боюсь, ваше высочество, не смогу.

– Почему? У вас что-то с речью и вы не можете прочесть пару обетов? – Филипп повернулся ко мне. – Что с ним такое, моя милая?

В его лазурных глазах мерцали белые пятнышки, похожие на алмазные осколки. Ни у одного мужчины я еще не видела столь длинных ресниц, таких светлых, что они казались свитыми из белого золота.

– Ну? – поторопил он, издав горловой смешок. – Что с ним такое?

– Ничего, ваше высочество! – выпалила я. – Но нам не подобает венчаться до…

– Не важно. Безансон!

Фламандский архиепископ поспешно шагнул вперед.

– Есть причины, по которым мы с инфантой не можем обвенчаться прямо здесь и сейчас?

– Никаких, – сдавленно фыркнул Безансон. – Вы должны лишь лично повторить обеты, чтобы освятить ваш союз. По каноническому праву ваши высочества уже муж и жена.

Филипп взял меня за подбородок:

– Можешь придумать хоть какую-то причину?

– Ради чести ее высочества, – воскликнула донья Ана, – она должна венчаться в церкви!

Даже не взглянув на нее, Филипп уставился на меня, словно пытаясь подчинить собственной воле. Вдруг я в замешательстве поняла, что мне самой этого хочется. Конечно, это был лишь порыв души, даже скандал, поскольку, естественно, имелось несколько причин, по которым мы не могли обвенчаться подобным образом. И главная из них состояла в том, что такого рода события полагалось праздновать долго и с размахом. Сейчас, в шестнадцать лет, мне предстояло принять первое по-настоящему взрослое решение, не зависящее от правил и обычаев. Внезапно я подумала, что смысла рассуждать на эту тему вообще никакого нет. Я никогда не знала Филиппа, и тем не менее меня отправили в такую даль, чтобы я стала его женой. Какая разница, случится это сегодня или через неделю?

– Не вижу никаких причин, ваше высочество, – наконец сказала я.

Донья Ана горестно застонала. Я повернулась к епископу Хаэна:

– Если не возражаете, святой отец…

Он не осмелился мне отказать.

– Библия, – срывающимся голосом проговорил он. – Нужна Библия.

Безансон немедленно принес требуемый том. С трудом сдерживая злость, моя свита опустилась на колени рядом с фламандцами. Эрцгерцогиня Маргарита встала с другими дамами.

Здесь, в этой комнате, без благовоний и алтаря, я стала женой Филиппа Габсбурга.

– Что Бог сочетал, того человек не разлучит, – закончил епископ.

Филипп наклонился ко мне и прижался губами к моим. От принца пахло вином, и первый поцелуй показался мне не столь уж неприятным.

– А теперь – праздновать! – отстранившись, с торжеством объявил он.

* * *

Едва мы вошли в зал, как я поняла, что в подготовку предстоящего пиршества были вложены многие часы.

Столы на козлах тянулись через весь зал к возвышению под балдахином, где заняли места мы с Филиппом. Заиграли музыканты, вошли слуги, неся фаршированные засахаренными грушами печеные кабаньи головы, тушенных в вине с пряностями павлинов, цапель в медовой глазури, жаренные в корице оленьи окорока и множество незнакомых блюд под жирными соусами. При виде каждого блюда, которое ставили передо мной, я бросала вопросительный взгляд на Филиппа, и он называл его по-французски. Я улыбалась, притворяясь, будто понимаю.

Во время пиршества я не сводила взгляда с Филиппа, безуспешно пытаясь найти в нем хоть каплю заносчивости сверх той, что считалась нормальной для человека его положения, черствость или избалованность, какую можно было бы ожидать от наследника империи. Он был внимателен и учтив, как и подобает хорошо воспитанному принцу. Лишь когда наконец подали десерт, он прошептал:

– Ты ведь ничего не узнала из того, что сегодня ела, ma petite?[15]

– Нет. Но я раньше ела домашнюю птицу, ваше высочество, и знаю ее вкус.

– Правда?

Он насадил на вилку кусок жареного мяса со своего серебряного блюда и поднес к моим губам. Я огляделась, желая оказаться подальше от сидевших под нами фламандских придворных, которые улыбались и толкали друг друга, глядя на нас так, словно знали нечто такое, чего не знала я.

– Вкусно, – проговорила я, взяв у Филиппа вилку. – Это ведь перепелка?

Он от всей души рассмеялся, и я почувствовала, как его рука скользнула под стол и коснулась моего бедра. Я замерла и даже не сразу поняла, чего испугалась. Он трогал меня так, словно я была ценным имуществом, любимой собакой или ястребом. Только теперь я поняла, что принадлежу ему и он может делать со мной все, что пожелает. Чтобы стать эрцгерцогиней Фландрии, женой Филиппа Габсбурга, я лишилась той небольшой свободы, которую имела инфантой.

Я пожалела, что не настояла на своем. Естественно, я знала, что ожидается от невесты в брачную ночь – если не в подробностях, то в общих чертах. Меня не оставляли мысли, что, по сути, сейчас и будет моя брачная ночь. Готова ли я отдаться чужому мужчине? Я сомневалась, что он новичок в подобных делах, как я, – с мужчинами такое бывало редко. Мне следовало настоять, что нужно подождать до надлежащей церемонии, сослаться на усталость или иное недомогание.

Но я знала, что лишь обманываю сама себя. Я согласилась потому, что сама этого хотела, потому что увидела в нем вызов, которому не смогла противостоять.

Я потянулась к кубку. Филипп взял свой. Слов никаких не требовалось – хватило одного лишь взгляда. После того как мы вместе выпили, сидевшая слева Маргарита наклонилась ко мне и прошептала на ухо:

– Вам не о чем беспокоиться, моя дорогая. Мой брат – такой же мужчина, как и любой другой, но венчание в соборе у вас обязательно будет. Безансон не откажется от возможности показать вас народу. Он считает наш союз с Испанией своим величайшим достижением на данный момент. Удивляюсь даже, что он не послал меня паковать сундуки прямо сегодня, чтобы как можно быстрее отправить в постель к вашему брату.

Я взглянула на сидевшего рядом с Филиппом архиепископа. Принц что-то тихо говорил ему, и тот кивал в ответ, но, похоже, его больше интересовала еда. Ел он руками, словно крестьянин. Мне это показалось не слишком приятным, но я была благодарна Маргарите за поддержку. Возможно, пришла пора рассказать ей о моем брате и его немалых успехах в роли принца.

Но в это время Филипп взял меня за руку и поднялся.

– Сыграйте бас-данс! – крикнул он музыкантам, ведя меня в центр зала. – Фламандский бас-данс в честь моей женитьбы.

Придворные одобрительно закричали, стуча кубками о столы так, что подпрыгивали приборы и блюда. Брови моей свиты поднялись еще выше – я почти чувствовала, как меня пронзают их взгляды. Для них моя свадебная церемония выглядела фарсом. Мне здесь было не место – я должна была пребывать в девичьем уединении со своими фрейлинами, пока меня должным порядком не обвенчают в церкви.

Все мысли о восхвалении достоинств Хуана тут же вылетели из головы. Как я могла танцевать с мужчиной, которого только что встретила и с которым, по мнению моей свиты, еще не была официально обвенчана?

– Идем, моя инфанта. – Филипп словно почувствовал мои опасения. – Покажем им, как танцуют вместе Испания и Фландрия.

Он подтолкнул меня вперед. Барабанный бой стал громче, и страхи оставили меня. Я замечательно танцевала, а бас-данс был одним из моих любимых: плавный ритм и замысловатые повороты и поклоны, требовавшие как выносливости, так и изящества. Филипп тоже оказался прекрасным танцором, и я с легкостью отвечала на каждое его движение, словно мы уже сто раз танцевали вместе.

– Ты просто потрясающая, – прошептал он.

Вероятно, я покраснела до корней волос: не обращая внимания на взгляды придворных, он поцеловал меня в губы так, что у меня перехватило дыхание. На этот раз оказалось куда приятнее – от поцелуя обдало жаром все тело с головы до пят.

Придворные вокруг нас пришли в неистовство. Фламандцы внезапно вскочили, сбрасывая блюда на пол, похватали за руки первых попавшихся женщин, в том числе нескольких моих дам, и потащили на середину зала. За несколько секунд нас окружила масса танцующих. Я плотнее прижалась к Филиппу, недоверчиво глядя, как фламандцы вертят вокруг себя моих перепуганных испанских дам.

Филипп усмехнулся. Я проследила за его взглядом: одна из моих спутниц отбивалась от неотесанного пьяницы. Мне тоже стало смешно: никогда еще я не видела столь неудержимого веселья. Нравы фламандцев были грубы, но они умели радоваться жизни.

– Твои соотечественники явно не рады. – Филипп посмотрел на меня, и взгляд его помрачнел.

У меня внутри все оборвалось: вельможи из моей свиты, которые привезли меня сюда и должны были взамен увезти в Испанию Маргариту, одновременно встали и вышли из зала.

– Тебе нужно идти, – добавил Филипп. – Не хочу стать поводом для дальнейших упреков со стороны твоей драконихи-дуэньи.

Он повел меня через толпу к дрожащей от ярости донье Ане. Остальные дамы, освободившись от непрошеных партнеров, окружили меня. Дуэнья вцепилась в мою руку.

– Пора уходить, ваше высочество, – произнесла она не терпящим возражений тоном. – Немедленно.

Взглянув на ее побагровевшее лицо, я направилась к дверям зала. Выходя, обернулась. Филипп стоял среди своих придворных, не сводя с меня глаз.

Я поняла – никакая донья Ана не сумеет его удержать.

Глава 6

Едва мы оказались в моих покоях, донья Ана повернулась ко мне:

– Какой позор! Что подумала бы ее величество твоя мать, будь она здесь? Уж наверняка объяснила бы, что пара обетов в передней – вовсе не свадьба!

При упоминании о матери меня обдало холодом.

– Именно ее величество прислала меня сюда. И эрцгерцогиня Маргарита сама сказала, что Безансон проведет венчание в соборе, на котором вы настаиваете.

– Ха! Что этот французский боров в шелках понимает? Разве не он бесцеремонно велел тебе снять вуаль, будто ты какая-то крестьянка? – Она помахала пальцем у меня перед носом, и ее толстые щеки дрогнули. – Похоже, тебе по душе, когда тебя выставляют напоказ, словно трофей. Тебе всегда хотелось быть в центре внимания.

– Ради Христа! – воскликнула я; дамы с судорожным вздохом преклонили колени. – Вы что, хотите сказать, будто есть что-то плохое в простом танце жены со своим мужем?

– Он тебе не муж! Вас обручили по доверенности в Испании – обручили, но не более того. По Закону Божьему то, чем ты собираешься заняться с ним сегодня ночью, – грех.

Дамы зашуршали платьями, что-то бормоча.

– Откуда вы знаете, чем я собираюсь заняться? – тихо спросила я.

– По тебе заметно, – фыркнула она. – Я твое распутство насквозь вижу. И, как твоя дуэнья, запрещаю тебе впускать его, если он посмеет приблизиться к твоей двери.

– Вы запрещаете мне? – Я взглянула ей в глаза, с удовольствием отметив, как она вздрогнула. После стольких лет подчинения донье Ане я наконец могла проявить власть. – Осторожнее, сеньора. Я больше не девочка, чтобы меня отчитывать!

– Даже девочкой ты не осмеливалась заходить столь далеко! – Лицо ее приобрело известковый цвет. – Если ты подпустишь его к себе до того, как будет освящен ваш брак, я снимаю с себя всякую ответственность, как и все твои дамы. В таких обстоятельствах мы более не можем тебе служить.

Я поколебалась: дамы были рядом со мной всю жизнь, помогая мне во всем том, что другим женщинам приходилось делать самостоятельно. Они отвернулись от меня, словно от заклейменной.

– Как пожелаете, – тихо ответила я. – Кому не нравится – может идти.

Еще не успев договорить, я удивилась собственной смелости. Что скажет моя мать, когда узнает? При мысли, что я бросаю ей вызов через море, меня охватила легкая дрожь.

Дуэнья выпрямилась во весь рост:

– Что ж, так тому и быть.

Она гордо вышла, и дамы тотчас же последовали за ней. Повернувшись, я увидела, что в комнате остались только Беатрис и Сорайя.

– Мы не покинем вас в вашу брачную ночь, ваше высочество, – сказала Беатрис.

Я благодарно вздохнула:

– Помоги мне раздеться.

Я стояла не шевелясь, пока меня переодевали из пышного наряда в льняную ночную сорочку, которая неожиданно обнаружилась в сундуке. Сорайя начала стелить постель. Беатрис набросила мне на плечи шелковый халат цвета топаза:

– Я нашла его, когда искала ваше красное платье.

Я села за туалетный столик. Беатрис расплела мне косу и начала расчесывать волосы.

Уставившись невидящим взглядом в зеркало, я подумала, что Филипп наверняка придет ко мне сегодня ночью; мне предстоит совершить последний необратимый шаг и сделаться женщиной. Отступать уже поздно – хотя я могла распорядиться запереть дверь на засов и передать через Беатрис, что события сегодняшнего дня меня утомили и мне нужно отдохнуть.

– Беатрис, – прошептала я, – как ты считаешь, я обвенчана перед Богом?

Беатрис на мгновение перестала расчесывать мне волосы и поймала в зеркале мой взгляд.

– Вам нечего стыдиться, ваше высочество. Вы обвенчаны. А то, что доньи Аны с ее вороньей стаей здесь нет – даже к лучшему. Они не испортят вам ночь. Могу поклясться, они притушили бы страсть даже самого Люцифера.

– Ты неисправима, – усмехнулась я.

– Я говорю то, что вижу. Вы его жена, он ваш муж, и дело с концом. – Она наклонилась ближе. – А если вы с прекрасным эрцгерцогом проделаете то, что естественно для супружеских пар, еще до конца года сможете стать матерью принца.

Невольно вздохнув, я ущипнула ее за руку. Беатрис подмигнула мне и повернулась к застывшей с подушкой в руках Сорайе:

– Эй, ты! Чего стоишь развесив уши? Застилай простыни. Его высочество эрцгерцог может появиться в любой момент и…

Она замерла. Замерла и я, услышав отдающееся эхом в коридоре непристойное пение. Беатрис снова начала возиться с моими волосами, приглаживая огненные кудри, но я отстранила ее:

– Я отлично выгляжу.

Но взглянуть в зеркало больше не было сил. Сердце отчаянно колотилось в груди.

В дверь постучали. Мы с Беатрис переглянулись. Стук раздался снова, на этот раз громче. Мы не двигались с места. В дверь ударили еще четыре раза.

– Пресвятая Дева, – проговорила я. – Лучше открой, пока не выломали дверь.

Вошли Филипп и еще трое – раскрасневшиеся от вина, в расстегнутых до пупка рубашках. Один из них игриво ухватил Сорайю, и Беатрис тут же метнулась к нему. Остановив ее, я подошла к идиоту и ударила его по руке.

– Что значит это вторжение? – вопросила я тоном, которым могла бы гордиться донья Ана.

Похоже, они не замечали, что под халатом я вся дрожу.

– Таков фламандский обычай, – ухмыльнулся худощавый, пытавшийся приставать к Сорайе. – Любим смотреть, как новобрачные ложатся в постель. Если, конечно, не хочешь, чтобы мы сперва обновили ее сами, красавица.

Остальные расхохотались. Они что, и впрямь забыли, к кому обращаются? Я посмотрела на Филиппа:

– Ваше высочество, ваши обычаи пока не стали моими. Прошу вас отослать этих господ.

– Конечно, – кивнул Филипп. – Вон отсюда, господа.

С горестными стонами мужчины вышли, громко топоча. Беатрис шагнула ко мне, но Филипп сказал:

– Ты и девушка – тоже. Я хочу остаться наедине с моей женой.

Присев в реверансе, Беатрис взяла разгневанную Сорайю за руку и повела в переднюю.

Дверь закрылась. Легкий сквозняк погасил свечу у кровати.

Когда мы остались одни, Филипп показался мне просто огромным, великаном с похожими на тарелки ладонями. Я с тоской подумала о покоях, которые делила с сестрами, где мы перешептывались в темноте под тихий храп спящих на соломенном тюфяке фрейлин. Что я должна была сделать? Чего он от меня ждал? Перебрав в уме множество данных мне полезных советов, я вспомнила, что мать всегда предлагала отцу кубок вина, когда он возвращался после долгого отсутствия.

– Не хотите ли вина, ваше высочество? – едва дыша, спросила я.

– Думаю, с меня хватит, – тихо рассмеялся он. Его рука потянулась ко мне. – Иди сюда.

Я попятилась, чувствуя, как пересохло во рту. Его пальцы ухватили меня за запястье и потянули к себе. Он наклонился ко мне, но я отвернулась.

– Прошу вас, ваше высочество, – прошептала я. – Я боюсь.

– Боишься? – Филипп помедлил. – Не думал, что ты способна на подобные чувства, моя огненная принцесса.

Кончики его пальцев ласкали мое запястье, будто перышко, и мне тут же показалось, словно рядом вспыхнули тысячи жаровен.

– Ну да. – Он улыбнулся, пристально глядя на меня. – Ты вовсе не боишься. Ты просто не уверена в себе. Но ведь ты же чувствуешь, моя милая Хуана? Чувствуешь, как я тебя желаю?

Сердце мое стучало, словно копыта несущихся галопом лошадей. Я судорожно вздохнула, не в силах пошевелиться. Другая его рука скользнула к моей талии, расстегивая украшенную драгоценными камнями пряжку халата, который соскользнул с плеч, легкий, словно крылья.

– Mon Dieu,[16] – выдохнул Филипп, – ты еще прекраснее, чем я представлял. – Он поднял взгляд. – А я, моя инфанта? Как по-твоему – я прекрасен?

Я не могла произнести ни слова, но мое молчание стало для него ответом. Широко улыбнувшись, он потянул запутавшиеся завязки своей рубашки.

Внезапно обретя уверенность, я отвела в сторону его пальцы и стала распутывать узлы. Чувствуя на лбу его горячее дыхание, раздвинула льняную ткань. Его грудь засияла в пламени оставшейся свечи. Я осторожно положила ладони на его кожу, восхищаясь ее гладкостью и крепостью мышц. Филипп застонал. Веки его затрепетали и опустились, и тут же вся моя смелость исчезла так же, как и появилась. Я растерянно отступила назад. Что я делаю? Он наверняка сочтет меня такой же распущенной, как полагала донья Ана.

– Нет. – Филипп снова сжал мою руку. – Не останавливайся. Обещаю, я не сделаю тебе ничего дурного.

Притянув меня к себе, он погрузил пальцы в мои волосы и отвел их назад с висков. Я почувствовала, как что-то твердое уперлось мне в ногу, и мне вдруг захотелось увидеть, что делает мужчину мужчиной.

Филипп прижался губами к моим. На этот раз его поцелуй был жарким и требовательным. Наконец я сделала то, чего хотела с того самого момента, когда впервые его увидела, – обхватив руками за плечи, прижалась к нему всем телом, чувствуя, как он развязывает тесемки моей ночной сорочки.

Врожденный язык наших тел взял верх. Мои руки страстно блуждали по его торсу, находя укромные места, прикосновение к которым заставляло его вздрагивать и стонать. Навалившись на меня, он стянул через голову мою сорочку, которая опустилась смятым облаком на пол.

Прежде мне не приходилось стоять обнаженной ни перед кем, кроме моих фрейлин, но стыда я не ощущала. Я знала, что у меня прекрасное тело, высокие твердые груди, стройная талия и тренированные годами верховой езды ноги. Взгляд Филиппа подтвердил мои мысли. Наклонив голову, он ласкал меня губами. Никогда прежде я не испытывала такого наслаждения. Я откинула голову назад, и губы его переместились ниже, возбуждая неведомый голод.

Едва слышный внутренний голос пытался предупредить меня, что на самом деле все должно быть иначе. Мне следовало ждать Филиппа в постели, а ему – задуть свечи и лечь рядом со мной, не снимая рубашки. Потом – краткий миг боли, и все. Нашей целью было зачать ребенка, а не разжигать в своих телах огонь, который, казалось, мог пожрать нас обоих.

Но желание, которое он пробудил во мне, уже невозможно было погасить. Он приподнял меня за талию, и я в диком экстазе обхватила его ногами. Наши тела слились в первобытном танце. Что-то шепча и обжигая жаром мои бедра, он опустил меня на постель.

Лицо его скрывала тень, но он не сводил с меня взгляда.

– Покажи мне, – проговорил он. – Покажи мне все.

Внезапно рассмеявшись и ощущая неудержимую радость, я медленно и сладострастно развела ноги, хотя никогда прежде не думала, что способна на такое. Помедлив, Филипп расстегнул гульфик и развязал тесемки панталон, которые бесформенной грудой упали у его ног.

Я никогда еще не видела ничего прекраснее.

Он словно весь состоял из мускулов и сухожилий, кожа его походила на белый камень, широкий торс переходил в стройные, полные ненасытной жажды бедра.

– Тебе нравится, маленькая инфанта? – спросил он, и я кивнула, сгорая от желания.

Он упал на постель. Пальцы его, казалось, были повсюду, изощренно обследуя мое тело и разжигая в нем еще больше огня. Наконец, когда я начала вся дрожать и услышала собственные хриплые вздохи, он закинул мои ноги себе на плечи и резким движением вошел в меня.

От острой боли у меня перехватило дыхание, и я инстинктивно выгнулась ему навстречу. Мы слились воедино, хватая друг друга руками и пожирая губами, пока все его тело не изогнулось дугой, извергая семя.

– Теперь, моя Хуана, – выдохнул он мне в ухо, – теперь мы единое целое.

Глава 7

Два дня спустя нас еще раз поженили – в соборе. Знати и духовенства, свидетелей нашего союза, вполне хватило, чтобы удовлетворить даже завышенные требования доньи Аны.

Последовало еще одно большое пиршество. Когда оно было в самом разгаре, Филипп схватил меня за руку и со смехом потащил через дворец в мои покои. Заперев дверь, он бросил меня на ковер и стал срывать одежду. С ковра мы переместились на кровать, лаская друг друга руками и губами на пахнущих лавандой простынях. Следуя его стонам и шепотам, я старалась показать ему, что быстро учусь, находя удовольствие не только в том, что он делал со мной, но и давая ему то, чего желал он сам.

Позже, лежа среди смятых простыней и глядя в потолок, я вдруг поняла, что вспоминаю тот день, когда перед моими глазами впервые предстало великолепие покоренного мира мавров. Тогда я чувствовала то же, что и сейчас, – невероятный восторг и веру в чудо.

Я повернулась к Филиппу. Он лежал, закинув руку на лоб.

– Что? – пробормотал он, привлекая меня к себе.

Глаза его были полузакрыты, словно он боролся со сном.

– Хочу рассказать тебе про Испанию, – прошептала я.

– Давай, – лениво улыбнулся он. – Расскажи.

И я начала рассказывать, воссоздавая в погруженной во мрак комнате краски и образы моей страны. Я вновь переживала поход на Гранаду и видела мать в воинских доспехах во главе ее войска. Снова слышала свист катапульт и вызывающий смех отца, шагавшего через ряды бойцов. Стояла на берегу океана, глядя, как уходит в море Колон на галеонах, которые мать купила на свои драгоценности; ехала вместе с процессией в Толедо, чтобы увидеть возвращение Колона с экзотическими птицами в клетках и туземцами из неведомых земель. Танцевала в зале, ссорилась и мирилась с сестрами, следовала за слетавшимися на закате летучими мышами и в последний раз смотрела на молчаливую, похожую на льва Альгамбру. Закончив, я обхватила руками колени, и глаза мои наполнились слезами.

Филипп лежал рядом столь тихо, что мне показалось, будто он заснул. Я наклонилась к нему, но глаза его были открыты.

– Фелипе, – тихо сказала я на моем родном языке. – Что случилось? Ты такой грустный.

Он вздохнул:

– Я думал о своей семье. Или о том, что можно назвать моей семьей. – На меня он не смотрел. – Моя мать погибла, когда я был еще младенцем. Отец настолько ее любил, что не смог вынести потери – или, возможно, ответственности за воспитание собственных детей. Он отправил меня сюда, а сестру во Францию, как будущую невесту короля Карла. Карл в конце концов отверг Маргариту, но к тому времени, когда мы воссоединились, мы с ней уже выросли. В детстве мы друг друга не знали.

Я не могла такого представить. В основном я проводила время вдали от родителей лишь летом в Гранаде, и даже тогда со мной были сестры. Мать тщательно наблюдала за нашим воспитанием, подбирая учителей, исправляя наши тетради и составляя распорядок дня. Несмотря на ее вездесущее присутствие, я всегда считала, что мне повезло: королевских детей часто отсылали в их собственные владения, где их растили чужие люди.

– А твой отец? – решилась спросить я. – Он тебя навещал?

Филипп холодно улыбнулся:

– Отец предпочитает Вену, откуда он может править своей могущественной империей. Он навещал меня раз в год – проверял мои расходы, интересовался моим образованием, а потом уезжал. Как-то раз, еще мальчишкой, я пытался упросить его остаться, держась за стремя. «Твое место здесь, – ответил он из седла. – Я не желаю видеть тебя плачущим, словно девчонка. Мы принцы, а принцы должны учиться жить одни. Мы ни в ком не должны нуждаться. И нам не подобает проявлять слабость».

Жестокие слова напомнили мне то, что сказала мать в Аревало. Я почти не знала мужчину рядом, но у нас было нечто общее: мы оба чувствовали себя зажатыми в железные тиски долга, навсегда отделявшие нас от остального мира.

– Я слышала похожие слова, – тихо сказала я. – Действительно, тяжкий урок.

– Для меня – вряд ли. – Филипп пожал плечами. – Я понял, что действительно без многого могу обойтись, включая отца. По крайней мере, пока мне не исполнилось двенадцать. – Голос его потеплел. – Как раз тогда мне начал служить Безансон – отец назначил его моим духовником. Он научил меня всему, что требовалось знать принцу. В четырнадцать лет меня сочли достаточно взрослым, чтобы править Фландрией от имени отца, и первое, что я сделал, – ходатайствовал перед Римом о разрешении Безансону стать моим канцлером. Хотя он остается архиепископом, главный его долг – служить мне.

О столь необычных назначениях я никогда прежде не слышала.

– У моей матери есть доверенный советник, в чем-то похожий на него, – архиепископ Сиснерос. Он глава толедского престола, самого большого в Кастилии. Но он лишь наставляет мать в вопросах религии.

– Да, я о нем слышал. – Нарочито понизив голос, Филипп скрючил пальцы возле лица, подобно когтям. – Говорят, он настолько набожен, что постоянно охотится за нехристями, где бы те ни скрывались, и круглый год ходит в сандалиях, независимо от погоды.

Рассмеявшись, я прижалась к нему, и он поцеловал меня в лоб.

– Пора спать, маленькая инфанта. Завтра нам рано вставать: мы едем в Антверпен, где Маргарита сядет на корабль в Испанию. Потом в Брюссель. А после я покажу тебе нашу будущую империю.

Взъерошив мои волосы, он еще раз поцеловал меня и отвернулся. Вскоре он уже спал.

Приподнявшись на локте, я взглянула на его профиль.

Из-за избытка чувств, охвативших меня после приезда во Фландрию, мне даже не пришло в голову, что ему всего семнадцать. Да, по королевским понятиям он считался уже мужчиной и правителем, но вряд ли его было можно назвать взрослым, как телом, так и душой. Глядя на его широкие плечи, я вспомнила, как разозлилась на собственную судьбу, узнав о скором замужестве. Я обвиняла Филиппа в том, что он разлучил меня с Испанией, страстно желала бежать прочь от ответственности без любви, которую, как я тогда считала, повлечет наш брак.

Теперь же все мои опасения казались страшно далекими, словно капризы наивного перепуганного ребенка. Мы с Филиппом были предназначены друг для друга. Я могла стать для него не просто женой и сосудом для его семени. Мы оба были молоды, и впереди у нас лежала вся жизнь. Вместе мы могли сделаться благородными и мудрыми правителями. Мы могли передать власть и богатство нашим детям, а затем уйти на покой и вместе стареть, предаваясь воспоминаниям. А когда наши кости превратятся в прах в мраморной гробнице, наша кровь продолжит править после нас, пока сам мир не прекратит существовать.

Я свернулась в клубок под боком у Филиппа. Он что-то пробормотал и сонно подвинулся, положив мою руку себе на грудь. Под пальцами сильно и ровно билось его сердце.

Закрыв глаза, я погрузилась в сон.

* * *

Мы тепло распрощались с Маргаритой в Антверпене, где началось ее путешествие в Испанию. Затем отправились в Брюссель, густонаселенный живописный город на севере Фландрии. Буйный пейзаж вокруг очаровывал взгляд, но меня поразило, как невелико было герцогство Филиппа, зажатое, словно бисквит, между севером Франции и широко раскинувшимися германскими княжествами. На поездку из Гранады в Толедо требовались недели, но до шумной столицы Фландрии мы добрались всего за четыре дня. Казалось, вся страна могла поместиться в уголке Кастилии и еще осталось бы свободное пространство. Может, именно потому я практически не встречала признаков бедности или необитаемых каменистых просторов. Здесь все имело свою цель и свое место.

Богато украшенные покои герцогского дворца Филиппа поразили меня до глубины души. Здешний двор напоминал целый город – я никогда еще не видела столько народу. В Кастилии Реконкиста сократила численность придворных до минимума, поскольку приходилось быть готовыми в любой момент отправиться в путь. Во Фландрии же, казалось, единственной причиной для переезда мог стать лишь собственный запах; более того, фламандцы утопали в показной роскоши, подчеркивая непрестанное стремление к богатству. Где же еще имелись все возможности сделать состояние, как не при дворе? Соответственно, туда стремились все – епископы и прелаты, вельможи и их свита, послы и секретари, вездесущие льстецы и нахлебники, бесчисленные слуги и лакеи.

И конечно, женщины – множество женщин. Жены и дочери, любовницы, знатные дамы и куртизанки – все цеплялись за доступную их полу ограниченную власть, каждая была полна решимости познакомиться со мной и добиться моего расположения. В кричаще-ярких платьях, с накрашенными лицами, они постоянно прихорашивались, бесстыдно флиртовали и строили интриги не хуже священников.

Собираясь днем на галереях, они обменивались шутками о нынешних и прошлых любовниках, обсуждали моду на чепцы и болтали о политике. Казалось, они знали обо всем, что происходило при каждом европейском дворе, – кто, что, когда и с кем. Я слышала о распрях в Англии, куда было суждено отправиться моей сестре Каталине, об ужасной тридцатилетней гражданской войне, истребившей английскую знать и положившей начало династии Тюдоров под властью Генриха Седьмого. Я узнала о предательствах французов и их стремлении овладеть Италией, о продажных Валуа и их наследии алчных королей. Поскольку я была главной дамой двора, эрцгерцогиней, меня неумолимо затягивало в их сети, словно муху в паутину. Лестью и комплиментами они вовлекали меня в свои беседы, засыпая вопросами.

Я обнаружила, что Испания для них – далекая экзотическая страна, окутанная предрассудками и тьмой мавританского владычества, и что мою мать почитают как королеву-воительницу. Им хотелось как можно больше знать о падении Гранады, о путешествиях Кристобаля Колона, и правда ли, будто калифы держали своих жен в заточении, обезглавливая любого, кто осмеливался на них хотя бы взглянуть. С раскрытым ртом они слушали мои рассказы об охранявших гарем евнухах, о том дне, когда я увидела Боабдиля низложенным. Взамен они учили, как с помощью пудры скрыть оливковый оттенок моей кожи, и убеждали меня, что в их откровенных платьях я буду смотреться просто великолепно.

Естественно, все это могло привести лишь к одному.

Примерно через месяц после моего приезда в Брюссель, когда я стояла со своими фрейлинами у себя в комнате, примеряя последнее из новых платьев, заказанных к предстоящей поездке по территориям Габсбургов, ворвалась донья Ана:

– Я не потерплю подобной дерзости! Только взгляни на себя! Такой корсаж годится разве что для женщины дурного поведения. И твои волосы должны быть завязаны лентой, как подобает даме, а не болтаться из-под той бессмыслицы, что сейчас у тебя на голове.

– Это французский чепец, – коротко ответила я.

Я надеялась, что моя дуэнья и остальные дамы заняты повседневными делами по хозяйству, вверив мои личные нужды другим. Следовало догадаться, что надолго ее терпения не хватит, и меня вовсе не радовал подобный скандал в присутствии фламандских женщин во главе с мадам де Гальвен.

– Так вот, значит, до чего дошло? Инфанта хвалит моду смертельных врагов Испании?

Я стиснула зубы, чувствуя, что еще немного и я не выдержу.

– Донья Ана, это всего лишь головной убор, – услышала я голос пытавшейся разрядить обстановку Беатрис.

– Всего лишь головной убор, говоришь? – Донья Ана повернулась к мадам де Гальвен.

Фламандская дама стояла неподвижно, худая, словно высохшая ветка; с ее пояса свисала на цепочке подушечка для булавок.

– Это все вы, мадам! – обвинила ее дуэнья. – От вас одни беды. Своими причудами вы лишь морочите голову ее высочеству! Она – испанская принцесса, и подобные платья ей ни к чему.

Мадам де Гальвен даже не стала повышать голос:

– Ее высочество сказала, что у нее нет ничего подходящего для придворных выходов, поскольку ее приданое утонуло вместе с кораблем. Я просто ответила ей, что, как эрцгерцогиня, она всегда должна выглядеть соответственно своему положению.

– И тут же снабдили ее гардеробом, достойным шлюхи! – Донья Ана снова развернулась ко мне. – Тебе следовало написать в Кастилию. Ее величество вряд ли позволила бы иностранке тебя одевать.

– Может, и нет, – уже жестче ответила я, – но мне в любом случае нужен новый гардероб.

Я повернулась к фрейлинам, ждавшим с частями прекрасного ярко-желтого бархатного платья в руках.

– Начинайте, – велела я.

Женщины поспешно облачили меня в нижнюю юбку и корсаж с золотыми вставками. Затем они пристегнули подбитые рысьим мехом рукава, завязали тесемки на поясе и корсаже, стянув талию. Я вызывающе посмотрела в зеркало, скрывая недовольство низким квадратным вырезом, обнажавшим груди почти до сосков.

– Это скандал! – взорвалась донья Ана. – Когда это испанская инфанта сама выбирала себе гардероб, а тем более красовалась в столь бесстыдном наряде?

Похоже, она зашла чересчур далеко. Я развернулась кругом:

– Хватит! Я не желаю, чтобы со мной разговаривали как с ребенком!

У доньи Аны отвисла челюсть. Прежде чем она успела вновь обрести дар речи, мадам де Гальвен шагнула ко мне.

– Пожалуй, этот рукав стоит приподнять у плеча, – пробормотала она.

Стоявшие вокруг фламандские девушки перевели взгляд с доньи Аны на мадам Гальвен и снова на меня. Беатрис подошла к донье Ане:

– Сеньора, пойдемте прогуляемся. Что-то вы побледнели.

– Да, – многозначительно добавила я, властно махнув рукой, – идите с Беатрис.

Донья Ана тяжело направилась к выходу. Уже когда закрывалась дверь, я отчетливо услышала ее голос:

– Ей это просто так с рук не сойдет. Сегодня же напишу в Испанию, да поможет мне Бог.

Мадам де Гальвен махнула девушкам:

– Вы тоже идите работайте. Нужно прибраться в спальне ее высочества.

Я взглянула на свое отражение. Даже донья Ана не испортила впечатления. Платье могло показаться неприличным по испанским меркам, но оно было куда роскошнее всего того, что я когда-либо носила. К тому же все говорили, что у меня красивая грудь, – почему бы ее не открыть? Вуали и платья с высоким воротником при дворе Габсбургов были не в моде.

Мадам де Гальвен встретилась со мной взглядом.

– Не могу не отметить, – многозначительно сказала она, – что вспышки гнева вашей дуэньи заметно участились. – Она вздохнула. – Вы проявили удивительную сдержанность, ваше высочество, учитывая, что она ведет себя так, будто мы не способны что-либо решать сами. Интересно, что она станет делать, когда вы отправитесь в путешествие с его высочеством? Территории Габсбургов велики: Германия, Австрия, Голландия. Поездка может занять месяцы.

Я сразу же поняла ее намек, представив, какой ущерб может нанести донья Ана, когда Филипп, по сути, будет представлять меня нашим будущим подданным. Когда мадам присела подровнять подол, мне вдруг стало ясно, что еще одной стычки с дуэньей я просто не вынесу.

– Мадам, я подумала: может, мне на время освободить своих дам от обязанностей, по крайней мере, пока я не вернусь из поездки? Что посоветуете?

Она наклонила голову:

– Пожалуй, это разумная мысль. Бедняжки, для женщин их возраста тяжела одна лишь перемена климата. – Она подправила мою юбку, заколов подол булавками. – Может, ваших дам поселить куда-нибудь, пока вашего высочества не будет?

В зеркале я увидела отражение ее улыбки:

– Вам не о чем беспокоиться, ваше высочество. После вашего отъезда во дворце для них вполне хватит места.

– Правда? Похоже, тут повсюду толпы. Я даже слышала, будто те придворные, которым повезло меньше, спят на сене вместе с собаками.

– И тем не менее комнаты мы им выделим.

Я задумалась. Если для них и впрямь найдется подходящее жилье – это идеальное решение, которое даст моей дуэнье и мне столь необходимую передышку друг от друга. Как бы там ни было, я любила донью Ану. Да и как могло быть иначе: ведь она помогала нас растить. Мне просто не хотелось, чтобы она вмешивалась в дела, которые я считала своими личными, и бесконечными тирадами пыталась произвести впечатление на окружающих.

– Вы можете гарантировать, что к ним будут хорошо относиться?

– Вне всякого сомнения. Мы оплатим их содержание из ваших личных средств.

Я еще немного подумала, пока мадам де Гальвен возилась с моим платьем, и наконец сказала:

– Что ж, займитесь этим. Перемена наверняка пойдет всем нам только на пользу. – Я рассмеялась, хотя и слегка нервно. – То есть всем нам, кроме доньи Аны.

Глава 8

Когда донье Ане сообщили, что ни она, ни другие мои испанские дамы не будут меня сопровождать, случился грандиозный скандал. Она угрожала вернуться в Испанию на ближайшем корабле; я ответила, что готова оплатить ей проезд, после чего отказалась далее с ней общаться. Пышно отпраздновав вместе с Филиппом новый 1497 год, мы отправились в наше путешествие.

В пути мы получили известие, что Маргарита и мой брат Хуан с большой помпой обвенчались в Испании. С ним пришло другое, печальное: когда свадебные торжества были в самом разгаре, в Аревало тихо умерла моя бабушка.

Смерть ее неожиданно стала для меня глубоким горем. Я не забыла о своем визите к ней, и однажды ночью в постели едва не призналась во всем Филиппу, желая избавиться от тяжкого бремени тайны. Но что-то подсказало мне, что он не поймет. Прожив бо́льшую часть своей жизни без семьи, он наверняка счел бы мою мать холодной и жестокой, такой же, как его отец. Так что я лишь горько улыбалась, вспоминая взгляд бабушки и ее шепот: «Почему ты боишься?»

И все же дурные мысли оставляли меня по мере того, как мы ехали дальше. Филипп желал показать меня своему народу. В каждом городе, куда мы въезжали, нас приветствовали ликующие толпы. Нам устраивали изысканный прием, местные мэры выходили к нам с золочеными ключами и торжественными заявлениями. Передо мной начала открываться вся страна – усеянные тюльпанами поля и яркие, словно только что отчеканенные монеты, города. Сверкающие реки пересекали долины, столь изобиловавшие дичью, что, как рассказывал Филипп, почти не приходится натягивать лук, а взгляд очаровывали обширные леса.

Но тем не менее я не видела ничего, что могло бы сравниться с прекрасными просторами Испании: ни суровых горных плато, спускавшихся в плодородные долины, ни бескрайнего, постоянно меняющегося неба. Во Фландрии все казалось мне новинкой, удачно дополнявшей мою замужнюю жизнь, и вскоре я уже бросала в толпу монетки из своего кошелька с незнакомой в моей стране щедростью, наслаждаясь видом безымянных лиц, смотревших на меня, словно на богиню.

* * *

В конце апреля мы прибыли в Австрию, королевство Габсбургов, чтобы нанести недельный визит отцу Филиппа, императору Максимилиану. Мой высокопоставленный свекор, правитель половины цивилизованного мира и наследник желанной короны Священной Римской империи, оказался степенным мужчиной; его отличало крепкое здоровье и практически полное отсутствие чувства юмора. Роскошный дворец императора заполняли честолюбивые ученые и художники, искавшие его расположения, и повсюду бросались в глаза свидетельства его богатства. В качестве приветственного подарка я получила изумрудное ожерелье, столь тяжелое, что его больно было носить. Мы ужинали с Максимилианом и его второй женой-императрицей, уроженкой Италии, с золотых блюд, инкрустированных таким количеством драгоценных камней, что я с трудом могла подцепить что-либо вилкой. Меня не оставляли мысли, что моя мать заложила свои драгоценности и переплавила посуду, лишь бы найти средства на войну, и до сегодняшнего дня ей приходится чинить и перешивать платья, экономя каждую монетку, чтобы вернуть драгоценности от кредиторов.

При австрийском дворе я побывала на своей первой и последней медвежьей травле, устроенной в честь нашего визита. О подобном обычае я слышала, но оказалась не готова к жалобному реву привязанного к шесту в яме гордого черного зверя, которого рвали на части мастифы под радостные крики собравшихся вокруг придворных. Медведь сумел выпустить кишки трем злобным псам, пока не завалили его самого, но к тому времени мне стало плохо от запаха крови и внутренностей, и меня тошнило при виде того удовольствия, что получали придворные от страданий несчастных животных. Извинившись, я встала вместе с фрейлинами, у которых точно так же позеленели лица. Филипп не обращал на меня внимания: раскрасневшись от воплей, он думал лишь о выигрыше пари, заключенного с своими друзьями. Я направилась прочь, шатаясь, прижав ладонь ко рту и мечтая о глотке свежего воздуха. И тут послышался насмешливый голос Максимилиана:

– Никогда не слышал, чтобы испанец впадал в уныние при виде крови.

Я едва не возразила, что уныние тут вовсе ни при чем и подобного варварства он в Испании никогда бы не увидел, но потом вспомнила, как Сиснерос сжигал нехристей, и закрыла рот. И все же я поклялась, что никогда больше не стану свидетельницей подобных мучений.

Я также собственными глазами увидела напряженность в отношениях Филиппа с отцом, подтверждавшую все то, что рассказывал мне муж. Хотя внешне отец и сын были очень похожи, они почти не разговаривали и не проявляли друг к другу ни малейших чувств. Когда подошло время уезжать, даже прощание выглядело тщательно отрепетированной церемонией, лишенной какого-либо тепла.

После этого мы с Филиппом были вынуждены расстаться – впервые после свадьбы. Он отправлялся на официальное собрание Генеральных штатов – руководящего органа, состоявшего из представителей государств – субъектов империи, а мне предстояло вернуться в Брюссель. Я предпочла бы остаться с ним, но он заверил, что у него не будет ни минуты свободного времени, так что мне останется лишь скучать.

– Не говоря уже о том, что твое присутствие будет меня постоянно отвлекать, – подмигнув, добавил он.

Вместе со своей свитой я вернулась в наш дворец. На следующий день после приезда я направилась в галерею – мне не терпелось рассказать дамам, которых не было со мной, о своих приключениях. Должна признаться, мне нравилось быть в центре внимания, и отказываться от этой роли не было никакого желания.

Купаясь в лучах собственной славы, я не сразу заметила робкую девушку-служанку, которая осторожно подошла ко мне с опущенными глазами:

– Прошу прощения, ваше высочество…

Улыбнувшись, я повернулась к ней. Во время поездки ко мне подходили многие такие же девушки, надеясь получить ленточку из моих волос или кусочек кружев с моей манжеты, словно любая вещь, касавшаяся моей персоны, становилась талисманом.

Между нами встала мадам де Гальвен:

– Ее высочество не желает, чтобы ее беспокоили. Убирайся, девчонка!

Подняв руку, я обошла вокруг мадам и приблизилась к съежившейся фигурке. Девушка была совсем юная: тысячи таких же готовили нам еду, чинили белье, выколачивали пыль и чистили камины. Пример матери научил меня проявлять доброту к тем, кто мне служил, ибо признак королевской власти – справедливость, а не гордыня.

– Подойди, дитя мое. Чего ты хочешь?

Девушка достала из кармана передника клочок бумаги.

– Это прислали вам ваши дамы, – пробормотала она и поспешно отступила.

Нахмурившись, я взглянула на бумагу. Почерк был неровным, чернила выцвели, но слова читались отчетливо: «Somos prisoneras». «Мы в тюрьме».

– Что это значит? – спросила я девушку. – Откуда это? Говори!

Ко мне подошли Беатрис и Сорайя.

– Это от госпожи по имени донья Франсиска, – зашептала девушка, и у меня сжалось сердце. – Она попросила меня передать это вашему высочеству. Очень просила. И еще она велела сказать, что донья Ана больна.

Для меня этого было достаточно.

– Беатрис, Сорайя, идемте со мной. Нанесем визит нашим дамам.

Мадам де Гальвен шагнула ко мне, но хватило одного моего взгляда, чтобы ее остановить.

– Без посторонних.

* * *

Я в ужасе огляделась, стоя у подножия лестницы в полуразвалившейся части дворца. Обитель моих дам, если можно было ее так назвать, представляла собой винный погреб с заплесневелыми стенами без окон и каменным полом, где трещины были засыпаны соломой. «Да я здесь бы даже мула не поставила», – подумала я, с комком в горле глядя на ветхие тюфяки, одеяла и кучу углей посередине, где женщинам приходилось жечь щепки, чтобы согреться.

Я подала знак Беатрис: та вознаградила девушку за доброе дело кошельком и отослала прочь. Четыре женщины жались друг к другу, закутанные в грязную одежду. Лица их осунулись, они выглядели больными. Прежде чем отправиться в путешествие с Филиппом, я распорядилась выделить средства на их содержание, полагая, что этим обеспечу им благополучие. Как такое могло случиться? Как долго они тут пробыли?

Подойдя к тюфяку, на котором лежала донья Ана, я опустилась на колени.

– Донья Ана, – прошептала я, – Донья Ана, это я, ваша Хуана. Я здесь.

Глаза дуэньи открылись, явив лихорадочный блеск.

– Mia niña… – прохрипела она. – Дитя мое, позови священника. Я умираю.

– Нет, нет. Вы не умрете. – Я сбросила шаль и накинула на нее. – Это всего лишь трехдневная лихорадка, как у вас часто бывало в Кастилии. Как только мы приезжали в Гранаду, вы сразу же поправлялись.

– Здесь мне нет облегчения, – прошептала она.

Я в гневе посмотрела на донью Франсиску де Айялу, стоявшую передо мной, словно призрак.

– Как это случилось? Почему мне никто не сообщил?

– Мы пытались, ваше высочество. – Она встретилась со мной взглядом. – Нам запретили вам писать.

– Запретили? – Голос мой сорвался. – Кто? Говорите немедленно!

– Мессир Безансон. Его секретарь заявил, что поместить нас сюда приказали вы и что если мы будем жаловаться, то можем отправляться в Испанию. – Она горько усмехнулась. – Похоже, он рассчитывал, что мы пойдем туда пешком.

– Не может быть! – Я бросила взгляд на Беатрис. – Я заплатила за ваше содержание из собственного кошелька. Мне говорили, что о вас позаботятся.

Донья Франсиска достала из кармана потрепанного платья пачку связанных веревочкой помятых листков и бросила передо мной.

– Это письма, которые мы вам писали. Каждый день, неделю за неделей. И все они возвращались назад. Потом однажды ночью к нам пришли и заперли нас в подвале. Лишь случайно нам удалось найти выход.

Я протянула к бумагам дрожащую руку.

– Случайно? – переспросила я.

– Да. Едва мы поняли, что помощи ждать неоткуда, то в отчаянии обратились с просьбой к служанке, приносившей нам еду. Она сжалилась над нами и согласилась передать записку лично вам, как только вы приедете. Если, конечно, с вами не будет мессира Безансона. Нам повезло, что он не приехал. Иначе вы могли бы найти пять трупов.

Безансон остался с Филиппом. Пропутешествовав с нами по всей Фландрии, он удалился в какой-то из своих домов. На его тучную колышущуюся фигуру я старалась не обращать внимания и даже не догадывалась, что все это время он знал о страданиях моих дам, вынужденных питаться скудной едой, которую стыдно было бы предложить конюху или посудомойке.

Меня охватила слепая ярость. Да, я сама это допустила, но лишь по неведению, не в силах даже вообразить подобного предательства. В это мгновение моя неприязнь к главному советнику моего мужа, человеку, которого Филипп считал своим единственным настоящим отцом, превратилась в ненависть.

Поклявшись себе, что добьюсь его низложения, я встала, сжимая в руке пачку писем.

– Сорайя, займись доньей Аной. И помоги донье Франсиске и остальным собрать вещи. Я сообщу, куда им надлежит перебраться. Беатрис, идем со мной. У меня срочное дело.

* * *

Я позвала к себе мадам де Гальвен.

– Вы смеете утверждать, будто ничего не знали? Как так может быть? Разве не вы сами говорили, что мои дамы ни в чем не будут нуждаться?

К ее чести, мадам была крайне расстроена.

– Ваше высочество! – Она была бледна и вся дрожала. – Клянусь, я в точности передала ваше распоряжение! Я сказала им, что вы заплатите из собственного кошелька. Я…

– Да? Что, мадам? Говорите!

– Я ничего не знала!

Она потупила взгляд, и мне показалось, что сейчас она упадет в обморок у моих ног. Она опасалась худшего, и не зря: я всерьез подумывала немедленно отправить ее в тот самый подвал, который собирались покинуть мои женщины.

– Ваше высочество, мессир Безансон сказал, что позаботится о жилье для ваших дам. Он прямо распорядился, чтобы его извещали обо всем, что происходит при вашем дворе.

– Да, мне об этом говорили. Насколько я понимаю, мессир архиепископ также читал мою переписку раньше меня самой. Как только вернется мой муж, я намерена принять надлежащие меры. Пока же мне хотелось бы лично проверить состояние моих финансов и выяснить, как могла случиться подобная катастрофа. – Я сурово посмотрела на мадам де Гальвен. – Сейчас же, мадам!

Она поспешно вышла и вернулась несколько минут спустя с гроссбухом в кожаном переплете, которого я никогда не видела. Ее сопровождал испуганный, похожий на птицу господин, которого я тоже никогда не встречала, хотя, судя по всему, именно он отвечал за содержание гроссбуха. Низко поклонившись, он представился моим казначеем и начал педантично разъяснять, откуда поступали в мой личный кошелек деньги и куда они из него уходили. Мадам стояла рядом, комкая в руках край платья. Слушая путаные объяснения бедняги и глядя на ряды цифр, я только сейчас поняла, что меня могли попросту ограбить и я никогда бы об этом не узнала. Несмотря на все мое образование, тонкости управления личными финансами в программу моего обучения не входили.

– Моим дамам пришлось терпеть невыносимые лишения, – наконец с нарочитой суровостью прервала я его. – Не могу понять, почему вы не воспользовались средствами, которые я выделила на их содержание.

– Средствами, ваше высочество? – заморгал он, словно я была неким странным существом, чей язык он не вполне понимал. – Мне не известно ни о каких подобных средствах.

– Как вам может быть неизвестно? Я сама написала расписки, прежде чем уехать вместе с мужем.

– Да, о расписках мне известно. – Он перелистал страницы гроссбуха и ткнул в него пальцем. – Вот, смотрите – я передал их на одобрение секретарю мессира архиепископа. Но ни одна из них не касалась содержания ваших дам. Более того, мне сказали, что ваше высочество уволили их со службы и они должны вернуться в Испанию.

Я захлопнула гроссбух, едва не прищемив пальцы. Казначей попятился, словно ожидая удара.

– Вот как? – произнесла я тоном, способным заморозить мед. – Так знайте же – я эрцгерцогиня Фландрии, и я не помню, чтобы отдавала подобные распоряжения. Я требовала для моих дам лишь обычного отдыха и нескольких комнат, где они ни в чем бы не нуждались. Похоже, придется напомнить мессиру Безансону, что правит здесь вовсе не он.

Казначей схватил свой гроссбух и выбежал за дверь. Мадам в страхе взглянула на меня:

– Боюсь, вы не понимаете, ваше высочество. Умоляю вас, не пытайтесь ему противостоять. Он пользуется огромным уважением как у двора, так и у его высочества вашего мужа. Выступая против него, вы рискуете стать худшим его врагом.

Я молча смотрела на нее. Где-то в моей голове прозвенел предупреждающий звоночек, но я предпочла не обращать на него внимания. Я не могла позволить, чтобы Безансон вмешивался в дела моего двора или принимал за меня решения.

– Благодарю за совет, мадам. И ни в чем вас не виню. Можете идти.

Быстро присев, она вышла.

* * *

К ночи, проследив, чтобы моих дам разместили в подготовленных для них комнатах, я вернулась в свои покои. На следующий день я приняла решение отправить их в Испанию еще до возвращения Филиппа и Безансона. После испытанных женщинами унижений Фландрия навсегда осталась бы для них кошмаром, и, честно говоря, мне не хотелось постоянно встречать их укоряющие взгляды. Я не могла позволить уехать донье Ане, учитывая ее состояние, но остальные вполне могли перенести путешествие. Снова позвав к себе мадам де Гальвен и казначея, я отдала соответствующие распоряжения. Меньше чем через неделю мои дамы были уже на пути в Антверпен, где ждал специально предоставленный для них корабль. В пути было и мое письмо, отправленное с курьером Филиппу, в котором я описала ему все случившееся. Пусть Безансон это прочтет, самодовольно подумала я.

Я назначила моей дуэнье врача, который бывал у нее каждый день. К моему облегчению, под его наблюдением она начала поправляться, хорошо ела и даже жаловалась, что не понимает ни слова из того, что говорит ей пожилой доктор.

– Хотя он прекрасно понял, когда я дала ему по рукам после того, как он попытался обследовать мою грудь, – заявила она. – Вот наглец! Можно подумать, я бы позволила ему совать руки куда попало.

Я усмехнулась про себя. К тому времени, когда вернулся Филипп, она уже выздоравливала.

О том, что поздно ночью приехал мой муж, я, однако, узнала лишь на следующее утро. Быстро одевшись, я направилась в его покои. Филипп сидел в своей спальне с закрытыми ставнями, в грязной походной одежде. Рядом с ним стоял полупустой графин с вином.

Я остановилась на пороге:

– Филипп?

Не глядя на меня, он наполнил кубок, осушил его одним глотком и наполнил снова. Я подошла к нему:

– Филипп, в чем дело? Что случилось?

Вид у него был усталый, под глазами темнели синяки. Прежде чем я успела к нему притронуться, он вздрогнул, встал и устремился в другой конец комнаты.

– Не сейчас, – пробормотал он. – Я не в духе.

Я замерла.

– Я лишь хотела повидаться с тобой после возвращения и поговорить о…

– Знаю, чего ты хочешь. – Он бросил на меня ледяной взгляд. – Лучше бы ты этого не хотела. У меня и без того хлопот хватает.

– Хлопот?

Слова его столь меня ошеломили, что я даже не нашла ответа. Едва не заявила, что в его отсутствие хлопот у меня было не меньше, но удержалась, решив, что разумнее будет просто сесть и попытаться выяснить причины его недовольства.

– Прости, если ты подумал, будто я собираюсь тебя ругать. Уверяю, у меня и в мыслях такого не было.

Я замолчала, чувствуя, как его взгляд сверлит меня насквозь. Он совершенно не походил на того Филиппа, с которым я рассталась всего несколько недель назад.

– Филипп, что случилось?

У него вдруг опустились плечи.

– Конец, – негромко проговорил он. – Я ничто. Даже меньше чем ничто.

– Вовсе нет, – возразила я. – Для меня ты – все.

– Тогда, возможно, тебе следует заседать в моих глубокоуважаемых Генеральных штатах.

Он снова потянулся к графину, но я взяла его за руку и вынула кубок из пальцев. Филипп не произнес ни слова. Я встала, глядя в его погасшие глаза:

– Тебя там настолько утомили?

Ничего удивительного: мой отец часто возмущался кастильскими кортесами, если они отказывались одобрить тот или иной закон. Мать всегда старалась его успокоить одними и теми же сдержанными словами: «Мы правим с их официального одобрения, как назначенные монархи. Без их мудрых решений мы стали бы тиранами или жертвой амбиций знати». Возможно, подобные чувства испытывал и Филипп: будучи эрцгерцогом, он также был вынужден подчиняться чиновникам, которых в первую очередь заботило благополучие королевства, а вовсе не проблемы короля.

– Утомили? – Он покачал головой. – Не просто утомили. Унизили. – В его покрасневших глазах вспыхнула злость. – Я эрцгерцог лишь по названию, на самом же деле все приказы отдает из-за кулис мой отец. – Он помолчал. – У меня никогда не будет того, чего бы мне хотелось.

В голосе его чувствовалась такая безнадежность, что у меня тут же возникло желание его защитить. Он стоял, словно брошенный всеми мальчишка, спутанные волосы падали на бледное лицо. Я взяла его за подбородок:

– Чего тебе хочется, любовь моя? Расскажи, и я дам тебе все что пожелаешь.

То были слова молодой жены, пытающейся утешить мужа, женщины, неспособной вынести страданий любимого. Ради него я сейчас готова была отправиться на край земли.

– Мне хочется… – Он сглотнул. – Мне хочется свободы. Я просил Генеральные штаты провозгласить меня полноправным эрцгерцогом, освободив от вассальных обязательств перед отцом, чтобы я мог править Фландрией от своего собственного имени. Я сказал им, что скоро мне девятнадцать и я вполне могу править самостоятельно. Я уже доказал это за прошедшие годы.

– И они не согласились? – в замешательстве спросила я.

Я считала его правителем Фландрии, полагая, что он и Безансон возглавляют герцогство. Мать говорила, что Филипп правит здесь с самого детства.

Он отвернулся:

– Мне сказали, что, пока отец не объявит меня совершеннолетним, я должен подчиняться их решениям. Я спросил: зачем насмехаться надо мной, вынуждая присутствовать на их заседании, если не в моей власти повлиять на его исход? Мне ответили, что так пожелал мой отец, дабы я научился править как положено. – Голос его стал жестче. – Как положено! Ради Христа, я всю жизнь прожил в его тени. Я всего лишь прекрасный принц в его клетке, без власти и авторитета, который играет одолженными игрушками.

Значит, он не был настоящим монархом. Он получил свой титул от отца, но на самом деле ему ничего не принадлежало. Впервые в наш идиллический мир ворвалась реальность, и я по наивности не осознала той тьмы, которую она могла породить. Мне хотелось лишь одного – вновь увидеть его улыбку.

– Ты во мне разочаровалась? – услышала я его голос.

– Нет, – тихо ответила я.

Обернувшись, он взглянул на меня:

– Даже теперь, когда ты знаешь, что я всего лишь марионетка отца?

– Ты не марионетка. Титулы меня не волнуют, Филипп. Мы счастливы вместе, и больше нам ничего не нужно.

Он грустно усмехнулся:

– Может, тебе и не нужно, но не мне. Я рожден, чтобы править. Я унаследовал свои земли от моей покойной матери, и я такой же Габсбург, как и мой отец, будь проклята его скаредная душонка. Я заслужил свою корону. Он не вправе меня ее лишать, пока не сочтет, что я ее достоин.

– Филипп, корона – вовсе не то, чем кажется. Мои родители носят короны, и что это им дало? Мать посвящает все свое время Испании, отец же месяцами путешествует по королевству, угрожая строящим козни грандам, иначе они могут счесть его слабым и попытаться устроить переворот. Легкой жизнью это не назовешь.

– Возможно. – Он снова повернулся ко мне, протягивая руку. – Иди сюда.

Я медленно подошла к нему. Он взял мои руки в свои:

– Прости меня. Ты ни в чем не виновата. Но мне хотелось бы оставить свой след в этом мире. Я не могу всю жизнь считаться необъявленным наследником своего отца.

– Ты оставишь свой след. – Я посмотрела ему в глаза. – Когда-нибудь он умрет, и ты унаследуешь его мантию. Ты будешь править всем, чем правит он, и даже большим. А я буду рядом с тобой, любовь моя.

Кивнув, он провел пальцем по моей щеке:

– Да, конечно. Когда-нибудь. – Он слабо улыбнулся. – Знаю, тебе тоже нелегко пришлось. Я получил твое письмо и обещаю, что поговорю с Безансоном, как только он вернется. Я взял его с собой, чтобы он помог мне в Генеральных штатах, поскольку понял, что сам ничего не добьюсь. Решил, что его присутствие может склонить их на мою сторону. Он все еще там, пытается стегать дохлую лошадь. Но я уверен, он не мог преднамеренно приказать так поступить с твоими дамами. Тут наверняка какое-то недоразумение.

Я прикусила губу, не став говорить того, что уже поняла: архиепископ действовал с обдуманным злым умыслом. Вероятно, он пытался разлучить меня с моими испанскими союзниками, чтобы теснее привязать к Филиппу. Но как бы он ни был мне отвратителен, я не могла ничего поделать, пока он находился в Генеральных штатах, а моих дам уже не было рядом.

Но теперь я знала, что Безансон – мой враг.

* * *

Неделю спустя мы с Филиппом ужинали наедине в моих покоях. До этого мы два-три дня провели на охоте в ближайшем лесу, взяв с собой лишь нескольких слуг. Мне не доставляло никакого удовольствия ставить силки на кроликов или выслеживать кабанов и оленей, но, проведя какое-то время в своей стихии, Филипп вновь обрел уверенность. Наши ночи были долгими и страстными, чему помогало отсутствие обычного придворного этикета. Если честно, мне даже жаль было возвращаться: простая жизнь в лесу нравилась мне куда больше, чем дворцовая роскошь.

Мы наслаждались жареными перепелами в сливовом соусе, когда ворвалась Беатрис:

– Ваши высочества, прошу простить за вторжение, но прибыл курьер. Он говорит, у него срочное письмо.

Филипп отодвинул кресло и встал.

– Нет, останься, – сказал он мне, когда я тоже поднялась. – Сперва сам с ним повидаюсь. Может, ничего особенного. Заканчивай ужин, а я скоро вернусь.

Я кивнула, глядя на Беатрис.

– Письмо из Испании, – сказала она, едва Филипп вышел.

– Из Испании? – Я встала, уронив с колен салфетку. – Ты уверена?

– Да. Я слышала, как курьер говорил управляющему его высочества, что проскакал день и ночь из Антверпена, где его нанял посланник из Испании, чтобы передать письмо.

– В таком случае мне нужно с ним поговорить.

Я даже не знала, куда пошел Филипп, чтобы встретиться с курьером. В это мгновение дверь открылась. Увидев лицо мужа, я в страхе попятилась.

– Любовь моя… Письмо от моей сестры Маргариты. Твой брат Хуан… умер две недели назад.

Я открыла рот, пытаясь возразить, но язык мне не повиновался. Не в силах пошевелиться, я все же сумела ухватиться за спинку кресла, словно цепляясь за жизнь.

– Никто этого не ожидал, – продолжал Филипп. – Вскоре после свадьбы он слег с лихорадкой. Маргарита говорит, что сперва болезнь не показалась опасной, но за считаные часы лихорадка усилилась, и она в тревоге послала за твоими родителями. Когда приехал твой отец, было уже слишком поздно. Хуан умер у него на руках.

Я смотрела на мужа, не в силах поверить услышанному. За моей спиной судорожно вздохнула Беатрис.

Я вспомнила, как Хуан сопровождал отца в день падения Гранады, как просил меня рассказать о нем Маргарите. Мы никогда не были близки как брат и сестра. Он был наследником моих родителей, и судьба его была куда тяжелее моей. Но мы вместе сидели за праздничным столом, гуляли зимой по пахнущим лимоном садам Сарагосы, не раз вместе проводили лето в Гранаде. Впереди у него была вся жизнь. Ему предстояло стать первым кастильско-арагонским королем нашей единой Испании, которой он правил бы вместе с Маргаритой и стайкой детей.

Ему было всего девятнадцать лет.

Филипп протянул ко мне руки. Я прижала ладонь ко рту, и у меня вырвалось сдавленное рыдание. Он крепко обнял меня, и я закрыла глаза, слыша тихие всхлипывания Беатрис.

Мне даже не пришло в голову, что смерть Хуана на шаг приблизила меня к трону.

Глава 9

Миновал 1497 год. В соответствии с кастильскими обычаями мне следовало месяц пребывать в уединении, соблюдая траур. Хотя донья Ана так и не выздоровела окончательно, она настояла на том, чтобы вновь возглавить мое хозяйство. Я с радостью согласилась: хотелось, чтобы в горькие минуты рядом был кто-то знакомый. Поначалу я надеялась, что древний траурный ритуал принесет утешение, но вскоре он стал невыносим, и я позволила Филиппу ужинать со мной и играть в карты: как и любой молодой женщине, мне хотелось отвлечься от многочасовых молитв и черных одежд, которые мне приходилось носить.

Филипп терпеть не мог видеть меня в черном. Он заявил, что я похожа на ворону, и сорвал уродливый чепец с вуалью с моей головы, взъерошил мне волосы, шепча, что ему очень не хватает моего присутствия в зале. После нескольких кубков вина он неизменно становился любвеобилен и принимался нашептывать страстные слова, касаясь губами моей шеи. Донья Ана предупреждала, что я должна отклонять его ухаживания, пока не закончится траур, но в его словах и жестах чувствовалась такая отчаянная мольба, что мне пришлось уступить. Вряд ли стоило считать грехом поиск утешения во плоти, данной нам Богом. Когда Филипп заключил меня в объятия, даже не успев толком раздеться, на мою душу пролился бальзам, какого не могли дать никакие свечи и молитвы. Я решила, что горе больше не должно мешать нашей супружеской жизни и никакие правила над нами не властны. Несмотря на сердитые взгляды доньи Аны, я вернулась ко двору еще до истечения месяца. Время моего уединения завершилось.

* * *

Однажды утром в начале мая 1498 года я проснулась от приступа тошноты, заставившего меня вскочить с постели. Не успев добежать до уборной, я согнулась пополам, и меня вырвало на ковер. Вся в поту и чувствуя, как стучит кровь в висках, я снова легла, свернувшись клубком под одеялом.

Видимо, я заснула, поскольку не слышала, как открылась дверь спальни, пока не раздался бодрый голос Беатрис:

– Доброе утро, ваше высочество. Уже одиннадцатый час. Как спалось?

Запах свежевыпеченного хлеба и теплого козьего сыра, доносившийся с подноса с завтраком, обрушился на меня, словно удар дубины. Задыхаясь, я перегнулась через край кровати. Желудок судорожно сжался, но извергнуть уже ничего не смог. Я со стоном откинулась на подушки.

– Да вы больны, ваше высочество! – Поставив поднос, Беатрис поспешила ко мне. – Сколько раз я говорила, чтобы вы не переедали за ужином! Это вредно для пищеварения.

– Ты прямо как донья Ана, – пробормотала я. – Похоже… кажется, у меня будет ребенок.

– Святая Мария! – Глаза ее широко раскрылись. – Вы хотите сказать…

– Да. Похоже, у меня будет ребенок.

Еще не успев договорить, я ощутила теплую волну счастья. Возможно, у меня родится сын – сын Филиппа, его наследник и прекрасная дань памяти моего брата. Я поклялась, что назову его Хуаном.

– Слава Всевышнему! – Беатрис обняла меня и тут же отпрянула. – Но вам нельзя перенапрягаться. Только взгляните на себя – вы же в одной сорочке! Простудитесь насмерть! – Она бросилась к гардеробу за халатом. – Мы найдем вам лучших повитух и самые свежие снадобья. Я слышала, ромашка может творить чудеса. Донья Ана знает, что делать. Подождите, я сейчас ее приведу.

Я рассмеялась, глядя на лихорадочные метания моей обычно уравновешенной фрейлины.

– Беатрис, у меня из-за тебя голова кружится. Успокойся. Не хочу, чтобы пошли пересуды по всему дворцу.

Она остановилась, пристально глядя на меня. Мы с ней стали практически сестрами, делясь всеми секретами и иногда даже читая мысли друг друга.

– Вы ничего не говорили мужу?

– Нет. – Я осторожно встала и взяла из ее рук халат. – Возможно, я ошибаюсь. К тому же у меня может случиться выкидыш. Просто хочу удостовериться.

– Во-первых, – она высвободила мои волосы из-под воротника халата и застегнула агатовую пряжку на поясе, – вы вовсе не ошибаетесь. Женщины хорошо разбираются в подобных вещах. А во-вторых, с чего бы у вас мог случиться выкидыш? Вы молоды. В вашем возрасте ее величество, ваша мать, родила…

– Легко, словно кобылица, – прервала ее я. – Да, я слышала, как моя мать через час после родов снова села в седло, чтобы отправиться в Крестовый поход. Но это вовсе не значит, что силой духа я могу сравниться с ней. Не забывай, у нее также было несколько выкидышей.

– Это уже позже, когда она стала старше и ей приходилось переносить многие тяготы. – Беатрис погрозила мне пальцем. – А теперь – никаких больше разговоров, будто можете потерять ребенка! Берегите себя, но вы же не какая-то малодушная фламандская девчонка! И нужно рассказать его высочеству. – Она шаловливо улыбнулась. – В конце концов, он в этом тоже поучаствовал. Мне ему сообщить?

– Нет. Хочу сказать ему сама.

* * *

Филипп закружил меня так, что я испугалась, как бы меня снова не затошнило.

– Сын! У меня будет сын!

– Этого мы не узнаем, пока дитя не родится, – рассмеялась я, но он, конечно, не слушал, лишь снова заключил меня в объятия.

– Я немедленно объявлю эту новость! Пусть все возрадуются! У его высочества и ее высочества будет сын!

Порой он напоминал восторженного, полного энтузиазма мальчишку. А когда наши губы слились в поцелуе, я начала понимать, сколь много для нас может значить рождение ребенка.

* * *

Филипп раструбил о моей беременности по всей Фландрии и собрал настоящее войско врачей, аптекарей и повитух, угождавших любому моему капризу. Мы отправились в прелестный город Лир, где, по словам докторов, воздух был здоровее для женщины в моем положении. Возвращение в просторный дворец у реки, где я впервые встретилась с Филиппом, подействовало на меня благотворно: с наступлением весны мои недомогания прекратились. Я часами сидела в розовой беседке с забытым вышиванием на коленях, глядя на бесчисленные тюльпаны и бархатцы в садах, простиравшихся до серебристых берегов Нете. Подобного изобилия я не видела со времен Гранады. Казалось, будто богатая земля Фландрии делится со мной своей красотой. И мне это было только в радость.

* * *

В конце апреля ко двору вернулся Безансон.

Я не простила ему случившегося с моими дамами, но, пребывая в приятном томлении из-за беременности, лишь облегченно вздохнула, когда архиепископ, поздравив меня, отправился вместе с Филиппом и советниками обсудить деловые вопросы. Когда ближе к вечеру Филипп появился после затянувшейся встречи, чтобы поужинать со мной, я не стала ни о чем спрашивать. Вид у него был усталый и озабоченный, и мне не хотелось его лишний раз утомлять. Так продолжалось несколько дней, пока однажды вечером, придя в дамасте и драгоценностях в покои Филиппа для вечерней трапезы, я не обнаружила его там вместе с Безансоном.

– Думала, сегодня мы сможем поужинать наедине. – Я холодно взглянула на архиепископа.

– Так и будет. – Щека Филиппа нервно дернулась. – Но сперва прошу тебя, сядь, любовь моя. Мы с мессиром Безансоном хотим кое-что с тобой обсудить.

Архиепископ поклонился. Лицо его раскраснелось, тучную фигуру окутывала мантия из дорогого атласа цвета сердолика. На груди его висел украшенный драгоценными камнями крест, пальцы сверкали перстнями. Сколько бы трудов он ни приложил ради Филиппа, на его манерах это явно никак не отразилось.

– Ваше высочество, рад вас видеть. Надеюсь, вы в добром здравии?

Несмотря на его подчеркнуто почтительный тон, я заметила, как они с Филиппом украдкой переглянулись. Неужели мой муж свел нас вместе, чтобы как-то загладить его вину? Я искренне надеялась, что нет.

– Прекрасно себя чувствую, мессир. – Я погладила лежащую на моем плече руку Филиппа.

– Вот и замечательно. – Он сел напротив меня. Вошли слуги, неся кувшин любимого фламандцами водянистого эля. – Ибо врачи заверяют нас, что у вас будет сын.

При мысли, что он совещался с моими докторами, меня обдало холодом.

– Кем бы ни было дитя, мы все равно будем его любить. – Я посмотрела на Филиппа.

– Да, конечно, – быстро сказал он. – В конце концов, это наш первенец и наверняка будут и другие. – Он сдавленно усмехнулся. – Мы с ее высочеством пока молоды.

– Вне всякого сомнения, – кивнула я. – А поскольку это наш первый ребенок, нам, естественно, хотелось бы самим заниматься его воспитанием.

Глаза Безансона сузились. Он понимал меня ничуть не хуже, чем я его. В конце концов, именно он воспитал Филиппа, сделав моего мужа мужчиной. Ему явно не понравился намек, что у меня есть собственное мнение насчет воспитания ребенка и я заслуживаю несколько большего, чем роль покорной жены.

– Полагаю, мессир, на этот счет у нас не возникнет непонимания? – Я посмотрела ему прямо в глаза. – Как это случилось с моими дамами?

– Ваше высочество, то, что произошло, крайне прискорбно. – Он покраснел еще больше. – Уверяю вас…

– Что было, то прошло. – Я махнула рукой. – Прошу вас, не будем больше об этом.

Мой тон не оставлял никаких сомнений: я все равно никогда об этом не забуду, даже если решила его простить. Архиепископ наклонил голову:

– Вы более чем милостивы ко мне, ваше высочество. – Он уставился взглядом василиска на Филиппа. – Ваше высочество, может, перейдем теперь к делу?

– Да, конечно, – кивнула я, поворачиваясь к Филиппу.

Отхлебнув из бокала, тот без каких-либо вступлений заявил:

– Мы с мессиром архиепископом в последнее время обсуждали ситуацию в Испании. Учитывая, что у твоих родителей больше нет наследника мужского пола, мы полагаем, что мне можно предоставить преимущественное право на престол. Взамен мы поддержим претензии твоего отца на Неаполь против французов.

Я замерла. Речь его мне не понравилась.

– Но теперь наследница моих родителей – моя сестра Исабель.

– Ваша сестра может быть наследницей престола Кастилии, – отрезал Безансон, – но в Арагоне действует салический закон. Кортесы вашего отца никогда не признают наследницей женщину.

Я стиснула зубы. Будь он проклят! Следовало догадаться, что он вернется ко двору после неудачи в Генеральных штатах и забьет голову Филиппу своими грандиозными идеями! Я пожалела, что не отчитала его в свое время как следует: похоже, он собирался отплатить мне фальшивой монетой.

– Арагон признал мою мать, – наконец сказала я. – Почему он не может признать и мою сестру?

– Ее величество королева Изабелла носит титул королевы Арагона лишь номинально, это формальность, предписанная брачным контрактом ваших родителей. Арагон сохраняет свои права на престолонаследие.

Я гневно взглянула на архиепископа. Как он смеет читать мне лекции об Испании, будто необразованной простушке? Следовало действовать как можно осторожнее. Несмотря на внешне неформальный характер нашей встречи, я поняла, что мы вступаем на поле битвы.

– Похоже, вам многое известно о наших договоренностях в Испании. Наверняка вы также знаете, что моя сестра Исабель вышла замуж за принца Португалии. Если кого-то и следует объявить инфантом, так это его.

– Не обязательно. У Португалии и без того уже слишком много власти – хватает одних лишь ее притязаний на Новый Свет. Если очередного мужа вашей сестры объявят инфантом, после смерти родителей он присоединит Испанию к Португалии и будет править от имени жены. – Безансон вздохнул. – Смерть вашего брата – трагедия, но ее можно облегчить посредством союза Испании с нами. В конце концов, его высочество – ваш муж; вы следующая в очереди на трон, и вы уже беременны, в то время как сестра остается бездетной. Наше предложение станет благом для ваших родителей, смягчив их горе.

Я встревожилась еще больше. Никогда не представляла себя второй в очереди куда бы то ни было, не говоря уже об очереди к испанскому трону. Всю жизнь я знала, что править будет мой брат, а после – его сыновья. Хотя мать дала мне и моим сестрам прекрасное образование, считая, что женщина не должна быть лишена преимуществ, которые дает грамотность, наше предназначение заключалось в том, чтобы стать супругами мужчин королевской крови. Нас учили поддерживать беседу на многие темы, но ни в какой из деловых сфер мы не имели настоящего опыта. Благопристойность, утонченные манеры и постоянная сдержанность были куда важнее.

Никого из нас не учили править.

Я взглянула на Филиппа. Он осторожно улыбнулся:

– Хуана, мы думаем о будущем Испании. Твои родители не вечно будут сидеть на своих тронах. Ты сама говорила о трудностях, с которыми им приходится сталкиваться. Смерть твоего брата может вызвать волнения среди знати. Кто знает, что случится, если Арагон откажется признать твою сестру новой наследницей?

Я сцепила пальцы на животе, жалея, что не могу пока почувствовать собственного ребенка. Хотелось напоминания о недавнем счастье, которое этот разговор уничтожил подобно гасящему фитиль пальцу.

Словно поняв намек, Безансон поднялся:

– С вашего разрешения, я пойду, ваше высочество.

Филипп кивнул. Едва за архиепископом закрылась дверь, я взглянула на мужа. Несколько мгновений он смотрел на меня, затем опустился на колени у моего кресла и взял мои руки в свои:

– Франция угрожает всерьез. Никто не знает, что замышляет Луи, но когда мы с Безансоном были в Генеральных штатах, до нас дошли слухи, будто его позиция в отношении Неаполя куда решительнее, чем у его предшественника. Испания и Франция – давние враги. Вряд ли мне стоит говорить, что может означать война для твоих родителей – и для нас.

Я кивнула, ощутив укол страха. Отец предупреждал меня насчет Луи. Говорил, что у нового короля Франции отсутствует какое-либо понятие о совести. Казна моих родителей была пуста, и конфликт со столь большой и богатой страной, как Франция, мог стать катастрофой для моей родины, лишь недавно объединившейся под властью моих родителей и все еще искавшей опоры среди признанных европейских держав.

– Думаешь… – я сглотнула, – думаешь, он объявит войну?

– Не знаю. Если и объявит, то предупреждать заранее не станет. Но если я получу право на престол, возможно, он сперва подумает, прежде чем действовать. Вряд он захочет, чтобы против него объединились мы и твои родители. – Филипп сел на корточки. – Безансон хочет отправить посланника в Кастилию, чтобы представить мое предложение твоей матери. Мне бы хотелось, чтобы ты тоже написала письмо, объяснив, что поддерживаешь мои усилия.

– Письмо? – Я сдавленно рассмеялась. – Ты не знаешь мою мать. Мой брат еще в гробу остыть не успел. Вряд ли сейчас подходящее время.

– Твоего брата нет в живых уже почти полгода. Твоя мать – королева, она поймет.

Я почувствовала, что без Безансона тут не обошлось.

– Может, и так, – осторожно заметила я. – Но я все же считаю, что для нее это – оскорбление. Ты не испанской крови. Как она может дать тебе право на престол, даже если бы захотела? Кортесы – как ее, так и отца – наверняка откажут.

– Речь идет не о законах. – Филипп нахмурился. – Речь о моих королевских правах.

Я подавила раздраженный вздох:

– Филипп, в Испании кортесы представляют интересы знати и народа. Прежде чем монарх законным образом займет трон, они должны наделить его полномочиями. Да, это формальность, но всегда считалось, что Испанией должен править король-испанец.

– Значит, нам должны диктовать условия военачальники и купцы? – пробормотал он. – Я не прошу о том, чтобы стать королем, – добавил он с натянутой улыбкой. – Я просто хочу получить титул инфанта, чтобы мое имя внесли в число претендентов на престол: на всякий случай. Когда у нас родится сын, мы сможем передать это право ему. В его жилах течет кровь нас обоих. Он ведь может быть наследником?

– Филипп, наше дитя еще не родилось. Это может оказаться и дочь.

– Ни за что. – Он наклонился ко мне. – Напишешь письмо? Мне нужна твоя помощь.

Что еще я могла поделать? Раз уж он в любом случае собирался представить свое предложение, мое письмо могло хоть как-то смягчить его дерзость, а может, и сгладить путь к компромиссу.

– Не стану тебя больше беспокоить. – Филипп поцеловал меня в щеку. – Напиши письмо и предоставь остальное Безансону. Не забывай, тебе нужно думать о нашем сыне.

Как бы там ни было, я опасалась, что нас ждет жестокий сюрприз. Я хорошо знала мать. Она никогда не успокоится, пока Кастилия и Арагон не наделят Исабель полномочиями наследницы. И вряд ли она благосклонно отнесется к любому иному предложению, какие бы цели оно ни преследовало.

После того как мы вместе поужинали, я вернулась в свои покои, размышляя, как объяснить в письме мою дилемму. Мать велела мне – по сути, приказала – ставить интересы Испании превыше всего, но не учила вести себя в ситуации, когда все далеко не столь просто, как может показаться. И все же, сидя за столом перед чистым листом, я представляла себе тревогу родителей из-за амбиций Луи Французского и горе, обрушившееся на них со смертью Хуана.

Филипп был прав: все, за что они боролись, висело на волоске. Без наследника мужского пола Кастилия и Арагон могли стать жертвой алчности знати, желающей оторвать их друг от друга. Возможно, отец и мать уже все продумали наперед и с радостью примут предложение Филиппа. А если у меня действительно родится сын, во что верили столь многие, в его жилах будет течь моя кровь, и он продолжит дело моих родителей.

Вздохнув, я посмотрела на свой живот, взяла перо и, обмакнув заостренный конец в чернильницу, начала писать.

* * *

Лето сменилось осенью, и я занялась подготовкой к рождению ребенка. Мне выделили роскошную комнату, где стояла обитая тончайшей тканью кровать и висели сотканные специально по этому случаю в Брюгге гобелены. Я проводила часы в своих покоях, разглядывая образцы тканей, которые присылали со всей страны добивавшиеся моего покровительства бюргеры.

– Как думаешь, – я показала на образец в руках Беатрис, – с занавесками из этого персикового атласа в комнате будет казаться светлее? Учитывая, что ставни должны оставаться закрытыми? – Я нахмурилась. – Как-то примитивно все это выглядит. Почему я должна рожать, словно медведица в берлоге?

Сочувственно закатив глаза, Беатрис взяла из груды у ног отрез зеленого бархата.

– Как насчет этого? Будет прекрасно смотреться с покрывалом из желтого атласа.

– Да, – кивнула я. – Попросим десять ярдов и…

Я подняла взгляд, услышав шум в передней. Дверь открылась, и вошел Безансон в развевающейся атласной мантии.

– Оставь нас, – сказал он Беатрис. – Я желаю поговорить с ее высочеством наедине.

Беатрис посмотрела на меня, и я кивнула. Не верилось, что он осмелился вторгнуться в мои покои без приглашения. Мы никогда прежде не виделись без посторонних, и при виде его самодовольной физиономии мне вдруг захотелось отругать его за все, что он совершил. Но я промолчала, ожидая, что следом за ним придет Филипп, а когда мой муж не появился, холодно спросила:

– Да, мессир? Чем обязана подобному вторжению?

Он молча смотрел на меня. Чувствовалось, что он зол, – его и без того румяные щеки покраснели еще больше, из-за чего он походил на пережаренного кабана.

– Мы получили ответ на наше предложение от ее величества вашей матери. – Он бросил мне на колени письмо. – Предлагаю вам его прочесть, ваше высочество, и вы сами поймете, насколько уважает нас ее величество.

К письму я не притронулась: о его содержании и без того можно было догадаться.

– Может, сами расскажете? Ведь вы, собственно, для этого и пришли?

– Что ж, прекрасно. Она заявляет, что, поскольку у его высочества вашего мужа нет в Испании никаких законных прав, она может лишь предположить, что мы, к несчастью, ошиблись в своих выводах. Она требует от нас признать решение ее кортесов объявить наследником ребенка вашей сестры Исабель.

– Ребенка Исабель? – Я выпрямилась в кресле. – Моя сестра беременна?

– Да, уже семь месяцев. Ее повитухи заверили ваших родителей, что ребенок – мальчик. Его объявят наследником тронов Кастилии и Арагона. Умный ход, не так ли? Ребенок вашей сестры будет королем не только Испании, но и Португалии. Теперь о присоединении Испании не может быть и речи, все совсем наоборот. Похоже, ее величество вознамерилась построить империю.

Стиснув в руке письмо, я едва удержалась от желания заявить, что ее величеству он и в подметки не годится.

– Похоже, вы нисколько не удивлены, ваше высочество, – послышался его голос.

– Естественно, удивлена. – Я встретилась с ним взглядом. – Понятия не имела, что Исабель беременна.

– Но вы, похоже, рады. И ясно дали понять, что никогда не хотели, чтобы его высочество стал наследником.

– А вам, мессир, я бы посоветовала поостеречься, ибо вы забываете, с кем разговариваете. – Опершись на подлокотники кресла, я поднялась на ноги. – Если это все, то прошу сказать моему мужу, что я желаю его видеть.

Безансон посмотрел на меня:

– Его высочество крайне огорчен и отправился проехаться верхом.

Несмотря на все мои усилия оставаться невозмутимой, голос мой сорвался.

– Тогда сообщите ему, где бы он ни был, что я тоже крайне огорчена, но винить меня не в чем. Я не просила мать отвергать ваше предложение, и оно – вовсе не моя идея.

– Ну конечно же, – не веря своим ушам, услышала я. – Тем не менее вы, ваше высочество, представляете Испанию во Фландрии и, соответственно, должны понимать, что, отказывая нам в подобной просьбе, Испания оскорбляет Фландрию.

– Нам? – Я в гневе шагнула к нему. – Нет никаких «нас», мессир, кроме моего мужа и меня. И я его вовсе не оскорбляла. Я никогда не оскорбила бы его так, как оскорбили меня – и его – вы, поступив подобным образом с моими дамами.

– Вы забываете, что это я вас выбрал. – Его глаза превратились в льдинки. – Если бы я захотел, его высочество мог жениться на другой.

Я задрожала всем телом, с трудом сдерживая желание швырнуть листок ему в лицо.

– Как только вернется мой муж, я расскажу ему о вашей дерзости. Сомневаюсь, что он встанет на вашу сторону, а не на мою. Не забывайте, мессир, что его ребенка и наследника ношу в утробе я, а не вы.

Поклонившись, он направился к двери, но остановился и оглянулся через мясистое плечо.

– Не советую вам испытывать терпение его высочества, – весело бросил он, словно мы только что обсуждали, как лучше накрахмалить мое белье. – Он не привык, чтобы кто-то оспаривал его поступки, а уж тем более собственная жена и ее мать. Вы можете навлечь его недовольство, ибо забываете в своем стремлении защитить Испанию, что он тоже правитель и ему следует думать о собственной стране.

– Вам это так просто не сойдет, – выдохнула я. – Говорю вам как инфанта Кастилии.

Он наклонил голову:

– Мы предложили Испании помощь в трудные времена. Не хотите – что ж, так тому и быть. Фландрия вынуждена выбирать, и мы сделаем свой выбор.

Прежде чем я успела ответить на его скрытую угрозу, он открыл дверь.

– Приятного вам вечера.

Безансон вышел. До боли закусив губу, я развернула письмо матери и заставила себя прочесть, не упуская ни слова. Казалось, она стоит рядом со мной, точно каменная статуя. Как я и предполагала, в письме она высказывала все, что думает о принце, перешагнувшем допустимые границы. Мне захотелось порвать письмо на клочки, хотя я понимала, что к подобному ответу вынудил ее Безансон.

Вошла Беатрис. Судя по ее бледному лицу, она все слышала.

– Принцесса, я могу чем-то помочь?

– Да, – кивнула я. – Иди и попробуй выяснить, когда Филипп собирается вернуться.

Она выскользнула за дверь. Аккуратно свернув письмо, я положила его на стол и подошла к окну. День клонился к вечеру, заходящее солнце отбрасывало золотые лучи на воды Нете, живые изгороди и цветочные клумбы в саду. Я была не настолько наивна, чтобы полагать, будто Безансон не расскажет Филиппу о нашей ссоре раньше меня, но знала, что он все равно ко мне придет. Он придет, и я попрошу его отослать этого мерзавца прочь. Я не смогла бы больше жить с Безансоном под одной крышей. Ему следовало уйти, хотя бы ради здоровья нашего еще не родившегося ребенка.

Вернулась Беатрис с известием: Филипп действительно уехал на прогулку верхом, но взял с собой лишь нескольких слуг и должен вернуться к ночи. Весь остаток вечера, несмотря на попытки фрейлин меня отвлечь, я ждала. Сорайя и Беатрис принесли ужин, но я лишь поковыряла еду, глядя на дверь каждый раз, когда в коридоре слышались шаги. Я снова послала Беатрис на разведку, и она, вернувшись, сообщила, что Филипп недавно приехал и ушел в свои покои.

– Наверное, переодевается, – сказала я.

Взяв брошенное вышивание, я принялась за работу, с нетерпением ожидая его прихода. Механические часы на камине с мучительной медлительностью отбивали каждый час. К полуночи я поняла, что сегодня он со мной видеться не намерен. Впервые мы не провели вечер вместе, будучи во дворце, и, когда фрейлины задули свечи и улеглись на тюфяках, я продолжала расхаживать по спальне, не зная, что и думать.

Раз за разом вспоминая слова Безансона, я начала предполагать худшее. Выбор, который он упоминал, мог означать лишь одно: Филипп перейдет на сторону Франции, заключив союз с врагом Испании назло моим родителям, чтобы подчинить их своей воле, а это принесет мне нескончаемые страдания.

Я накинула халат и надела туфли без каблуков. Донья Ана спала в отдельной комнате. Проходя на цыпочках мимо фрейлин в переднюю, я дала знак бдительной Беатрис, чтобы та оставалась на месте.

Быстрым шагом я прошла через погруженный во тьму дворец, встречая по пути лишь заблудившихся собак, дремлющих в нишах придворных и ночную стражу. У дверей в покои Филиппа я остановилась. Свечи в небольшой передней не горели, огонь в камине угасал. Пажа, который обычно спал там на случай, если Филиппу вдруг что-то понадобится посреди ночи, нигде не было видно.

Я облегченно вздохнула. Пусть Филипп выскажет все, что накопилось у него на душе, а я терпеливо его выслушаю, зная, что в передней никто не ловит каждое наше слово. Я не сомневалась, что мне удастся одержать победу. Архиепископ, несмотря на все его коварство, вряд ли мог сравниться с встревоженной беременной женой.

Дверь в его спальню была приоткрыта, внутри мерцали огоньки свечей. Меня охватила жалость. Он тоже бодрствовал, вероятно не в силах заснуть, страдая, как и я, не зная, что…

Послышался приглушенный смех. Я оглянулась: может, паж все-таки там, развлекает в углу какую-то гостью? Снова раздался взрыв смеха, а сразу за ним – хорошо знакомый голос:

– Тихо, шлюшка. Весь дворец перебудишь.

Я застыла как вкопанная. Пол под ногами покачнулся. Положив руку на засов и не вполне понимая, что, собственно, делаю, я толкнула дверь, и та повернулась на хорошо смазанных петлях.

Прямо передо мной стояла кровать Филиппа, занавески из серебристо-голубой парчи были отдернуты. Перед моими глазами возникли смятые белые простыни, а затем разбросанная по полу одежда. Я уставилась на перевернутую белую атласную женскую туфлю. Все звуки как будто исчезли. Охваченная леденящим ужасом, я подняла взгляд.

Канделябр на буфете отбрасывал на стену тень лежащих в постели тел. Мне бросились в глаза торчащие по обе стороны от ягодиц Филиппа мясистые ляжки и поджатые пальцы ног с красными ногтями. Я отчетливо видела, как напрягаются мышцы его спины по мере того, как он увеличивал темп, с силой входя в лежащее под ним тело.

На меня вновь тошнотворной волной обрушились звуки – стоны, повизгивания, шлепанье кожи о кожу и женский голос, раз за разом повторявший:

– Oui, mon coeur, oui, oui, oui…[17]

Издав хорошо знакомый мне хриплый стон, Филипп выгнулся дугой, вздрогнул и обмяк. Белые ляжки под его прекрасным телом раскинулись по матрасу. Он перекатился на спину, забросив руку на лоб и изогнув губы в удовлетворенной улыбке. Женщина, наполовину заваленная кучей подушек у спинки кровати, рассмеялась. Тряхнув большими грудями с синими прожилками, она откинула с лица спутанные льняные волосы и села.

Взгляд ее упал на меня, и она судорожно вскрикнула:

– Mon Dieu![18]

– Что такое? – усмехнулся Филипп. – Мало тебе, ненасытная шлюха?

Он огляделся вокруг. Я смотрела прямо на него, на его все еще напряженное влажное мужское достоинство. На глазах у меня выступили слезы.

– Господи, – прошептала я и, пошатываясь, направилась обратно в переднюю.

Позади меня возникла суматоха. Послышался резкий приказ Филиппа: «Вон отсюда!» – затем шлепанье босых ног по полу. Я прижала кулак ко рту, сдерживая крик душевной боли. Женщина пробежала мимо меня, прижимая к себе платье, нижнее белье и белые туфли.

Я не знала, кто она. Возможно, я не раз встречала ее в галерее или в зале, даже не догадываясь, что она делит постель с моим мужем.

Услышав за спиной шаги Филиппа, я развернулась. Он успел набросить на плечи красный халат.

– Моя инфанта, я… – Вид у него был словно у нашалившего мальчишки.

– Как… как ты мог? – услышала я собственный голос, показавшийся мне чужим. – Как ты мог так поступить со мной?

– Я вовсе не хотел тебя обидеть, – смущенно пробормотал он. Его руки висели по бокам, и он даже не пытался ко мне прикоснуться. Я вдруг подумала – не пахнут ли его пальцы этой женщиной? – Просто… слегка позабавился. Ничего особенного.

– Ничего особенного? – прошептала я, давая волю слезам. – Ты изменил мне, и для тебя это – ничего особенного?

– Изменил тебе? – ошеломленно переспросил он. – Что, с ней? Я же тебе говорю: она для меня ничего не значит. Всего лишь развлечение. У меня таких уже десяток…

Он осекся, и глаза его расширились.

– Так ты и раньше этим занимался? – У меня перехватило горло.

– Нет-нет. – Он поднял руку, словно желая меня утешить. Вздрогнув, я отпрянула. – Клянусь, после нашей свадьбы – больше ни разу, – поспешно проговорил он. – Хуана, прошу тебя. Обещаю.

Мне хотелось ему верить. Измена, которую я видела своими глазами, казалась столь невообразимой, что у меня возникло желание обо всем забыть, избавиться от обжигающих воспоминаний о том, как он извергает свое семя в другую.

Но я знала, что забыть никогда не смогу. Что-то сломалось во мне, и что-либо исправить было уже невозможно.

– Мне нужно идти. – Я направилась к двери, двигаясь словно под водой.

– Куда ты? – Схватив за руку, он потянул меня назад.

В его взгляде вспыхнул огонек досады.

– Куда угодно! – Я вырвала руку. – Лишь бы подальше отсюда.

– Что? Право, смешно! Хуана, все мужья это делают. Когда жена беременна, они ищут радостей на стороне. И вряд ли это хоть что-то значит.

У меня сжалось сердце. Он был чужаком. Я совершила ужасную ошибку, выйдя замуж за мужчину, которого не знала. Меня охватила неудержимая ярость.

– Это тебе так сказал Безансон? – спросила я сквозь зубы. – Будто это ничего не значит? И ты можешь делать все, что захочется, лишь потому, что я жду ребенка? Так вот – это имеет значение! Для меня! Я – твоя жена! И я тебя люблю!

– Я просто разозлился. – Филипп отступил на шаг. – И обиделся. Твоя мать меня оскорбила. Она отказала мне в правах, полагающихся твоему мужу, и обругала, словно сопливого мальчишку. У меня даже в мыслях не было, что ты можешь увидеть. Если бы ты оставалась у себя в покоях, то ничего бы не узнала.

– Да, – прошептала я, – ты прав. Я ничего бы не узнала. А ты никогда бы мне не рассказал.

Я снова направилась к двери.

– Хуана, вернись, – попросил Филипп. – Прошу тебя, давай поговорим. Ты ведешь себя неразумно.

Не обращая на него внимания, я вышла в коридор и огляделась, словно никогда здесь не бывала. Силуэт Филиппа отчетливо выделялся в дверях, озаренный пламенем свечей, но лица видно не было.

В отчаянии я бросилась бежать, не разбирая дороги. Когда я добралась до своих покоев, вид у меня был кошмарный: волосы растрепаны, босые ноги грязны. Туфли я где-то потеряла.

Беатрис и другие фрейлины не спали. Увидев меня, они судорожно вздохнули.

– Собирайте вещи! – крикнула я. – Мы уезжаем. Сейчас же!

Глава 10

Забрав с собой фрейлин, я уехала в Брюссель. Случившееся я скрыла от всех, даже от любимой Беатрис, несмотря на всю боль и унижение, снедавшие меня, подобно червоточине. В Брюсселе я приказала застигнутой врасплох прислуге подготовить мои покои. Дворец еще не закончили приводить в порядок после нашего прошлого пребывания: не заменили тростниковое покрытие пола, не выстирали ковры, гобелены и белье, не вывезли зловонные груды мусора, однако я расположилась в своих апартаментах и стала вести себя так, будто весь двор принадлежит мне одной.

За две недели я ни разу не произнесла имени Филиппа.

Сперва я строила безумные планы: сразу же после рождения ребенка уехать в Испанию, вернуться домой в Альгамбру и воспитать свое дитя испанским принцем. Я пролила немало слез при мысли, что никогда больше не увижу Филиппа, но воспоминание о сцене в его спальне вновь бередило рану, повергая меня в ужас. Я не знала, поступал ли он так раньше и поступит ли снова, но он вдребезги разбил мое к нему доверие, и с течением времени мне начало казаться, что все наши чувства, наша страсть и смех, танцы и бессонные ночи были всего лишь иллюзией.

Я и прежде знала, что неверность – печальная, но распространенная составляющая любого брака. Мой отец обожал мать, но при этом имел любовниц, против чего мать никогда не возражала, по крайней мере публично. Более того, когда одна из них родила ему сына, а другая – дочь, которую назвали Иоанной, королева пристроила обоих детей ко двору, чтобы они получили подобающее их положению воспитание. Любовницам также находили подходящих мужей, как только у отца пропадал к ним интерес. Но что чувствовала королева Изабелла, впервые обнаружив трещину в казавшемся ей идеальном союзе? Плакала ли она, бранила отца наедине? Или хладнокровно молчала, похоронив боль глубоко в своем сердце? Если так, то я знала, что должна поступить точно так же – хотя бы потому, что у меня, как и у нее, не было иного выбора. Филипп был моим супругом, и я не могла указывать ему, как себя вести. Мне еще повезло, что он был молод, привлекателен и заботился обо мне. Другим принцессам приходилось довольствоваться куда меньшим.

И все же я не могла смириться. Больнее мне было даже не оттого, что он лег в постель с другой женщиной, а от осознания, что ему даже не приходило в голову себя ограничивать. Его больше интересовало собственное удовлетворение, чем наша любовь, о которой он позабыл при первой трудности. Поведение Филиппа казалось мне безответственным и бесчувственным, словно поступок мстительного мальчишки, и я опасалась, что мне никогда не хватит сил его простить.

Однажды, когда я собиралась, как обычно, выйти прогуляться в саду, ворвалась Беатрис:

– Ваше высочество, пришла эрцгерцогиня Маргарита! Она настаивает, чтобы вы ее приняли.

Я замерла:

– Она здесь? Почему? Я думала, она…

Я не договорила. Дверь открылась, и вошла одетая с головы до пят в черное сестра Филиппа, протягивая ко мне руки:

– Ma chérie![19]

Она заключила меня в объятия, а затем отступила, испытующе глядя мне в лицо. Я сразу же поняла, что она все знает. Она вернулась домой из Испании и виделась с Филиппом. Он рассказал ей о нашем разрыве, и теперь она пришла поправить беду. Но почему она до сих пор в трауре?

– Вы в черном, – тихо сказала я.

– Да. – Маргарита опустила глаза.

– Но полгода траура по моему брату уже прошли.

– О, дорогая моя, – прошептала она, – как я и боялась, вы ничего не знаете. Вам ничего не сказали.

Я встретилась с ней взглядом, и комната вокруг покачнулась.

– О чем не сказали? – услышала я свой собственный голос.

Маргарита молчала. По ее щеке скатилась слеза.

– Господи, что случилось? Филипп? Что с ним?

– Нет, мой брат в полном здравии и ждет внизу. Он не знал, захотите ли вы его видеть.

Я оцепенела:

– Филипп здесь?

– Я пришла не из-за него. – Маргарита взяла меня за руку. – Дорогая моя, ваша сестра Исабель… мне так жаль. Она умерла.

Наступила глубокая тишина.

– Нет… Не может быть.

– Знаю, для вас это немалый удар. Ее беременность проходила прекрасно, и никто не ожидал, что роды окажутся столь тяжелыми. Ваша мать прислала письмо, в котором просила Филиппа ничего вам не сообщать, пока не родится ваш собственный ребенок. Но когда я после долгого морского путешествия прибыла в Лир и он рассказал мне, что произошло, я настояла, что мы немедленно должны прийти к вам. Мне не хотелось, чтобы вы узнали страшную новость в одиночестве.

У меня перехватило дыхание. Лавиной обрушились воспоминания: Исабель во вдовьем одеянии, оплакивающая своего погибшего принца; ее недовольство, когда мы с Каталиной сбежали в сады Альгамбры; и еще ее слова в тот день, когда я покидала Испанию. Она сказала тогда, что мы никогда больше не увидимся в этой жизни. Откуда она знала?

– Господи, не может быть! – Я закрыла лицо руками. – Только не это. Моя бедная сестра!

Маргарита шагнула ко мне, чтобы обнять, но тут послышался тихий голос:

– Моя инфанта…

Подняв взгляд, я увидела Филиппа, который стоял на пороге со шляпой в руке. Он выглядел бледным и исхудавшим.

– Я получил письмо от твоей матери. Боюсь, это правда. Исабель умерла.

Донья Ана у дверей в спальню горько разрыдалась. Беатрис увела мою безутешную дуэнью прочь. Филипп подошел ко мне, и я посмотрела ему в глаза:

– Дитя моей сестры… оно…

– Жив. Это мальчик. Окрестили Мигелем. Но роды едва не погубили и его. Твоя мать отправила дитя в Гранаду, надеясь, что там его здоровье поправится.

– Гранада… Да, там чистый воздух. Гранада его исцелит.

Рука Филиппа была холодна как лед. Смогу ли когда-нибудь ощутить его тепло?

– Прости меня, пожалуйста, – тихо сказал он, и меня вновь резануло острой болью.

– Не могу. – Я отстранилась. – Не сейчас. Прошу тебя, уходи. Ты исполнил свой долг. Позволь мне остаться наедине с моим горем.

Губы его плотно сжались.

– Хуана, как долго это будет продолжаться?

– Не знаю, – прошептала я и, не оглядываясь, пошла в спальню.

Маргарита беспомощно стояла рядом с неподвижной фигурой брата.

Повернув ключ в замке, я села на кровать рядом с доньей Аной. Беатрис и Сорайя расположились по бокам, словно молчаливые стражи. Обняв несчастную дуэнью, я дала волю слезам.

* * *

На этот раз я не стала отклоняться от официального протокола, соблюдая траур по сестре, а вскоре, в начале ноября 1498 года, после удивительно недолгих схваток родила девочку, которую впоследствии окрестили именем Элеонора. Повитухи и врачи поспешили утешить меня, заявив, что, судя по столь легко прошедшим родам, у меня со временем родится сын. Я кивнула, скрывая тайную радость. Родив девочку, а не мальчика-принца, которого так желал Безансон, я расстроила все его тщеславные планы.

Увидев вопящего младенца, Филипп пришел в восторг. После того как надо мной совершили обряд в церкви, нас с ребенком под всеобщие аплодисменты официально представили двору, но в наших натянутых отношениях с мужем ничего не поменялось. Мы жили в одном дворце, вместе ужинали в зале, но, когда наши публичные обязанности были выполнены, я шла одна к себе в покои и запирала дверь на засов. Хотя Филипп неоднократно пытался призвать меня к здравомыслию, я его не слушала, обиженная и оскорбленная до глубины души. Я никогда не ожидала, что Филипп может захотеть другую женщину, а тем более лечь с ней в постель, и теперь не знала, что делать дальше. Я должна была пребывать на седьмом небе от счастья, имея новорожденную дочь и мужа, которого все считали прекрасным принцем, но никогда еще не чувствовала себя столь несчастной и одинокой.

После новогодних празднеств 1499 года ко мне в покои пришла Маргарита. Император, ее отец, обручил ее с герцогом Савойским, пожилым вельможей с богатыми владениями, и ей предстояло отправиться в Вену для встречи с новым женихом. Маргарита мне нравилась. Энергичная и умная, пережившая смерть моего брата, она теперь хладнокровно ожидала очередного замужества. Услышав новость, я слабо улыбнулась:

– Буду по вас скучать.

Она уперла руки в бока:

– Я уезжаю на следующей неделе, хотя с трудом представляю, как такое возможно в нынешних обстоятельствах. Как долго вы еще собираетесь себя мучить? Мой брат пребывает в крайнем унынии. Он почти не ест и не спит. Да и вы, похоже, тоже.

– Он мне изменил, – возразила я. – С чего ему предаваться унынию?

– Ma chérie, – вздохнула она, – если бы каждая жена запиралась от мужа, застигнув его со спущенными штанами, в мире больше не родился бы ни один законный ребенок.

Я знала, что она права. После многих размышлений и слез я поняла, что такова женская доля, но смириться все равно не могла. Мне не хотелось войти в число женщин, что подставляют другую щеку, когда их муж ходит на сторону. Стать такой, как моя мать.

– Я пыталась его простить, – запинаясь, сказала я. – Одному Богу известно, сколько раз. – Я помолчала, глядя в глаза Маргарите. – Мне сделать вид, будто ничего не было? Таков ваш совет?

– Нет. Он понимает, что совершил. – Она шагнула ко мне. – Но вы его любите, а он любит вас. Поверьте, гордость – не лучший советчик. Позвольте ему хотя бы прийти к вам. Дайте возможность исправить ошибку.

– Как он может ее исправить? Откуда мне знать, что подобное не повторится?

– Вы и не можете знать, – вздохнула она. – Дорогая моя, вы еще слишком молоды и не имеете опыта в сердечных делах. Вам не понять, что мужчины куда несовершеннее нас, несмотря на всю их похвальбу, будто они – сильный пол. Кто знает, почему мужчина ходит на сторону? Но мне известно одно: он вовсе не собирался причинить вам боль. Он просто в большей степени ребенок, чем вы, мальчик, которому пришлось слишком рано стать взрослым. А когда мальчики чувствуют себе отвергнутыми или преданными, они могут больно ударить даже того, кого больше всех любят.

– Я его не предавала! Я не отказывала ему в титуле, который он желал получить.

– Знаю. Всю жизнь Филиппа учили, что его первоочередной долг – добиваться подобающего принцу высокого положения. А когда с кем-то из Габсбургов поступают несправедливо, он готов мстить.

– Понимаю. Но теперь он уже мужчина, и Безансон ему больше не наставник. Филипп слишком во многом на него полагается.

Я едва не добавила, что мне известно о роли Безансона в случившемся между нами разрыве, что он сам подначил Филиппа, а может, даже выбрал женщину – в качестве предупреждения, чтобы я даже не пыталась оспаривать его власть над моим мужем.

– Возможно. Но вы – его жена, а не Безансона. Вы должны найти в себе силы простить его, ибо вы сильнее. – Маргарита взяла мои руки в свои. – Вы даже понятия не имеете, как я молилась, чтобы он нашел такую жену, как вы, которая принесла бы ему счастье и окружила заботой, каковой ему отчаянно недостает. Мой брат живет в суровом мире. Чтобы выжить, он научился от всех отгораживаться. Но со временем и при надлежащем терпении вы сумеете помочь ему понять свою ошибку.

Как я могла противиться подобной просьбе? Мне тяжело было представить предстоящие годы без дружеского общения, без любви и единения, которые, как мне казалось, я нашла. Мне было всего девятнадцать. Впереди простиралась вся жизнь, и мне хотелось разделить ее с человеком, за которого я вышла замуж.

– Если хотите, я с ним поговорю, – добавила Маргарита.

Я крепко обняла ее и кивнула.

– Простите, что лишь взвалила на вас новое бремя, – прошептала я.

– Ах, chérie, для чего еще нужны близкие родственники? Если бы не чужое бремя, чересчур тяжким могло бы стать мое собственное.

Мы расцеловали друг друга в щеки, и она пошла собирать вещи перед путешествием в Австрию.

Оставшись одна, я почувствовала, как постепенно отступает боль в моем сердце, и наконец поняла, что в нем есть место прощению.

* * *

Восемь дней спустя, после приема по случаю отъезда Маргариты, Филипп пришел ко мне. Я сидела за золоченым туалетным столиком, и Беатрис снимала с меня драгоценности. Увидев отражавшийся в зеркале силуэт в белом, я подняла руку, и мои фрейлины тут же исчезли.

Филипп помедлил в дверях, словно боясь перешагнуть порог. Я глубоко вздохнула:

– Можешь войти.

Филипп шагнул в комнату. Он выглядел столь же красивым, как и в день нашей первой встречи. В сапфирах на его камзоле отражалось пламя свечей, тщетно соревнуясь с голубизной его глаз и золотистыми волосами до плеч, слегка выгоревшими на солнце от частой езды верхом без шляпы.

– Зачем? – Я посмотрела ему в глаза.

– Что? – нахмурился он.

– Зачем? Зачем ты это сделал?

Он уставился в пол:

– Я же тебе говорил – я разозлился. Безансон показал мне письмо твоей матери, и я опять вспомнил слова отца, будто я ничего не стою.

– Понятно.

На мгновение я отвела взгляд. Я все понимала, как бы мне ни было неприятно. Филиппу отказали в монаршей независимости собственные Генеральные штаты, а затем его отвергли мои родители. Хотя у него никогда не было права просить их о подобном, он вовсе не собирался их оскорбить. Не мог он и признать, подобно мне, что пользующийся его благосклонностью верховный канцлер Безансон ввел его в заблуждение.

– Моя инфанта, – тихо сказал он, глядя на меня с разрывающей душу тоской, – я никогда еще ни у кого не просил прощения. Но теперь прошу его – у тебя.

У меня пересохло в горле.

– Я… я готова. Но ты должен кое-что мне пообещать.

– Что угодно.

– Никогда больше. Пообещай, что никогда больше так не поступишь.

– Обещаю.

Я почувствовала, что больше не владею собой. Протянула к нему руки, и он вдруг оказался в моих объятиях, сжимая меня так, будто изголодался до смерти. Сорвав с меня одежду, он увлек меня на кровать, перебирая пальцами мои волосы. Он начал раздеваться при свече на туалетном столике, и я наслаждалась игрой света и тени на его мускулистом теле, которое было столь хорошо мне знакомо и которого мне так не хватало.

Потом, когда все закончилось, наши губы слились в поцелуе. Он прижал меня к себе, сплетая наши руки и ноги. Ощутив внезапно пробежавший по телу холод, я повернулась к Филиппу, но глаза его уже закрылись, и он погрузился в сон.

* * *

Через пару месяцев я, вне себя от счастья, поняла, что снова забеременела. Филипп увез нас обратно в Лир, к его каналам и домам с деревянными фасадами. Он устраивал щедрые пиршества, покупал мне драгоценности, платья и духи. На этот раз Господь должен был нас благословить. На этот раз, как заявлял Филипп, у меня родится сын.

В начале сентября он уехал на очередное собрание своих Генеральных штатов. На этот раз он отправился туда во всеоружии, проведя несколько недель в обществе Безансона и составляя документы, которые могли бы подтвердить, что он достиг совершеннолетия. Архиепископа он взял с собой, что меня вполне устраивало. Хотя я не стала рассказывать Филиппу о нашем конфликте в тот чудовищный день, Безансон и без того понял по моему виду, что ему стоит знать свое место. Узнав, что я снова жду ребенка, возражать он не стал.

Я осталась в своих уютных покоях вместе с маленькой Элеонорой, вынашивая дитя в своей утробе. Как и при первой беременности, меня недолго мучила тошнота, ставшая проклятием многих женщин, и вскоре мне надоело целый день сидеть взаперти. Повитухи пускали мне кровь и собирались вокруг миски, исследуя мои телесные жидкости. По их словам, все указывало на то, что у меня будет сын, и мне не повредит слегка нагружать себя, чтобы укрепить его здоровье.

Следуя их советам, я гуляла по галереям, выбирала ткани для моей родильной комнаты и проводила многие часы с любознательной малышкой Элеонорой. Я также написала своей сестре Каталине, которая недавно отпраздновала четырнадцатый день рождения, рассказав ей обо всех новостях и прося ответить. От нее пришло длинное письмо, удивившее меня зрелостью суждений. Она писала, что в Кастилии была страшная зима, но наш маленький племянник-инфант поправляется, а моя сестра Мария вышла замуж за овдовевшего Мануэля Португальского. Каталина также добавила, что вскоре должна отправиться в Англию и начала переписываться со своим женихом, принцем Артуром, – по ее мнению, благородным и искренним юношей, который, похоже, с нетерпением ждал встречи с ней.

Вспомнив свою тревогу, когда я узнала, что мне придется покинуть Испанию, я послала ей ободряющее письмо, приложив в качестве подарка золотой браслет.

«Будь смелой, mi pequeñita, – писала я. – Скоро ты поймешь, что быть женой – настоящее благословение».

* * *

В феврале 1500 года в Брюсселе, где мы остались после Нового года и где мне предстояло провести последние недели перед родами, неожиданно выпал ранний снег. Однажды меня разбудила Беатрис, сообщив, что Филипп возвращается после пятимесячных тяжких трудов в Генеральных штатах. За это время я получала от него письма с рассказами о том, как он приближается к признанию своей независимости. Невзирая на возражения доньи Аны, что в моем положении не стоит покидать покои, я поднялась с постели и хлопнула в ладоши, призывая сонных фрейлин:

– Принесите мои туалетные принадлежности. И новое платье с дополнительной вставкой.

Час спустя они отступили назад, позволив мне в полный рост взглянуть на себя в зеркало.

Я не верила глазам, восхищенно глядя на свои освеженные розовыми румянами щеки, слегка округлившиеся благодаря набранному весу. Глаза мои ярко блестели, вырез платья подчеркивал фигуру, корсаж приподнимал полные груди, юбка с вставкой на талии водоворотом падала к ногам. Вздохнув, я опустила руки к животу, почувствовав внезапный удар ножкой изнутри. Подойдя ко мне сзади, Беатрис застегнула на моей шее рубиновую подвеску.

– Вы никогда еще не выглядели прекраснее, ваше высочество.

Я молча кивнула. О течении времени я задумывалась редко, но где-то между рождением Элеоноры и этой беременностью я окончательно избавилась от подростковой угловатости. Долговязую инфанту, беспокоившуюся из-за собственного роста, сменила очаровательная женщина – и такой мне предстояло оставаться до конца жизни.

– Правда? – Я повернулась. – В самом деле я прекрасна?

– Да, – подтвердила Беатрис.

Фрейлины кивнули. Донья Ана хмыкнула.

– Думаешь, он захочет меня видеть такой? Такой… пузатой?

– Разве его высочество не мужчина? – Беатрис рассмеялась. – Любой мужчина хотел бы видеть свою жену беременной. – Она протянула руку. – Идемте. Он ждет вас в зале.

Большой зал освещали канделябры. Под раскрашенными карнизами собирался дым. Неубранные столы отодвинули, чтобы освободить место для танцев. У стен стояли бочки с вином – свидетельство предвкушаемой охоты с гончими по случаю прибытия эрцгерцога.

Я остановилась наверху лестницы. Играла громкая музыка, барабанный бой перемежался мелодичным звоном струн. Посреди зала танцевали пары. Глядя на смеющуюся женщину, которую партнер целовал в шею, я услышала голос доньи Аны:

– Даже не смей спускаться в твоем положении. Тебе уже нельзя никуда выходить. Ты беременная женщина.

– А также жена, которая желает увидеть своего мужа. Если вам не нравится, можете вернуться в мои покои.

Ответа я ждать не стала: донья Ана прекрасно знала, что не стоит пытаться мне возражать. Подобрав юбки и прямо держа спину, я спустилась по лестнице, не сводя взгляда с возвышения, где сидели Филипп, Безансон и еще несколько человек. Блюдо архиепископа было полно зажаренных тушек, с его толстых пальцев в перстнях капал соус. Не переставая жевать, он что-то кричал остальным участникам оживленной дискуссии. Филипп сидел, откинувшись на спинку трона и положив ноги на стол. Из-под расстегнутого камзола красной парчи виднелась льняная рубашка. В руке он держал кубок, но, несмотря на раскрасневшиеся щеки, выглядел вполне трезвым.

Внезапно какой-то из сидевших на возвышении мужчин вскочил на стол, широко раскинув руки, и под смех остальных начал что-то показывать, отчаянно жестикулируя. Но стоило ему обернуться и увидеть меня, как он тут же замер. Музыканты на галерее перестали играть. Наступила полная тишина. Танцующие расступились, перешептываясь и не сводя с меня взгляда. Даже Безансон, который обычно забывал обо всем, набивая свое брюхо, перестал запихивать в рот мозги под соусом и вытаращился на меня с отвисшей челюстью.

Я остановилась перед возвышением, чувствуя тяжесть похожего на шар живота. Филипп встал, поправил расстегнутый камзол и пригладил волосы. В его глазах мелькнул предательский огонек, знакомый мне с первых дней супружества по тем мгновениям, когда он, не в силах сдержаться, готов был утащить меня откуда угодно в ближайшую комнату. Но на этот раз страсть в его взгляде смешивалась с благоговейным трепетом, будто он не мог решить, пасть ли передо мной ниц или овладеть мною не сходя с места.

Филипп поднес мою руку к губам:

– Жена моя, ты знаешь, что только императрицы могут носить пурпурный бархат?

Сердце мое подпрыгнуло в груди.

– Ты?..

Он кивнул, и лицо его расплылось в широкой улыбке.

– Да. Перед тобой признанный принц Фландрии и официальный наследник Габсбургов. Мой отец наконец уступил. Генеральные штаты согласились с тем, что я достиг совершеннолетия и могу править своим государством без постороннего вмешательства.

Я шагнула ближе и прикоснулась животом к его промежности.

– В таком случае я самая счастливая будущая императрица в мире, – выдохнула я. – Но что еще важнее, я самая счастливая мать нашего будущего сына.

Улыбка его стала еще шире, показавшись мне тем более соблазнительной, поскольку прошли месяцы с тех пор, как мы делили постель. Филипп посмотрел туда, где стояли мои женщины.

– Твоя дуэнья мне голову оторвет, если я позволю тебе остаться. Она уже и без того полагает, что, если бы не я, ты вела бы себя куда скромнее.

– Пусть думает что хочет. – Я пожала плечами. – Я пришла танцевать. И я буду танцевать.

– Танцевать? – рассмеялся он. – Если мои глаза меня не обманывают, ты можешь в любой момент родить.

Я тоже рассмеялась, негромко и шаловливо, заставив его вновь посмотреть на меня.

– Пусть будет что будет. Сегодня я буду танцевать, празднуя возвращение моего мужа. Если хочешь, можешь оказать мне честь, а если нет – найду кого-нибудь другого.

– Да ты с ума сошла, – пробормотал он, но все же махнул рукой в сторону галереи.

Раздалось нестройное бренчание струн, и музыканты заиграли снова.

– Павана, – вздохнула я, протягивая руку Филиппу.

Мы шагнули вперед, расправив плечи и подняв голову. К нам поспешили присоединиться придворные.

Музыка заполонила меня без остатка. Забыв о дрожащей спине, о боли в боку, о тяжести живота, я закружилась под звуки адажио и засмеялась, когда Филипп внезапно поцеловал меня в грудь. Взявшись за руки, мужчины и женщины перемещались в танце по всему залу. Филипп снова поцеловал меня, и те, кто не танцевал, стоя возле стен, зааплодировали.

Танец стал энергичнее, женщины задирали юбки, демонстрируя лодыжки. Я сорвала чепец и отшвырнула в сторону. Волосы мои рассыпались по плечам, вызвав новый взрыв аплодисментов. Уперев руки в бока, я остановилась среди женщин, глядя, как Филипп и остальные мужчины выбрасывают вверх ноги, подобно охваченным страстью оленям.

В зале стало душно от тепла разгоряченных тел. Я продолжала хлопать в ладоши, и никто сперва не замечал, что в моей утробе нарастает безжалостная, раздирающая внутренности боль, пока из моего рта не вырвался судорожный вздох. Я пыталась не обращать на боль внимания, но, когда последовал очередной приступ, а за ним еще один, я согнулась пополам, чувствуя, как подкашиваются колени.

Ко мне подбежала Беатрис.

– Ребенок, – задыхаясь, проговорила я. – Я его чувствую!

Она дала знак остальным дамам, которые поспешно окружили меня и повели прочь из зала.

– Я устала! – крикнула я, подумав, что Филипп может последовать за мной. – Ничего страшного, мне просто нужно отдохнуть.

Обернувшись, я увидела, что он улыбается мне, окруженный танцующими придворными. Остановившись среди моих женщин у подножия лестницы, я помахала ему, смеясь сквозь стиснутые зубы.

– Сколько было схваток? – рявкнула донья Ана. – Как часто?

– Я не считала. Кажется… – Я застонала. – О нет…

Из-под моего платья хлынула бледно-розовая вода, заливая атласные туфли. Не раздумывая, донья Ана обхватила меня сильной рукой за пояс.

– Нужно немедленно в твои покои.

Повиснув между дуэньей и Беатрис, я кое-как поднялась по лестнице. Добравшись до верха, поспешила по коридору, последним усилием воли пытаясь удержать стремящегося высвободиться из утробы ребенка. Поток воды превратился в струйку, схватки временно стихли. Ускорив шаг, я свернула в галерею, ведшую в мои апартаменты.

Еще немного…

Почувствовав, как по бедру стекает теплая кровь, я споткнулась и у меня вырвался крик:

– Господи, началось!

Галерея, казалось, тянулась в бесконечность. Дальше идти я уже не могла. Распахнув ближайшую дверь, я ворвалась в уборную и, отшвырнув ногой солому на полу, начала приседать.

– Нет, только не здесь! – крикнула донья Ана.

– Или здесь, или там, – бросила я.

Беатрис без лишней суеты закатала рукава до локтей и помогла мне лечь на пол, задрав ноги на стульчак. В закутке воняло мочой и испражнениями, но, к счастью, никто из местных пьяниц сюда еще не добрался. Моя дуэнья застыла, пораженная ужасом, но, услышав мой срывающийся стон, опустилась на четвереньки и сунула голову мне под юбку.

– Словно свинья в грязи, – услышала я ее бормотание. – Что скажет ее величество, когда узнает? – Я ощутила прикосновение ее пальцев. – Принесите кто-нибудь пеленки и мою шкатулку со снадобьями. Быстрее!

Послышались удаляющиеся шаги.

Я бы наверняка рассмеялась над нелепостью своего положения, если бы не боль, какой я никогда еще прежде не испытывала. Донья Ана, в сползшем набок чепце, выбралась из-под моей юбки.

– Вижу головку. Тужься, mi niña. Тужься, как если бы от этого зависела твоя жизнь.

– Тужиться? – завопила я. – Не могу! Меня надвое разорвет!

– Разорвет, если не будешь тужиться, – стальным голосом ответила она. – Делай, что говорю. Ahora![20]

Я напряглась, вцепившись одной рукой в край стульчака, а другой – в присевшую рядом Беатрис, и, выдохнув сквозь зубы, начала с силой тужиться.

Донья Ана вновь полезла под мою юбку, задранную теперь выше пояса.

– Уже почти. Еще раз… Да, вот так… Пусть природа делает свое дело.

Вернулась Сорайя, с пеленками и шкатулкой со снадобьями. Я закричала, чувствуя, как меня раздирает нечто огромное. Жгучая боль охватила все тело, и когда я уже подумала, что больше не выдержу, что-то выскользнуло из меня, и нахлынуло ни с чем не сравнимое облегчение.

– Мальчик, – выдохнула донья Ана. – Быстро, дайте ножницы!

Сорайя метнулась к ней. Между моих ног вывалилась комковатая масса. Я увидела, как донья Ана хватает маленькое окровавленное тельце, щелкает ножницами и шлепает его свободной рукой. Тишину разорвал пронзительный вопль, и я без сил прислонилась к Беатрис. Мне хотелось спросить, здоров ли ребенок, мальчик ли это, но во рту у меня полностью пересохло. Взяв из шкатулки флакон, донья Ана натерла орущего младенца мазью из бархатцев и начала заворачивать в льняные пеленки.

За дверью уборной послышался шум.

– Мое дитя, – прошептала я. – Дайте его мне.

Я заставила себя сесть. Донья Ана положила младенца мне на руки. Она еще не закончила его пеленать, но, почувствовав меня, младенец сразу успокоился. Я посмотрела на него, ощущая растущую изнутри радостную дрожь.

Подняв глаза, я увидела на пороге Филиппа. Глаза его широко раскрылись при виде вспотевших женщин и меня, сидящей в пышном наряде на полу с раскинутыми ногами.

Я протянула ему ребенка:

– Смотри – это твой сын.

Сквозь слезы он уставился на нашего мальчика. Я громко и торжествующе рассмеялась.

1500–1504. Эрцгерцогиня

Узрите же, какое чудо и счастье, когда короли и принцы живут в гармонии.

Аноним

Глава 11

1500 году мне исполнился двадцать один год – возраст, в котором женщины моего положения уже примерно знали, какая жизнь ждет их впереди. Я родила здоровых дочь и сына, прошла через ряд испытаний, какими неизбежно сопровождается любой брак, и теперь не могла дождаться, когда смогу посвятить все время воспитанию детей и исполнению своей роли в новообретенном королевстве.

Уделом высокопоставленных женщин была благотворительность и покровительство аббатствам и монастырям, бедным и падшим – примером чему могла служить судьба моих бесчисленных предшественниц. К этому меня готовили с детства. Меня и моих сестер учили, что наш пол ограничивает нашу власть, что мы должны не править, но заботиться о наших мужьях и их подданных, не особо вмешиваясь в их дела. Мы должны были сажать сады, а не возводить монументы, оставляя после себя лишь эхо, а не легенды.

Никто не ожидал от нас чего-либо иного.

* * *

Чудесный город Гент стал одним из моих любимых во Фландрии. Его дома с высокими крышами и разноцветными карнизами, арочные каменные мосты над каналом, шумные рынки и величественные готические шпили воплощали пылкий фламандский дух. Погода редко бывала суровой – умеренный климат Фландрии не мог даже сравниться с кастильской жарой, – а наш дворец казался филигранным украшением посреди обширного сада, где весенние цветы усеивали живые изгороди, а вокруг фонтанов росли тюльпаны.

Сидя в кресле под навесом, я наблюдала за моей золовкой Маргаритой: с маленьким Карлом на руках она прогуливалась по гравийным дорожкам. За ней семенила Элеонора с мадам де Гальвен. Моя двухлетняя дочь росла крепкой девочкой; оливковый оттенок кожи и янтарно-зеленые глаза, так похожие на мои, подчеркивали ее арагонскую кровь. Карл же, напротив, был настоящим Габсбургом, с необычно серьезным взглядом и столь белой кожей, что его нельзя было выносить на улицу без огромной шляпы.

– Chérie! – позвала Маргарита. – Мальчик – настоящий ангел! Такой терпеливый и спокойный!

Я улыбнулась, коснувшись изящной золотой броши, которую подарил мне Филипп в честь рождения Карла, с выложенным рубинами изображением замков и щитов Кастилии. Я была рада, что Маргарита вернулась домой, пусть и ненадолго. Она приехала из Савойи, заявив, что иначе умрет от скуки при дворе нового мужа, где ей целый день нечего делать, кроме как собирать новый гардероб. Сегодня она была одета в розовое платье с таким количеством побрякушек, что они звенели на ней, словно на епископе. Отдав Карла кормилице, она присела рядом со мной. Ее продолговатое лицо сияло здоровьем.

– Вам и впрямь обязательно возвращаться? – спросила я. – Может, останетесь с нами? Вы так хорошо обращаетесь с детьми, к тому же нам не хватает помощников.

– У вас же тут целый дворец слуг, моя дорогая! – рассмеялась она, погладив меня по руке. – Увы, остаться никак не могу. Мой муж – отвратительный старый козел, но он меня любит и довольно богат – что мне еще остается? Но я все-таки сказала отцу, что это в любом случае последний брак, на который я согласна ради его империи. – Она вздохнула. – Но я буду скучать по малышам. Дети – такая радость в жизни.

– Когда-нибудь и вы станете прекрасной матерью. Возможно, у вас с герцогом…

Она громко фыркнула, заставив вздрогнуть сидевших неподалеку фрейлин:

– Ma chérie, весьма мило с вашей стороны! Увы, мой бедный герцог едва в состоянии залезть на стульчак в уборной, не говоря уже обо мне.

Мы рассмеялись, после чего Маргарита продолжила:

– Не думала, что когда-либо увижу вас столь счастливой. – Она помолчала. – Значит, у вас все хорошо?

– Да, – тихо ответила я.

– Прекрасно, – кивнула она. – Так и должно быть. – Маргарита взглянула на Элеонору, тянувшую мадам де Гальвен к фонтану, и вскочила. – Ах ты, непослушное дитя! Хватит тащить мадам, словно мул!

Она направилась на помощь гувернантке и подхватила Элеонору на руки. Мадам заковыляла туда, где сидели остальные женщины.

– У этой девочки сил на троих, – тяжело дыша, проговорила она.

– Сядьте, мадам, – сухо заметила донья Ана, – пока вас удар не хватил.

Я едва удержалась от смеха. После рождения моих детей дуэнья и гувернантка сумели прийти к некоторому согласию, поскольку даже донья Ана вынуждена была признать, что многолетний опыт позволяет мадам стать идеальной воспитательницей для Элеоноры.

Я прикрыла глаза рукой от солнца. Похоже, день обещал быть не по сезону теплым, и я собиралась подремать в прохладе перед вечерним банкетом. Внезапно я увидела бегущего ко мне пажа в нашей черно-желтой ливрее.

Задыхаясь, он остановился передо мной и низко поклонился. С его кудрявых волос из-под шляпы стекал пот.

– Его высочество просит ваше высочество к нему присоединиться. Прибыло срочное письмо из Испании.

От его слов небо будто подернулось тучами. Я встала, не обращая внимания на взгляд доньи Аны, и крикнула Маргарите:

– Меня зовет Филипп! Присмотрите за детьми?

* * *

Я сразу ощутила напряженность атмосферы в покоях Филиппа. Внутри все сжалось при виде Безансона, который сидел за герцогским столом, уставившись на меня немигающим жабьим взглядом. Филипп отвернулся от окна; лицо его скрывала тень. Он направился ко мне, но его опередил архиепископ:

– Мы получили важное известие. Инфант Мигель умер. Ваше высочество, вы теперь новая наследница престола Кастилии.

Я судорожно вздохнула, пытаясь найти на лице Филиппа подтверждение тому, что мне не хотелось слышать.

– Мне очень жаль, любовь моя. Твоя мать прислала письмо, в котором просит нас как можно быстрее приехать в Испанию.

– Как? – прошептала я. – Как умер сын моей сестры?

– У него оказались слабые легкие. Бедная душа. – Небрежно преклонив колена, Безансон взял со стола пачку документов. – Нужно подписать эти бумаги и…

Меня охватила внезапная ярость.

– Моя семья понесла ужасную потерю. Никаких бумаг я сегодня подписывать не буду.

Он немного помолчал, приподняв тонкие светлые брови.

– Ваше высочество, боюсь, дело не терпит отлагательства.

– Ничего, подождет! – Я развернулась к нему, вложив в свой взгляд весь яд, что накопила против него. – Вы поражаете меня, мессир! Как это соотносится с вашим священным долгом, которому вы служите? Речь идет о смерти инфанта Испании!

Я почувствовала, как рука Филиппа легла на мое плечо, хотя не заметила, как он ко мне подошел.

– Мессир, – прошептал он, – оставьте.

– Но, ваше высочество, документ… Его нужно…

– Я сказал – оставьте. Я поговорю с ней. А теперь идите.

Безансон вышел, тряся жирными щеками и шурша одеждами по полу. Филипп вложил мне в руку кубок:

– Выпей, любовь моя. Ты белая как простыня.

Теплое красное вино обожгло мой желудок, словно расплавленный свинец. Навалилась жуткая слабость. Наверное, от жары, подумала я. От жары и страшной новости.

Трясущейся рукой я поставила кубок на стол.

– Что будем делать? – спросила я, словно речь шла о некой катастрофе, землетрясении или ужасном пожаре, перевернувшем весь мой мир.

Я стала наследницей испанского престола. Когда умрут мои родители, я стану королевой Испании. И виной тому была обрушившаяся на мою семью трагедия. Случилось то, чего я никогда даже не могла представить. Меня теперь ждала родина.

– Естественно, нужно подготовиться, – словно издалека услышала я голос Филиппа. – Но сперва мы пошлем Безансона, чтобы он лично встретился с твоими родителями.

– Нет. – Я с трудом взяла себя в руки. – Только не он.

– Почему? – Филипп сжал губы. – Он мой канцлер.

– Потому что я… я ему не доверяю.

– Хуана, сейчас не время для обид. Он сведущ в подобных делах и лучше всех знает, как решать такие вопросы. – Филипп поднял руку. – И не рассказывай мне про ту историю с твоими дамами. Нам нужен опытный советник, и я готов доверить ему свою жизнь. Мы – наследники Кастилии и Арагона и должны выглядеть соответственно.

Я отметила случившуюся с ним едва заметную перемену. Грудь его выпятилась, подбородок был высоко поднят, словно он уже носил корону принца-консорта. Титул, которого добивался для него Безансон от моих родителей, теперь принадлежал ему, и его, похоже, это устраивало в такой же степени, в какой не устраивало меня. Для него это было вполне естественно: он привык быть единственным наследником и центром внимания, но я с трудом могла поверить в случившееся. Неужели моя жизнь и впрямь могла столь быстро измениться?

Воздух в комнате казался мне все более спертым.

– И все же лучше послать кого-нибудь другого. Или, может быть, нам стоит отправиться самим. Мать просила приехать нас, а не Безансона.

Филипп топнул ногой.

– Хуана, – раздраженно бросил он, – ты не понимаешь! Подобное путешествие не спланируешь за одну ночь. Возможно, нам пришлось бы уехать на многие месяцы; а ведь нужно еще подумать о наших детях и об обращении к Генеральным штатам. Нет, пусть сперва едет Безансон. Он сможет передать наши соболезнования и подписать все официальные документы, а потом обсудить все с твоей матерью и ее советом. В конце концов, по положению он равен Сиснеросу Толедскому.

Конечно, он был прав. Мы не могли просто взять и уехать. У нас был новорожденный сын, дочь, наши слуги, весь наш двор. Я уже готова была неохотно согласиться, когда вдруг поняла, что у меня стучат зубы. Холод пробрал меня до костей. Я пошатнулась в кресле, и Филипп быстро шагнул вперед, чтобы меня подхватить.

– Мои женщины… – прошептала я. – Позови моих женщин.

А потом меня окутала тьма.

* * *

Несколько часов спустя я проснулась в своей постели. Все тело болело, будто я свалилась с лошади. Сидевшая рядом донья Ана сменила пропитанную отваром ромашки тряпку у меня на лбу. Беатрис и Сорайя тревожно смотрели на меня.

– Я заболела?

От одной лишь попытки заговорить меня едва не стошнило. Похоже, подхватила какую-то заразу. Проклятие, отнявшее у меня брата и сестру, готово было забрать и меня.

– Ничего из ряда вон выходящего, – ответила донья Ана. – Ты опять беременна.

– Не может быть! – Я уставилась на нее. – Я… я никогда еще не чувствовала себя так плохо.

– И тем не менее, – фыркнула она. – Все признаки налицо. Впрочем, чему удивляться, если женщина не отказывает себе в удовольствиях?

Я опустилась на подушки. Более неподходящего времени нельзя было и придумать.

– Лучше пока отдохни. – Донья Ана встала. – Когда дитя столь рано дает о себе знать, беременность бывает тяжкой.

– Порадовала, нечего сказать, – буркнула я, отворачиваясь и натягивая одеяло на голову.

Несколько мгновений спустя я уже снова спала.

Глава 12

Как и предсказывала донья Ана, моя третья беременность проходила хуже всего. Я никогда еще не чувствовала себя столь измученной и усталой. Я не присутствовала при помпезном отъезде в Испанию Безансона, с набитыми документами седельными сумками и свитой, превосходившей числом население небольшой деревни. Не встречала я и послов, которые прибывали со всей Европы, ища покровительства у новых испанских наследников. Я оставалась в своих покоях, зная, что, как только родится ребенок, меня ждет все вышеперечисленное, и не только.

Пятнадцатого июня 1501 года, после семи часов мучений, я родила еще одну дочь. И даже не подняла голову с пропитанных потом подушек, пока повитухи обмывали и пеленали девочку, боясь, что могу возненавидеть ее после всех страданий, которые она мне причинила. Но когда новорожденную положили мне на руки и я взглянула в ее прозрачные голубые глаза, вся моя злость тут же улетучилась. Глядя на золотистый пушок на ее мягкой головке – явный знак, что у нее будут волосы цвета кастильской пшеницы, как и у моей матери в молодости, – я поняла, что, несмотря ни на что, она все равно мое долгожданное дитя.

– Изабелла, – объявила я. – Я назову ее Изабеллой, в честь моих матери и сестры.

Когда пришла донья Ана, чтобы забрать у меня девочку и отдать крепкой крестьянке, выбранной на роль кормилицы, я покачала головой и, не обращая внимания на судорожный вздох дуэньи, расстегнула сорочку. Стоило губам Изабеллы обхватить мой ноющий сосок, как по всему телу разлилось блаженство. Я закрыла глаза, пропустив мимо ушей замечание доньи Аны:

– Виданное ли дело, чтобы женщина королевской крови давала сиську, словно корова в поле?

Когда я немного пришла в себя, ко мне явился Филипп и со смехом сообщил: как только до придворных дошли слухи, что я сама кормлю ребенка, случился настоящий скандал. Взяв Изабеллу на руки, он восхитился ее красотой, а затем рассказал, что получил письмо от Безансона: в Испании все идет по плану.

На этот раз я нашла в себе силы сесть.

– Что значит – по плану?

– Можешь ни о чем не беспокоиться. – Он поцеловал меня. – Отдохни. Тебе понадобятся силы. Мы ведь собираемся в Испанию, помнишь?

Через три недели после родов я так и не отдала Изабеллу мадам де Гальвен и батальону нетерпеливо дожидавшихся фрейлин. Распорядившись, чтобы рядом с моей кроватью поставили колыбель, я не отпускала девочку от себя ни днем ни ночью.

Филипп отправился на встречу со своими Генеральными штатами, оставив меня во дворце среди множества женщин и стариков. Раньше я бы по нему скучала, но не теперь. Как только силы вернулись ко мне, я села за стол и написала длинное письмо матери, где сообщала о рождении Изабеллы и спрашивала о новостях. Добавив щедрое пожертвование на молитвы за упокой сестры, я заверила мать, что намерена приехать так скоро, как только смогу.

Затем я велела прибраться в покоях и проветрить все платья. Элеоноре начали давать первые уроки, Карла отняли от груди кормилицы. Но прежде всего я заботилась об Изабелле, словно пытаясь защитить свое дитя от некой невидимой угрозы, хотя сама не знала, чего именно опасаюсь.

Я играла с дочерью, покачивая над ее колыбелью золоченую погремушку с маленьким колокольчиком, когда Беатрис принесла письмо.

– Только что прибыло с курьером из Брюсселя.

Испытующе взглянув на меня, она подхватила смеющуюся Изабеллу на руки и унесла в спальню.

Взяв конверт, я подошла к столу, сломала печать и развернула письмо. Я сразу же узнала грубый пергамент, которым пользовалась для писем мать, – настолько он отличался от шелковистой бумаги, на которой писала я.

На мгновение на меня вновь нахлынули детские страхи – будто великая Изабелла могла в любой момент войти в мои покои, чтобы узнать, готова ли я унаследовать ее трон. Я никогда не была ее любимой дочерью и избранной наследницей. Но, поднеся письмо к лицу, я ощутила едва заметный запах дыма от свечи и аромат лаванды, и к глазам моим внезапно подступили слезы. Я взглянула на исписанную наклонным почерком матери страницу.

Моя дорогая hija,

надеюсь, мое письмо застанет тебя в добром здравии. Я каждый день молилась, чтобы Господь поддержал тебя в самый тяжкий для любой женщины час, но знала и верила, что ты сильна телом, как и я когда-то. Роды никогда не были для меня таким испытанием, как для других. Известие, что ты родила дочь и окрестила ее в мою честь, целебным бальзамом пролилось на мою душу, ибо я только что отослала твою сестру Каталину к жениху в Англию, и мне очень ее не хватает, поскольку она мой последний ребенок и давала мне немалое утешение в дни скорби.

Пишу тебе, ибо сражаюсь с непреодолимым, подобно Ионе в чреве кита. Мессир архиепископ Безансон только что покинул нас, и, боюсь, он весьма недоволен. С его требованием признать твоего мужа инфантом не согласились ни наши кортесы, ни мы. Похоже, он не понимает, что мы не можем пожаловать ему титул принца-консорта наших королевств до того, как пожалуем его тебе, ибо теперь ты наша прямая наследница. Времена сейчас опасные, и потому прошу тебя – приезжай как можно скорее, если сумеешь, с мужем и детьми. Посылаю к тебе моего секретаря, сеньора Лопеса де Кончильоса, которому вверяю мой совет.

Будь здорова, дитя мое, и помни о великой цели, к которой призвал тебя Господь.

Твоя любящая madre,

королева Изабелла.

Я молча стояла, держа раскрытое письмо, словно молитвенник. В нем не чувствовалось хорошо мне знакомой непоколебимости, не было резких слов королевы, вынужденной передать права на престол дочери, с которой она никогда не была близка. Передо мной лежали строки, написанные усталой, почти смирившейся с поражением женщиной. Я ожидала суровых напоминаний о долге, о том, что все прочие соображения следует отложить в сторону, но тут же вспомнила, что она похоронила сына, дочь и внука меньше чем за два года. Сама я не в силах была даже представить, что могу потерять ребенка, а тем более двоих, и видела в ней теперь вовсе не победоносную королеву, но беззащитную женщину и мать, такую же, как и я.

И еще этот Безансон! Подобно змею в тонзуре, он требовал для Фландрии всего, что только мог, в то время как перед моими родителями была полная разбитых надежд могила, вечно недовольная знать и рассерженные кортесы. Но теперь преимущество было на моей стороне. Он не мог добиться для Филиппа того, что я со временем могла свободно дать, – короны короля-консорта. Время власти архиепископа быстро подходило к концу.

Перебирая пальцами обломки печати, я огляделась.

Казалось, будто я пробудилась после долгого сна. Лучи солнца проникали сквозь бархатные занавески и освещали сотканные в Брюсселе дорогие гобелены, изображавшие сатиров и румяных девиц среди деревьев. На комоде стоял украшенный драгоценными камнями испанский кубок, почти скрытый за отрядом фарфоровых пастушек – подарком королевы Анны Бретонской, супруги Луи Французского, в честь почти одновременного рождения моей Изабеллы и их дочери, Клод Французской.

Я едва скользнула взглядом по этим безделушкам, низводя их к сотням прочих произведений искусства, которыми были заставлены мои апартаменты. Я столь долго прожила среди изобилия картин, статуй, мебели и гардин, что практически перестала их замечать. Стоя посреди этого богатства, я вдруг почувствовала, что мне не хватает воздуха. Сладковатый запах трав, исходивший от ковров под ногами, казался удушливой вонью.

Перед моим мысленным взором возникла Испания, огромная и постоянно меняющаяся, с ее суровыми гранитными вершинами и засушливыми плато, извилистыми реками, густыми сосновыми и дубовыми лесами. По сравнению с ней Фландрия походила на украшенную финифтью шкатулку для драгоценностей. Я вспоминала дикую красоту своей родины, где в мозаичных двориках журчали фонтаны и меняли цвет холмы в лучах заходящего солнца, где по склонам высоких гор спускались белые города, увенчанные каменными замками, словно пустившими корни между небом и землей. Я тосковала по терпкому вкусу граната, по лимонам и апельсинам Севильи; мне хотелось услышать разносящийся по пустой равнине колокольный звон и вновь ощутить себя частью решительного и сильного народа, никогда не предававшего собственную гордость. Меня переполняло одиночество, подобное тому, что чувствует путешественник, уставший после многих лет странствий и ищущий дорогу домой.

Я ничего не боялась. Я могла научиться быть королевой. Это было у меня в крови – той же крови, что текла в жилах моей матери. Она не знала всего, когда взошла на трон, но, как и ее, меня призвала Испания, возложив на голову корону.

Открыв глаза, я позвала Беатрис, и та подошла к двери с Изабеллой на руках.

– Моя мать посылает к нам гостя. Нужно приготовиться.

* * *

– Ваше высочество, рад вас видеть. – Лопес де Кончильос поцеловал мне руку.

Средних лет, с благожелательным взглядом и редеющими волосами, он был одет в шерстяной камзол, от которого пахло соломой. Я знала его с детства – он преданно служил моей матери на посту главного секретаря, и ему она доверяла самую важную свою переписку.

– Рада видеть и вас, сеньор. – Улыбнувшись, я показала на кресло напротив. – Давно я не встречала соотечественников. Прошу вас, садитесь.

В окно стучал дождь. Я окинула взглядом пустые стены. В течение недели перед его приездом я велела освободить мои покои от всех излишеств, включая яркие гобелены, и точно так же позаботилась о собственной внешности, надев скромное черное платье с высоким воротником. Все мои украшения составляли обручальные кольца и маленькое распятие. Мне хотелось выглядеть, как подобает кастильской даме, и, судя по одобрительному взгляду Лопеса, это удалось.

Неслышно вошли Беатрис и Сорайя, неся блюда с фаршированными оливками, ржаным хлебом и сыром, а также графин красного вина. Глядя из-под ресниц, я заметила, как он снова одобрительно кивнул при виде простой еды.

Какое-то время я молча ждала, пока он поест, затем достала из кармана запечатанный конверт.

– Я написала ее величеству. Здесь она найдет мое торжественное обещание исполнить свой долг.

Наклонив голову, он взял у меня письмо.

– Вне всякого сомнения, ваши слова очень помогут ее величеству выздороветь.

– Выздороветь? Моя мать больна?

Лопес вздохнул:

– Доктора говорят, что ничего серьезного. Ее величеству велено отдыхать, но это не слишком ей по душе.

– Неудивительно. – Я едва заметно улыбнулась. – Мне хотелось бы узнать все возможное о визите Безансона и о том, чего требует от меня ее величество моя мать.

– В таком случае соберитесь с духом, принцесса. Ибо рассказ мой будет невеселым.

Я слушала его, сжав подлокотники кресла. Все было именно так, как я ожидала: Безансон вел себя в Испании со свойственным ему высокомерием, требуя от моих родителей уступок, на которые не имел никакого права, включая несколько епархий и бенефиций для себя. А потом он сказал нечто такое, от чего меня обдало холодом.

– Когда их величества высказали все, что о нем думают, архиепископ ответил, что может заставить их переменить свое мнение. Хоть он и не сказал, каким именно образом, можно почти не сомневаться, что он имел в виду. – Лопес помолчал, глядя на меня. – Вам известно, ваше высочество, что недавно он встречался с посланниками из Франции?

– Нет. Это каким-то образом касается меня?

– Возможно. Мы не знаем, почему он решил заигрывать с королем Луи именно сейчас, но все, что имеет отношение к Франции, не может идти на пользу Испании. Ее величество считает, что Безансон добивается у французов поддержки для вашего мужа, может, даже союза, который в конечном счете поставит Испанию в положение просителя.

– Филипп этого не допустит! – воскликнула я. – Он знает, что Испания не может доверять Франции!

– Вы в этом вполне уверены, принцесса?

– Так же как в самой себе. Моего мужа сейчас нет: ему нужно получить одобрение у Генеральных штатов на нашу поездку в Испанию. Но, уверяю вас, у нас с ним полное согласие. Мы никогда не заключили бы союз со страной, которая когда-то вторглась в королевство отца и оспаривает его права на Неаполь.

– Что ж, я очень рад, как, надеюсь, будет и ее величество. И все же считаю разумным быть начеку. Мы знаем, что Безансон встречался с французскими посланниками, но больше нам ничего выяснить не удалось. Но, может быть, он расскажет его высочеству, а его высочество в свою очередь расскажет вам?

Меня охватили сомнения. Безансон и прежде пытался меня одурачить, а на его отношения с Филиппом я повлиять никак не могла. Если он замышлял что-то с Луи Французским, я узнала бы об этом последней.

– Мне не хотелось бы быть нечестной с мужем, – осторожно сказала я. – У них с Безансоном давние отношения; архиепископ – его советник и наставник. Филипп ему доверяет.

– Ее величество все понимает и вовсе не хотела бы, чтобы между вами возник разлад. На самом деле больше всего ее заботит, чтобы вы и его высочество добрались до Испании. Она надеется, что вы возьмете с собой и вашего сына Карла, чтобы она сама могла его увидеть.

Я быстро кивнула.

– Посоветуюсь с Филиппом, когда он вернется. Не имею ничего против того, чтобы Карл поехал с нами, хоть он и очень мал. Что касается вопроса насчет французов… постараюсь выяснить что смогу, хорошо? Больше ничего не обещаю.

– Спасибо, принцесса. Ее величество настаивает, чтобы вы впредь вели себя осмотрительно, особенно с архиепископом. Ей известно, каким уважением он здесь пользуется, и она не желает, чтобы он стал вашим врагом. Как только вы с мужем прибудете в Испанию и получите полномочия от кортесов, его высочеству найдут более подходящего советника.

– Да, – горячо кивнула я. – Моему мужу не хватает беспристрастного советника. Он слишком долго полагался на Безансона.

– А вам, ваше высочество? Вам тоже не хватает советника?

Его вопрос застиг меня врасплох. На самом деле у меня никогда не было советников, кроме моих доверенных женщин, и я в них нисколько не нуждалась. Но принцы нуждались в советниках, а королевы на них полагались.

– Сейчас я, пожалуй, не отказалась бы. Ради моего блага и блага Испании.

– Принцесса, – улыбнулся Лопес, – доверьтесь мне, и все будет хорошо.

* * *

Несколько дней спустя ко двору вернулся Филипп. Вприпрыжку вбежав в мои покои и широко улыбаясь, он заключил меня в объятия и ткнулся носом в шею:

– Моя инфанта, я так по тебе скучал!

Нервно рассмеявшись, я отослала женщин и подошла к буфету налить ему кубок вина. Беря графин, я вдруг подумала, насколько наше супружество стало напоминать жизнь моих родителей. Даже этим символическим жестом, с которого начинались наши встречи после долгой разлуки, и мне стало не по себе при мысли, что я не могу пересказать ему наш разговор с Лопесом.

– Как я понимаю, все прошло удачно? – Улыбнувшись, я подала ему кубок. – Генеральные штаты удовлетворили все твои требования?

– Да. Они согласились управлять страной в наше отсутствие и одобрили наши расходы. Мы отправимся в Испанию, как подобает королям. – Отхлебнув вина, он окинул взглядом комнату. – Вижу, ты сменила обстановку. – Он замолчал, и мне вдруг показалось, что в комнате стало холоднее. – Насколько я понял, прибыл испанский посланник. Ты могла бы мне написать. Я приехал бы раньше, чтобы его встретить.

– В том не было никакой необходимости. – Я боялась, что мое лицо сразу же выдаст обман. Вернувшись в кресло, я взяла покрывало, которое шила для Изабеллы. – Он приехал, чтобы вместе с другими сопровождать нас в Испанию. В основном мы с ним говорили о семейных делах.

Я разгладила покрывало. Филипп молчал, пристально глядя на меня. Мне вдруг захотелось чем-то заполнить тишину, и я выпалила:

– А мессир Безансон? О нем что-нибудь слышно? Как я понимаю, он уже приехал?

Подняв взгляд, я увидела, как рука Филиппа сильнее сжимает украшенную драгоценными камнями ножку кубка.

– Приехал, – отрывисто ответил он. – Сообщил, что не вполне здоров с дороги, но надеется через несколько дней быть здесь. – Он подошел к буфету. – Значит, этот посланник не говорил ничего существенного?

– Только то, что мои родители ждут нашего приезда и хотели бы, чтобы мы взяли с собой Карла.

Сдавленно рассмеявшись, Филипп осушил кубок.

– Надеюсь, ты сказала ему, что ничего подобного не будет? Карл слишком мал для длительных путешествий. Он и девочки останутся здесь.

– Ты уже все решил? – Я резко повернулась к нему. – Мы с сестрами в детстве путешествовали по всей Испании, и никто от этого особо не страдал.

Филипп взял графин и сердито уставился на меня:

– Здесь не Испания. У нас впереди долгий путь, а поскольку нам придется ехать по суше через Францию, мы…

Он замолчал. На мгновение я столь растерялась, что даже не знала, как быть. В голове у меня промелькнули слова Лопеса насчет семейного разлада. Отложив покрывало, я встала:

– Через Францию? Ты серьезно?

– Вполне. Луи пригласил нас к своему двору, чтобы мы познакомились с ним, его королевой и их новорожденной дочерью. Думаю, нам стоит принять приглашение.

– А я так не думаю. Я скорее поплыву в Испанию, чем ступлю на эту дьявольскую землю.

– Матерь Божья! – Он со стуком поставил кубок на буфет. – Ты смеешь мне указывать, жена?

Сердце мое подпрыгнуло в груди. Попятившись, я наткнулась на кресло. Меня приковала к месту случившаяся с ним перемена: глаза его превратились в лед, лицо потемнело и исказилось.

– Я… я просто хотела сказать, что мы не можем принять его приглашение, – дрожащим голосом проговорила я. – Мы теперь наследники Испании, а Франция – наш враг.

– Именно поэтому.

Развернувшись к буфету, он налил себе еще кубок и, осушив его одним глотком, снова потянулся к графину. Он никогда еще не пил так много днем. У меня вдруг подкосились ноги, и я села.

Филипп повернулся, внимательно глядя на меня. Голос его смягчился:

– Хуана, ты не понимаешь…

Сердце уже стучало не столь отчаянно, под платьем застыл холодный пот. Филипп подошел ко мне. Он вновь выглядел прежним, – возможно, ярость в его глазах мне лишь почудилась.

– Нет. Не понимаю. Не вижу причин ехать во Францию.

– Мы должны ехать, потому что мы будущие правители Испании и должны вести себя соответственно. Луи передал приглашение через мои Штаты; у него нет иных мотивов, кроме как добиться нашего расположения.

– У французов всегда есть мотив, – возразила я, но тут же впервые усомнилась в собственных словах.

Мне с самого детства внушили настолько прочную ненависть к Франции, что я никогда этого не оспаривала.

– У Луи сейчас только один мотив – удостовериться, что мы не заключим пакт с твоими родителями, который настроит против него половину Европы. Он страшно боится за свою безопасность. Твоя сестра Каталина вышла замуж за английского принца, другая сестра, Мария, – за португальского; мы с тобой теперь наследники Испании, не говоря уже о том, что когда-нибудь я унаследую империю отца. Я стал угрозой для Луи. Ему нужна моя дружба, и, если все пойдет по плану, я намерен ее ему дать.

Он поднял руку, не позволяя мне возразить:

– Предупреждаю сразу: я не наследую владения твоих родителей. Вражде между Испанией, Габсбургами и Францией нужно положить конец.

– Тогда пусть Луи сперва положит конец своим притязаниям на Неаполь. – Мой прежний страх сменился гневом. – Я знаю, что ты хочешь как лучше, но мои родители никогда не одобрят союз между нами и французами.

– Я заключаю союз не ради Испании. Я делаю это ради Фландрии. – Он помолчал. – Хуана, мы граничим с Францией. Нам может грозить та же опасность, которая грозила Арагону. Давая разрешение на наш отъезд, мои Генеральные штаты настаивают, чтобы мы приняли приглашение Луи. Моя обязанность как эрцгерцога – согласиться с их решением, точно так же, как твоим родителям приходится соглашаться с решением кортесов.

– Тогда поезжай без меня. – Я высоко подняла голову. – Меня не должны там видеть.

Филипп вздохнул:

– Ты – моя жена, наследница Кастилии. Естественно, ты должна ехать. Нет ничего унизительного в том, чтобы проявить милость к монарху, чье положение слабее твоего. К тому же мы пробудем там самое большее неделю или две.

Я противилась его логике, не желая видеть мир таким, каким видел его он, поскольку тот полностью противоречил миру, который я знала всю жизнь. Мне казалось, будто я могу опозорить отца, Арагон, сами основы Испании. Я жалела, что нет возможности поговорить с Лопесом, прежде чем принять решение, но догадывалась, что он скажет мне. То, что я уже знала и так: если за этой встречей с Луи стоит Безансон, нам следует выяснить, чего он хочет этим добиться. К тому же Филипп был прав: наше положение наследников Испании затмило могущество Франции. В будущем нам предстояло объединить империю Габсбургов и Испанию под одной короной, окружив Францию, словно загнанного зверя. Чего мне, собственно, было бояться?

Я вздохнула, набираясь решимости:

– Хорошо. – Я уверенно взяла вышивание. – Но мне хотелось бы знать о всех приготовлениях к нашей поездке.

– Зачем? – нахмурился Филипп. – Вряд ли это интересно для женских ушей.

– Не сомневаюсь. Но, как ты сказал, мы будем долго отсутствовать, и нужно заранее составить планы насчет детей. Не говоря уже о том, что не каждый день инфанта отправляется во Францию.

– Понятно, – усмехнулся он. – Хочешь взять с собой самые роскошные платья и драгоценности? Они тебе не понадобятся, любовь моя. Ты могла бы затмить Анну Бретонскую даже в ночной сорочке.

Филипп насмешливо смотрел на меня. Неужели он действительно считал, будто мною движет лишь тщеславие? А может, просто дурачился? Он наклонился ко мне, но я вдруг поняла, что его поцелуй совершенно меня не возбуждает.

– Я тебе все расскажу, – прошептал он. – И поужинаем сегодня вдвоем, как подобает после долгой разлуки.

Я потянулась к нему губами, пытаясь преодолеть внезапную апатию. Для него у меня всегда хватало тепла – но сейчас, похоже, я вела опасную игру.

И все же, когда он вышел, чтобы переодеться к ужину, я решила действовать не колеблясь.

* * *

Последующие недели стали испытанием для моей решимости. Безансон вернулся ко двору в мрачном настроении и тотчас же уединился с Филиппом. Лопес подтвердил, что я приняла верное решение, но посоветовал оставаться начеку. Продолжающийся обман лишал меня присутствия духа, но я утешала себя мыслью, что в итоге мне придется потерпеть лишь несколько дней, и не более того.

Меня тревожила предстоящая разлука с детьми, особенно с маленькой Изабеллой, которой еще не исполнилось и полугода. Перебрав около сотни кормилиц, я наконец остановилась на той, которая, похоже, понравилась Изабелле. К счастью, мадам де Гальвен и, к моему удивлению, донья Ана заверили меня, что останутся надзирать за детьми. Моя дуэнья уверяла, что слишком стара для перехода через Пиренеи и к тому же лучше умрет здесь, чем ее увидят живой во Франции. Я избежала ее упреков, утешая себя тем, что именно она будет присматривать за детьми, и бо́льшую часть своего времени проводила с Карлом, Элеонорой и Изабеллой.

Наконец ясным зимним днем в ноябре 1501 года мы покинули Гент. Собравшиеся на обочинах толпы провожали нас изумленными взглядами. Филипп возглавлял кавалькаду на белом коне, в блистательных красных одеждах. Я ехала рядом с ним на пестрой кобыле, в янтарной парче под цвет моих глаз.

«В Испанию, в Испанию», – пела моя душа. При мысли, что скоро я вновь встречусь с родителями, воспоминаниями детства и обещаниями нового будущего, глаза мои наполнились слезами радости. Я могла пережить что угодно, даже визит во Францию, ибо нас с Филиппом ждала моя родина.

И там должна была свершиться наша судьба.

Глава 13

Едва мы пересекли границу Франции, ко мне вернулась прежняя тревога. Луи послал нам навстречу целую свиту из знатных дам и господ, и я подозрительно разглядывала пышно разодетых и напудренных женщин. В воздухе, словно перед надвигающейся бурей, в буквальном смысле пахло старой феодальной враждой между Францией и Испанией. Я остро осознавала, что, несмотря на все заявленные намерения, здесь меня воспринимают как врага, дочь коварного Фернандо Арагонского, чьи притязания на Неаполь постоянно раздражали Францию словно бельмо на глазу.

И все же меня привели в восторг прекрасные просторы Франции, ее казавшиеся бескрайними долины и роскошные леса, сияющие небеса, богатые селения и великолепные виноградники. Я никогда прежде не думала, что хоть одна страна может сравниться в своем величии с Испанией, и, когда впереди в туманной дымке показался Париж, меня охватила невольная радостная дрожь.

Над лабиринтом улиц в лучах заходящего солнца возвышался шпиль Нотр-Дама. Во всех церквях оглушительно звонили колокола, призывая парижан выйти наружу. Люди приветствовали нас, крича и бросая букеты осенних цветов, лепестки которых мерцали в воздухе подобно медным блесткам.

Нас препроводили в старый дворец Лувр, где нам сообщили, что Луи и его королева отправились в долину Луары, чтобы приготовить для нас замок Шато-де-Блуа. Вместо них нас принимали принцы из дома Бурбонов, и, пока Филипп со своей свитой объезжал город, мне нанес неожиданный визит граф дон де Кабра, посланник моей матери при дворе Тюдоров, который узнал о моей остановке во Франции и заехал повидаться со мной по пути в Англию. Я приняла его несколько сдержанно, решив, что он, возможно, желает сообщить о недовольстве матери моей поездкой, но вместо этого он рассказал, что моя сестра Каталина прибыла в Англию и в Лондоне вела себя с безупречным достоинством, несмотря на непривычную обстановку. А однажды вечером в ее покои бесцеремонно явился король Генрих Седьмой и потребовал, чтобы она сняла вуаль.

– Естественно, ваша сестра была ошеломлена подобным поведением, а ее дуэнья пришла в ярость. Однако король настоял, что, прежде чем разрешить ее свадьбу с наследником, он должен лично удостовериться в отсутствии у нее каких-либо изъянов. Она милостиво подчинилась, на сей раз уже ошеломив его самого своей красотой, и он тут же представил ее двору, словно ценный трофей.

Я вспомнила, как сама сняла вуаль перед Безансоном, с болью представив себе, что чувствовала в тот момент Каталина, среди чужих людей и далеко от дома.

– А ее жених, принц Артур? – с тревогой спросила я. – Они понравились друг другу?

– О да, – улыбнулся граф. – Они подобны ангелам. Принц Артур весьма худ и робок, но, похоже, очарован ее высочеством – как и его младший брат принц Генрих, который сбросил камзол во время свадебного пиршества и начал прыгать перед ней в одной рубашке, словно дикарь. Эти англичане – настоящие варвары, неотесанные и шумные. Им воистину повезло, что инфанта Каталина – их будущая королева. После замужества ее стали звать Екатериной Арагонской.

– Я должна ей написать, – пробормотала я, стыдясь, что из-за всяческих хлопот в моей собственной жизни забыла о ее отъезде.

Мне стало грустно, что я не увижу сестру, приехав в Испанию. В тот же день я написала ей длинное письмо и передала его графу, который обещал позаботиться, чтобы письмо в целости и сохранности дошло до Англии. В письме я пообещала оставаться любящей сестрой несмотря ни на что и попросила писать мне в любое время – ибо я знала, что значит исполнять долг ради нашей страны.

На следующий день мы отправились в долину Луары. Утром седьмого сентября под ледяным дождем мы прибыли в Блуа. Промокшая до костей, я въехала через главные ворота во внутренний двор замка. Филипп со своей свитой ускакал вперед. Едва я сошла с лошади, ко мне поспешила молодая женщина, не старше семнадцати лет, черноглазая, с непривлекательным ртом и плотно сжатыми губами. Ее сопровождали еще несколько дам с ничего не выражающими лицами.

Она присела передо мной в реверансе:

– Мадам эрцгерцогиня, я мадемуазель Жермен де Фуа, племянница его величества короля Луи. Мне оказана честь сопровождать вас и быть вашей почетной фрейлиной во время вашего визита.

Судя по ее тону, никакой радости ей это не доставляло. Дав знак Беатрис и Сорайе, я начала объяснять мадемуазель де Фуа, что в дополнительной прислуге не нуждаюсь, но она схватила меня за руку и потащила за собой в здание из красного кирпича. Мои женщины поспешили следом, и я оказалась во дворце, еще не успев что-либо сообразить. Меня вели по каменным коридорам, увешанным огромными гобеленами, в окружении отряда французских дам.

Возможно, мы так и прошли бы мимо зала, если бы я не заметила слева открытые двустворчатые двери и не остановилась. Огромное помещение освещала большая серебряная люстра, висевшая на цепях под богато украшенным потолком. Я шагнула вперед.

– Madame, c’est le chambre du roi![21] – прошипела за моей спиной мадемуазель де Фуа.

Я уставилась на возвышение в дальнем конце, где спиной ко мне стояли Филипп и Безансон. Мускусный запах влажных плащей и духов, исходивший от десятков людей в зале, смешивался с поднимавшимся от жаровен ароматным дымом.

Высоко подняв голову, я вошла, и все повернулись ко мне.

В наступившей тишине легкий шорох моих юбок по мозаичному полу казался громким, словно звон шпор на сапогах. Послышались негодующие возгласы. Побледнев, Филипп развернулся кругом, и я увидела на возвышении короля.

Я помедлила. Несмотря на свою репутацию бесстрашного храбреца, Луи Двенадцатый выглядел не слишком впечатляюще. Корону он унаследовал поздно, в сорок с лишним. Жидкие седеющие волосы едва закрывали выступающие уши, на узком лице выделялся крючковатый нос – отличительный признак семейства Валуа. Серебристая ткань не могла скрыть узкие плечи, а ноги в черных лосинах напоминали паучьи. Лишь взгляд прищуренных стальных глаз свидетельствовал об уме и хитрости, благодаря которым он стал заклятым врагом моего отца.

Приседать перед ним я не стала: в жилах его текло не больше королевской крови, чем в моих, а может, даже и меньше. Его тонкие губы изогнулись в улыбке.

– Мадам эрцгерцогиня, добро пожаловать во Францию.

– Благодарю вас, ваше величество. – Я чувствовала на себе гневные взгляды французских придворных, недовольных моим отказом признать превосходство их короля.

Филипп с каменным лицом подошел ко мне и схватил за рукав.

– Что ты делаешь? – проговорил он сквозь зубы.

Судя по выражению его лица и злобному взгляду архиепископа, они не ожидали меня здесь увидеть, хотя я никак не могла понять почему. Или во Франции существовал некий обычай, запрещавший женщинам появляться перед королем без разрешения? Меня бы это, впрочем, не удивило: Франция оставалась одной из немногих держав, где все еще запрещалось престолонаследие по женской линии. Но я была не просто женщиной. Я была наследницей Кастилии.

– Приветствую его величество. – Я сумела даже улыбнуться и коротко присесть. – Разве мы не для этого приехали?

Филипп побагровел. Безансон, похоже, готов был взорваться. Сидевший на троне Луи усмехнулся:

– Mon ami,[22] ваша жена, как я и ожидал, очаровательна. Но она наверняка très fatigue, oui?[23] – Он взглянул на меня. Несмотря на улыбку, глаза его напоминали оникс. – Вне всякого сомнения, ей пойдет на пользу общество представительниц ее пола. Ей следует нанести визит моей супруге, la reine,[24] избавив нас от своего присутствия.

Я взглянула на Филиппа, но он отвел глаза. Нанести визит королеве? Что все это значит? Прежде чем я успела возразить, позади послышался стук каблуков. Несносная мадемуазель де Фуа снова схватила меня за руку и потащила из зала мимо моих ошеломленных женщин, которые так и стояли в коридоре в мокрой одежде возле сваленного у ног багажа.

– Мадемуазель, прошу прощения, но я должна помочь своим фрейлинам.

Я вцепилась в похожие на клещи пальцы, пытаясь высвободить руку, но мадемуазель де Фуа втолкнула меня в соседнюю комнату. Я увидела на стенах гардины из белого бархата с вышитыми на них бретонскими горностаями и лилиями Валуа.

На этот раз меня встретили алчные женские взгляды. Дамы расступились, и я увидела королеву Анну, сидевшую в обитом мягкой тканью кресле у массивного мраморного камина. В руках она держала пяльцы, словно для нее это был самый обычный день, который нужно чем-то занять.

– Ее высочество эрцгерцогиня Бургундии и Фландрии, – объявила мадемуазель де Фуа.

Анна Бретонская подняла взгляд. Ее толстая, украшенная драгоценностями шея была замотана шелковым платком, круглое бледное лицо напоминало белый сыр, которым славилось ее герцогство.

– Ah, mais oui. Entré.[25]

Она помахала рукой, устраиваясь поудобнее в кресле. Богатое платье из расшитого жемчугом дамаста цвета слоновой кости обтягивало ее пухлое тело. Я знала, что она хромает, и сперва предположила, что ее недуг мешает ей встать. Но шли секунды, и она продолжала сидеть, улыбаясь и не делая каких-либо попыток подняться. Стало ясно: Анна Бретонская вообще не собирается вставать и недуг тут ни при чем.

Меня это оскорбило до глубины души. В одиннадцатом веке ее предки были купцами, которые зубами и когтями проложили себе путь в высшие круги, и кровь ее не могла сравниться с моей. Пусть она была дважды королевой – ей повезло еще до Луи стать женой его предшественника, – но я происходила из древнего королевского рода, о чем с трудом подавила желание ей сообщить: вряд ли это пошло бы на пользу нашему визиту.

Заскрежетав зубами, я начала приседать перед ней в реверансе, так же как до этого перед Луи, но, прежде чем я успела что-либо понять, ко мне шагнула мадемуазель де Фуа и опять схватила меня за руку. Пальцы ее вонзились мне в локоть, словно когти, причиняя невыносимую боль и, к моему ужасу, толкая меня еще ниже к полу.

– Mais non,[26] мадам. – Улыбка королевы стала шире. – Здесь мы среди друзей.

Я поднялась, дрожа от ярости и сжимая кулаки. Несколько мгновений Анна Бретонская наслаждалась победой, затем снова махнула рукой:

– Вас проводят в ваши покои. Потом поужинаем вместе, хорошо?

Мадемуазель де Фуа и ее дамы окружили меня плотным кольцом.

* * *

Так продолжалось четыре нескончаемых дня.

Дождь сменился мокрым снегом, не дававшим мне выйти в сад. Я даже не могла побродить по дворцу, вынужденная уделять внимание королеве в ее покоях, терпя четыре ее ежедневные молитвы и многие часы злословия, пока Филипп развлекался в обществе Луи, а его знать и Безансон замышляли бог весть что вместе с французскими советниками.

На пятый день я почувствовала, что больше не выдержу. Филипп не приходил ко мне по ночам, проводя почти все время на пирах, где, похоже, мужчины и женщины могли встретиться только по предварительному распоряжению. Его отсутствие лишь усиливало мои подозрения и тревогу. Я металась по ненавистным роскошным покоям, твердя, что не вынесу подобного унижения. Лопес все так же советовал мне проявить осторожность и терпение, хотя я начала замечать беспокойство и на его добродушном лице.

На шестое утро, войдя в покои Анны Бретонской, я обнаружила ее в окружении придворных дам. Перед ней, сразу же бросаясь в глаза, стояла большая позолоченная колыбель.

– Моя дочь, Клод Французская, – сообщила она мне.

Я шагнула к колыбели, удивляясь, почему она до сих пор не расхваливала своего единственного ребенка. Вероятно, подумала я, потому, что в этом отношении я намного превосходила Анну: уже родила троих, в том числе сына и наследника, в то время как она до сих пор не смогла подарить Луи так необходимого ему принца. В отсутствие сына ему пришлось бы отдать Францию в приданое за дочерью, а сама Клод никогда не смогла бы стать правящей королевой, поскольку женщинам во Франции запрещалось вступать на престол.

Под кружевными покрывалами я увидела бледное личико с большими грустными глазами и сверкающий чепчик на почти безволосой головке. Со зловещим удовольствием я отметила, что французская принцесса на вид весит вдвое меньше моей Изабеллы и в ней нет ничего от обаяния моей дочери. Маленькая принцесса искривила рот в болезненной гримасе и неприлично громко пукнула. Улыбнувшись, я повернулась к королеве:

– Похоже, ее высочество Клод нездорова. Пожалуй, стоило бы давать ей побольше фруктов и поменьше сыра.

Взгляд Анны Бретонской стал ледяным.

– У нее были колики, это пройдет. Надеюсь, вы не рекомендуете фрукты своему сыну, мадам. Известно, что подобное может повлиять на созревание мальчика, а мессир архиепископ Безансон заверил меня, что он вырастет сильным и здоровым мужем.

Я застыла, не сводя с нее взгляда. Наступила глубокая тишина, женщины словно сверлили меня глазами.

– Мадам, не хотите поцеловать свою невестку? – спросила королева.

Мне показалось, будто меня облили грязью. Я едва успела повернуться, когда мадемуазель де Фуа, приторно улыбаясь, вынула из колыбели девочку, которая тут же разразилась громким плачем. Коснувшись губами маленькой головки, я, не говоря ни слова, выбежала за дверь.

За моей спиной послышался смех королевы и ее женщин.

Когда я ворвалась в свои покои, Лопес сидел за столом и писал. Беатрис и Сорайя в тревоге взглянули на меня.

– Нас обманули! – задыхаясь, крикнула я. – Безансон обручил моего сына с их писклявой дочерью! Наш визит – всего лишь уловка!

– Ваше высочество, прошу вас, успокойтесь. – Лопес поспешно встал. – Вы уверены?

– Да. Королева только что мне сказала, точнее, ткнула носом в этот факт.

К горлу подкатил комок. Я опустилась в ближайшее кресло. Беатрис тут же принесла мне кубок свежей воды: я распорядилась, чтобы вода была в моих комнатах всегда, поскольку пить днем вино мне не нравилось.

Она вложила кубок мне в руку. Я выпила, затем посмотрела на Лопеса. Он провел испачканной в чернилах рукой по лысеющей макушке.

– Ее величество ваша мать опасалась чего-то подобного, – наконец сказал он, и я поняла, что, несмотря на все попытки меня успокоить, он потрясен не меньше. – Это наверняка дело рук архиепископа.

– И он за это ответит, – горячо заявила я. – Ему это так не сойдет, да поможет мне Бог. Я никогда не соглашусь на этот дьявольский брак и, если потребуется, скажу об этом самому Луи.

– Ваше высочество, вряд ли это разумно. Вашему мужу эрцгерцогу наверняка все известно.

Я застыла:

– Думаете, он… – Я сглотнула. – Не может быть. Он бы в любом случае со мной посоветовался.

– И все же он наверняка знает. Договоренность о королевской помолвке не достигается за одну ночь. – Лопес помолчал. – Возможно, вам стоит прямо с ним поговорить. Уверен, он объяснит, почему не рассказал вам заранее. Может, боялся вашей реакции. В конце концов, ни одна испанская принцесса не обрадовалась бы французской невесте для своего сына, но они всего лишь дети, и между помолвкой и женитьбой многое может произойти. Возможно, это политический ход, чтобы вынудить Луи Французского к миру. Если так, ваш протест может вызвать ненужные хлопоты и отсрочить наш отъезд в Испанию.

Я кивнула. Меня приводила в ужас мысль, что Филипп мог в этом участвовать, но слова Лопеса показались мне вполне разумными, к тому же я разделяла его желание как можно скорее покинуть эту вероломную страну, прежде чем откроется еще какой-нибудь кошмарный сюрприз.

– Хорошо. Я с ним поговорю. Прямо сейчас ему об этом и сообщу.

* * *

Филипп пришел ко мне в тот же день. Я сразу же поняла, что он слышал о моей встрече с королевой, и, увидев, как он, слегка пошатываясь, входит в мои покои, я с трудом подавила желание чем-нибудь в него швырнуть. Ясно было, что он пьянствует с французскими придворными, хотя был еще не вечер, и что ему все известно о помолвке.

Он наклонился ко мне, обдавая запахом вина. Отвернувшись, я прошла на другой конец комнаты. Несмотря на все мое хладнокровие, меня охватил гнев.

– Зачем ты притащил меня в это змеиное гнездо? – с ходу спросила я.

– Ради всего святого, – прорычал он. – Только не начинай опять.

– Считаешь меня полной дурой? Я прекрасно знаю, что́ вы с Безансоном замышляете.

– Что ты имеешь в виду? – Лицо его побагровело.

Я подняла голову:

– Ты хочешь отдать нашего сына Франции, оскорбив нашу королевскую кровь.

Мои слова возымели действие. Он ошеломленно уставился на меня, и голос его дрогнул:

– Предупреждаю: даже не думай вмешиваться. Это не твоя забота.

– Как раз моя. Пусть Безансон выдает замуж Клод, если ему так хочется, но я не дам ему использовать моего сына.

– Твоего сына? Он и мой сын. Во имя Христа, Безансон был прав! Ты испанка до мозга костей и из-за своей гордости не можешь понять, что, женившись на дочери Луи, наш сын унаследует величайшее государство из всех, что знал этот мир. Он сядет на троны Испании, герцогств Габсбургов и Франции. Он будет править империей, которая могла бы соперничать с Римом.

– Да, ценой Испании! – Я уже не могла сдерживаться. Из глубин моей души поднималась холодная ярость, накопившаяся за недели притворного послушания и годы скрытой ненависти к архиепископу. – Я не соглашусь на эту помолвку. Можешь так и сообщить Луи, и больше ноги нашей не будет на этой проклятой земле. Я требую!

– Требуешь? – недоверчиво переспросил он. – Кто ты такая, чтобы что-то требовать?

– Наследница испанской короны. Без меня этот союз ничего не значит.

Я сразу же поняла, что попала в точку. Филипп посмотрел на меня так, что мне показалось – еще немного и он заорет что есть мочи. Смяв в кулаке шляпу, он развернулся и выбежал вон, хлопнув дверью с такой силой, что звук наверняка отдался эхом по всему замку.

На следующее утро, когда я вошла в часовню для утренней молитвы, фрейлины королевы толкали друг друга в бок, глядя на меня. С каменным лицом я села на скамью, едва слыша нараспев читающего мессу Безансона. Посреди ночи я поняла, что это первая моя ссора с Филиппом после его измены, и теперь все больше винила в случившемся епископа. Едва прозвенел колокол, возвещавший о конце мессы, за моей спиной послышались шаги. Я с трудом подавила желание обернуться, а затем увидела, как мимо меня в сопровождении свиты идут к алтарю Луи и Филипп.

– Узрите же, какое чудо и счастье, когда короли и принцы живут в гармонии, – лучезарно улыбаясь, произнес Безансон.

Не веря собственным глазам, я смотрела, как Филипп и Луи обнимаются, берут перья и подписывают свой договор на доске, лежащей на спинах двух пажей.

Мой сын был помолвлен с Клод Французской.

Я вонзила ногти в ладони. Мужчины вышли, оставив тайно злорадствующую Анну и ее фрейлин. Духовник короля позвонил в колокол, объявляя о приношении даров. Сидевшая рядом со мной Беатрис полезла в кошелек за традиционной монетой. Внезапно с королевской скамьи ко мне наклонилась ненавистная мадемуазель де Фуа:

– Ее величество просит меня передать вам, что во Франции есть обычай подавать нуждающимся, и посылает вам это.

Она бросила мне на колени мешочек с монетами.

Беатрис замерла, явно опасаясь, что я сейчас взорвусь от ярости. Подавив желание развернуться и врезать по физиономии мадемуазель де Фуа, я сбросила мешочек с колен, словно отвратительное насекомое, и он со звоном упал на пол.

– Передайте ее величеству, – громко сказала я, – что ваш обычай мне хорошо известен. В моей родной Испании он точно такой же.

Мадемуазель де Фуа отпрянула. Как я и намеревалась, мои слова достигли ушей королевы. Анна встала и возмущенно заковыляла к выходу. Фрейлины поспешили за ней.

Я не двигалась с места. В часовне наступила гробовая тишина.

– Они ушли, ваше высочество, – осторожно заметила Беатрис. – Ждут нас снаружи.

– Пусть ждут.

– Но на улице идет снег. Королева простудится.

– Пусть хоть замерзнет насмерть. Я не стану таскаться за ней, словно служанка.

Я продолжала сидеть еще десять минут, одну за другой отсчитывая секунды, затем преклонила колени, перешагнула через мешочек с деньгами и не торопясь двинулась по проходу.

Королева и ее фрейлины стояли на крыльце, ежась на пронизывающем ветру. Увидев меня, Анна Бретонская шагнула вперед, и лицо ее исказилось от гнева. Я подняла руку, заставив ее остановиться, и направилась в свои покои. Заперев дверь, я повернулась к Беатрис:

– Принеси mi atenuado, мое испанское платье, и мою шкатулку с драгоценностями.

В тот же вечер, когда весь двор ужинал в большом зале, прозвучали трубы и главный управляющий взволнованно провозгласил:

– Ее высочество инфанта Кастилии!

Все замерли. Сидевший на возвышении вместе с королем и королевой Филипп широко раскрыл глаза. У Безансона отвалилась челюсть, на жирных подбородках повисли остатки еды.

Я шла в сторону тронов, одетая в традиционное испанское платье и жесткую юбку на каркасе из китового уса, какую предпочитали носить женщины королевской крови в Кастилии. Мою шею украшала рубиновая подвеска матери, волосы свободно падали на плечи из-под бархатного чепца, расшитого арагонскими черными кружевами. Подойдя к возвышению и подняв голову, я встретила язвительную усмешку Луи и яростный взгляд Анны.

– Ваши величества король и королева Франции! – Я холодно улыбнулась. – Я испанка по рождению и воспитанию и останусь таковой до самой смерти. – Я достала из кармана платья драгоценный камень с гербом Кастилии, который подарил мне Филипп. – Дарю это вашей дочери, чтобы она не забыла, что я, Хуана, наследница испанского престола, – ее будущая свекровь.

Филипп приподнялся, вцепившись в подлокотники трона.

– А вы весьма смелы, мадам инфанта, – тихо сказал Луи.

Я посмотрела на него. На его тонких губах появилась улыбка.

– Не поужинаете с нами? – продолжал он. – Стоило ли тратить всю вашу браваду на краткий выход?

– Ваше величество, для меня будет позором, если я останусь.

Глаза его сузились. Повернувшись, я вышла из зала, не обращая внимания на ошеломленные взгляды придворных за столами, и вернулась в свои покои. Горло сжал спазм.

Едва закрыв дверь, я опустилась на пол перед моими изумленными женщинами, вздымая вокруг юбки, подобно перевернутому цветку. Из моего рта вырвался сдавленный смех.

– Можем начинать собираться. Не желаю ни дня больше находиться с ними под одной крышей.

* * *

В Испанию, в Испанию!

Мысленно повторяя эти слова, я вышла во двор замка, где слуги поспешно заканчивали грузить багаж. Как я и ожидала, Безансон распорядился о нашем немедленном отъезде, упомянув, к моему удивлению, благоприятную погоду. Снег и ветер хлестали в лицо, но мне было все равно. Я показала свой характер, хотя на самом деле это ничего не изменило: мой сын был обещан самому ненавистному врагу Испании.

Стены замка утопали в сугробах. Придворные сбились в кучу, кутаясь в плащи и промокшие шубы. Увидев меня, Луи самодовольно усмехнулся:

– Мадам инфанта, боюсь, ваш визит оказался чересчур краток.

– Сожалею, что у вашего величества не нашлось иных развлечений, – столь же учтиво ответила я.

Неожиданно он ухватил меня рукой в перчатке, привлекая к себе.

– Надеюсь, скоро увидимся, – прошептал он.

Я вздрогнула, увидев похотливый огонек в его взгляде. Стоявшая рядом Анна злобно посмотрела на меня. Я не сомневалась, что, если потребуется, она перекроет все границы и порты, лишь бы не пустить меня снова во Францию. Учитывая обстоятельства, я воздержалась от традиционного поцелуя на прощание.

Филипп подвел меня к лошади, сжав мою руку словно клещами:

– Ты специально все испортила!

– Не настолько, как бы мне хотелось. – Я высвободила руку и села в седло.

Когда мы проехали через ворота, я откинула голову и громко расхохоталась.

Глава 14

В Наварре – крошечном, но стратегически важном королевстве на пограничье Франции и Испании – на нас обрушились проливные дожди, скрыв из виду лежавший впереди горный перевал. Лошадей нам пришлось отправить обратно во Фландрию на попечении самых бесстрашных слуг и чиновников. Остальным предстояло пересечь горы на выносливых альпийских мулах, которых мы наняли за заоблачную цену у местных проводников.

Езда верхом на муле была для меня привычна – на неровной кастильской земле я предпочитала именно ее. Но даже мне начало казаться, что мы не переживем путешествия по предательским тропам, которые наши проводники отваживались именовать дорогами. Осаждаемые ветрами и слепящим снегом, мы потеряли нескольких слуг вместе с навьюченными мулами, и их предсмертные вопли еще несколько часов отдавались эхом в холодном воздухе. Безансон со своими секретарями выглядел жалко как никогда, мои женщины страдальчески горбились над шеей мулов. Филипп побледнел и осунулся, к тому же к его мучениям добавилась зубная боль, которую он заработал, злоупотребляя десертами и сладкими винами во Франции. Я молилась всем святым, каких только знала, чтобы мы не пропали без вести, погребенные под снегом, пока наши тела не найдут весной местные козопасы.

Кто-то услышал мои молитвы. Четыре дня показались мне вечностью, но наконец ледяной ад остался позади. С онемевшими руками и ногами, в обледеневших плащах, мы смотрели, как расступаются тучи и сквозь них пробиваются чахлые лучи солнца.

Во второй половине дня двадцать шестого января 1502 года я впервые увидела зеленую долину реки Эбро, простиравшуюся внизу подобно райскому видению, и увенчанные белыми шапками утесы Арагона, уходившие в облачное небо.

Я натянула поводья, придерживая мула. Ехавший рядом Филипп тоже остановился, тупо глядя на незнакомый пейзаж. Его челюсть была подвязана платком. Проводник поскакал вперед сообщить о нашем прибытии.

– Испания, – выдохнула я. – Я дома.

* * *

Как описать, что я чувствовала, ступив на родную землю после семи лет отсутствия? Мне казалось, я хорошо помнила ее вид и запах, само ощущение Испании. Но в действительности она выглядела столь же чужой и живописной, как когда-то Фландрия, – пышная и вместе с тем строгая, с широколистными лесами и неприступными горами, а когда мы спустились в долину уходившей в бесконечную даль реки Эбро, в лицо нам ударил яростный ветер с Бискайского залива.

– Черт бы побрал твою ослиную гордость! – бросил Филипп, впервые обратившись ко мне с тех пор, как мы покинули Францию. – Если бы не ты, мы бы сейчас сидели у теплого камина, а не морозили задницу, словно какая-то деревенщина.

Слова его заглушала повязка на осунувшемся от зубной боли лице.

– Да, но здесь ты будешь королем.

Похоже, моя реплика возымела действие: он расправил плечи и рявкнул своему пажу, чтобы тот принес ему чистую шляпу и плащ.

Ко мне подъехали Беатрис и Сорайя. На их усталых лицах заиграли радостные улыбки: нам навстречу галопом скакали вельможи со свитой.

Пришпорив взмыленного мула, я устремилась к ним. Я сразу же узнала высокопоставленных испанских грандов, знакомых мне с детства, – хитрого и могущественного маркиза де Вильену, чьи владения в Восточной Кастилии соперничали с владениями короны, и его союзника, коренастого рыжеволосого графа де Бенавенте, предпочитавшего мясо с кровью. Спешившись, они поклонились мне, и я сдержанно кивнула в ответ, но улыбку припасла для высокого и худого адмирала дона Фадрике, главы нашей армады, который сопровождал меня на мое обручение в Вальядолиде.

Его темные волосы посеребрила седина, на костлявом виске виднелся небольшой шрам от раны, которую он получил при осаде Гранады. Черный камзол придавал ему строгий вид, но взгляд темно-синих, почти черных, глубоко посаженных глаз выдавал в нем родственную душу, которую не ожесточили жизненные тяготы. Он смотрел на меня с таким почтением, что я вдруг поняла: я больше не та инфанта с наивным взором, что покинула Испанию несколько лет назад.

– Сеньоры, – сказала я, чувствуя комок в горле, – рада вас видеть. Позвольте представить вам моего мужа, его высочество эрцгерцога Филиппа.

Вельможи поклонились Филиппу, который подъехал к нам в свежей одежде. К моему разочарованию, он принял их поклоны молча, лишь слегка приподняв подбородок, на котором уже не было повязки, а затем повернулся к Безансону. Несмотря на перенесенные лишения, тот уже прикончил собственной тяжестью одного мула и, похоже, собирался точно так же прикончить и того, на котором сейчас возвышался, словно гора.

– Мы подготовили для вас дом, – раскатисто объявил адмирал.

– Благодарю вас, – ответила я. – Нет ли поблизости врача? Мой муж не слишком хорошо себя чувствует.

– Здесь присутствует личный врач его величества, доктор де Сото, – сказал адмирал.

Через полчаса, когда мы прибыли в назначенное поместье, маленький врач из новообращенных евреев, служивший матери со дня ее коронации, осмотрел Филиппа.

– Десна воспалилась, – объявил он, нахмурив густые брови. – Нужно ее вскрыть, чтобы зараза не попала в кровь.

Лежавший на кровати Филипп попытался протестовать, но адмирал ухватил его за плечи, а я за ноги. Точным уколом раскаленной докрасна иглы де Сото избавил моего мужа от нарыва, а затем влил ему в рот макового отвара. Убедившись, что Филипп заснул, я вышла в зал к вельможам.

Бенавенте и Вильена сидели у камина, потягивая вино и приглушенно разговаривая. Их слуги предупредительно стояли у стены. Похоже, моего появления не ожидали: тут же умолкнув, вельможи поспешно встали и поклонились.

Мозолистой рукой адмирал показал мне на кресло. Я попросила их чувствовать себя как дома: столь почтительное обращение меня смущало. К положению наследницы престола еще предстояло привыкнуть.

– Сеньоры, наше путешествие было тяжким, – начала объяснять я. – Мой муж плохо себя чувствует и просит вас его извинить. Ему нужно отдохнуть.

Я замолчала, подавив желание еще раз извиниться за Филиппа, чье невежливое поведение, несмотря на больной зуб, они наверняка обсуждали.

– В объяснениях нет нужды, – сказал адмирал; я отметила, что он не пил и не сидел вместе со всеми, скромно стоя возле стены. – Переход зимой через Пиренеи – испытание даже для самых отважных.

Я посмотрела на Вильену. Он приподнял изящные брови, на его губах играла сардоническая улыбка. Его маленькие уши были украшены крошечными красными драгоценными камнями, взгляд желто-зеленых глаз на смуглом лице был точно у хищной птицы. Мне была хорошо знакома его репутация безжалостного гранда с безупречной родословной, который доставил моим родителям немало хлопот, отказавшись отдать свои замки на нужды Крестового похода против мавров. Мать не раз резко о нем отзывалась, а отец просто ненавидел.

Мне стало интересно, что он думает о принце Габсбурге, который прибыл вместе со своей испанской женой, чтобы заявить свои права на титул принца-консорта.

– Окажите нам честь, разделив с нами трапезу. – Адмирал словно прочитал мои мысли.

Под одобрительные возгласы остальных невозмутимый Бенавенте хлопнул в пухлые ладоши, и к нам поспешили слуги. Еда была простой – хлеб с холодной ветчиной и сыром, но она показалась мне райским наслаждением. С набитым ртом я попросила отнести еду Филиппу и в мои комнаты, где женщины занимались уборкой.

– А где их величества мои родители? – спросила я, насытившись. – Они знают о нашем приезде?

– Да, им сообщили, – ответил Вильена. – Однако их величествам пришлось отправиться в Севилью, чтобы подавить мавританское восстание. Эти язычники никогда не успокоятся. Сиснерос сейчас едет туда и намерен поступить с ними так, как и подобает архиепископу. Он не раз говорил, что их всех давно следовало бы сжечь.

Маркиз брезгливо махнул рукой, будто речь шла об истреблении крыс. Стоявший позади молчаливый слуга наклонился, чтобы вытереть крошки с его лица. Я уставилась на слугу, который затем вновь наполнил вином его кубок. Вильена посмотрел на меня и одарил полуулыбкой, больше похожей на звериный оскал. Я быстро отвернулась.

– Тем не менее, – услышала я слова адмирала, аппетит которого, похоже, был столь же скромен, как и он сам, – их величества сообщили, что встретятся с вами в Толедо. Уже готовятся праздничные торжества, хотя до Страстной недели осталось недолго.

– Торжества?

Если они готовят торжества, выходит, знали о нашем отъезде из Франции задолго до того, как об этом было сообщено официально. Лопес отлично справился со своей задачей.

– О да, – промурлыкал Вильена. – Насколько мы понимаем, фламандцы ожидают увеселений. В конце концов, вы ведь только что прибыли из страны, известной своими joie de vivre, n’est-ce-pas?[27]

У меня внутри все сжалось. Похоже, мать действительно известили. Как она восприняла новость о помолвке? Что по этому поводу скажет? Я лишь надеялась, что мое лицо ничем не выдает тревогу.

– Как себя чувствуют их величества мои родители?

– Они в наилучшем здравии, и им не терпится увидеть ваше высочество, – вмешался Бенавенте, прежде чем Вильена успел ответить.

Адмирал отвел взгляд.

– Что ж, хорошо, – спокойно сказала я. – В таком случае нам следует поспешить, ибо мне тоже не терпится их увидеть.

Мы завершили ужин в неловкой тишине. Вильена и Бенавенте пожелали нам доброй ночи. Адмирал остался, словно почувствовав, что я хочу с ним поговорить. Он терпеливо смотрел на меня: годы службы занятой королеве приучили его к необходимости ждать.

– Ваше высочество, – наконец сказал он, – похоже, вы чем-то встревожены. Не хочу показаться навязчивым, но, надеюсь, вам известно, что в случае нужды вы всегда можете на меня положиться.

Я улыбнулась:

– Мать всегда говорила, что у вас благородное сердце.

– Склоняю голову перед ее величеством, – искренне сказал он. – Упорству, с которым она сражалась за благо Испании, могут позавидовать многие мужчины. Благодарение Богу, что у нас такая королева.

Я молчала. Только теперь я начала понимать, какие испытания мне предстоят и как тяжела корона, которую я однажды унаследую. Я вертела кубок в руках, думая о том, насколько, похоже, привык к тишине адмирал Фадрике – настоящий человек действия. Это составляло удивительный, даже тревожный контраст с безвкусицей и чванством, господствовавшими при дворе моего мужа.

– Как моя мать? – наконец рискнула спросить я. – Она здорова?

Я не могла спросить прямо, насколько расстроил ее наш визит во Францию и не усомнилась ли она в том, что столь тяжко завоеванный трон можно доверить Филиппу. Судя по тому, как поколебался адмирал, я поняла: скорее всего, так и есть. Его ответ лишь подтвердил мои опасения.

– В последнее время ее величество пребывает в расстроенных чувствах. Гранды вновь отбились от рук, пытаясь, как всегда, извлечь пользу из ее страданий. Особенно тяжко она восприняла смерть вашего брата. Многие говорят, что с тех пор она сильно изменилась. Но она продолжает исполнять свой долг перед Испанией – непоколебимо, как всегда.

– Да, – прошептала я, глядя ему в глаза. – И она никогда не ожидала, что наступит такой день.

– Нет, не ожидала. – Он все понял. – Но вы все так же ее плоть и кровь.

– Она… – я сглотнула, – она что-нибудь говорила про моего мужа?

– Нет. – Он посмотрел на мои пальцы, сжимающие ножку кубка. – Но говорили другие, – добавил он, и я отпрянула. – Вильена. Вы ведь его видели, ваше высочество? Он самый гордый из наших вельмож и причиняет больше всего беспокойства. Боюсь, он оказывает влияние на многих. Он высказывал недовольство, что Габсбург, заключивший мир с Францией, станет нашим королем-консортом. Его высочеству придется приложить немало усилий, чтобы его здесь приняли.

– Он не такой уж плохой человек, – быстро сказала я, желая защитить мужа от древней нелюбви Испании к чужакам, порожденной столетиями постоянных вторжений со стороны врагов, подобных маврам. – Он еще молод, к тому же его наставник далеко не лучший пример для подражания.

– Я вам верю, хотя своими поступками во Франции он произвел удручающее впечатление. И все же у него еще есть время проявить себя. Я лично не стану спешить с выводами, если это вас хоть чем-то утешит.

– Да, – прошептала я.

Меня вдруг охватило внезапное чувство стыда, и к глазам подступили слезы. Я встала и протянула руку:

– Благодарю вас за искренность и доброту, сеньор. Обещаю, я этого не забуду.

Поклонившись, он коснулся губами моих пальцев:

– Ваше высочество, я всегда к вашим услугам. Кем бы ни был ваш муж эрцгерцог, вы – моя инфанта и когда-нибудь станете моей королевой.

* * *

Два дня спустя, когда Филипп отдохнул и набрался сил, мы отправились под моросящим дождем в Кастилию.

– Где это пылающее испанское солнце, которое якобы слепит глаза? – пробормотал ехавший рядом муж. – Где лимонные деревья и апельсины, которые стоят целое состояние? Все, что я вижу, – камни и руины.

– Ты имеешь в виду юг. – Я тревожно оглянулась на ехавших позади грандов, с которыми Филипп перекинулся всего несколькими словами. – Скоро ты увидишь, как прекрасна Испания. Ничто не может с ней сравниться.

– Надеюсь, – проворчал он. – Учитывая, сколько нам пришлось сюда добираться.

Но когда мы въехали в Кастилию, остатки зубной боли и вся его раздражительность исчезли без следа. Весна наступила рано, и перед нами открылось плодородное плато, поросшее нежной травой. В реках Эбро и Мансанарес таял снег, сосновые и кедровые леса источали острый аромат, а с дороги разбегались олени, зайцы и перепела. То была Испания, славившаяся своим великолепием и изобилием. Филипп начал восторженно показывать во все стороны, задавая тысячи вопросов. Похоже, слегка рассеялась даже неприязнь к моему мужу со стороны Вильены, которому теперь приходилось рассказывать Филиппу о щедрости охотничьих угодий Кастилии. Судя по всему, мужчин везде интересовало одно и то же.

В Мадриде мы поселились в старом алькасаре. Шла Страстная неделя, и я повела Филиппа на крепостную стену взглянуть на ярко освещенные процессии и священников в мантиях с капюшонами, нараспев исполнявших печальную саэту – песню, обращенную к Деве Марии в час ее горя. Он с благоговейным трепетом взирал на происходящее, словно прикованный к месту, а потом вдруг развернулся ко мне, задрал мою юбку и повалил меня на дорожку, заглушив губами мои протесты. Заниматься любовью в столь священное время считалось смертным грехом, но мы так долго не были вместе, что я, не в силах устоять, позволила ему овладеть мной прямо под звездным небом, ощущая его алчные толчки в ритме саэты.

После этого все наши ссоры оказались позабыты, словно моя родная земля вернула нас к былому. Пока его придворные, которым религиозные предписания запрещали ходить в местные таверны, играли в зале в кости, мы с Филиппом предавались плотским утехам со страстью, какой не знали со дня свадьбы.

– Пожалуй, вы, испанцы, все слегка сумасшедшие, – сказал он мне однажды ночью, когда мы лежали в смятой постели, насладившись до этого зрелищем истязающих себя на улицах флагеллантов в Святую пятницу. – Никогда еще не видел такой жажды к похоти или страданиям.

Я сладострастно потянулась:

– Мы очень горячий народ.

Я ощутила легкий укол вины за то, что дала волю страстям, не обращая внимания на приличия, но решила, что Филиппу лучше поправить настроение перед предстоящей встречей с моими родителями.

Он провел рукой по моему бедру:

– Оно и видно. – Он потрогал у меня между ног. – К счастью, у нас, фламандцев, потребности куда проще.

Я хрипло рассмеялась. К этому моменту у него уже не осталось сил, так что мы просто немного повозились, словно кошки, а потом я встала и подошла к окну, оставив его дремать в постели.

Я закрыла глаза, наслаждаясь обдувающим потную кожу ветерком и вдыхая слабый аромат роз, доносившийся с невидимой плети.

Родина пьянила меня своим голубым небом, солнечным светом, запахом крови, цветов и земли. Я ничего не забыла, несмотря на всю роскошь Фландрии, ее каналы и пестрые сады. Я смотрела на узкий и необычайно яркий серп луны, и мне казалось чудом, что я могла находить удовольствие в той далекой стране. Внезапно на меня нахлынуло острое чувство одиночества и тоска по детям, и вместе с ними пришло странное ощущение растерянности, будто я не знала, где теперь мое место.

Я даже не слышала стука копыт, пока не увидела галопом влетевших во двор всадников. Широко раскрытыми глазами я посмотрела вниз: какие-то люди спешивались с взмыленных лошадей. Когда один снял шляпу и с хитрой улыбкой взглянул в сторону окна, я невольно вздохнула и отскочила назад:

– Фелипе! Проснись! – Метнувшись в другой конец комнаты, я накинула халат, схватила панталоны мужа и швырнула на кровать. – Одевайся! Мой отец приехал!

Выскочив за дверь, я сбежала по лестнице прямо в его объятия и зарылась лицом в грубый шерстяной камзол, вдыхая незабываемый запах детства и глотая слезы радости. Все мои сомнения улетучились. Слегка отстранившись, отец взял меня за подбородок. Улыбка осветила его черты, сильно изменившиеся с тех пор, как я видела его в последний раз.

– Mi madrecita, – прошептал он, – какая же ты стала красивая.

Глаза мои наполнились слезами. Его темные волосы поредели, в уголках рта и глаз пролегли морщины. Отчего-то он показался мне меньше ростом, хотя раньше возвышался надо мной, словно башня. Но улыбка его оставалась прежней, а тело – таким же мускулистым, как и подобало человеку, больше времени проводившему в седле, чем на троне.

– Мы с матерью только что вернулись из Севильи. – Он взял меня под руку, и мы вошли в дом. – Завтра она тебя примет. Мы слышали о вашем переходе через горы и о зубной боли твоего мужа. Нам хотелось убедиться, что вы оба здоровы. – Он помолчал, глядя на меня. – Я, случайно, не помешал в столь поздний час?

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам. Ноги мои были босы, волосы спутаны – только дурак не догадался бы, что я занималась отнюдь не вышиванием!

– Нет, вовсе нет, – быстро ответила я. – Мы только что легли. Филипп сейчас спустится.

Отец посмотрел на фламандских придворных, спавших кто как возле камина среди пустых винных мехов.

– Я забыл, что иностранцы не разделяют нашу склонность сидеть допоздна, – внезапно сказал он. – Этот архиепископ твоего мужа – он здесь?

– Спит.

К счастью, Безансон спал как убитый – иначе он наверняка уже спустился бы и вразвалочку подошел к отцу со своей елейной улыбкой. Мне не хотелось, чтобы его присутствие омрачило первую встречу Филиппа с отцом.

– Вот и хорошо. Тогда пойдем к твоему мужу. Там сможем поговорить наедине.

Я кивнула, надеясь, что Филипп успел привести себя в порядок. Мы поднялись по лестнице.

– Здорова ли мама? Маркиз де Вильена говорил про какие-то волнения в Севилье.

Отец нахмурился:

– Проклятые moriscos.[28] Залягут на несколько лет на дно, а потом мятеж сваливается как снег на голову. Но стоит появиться Сиснеросу и сжечь парочку в назидание, как они тут же начинают с воплями звать твою мать. Так что нам пришлось поехать в Севилью и навести там порядок. Случившееся, естественно, истощило ее силы, но во всем остальном она вполне здорова.

Я молчала. Видимо заметив тревогу на моем лице, отец пощекотал мой подбородок:

– Ничего серьезного, легкая лихорадка, только и всего. Это твоя комната?

Прежде чем я успела его остановить, он открыл дверь и вошел. Филипп уже оделся, и, к моему немалому неудовольствию, с ним был не кто иной, как Безансон. В воздухе явно пахло интригой, которую они замышляли. Увидев отца, оба застыли словно парализованные.

Архиепископ протянул руку отцу для поцелуя. Мне захотелось приказать, чтобы его выгнали прочь.

– Ваше величество, – протяжно проговорил он, – какая неожиданная честь!

– Несомненно, – отрезал отец, не обращая внимания на протянутую руку. – Не ожидал вас снова увидеть, мессир, после вашего последнего визита.

Архиепископ покраснел. Филипп подошел к отцу, пожал ему руку как равному и расцеловал в обе щеки. Приняв его французское приветствие с кривой усмешкой, отец щелкнул пальцами, не глядя на Безансона:

– Мессир архиепископ, если не возражаете, я бы хотел поговорить с моим зятем наедине.

– Да, идите, – добавил Филипп, почувствовавший возникшую между ними напряженность. – Поговорим после.

Безансон вышел, тяжело пыхтя и шурша складками мантии.

– Прошу прощения, ваше величество, – учтиво произнес Филипп по-французски. – Знай я заранее о вашем приезде, я бы подготовился лучше.

– Он не говорит по-испански? – Отец повернулся ко мне. – Что ж, придется тебе переводить, madrecita. Как ты знаешь, мой французский ужасен.

На самом деле его французский был превосходен, но я облегченно вздохнула, поняв, что их беседа началась вполне дружелюбно. Хотя я и ощутила некоторую напряженность, когда речь зашла о нашем визите во Францию, отец подмигнул мне, намекая, что ему известно о моей роли в происшедшем. Расспрашивать Филиппа он не стал, лишь дружески обнял моего мужа и велел ему немного поспать, поскольку утром нам нужно было рано вставать, чтобы отправиться в Толедо на встречу с моей матерью и ее двором.

– Закрой дверь, madrecita.

Я заметила, как нервно дрогнуло веко его левого глаза, – так случалось всегда, когда он беспокоился или злился.

– Филипп наверняка смущен. Он так надеялся произвести на тебя впечатление, даже велел сшить себе для этого случая новый костюм из парчи.

– Он сможет надеть его и завтра. – Отец посмотрел на меня ничего не выражающим взглядом.

– Папа, – тихо сказала я, – я знаю, как ты недоволен. Вся ответственность за случившееся лежит на мне. Того, что произошло во Франции, вообще не должно было быть.

– Да, не должно. Но я не виню тебя за прегрешения твоего мужа и Безансона.

Его упрек обжег меня своей прямотой, как часто бывало в детстве, когда я была готова на что угодно, лишь бы заслужить его похвалу.

– Филипп откажется от этого союза. Обещаю тебе, папа. Ему просто нужно понять, насколько это опасно для Испании. Он вовсе не желает нам зла и думает лишь о выгоде. К тому же я лично встречалась с Луи: он даже птицу уговорит полезть к змее в пасть.

Отец сухо усмехнулся:

– Очень похоже на Валуа. – Он немного помолчал. – Наверное, ты очень любишь Филиппа, раз так его защищаешь?

– Да, люблю, – тихо ответила я.

– Помню, когда-то ты говорила, что он для тебя ничего не значит. Твоя мать права: как быстро бежит время! Я уже старик, а моя любимая дочь – жена и мать.

Он грустно улыбнулся, потупив взгляд. Внезапно мне показалось, будто свойственная отцу жизнерадостность покинула его навсегда.

– Жаль, что ты не смогла взять с собой детей. Мы с Изабеллой очень хотели с ними увидеться, особенно с вашим сыном Карлом.

Я потянулась к отцу:

– Папа, мне так жаль Хуана, и Исабель, и маленького Мигеля! Я все бы отдала, лишь бы они были с нами.

Отец поднял взгляд, и я увидела в его глазах то, чего никогда не видела прежде, – слезы.

– Хуана, это ужасно – хоронить собственных детей. Молюсь, чтобы тебе никогда не пришлось пережить того же. Мария теперь в Португалии, Каталина в Англии… – Он прикусил губу. – Но ты здесь. – Он выпрямился и глубоко вздохнул. – Да, теперь ты дома, где тебе и место.

Я обняла отца, и он прижался ко мне почти как ребенок.

Глава 15

Толедо встретил нас белизной домов, выстроившихся вдоль извилистых улочек, и золотом мавританских дворцов, сиявших в лучах утреннего солнца. Крепостные стены были украшены разноцветными шелковыми флагами, с чугунных балконов свисали гирлянды, вымпелы и дорогие гобелены. Над долиной реки Тахо разносился звон колоколов собора. Под приветственные возгласы собравшихся по обочинам мы поднялись в гору по мощеной улице и спешились перед casa real, который служил временным пристанищем моей матери.

После яркого солнца, столь непохожего на солнце Фландрии, я смогла различить в главном зале лишь темную женскую фигуру у подножия возвышения. Отец вышел вперед в сопровождении вельмож. Когда приблизились мы с Филиппом, перед нами в почтительном реверансе присели пожилая маркиза де Мойя и внебрачная дочь отца – Иоанна Арагонская, жена кастильского коннетабля.

Сердце мое забилось сильнее. Остановившись на положенном расстоянии, мы с Филиппом опустились на колени. Послышался шорох юбок, и низкий голос произнес:

– Добро пожаловать, дети мои. Встаньте. Дайте мне на вас взглянуть.

Я встала – и тут же застыла. Не знай я, что передо мной моя мать, я бы ее не узнала.

Когда я ее видела в последний раз, она была крепкой и все еще привлекательной, пусть уже и немолодой женщиной. Я предполагала, что годы и пережитое горе вполне могли взять свое, но никак не ожидала увидеть хрупкую фигуру, худобу которой подчеркивало черное шерстяное платье – траур, который она носила со дня смерти моего брата. Под землистой кожей резко выступали скулы. Прежними остались лишь ярко блестевшие глаза, словно в них сосредоточилась вся ее жизненная сила, пытаясь задержать неумолимо уходящее время.

– Мама, – невольно прошептала я.

Она протянула ко мне руки, и я прижалась к ее сухопарому, пахнущему лавандой телу.

– Bienvenida a tu reino, – прошептала она в ответ. – Добро пожаловать в твое королевство.

* * *

Через несколько дней непрерывных празднеств отец взял Филиппа и его свиту с собой на соколиную охоту в плодородные долины вокруг Толедо. В тот же день мать послала за мной маркизу де Мойя.

Со дня моего приезда нам не удавалось побыть наедине. Идя вместе со старой маркизой к покоям матери, я живо вспомнила, как меня позвали к ней в последний раз, и ощутила знакомый холодок между лопатками. Тогда мать пригласила меня, чтобы сообщить о моем предстоящем замужестве; и на этот раз я тоже ожидала чего-то подобного. Во время торжеств в нашу честь она проявляла свойственную ей силу духа, сидела рядом с Филиппом и вступала в разговор, хотя по ее пожелтевшему лицу и неровной походке было ясно, что празднества ей в тягость. За все это время она ни разу не упомянула о союзе с Францией и о помолвке моего сына.

Маркиза остановилась у входа в покои, и я собралась с духом. Она повернулась ко мне – миниатюрная, серая, словно зола.

– Предупреждаю вас, ее величество не желает, чтобы ее воспринимали как инвалида. Будьте к ней терпимы. Ей многое пришлось пережить.

Кивнув, я натянуто улыбнулась и вошла в просто обставленную комнату. Мать сидела у окна, ожидая меня. Я присела перед ней, вновь почувствовав себя маленькой девочкой. Стоявшие в ее тени женщины исчезли, словно повинуясь невидимому жесту. Подавив внезапное ощущение беспомощности, я опустилась в кресло напротив матери. Теперь я была уже взрослой и вполне могла выслушать все, что она мне скажет, а затем ответить.

Слабо улыбнувшись, она окинула меня взглядом:

– Приятно видеть, что роды не испортили твою фигуру.

Хоть что-то осталось прежним, благодарно подумала я.

– Спасибо, мама.

Посерьезнев, она подвинула лежавшие на скамеечке распухшие ноги.

– А теперь поговорим.

Я попыталась отогнать тревогу. Да, мать была больна и явно чем-то обеспокоена, но никаких поводов для враждебности с ее стороны я не видела. В конце концов, я была ее наследницей, и вряд ли ей хотелось, чтобы прошлые разногласия омрачили нашу встречу. Но другая, более темная часть моего разума уже готовилась к бою. Мы с ней никогда не были друзьями, и видеть на троне она хотела вовсе не меня. Лишь смерть и потери все изменили.

Слова матери подтвердили мои опасения.

– Твой муж должен отречься от союза с Францией, прежде чем наши кортесы смогут пожаловать ему титул принца-консорта. Твой отец приложил немало трудов, чтобы убедить арагонских поверенных, что их глупый закон, запрещающий женщинам наследовать престол, не может быть выше столь тяжко завоеванного единства Испании. А после решения твоего мужа обручить вашего единственного сына и наследника с французской принцессой может стать еще хуже.

– Его зовут Филипп. Моего мужа зовут Филипп.

– Я знаю, как его зовут. – Мать помолчала. – И что он сделал, я тоже знаю. – Увидев, как я оцепенела под ее пронизывающим взглядом, она вздохнула. – Мне с тобой всегда было нелегко. Мы, как говорится, не родственные души. Но я в любом случае твоя мать и желаю тебе только добра. Я всегда тебя любила и продолжаю любить, даже если тебе казалось иначе. И я все знаю, Хуана.

– Все? – переспросила я, не в силах пошевелиться.

– Да. Подобное редко остается тайной при любом дворе, а тем более столь безнравственном, как у него. И я все понимаю, поскольку в молодости пережила то же самое. Я знаю, каково это – узнать, что твой муж ищет общества других женщин. Каково это – бежать от него, а затем простить его и вернуть, даже если он разбил твое сердце.

Меньше всего я ожидала услышать от нее о постыдном периоде моей супружеской жизни, который я надеялась забыть навсегда. Внезапно вспыхнувшее чувство близости обожгло меня словно огнем.

– Папа? – прошептала я. – Ты про его любовницу, которая родила ему Иоанну?

– Да, – кивнула она. – Мужчине всегда тяжелее хранить верность, а твоему отцу оказалось нелегко смириться с разницей в нашем положении. Как тебе известно, по законам Кастилии он мой король-консорт. Он не обладает монаршей властью, как я, хотя я сделала все возможное, чтобы возвысить его до моего уровня. Его обижало, что наша страна в первую очередь считает своей королевой меня, и он ходил к другим, простым женщинам, с которыми мог в полной мере чувствовать себя королем.

– Но он тебя любит. – Я не желала видеть отца с этой стороны, хотя и знала, что мать говорит правду. – Он всегда тебя любил. Каждый это знает.

– Любовь тут ни при чем. Я лишь сомневалась в его способности жить в моей тени. – Она подняла руку. – Но я позвала тебя не затем, чтобы рассказывать о своем прошлом. Время смягчает нас – как и я, твой отец стареет. С другой стороны, твой муж еще молод и, насколько я успела понять, весьма своеволен. Его раздражает слишком низкий, по его мнению, статус – для него это словно гноящаяся рана. Возможно, Филипп не столь легко согласится принять от тебя то, что я смогла дать Фернандо.

Слова ее резанули меня, будто острое лезвие. Я поднесла ладонь к горлу, уставившись матери в лицо. Наклонившись, она сжала мою руку, и у меня вырвался судорожный вздох. Ее костлявые пальцы, покрытые мозолями от многих лет верховой езды, оставались по-прежнему крепкими. Казалось, лишь они хранили воспоминания о ее былой силе, хоть от их прикосновения и веяло холодом.

– Какую бы боль он тебе ни причинил, какие бы сомнения ни зародил в твоей душе – их следует отбросить. Мне нужна твоя сила. Она нужна Испании. Страна потребует от тебя всего, что ты можешь дать, Хуана, и даже большего. Ты должна доказать, что сможешь править после моей смерти.

Реальность ближайшего будущего обрушилась на меня тяжким ударом. Я не могла представить Испанию без матери – в моем понимании они были неразрывно связаны, словно дитя с утробой. На мгновение захотелось убежать как можно дальше.

– Мама, нет, – с трудом сдерживая дрожь в голосе, пробормотала я. – Не говори так. Ты просто больна, только и всего. Ты не умрешь.

– Умру, а как же, – сухо усмехнулась она. – С чего ты решила, что я, простое вместилище праха, не отправлюсь туда же, куда и все? Вот почему для нас так важно время, которое еще осталось.

Она отпустила мою руку, и я почувствовала, что силы оставляют ее.

– Услышав о случившемся во Франции, я опасалась худшего. Когда этот архиепископ Безансон впервые явился сюда и начал торговаться, будто в лавке, я сразу же поняла, что представляет собой наставник твоего мужа. Вряд ли союз с Францией меня удивил: дураку понятно, что Безансон готов играть на любой стороне ради собственной выгоды. Но ты, дочь моя, – ты меня удивила. Ты проявила поразительную убежденность и силу перед французским двором, подтвердив свое королевское происхождение. Твой муж, однако, показал, что годится лишь на роль правителя своего мелкого герцогства во Фландрии. Он слаб и слишком легко поддается чужому влиянию. У него характер придворного, а не короля; ему не понять, что выше всех богатств, тщеславия или удовольствий, выше, если потребуется, самой жизни должны стоять интересы короны.

Мне тяжко было это слышать. Недвусмысленные слова матери врезались мне в душу, вызывая безотчетную тревогу.

– Ты его не знаешь, – тихо сказала я. – Да, у него есть свои недостатки, как и у любого другого, но, мама, он не такой уж плохой человек.

– Прежде всего – плохих людей нет. – Она наклонила голову. – Но доброта часто проигрывает тщеславию. И ничто не может изменить того факта, что он решил обручить своего сына и наследника – который станет следующим в очереди на престол после тебя – с дочерью Луи Французского. Не говоря уже о том, что он позволяет командовать собой Безансону, человеку, который недостоин носить мантию священнослужителя. – (Слова матери в очередной раз достигли цели, но я продолжала смотреть ей прямо в глаза.) – Но однажды он станет твоим королем-консортом, как Фернандо стал моим. Мы должны быть уверены, что последнее слово всегда останется за тобой. Правь, как правлю я и как буду продолжать править до последнего вздоха.

Глаза ее вспыхнули, и я вдруг поняла, что она хочет от меня чего-то еще, такого, чего могу добиться только я. Именно потому она и позвала меня, а вовсе не затем, чтобы сделать выговор Филиппу.

– Французская помолвка. Ты хочешь, чтобы я убедила Филиппа ее отменить?

Мать покачала головой:

– Оставь это нам с отцом. От тебя же мне требуется, чтобы ты уговорила его оставаться в Испании как можно дольше. Его обычаи и соображения слишком чужды нам. Нужно разлучить его с Безансоном, научить мыслить и действовать, как подобает испанскому принцу. Лишь тогда его признают наши гранды и кортесы.

Меня удивило, насколько она успела узнать моего мужа всего за неделю. Мне понадобились годы, чтобы понять, насколько он зависим от архиепископа, и меня не оставляли размышления о том, как его воспримут на моей родине и как будет выглядеть в угрюмых глазах Кастилии его легкомысленная отвага, казавшаяся мне столь необычной.

– Хорошо, – тихо сказала я. – Что я должна делать?

– Не стану тебе лгать. Впереди ждет нелегкий путь. Многие здесь предпочли бы объявить наследником твоего сына Карла, а тебя – королевой-регентшей до его совершеннолетия. Кортесы, знать, народ не станут доверять королю-чужеземцу. Пока, однако, мы с отцом откладываем собрание кортесов и утверждение каких-либо титулов. Имей в виду – откладывать бесконечно не получится. Но возможность пока остается. – Голос ее стал ниже. – Власть, которую я тебе предлагаю, ставит тебя выше твоего мужа. Ты будешь королевой Кастилии и Арагона, и на твою голову лягут наши объединенные короны. Филипп не должен обладать подобной властью, а ты не должна ее ему давать. Кортесам и знати нужен монарх, которого будут бояться и уважать. Я много лет добивалась расположения первых и подавляла алчность вторых. Вот почему мне нужно знать, готова ли ты к тому, что от тебя требуется. Если нет – все мои попытки уговорить твоего мужа лишены смысла.

Наступила глубокая тишина. Наконец я спросила:

– Думаешь… думаешь, я смогу править как королева?

– Ты моя дочь, – вздохнула мать. – Конечно думаю.

Я потупила взгляд, и внезапно мне захотелось расплакаться.

– С детства ты была самой одаренной, – тихо сказала она. – Ты быстрее всех училась, была самой умной и способной, редко чего-то боялась. Ты в одиночку отправилась бы на войну с маврами, если бы мы тебе позволили, но в момент нашего торжества только ты проявила сочувствие. Даже мой бедный Хуан, да будет земля ему пухом, не был столь силен как телом, так и душой. Но ты должна верить в себя, Хуана. Ты должна верить в то, кем являешься. Лишь тогда ты сможешь стать королевой. И я знаю, что сможешь.

Подняв взгляд, я увидела, как вновь заблестели ее глаза. Впервые в жизни мать раскрыла передо мной свою душу. Важнее всего для нее была судьба Испании, самого драгоценного ее владения. В свое время она отослала меня прочь и всегда требовала слишком многого, но тем не менее верила в меня. Верила, что я могу стать королевой.

Королевой Испании.

У меня закружилась голова. Я не знала, что сказать. Она пристально смотрела на меня, не давая понять, что боится ответа. Наконец я кивнула:

– Да. Я сделаю все, как ты говоришь.

Мать опустилась в кресло, и огонь в ее глазах погас.

– Bien, – прошептала она. – Хорошо. Иди, hija mia. Я устала. Поговорим позже.

Я встала, с трудом сдерживая слезы, и нежно поцеловала ее в лоб.

Лишь выйдя за дверь, я поняла, что, согласившись помочь матери, возможно, поставила себя перед страшным выбором.

* * *

В последующие недели мои родители устроили нам поездку по Кастилии. Безансону пришлось принять предложение посетить несколько самых богатых монастырей Испании, наверняка по настоянию родителей, и он с кислой физиономией уехал. Мы же отправились из Толедо в грандиозный, стоявший на краю утеса алькасар в Сеговии, а затем в прекрасный, филигранной работы каменный дворец в Аранхуэсе.

Отец и Филипп каждый день ездили со своими слугами и соколами на охоту, а мы с матерью сидели в саду под лимонными деревьями вместе с нашими женщинами. К моему замешательству, мать и словом не обмолвилась о том, что обсуждала со мной наедине; казалось, будто мы вернулись во времена моего детства, когда мы с сестрами сидели вокруг нее, занимаясь повседневными делами. Фрейлины матери расспрашивали меня о детях и о жизни во Фландрии, с интересом выслушивая мои ответы, особенно мои описания роскошных дворцов и потрясающих произведений искусства. Я рассказывала им, что очень скучаю по детям, но они растут крепкими и здоровыми, судя по недавно полученному письму от доньи Аны. Мать сидела в кресле с неизменным вышиванием на коленях, и взгляд ее был устремлен куда-то внутрь, словно нас разделяли тысячи лиг. Я не знала, то ли она скрывает недовольство, что я не взяла с собой детей, то ли ее тревожит нечто посерьезнее. Так или иначе, мое беспокойство лишь усиливалось со временем, но ничего особенного не происходило.

Ночью в наших покоях я расспрашивала Филиппа о его разговорах с отцом, полагая, что они могли касаться в том числе и союза с Францией, но он отвечал, что они вообще не обсуждали этот вопрос, и, похоже, вообще ни о чем не подозревал. Судя по всему, они с отцом лишь наслаждались мужскими радостями охоты; Филипп восхищался слугами, которые скакали a la jinete, с высоко подтянутыми к седлу стременами, мрачной красотой цитаделей и изобильными лесами, внезапно сменявшими каменистые пустоши. Он говорил, что земля в Испании невероятно плодородна, но ее не используют должным образом; если бы ее обрабатывали как следует, мы могли бы кормить целые народы.

Несмотря на усталость, ночами он становился лениво-любвеобильным. Он медленно входил в меня, и свеча возле постели отбрасывала на потолок наши тени. Меня утешало, что, хоть мне пока и не удалось вызвать его на более серьезный разговор, он не спешил уходить и, похоже, даже получал удовольствие.

Вечером накануне того дня, когда мы должны были вернуться в Толедо, чтобы встретиться с Безансоном и советниками отца – ибо развлечения подходили к концу и пора было браться за дело всерьез, – Филипп настоял, что наденет бордовый бархатный костюм с золотыми вставками. На фоне простых шерстяных одежд моих родителей он выглядел ослепительно. Лето только началось, но уже наступила жара, и даже во дворце царил зной, так что я предпочла скромное голубое платье. Филипп уговорил меня надеть сапфиры, которые подарил мне по случаю рождения Элеоноры – почти единственные драгоценности, кроме рубина матери, которые я сочла безопасным взять с собой в поездку.

Когда мы вошли в зал, оказалось, что в нем выделили помещение, отгородив его мавританскими ширмами из сандалового дерева. Обычная компания вельмож и придворных отсутствовала, и стол был накрыт лишь на четверых, но с неожиданной роскошью, от которой у Филиппа расширились глаза. По сторонам буфета стояли вазы литого серебра величиной с небольшие башни, на кружевной скатерти выстроились серебряные блюда и золотые кубки, инкрустированные драгоценными камнями. Я бросила взгляд на мать, и та безмятежно улыбнулась в ответ. Мне сразу же стало ясно: несмотря на внешне отрешенный вид, она слышала все, о чем я говорила в саду, и сегодня решила похвастаться своим богатством и роскошью. Похоже, следовало ожидать чего-то из ряда вон выходящего, поскольку все эти сокровища обычно хранились в Сеговии и их явно привезли сюда специально.

Слуги принесли нам нежных свежепойманных перепелок, зажаренных в гранатовом соусе, речную форель с миндалем и миски с зеленью. Филипп с обычным для него аппетитом принялся за еду; он не сразу воспринял наш обычай есть вареные овощи в оливковом масле, но вскоре обнаружил, что отсутствие густых соусов, которыми во Фландрии поливали все подряд, лишь усиливает вкус еды.

Когда паж начал наполнять наши кубки густым риохским вином, раздался голос отца:

– Что ж, может, обсудим ваш союз с Францией?

Я замерла в кресле. Филипп поднял взгляд, держа у рта нож с насаженным на него куском перепелки.

– Что?

– Французскую помолвку. – У отца на скулах проступили желваки. – Вы же не думаете, что мы заставили вас и мою дочь проделать такой путь лишь затем, чтобы отдать Испанию Валуа? Помолвку следует отменить, – невозмутимо добавил он. – Луи Французский только и ждет, чтобы поживиться нашими владениями в Италии. Этот союз подрывает к нам доверие и не позволяет провозгласить вас нашими наследниками.

Мать не двигалась с места, не сводя взгляда с Филиппа.

– А я, – холодно ответил мой муж, – проделал такой путь не затем, чтобы мне диктовали условия. Как я вам уже говорил, этот союз мне на пользу. Как эрцгерцог Фландрии, я не откажусь от данного слова.

– Но вам придется – как будущему королю-консорту Испании, – вмешалась мать, и лицо отца помрачнело. – Фернандо неоднократно пытался за эти недели намекнуть вам, что вашего союза с нашим врагом никто не потерпит. Кортесы не пожалуют вам титул, если вы не поступите по-нашему. Что касается меня, я никогда не вверю мой трон тому, кто не понимает разницы между нами и той нацией лживых волков.

Филипп со звоном бросил нож на блюдо и злобно взглянул на меня.

– Безансон был прав, – прошипел он. – Вы меня еще не знаете! – Он вскочил, опрокинув кресло. – Никогда тому не бывать, – сказал он матери. – Я Габсбург и должен исполнять свой долг. Я не ваша марионетка, мадам, и не намерен отдавать власть моей жене. У вас нет никаких полномочий вести переговоры. Если поступите по-моему – может, я и подумаю о том, чтобы пересмотреть условия моего союза с королем Луи. А пока что все остается как было.

Он вышел, оставив нас сидеть за столом. Паж с графином в руках застыл как вкопанный. Жареный каплун, которого я ела, обжигал желудок. Я начала что-то говорить, просто чтобы заполнить жуткую тишину. Мать, побелев, осела в кресле, и к ней бросилась фрейлина. Побледневший отец повернулся к ней. Она кивнула, прижав руку к груди, затем с помощью фрейлины встала и вышла из зала с таким видом, будто вокруг нее рушилась крыша. На меня она даже не посмотрела.

Зато отец буквально пронзил меня взглядом.

– Dios mio, – прошептала я, – что случилось?

– Твой муж – осел, недостойный даже носить ярмо, не говоря уже о коронах, которые мы с матерью защищали всю нашу жизнь. Но он прав. У нас нет полномочий вести переговоры. Не сейчас. – У него перехватило горло. – На днях мы получили страшное известие. Пытались сохранить его в тайне, надеясь, что сможем достучаться до рассудка твоего мужа. Похоже, он все-таки об этом узнал, вероятно через курьеров, которых ежедневно посылает к нему проклятый Безансон.

Он замолчал, сжав лежавшую на столе руку в кулак. Я встала:

– Папа, что случилось? Скажи, прошу тебя.

– Принц Артур Тюдор умер.

Сперва я не поняла, о чем он говорит, а затем у меня вырвался судорожный вздох.

– Муж Каталины?

– Да. Мы лишились союза с Англией. Твоя сестра – вдова. Теперь мы должны объявить при дворе траур и молиться, чтобы удалось хоть что-то спасти из этого кошмара.

Я ошеломленно молчала, глядя, как дергается его левый глаз, и у меня подступил комок к горлу.

– Это ведь не все. Ты не все мне сказал.

– Да, – невесело усмехнулся отец. – Похоже, Филипп Фламандский больше не желает титула принца-консорта Испании. Он говорит, что мы должны поменять очередь на престол так, чтобы после нашей смерти он стал королем. Твой муж, Хуана, хочет завладеть твоим троном.

* * *

Вернувшись в наши покои, я обнаружила Филиппа в одной рубашке. Разорванный камзол валялся на полу. Увидев выражение моего лица, он осушил кубок и направился прямо к буфету. Схватив графин, он вновь наполнил кубок вином и сделал глоток, но тут же отшвырнул кубок, разбрызгивая вино изо рта.

– Уксус! Чистый уксус! Во имя Христа, в этой преисподней даже вино прокисает! – Он подошел к окну и рывком распахнул его. – И жара просто невыносимая. – Он развернулся ко мне. – В полночь такой же зной, как и в полдень.

– Ничего удивительного – начинается лето. – Я встретилась с ним взглядом, потом закрыла дверь. – Когда ты собирался мне все рассказать? Или не собирался вообще?

– Лучше не начинай. – Филипп зловеще прищурился. – Хватит с меня и того, что твердили испанцы. Каждый проклятый час на охоте, каждый час по пути назад, каждую минуту – все одно и то же. «Вы должны отречься от союза с Францией», – издевательски проговорил он. – «Испания никогда этого не позволит». Будь проклят твой отец и будь проклята Испания! Я уже сыт по горло, как и Безансон. Пора твоим родителям понять, что я не какой-то глупый мальчишка, которым можно вертеть как угодно!

– Мне плевать на Безансона, – заявила я. – Прошло несколько недель, но ты ничего мне не сказал. Я предупреждала, что французской помолвке никто здесь не обрадуется, но ты не слушал. В итоге ты умудрился поругаться с моими родителями, когда они охвачены горем…

– А они когда-нибудь бывают не охвачены горем? – язвительно рассмеялся Филипп. – Похоже, смерть обожает их общество. – Он начал загибать пальцы. – Так, смотрим: сперва первый муж твоей сестры Исабель ломает себе шею, упав с лошади. Затем умирает твой брат после короткого союза с моей сестрой, а за ним Исабель, ее маленький сын, а теперь муж твоей сестры Каталины. Такое чувство, будто союз с домом Трастамара несет гибель любому.

Я в гневе шагнула к нему:

– Тебе столь безразлична моя семья, что ты смеешь насмехаться?

– Я говорю правду. Мы, Габсбурги, предпочитаем не прятаться за ложным благочестием и сдержанностью.

– Это ты говоришь правду? – недоверчиво переспросила я. – Ты вместе с Безансоном замышлял за моей спиной помолвку моего сына и все это время преднамеренно меня обманывал. Ты потребовал от моих родителей объявить тебя наследником престола, хотя прекрасно знаешь, что это не в их власти и их кортесы никогда такого не позволят. Если это и есть честность Габсбургов – молю Бога, чтобы Он избавил нас от их вероломства.

Филипп замер, губы его дрогнули. Я сама не ожидала, что выскажу ему такое, но поняла, что нисколько не сожалею о своих словах. Я тоже была сыта по горло. Неужели он думал, будто я останусь в стороне, пока он глумится над моими родителями, превращая нашу жизнь в кошмар?

– Вероломство? – бросил он. – Это как раз то, что замышляешь ты вместе с их католическими величествами! Все разговоры о том, будто мы приехали получить полномочия от их кортесов, – ложь. Твоя мать вовсе не собирается объявлять тебя наследницей, а тем более позволять тебе править после ее смерти. Ей нужен принц, из которого она могла бы вылепить что угодно. И потому она откладывает наделение нас титулами, безнадежно полагая, что нам наконец надоест и мы пошлем за нашим сыном.

Я попятилась.

– Это… это неправда, – пробормотала я, чувствуя, как по коже бегут мурашки.

– Неправда? Тогда, может, объяснишь, почему твой отец, изводя меня своими требованиями отвергнуть Францию, недвусмысленно спросил, готов ли я к тому, чтобы нашего сына объявили инфантом? – Он усмехнулся в ответ на мое ошеломленное молчание. – Так я и думал. Объяснить ты не можешь, поскольку знаешь, что это правда, и знала с самого начала. Ты ведь всегда была с ними заодно, хотя я твой муж, которому ты должна быть предана без остатка! Ты полагаешь, будто сможешь изводить меня до тех пор, пока я не сделаю все, о чем они просят. Что ж, этому не бывать. Последняя их надежда на мировое господство умерла в Англии. К кому им теперь обратиться, а? Кто спасет их драгоценную Испанию?

Я смотрела на его охваченное яростью лицо, не в силах узнать в нем прежнего Филиппа. Его чудовищные обвинения проникали в мою душу, словно медленнодействующий яд.

– Я! – Он ткнул себя пальцем в грудь. – Я – единственный, к кому они могут обратиться. Только я теперь способен спасти Испанию. Моя кровь – их будущее. Твоя мать может до посинения произносить напыщенные речи, но она знает, насколько местная знать презирает твоего отца. Они только и ждут ее смерти, подобно воронам, чтобы накинуться на Фернандо Арагонского и растерзать в клочья. Она знает, что они никогда больше не потерпят, чтобы ими правила женщина. Без меня погибнет все, за что она сражалась. – Он хищно осклабился. – Иди расскажи ей, какой я неблагодарный мошенник. Заодно посоветуй быть поосмотрительнее. Скажи ей, что, если она начнет испытывать мое терпение, я без сожаления покину эту проклятую страну. И делайте тогда с ней что хотите!

Филипп вышел, громко хлопнув дверью. Я закрыла лицо руками и разрыдалась.

Глава 16

Мы вернулись в Толедо, где мать объявила девять дней официального траура по принцу Артуру. Утром, днем и вечером совершались поминальные службы, и мы были обязаны присутствовать на каждой, изображая горе над черными погребальными носилками с восковой фигурой принца Тюдора, которого никогда не знали. Я горевала по-настоящему, но не о нем, а о моей сестре Каталине, которая оказалась одна вдали от дома, став вдовой в семнадцать лет. Горевала я и о собственной судьбе, ибо все мои надежды, связанные с возвращением в Испанию, разбились в прах. На публике я носила маску невозмутимости, но в жизни моей все рушилось, и я как никогда прежде боялась того, что может принести будущее.

Безансон ни на шаг не отходил от Филиппа, нашептывал на ухо, строя очередные козни. В итоге между моими родителями и их советниками разразилась война, что нисколько не облегчало напряженной обстановки, в которой нам приходилось жить, к тому же мать сама об этом постоянно напоминала.

– Я знаю, что твоего мужа нисколько не волнует Испания. Но он не настолько глуп, как ему хотелось бы казаться. Я наблюдала за ним и Безансоном на заседании совета и видела, как вспыхивали их глаза каждый раз, когда заходил разговор о Новом Свете и наших родовых владениях. – Королева мрачно улыбнулась. – Земля означает власть. Все, что смог предложить Луи Французский, – пустые обещания и принцессу, которая может умереть в младенчестве, в то время как мы предлагаем вполне устоявшееся государство. Возможно, именно потому архиепископ побывал у меня сегодня утром и заявил, что либо я раз и навсегда решу вопрос с престолонаследием, либо он будет рекомендовать немедленно вернуться во Фландрию.

Как всегда при упоминании Безансона, меня охватил гнев и вернулась сила духа, которая, как казалось, в последнее время начала меня покидать.

– Безансон может угрожать чем угодно. Ни я, ни Филипп никуда не уедем, пока вопрос не решится.

– Скоро так и будет, – вздохнула мать. – Боюсь, мне придется выполнить их просьбу и созвать кортесы. В любом случае я объявлю тебя моей наследницей, а Филиппа твоим принцем-консортом – и не более того. То же сделает и твой отец в Арагоне, хотя ему потребуется больше времени. – Она поморщилась. – Арагонцев труднее будет убедить. Но, возможно, наша уступка положит конец союзу с Францией, которого мы никогда не потерпим.

Двадцать второго мая 1502 года мы с Филиппом преклонили колени перед двором, грандами и духовенствами, и нас провозгласили наследниками испанского престола. Церемонию возглавлял сухопарый Сиснерос Толедский, недавно вернувшийся после усмирения мавров в Севилье. Когда подошло время поцеловать его кольцо, Сиснерос убрал пальцы, едва Филипп к ним наклонился, и мне стало не по себе от яростной гримасы на лице мужа. Взгляд черных глаз Сиснероса словно пронзал Филиппа насквозь, демонстрируя нескрываемое презрение, которое испытывала к нему Испания.

* * *

После нашего титулования обстановка несколько разрядилась. Ни Филипп, ни Безансон не стали оспаривать титул принца-консорта, и теперь мы ждали, когда мой отец подготовит почву для заседания своих кортесов в Арагоне. Он собирался отправиться в Сарагосу осенью, после того как спадет жара. Пока же нам приходилось искать убежища от самого жестокого лета из всех, что я помнила, – настоящего ада, от которого обугливались листья на деревьях, трескалась земля и пересыхали реки.

После того как несколько человек из фламандской свиты захворали от зараженной воды, мать начала строить планы отправить нас в более прохладные и здоровые окрестности Аранхуэса. Но тут с письмами из Фландрии пришло известие еще об одной неожиданной смерти. Среди отчетов мадам де Гальвен о здоровье моих детей оказалась печальная новость: моя дуэнья донья Ана скончалась в возрасте шестидесяти семи лет от постоянно преследовавшей ее трехдневной лихорадки. Мадам писала, что Элеонора особенно тяжело переживала смерть доньи Аны, и за ней приехала Маргарита, чтобы на время забрать к своему двору в Савойю.

Смерть дуэньи оказалась для меня неожиданно тяжким ударом. Она была частью моей жизни с тех пор, как я себя помнила, мирилась с моей детской непокорностью и стремлением к независимости, а затем пыталась приспособиться к жизни в чужой стране. Мы с фрейлинами послали деньги на молитвы за упокой ее души, но вскоре меня отвлекло от горя новое известие: по Толедо распространилась эпидемия водянки. За несколько дней почти все население бежало из города. Мать распорядилась, чтобы мы немедленно уезжали, и послала гонца в Оканью, куда отправился на охоту Филипп.

Когда я собирала вещи, в мои покои вбежал паж:

– Ваше высочество, приходите немедленно! Мессир архиепископ Безансон тяжело болен!

Я замерла. Безансон славился своей склонностью объедаться маслинами, овечьим сыром-манчего и нашим знаменитым хамоном. После приезда в Испанию он страдал коликами чаще, чем младенец, и у меня не было никакого желания спешить к его постели.

– Он в доме маркиза де Вильены, – добавил паж. – К нему позвали личного врача ее величества. Говорят, что у него, возможно, водянка.

Я похолодела:

– Идем, Беатрис.

Мы поспешили по иссушенным солнцем улицам к дому Вильены.

Маркиз встретил меня в зале, одетый словно ко двору – в красном камзоле, с напомаженными волосами. Мне показалось, что на его тонких губах под безупречной эспаньолкой промелькнула улыбка.

– У него понос с черной желчью. Вам нельзя к нему подходить, ваше высочество. За ним ухаживает доктор де Сото, и его высочеству уже сообщили. Если хотите, можете подождать в зале.

Он проводил меня в зал, словно приглашая на ужин. Поняв, что жизнь и здоровье Безансона маркиза нисколько не волнуют, я в тревожном ожидании села рядом с Беатрис, пока слуги несли нам закуски. Как мог заболеть Безансон? Он пробыл в гостях у Вильены несколько дней, но маркиз выглядел вполне здоровым, так что дело не могло быть в воде. Может, зараза попала к нему в пище?

Мысли носились у меня в голове, словно крысы на чердаке. Когда на исходе дня появился Филипп, нервы мои были на пределе. Я поспешила ему навстречу, но он оттолкнул меня и быстро поднялся в покои Безансона, приказав следовать за ним.

В комнате стояла влажная жара, пропитанная зловонием. Филипп рявкнул промокшему от пота королевскому врачу, склонившемуся над лежащим навзничь Безансоном:

– Прочь отсюда, еврей!

Сото выскользнул за дверь. Я попыталась удержать Филиппа, но он яростно посмотрел на меня и шагнул к кровати.

– Mon père,[29] – услышала я его шепот. – Это я, ваш преданный сын. Я здесь.

Безансон застонал, слепо нашаривая руку Филиппа.

– Слушай, – дрожащим голосом пробормотал он, и я придвинулась ближе. – Заговор… Это… заговор. – Послышалось тяжелое дыхание архиепископа. – Король… ты должен… яд… меня отравили…

– Ложь! – в гневе выкрикнула я.

Сдавленно зарычав, Филипп начал разворачиваться ко мне. Безансон закашлялся, судорожно выгнулся дугой и закатил глаза. Из его живота донесся чудовищный рокот, а затем на простыню хлынул поток отвратительных выделений. Филипп отскочил. Прижав ладонь ко рту и задыхаясь от вони, я побрела к двери, чтобы позвать доктора де Сото.

– Нет! – заорал Филипп, бросаясь ко мне. – Только не это чудовище!

Но я уже открыла дверь.

На пороге стоял мой отец.

* * *

– Он умер. – Отец остановился в дверях зала.

Прошло несколько часов. Филипп безвольно обмяк у камина, с нетронутым кубком в руке. Я сидела напротив, Беатрис рядом со мной.

– Его слуги позаботятся о подготовке тела, – продолжал отец. – Водянка не передается от человека к человеку: чтобы ею заболеть, нужно выпить из зараженного источника. – Он помолчал, глядя в мои полные тревоги глаза, затем повернулся к Филиппу. – Учитывая его предсмертные обвинения, предлагаю, чтобы доктор де Сото провел вскрытие.

Кубок Филиппа со звоном покатился по полу. Он медленно поднялся с кресла, не обращая внимания на растекающееся под ногами вино.

– Скажите этому христопродавцу, чтобы не касался тела своими грязными руками. – Отблески пламени из камина освещали его осунувшееся лицо. – Оставьте нас. Я хочу… я хочу попрощаться.

Филипп вышел. Я снова посмотрела на отца, пытаясь почувствовать хоть какую-то жалость к архиепископу, но не ощутила ничего, кроме тайной радости: больше мне не придется противостоять ему и его всеобъемлющему влиянию на Филиппа. Не хотелось предаваться невольным сомнениям, хотя смерть его произошла в самое удачное время, накануне нашего предстоящего титулования в Арагоне.

Мысли, видимо, отразились у меня на лице, поскольку отец тихо сказал:

– Он бредил от лихорадки и боли. При водянке такое бывает. Возвращайся к матери, и поезжайте в Аранхуэс. Помочь ты все равно ничем не можешь. Я останусь здесь с твоим мужем.

Мне не хватило смелости возразить. Пока мы с Беатрис шли по улицам в сопровождении слуг Вильены, я решила, что даже на смертном одре Безансон оказался столь же вероломен, как и при жизни, и до самого своего конца не прекращал сеять подозрения.

В опустевших покоях, где ждали отправки в Аранхуэс мои сундуки, я упала не раздеваясь на кровать и сразу же погрузилась в глубокий, но беспокойный сон. Мне показалось, что прошло всего несколько минут, когда меня разбудил звук открывающейся двери.

Я сжала висевшее на шее распятие, в страхе ожидая обнаружить возле своей постели полную укора тень Безансона. Вглядевшись в темноту, я увидела Филиппа: он стоял, бессильно свесив руки. Я осторожно поднялась, подумав, что он наверняка страшно страдает, так же как страдала я, впервые узнав о смерти доньи Аны.

– Ты знала, что они могли это сделать? – ледяным голосом проговорил он.

Я покачала головой, глядя в его покрасневшие от слез глаза:

– Филипп, он был в беспамятстве. Он сам не понимал, что говорит.

– Так и думал, что ты это скажешь. Ты такая же, как они, яблоко от яблони. Ты всегда его ненавидела и наверняка рада его смерти. Но я прекрасно понял все, что слышал, и точно могу сказать: его отравили. Более того – я знаю почему.

– Почему? – прошептала я, хотя услышать ответ мне хотелось меньше всего на свете.

Пол покачнулся под ногами, и я подумала, что больше не выдержу. Слишком много было между нами разногласий, слишком много злобы, слишком много всего. Филипп шагнул ко мне, и я попятилась, словно загнанный в ловушку зверь.

– Потому что он был моим другом и я доверял ему как никому другому. Они знали, как много он для меня значит, и убили его, чтобы больно ранить меня! Ранить меня и убрать его с дороги!

– Они? – прошептала я, не слыша собственного голоса.

В голове зашумело, словно черные волны накатывались на камни.

– Да. Они. Их католические величества Испании! Твои обожаемые родители! Они убили моего Безансона. Да поможет мне Бог, мадам… – Он приблизил ко мне лицо. – Я отомщу!

Я раскрыла рот, пытаясь в ужасе возразить, но меня окутала ревущая тьма.

У меня подкосились колени, и я со стоном осела на пол.

* * *

С трудом открыв глаза, я увидела стоящих возле постели Сорайю и Беатрис. Хотела спросить, как долго я пробыла без чувств и что со мной случилось, но не могла пошевелить губами, – казалось, будто мне зашили рот.

– Тсс. Молчи. – Мать опустила руку в таз и смочила мои пересохшие губы жидкостью со вкусом щавеля. – Скоро придешь в себя. Сото говорит – легкая лихорадка и переутомление, ничего серьезного. Несколько дней придется полежать.

Передо мной промелькнули события предшествовавшего моему обмороку часа, и из моего рта вырвался хриплый стон.

– Ф… Фи…

– С твоим мужем все в порядке. – Мать наклонилась ближе, и на ее худом лице появилась улыбка. – Хвала Господу, он согласился отклонить союз с Францией. Отец взял его с собой в Сарагосу на собрание арагонских кортесов. Как только выздоровеешь, сможешь к ним присоединиться.

Я почувствовала, как ее пальцы сжимают мою руку.

– Есть еще одна хорошая новость, hija mia. Ты беременна.

* * *

Выздоровление оказалось небыстрым. Причина моей лихорадки осталась тайной, хотя доктор де Сото полагал, что она вызвана беременностью. Я же полагала, что виной тому события последних месяцев, но так или иначе подчинилась его предписаниям больше отдыхать и не слишком напрягаться. Он возражал против любых путешествий, и, как мне ни хотелось бежать на север от всепроникающей жары, я не могла вынести даже мысли, чтобы трястись в паланкине. Хотя в Аранхуэс мы все-таки перебрались. Вдобавок ко всему мать дала мне подписать официальный документ, подтверждавший мое согласие на наделение меня титулом наследницы со стороны Арагона. Она отправила его с курьером в Сарагосу, заверив, что для подобной формальности мое личное присутствие не требуется.

В Аранхуэсе, ощутив наконец уже знакомую апатию, я подумала, не причинит ли мне новый ребенок столько же хлопот, как в свое время маленькая Изабелла. Но, видя радость матери, оставила сомнения при себе, желая показать ей, как я благодарна и счастлива, что зачала дитя на испанской земле.

За мной день и ночь ухаживали фрейлины и мать, между которыми установилось неожиданное взаимопонимание. Избавившись на время от политических проблем, сводивших с ума нас обеих после моего приезда, мы проводили время за совместным написанием писем овдовевшей Каталине в Англию и Марии в Португалию, вышиванием и прогулками в саду. За ужином мы отпускали прислугу и обслуживали себя сами.

В полночь, когда мать удалялась на покой, я, с распущенными волосами, выходила на крепостную стену, смотрела на уходящие на север широкие луга и серп луны на лиловом небе, на фоне которого носились туда-сюда летучие мыши, так очаровавшие меня во времена моего детства в Гранаде.

Не было нужды ни в придворных платьях, ни в светских беседах. Я наслаждалась свободой в отсутствие Филиппа, не ощущая постоянного раздражения, которое вызывала у него как я сама, так и моя страна. Стоя на краю стены, я смотрела на долину реки Тахо, чувствуя, как мое лицо ласкает сухой ночной ветер.

Впервые после возвращения в Испанию я пребывала в полном душевном спокойствии.

У меня начал расти живот, в котором созревала новая жизнь. Время шло незаметно, пока однажды, проснувшись после долгого сна, я не обнаружила, что уже почти конец ноября и с отъезда Филиппа и отца в Арагон прошло целых пять месяцев.

Стены дворца скреб когтями пронизывающий ветер со снегом. Зима наступила рано. Услышав стук копыт, я подошла к окну и увидела небольшую группу спешивающихся всадников в темных промасленных плащах и бесформенных промокших капюшонах. Когда они подошли к южной лестнице, я узнала в их главе отца.

Я сразу же поняла, что Филиппа среди них нет, и повернулась к Беатрис:

– Принеси мой плащ. Приехал мой отец. Я должна с ним увидеться.

Беатрис накинула мне на плечи толстый шерстяной плащ.

– Мне сообщить ее величеству?

Мать прилегла отдохнуть. Ей наверняка хотелось поговорить с отцом, но отчего-то я решила, что сообщать ей о его приезде пока не стоит. Я хотела узнать новости первой, какими бы они ни были.

– Пусть отдыхает. – Я покачала головой. – Она писала письма всем монархам Европы и сражалась с тем негодяем, английским послом, за приданое Каталины. Папа сможет увидеться с ней и позже.

Пройдя по холодному коридору к лестнице, я поднялась на второй этаж. Не постучав, открыла дверь в кабинет и вошла, как тысячу раз в детстве. У камина грели руки несколько вельмож. Они повернулись ко мне, и я узнала среди них дородного коннетабля, мужа Иоанны, внебрачной дочери моего отца. Лицо его пересекал ужасный шрам, закрывавший правый глаз. Этот человек был известен своей кровожадностью – я слышала, что во времена Реконкисты он подвешивал к седлу отрубленные головы мавров. Уставившись на меня зверским взглядом циклопа, он наклонил массивную голову и отошел в сторону. Я увидела отца:

– Добро пожаловать домой, папа.

Взгляды мужчин устремились к моему выросшему животу, и я невольно запахнула плащ. Отец велел всем выйти, и сердце мое внезапно забилось сильнее. Что-то явно было не так. Я взглянула на отца:

– Папа, где Филипп?

– Сядь, madrecita. – Он показал мне на кресло. – Я должен тебе кое-что сказать.

– Предпочитаю постоять. – Я отпустила полы плаща. – Рассказывай.

– Не знаю, с чего начать. Твой муж, он… его нет с нами.

Я замерла, вдруг ощутив внутри страшную пустоту. Перед моими глазами возникло его прекрасное тело, пронзенное копьями разбойников или раздавленное конской тушей.

– Где? – прошептала я. – Где его тело?

– Тело? – Отец приподнял брови. – Он вовсе не умер. Он во Франции, – по крайней мере, я так полагаю. Во всяком случае, он сказал, что отправился именно туда.

Жив. Филипп жив. Почему же мне подумалось, что он мертв?

– Отправился во Францию? Не может быть! Он ничего мне не написал, не сказал ни слова.

Раздраженно фыркнув, отец подошел к камину и взял с полки кубок.

– Как я понимаю, теперь это ему ни к чему – после всего, что произошло между нами из-за того проклятого союза.

– Мама говорила, что он отказался от союза и вы поехали в Арагон, чтобы утвердить его титул.

– Да. – Отец взглянул на меня из-за края кубка. – Но потом этот дурак заявил, что ему нужно поговорить с Луи. Видимо, о чем-то не терпящем отлагательства.

Я нахмурилась, ощутив внезапную слабость. Пол покачнулся под ногами. Я подошла к креслу и села.

– Не понимаю. О чем он мог говорить с Луи?

– Разве мать тебе не сказала? – Отец помолчал, глядя мне в глаза. – Впрочем, следовало догадаться. Все из-за ребенка. Она писала, что ты сильно переживаешь, и, видимо, решила щадить тебя до последнего.

– Меня незачем щадить, – резче, чем хотелось, ответила я и помедлила, собираясь с духом. – Как давно уехал Филипп?

Отец встретился со мной взглядом:

– Почти месяц назад.

– Месяц? Но почему? Что случилось?

Отец сухо усмехнулся:

– Вопрос в том, чего не случилось. Во-первых, этот паук Луи решил объявить нам войну из-за Неаполя. Он осмелился направить ко мне посланника с угрозой, что, если мы не откажемся от своих притязаний, он пошлет войско и вышвырнет меня прочь. Естественно, мне пришлось ответить. Я направил моим кортесам запрос о выделении людей и оружия, ибо ни один француз не смеет указывать, что мне делать. А твой муж решил, что его честь не позволяет ему просто стоять и смотреть, как мы грозим Франции, хотя на самом деле все угрозы исходят от его лучшего друга Луи. И он покинул меня и кортесы на середине сессии, заявив, что ему нужно пересечь горы до начала зимы.

Я почувствовала, что задыхаюсь.

– Он… он поехал один?

– Нет, взял с собой слуг. Должен сказать, он произвел немалое впечатление на моих поверенных, хотя вовсе не то, которого я ожидал. Сомневаюсь, что теперь они когда-нибудь пожалуют титул этому идиоту.

Я медленно выдохнула, не желая давать волю гневу и ужасу.

– Он вернется?

– Понятия не имею, да это меня особо и не волнует. С тех пор как он приехал сюда, он как бельмо на глазу. Если хочет пресмыкаться перед Луи – пусть. Я и так пытался убедить его, что Франция сожрет его самого и все его маленькое герцогство.

– Почему ты его не остановил? – Я встала, не в силах больше сдерживать злость. – Он мой муж и принц-консорт. Он уже получил титул от Кастилии. Что мне теперь делать? Пускаться следом за ним через Пиренеи посреди зимы?

– Ради всего святого, что я мог поделать? Заковать его в кандалы? Я говорил ему, что теперь его долг – быть с нами. Я перечислил все причины, по которым неразумно и даже опасно ехать во Францию. Но он не стал меня слушать, заявив, будто желает доказать, что он настоящий мужчина, и лично отговорит Луи Валуа от войны. Да у меня ослы умнее! Как будто Луи кого-то послушает, если у него есть малейший шанс мне досадить!

Я уставилась на отца. Филипп сказал, что намерен помочь Испании? Я почувствовала в его словах некую фальшь, нечто недоступное моему пониманию. Что случилось в Арагоне за те месяцы, что я провела с матерью? Я заметила, как дрогнула жилка под левым глазом отца, и меня охватили еще большие сомнения. Медленно подойдя к камину, я посмотрела в огонь.

– Он знает, что я беременна?

– Знает. Твоя мать нам написала. Он считает, что тебе не следует путешествовать до родов. Могу тебя заверить – это единственное, в чем мы с ним согласились.

– Но он ничего не просил передать? Не оставил письма?

– Нет.

Обман стал почти физически ощутимым.

– И все из-за этой войны по поводу Неаполя? Войны, к которой он не имеет никакого отношения?

– Как я уже говорил, он считает, что сумеет воззвать к разуму Луи. – Отец выдохнул уголком рта. – Пфф! Твоя мать, может, и поверила бы его оправданиям, но я знаю. Он поехал потому, что надеется устоять, держа по одной ноге в каждом из противоборствующих лагерей. Коварный Габсбург! Он вовсе не собирается отказываться от своего союза с Францией.

У меня закружилась голова. Отец положил руку мне на плечо:

– Ты ни в чем не виновата, madrecita. Твой муж может делать все, что захочет. Но мы позаботимся о тебе, а после родов решим, как поступать дальше. А пока ни о чем не беспокойся, хорошо?

Но у меня имелись все основания беспокоиться, ибо я даже не представляла, где теперь мое место.

Глава 17

Десятого марта 1503 года, когда в Кастилии стаял лед, я легла в постель и всего через несколько часов схваток родила сына. Я назвала его Фернандо в честь отца, и, к радости моей матери, он отличался здоровым телом и умом. Вскоре после этого я переехала вместе со всем моим двором в замок Ла-Мота в Центральной Кастилии. Матери пришлось вернуться в Толедо, чтобы утихомирить разбушевавшиеся после внезапного отъезда Филиппа кортесы, а у меня не было никакого желания находиться в городе, хранившем воспоминания о моих скандалах с Филиппом и смерти Безансона.

Я отослала письмо в Неаполь, куда отец отправился воевать с французами. Посреди войны, которую он, как обычно, бесцеремонно назвал «грязной заварушкой», он прислал мне рубиновое кольцо, сожалея, что не может увидеться со своим новым внуком и тезкой. «Ты исполнила самые сокровенные мои надежды, madrecita, – писал он, – и французы скоро побегут прочь, словно дворовые псы. Советую тебе написать мужу и сообщить ему добрые вести».

Я представила себе его ироническую улыбку, с которой он выводил последние слова. На самом деле я уже писала Филиппу, причем неоднократно, но все письма остались без ответа. Я знала о его приезде во Францию со слов посла матери в Париже, но о чем бы он ни договорился с королем Луи, войну за Неаполь это не остановило. Мадам де Гальвен продолжала присылать регулярные отчеты о детях, но от мужа я не получила ни единого слова. А он уехал целых семь месяцев назад.

Казалось, будто для него я перестала существовать.

Пытаясь заглушить опасения, что он меня бросил, я сосредоточилась на моем новорожденном сыне. Фернандито, как мы его звали, оказался прекрасным младенцем, с мягкими каштановыми волосами и янтарным отблеском в глазах, совсем как у меня. На младенчески-пухлой мордашке уже можно было различить точеные черты – явный признак арагонского происхождения. Когда он вырастет, то станет похож на мою родню со стороны отца, и мне доставляло особую радость прижимать его к себе, касаясь губами складок на его шее и с наслаждением ощущая, как он жадно сосет грудь. Он радостно агукал и смеялся куда чаще, чем беспокоился и плакал. Фернандито рос таким же понятливым малышом, как и Карл, но, в отличие от Карла, с любопытством взирал на окружавший мир, широко раскрыв глаза и округлив губы, что очаровывало всех нас.

Его рождение чудотворным образом подействовало на мать. Сбросив траур, будто старую кожу, она вновь стала прежней. На ее щеках даже появился легкий румянец, а походка обрела энергичность, словно от прежних недомоганий не осталось и следа. Я с облегчением поняла, что виной случившемуся с ней была не столько болезнь, сколько недавние потери и тревога за Испанию. Но теперь у нее появился новый внук, и я терпеливо сносила все ее волнения за здоровье ребенка и тщательный надзор за его благополучием. Ей хотелось, чтобы за ним ухаживало больше слуг. Я напомнила ей, что ему совершенно все равно, сколько пажей окружают колыбель, но уступила ее настойчивому желанию предоставить внуку собственного врача, помня, что сын моей сестры Исабель, несмотря на все свое здоровье, впоследствии заболел и умер. Смерть преследовала нашу семью многие годы, выкашивая самые яркие наши надежды, и я решила, что Фернандито следует окружить как можно большей заботой. Непреклонна я была лишь в одном: я сама желала его кормить, вопреки заведенному порядку, который предусматривал, что новорожденного принца следует отдать кормилице и специально назначенной прислуге.

В течение весны и лета мать регулярно приезжала в Ла-Моту, держа меня в курсе всех обсуждений в кортесах. Я собиралась сама вернуться во Фландрию, если Филипп в ближайшее время не объявится, но мать возразила, что сейчас необходимо мое присутствие в Испании, по крайней мере, пока не закончится сессия. Я неохотно согласилась. Нужно было думать о ребенке, к тому же он был слишком мал для путешествия. Я направила поверенным официальный документ, в котором сообщала, что остаюсь в их распоряжении, и занялась обустройством дома за прочными стенами Ла-Моты.

Хотя я с детства не питала любви к крепостям, старый замок идеально подходил для того, чтобы наилучшим образом пережить еще одно знойное лето. Вскоре мне стали хорошо знакомы извилистые коридоры и тесные лестницы замка на высокогорных равнинах Кастилии среди обширных пшеничных полей. Толстые каменные стены хранили прохладу, несмотря на жару. Время шло незаметно. Я занималась сыном и повседневными делами, которые прерывали лишь визиты матери и поездки в ближайший город Медина-дель-Кампо, где мы с Беатрис торговались на рынке за отрезы венецианской шелковой парчи. Несмотря на все наши попытки перехитрить торговцев, мы постоянно переплачивали, но возвращались в Ла-Моту довольные, словно сороки с добычей в гнездо, и тут же принимались шить новые платья.

Но по мере приближения осени росло и мое беспокойство. Мать написала, что сессия кортесов завершилась и она приедет ко мне из Толедо, как только соберется. Меня охватили тягостные мысли. Я пробыла в Испании почти два года, но так и не получила ответа от Филиппа. Казалось, будто мое прошлое стало иллюзией, чьей-то чужой жизнью. Я тревожилась, что другие дети меня забудут, что мы с мужем стали чужими друг другу. Мне хотелось оставить былые обиды позади, вернуть прежние времена нашей совместной жизни, полные страсти и веселья несмотря ни на что.

По мере того как укорачивались дни и долгие летние закаты сменялись внезапными осенними сумерками, я все чаще выходила на стены замка. Глядя на горизонт, я не могла представить, что смогу провести в Испании еще одну зиму. Боль в моем сердце, которую я пыталась заглушить любовью к сыну и чувством долга перед страной, стала нестерпимой. Кортесы так и не позвали меня к себе. Какое бы решение они ни приняли, моего присутствия им не требовалось. Чего я ждала? Почему все еще медлила?

В душе я понимала, что пришло время уезжать. Мой сын был еще младенцем, но я могла отправиться более коротким морским путем. На хорошо оборудованном галеоне мы будем в безопасности. Спускаясь в свои покои, я ощутила внезапную грусть, поняв, что стану тосковать по Испании. Я понятия не имела, чего ожидать по возвращении домой, учитывая разлад между мной и Филиппом.

Но ехать нужно было в любом случае. Сев за стол, я написала матери в Толедо.

* * *

Неделю спустя дверь в мои покои открылась и вошел архиепископ Сиснерос.

Мы с ним практически не общались. Когда я приехала, он отсутствовал, подавляя мавританское восстание, а затем, когда нам пожаловали титулы, выразил явное недовольство моим мужем. Я держалась от него подальше, что оказалось достаточно легко, – он жил не при дворе, но в своей толедской епархии, где служил моей матери и кортесам в роли главного прелата Кастилии.

Его внезапное появление в Ла-Моте оказалось полной неожиданностью как для меня, так и для фрейлин. С его похожего на череп лица смотрели черные как уголь глаза фанатика. Женщины замерли, держа в охапках белье, детали платьев и прочие предметы, – мы воспользовались унылой погодой и дневным сном Фернандито, чтобы разобрать мои вещи, решить, что мне взять с собой, а что оставить. Несмотря на порядок в королевском хозяйстве, вещей неизбежно накапливалось больше, чем предполагалось.

Сиснерос шагнул вперед – как всегда, одетый в коричневую шерстяную монашескую мантию и сандалии на босу ногу – и окинул нас пронизывающим взглядом:

– Могу я поинтересоваться, чем вы занимаетесь, ваше высочество?

– Разбираю вещи. Их накопилось больше, чем может вместить галеон, а учитывая состояние казны, вряд ли ее величество моя мать согласится предоставить целую армаду, чтобы отвезти меня домой.

Сиснерос махнул рукой, давая женщинам знак выйти. Я стиснула зубы, с трудом сдерживая желание напомнить ему, кто я такая. Беатрис тревожно взглянула на меня, закрывая дверь.

Мы с архиепископом повернулись друг к другу. Я сразу же почувствовала его ярость, вставшую между нами подобно стене.

– Прошу прощения, ваше высочество, но ваше решение уехать было принято слишком поспешно.

– Почему? – возразила я. – Меня ждут мои дети и муж. Не могу же я здесь оставаться до бесконечности.

– Вот как? – Он сжал тонкие бескровные губы. – А как насчет долга вашего высочества перед Испанией? Или ваши личные желания важнее?

Я встретила его немигающий взгляд, но решила никак не показывать своего страха, ибо отчего-то мне показалось, будто именно так он смотрел на умоляющих о пощаде нехристей, которых обрекал на костер.

– Мой долг здесь исполнен, – осторожно сказала я. – Я люблю Испанию всей душой и вернусь, когда придет время занять трон. Но, монсеньор, это время – в далеком будущем. Моя мать, да поможет ей Бог, здорова, и впереди у нее еще многие годы. У меня же есть свой дом во Фландрии, и мое место там.

Сиснерос приподнял жесткие черные брови:

– При всем к вам уважении, мало кто разделяет вашу веру, будто во Фландрии вас кто-то ждет. Воистину нас удивляет подобная преданность.

– Удивляет? – как можно невозмутимее переспросила я. – Отчего же? Мы с Филиппом связаны священными узами брака. Надо полагать, вы уважаете их как никто другой. – Я помолчала. – Я написала ее величеству моей матери о своем решении. Вы пришли по ее просьбе? Или в вашем обычае вскрывать и читать ее личную переписку?

Он едва заметно улыбнулся:

– Ее величество просила меня поговорить с вами. Она прочла ваше письмо, но в последнее время на ее долю выпало немало испытаний, как из-за отсроченных кортесов, так и из-за забот о безопасности королевства. Решение вашего высочества лишь прибавило ей тревог.

Меня кольнуло дурное предчувствие.

– Мне очень жаль, если я стала причиной ее волнений, но она наверняка понимала, что рано или поздно этот день наступит. А поскольку я предпочитаю путешествовать морем, нужно подготовиться заранее.

– И вы собираетесь взять с собой в море младенца?

Я замерла:

– Он мой сын.

Сиснерос пристально посмотрел на меня и наконец кивнул:

– Конечно. И все же, ваше высочество, вы не можете просто так взять и отправиться во Фландрию. Мы ведем войну с Францией. Представьте, как будет рад король Луи, если в открытом море захватит в плен вас и испанского принца. За вас обоих дадут хороший выкуп. В обмен на вашу свободу он может даже потребовать, чтобы мы уступили ему Неаполь.

Неужели мать прислала его, чтобы он меня отчитал? И почему в таком случае она не приехала сама? Раньше она никогда не стеснялась устраивать мне выговор.

Я выпрямилась во весь свой рост:

– Вряд ли мне угрожает какая-либо опасность со стороны французов. Откуда Луи вообще знать о моем отъезде, если только мы сами ему не сообщим? – Я посмотрела архиепископу в глаза. – К тому же вы ведь явились не за этим, монсеньор? Говорите прямо. Почему мать прислала вас, а не приехала сама?

– Ее величеству нужно подписать несколько сот одобренных кортесами петиций, не говоря уже о ее обязанностях как монарха. Она просила меня сообщить вашему высочеству, что, к ее немалому сожалению, пока что необходимо ваше присутствие в Испании. Отъезд вашего мужа эрцгерцога в Арагон и его последующее бегство во Францию вызвали куда больше хлопот, нежели можно было ожидать. Хотя кортесы в этом году завершили работу, вас могут позвать, когда они соберутся снова.

Слова его мне не понравились.

– Что может случиться такого важного, чтобы мне пришлось остаться до следующего года?

– Я всего лишь слуга, ваше высочество. – Сиснерос наклонил голову, и меня пробрала дрожь. – Ее величество приедет встретиться с вами, как только будет возможность. Естественно, я передам ей все ваши соображения.

Я сжала руки, подавляя внезапное желание броситься прочь из комнаты.

– Я напишу письмо, – с удивительным спокойствием проговорила я, хотя мне казалось, будто я ступаю по тонкому льду. Мне даже удалось улыбнуться. – Вы наверняка устали, монсеньор. Позвольте мне проводить вас в ваши покои. Как долго вы намерены здесь пробыть?

Я направилась к двери, но он угрожающим жестом преградил мне путь:

– В том нет необходимости. Я пробуду здесь недолго, к тому же мои гвардейцы и я привыкли сами заботиться о себе.

– Гвардейцы? – переспросила я, чувствуя, как лед под ногами подламывается.

– Да. В округе происходят волнения: урожай не удался, а зима обещает быть суровой. До нас дошли слухи о волнениях в Медина-дель-Кампо, и мы решили, что стоит усилить вашу охрану. – Он холодно улыбнулся. – Всего лишь предосторожность, не более того. Вам не о чем беспокоиться. У вас и без того хватает дел, не считая забот о его высочестве инфанте. Вряд ли вы даже заметите перемену.

Я словно нырнула головой в омут. Гвардейцы. Он привел с собой гвардейцев. Он усиливал мою охрану. Несколько дней назад я побывала в Медина-дель-Кампо и видела процветающий город. На рынке царило полное изобилие, никаких признаков волнений я не заметила.

Сиснерос направился к двери.

– Когда? – спросила я, не в силах сдержать дрожь в голосе. – Когда сможет приехать ее величество?

– Скоро. – Он оглянулся через плечо. – Проявите терпение, ваше высочество. Даже правящая королева вынуждена следовать законам и решениям выборных органов, каковыми в Испании являются кортесы и совет. Порой у нее не остается выхода, кроме как подчиниться, даже несмотря на то, что она носит корону.

Меня пробрало холодом. Сиснерос снова наклонил голову, открыл дверь и вышел. Услышав его удаляющиеся шаги, я схватилась дрожащей рукой за спинку кресла.

Глава 18

Сиснерос уехал через два дня, столь же внезапно, как и появился. Но его шестьдесят с лишним гвардейцев остались, за одну ночь превратив уютное жилище в казарму. Мы с фрейлинами чувствовали себя в покоях словно в осаде, боясь, что моего сына могут похитить прямо из колыбели.

Последующий приезд Лопеса, секретаря матери, не уменьшил моих опасений. Чуть сильнее полысевший и измученный заботами, он тем не менее рад был меня видеть и, как и во Фландрии, попытался успокоить и ответить на все вопросы. Он заверил, что мать здорова, но у нее много хлопот с кортесами и что от моего мужа все еще нет никаких известий. Лопес также добавил, что мать лично послала его, чтобы служить мне, и взял на себя роль секретаря, помогая писать письма и отправляя их с курьером. Я знала, что письма доходят, поскольку каждый раз получала один и тот же бесстрастный ответ: следует проявить терпение и ее величество приедет, как только сможет. Пока же делать было нечего: наступила зима, и никуда ехать я не могла. Приходилось ждать весны. Если мне что-то требовалось, нужно было только попросить: Ла-Мота была обеспечена всем необходимым для долгого и сурового времени года.

Ни один из ответов не был написан рукой матери, хотя на каждом имелась ее печать, и мои подозрения росли с каждым днем. Я не сидела взаперти и могла выходить из покоев, когда мне вздумается, как и фрейлины. Но чтобы не оставалось никаких сомнений, гвардейцы архиепископа днем и ночью стерегли башню и главные ворота. Покинуть замок, минуя их, было невозможно.

Каждый день я поднималась на стену и часами стояла, кутаясь в плащ и глядя на темнеющее небо. Собирались темные тучи, неторопливо кружили одинокие ястребы, высматривая добычу в высокой траве внизу, пока зима окончательно не вступила в свои права.

Внутри меня царила всепоглощающая пустота. Хотелось верить, что случилось нечто требующее полного внимания со стороны матери. В прошлом подобное от меня утаивали: мне не сказали сразу ни о смерти мужа Каталины, ни о войне за Неаполь. Злило, что мать считает, будто меня до сих пор, словно ребенка, следует беречь от реальности этого мира, но ведь это вовсе не значило, что она мне лгала. Я убеждала себя в этом раз за разом, не в силах вынести мысли, что она откладывает свой приезд до последней крайности.

Я схватилась за каменный зубец стены. Боже милостивый, что, если Филипп был прав? Я полностью доверяла матери. Защищала ее, даже строила ради нее интриги, вызывая недоверие и враждебность со стороны мужа. Филипп считал, что она и отец убили Безансона. Что, если это правда? Мать вполне была способна на такое. Ради блага Испании она была готова на все. Филипп говорил, что она никогда не позволит мне править, что она заманила нас сюда, мечтая забрать в руки нашего сына Карла – принца, из которого она могла сделать достойного ее наследника. Мы не взяли Карла с собой, и это разрушило ее планы, но теперь я подарила ей новый шанс – родила еще одного сына.

Отвернувшись от пустой равнины, я направилась к галерее над башней главных ворот. Казалось, я начинаю сходить с ума. Такого просто не могло быть. Мать никак не могла со мной так поступить. Но перед моим мысленным взором продолжала разворачиваться картина лжи и обмана. Я находилась в Ла-Моте, неприступной крепости. Замок в Центральной Кастилии, который сперва выглядел вполне логичным выбором и откуда я могла отправиться в несколько городов или портов, превратился в ловушку. Неужели мать хотела меня изолировать, помешать вернуться к Филиппу? Проявив свой непреклонный характер, он расстроил ее планы. Ее кортесы могли признать его моим принцем-консортом, но без меня он никогда не смог бы заявить права на престол. Он не мог стать королем, если я не стану королевой. Мать и ее поверенные могли внести поправку в законодательство, которая лишала бы Филиппа прав на трон, сделав наследником Фернандо, рожденного в Испании принца крови Трастамара и Габсбургов, воспитанного в Кастилии его бабушкой. Посредством него она могла продолжать править даже после своей смерти, оградив Испанию от грабительских поползновений Франции.

Но сперва требовалось решить вопрос со мной. От меня нужно было избавиться, пожертвовать мной ради блага королевства, как до этого моей бабушкой.

«Иногда даже королеве приходится действовать вопреки велению души, чтобы выжить».

Сдавленно застонав, я отчетливо, словно наяву, увидела, как Сиснерос и его воины крадут моего ребенка и заточают меня в цитадели. Отец был в Неаполе, на войне, которая могла длиться месяцами. Когда он вернется, все будет кончено. Мать вручит ему новый закон о престолонаследии, по которому правителем Арагона после его смерти станет внук, а не дочь, чей муж причинил ему нескончаемые хлопоты. Возможно, он станет возражать, даже попытается меня защитить, но в конце концов она победит, как побеждала всегда. Отцу не выжить, если Кастилия не защитит Арагон. Кастильская знать растерзает короля Фернандо, если до него не доберется первым Луи Французский.

Я прижала ладонь ко рту, чувствуя, как перехватывает дыхание, и не сразу заметила скачущего к замку всадника. А когда увидела, метнулась по узкой лестнице в коридор. Внутри что-то перевернулось. Решительно шагая мимо закрытых дверей и пустых галерей, я прошла через зал во двор.

Гвардейцы грелись вокруг жаровен, тайком передавая друг другу мех с вином. Всадник въехал в ворота и спешился. Из его рта шел пар. Это оказался молодой парень с сумкой за спиной, наш курьер, еженедельно доставлявший почту. Возможно, он приехал в последний раз – когда пойдет снег, дороги станут непроходимы.

У меня оставался единственный шанс.

Лопес с остальной местной прислугой уехал в Медина-дель-Кампо за провизией. Они могли вернуться как через несколько часов, так и в любую минуту. Откинув капюшон, я остановилась перед удивленным парнем, который передавал лошадь конюху. Увидев меня, он неуклюже поклонился:

– Ваше высочество, я… я привез почту для секретаря Лопеса.

Гвардейцы во дворе не обращали на нас внимания. Было слишком холодно, а дни слишком коротки. Рутина снизила их бдительность, к тому же они привыкли видеть меня в разное время: я часто предпринимала долгие прогулки по замку, расхаживая туда-сюда, словно встревоженная львица.

Я улыбнулась парню. Из-под его шляпы выбивались растрепанные волосы, щеки раскраснелись от ветра. На вид ему было лет шестнадцать-семнадцать – какой-нибудь младший сын мелкого придворного, которому доверили утомительную задачу доставлять письма высокопоставленных особ.

– Лопеса сейчас нет. Ты издалека?

– Из Толедо, – застенчиво улыбнулся он.

– В таком случае ты наверняка устал. Идем, я распоряжусь на кухне, чтобы тебе дали поесть. – Я натянуто рассмеялась. – О чем только думает твой господин, если послал тебя в такую погоду?

– Монсеньор Сиснерос не спрашивает моего мнения, ваше высочество, – улыбнулся парень.

Я заметила его брошенный украдкой восхищенный взгляд – не каждый день мальчишке вроде него доводилось видеть вблизи инфанту. Но сейчас меня интересовало только имя его господина. Он служил Сиснеросу. Мои письма, целые пачки писем, которые я посылала матери… неужели их все получал Сиснерос?

– Да, я слышала, что монсеньор архиепископ порой бывает суров. – Я шаловливо наклонилась к нему. – Давай, отнесу твои письма в кабинет Лопесу.

Я протянула руку, жалея, что у меня нет монетки, чтобы подсластить предложение.

Он поколебался лишь одно мгновение, показавшееся мне вечностью, и отвернулся, положив руку на кожаный ремень сумки.

– Мне велено передать их лично секретарю Лопесу, ваше высочество, – пробормотал он. – Монсеньор Сиснерос выразился вполне ясно.

– Но ты же не думал, что встретишь свою инфанту? – услышала я собственный голос, удивляясь, насколько беззаботно он прозвучал. – Пусть это останется нашей тайной. Секретарь Лопес не будет знать, кто оставил письма, только о том, что они пришли. Я положу их прямо ему на стол.

Я продолжала стоять с вытянутой рукой и едва не застонала от радости, когда он, чуть помедлив, полез в сумку и достал завернутый в промасленную кожу пакет, перевязанный шнурком с печатью Сиснероса.

Спрятав пакет под плащ, я проводила парнишку на кухню замка и направилась в кабинет Лопеса – небольшое помещение окнами во двор. Беатрис была в покоях с Фернандито, другие слуги занимались своими делами.

Я подошла к столу, на котором царил свойственный Лопесу порядок. Взвесив пакет в руке, взяла со стола нож и перерезала шнурок, сломав печать. Бумаги рассыпались по столу, и я начала перебирать их дрожащими руками.

Расписки за продовольствие, квитанции на выплату денег гвардейцам, одобренные списки закупаемых товаров – ничего, кроме обыденных документов королевского хозяйства, все с гербом Толедского ордена, что означало их подтверждение чиновниками Сиснероса.

Еще раз перебрав бумаги, я вернулась к большому конверту из промасленной кожи. Проведя по нему пальцами, я нащупала внутри пергамент и, подсунув ноготь под тайную складку с нижней стороны, извлекла сложенный лист. На нем тоже стояла печать. Я сломала воск, чувствуя, как сильнее забилось сердце, и пробежала взглядом написанные аккуратным почерком строчки. В глаза бросились отдельные фразы.

«Ничего не говорите ее высочеству. Ее величество нельзя беспокоить».

Слова поплыли перед моими глазами. Мне пришлось прислониться к столу, чтобы сосредоточиться. И снова то же самое: ничего мне не говорить. Что-то насчет дополнительного распоряжения, о необходимости хранить тайну.

Потом я увидела имя, от которого у меня застыла кровь: Su Alteza Principe Felipe.[30]

Филипп.

Я уставилась на письмо.

Его высочество принц Филипп снова прислал с курьером письмо, желая знать, почему ее высочество остается в Испании и ничего ему не пишет. Он считает, что ее держат в заключении, и угрожает вмешаться, если мы не подчинимся его требованиям. Учитывая его недавние переговоры во Франции, мы поступим с Испанией крайне несправедливо, если не отнесемся всерьез к его угрозам. В связи с этим ее высочество ничего не должна знать, пока не придет время. Болезнь ее величества доставляет ей постоянное беспокойство, и, хотя вам доверено выполнять все ее распоряжения, я, как ее главный прелат, приказываю – с этого момента ее высочеству не позволяется никакая переписка. В данный момент ее величеству не пойдет на пользу, если ее высочество позволит себе какое-либо безрассудство. Лишь когда ее величество решит, вы можете…

Тонкая ниточка, на которой я держалась прежде одним лишь усилием воли, наконец оборвалась. Меня словно захлестнуло обжигающей волной. Филипп все-таки мне писал, просил, чтобы я приехала. Я не ошибалась: все отсрочки были лишь частью ловушки, чтобы держать меня в плену. С самого детства я оставалась игрушкой в руках матери. Теперь же она добилась того, чего хотела, – я нужна была ей одинокой и беззащитной.

Стоя возле стола, я вспомнила Аревало: окна с закрытыми ставнями, забытый ткацкий станок в углу, массивную кровать и безумный взгляд бабушки, умоляющий о свободе. Наверняка она точно так же чувствовала себя в тот день, когда окончательно поняла, что все ее существование ограничено стенами Аревало и кто в этом виноват.

Теперь пришла моя очередь стать пленницей матери, а этот замок должен превратиться в клетку.

Выскочив из-за стола и сминая письмо в кулаке, я бросилась по коридору в свои покои. Когда я ворвалась в дверь, Беатрис, которая сидела у камина, зашивая юбку, испуганно вскочила. Едва взглянув на мое лицо, она отослала кормилицу Фернандито в переднюю, где была устроена маленькая детская.

– Mi princesa! – Она подошла ко мне. – Что? Что случилось?

– Вот что случилось! – Я подбросила письмо. – Беатрис, она лгала мне. Моя собственная мать! Она вовсе не собиралась позволить мне вернуться во Фландрию. Она хочет, чтобы я осталась здесь навсегда, в плену. В письме Сиснероса все сказано.

Беатрис уставилась на письмо так, будто оно могло вспыхнуть:

– Где вы его взяли?

– У курьера! Мне следовало догадаться. Филипп меня предупреждал – он говорил, что мою мать не интересует ничего, кроме ее королевства. Боже милостивый, мне следовало его послушать, отправиться за ним через горы, пока еще была возможность! – Я сунула письмо Сиснероса в карман платья. – Как она могла? Как могла моя собственная мать строить против меня интриги после всего, что я для нее сделала? А Филипп… он просил, чтобы я приехала. Все это время она пыталась нас разлучить, убеждая, что мы друг другу не нужны. У нее каменное сердце. Ни одна мать не поступила бы так со своим ребенком.

– Ваше высочество, прошу вас! – Беатрис протянула ко мне руки. – Наверняка есть какое-то другое объяснение. Ее величество никогда бы такого не сделала. Это слишком жестоко. К тому же она больна.

Я сердито смахнула подступившие слезы:

– Почему я должна теперь им верить? Я никогда напрямую не разговаривала с ее врачами. Когда я только приехала, старая маркиза говорила, что мать при смерти, но она путешествовала по всей Кастилии, как обычно. Нет, никакого другого объяснения нет. Она хочет заточить меня здесь, чтобы разлучить с мужем и спасти Кастилию. Она хочет, чтобы мой сын стал ее наследником!

Беатрис побледнела.

– Что нам делать? – прошептала она.

Я уставилась на нее. Наступила удручающая тишина. Что я могла поделать, если у ворот стояли люди Сиснероса и мою жизнь ограничивали четыре толстых стены?

Бросившись к сундуку, я распахнула крышку.

– Нужно немедленно убираться отсюда! – Подтащив сундук к туалетному столику, я побросала в него щетки для волос и флаконы с мазями и духами. Зазвенело стекло. – С меня хватит! – крикнула я, с яростным наслаждением срывая занавески с кровати и бросая их в сундук, затем прошла мимо Беатрис к прикроватному столику и схватила с него подсвечник. – Довольно с меня быть ее игрушкой! Ей не лишить меня свободы. Я не позволю! – Я развернулась к застывшей Беатрис. – Что смотришь на меня, будто на сумасшедшую? Помоги мне, ради всего святого. Собери моего сына. Он должен ехать с нами!

Беатрис метнулась в детскую, откуда донесся плач младенца. Подойдя к вешалкам с одеждой, я начала швырять в сундук платья и плащи. Я стояла возле кровати, срывая с нее меховое покрывало, когда, словно из бездны, послышались приближающиеся шаги.

Я замерла. Застыла и Беатрис в дверях детской.

Я отодвинулась от кровати, зная, что у меня нет никакого оружия, чтобы защититься. Дверь открылась, и вошла Сорайя вместе с Лопесом. Он только что вернулся из города, куда ездил за покупками, и держал коробку со свечами, которые я просила привезти.

Сквозь мои стиснутые зубы вырвалось хриплое дыхание. Я подошла к Лопесу, не обращая внимания на прижавшуюся к стене Сорайю:

– Я вам доверяла. Я думала, вы мой друг. И вы мне лгали. Вы меня обманули. Вы замышляли заговор против меня вместе с моей матерью и Сиснеросом!

– Ваше высочество, – пробормотал он, – о чем… о чем вы?

Я выдернула из кармана письмо.

– Вот о чем, сеньор! Это письмо от Сиснероса, которое только что привез курьер. Вы будете отрицать, что все это время исполняли его волю?

От лица Лопеса отлила кровь, коробка со свечами выпала из рук.

– Я… я не понимаю. Что говорится в том письме?

Я уставилась на него:

– Вот, возьмите и прочитайте. Хотя вы прекрасно знаете, о чем там говорится!

Лопес развернул смятый пергамент. На лбу его проступили капли пота.

– Клянусь, ваше высочество, я понятия не имею, что все это значит.

– Не имеете? – Я пронзительно рассмеялась. – Так вы служите монсеньору Сиснеросу или нет?

Он выпрямился, весь дрожа. На мгновение мне показалось, что я могла бы повалить его на пол и наступить на него ногой и он не стал бы сопротивляться.

– Я служу ее величеству. Понимаю, как это выглядит, но, уверяю вас, ни я, ни ее величество ничего против вас не замышляли. Архиепископ превысил свои полномочия. Я сам ему так и сообщу.

– Правда? – Я шагнула к нему, заметив, как он весь съежился. – Тогда почему вы потеете, как свинья?

– Вы… вы неправильно поняли. – Голос его стал громче. – Вы зря волнуетесь.

Он протянул ко мне руку, как в тот раз, когда мы встретились во Фландрии.

«Почему ты боишься?»

За миг до того, как его пальцы сомкнулись на моем плече, в моем мозгу словно лязгнул замок. Оттолкнув его с такой силой, что он повалился на пол, я бросилась прочь.

– Ваше высочество! – послышался его крик.

Но я уже бежала по коридору, по лестнице, через зал. Сбросив мешающие туфли, я метнулась через двустворчатые двери во двор.

У стены стояли привязанные мулы с покупками из Медина-дель-Кампо. Увидев меня, животные испуганно заржали. Погонщик пытался их успокоить, хватая за поводья. Слуги, разгружавшие поклажу, уставились на меня, словно за мной гнались исчадия ада.

Решетка на воротах была поднята, мост опущен. Задыхаясь, я со всех ног устремилась вперед. Гвардейцы бросились к лебедкам и попытались поднять рычаги, чтобы опустить решетку. Поскользнувшись на мокрых от моросящего дождя булыжниках, я вскрикнула и упала. От удара у меня перехватило дыхание, но я все же сумела подняться. По лбу потекла кровь.

Решетка на смазанных цепях быстро опускалась.

– Ваше высочество, нет! – послышался за спиной крик Лопеса.

Издав сдавленный вопль, я остановилась, едва не попав под заостренные концы прутьев падающей решетки. Еще немного, и они бы меня проткнули.

– Откройте! – крикнула я гвардейцам. – Я приказываю! Откройте немедленно!

Сзади подбежал задыхающийся Лопес. Я повернулась, чувствуя, как кровь заливает глаза:

– Прикажите им открыть ворота, пока я не оторвала вашу дрянную башку!

– Ваше высочество, это скандал! – Он в ужасе уставился на меня, не веря своим глазам. – Прошу вас, пойдемте со мной. Это совершенно ни к чему.

– Я не ваша пленница! Откройте ворота, я сказала! Открывайте!

Позади него я увидела выбежавших из замка фрейлин. Беатрис несла мой плащ, Сорайя – туфли. Даже издали было видна тревога на их лицах. Стражники шагнули вперед, преграждая им путь. Я услышала протестующий крик Беатрис:

– Ее высочество босиком и без плаща!

Я не ошиблась. Меня хотели удержать здесь любой ценой.

Я утерла кровь с лица, размазывая ее по щеке.

– Хотите взять меня силой? – спросила я Лопеса. – Связать по рукам и ногам, словно преступницу?

– Ваше высочество, вы сошли с ума, – прошептал он. – Это… это безумие.

Безумие. Впервые это слово связали с моим именем. Но мне было все равно. Я на самом деле обезумела – от тоски и боли предательства. От ярости, горя и страха.

– Можете считать меня сумасшедшей, – бросила я в лицо Лопесу. – Но я остаюсь инфантой Кастилии и наследницей королевства. Только попробуйте натравить на меня стражу, и вы за это поплатитесь.

Я видела, как он пытается принять решение, глядя то на слуг, то на меня. Наконец, не говоря больше ни слова, он втянул голову в плечи и тяжело зашагал в сторону замка.

Наступила ночь, и дождь сменился первым зимним снегом, но я не двигалась с места.

Глава 19

В замке началась суматоха. Я слышала голоса, треск зажигающихся факелов, шаги. К вечеру мне пришлось спрятаться в крытом соломой загоне возле ворот, где мы держали коз. Несчастные создания блеяли и жались к стенам, чувствуя мое отчаяние, но от них исходило тепло, а я понимала, что не смогу пережить ночь босиком и в одном платье. Беатрис позволили принести мне тарелку еды, плащ и жаровню. Я закуталась в плащ и сгорбилась возле жаровни. За стенами замка выли волки, заставляя коз сбиваться в кучу.

– Госпожа, – умоляла Беатрис, – прошу вас, пойдемте в покои! Вы простудитесь насмерть!

– Нет. Иди, займись моим сыном. В эту тюрьму я не вернусь. Иначе меня никогда больше из нее не выпустят.

Беатрис продолжала упрашивать меня, пока кто-то из гвардейцев не вынудил ее уйти. На следующий день, когда я беспокойно дремала, то и дело поглядывая на вход в страхе, что кто-нибудь придет и вытащит меня отсюда, послышалось шлепанье сандалий. Я знала только одного человека, который носил сандалии зимой.

Я замерла, сжавшись в комок под плащом.

Внутрь загона просунулась голова Сиснероса. Он откинул капюшон, и я увидела его искаженное от ярости землисто-желтое лицо.

– Ваше высочество, немедленно выходите оттуда!

– Откройте ворота, и я так и сделаю.

– Это невозможно. Ее величество запретила вам покидать замок.

– Тогда я останусь тут.

– Вы ведете себя просто возмутительно! Весь замок и бо́льшая часть Медины-дель-Кампо уже говорят, что ее высочество сошла с ума. Это скандал! Выходите сейчас же!

– Мне плевать, кто и что говорит. И не вам приказывать, что мне делать. Я инфанта и наследница Кастилии, а вы всего лишь слуга.

Он убрал голову, и я в ужасе услышала, как он рявкнул кому-то снаружи:

– У нас не остается выбора! Придется вытащить ее силой.

– Прошу прощения, монсеньор, – раздался голос Лопеса, – но я прибыл в Ла-Моту по прямому распоряжению ее величества и не могу позволить ничего, что пошло бы во вред ее высочеству. Боюсь, вам придется вызвать сюда ее величество.

– Я же вам сказал: ее величество больна, – прошипел Сиснерос, и у меня встали дыбом волосы на затылке. – Она не может покинуть Мадригал. Делайте, что я говорю!

– Нет, – решительно ответил Лопес, и я слегка придвинулась к входу в загон. – Монсеньор, причиной всему стало ваше письмо. Его содержания я не понял, не понимаю и теперь. Ее величество поручила мне создавать для ее высочества все условия и обеспечивать ее безопасность, пока за ней не смогут послать. Пока я не увижу иного, написанного лично рукой ее величества, я не стану вам подчиняться. Если хотите – найдите кого-нибудь другого.

Я вдруг поняла, что Лопес говорит правду. Он не знал, что имел в виду Сиснерос, а моя мать действительно лежала больная в постели в Мадригале, до которого было меньше часа езды. Скорее всего, она находилась при смерти, иначе послала бы за мной. Сиснерос, судя по всему, перехватывал письма матери, узурпировав ее власть и запугивая Лопеса, чтобы он держал меня здесь, подальше от нее.

Я заставила себя подняться, запахнула плащ и вышла, стараясь сохранить остатки достоинства. Выглядела я наверняка ужасно: растрепанные волосы, покрасневшие от бессонницы глаза, грязные ноги, запекшаяся кровь на виске и щеке. Высоко подняв голову, я повернулась к Сиснеросу и Лопесу и заявила:

– Сеньор Лопес, подготовьте мне эскорт. Я еду в Мадригал. Сейчас же!

Лопес поклонился и поспешил прочь. Я повернулась к архиепископу, лицо которого исказилось от гнева:

– Если я узнаю, что вы обманывали мою мать, вы об этом пожалеете, будь вы хоть главным прелатом.

Я направилась мимо него в замок, чувствуя, как его взгляд вонзается мне в спину, словно острый нож. Но я знала, что на этот раз ему меня не остановить.

* * *

Я прибыла во дворец Мадригала рано утром, когда за пеленой облаков взошло холодное солнце, окрасив небо в тускло-серый цвет. О моем приезде заранее сообщать не стали. Из Ла-Моты я отправилась в сопровождении лишь Лопеса и двоих слуг, велев фрейлинам запереться в покоях с ребенком и ждать моего возвращения.

Когда мы въехали в пустой двор любимого дворца матери, где она родилась, он выглядел пустынным, но на стук копыт по булыжнику выбежали удивленные конюхи и пажи. Несколько мгновений спустя я уже быстро шагала по обшитым деревянными панелями коридорам в покои матери, мимо ошеломленных стражников и поспешно приседавших в реверансе женщин.

На мне было простое шерстяное платье. Я тщательно вымыла лицо и завязала волосы на затылке.

У входа меня встретила сгорбленная и поседевшая маркиза. Окинув меня оценивающим взглядом, она сделала знак женщинам, сидевшим, словно стражи, у дверей спальни, и взяла меня за руку. Сердце мое дрогнуло. Будучи самой близкой подругой матери, она знала меня с рождения, но никогда не позволяла себе дотронуться до особы королевской крови без разрешения.

– Судя по вашему виду и по тому, что вы приехали так поздно, произошла некая печальная ошибка, – сказала она. – Но об этом можно поговорить и позже. Пока же ее величеству достаточно знать, что вы рядом, – так ей легче будет отойти в мир иной.

Ее пальцы, похожие на готовые в любой момент сломаться ветки, с неожиданной силой сжали мою руку.

– Вы меня понимаете, принцесса?

Кивнув, я положила ладонь на ее руку, и она меня отпустила. Женщины встали и открыли двери. Я вошла в спальню.

Занавески на узком окне были отдернуты, пропуская тусклый свет. Стояла духота, в каждом углу горели жаровни, к потолку поднимался пахнущий травами дым. Матери нигде не было видно – ни в мягком кресле у ее стола возле окна, ни на пустом троне, стоявшем на небольшом возвышении. Чуть позже я с болью поняла, что она лежит передо мной в постели. Я подошла ближе.

Мать окружало множество подушек, глаза ее были закрыты. Под бледной кожей просвечивали голубоватые прожилки и проступали кости. Из-за льняного чепца на голове черты ее казались странно детскими. Я не сразу поняла, что у нее нет бровей, – раньше я этого не замечала. Видимо, она выщипала их в молодости, а тонкие линии, которые она часто неодобрительно хмурила, на самом деле были нарисованы. На груди ее лежали руки с длинными тонкими пальцами без перстней, не считая свободно болтавшейся рубиновой печатки Кастилии. Раньше я никогда не задумывалась, сколь прекрасны были ее руки, изящные и словно сделанные из мрамора – как будто созданные для того, чтобы держать скипетр.

Руки королевы. Мои руки.

Как я могла этого не замечать?

– Мама? – прошептала я.

Дыхание ее участилось, лоб собрался в морщины, веки дрогнули – а затем я увидела ее бездонные голубые глаза, блестевшие от опийного снадобья.

– Хуана? Hija mia, это ты? Почему ты так долго не приезжала? Где ты была?

Опустившись на табурет рядом с постелью, я взяла холодную руку матери в свои, и мне показалось, что та может рассыпаться в моих пальцах, словно осенний цветок.

– Прости меня, мама. Я не знала, что ты больна. Никто… никто мне не говорил.

Она недовольно покачала головой в тщетной попытке опровергнуть тот факт, что она такая же смертная, как и любой другой, и у меня защемило сердце.

– Проклятая болезнь. Я отложила заседание кортесов и собиралась навестить тебя, как только сверну свое хозяйство в Толедо, но столь плохо себя почувствовала, что моя дорогая Мойя настояла, чтобы я несколько дней полежала в постели. – Она натянуто усмехнулась. – Вот и лежу. Мне хотелось быть поближе к тебе и моему внуку, и в конце концов я велела перевезти меня сюда в паланкине. – Она помолчала, глядя на меня. – Что с тобой случилось? Расскажи.

– Ничего, – отвернувшись, пробормотала я.

Ясно было, что нас по каким-то причинам пытался разлучить Сиснерос, но сейчас мне не хотелось беспокоить мать. Решить вопрос с архиепископом, которого я теперь, как до этого Безансона, считала личным врагом, можно было и позже.

– Неправда. – В голосе матери прозвучала сталь, заставившая меня снова посмотреть ей в глаза. – Сиснерос утверждал перед кортесами, что ты не годишься для того, чтобы править, и что вместе с Филиппом вы превратите Испанию в руины. Его слова разгневали меня, о чем я прямо ему заявила в присутствии своих поверенных. – Она крепче сжала мою руку, не сводя с меня взгляда. – Я знаю, он ошибался. Ты вполне можешь править. Ты моя дочь. Если на твоей стороне будут совет и кортесы, ты станешь королевой не хуже меня, а возможно, даже и лучше. Носить корону – вовсе не некое таинство, как мы все делаем вид. Главное – преданность своему делу и тяжкий труд.

Не в силах больше сдерживаться, я дала волю слезам. Невероятное, неожиданное горе будто смыло многие годы непонимания, недоверия и моих попыток противостоять этой женщине, в безжалостной тени которой я существовала. Бо́льшую часть моей жизни Изабелла Кастильская была мне чужой, но сейчас я ее понимала как никогда. Мы словно стали единым целым – королева и наследница, мать и дочь, объединенные общей кровью, страданиями и силой.

То был куда более ценный дар, чем любая корона, которую она могла мне завещать.

– Иди. – Мать показала на стол. – Принеси мне тот документ.

Я встала. Документ лежал на выцветшем, запятнанном чернилами куске кожи в окружении лент и печатей.

– У нас мало времени, дитя мое, – послышался за спиной голос матери. – Не тяни.

Улыбнувшись, я повернулась к ней с документом в руке:

– Мама, нельзя с этим подождать?

– Нет. Это твое будущее, Хуана. Ты должна узнать, что в этом документе. Мне нужно твое согласие.

Я повернулась к ней. Взяв пергамент, она долго его разглядывала, затем сказала:

– В этом распоряжении говорится, кто будет править Кастилией после моей смерти.

Я замерла. Ясно было, что заточить меня в Ла-Моте приказала вовсе не она, а Сиснерос, желавший изолировать меня до ее смерти. Не стало ли тому причиной именно это распоряжение?

– Кто, мама? Филипп?

– Боже упаси! – Мать поморщилась. – Я пыталась расторгнуть ваш брак. Обращалась с прошением в Рим, шла наперекор всему, во что верила. Но никаких оснований не нашлось. Так что это распоряжение – единственное, что может тебя от него защитить.

– Защитить меня? – В комнате вдруг потемнело, словно небо закрыла проплывающая туча. – Господи, – прошептала я, – что он такого сделал?

– Легче ответить, чего он не сделал. Он не только сбежал во Францию, не дождавшись утверждения его титула арагонскими кортесами, но и солгал нам о причине бегства. Он вовсе не пытался отговорить Луи от нападения на Неаполь – напротив, еще раз подтвердил помолвку твоего сына Карла с дочерью Луи и написал, что, если ты к нему не вернешься, он пошлет за тобой французское войско. Он также потребовал, чтобы твой отец отказался от притязаний на Неаполь, пока не стало слишком поздно. Короче говоря, он нас обманул. Он сказал, что едет во Францию, чтобы все уладить, но на самом деле сел у ног Луи, словно верный пес.

Я сжала руки на коленях. Как мне ни хотелось обратного, я не могла не поверить матери. Высокомерие Филиппа и жажда власти никуда не делись, а собственная слабость лишь приводила его в ярость. Он продолжал вести предательскую игру, даже когда моя мать лежала при смерти, отец сражался в кровопролитной войне за Неаполь, а я боролась за свое место в мире, который Филипп сумел разрушить. Таким он всегда и был на самом деле – мой муж, с которыми меня связывали узы брака.

– Он все это время был во Франции? – наконец спросила я.

– Да. – Мать сочувственно взглянула на меня. – Хуана, тебе его никогда не изменить. Вот почему я должна знать: готова ли ты после моей смерти унаследовать мой трон и все, что с ним связано?

– Да, – без колебаний ответила я, посмотрев ей в глаза.

– Bien, – вздохнула мать.

Я с трудом подавила охватившее меня чувство потери, зная, что скоро останусь в этом мире одна, и не в силах представить себе Испанию без нее.

Налив матери вина из графина возле постели, я поднесла кубок к ее губам. Держась дрожащими пальцами за мою руку, она с трудом выпрямилась, а затем, сдавленно вздохнув, вновь откинулась на подушки. В уголках ее рта пролегли страдальческие морщины.

– Об этом распоряжении должны знать только ты, Лопес и твой отец. Его следует хранить в тайне, пока я не умру. Нельзя допустить, чтобы о нем стало известно Филиппу. Некоторые гранды уже начинают проявлять амбиции и готовы воспользоваться моментом, едва меня не станет.

Голос матери сделался тише. Я наклонилась ближе, и взгляд ее упал на закрытую дверь спальни. Я похолодела. Она жила теперь в постоянном страхе, опасаясь собственных придворных, вельмож и Сиснероса. Волки, которых она многие годы держала в подчинении, начали грызть привязь.

– Это распоряжение, которое дополняет мое завещание, дарует тебе мою корону правящей королевы, – продолжала она. – Потом ее получат твои сыновья в порядке старшинства. Твой муж никогда не будет править в Испании и не получит здесь никаких земель или владений. Он не сможет носить титул короля-консорта без твоего согласия и не вправе передать его потомкам не твоей крови. Как и ты, после коронации он будет подчиняться решениям кортесов. Когда придет время, о том же самом позаботится в арагонских кортесах твой отец. Таким образом, мы свяжем его по рукам и ногам.

Я не шевелилась, пытаясь осознать случившееся. Это был смертельный удар, нанесенный человеку, которого я любила и защищала, принцу, который в конечном счете подвел Испанию.

– Твой отец, – добавила мать, – получит права губернатора Кастилии, пока ты не займешь свое место на троне. Он сохранит для тебя страну, гарантировав, что Испания останется во власти испанцев.

Она сильнее сжала мою руку, тяжело дыша:

– Хуана, помни, что кортесы – твои союзники. Только они могут подтвердить право монарха на престол. Не враждуй с ними, и они тебя поддержат.

– Да, мама.

Я прикусила губу. Казалось, будто мать пытается передать мне остатки угасающих сил.

– Жаль, что все так вышло, – прошептала она. – Жаль, мне не хватает времени, чтобы ему помешать. Все, что у меня есть, – это распоряжение. И твой отец. Молю Бога, чтобы этого хватило.

Взглянув на наши сцепленные пальцы, я тихо проговорила, вкладывая в слова всю свою душу:

– Если будет нужно – я остановлю его, мама. Я буду сражаться за Испанию.

– Я… мне нужно отдохнуть. – Мать обмякла, отпустив мою руку. – Я очень устала.

Я сидела рядом с ней, пока над дворцом не наступила ночь.

* * *

Зиму сменила весна, но мать оставалась жива. Фрейлины перевезли моего сына и имущество в Медина-дель-Кампо, где мы поселились в небольшом дворце с арочным внутренним двориком и резными окнами, чтобы ни на шаг не отходить от королевы. Сиснерос держался от нас подальше. Вокруг матери толпились врачи, выражая надежду на близкое выздоровление, и лишь ее самый доверенный медик, доктор де Сото, осмелился сообщить мне, что она страдает от злокачественной опухоли в желудке. Опухоль начала распространяться на другие органы, и он предупредил, что улучшения, подобному тому, что наступило после моего приезда в Испанию и рождения сына, ждать не стоит. Зная все это, я могла лишь восхищаться силой ее духа, с которой ей удавалось даже отсрочивать смерть.

Я полагала, что мать поддерживает лишь присутствие Фернандито и желание увидеть отца. Каждый вечер, когда я приносила сына в ее покои, она поднималась с постели и усаживалась в кресло, словно закутанный в меха призрак, играя погремушкой, пока малыш предпринимал первые неуклюжие попытки ползать. Стоило ей его увидеть, как восковые черты ее лица смягчались, она брала ребенка своими исхудалыми руками, а он в благоговейном молчании смотрел на нее, будто знал, кто она такая.

Именно тогда я решила оставить Фернандо с ней. Помимо опасностей путешествия, вряд ли стоило подвергать ребенка испытаниям, которые могли ждать меня во Фландрии. Здесь же ему ничто не угрожало.

Я написала отцу в Неаполь. Мать требовала держать его в полном неведении о случившемся с ней, зная по собственному опыту, что такое война, и не желая, чтобы он примчался домой, когда победа могла быть совсем рядом. В конце концов я нарушила обещание и сообщила ему о состоянии ее здоровья, написав, что ему следует поторопиться. У меня не было никаких шансов с ним увидеться, и мне не хотелось, чтобы мать слишком долго оставалась одна. Я также распорядилась, чтобы слуги и стража ни под каким предлогом не подпускали к ней Сиснероса.

Одиннадцатого апреля 1504 года мое имущество погрузили на корабль в северном порту Ларедо. По пути к гористому побережью Кантабрии мы делали остановки, встречаясь с народом и развеивая распространившиеся по Испании слухи о смерти великой Изабеллы. Дул сильный ветер, мысленно возвращая меня к тому дню, когда я впервые попрощалась со своей семьей.

Сейчас все было иначе.

Корабль, который должен был доставить меня во Фландрию, был крепким, но небольшим, без золоченых знамен, а вместо сотен провожающих на пристани в этот раз были только мать, сидевшая в кресле, адмирал, старая маркиза де Мойя и фрейлины Беатрис и Сорайя. Моего сына оставили в Мадригале на попечение слуг.

Я невольно взглянула туда, где стояли когда-то мой брат и сестры. Их больше не было с нами – детей, на которых мать возлагала такие надежды, строила интриги и приносила жертвы ради того дня, когда мы приведем Испанию к славе, устраивая наши жизни точно так же, как свою собственную, пренебрегая любыми превратностями судьбы.

Я опустилась на колени перед матерью, которая больше не могла стоять, и улыбнулась, глядя в ее блестящие от наркотического снадобья глаза. Она никогда не злоупотребляла им до такой степени, чтобы впасть в забытье, желая оставаться в полном сознании, но ночи стали для нее пыткой, и доктор де Сото увеличил дозу, чтобы она могла хотя бы несколько часов отдохнуть. Я крепко обняла ее, почувствовав кости под толстым платьем, скрывавшим ее худобу.

– Мама, – едва слышно проговорила я, – я тебя люблю.

Дрожащей рукой она поправила мои выбившиеся из-под чепца волосы:

– Я всегда так многого от тебя требовала. Будь сильной. Помни, кто ты есть. – Она обняла меня и прошептала мне на ухо: – Я тоже тебя люблю, hija mia. И всегда любила.

Чувствуя, как глаза застилают слезы, я прижалась к ней, словно цепляясь за камень в бурлящем потоке.

– Я вернусь. Обещаю.

К нам подошел адмирал:

– Ваше величество, ваше высочество, боюсь, прилив не станет ждать.

Она сжала мои пальцы и тут же отпустила. Я ощутила пустоту, столь же безмерную, как и ожидавшее меня море. Мать дала знак адмиралу:

– Прошу вас, сеньор, помогите ее высочеству.

Адмирал предложил мне руку. Я взглянула в его прекрасные печальные глаза, и меня охватил ужас, как и тогда, много лет назад. Не чувствуя под собой ног, я прошла вместе с ним к шлюпке, которая должна была доставить меня и фрейлин на корабль, стоявший на якоре у выхода из бухты.

Я вцепилась в руку адмирала:

– Вы позаботитесь о моем сыне, сеньор?

– Ваше высочество, – тихо ответил он, – я буду защищать его ценой собственной жизни. Ничего не бойтесь.

Кивнув, я еще раз оглянулась. Мать в кресле выглядела совсем маленькой и почти неразличимой. Адмирал помог мне спуститься в шлюпку.

– Спасибо, сеньор, – прошептала я. – О ней вы тоже позаботитесь?

Он низко поклонился:

– Я всегда буду рядом с ней, принцесса, и приду сюда, когда вы вернетесь. Да хранит вас Господь.

Он поцеловал мне руку. Прежде чем отступить, он посмотрел мне в глаза, и я увидела в его взгляде непреклонную решимость, придавшую мне сил.

Еще раз кивнув, я отвернулась.

Гребцы налегли на весла, и шлюпка закачалась на волнах. Силуэты на пристани становились все меньше, пока наконец не скрылись из виду.

1504–1505. Наследница

Del arbol caido, todos hacen leña.

Упавшее дерево любой порубит на дрова.

Пословица

Глава 20

Залитое лунным светом небо сливалось с морем, в котором отражались тысячи звезд. Стоя на палубе, я смотрела в бескрайнюю тьму и набиралась смелости: она мне понадобится.

Вскоре меня ожидала встреча с Филиппом и всем тем, что произошло между нами. Я знала, что сражаюсь за благо Испании и моих сыновей. Но я не знала, что меня ожидает и кем стал тот, кто бросил меня в Испании.

Надежд на лучшее у меня почти не оставалось.

Услышав за спиной шаги, я оглянулась. Какое-то время мы с Беатрис стояли молча.

– Я боюсь, – наконец прошептала я, и показалось, будто весь мир вокруг содрогнулся.

– Знаю, принцесса. – Беатрис взяла меня за руку.

На седьмой день мы прибыли во Фландрию.

Причал и луга вокруг него утопали в пелене дождя и тумана. Меня уже ждала свита в промасленных плащах. Я разглядывала их, никого не узнавая; появился элегантно одетый странный незнакомец, землисто-бледный, ростом чуть выше карлика. Самым заметным в его лице был выступающий подбородок, украшенный козлиной бородкой. Над крючковатым носом сверкали угольно-черные глаза, во рту торчали неровные зубы. Однако, когда он заговорил, голос его оказался обезоруживающе мелодичным.

– Ваше высочество, – произнес он на отменном кастильском, – для меня большая честь приветствовать вас.

Я подозрительно взглянула на него:

– Мы знакомы, сеньор?

– Пока что не удостоился чести. – Он наклонил голову. – Я дон Хуан Мануэль, испанский посол при дворе Габсбургов. Прежде я имел честь служить ее величеству вашей матери при императорском дворе в Вене. Его величество эрцгерцог поручил мне вас сопровождать.

Я смутно вспомнила его фамилию.

– Ваша тетя – дуэнья моей сестры Каталины?

– Да, моя тетя донья Эльвира в настоящее время пребывает с инфантой Каталиной в Англии. – Он подобострастно улыбнулся. – У вас хорошая память, ваше высочество.

Его лесть нисколько на меня не подействовала – после недели в море мне было просто не до нее. Я взглянула на носилки и лошадей. Несколько пажей в промокших ливреях держали безвольно обвисшие знамена. Меня встречали лишь несколько чиновников и посол. И это о многом говорило.

– Где мой муж?

– Ах да, конечно, – вздохнул дон Мануэль. – Вы же не слышали, ваше высочество. Вы были в море, когда пришло известие о мирном урегулировании между Францией и Испанией.

– Вот как? – Сомневаясь в его лояльности, я решила, что чем меньше он будет знать, тем лучше. – И при чем же здесь мой муж?

Дон Мануэль поклонился:

– Принцесса, если вы позволите проводить вас до паланкина, я все объясню. Вы будете гордиться его высочеством. Очень гордиться.

Поймав взгляд Беатрис, я с трудом сдержала невольный смех. Ситуация выглядела до крайности нелепой: я стояла перед ним в грязной одежде, уставшая до предела, оставив ребенка и умирающую мать, а он искренне полагал, будто я стану гордиться сомнительными достижениями Филиппа?

– Обязательно буду, – пробормотала я.

* * *

Кутаясь от холода в меха, я молча слушала рассказ дона Мануэля, как Филипп якобы в одиночку договорился о прекращении вражды из-за Неаполя. Мне не было ясно, кто первым попросил о мире – мой отец или Луи, но, так или иначе, Филипп опять уехал в Париж. По словам дона Мануэля, его отъезд стал внезапным, хотя, естественно, к нему сразу же отправили гонца с сообщением о моем приезде.

Я не стала ничего комментировать. Хотя меня и обрадовала новость о мире, впереди все так же ждала неопределенность. К тому же я хорошо знала, что любые действия Филиппа на политической арене редко оказываются тем, чем кажутся на первый взгляд.

До Гента мы добрались к ночи. Роскошный дворец был темен, ставни закрыты, и лишь несколько факелов освещали позолоченный фасад. Как сказал дон Мануэль, все его обитатели уже спали. Никто точно не знал, когда причалит корабль, а моих детей всегда укладывали в постель сразу после ужина, так как это «способствовало пищеварению».

– Конечно, если хотите, мы можем их разбудить, – добавил он.

– Нет, пусть спят. – Я плотнее запахнула плащ.

В сравнении с суровыми замками Испании дворец напоминал филигранную игрушку. На меня нахлынуло ощущение пустоты, словно это царство садов и смеха, где я родила своих детей и наслаждалась столь мимолетным счастьем, оказалось лишь иллюзией фокусника. Вместе с Беатрис и Сорайей я вошла в дом, который теперь не могла узнать.

* * *

Меня разбудили падавшие сквозь занавески лучи солнца. Приподнявшись на локте, я удивленно огляделась, затем соскользнула с кровати и босиком подошла к окну, раздвинула тяжелые портьеры.

Разноцветные розы в залитом солнцем саду показались мне столь яркими, что у меня заболели глаза, и я отвернулась от окна. Хоть я и хорошо спала, беспокойство мое отнюдь не уменьшилось. Все вокруг казалось чужим, ослепительно-ярким и напыщенным. Неужели когда-то я уютно себя чувствовала в этих покоях?

Вошла Беатрис с завтраком, а чуть позже явилась мадам де Гальвен, как всегда стройная, в пепельно-сером платье и расшитом серебристой нитью безукоризненно чистом чепце. Присев в реверансе, она поприветствовала меня и выразила соболезнования в связи со смертью доньи Аны, чье тело отправили для похорон в Испанию.

Я прикусила губу, сдерживая слезы. Сейчас я все бы отдала, лишь бы моя вечно недовольная дуэнья была рядом.

– Вам что-нибудь нужно от меня, ваше высочество? – спросила мадам, словно нас связывало лишь формальное знакомство.

– Да, нужно. Я хотела бы увидеться с детьми. Приведите их, как только я умоюсь и оденусь.

В моем распоряжении имелся целый гардероб: платья, плащи, головные уборы, обувь. Перед отъездом в Испанию я распорядилась сложить все, что не брала с собой, в сундуки из сандалового дерева, обрызганные лавандой, и убрать на хранение до моего возвращения. Придворные платья, которые путешествовали со мной, безнадежно испачкались, но когда Беатрис спросила, принести ли мне одежду из гардероба в другой части замка, я покачала головой и выбрала черное парчовое платье, которое мы сами сшили из венецианской ткани.

Вместе с мадам де Гальвен и детьми пришел дон Мануэль. В холодном свете дня он выглядел не слишком подобающе для испанского посла. Находясь при дворе императора, он приобрел привычку одеваться по континентальной моде – в дорогой атлас и укороченные панталоны с прорезями, и каждый его палец украшали перстни. Чем-то он напомнил мне маркиза де Вильену, но тем не менее он, сын благородного семейства, служил Испании уже много лет. У меня не было ни малейшего повода испытывать к нему неприязнь, но отчего-то возникло ощущение, будто от него исходит запах тухлого мяса.

Не обращая внимания на изрекаемые им банальности, я повернулась к детям. Передо мной стояли три прекрасных незнакомца. По голубым глазам и застенчивой улыбке я сразу же узнала Изабеллу, которой было уже три года. Высвободившись из моих объятий, она уцепилась за мою руку и стала разглядывать рубиновый перстень, который прислал мне отец по случаю рождения маленького Фернандо.

– У вас есть брат в Испании. – Я улыбнулась детям. – Он надеется скоро с вами увидеться. Мне пришлось его оставить – он еще слишком мал для долгих путешествий. – Помедлив, я подозвала старшую дочь. – Элеонора, милая, подойди ко мне.

Высокая и худая для своих шести лет, Элеонора, слегка помешкав, шагнула ко мне и чопорно присела в реверансе. Я уже хотела спросить, помнит ли она меня, когда она вдруг сказала:

– А tante[31] Маргарита приедет в гости?

Стало ясно, что за время моего отсутствия она привязалась к тетке, с которой провела много месяцев в Савойе.

– Нет, – спокойно ответила я. – Во всяком случае, я ничего об этом не знаю.

Старший сын еще больше удивил меня анемичным взглядом и равнодушием ко мне и вообще к кому угодно, кроме своего главного учителя, епископа Утрехта. Как и Элеонора, Карл односложно отвечал мне, лишь спросил, привезла ли я ему подарок. Застигнутая врасплох, я сняла с пальца рубиновое кольцо.

– Это мне дал твой дедушка в Испании.

Оценивающе взглянув на драгоценный камень, мальчик сунул его в карман камзола и безразлично кивнул. Мне стало не по себе.

– А мне дедушка что-нибудь прислал? – пропищала Изабелла.

Я кивнула:

– Пару жемчужных сережек. Отдам тебе позже.

Я прижала малышку к себе, наслаждаясь ее заливистым смехом. Лишь она одна из всех детей проявила ко мне хоть какие-то теплые чувства.

Встреча оказалась вовсе не такой, как я ожидала. Начав выяснять, в каких условиях живут дети, я обнаружила, что все в полном порядке, хотя им приходилось следовать жестким правилам воспитания отпрысков королевской крови. У Элеоноры имелись собственные фрейлины, за которыми бдительно надзирала мадам де Гальвен. Девочка получала весьма широкое образование – к чему, несомненно, приложила руку моя просвещенная золовка Маргарита. Ни ко мне, ни к моим сестрам никогда не относились столь требовательно, но Элеонора, похоже, была вполне довольна и жаловалась лишь, что тетя так далеко живет. Я пообещала ей, что Маргарита скоро приедет, подавив обиду, что всего два года спустя мне приходится искать расположения собственной дочери. Вряд ли стоило обвинять Маргариту, что та слишком хорошо о ней заботилась.

Утрехт сообщил мне, что у Карла «хрупкое телосложение», чем, видимо, обосновывалось постоянное присутствие армии чиновников вокруг него. Мне не нравилось, что мой сын полностью изолирован от мира, вынужден посещать изнуряющие уроки и подчиняться этикету, согласно которому его даже в уборную должны сопровождать трое слуг. Вспомнив, как мой брат Хуан любил ездить верхом и стрелять из лука и вообще как всем нам нравилось бывать на открытом воздухе, я предложила позволить Карлу обычные для детей развлечения. Епископ возразил, что его высочество будет обучаться всем необходимым искусствам по достижении надлежащего возраста. Неужели мне хочется, чтобы мой единственный сын поранился, размахивая мечом, или упал со своенравной лошади?

– Он не единственный мой сын, – ответила я и вышла, ощущая комок в горле.

Тем не менее я распорядилась, чтобы с сегодняшнего дня все трое детей не менее двух часов в день проводили на свежем воздухе, вдали от книг и прочих обязанностей.

Ожидая возвращения Филиппа, я пыталась приспособиться к однообразной жизни во Фландрии. Гуляла с детьми в саду, когда позволяла погода, вышивала, читала и писала письма, ужинала с фрейлинами. И все это время чувствовала, как в моей душе нарастает ужас.

Наконец дон Мануэль сообщил, что Филипп должен вернуться в мае. В тот день, когда ожидался его приезд, я встала пораньше и позвала Беатрис:

– Помоги мне выбрать платье. И пусть Сорайя принесет жемчужное ожерелье из моего гардероба. Хочу встретить его, как подобает королеве.

Беатрис принесла мне темно-красное платье, скроенное по испанской моде. Я села перед зеркалом, и она расчесала мне волосы, а когда начала укладывать их в прическу, вошла Сорайя. Последовала пауза.

– Чего мешкаешь? – рявкнула Беатрис. – Драгоценности нужны ее высочеству сегодня, а не на следующей неделе.

Я увидела в зеркале колеблющееся отражение Сорайи. Она подошла ко мне с пустыми руками, отводя глаза:

– Принцесса, там ничего нет.

– Что значит – нет? – раздраженно спросила Беатрис. – Естественно, есть, глупая девчонка! Я сама их положила в сейф, перед тем как мы уехали в Испанию.

Сорайя достала из кармана связку ключей.

– Я смотрела. – Она взглянула мне в глаза. – Принцесса, там ничего нет.

– Не может быть! – бросила Беатрис.

Я встала. По спине пробежал холодок.

– Беатрис, найди мадам де Гальвен и скажи ей, пусть придет ко мне в гардероб.

Накинув поверх платья короткий плащ, я с наполовину уложенными волосами направилась в крыло, где хранилась моя одежда. Слуги в коридорах провожали меня удивленными взглядами, но я не обращала внимания.

Войдя, я не смогла удержаться от судорожного вздоха. Когда мы уезжали, здесь стояли аккуратно уложенные сундуки с вещами. Сейчас же передо мной царил полный хаос – крышки сундуков были распахнуты, содержимое валялось на полу. Я сразу же увидела, что остались лишь мои старые платья и повседневная одежда, а когда заметила одно из легких льняных платьев, в которых ходила летом в Альгамбре, к моим щекам прилила кровь. Подойдя к панели в стене, я повернула ручку. Сорайя оставила замок незапертым. Открыв дверь в замаскированную среди стенных панелей нишу, я поняла, что Сорайя не лгала.

Мои шкатулки с драгоценностями оказались точно так же разграблены.

– Вы за мной посылали, ваше высочество? – послышался за моей спиной голос мадам де Гальвен.

Я обернулась. Лицо ее оставалось бесстрастным, как будто перед ней был аккуратный королевский гардероб, а не откровенное доказательство грабежа.

– Кто был в этой комнате?

К ее чести, ей хватило ума промолчать. Я вспомнила первые недели во Фландрии, когда она столь старательно советовала мне отослать прочь донью Ану и моих дам. Тогда я все простила и забыла, учтя ее долгую и добросовестную службу при дворе. Теперь же я смотрела на нее словно на заклятого врага.

– Понятия не имею, – наконец ответила она.

Губы ее сжались в тонкую линию.

– Не имеете понятия? – Я шагнула к ней. – Пропали мои личные драгоценности, в том числе многие подарки его высочества. Кто-то открыл и обыскал сундуки, забрал мои лучшие придворные платья. Трудно поверить, мадам, что вы не знаете, как такое могло случиться.

Она попятилась за порог, но Беатрис тут же преградила ей путь.

– Вы не уйдете отсюда, пока не скажете правду, – сообщила я мадам де Гальвен, с удовольствием наблюдая, как ее и без того бледное лицо приобретает мертвенно-белый цвет. – Если и дальше будете молчать, я освобожу вас от обязанностей гувернантки Элеоноры и ноги вашей больше при дворе не будет.

Похоже, мои слова на нее подействовали. Она была уже немолода и посвятила всю свою жизнь придворной службе – сперва как гувернантка Маргариты, а теперь моей дочери. У нее не было семьи, и иной жизни она не знала. Я почти видела, как она мысленно взвешивает все за и против, зная, что на самом деле не в моей власти прогнать ее без согласия Филиппа, поскольку в конечном счете она отвечала только перед ним. Однако она поняла, что со мной лучше не шутить, и выпрямилась, глядя мне в глаза:

– Если меня спросят, я скажу, что ничего не говорила. Но его высочество приходил сюда вместе с женщиной, – механически произнесла она, словно зачитывая вечерние новости. – Его высочество сказал ей, что вы в Испании и, возможно, никогда не вернетесь, так что добру вовсе незачем пропадать. Он сказал, что тут полно платьев и драгоценностей, а красивые вещи должны украшать красивых женщин. Она взяла все, что пожелала.

Стоявшая за спиной мадам де Гальвен Беатрис окаменела словно статуя.

– Кто эта женщина? – прошептала я.

– Какая-то француженка со двора Луи. Она ни на шаг не отходила от его высочества. Больше ничего не знаю. – Мадам высоко подняла голову. – Меня ждет принцесса Элеонора. Это все?

Я подняла руку. Присев в реверансе, она проскользнула мимо Беатрис. По выражению лица моей фрейлины я поняла все, чего она не высказала вслух. Еще раз окинув взглядом царящий в комнате разгром – свидетельство грубого пренебрежения моими правами, – я повернулась и вышла.

Глава 21

Я ждала Филиппа. Мои руки и шея отливали гипсовой белизной на фоне темно-красного платья. Рядом вышивали фрейлины, хотя Беатрис почти не смотрела на пяльцы, а Сорайя, казалось, в любой момент была готова вскочить. Со мной были и дочери – Элеонора неподвижно сидела у окна, а Изабелла перелистывала страницы моего молитвенника с золоченым обрезом. Я хотела взять с собой и Карла, но Утрехт настоял, что мой сын слегка простужен и ему весь день придется оставаться в своих покоях.

Когда послышался отдаленный звук трубы, мадам де Гальвен встала:

– Приехал его высочество. Нужно спуститься во двор и встретить его.

– Нет, – ответила я, не отрываясь от шитья. – Пусть приходит сам.

– Но, ваше высочество, по обычаю полагается…

– Я сказала – нет. Сядьте, мадам! Немедленно!

Мадам де Гальвен снова опустилась в кресло. Я воткнула иглу в пяльцы, вслушиваясь в звуки в коридоре за дверью. Услышав шаги, я отложила вышивание и подняла взгляд.

Дверь распахнулась, и вошел мой муж, раскрасневшийся от быстрой езды. Шляпы на нем не было, и волосы рассыпались золотистой волной по плечам, подсвеченные лучами солнца. В гневе я совсем позабыла, насколько он красив и статен, хотя и подметила опытным взглядом, что он слегка погрузнел, а щеки его несколько обветрились. Я глубоко вздохнула, напоминая себе, что передо мной тот самый мужчина, который бросил меня в Испании. И все же, увидев неподдельное удивление на его лице, я ощутила охватившую меня неудержимую страсть.

Как я могла желать мужчину, оказавшегося столь недостойным?

– Моя инфанта, – выдохнул он, горячо целуя меня, словно мы не виделись всего несколько часов. – Ты по мне скучала?

– Не больше, чем ты по мне, – холодно ответила я, чувствуя, как за нами наблюдают все находящиеся в комнате.

Филипп подошел к неожиданно залившейся румянцем Элеоноре:

– Как же ты выросла, милая!

Затем он шагнул к Изабелле, протягивая ей украшенное ленточками перо, которое, словно по волшебству, извлек из-под камзола.

– Это перо белой совы, которую поймал мой сокол во Франции. Вставь его в свою синюю бархатную шапочку, ma petite reine.[32]

Девочка радостно засмеялась, и я на мгновение лишилась дара речи. Я поняла, что наши дочери обожают Филиппа, хотя, возможно, видели его за свою жизнь даже меньше, чем меня. Впрочем, какой ребенок не обожал бы такого отца? Но от этого он не становился в меньшей степени лжецом или прелюбодеем.

Филипп повернулся ко мне, сидевшей среди фрейлин словно изваяние. Он хлопнул в ладоши, и мне показалось, будто над головой прогремел гром.

– Всем выйти! Я хочу побыть наедине с женой.

Я заметила обиженный взгляд Элеоноры, которую мадам де Гальвен повела вместе с Изабеллой к выходу. Мои фламандские фрейлины поспешно ретировались в переднюю, за ними, тяжело ступая, последовали Беатрис и Сорайя.

После двух лет вражды и разлуки мы с Филиппом остались одни.

Я продолжала сидеть не шевелясь. Он подошел к комоду, налил себе вина и залпом осушил кубок. Лишь когда он снова потянулся к графину, я поняла, что его беспечность лишь напускная. Дрожащей рукой он поднес кубок к губам, затем с лицемерной улыбкой повернулся ко мне. Я поняла, что он намерен любой ценой делать вид, будто ничего особенного не случилось.

– Как твоя поездка во Францию? – спросила я, подавляя желание вцепиться ему в глотку.

Улыбка исчезла с его лица.

– Разве дон Мануэль тебе не говорил? Я ездил договариваться о мире. – Он неловко усмехнулся. – Добиться согласия между двумя королями не так легко, как ты думаешь. Но, похоже, мы делаем успехи. – Посмотрев мне в глаза, он повернулся и направился в другой конец комнаты. – Господи помилуй, – пробормотал он, – я целый день скакал в грязи под дождем. Мне сейчас не до расспросов.

Я сложила руки на коленях.

– Да, я слышала о твоих путешествиях, хоть и не от тебя. – И тут, как будто помимо воли, слова обвинения сами вырвались у меня изо рта: – Видимо, тебе слишком вскружила голову твоя любовница, раз у тебя не нашлось времени написать мне о твоих переговорах с Луи. Или вообще остаться во Фландрии, чтобы меня встретить.

– Любовница? – Он замер. – Понятия не имею, о чем ты.

– Да брось, – коротко рассмеялась я. – Надо же было додуматься – пока я рожала тебе сына, ты позволял своей французской шлюхе воровать мои вещи.

Глаза его сузились.

– Как я вижу, ничего не изменилось. Ты полтора года провела в своей проклятой стране, и, похоже, твоя гордыня никуда не делась. И ты еще смеешь меня упрекать? Где этот самый сын, которого ты родила, а? Откуда мне знать, жив ли он вообще?

– Он жив! – Я вскочила. – Я оставила его с моей матерью. Он… он слишком мал, чтобы путешествовать.

– Лживая сука! – выдохнул Филипп. – Ты оставила его там, чтобы твоя мать смогла использовать его против меня. Она получила, что хотела и ради чего вы с ней все замышляли. Где же вся твоя преданность?

Внезапно я едва не пожалела о содеянном. Я могла попытаться вновь с ним помириться, как уже бывало раньше, не разрушая те остатки чувств, которые нас еще связывали. Мы еще могли найти свое счастье, оставаясь теми, кем были. Немалым усилием воли я сумела убедить себя, что напрасно обманываюсь. Что бы ни утверждал Филипп, все теперь стало иначе. Теперь я сражалась за куда более великую цель, нежели наш брачный союз.

– Моя преданность – к стране, которую нам предстоит унаследовать. К стране, которую ты, похоже, готов превратить в руины, лишь бы удовлетворить свое тщеславие. Ненависть настолько ослепила тебя, что ты не видишь истины? – Голос мой невольно дрогнул. – Луи ты нисколько не интересуешь. С твоей помощью он лишь ищет способ уничтожить моего отца.

– Твой отец, – бросил Филипп, – всего лишь трусливый убийца, отравивший Безансона! Я разделаюсь с ним, даже если придется пойти на сделку с самим Люцифером!

Именно тогда я поняла, что потеряла мужа. Злобные подозрения, которые он питал к Испании и моим родителям, отравили его разум точно так же, как, по его мнению, мой отец отравил Безансона.

– Не сомневаюсь – если Луи прикажет, ты станешь лизать ему сапоги, – услышала я собственный голос, холодный и презрительный, как у матери. – Но я этого делать не стану. Испания – не Фландрия.

Филипп отшвырнул кубок. Меня охватил внезапный страх – только теперь я ощутила, насколько уязвима женщина, с которой муж может делать все, что пожелает, считая ее своей собственностью. Он подошел столь близко, что я почувствовала на лбу его горячее дыхание.

– Если ты так считаешь – можешь возвращаться в свою любимую Испанию и сидеть у смертного одра матери, мадам инфанта. Пройдет не так уж много времени, и я появлюсь там сам, чтобы занять мой трон.

Он сказал «мой трон».

Я высоко подняла голову:

– Ты забываешь, что наследница Испании – это я. Без меня ты ничего не получишь.

Глаза его превратились в щелочки. Внезапно он ударил меня открытой ладонью с такой силой, что я отлетела к столу, разбрасывая в стороны бумаги. Филипп метнулся ко мне и схватил за горло:

– Когда придет время, я займу трон. Я, и никто другой!

Я взмахнула рукой, сжав в кулаке украшенный драгоценными камнями нож для писем, и резанула Филиппа по щеке, оставив на ней кровавую полосу. Он ударил меня еще раз, а когда у меня перед глазами все поплыло, схватил меня за запястья и развернул кругом. Я попыталась позвать на помощь, но он швырнул меня лицом о стол.

Я ударилась челюстью о кожаную крышку стола. Во рту появился вкус крови. Не обращая внимания на мой сдавленный крик, он пинком развел мне ноги, одной рукой словно клещами удерживая меня за запястья, а другой задирая мне юбку. Я почувствовала, что задыхаюсь в складках парчи и жестком конском волосе подкладки. Он начал стаскивать с меня чулки. Я пыталась сопротивляться, но тщетно – он с размаху ударил меня в висок. В ушах зазвенело. Я отчаянно отбивалась ногами, в ужасе поняв, что он собирается сделать.

Внезапно наступила тишина. Затем я услышала, как он возится с гульфиком, и меня пронзила жгучая боль. Он раз за разом входил в меня, с силой ударяя о стол. То, чем мы столько раз занимались с наслаждением и страстью, превратилось в жестокое непотребство. В конце концов я безвольно обмякла, ощущая, как мое тело превращается в бесчувственный кусок мяса.

Наконец я услышала возле своего уха его хриплое дыхание.

– Кастилия моя, слышишь? Моя! И когда придет время, ты сама ее мне отдашь. Отдашь без каких-либо возражений. А если нет, если посмеешь пытаться мне помешать – каждую ночь будет повторяться то же самое. Ты будешь рожать мне детей одного за другим, пока не сдохнешь, словно корова на вертеле.

Я соскользнула на пол. Ударив меня еще раз, он повернулся и вышел, с грохотом распахнув дверь перед моими охваченными ужасом женщинами. Они вбежали в комнату, и у меня вырвался дикий, первобытный вопль, который я сдерживала до последнего.

* * *

Я лежала в своих покоях, настолько избитая и ослабевшая, что с трудом могла подняться. Сперва я не в силах была даже говорить: челюсть распухла, как и правый глаз. Одолев мои слабые протесты, Беатрис вызвала придворного врача. В некотором замешательстве осмотрев меня, он пробормотал, что переломов, похоже, нет, и прописал припарки из розмарина, после чего поспешно вышел.

Переломов нет. И то хорошо.

На пятый день я уже могла ходить не хромая и есть не только бульон, который терпеливо готовили мне фрейлины. Они превратили мои покои в тихую гавань, в обитель женского уединения, где мы договорились, что никто ничего не должен знать. Они привели ко мне маленькую Изабеллу, которая жаловалась, что скучает по маме, но по ее испуганному взгляду и неуверенному вопросу: «Тебе больно?» – я поняла, что девочка чувствует: случилось нечто ужасное. Я заверила ее, что мама просто немножко больна и ей придется подождать, когда я почувствую себя лучше и смогу к ней прийти.

Узнав от Беатрис, что Филипп отправляется завтра на охоту, я велела помочь мне одеться и проводить в галерею. Я не покидала своих покоев несколько недель, и, когда я появилась в галерее в черном парчовом испанском платье и скрывающей синяки вуали, придворные удивленно смотрели на меня, забыв даже поклониться. Пройдя мимо них, будто их вообще не существовало, я остановилась у окна во внутренний двор замка.

Кирпичные стены влажно блестели от легкого дождя. Внизу собралась ярко разодетая компания. Никто не мог меня заметить, даже если удосужился бы поднять взгляд, – одетая в черное, я казалась тенью. Я увидела, как мой муж и его напыщенные фавориты садятся в седла. Среди них был и дон Мануэль: в безвкусном камзоле из зеленого бархата, он походил на жабу верхом на пони. На его пальцах тускло поблескивали перстни. Позади ехали сокольничие и повозка с провизией на неделю. Судя по всему, мой муж собирался в тот же самый охотничий домик, куда я ездила с ним несколько лет назад.

Я видела только четырех женщин. Три из них, явно куртизанки в кричащих платьях с глубоким вырезом и набеленными лицами, меня не интересовали. Однако я отметила для себя четвертую. Ее густые светлые волосы украшала нить из моих голубовато-серых жемчужин. Даже сверху мне было видно, что особой красотой она не отличается – обычная французская кукла с бледным лицом и напомаженными губами. Мой муж подвел к ней своего коня, и у меня перехватило дыхание, когда он поправил полы ее плаща, открыв полную грудь под серым бархатным платьем – тоже когда-то моим. Он нежно погладил ее рукой в перчатке, и она рассмеялась, выгнув шею.

На ее платье я заметила золотую брошь с гербом Кастилии – ту самую, которую я дала во Франции Луи и Анне Бретонской в качестве издевательского подарка для их дочери.

В моей душе словно вспыхнуло черное пламя. Повернувшись, я направилась обратно в свои покои.

Я стала ждать. Не гуляла в саду и не навещала детей, вообще не выходила за дверь. Каждый день казался вечностью, а каждая ночь тянулась, словно целая жизнь. Но никто, к моему удивлению, не замечал поглощавшего меня целиком ненасытного кошмара.

Я знала, что на сей раз прощения не будет.

* * *

Вечером, когда должен был вернуться Филипп, я вышла в зал одна. Беатрис, помогавшая мне одеваться, умоляла разрешить ей пойти со мной. Судя по тому, что я выбрала то же темно-красное платье, в котором надо мной надругались, она поняла, что ничего хорошего от меня ждать не стоит, однако я приказала ей и Сорайе остаться. Я также распустила волосы и сняла все драгоценности. Синяки на моем лице превратились в едва заметные желтые пятна, которых вполне хватало в качестве украшений.

На меня почти никто не обратил внимания – лишь несколько человек, оказавшихся ближе всего к дверям, что-то удивленно пробормотали. Все уже наверняка слышали о случившейся в моих покоях ссоре и моем последующем уединении, но я специально пришла попозже. Столы уже отодвигали к стенам, освобождая место для танцев, и все спешили успеть надраться. Филиппа в его кресле на возвышении не было, а слева от него, на месте, которое раньше занимал Безансон, сидел дон Мануэль. Увидев меня, он замер, еще больше выпучив черные глаза. Потом вскочил и кинулся по ступеням вниз, расталкивая придворных, как будто у него горел пол под ногами.

Проследив за его взглядом, я увидела Филиппа. Раскрасневшийся, с кубком в руке, он о чем-то болтал с мужчинами. То и дело раздавался грубый хохот. Неподалеку от них, на скромном, но достаточно видном месте перед роскошным гобеленом сидела та самая женщина. Сегодня на ней было переливающееся платье, которое тоже принадлежало мне, перешитое под размер ее более обширной груди. Золотистые волосы – единственное, чем, на мой взгляд, она могла похвалиться, – каскадом падали до пояса, а на шее у нее висела моя жемчужная нить. Сидя в окружении дам сомнительного достоинства, она жестикулировала пухлыми руками, то и дело поглядывая на Филиппа.

На груди у нее снова красовалась моя брошь.

Окинув ее взглядом, я направилась прямо к ней, прокладывая путь среди придворных. В ноздри ударяла вонь пота и мускуса, но их пронзительный смех и звон кубков почти не достигал моих ушей. Дон Мануэль вырвал рукав из пальцев пьяного вельможи и со всех ног поспешил к Филиппу, комично размахивая руками. Я едва не рассмеялась. Он мог орать до хрипоты, но музыка и прочий шум пирушки заглушали все звуки, пока не стало слишком поздно.

Я остановилась перед женщиной. Побледнев, она встала. Карминовая помада на губах не могла скрыть уродливую язвочку в уголке рта. Дамы вокруг нее судорожно вздохнули и попятились. С нескрываемым удовольствием я поняла, что ко мне все еще относятся с уважением.

– На вас надето кое-что, вам не принадлежащее, – сказала я.

– Ваше высочество? – Она уставилась на меня.

– Эта брошь моя. Платье и жемчуг – тоже. Верните их мне. Сейчас же.

– Сейчас же? – Голос ее сорвался на визг, хотя, возможно, виной тому была лишь безмерно удивившая ее просьба.

– Да. – Я шагнула ближе. – Или мне самой их забрать, мадам?

Глаза ее расширились.

– Ничего подобного, – заявила она, поджав губы. – Это подарок его высо…

Не дав ей закончить, я метнулась к ней и с треском сорвала брошь с ее платья. Вскрикнув, она споткнулась о кресло и упала, разметав юбки. Я вцепилась ей в волосы, нашаривая на шее жемчужную нить. Клок волос остался у меня в руке. Я взглянула на него, затем на женщину. Она стояла на коленях, пытаясь уползти. Наклонившись, я снова ухватила ее за волосы и дернула назад. Она свалилась навзничь, раскинув ноги в белых чулках и непрерывно издавая истерические вопли.

Я дернула за жемчужную нить. Вопль сменился сдавленным хрипом, затем застежка подалась, и жемчуга оказались в моей руке вместе с обрывками золотистых локонов. При виде расцветающей на ее горле ссадины меня пробрала радостная дрожь. Женщина закинула руки за голову, ловя ртом воздух. Никто из только что льнувших к ней дам даже не пошевелился: они стояли с раскрытым ртом, словно окаменевшие раскрашенные статуи.

Позади меня послышались тяжелые шаги. Обернувшись, я увидела налитые кровью глаза Филиппа. Рядом с ним яростно таращился на меня дон Мануэль, словно тролль из детской сказки.

– Никогда больше, – сказала я. – Я скорее умру, чем выполню хоть одно твое желание.

– Стража! – взревел он. Стоявшие позади стражники протолкались через оцепеневшую от ужаса толпу придворных. – Взять ее и запереть в ее покоях. Она сошла с ума!

Глядя на окруживших меня стражников, я намотала жемчужную нить на запястье.

Две недели спустя во Фландрию пришло известие о смерти моей матери.

Глава 22

– Принцесса? Принцесса, они здесь. Они ждут в вашей приемной.

Я стояла на коленях у молитвенной скамьи. За много дней я не произнесла ни слова. Не плакала и не спала. Когда Беатрис со слезами на глазах протянула мне письмо отца – короткое, но нежное послание, в котором он обещал сообщить дальнейшие новости через посольство, я ушла в мою спальню и закрыла дверь. Там, в темноте, я молилась, чтобы душа матери покинула этот мир.

– Иди, мама, – шептала я. – Не оглядывайся.

Стражу у дверей моих покоев сняли, восстановив иллюзию свободы. Потом ко мне пришел Филипп. Несмотря на то что известие о смерти моей матери повергло бо́льшую часть Европы в траур, хотя бы потому, что она пользовалась уважением других монархов, Филипп ввалился ко мне, шатаясь и источая запах вина. Я не шевелясь лежала в постели, слыша, как он пробирается по темной комнате. Пинком разбудив Беатрис, он прогнал ее за дверь, а затем сбросил одежду и залез под одеяло.

Почувствовав, как его руки касаются моих бедер, задирая ночную сорочку и раздвигая ноги, я с трудом подавила готовый вырваться крик ярости и отвращения. Я ненавидела его прикосновение, даже сам его запах, хотя когда-то никого так не желала, как его. Но помешать ему я не могла – он снова избил бы меня, если бы я стала сопротивляться и не дала ему то, чего он хотел. Он приходил каждую ночь, и я закрывала глаза, пытаясь забыться и не чувствовать, как он входит в меня. Удовлетворившись, он с гордым видом удалялся, а я вставала и вытиралась тряпкой. Очень жалела, что со мной больше нет доньи Аны: она знала тайное снадобье из трав, предотвращавшее зачатие.

Естественно, он приходил ко мне по ночам не просто так. Я не сомневалась, что подобный совет дал ему дон Мануэль, чтобы легче было воплотить в жизнь свои планы. Дону Мануэлю хватало наглости являться ко мне каждый день, якобы спросить, не нужно ли мне что-нибудь в дни моей печали. На самом деле он разглядывал меня в поисках предательской бледности или признаков тошноты.

Я пропускала его льстивые речи мимо ушей, тупо глядя в стену. Стражу сняли, но тюрьма оставалась тюрьмой. Меня держали в неволе более действенными средствами, чем запертая дверь.

Я уже знала, что зачала.

День за днем я вставала на рассвете, заставляла себя съесть принесенный Беатрис завтрак и шла к молитвенной скамье, где оставалась до заката, не двигаясь с места.

В часы одиночества я заново переживала свое прошлое. Снова видела себя невинной девочкой, которую очаровывали летучие мыши, вспоминала мать, казавшуюся мне почти божественным созданием, столь чужим, что я никогда не смогла бы дать ей любви. Я снова путешествовала во Фландрию, Францию и назад в Испанию, стояла на пристани в Ларедо, чувствуя, как последнее расставание наконец несет с собой мир. За все время я не пролила ни единой слезы.

Беатрис подошла ко мне:

– Принцесса, прибыли известия от его величества вашего отца.

Папа.

Я повернулась к ней:

– Через его посольство?

Беатрис кивнула:

– Его высочество встречался с представителями посольства, прежде чем отправиться на встречу со своими Генеральными штатами. Одному из них было позволено увидеться с вами. Остальные вернулись в Испанию. – Она помедлила. – Это Лопес. Примете его?

Лопес. Секретарь матери, которого я в последний раз видела в Ла-Моте. Почему он здесь?

Я встала на негнущихся ногах. Стараясь не смотреть на отражение в зеркале, вышла в главную комнату и села в мягкое кресло. Лицо я закрыла вуалью. Благодаря задернутым занавескам в комнате царил полумрак.

Вошел Лопес в сопровождении дона Мануэля. Сердце мое сжалось, когда я увидела, как постарел и сгорбился, словно от горя, преданный секретарь матери. Вспомнив, как сурово обошлась с ним в Испании, я осторожно кивнула. Мне не хотелось, чтобы случившееся тогда разрушило наши отношения, тем более в присутствии дона Мануэля.

– Сеньор, вы пришли ко мне в страшный для всех нас час, но я рада вас видеть.

Он наклонил голову.

– Ваше величество, – сказал он, и я вздрогнула. – Ваше величество, приношу вам свои искренние соболезнования.

Сглотнув, я посмотрела на дона Мануэля. Он не сводил с меня взгляда, и на его толстых губах играла едва заметная улыбка. Ставленник моего мужа наслаждался разыгрываемым фарсом.

– Прошу вас, – мягко ответила я, – не обращайтесь ко мне так. Я остаюсь вашей принцессой, поскольку еще не приняла присягу перед кортесами и не могу носить титул покойной матери.

Я удовлетворенно заметила, что улыбка на жабьей физиономии исчезла.

– Прошу прощения, – сказал Лопес. – Я вовсе не хотел вас расстраивать, принцесса.

Внезапно я почувствовала опасность.

– Вы меня вовсе не расстроили. Как бы ни тяжела была моя потеря, я намерена исполнять свой долг. Как я понимаю, вы привезли известие от отца?

– Да, конечно. – Лопес достал из кармана камзола маленькую бархатную шкатулку.

В то же мгновение я вспомнила, что мать посвятила Лопеса в суть своего распоряжения. Наверняка поэтому отец и прислал именно его. Папа знал, что он меня не предаст.

Лопес опустился на колени у моих ног и поднял шкатулку:

– Ваше высочество, кортесы Толедо и его величество король Фернандо повелевают мне вручить вам перстень с официальной печатью Кастилии. Они просят вашего скорейшего возвращения в Испанию, где вам будут пожалованы титул и корона правящей королевы.

Слова его гулким эхом отдались у меня в ушах. Взяв шкатулку, я обнаружила внутри перстень с ограненным рубином, который в последний раз видела на руке матери. У меня перехватило горло. Казалось, я целую вечность не могла пошевелиться, глядя на тусклый камень со стершимися знаками в виде замка и короны – символов Кастилии, который не покидал руки матери со дня ее коронации. Медленно достав перстень из шкатулки, я надела его на правый указательный палец, где, как говорили, проходит жила, ведущая прямо к сердцу.

Я взглянула на дона Мануэля: он стоял не шевелясь на некотором отдалении, словно пытаясь изобразить почтение к моей персоне. Выражение его лица невозможно было понять. Я получила кольцо матери. Отец призывал меня к себе. Что теперь станет делать посол? Что он скажет Филиппу?

Я повернулась к Лопесу, не сводившему с меня взгляда усталых карих глаз. Он явно хотел добавить нечто еще, что не отваживался высказать при всех.

– Не стану вас утомлять. Я прибыл лишь вручить вашему высочеству перстень и сообщить, что если я могу чем-то быть вам полезен, то я в полном вашем распоряжении.

Он слегка подчеркнул слово «полезен», чего дон Мануэль, похоже, не заметил. Посол стоял, со скучающим видом разглядывая собственные ногти. Я с радостью отметила, что он, со свойственным ему высокомерием, не видит никакой опасности в пожилом секретаре с его старомодными манерами.

– Мне хотелось бы продиктовать несколько писем слугам моей матери, – осторожно сказала я. – Они служили ей многие годы и разделяют мое горе.

– Почту за честь. – Лопес повернулся к дону Мануэлю. – Ее высочеству требуются мои услуги секретаря, сеньор. Вы не возражаете?

Дон Мануэль поколебался, переводя взгляд с Лопеса на меня. Вряд ли он мог разобрать выражение моего лица под вуалью, но я надеялась, что он видит перед собой лишь достойную сожаления картину – женщину, которая еще недавно сидела взаперти в своих покоях, не имея возможности получить поддержку от кого бы то ни было. Несмотря на свою предательскую сущность, он оставался испанцем и ему приходилось изображать хоть какую-то долю уважения ко мне, по крайней мере в присутствии секретаря. Все-таки я была его королевой, хотя бы на бумаге.

Воспользовавшись его нерешительностью, я кивнула в сторону стоявшей в углу Беатрис:

– Если вы готовы подождать, сеньор, моя фрейлина может подать вам закуски в передней. Боюсь, на письма потребуется некоторое время.

Яростно посмотрев на меня, дон Мануэль коротко поклонился и вышел. Едва Беатрис закрыла за ним дверь, я повернулась к Лопесу:

– Послу нельзя доверять. Он полностью подчиняется моему мужу.

Бросив взгляд на дверь, Лопес подошел ближе:

– Знаю. После смерти вашей матери он постоянно строит интриги, пытаясь поставить вашего мужа над вами.

– Надо мной? – Я уставилась на него.

– Да. Его высочество называет себя новым королем Кастилии и бесспорным наследником Арагона.

– Понятно. – У меня внутри все сжалось. – И что говорит по этому поводу мой отец?

– Его величество крайне обеспокоен и делает все возможное, чтобы защитить ваш трон.

– Но моя мать назначила его губернатором Кастилии. Кем бы ни называл себя мой муж, без одобрения кортесов и лично моего Филипп в Испании ничего не значит.

– Увы, не все так просто. – Он помолчал, глядя на меня. Похоже, мою вспышку гнева в Ла-Моте он не забыл. – Ваше высочество, прошу вас, только не волнуйтесь. У меня… тревожные известия.

Я сплела пальцы на коленях:

– Говорите.

Понизив голос, он рассказал мне, что после моего отъезда из Испании мать вернулась в Мадригал вместе с внуком. Опасения за мою безопасность окончательно подорвали ее здоровье. Когда она уже готовилась к смерти, распорядившись, чтобы ее тело похоронили в соборе Гранады, месте ее величайшего триумфа, пришло письмо от Филиппа и дона Мануэля, где сообщалось обо всем случившемся после моего возвращения во Фландрию, в том числе о моем нападении на любовницу мужа и заключении в собственных покоях.

– Они утверждали, что вы серьезно больны, ваше высочество, и настолько повредились рассудком, что ваша способность править вызывает немалые сомнения. Они просили ее величество изменить распоряжение в пользу Карла, до совершеннолетия которого мог бы править его высочество. Как вы понимаете, это письмо крайне огорчило ее величество.

Чего-то подобного я ожидала с того самого момента, как впервые увидела дона Мануэля. Будучи прекрасным знатоком придворных интриг и движимый амбициями, он почувствовал слабость моего мужа и без особого труда занял место покойного Безансона. Я похолодела от ярости, поняв, что этот безнравственный человек жестоко омрачил последние дни моей матери.

– Она… она ему поверила? – услышала я собственный вопрос.

– Нет. Но письмо получила не только она. Дон Мануэль направил копии кортесам и избранным представителям высшей знати, в том числе маркизу де Вильене, который вряд ли нуждается в поводах для очередного предательства. Он потребовал аудиенции у ее величества, чтобы обсудить иной вариант престолонаследия, но ее величество отказалась его принять. К тому времени она была уже при смерти.

Лопес сделал паузу, но, увидев, что я никак не реагирую, продолжил:

– После смерти ее величества его величеству пришлось взвалить на себя ее бремя. Он долго размышлял, как поступить. Вильена продолжал требовать аудиенции, но его величество, как до него и ее величество, прекрасно знал, кто склонил к подобному поступку вашего мужа. Король Фернандо не питает ни малейшей любви к послу. Дон Мануэль никогда не являлся примером для подражания, более того, в свое время он препятствовал обращенным к императору просьбам Арагона о помощи в войне против французов и имеет репутацию продажной личности. Но в конечном счете его величество решил дать грандам возможность высказать свои соображения. Он ни на мгновение не верил, что у них есть хоть какие-то основания, но вопрос требовал решения, и ничего другого в голову ему не приходило.

– Вы хотите сказать, что кортесы и высшая знать Кастилии верят, будто я сошла с ума? – после долгого молчания спросила я.

Мне вдруг вспомнился адмирал, и при мысли, что он тоже слышал эту ложь, у меня защемило сердце.

– Боюсь, что да. Поймите, у короля Фернандо не было иного выхода. Испания стоит на грани катастрофы. Дон Мануэль разослал своих приспешников по всей Кастилии, чтобы те подкупили вельмож, многие из которых поддерживают вашего мужа, поскольку он обещает им вернуть земли и привилегии, которых их лишили много лет назад их величества. Некоторые из грандов пошли даже дальше и направили петицию в кортесы, требуя, чтобы вашего отца лишили всех его прав в Кастилии.

Я стиснула подлокотники кресла.

– По завещанию матери мой отец должен править, пока я не займу трон. Он ее муж.

– Разумно, однако, полагать, что если вы не способны править, ваше высочество, то под вопросом оказывается и воля ее величества. К тому же на самом деле у его величества нет никаких законных прав на то положение, которое он занимал, будучи супругом ее величества. После ее смерти он всего лишь король Арагона.

Я с трудом удержалась, чтобы не вскочить. Вспомнились слова матери, ее жестокая оценка человека, ставшего моим врагом: «Его раздражает слишком низкий, по его мнению, статус – для него это словно гноящаяся рана. Возможно, Филипп не столь легко согласится принять от тебя то, что я смогла дать Фернандо».

– Они хотят уничтожить моего отца. Дон Мануэль и Филипп используют ненависть вельмож к папе, чтобы захватить его трон.

– Да, – кивнул Лопес. – Но есть кое-что, о чем не знают ни его высочество, ни дон Мануэль, – распоряжение ее величества, да упокоит Господь ее душу. Опасаясь чего-то подобного, она подготовила документ в дополнение к завещанию. В нем она заявляет, что, до тех пор пока кортесы не пожалуют вам титул королевы, эрцгерцог Филипп не имеет прав на какую-либо роль или владения в Испании. Если вы, ваше высочество, по какой-либо причине решите, что не желаете править, трон займет не ваш муж эрцгерцог, а ваш отец король Фернандо в качестве регента до совершеннолетия Карла. Если потребуется, его величество сможет воспользоваться распоряжением.

У меня отчаянно забилось сердце. Все-таки мать это сделала, обеспечив мне путь к трону. Она не могла даже представить, что на нем может оказаться кто-то не являющийся ее кровным родственником. Мне было за что сражаться.

– И папа может предъявить это распоряжение кортесам? Прежде чем Филипп…

Внезапно все мое самообладание оставило меня, и мне не хватило сил произнести вслух страшные слова.

– Может, – кивнул Лопес. – Пока он просто убедил кортесы, что у вас временное недомогание, вызванное горем от потери ее величества. В свою очередь, они согласились признать его регентом, пока не станет точно известно об истинном состоянии вашего здоровья. Потому я и здесь. Официально я привез вам вызов от кортесов и короля, но мне также приказано как можно быстрее препроводить вас в Испанию. – Я замерла, и он продолжил, словно почувствовав мой страх: – Что было, то было, принцесса. Ее величество полагала, что вы способны стать королевой, и я никогда не стал бы оспаривать ее мудрость. Но ваш муж – совсем другое дело. Боюсь, в его лице вы получили смертельного врага.

– Знаю, – прошептала я.

Он снова оглянулся на дверь:

– Ее величество гарантировала, что эрцгерцог никогда не займет законным образом испанский трон, который может перейти к сыновьям лишь после вашего добровольного отречения. Но перед нами множество препятствий, и главное из них – как доставить вас в Испанию. Мне нужно идти, пока дон Мануэль не начал что-то подозревать. Но, с вашего позволения, я вернусь завтра, и мы обсудим наш план. Не бойтесь – план у меня есть.

Казалось, будто мы с ним никогда не ссорились. Лопес был готов защищать меня до последнего вздоха, как и подобает преданному слуге, даже если бы я действительно сошла с ума, – ибо так приказала Изабелла Кастильская. Мать продолжала править даже из могилы.

– Приходите завтра, сеньор. – Я встала. – Воистину я в долгу перед вами.

– Вы ничего мне не должны, принцесса. – Лопес поклонился. – Спасибо, что позволяете служить вам.

Едва он удалился, вошла Беатрис:

– Дон Мануэль ушел. Пробормотал что-то, мол, от старика-секретаря и сумасшедшей бабы особого вреда не будет. Как же я его ненавижу! – Она замерла. – Ваше высочество, что с вами? Вы побледнели словно призрак.

– Пока я жива, – я повернулась к ней, – Кастилии ему не видать.

В эти слова я вложила всю свою душу.

Глава 23

Лопес пришел на следующий день, как и обещал. Я провела ночь без сна, боясь, что дон Мануэль может посадить его под замок, но, похоже, посол действительно решил, что мы с Лопесом не представляем опасности.

Беатрис сделала мне прическу и наложила косметику, скрыв тени под глазами и добавив румянца на щеках. Вместо траура я надела скромное голубое платье, что оказалось весьма мудрым решением: лицо Лопеса прояснилось, едва он вошел в комнату.

– Беатрис, встань за дверью, – велела я, после чего повернулась к нему. – Я готова сделать все, что потребуется. Учитывая обстоятельства, считаю разумным подтвердить регентство отца, прежде чем сумею добраться до Испании.

– Лучшего даже я не смог бы предложить. – Лопес увлек меня к столу, понизив голос. – Нужно вести себя осторожнее. Дон Мануэль что-то подозревает. Он час с лишним расспрашивал меня, каково истинное значение перстня ее величества и как долго я намерен здесь пробыть. Я ответил, что перстень – всего лишь символ и что я приду к вам сегодня, чтобы попрощаться. Нам нужно спешить.

Взяв перо, чернильницу и чистый лист пергамента, мы составили мой официальный ответ на вызов кортесов, подтвердив мою приверженность трону и дав отцу право исполнять роль губернатора, пока я не смогу приехать, защищая ее, если потребуется, силой оружия. «Ни при каких обстоятельствах Филипп Фламандский не вправе объявлять себя кем-либо иным, кроме принца-консорта, – написал Лопес, – и никто из грандов, высших прелатов или иных официальных лиц на службе короны не вправе наделять его подобными привилегиями, если только ее величество, к ее крайнему неудовольствию, не даст своего согласия».

Затем я подписала письмо: «Я, королева Хуана».

– Как только король Фернандо предъявит это кортесам, – сказал Лопес, – всем заявлениям дона Мануэля и вашего мужа, будто вы сошли с ума, придет конец. Им не останется ничего другого, кроме как привезти вас в Испанию. А как только вы там окажетесь, мы сделаем все возможное, чтобы вас защитить.

Я посмотрела на бумагу. Лопес ждал с песочницей, чтобы посыпать исписанный лист.

– Все возможное, – повторила я, чувствуя, как меня пробирает дрожь. – Думаете, до этого дойдет?

– Молю Бога, чтобы не дошло. И все же будьте готовы ко всему, ваше высочество. Похоже, его высочество ваш муж полон решимости отобрать у вас то, что вы не намерены ему отдавать.

– Да, – кивнула я.

Лопес посыпал письмо песком, сдул его, расплавил на пламени свечи воск и капнул на сложенный край.

– Печать, ваше высочество. Только с печатью письмо станет официальным.

Вздрогнув, я приложила к воску перстень, оставив слабый отпечаток. Когда он затвердел, я поняла, что это первый мой официальный акт в роли наследницы матери.

А также объявление войны собственному мужу.

Лопес спрятал документ в своей сумке, где лежали письма с соболезнованиями, которые я написала маркизе де Мойя и другим женщинам из окружения матери, надеясь, что пачка запечатанных писем отвлечет даже самого старательного шпиона.

Поклонившись, Лопес коснулся губами моей руки. Несмотря на старость и хрупкость сложения, в глазах его светился деятельный ум, благодаря которому он вошел в число доверенных лиц моей матери.

– Я поеду прямо в Антверпен и сяду на первый же корабль до Испании. Самое позднее через месяц письмо будет у вашего отца. Он предъявит его кортесам, и вашей собственноручной подписи вместе с моим свидетельством вполне хватит, чтобы понять: слухи о вашей неспособности править ни на чем не основаны. Вас призовут в Кастилию, и там свершится ваш триумф.

– С Богом, – прошептала я, обнимая его. – Буду ждать.

* * *

Я сидела с фрейлинами, мадам де Гальвен и дочерями Элеонорой и Изабеллой.

Нервы мои были натянуты до предела. Я расхаживала по комнате бессонными ночами, ненавидя бесконечно ползущие часы и вынужденную мнимую покорность. Я знала, что должна вести себя так, будто смирилась с судьбой, и не давать дону Мануэлю поводов для подозрений. Его следовало застичь врасплох, не оставив ему и Филиппу иного выбора, кроме как отвезти меня домой. Я не обманывала себя, зная, что впереди нелегкий путь, но, по крайней мере, в Испании я могла рассчитывать на поддержку отца и тех вельмож, кто продолжал почитать мать. И все же я жила в постоянном страхе, что скоро мне не удастся скрывать беременность. О ней я рассказала только Беатрис, зная, что по этой причине может задержаться отъезд. Нужно было отправляться в Испанию, пока не стал виден мой живот. Я также понимала, что детей придется оставить.

Одна только мысль об этом повергала меня в ужас. Я не знала, смогу ли увидеть их снова, но после многочасовых споров с Беатрис пришла к выводу, что не имею права подвергать их тяготам, которые могли ждать меня в Испании. Лопес намекнул, что дело может дойти до войны между Филиппом и мной, а я по собственному опыту знала, что такое война для ребенка, и не желала подобного своим детям. Я с неохотой написала Маргарите, спросив, не могут ли Карл и девочки погостить у нее весной. Золовка с радостью согласилась, поинтересовавшись, не приеду ли я вместе с ними. На наши отношения с Филиппом она предпочла закрыть глаза, хотя наверняка о них знала, и я ответила, что приеду, как только решу все свои дела. Даже если Маргарита и не могла открыто бросить вызов брату, я хотя бы была уверена, что с ней моим детям ничего не угрожает и она не позволит впутывать их в наши битвы.

Я взглянула на детей, борясь с острой болью и страхом.

Кудрявая голубоглазая Изабелла была в том возрасте, когда дети обожают досаждать другим. Она любила срывать чепчик с Элеоноры и озорно хохотала, когда та топала ногами и кричала, что сестра ничем не лучше подменыша. Сейчас она тянула за свисавшие с пяльцев Элеоноры нитки, отвлекая мою старшую дочь от дела.

– Изабелла, hija mia, ты что, не видишь, что твоя сестра пытается вышивать? – Я похлопала по коленям. – Иди сюда. Давай расскажу тебе про историю Испании.

Изабелла тут же оставила Элеонору в покое. Она обожала истории и готова была сидеть часами, широко раскрыв глаза, пока я рассказывала о Крестовых походах против мавров и борьбе моих родителей за объединение Испании. Возможно, мне предстояло надолго расстаться с детьми, но мне хотелось, чтобы моя дочь знала, что в ее жилах течет испанская кровь. Карл и Элеонора были старше, их воспитывали как Габсбургов, но на маленькую Изабеллу еще можно было повлиять. Я надеялась, что у нее останутся воспоминания, которые помогут ей противостоять любым обвинениям насчет меня, если таковые впоследствии возникнут.

Я усадила девочку на колени.

– Уфф, какая ты стала большая! – Я пригладила ее локоны. – Рассказать тебе про королеву Урраку?

– Нет, – покачала головой Изабелла. – Расскажи мне про Бебидаля.

– Бо-аб-диля, – поправила я. – Его звали Боабдиль, и он был последним султаном…

Меня прервали громкие голоса в коридоре. Взглянув на дверь, я поднялась с кресла, и тут послышались шаги. Посмотрев на Беатрис, я крепче прижала к себе Изабеллу. Дверь распахнулась.

Вошли стражники во главе с доном Мануэлем. Криво усмехнувшись, он объявил:

– Дон Лопес арестован в Антверпене как шпион.

Несколько мгновений я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Сорайя и Беатрис прижали вышивание к груди, будто щиты.

– Он… он не шпион, – срывающимся голосом проговорила я, в ужасе поняв, что мое письмо к кортесам не добралось до Испании.

– Вот как? – Дон Мануэль наклонил большую голову. – При нем были личные письма вашего высочества, которые он пытался взять с собой на корабль. По имеющимся сведениям, он не имел полномочий их перевозить.

Мне показалось, будто мир вокруг рушится. Я высоко подняла голову:

– Я дала ему полномочия. Это вас следует арестовать, сеньор, за то, что осмелились поднять руку на слугу вашей королевы.

Мадам де Гальвен встала и взяла побледневшую Элеонору за руку. Я крепче обняла Изабеллу.

– Ваше высочество, – бесстрастно проговорила гувернантка, – отдайте мне девочку. Ей нечего здесь делать.

– Нет! – закричала Изабелла. – Хочу к маме!

– Отдайте мадам ребенка! – рявкнул дон Мануэль. – И все – вон отсюда!

Я передала Изабеллу мадам де Гальвен, чувствуя, как мои руки превращаются в лед. Мадам де Гальвен поспешно увела моих дочерей. Едва стих испуганный плач Изабеллы, в моей душе вновь вспыхнуло темное пламя, как и в тот раз, когда я набросилась на шлюху Филиппа. Я вонзила ногти в ладони, едва сдерживаясь, чтобы не накинуться с дьявольским воплем на дона Мануэля.

– Вы не имеете права! – прошипела я. – Ни малейшего!

– Я в своем полном праве, – возразил он, пятясь к стражникам за спиной. – Я здесь по приказу его высочества эрцгерцога. Он запрещает вам общаться с кем-либо до его возвращения. – Он показал на Беатрис и Сорайю. – Им придется уйти.

– Только через ваш труп, – проговорила сквозь зубы Беатрис, делая шаг в его сторону.

– Взять! Взять ее! – завизжал дон Мануэль.

Стражники шагнули вперед, опрокинув позолоченный столик. Сорайя схватила вазу.

– Сорайя, нет, – прошептала я. – Иди с Беатрис. Делай, что они говорят.

Двое стражников выволокли фрейлин за дверь. Глаза мои застлала кровавая пелена. Метнувшись к камину, я схватила кочергу и двинулась к дону Мануэлю, намереваясь раскроить ему голову. Стражник сжал мое запястье рукой в перчатке, и кочерга со звоном упала на пол.

– Надеюсь, нам не придется вас связывать, ваше высочество, – скорее испуганно, чем угрожающе, проговорил дон Мануэль.

На фоне дворцовых стражников он выглядел уродливым ребенком в пышном одеянии.

– Только попробуйте, – прошептала я, – и поплатитесь головой.

Лицо его дернулось.

– Я только исполняю приказ. – Он дал знак стражникам, которые уже спешили к двери. – Пошли отсюда.

– Да, – насмешливо бросила я. – Бегите, словно свора псов. Вам только и остается, что терроризировать беззащитных женщин.

Дверь закрылась. Я услышала, как стражникам приказывают остаться. Стены сомкнулись вокруг меня.

* * *

Неделю спустя в мои покои ворвался Филипп, источая запах конского пота и вина:

– Что? Считаешь меня идиотом? Думала, я не разгадаю твою дурацкую игру?

Я взглянула на него из кресла:

– Как хорошо, что ты вернулся. Может, соизволишь теперь меня освободить? Или хочешь, чтобы говорили, будто ты жестоко обращаешься с матерью твоего будущего ребенка?

Я преднамеренно бросила ему в лицо эти слова, зная, что иного выбора у меня нет. Мне не давали чистую одежду, не позволяли мыться, не допускали ко мне фрейлин. Ночной горшок в углу был переполнен и вонял, как и несколько ваз. Еда, которую мне просовывали через дверь на подносе, заплесневела. В покоях пахло, как в выгребной яме.

Филипп внимательно оглядел меня, сузив глаза. Я отметила, что он потолстел: наверное, в свободное от Генеральных штатов и шлюх время основательно заправлялся жареным мясом и хорошим вином. Его когда-то слегка выступающий, но симпатичный подбородок теперь покоился в складках плоти. Редкая бородка, которую он безуспешно пытался отрастить, лишь подчеркивала полноту лица.

Как он мог когда-то казаться мне желанным?

– Ты беременна? – помедлив, спросил он.

– Такое случается, когда мужчина насилует собственную жену. Будь у меня возможность, я бы своими руками вырвала дитя из утробы!

– Да ты совсем рехнулась, если говоришь такое, – фыркнул он.

Взявшись за подлокотники, я поднялась на ноги. Пол подо мной покачнулся. От долгого сидения у меня закружилась голова, но я все же нашла в себе силы рассмеяться:

– Да, вероятно, я сошла с ума. Только сумасшедшая могла бы тебя полюбить, думая, что в тебе осталось хоть что-то от чести Габсбургов. Только сумасшедшая могла поверить во всю ту ложь, что ты на меня вывалил. Подумать, что ты способен полюбить кого-то, кроме себя самого. – Я улыбнулась, показав зубы. – Но я не настолько сошла с ума, чтобы отказаться от короны. Можешь лгать мне, предавать меня, держать в плену до конца моих дней, но, пока я жива, Кастилия никогда не станет твоей. Ты скорее умрешь, чем сядешь на мой трон.

Несколько мгновений он не двигался с места, а затем неожиданно наклонился, нависнув надо мной:

– Ты понимаешь, что наделала, дура? Ты только что отдала Кастилию своему отцу. – Он поднес к моему лицу мясистый кулак. – Ты напишешь кортесам. Скажешь им, что не намерена лишать меня моих законных прав.

Я встретилась с ним взглядом:

– Вряд ли.

– Эй, посол! – не оборачиваясь, рявкнул он.

Вошел дон Мануэль. Я испепелила его взглядом, превозмогая отвращение. Явно нервничающий секретарь за его спиной поспешно положил на стол пергамент. Взяв за руку, Филипп подвел меня к столу:

– Ты подпишешь письмо, или я отдам Лопеса на растерзание моим псам.

– Не посмеешь, – усмехнулась я, пробегая взглядом по написанным сжатым почерком строчкам.

Вне всякого сомнения, они провозглашали крах всех моих надежд. Меня пронзил внезапный ужас.

– Скажи ей, – велел Филипп дону Мануэлю.

Посол шагнул вперед:

– Ваше высочество, дон Лопес в тюрьме. Он обвиняется в шпионаже и измене. К тому же здоровье его очень плохо после… допроса. Боюсь, если ему не оказать врачебной помощи, он умрет.

Я не обращала на него внимания, не сводя взгляда с Филиппа.

– Что ты с ним сделал?

– Только то, чего заслуживал этот жалкий шпион. Сперва его положили на дыбу и растягивали, пока не треснули кости. Но он оказался чересчур силен. Или упрям? Вас не поймешь. Потом его подвергли воздействию хитроумного орудия под названием «сапог», разработанного, кстати, вашей же святой инквизицией. И оно развязало ему язык.

– Ты… ты его пытал? Но он мой слуга!

– Твои фрейлины будут следующими, – добавил Филипп. – Твои любимые Беатрис и Сорайя. – Он вздохнул. – Жаль! Так или иначе, долго они не протянут. В их камере едва помещаются они сами и крысы.

Я пожалела, что я беременная женщина, а не мужчина, который мог бы проткнуть его мечом. Именно в этот миг я поняла, что он не колеблясь запытает и убьет тысячи женщин, если потребуется. Жажда моей короны, жажда власти затмила в нем все остальные чувства.

Ради удовлетворения собственных амбиций он готов был пойти на все. Сумасшедшей была вовсе не я, а он – обезумевший от власти и чрезмерного самомнения.

Я взглянула на письмо, заставив себя сосредоточиться, и меня словно окатило ледяной водой. Оно было адресовано кортесам. Пропустив обычные приветствия, я добралась до сути, и у меня перехватило дыхание.

Поскольку мне известно, что в Испании говорят, будто я сошла с ума, мне должно быть позволено выступить в свою защиту, хотя меня удивляет, как могли возникнуть столь лживые слухи, ибо те, кто их распространяет, выступают не только против меня, но и против самой испанской короны. Повелеваю известить всех, кто желает мне зла, что ничто, кроме смерти, не заставит меня лишить моего мужа его законного права на власть над Кастилией, которую я вверю ему по прибытии в наше королевство.

Написано в Брюсселе в мае месяце 1505 года.

Я, королева Хуана

Я взглянула на дона Мануэля:

– Полагаю, ваша работа?

– Просто подпиши, – прорычал мой муж. – На вопросы нет времени.

– Действительно. – Наслаждаясь моментом, я отвернулась и направилась к креслу. – Зато у меня, похоже, времени более чем достаточно. Вы послали кортесам письмо, заявив, будто я сошла с ума. Теперь вы хотите, чтобы я заявила обратное. Может, все-таки решите, чего вам хочется? А до тех пор от моего имени правит мой отец, пока я не распоряжусь иначе.

Лицо Филиппа исказилось от ярости. Дон Мануэль махнул рукой:

– Вы совершаете серьезную ошибку, ваше высочество. Ваш отец носил свой титул в Кастилии благодаря вашей матери, которой теперь нет в живых. Соответственно, права на титул он больше не имеет, и даже кортесы не могут пойти наперекор всеобщему мнению. Фернандо Арагонского никогда не любили, и править от вашего имени он не будет.

– Что вам известно о моем отце? – возразила я. – Вы ему и в подметки не годитесь! Он раздавит вас каблуком, словно жалкую жабу, каковой вы и являетесь, а я ему только поаплодирую.

В его выпученных глазах мелькнул страх, тем не менее он заявил:

– Ваше высочество, большинство грандов послали либо письма, либо представителей, дабы принести клятву верности его высочеству. Если вы рассчитываете когда-либо взойти на трон, вам стоило бы подумать, прежде чем отказывать нам в столь простой просьбе.

Я посмотрела ему в глаза, сжав кулаки на коленях. Демагогия – искусство дипломатии. Двое вполне могли играть в эту игру.

– Хорошо. Но у меня тоже есть несколько просьб.

– Сейчас не время торговаться! – Филипп ударил рукой по столу.

Я холодно улыбнулась:

– Я – королева Кастилии, и без моей подписи на этом письме вам даже мулу в Испании ничего не приказать.

– Она права, ваше высочество, – пробормотал дон Мануэль. – Мы теряем время.

Филипп яростно уставился на меня:

– Чего ты хочешь?

– Моих фрейлин. Еще ты освободишь Лопеса и отправишь его назад в Испанию. И никакой стражи: я беременна твоим ребенком и пленницей быть не намерена. Если все это сделаешь – подпишу твое письмо.

Глаза его вспыхнули. Будь мы одни, он наверняка бы избил меня, чтобы заставить подчиниться. Но мы были не одни. Он взял с собой дона Мануэля и своего явно нервничающего секретаря, чтобы те засвидетельствовали мою «добровольную» подпись. Ему вовсе не хотелось, чтобы пошли слухи, будто он вынудил меня силой.

– Ладно, – буркнул он. – Подписывай.

Я встала:

– Дон Мануэль, вы слышали моего мужа. Прошу вас напомнить ему о его обещаниях.

Подойдя к столу, я обмакнула перо в чернила и поставила подпись.

Филипп вышел. За ним поспешили дон Мануэль и секретарь. Только теперь я схватилась за край стола, чувствуя, как подкашиваются ноги. Впервые я ощутила, как толкается дитя в утробе, и восприняла это как знак.

Я одержала победу. Ужасной ценой, но все равно победу.

И я знала, что точно так же шаг за шагом выиграю войну.

* * *

Дни тянулись без конца. Стражу сняли, и я снова могла свободно передвигаться по дворцу, но не выходила из своих покоев, зная, что, как только мое письмо достигнет Испании, те немногие, кто оставался предан моему отцу, могут перейти на сторону Филиппа, обещавшего богатства и титулы. Я сама сказала, что сделаю его королем, и лишь самые отважные или глупые могли теперь поддерживать отца. Быть может, отец все же сумеет убедить кортесы, что моя подпись получена силой, ибо я никогда добровольно не лишила бы его права защищать мое королевство, – я молилась об этом.

Пятнадцатого сентября 1505 года я легла в постель и родила моего пятого ребенка, девочку, которую Филипп приказал окрестить Марией в честь его покойной матери. Сразу же после моих родов он снова уехал, оставив меня под охраной дона Мануэля и на попечение немногих преданных женщин.

Ребенок был здоров, со светлой кожей Габсбургов и копной жестких рыжих волос. Но я недолго радовалась девочке: вскоре на меня впервые навалилась молочная лихорадка, сводящая в могилу многих рожениц. Встревоженные врачи посоветовали дону Мануэлю снять с меня все ограничения. Дон Мануэль согласился, но только после того, как отправил Марию и ее кормилицу в Савойю, к другим моим детям и их тете Маргарите.

Призвав все оставшиеся силы, я написала Маргарите еще одно письмо, которое Беатрис доверила кормилице. В нем я просила ее помнить, что дети мои ни в чем не виноваты и никто не должен использовать их в своих целях. Я вверяла детей ее заботе, пока не смогу с ними воссоединиться.

Лихорадка чуть меня не прикончила. Едва успев отправить письмо, я провалилась в огненный ад. Позже Беатрис рассказывала, как они с Сорайей не отходили от моей постели, беспомощно наблюдая, как я мечусь в бреду. Только в конце октября я смогла встать с постели, и лишь в ноябре у меня хватило сил выйти в сад, чтобы глотнуть свежего зимнего воздуха.

Меня радовало лишь одно: судя по тревожным расспросам и ежедневным визитам дона Мануэля, одна только мысль, что я могу умереть, вызывала у него невыносимый ужас. Моя смерть стала бы катастрофой для него и Филиппа. Без меня они не получили бы ничего. По закону отец мог посадить на трон моего сына и править как регент от его имени. Мечта моих врагов об Испании Габсбургов, превратившая нашу жизнь в кошмар, погибла бы, не успев осуществиться.

Умирать я не собиралась. Хоть врачи и называли мое выздоровление чудом, я знала, что мое время еще не пришло. Надев меховой капюшон и сунув руки в муфту, я часами сидела в саду, глядя, как темнеет свинцовое небо и замерзает на земле моя тень. В воздухе порхали снежинки. Я надеялась, что снег похоронит под собой Фландрию, превратив ее в ледяную могилу.

Потом настал день, когда ко мне заявился дон Мануэль. Беатрис встала, и к щекам ее прилила кровь. Дав ей знак отойти, я холодно посмотрела на него. Он низко поклонился, едва не уронив с головы огромную бобровую шапку. Всем своим видом он выражал почтение, давая понять, что произошло нечто важное.

– Ваше высочество, у меня хорошие новости. Наше письмо добралось до Кастилии, и пришел вызов от кортесов. Как только завершатся все необходимые приготовления, мы отправляемся в Испанию.

Я молча выслушала его. Он снова поклонился, придерживая шапку, затем запахнул толстый плащ и поспешно ушел.

Я взглянула на Беатрис. Снег вокруг нас усиливался, очертания деревьев, которые были подстрижены в виде стоящих на задних лапах зверей, становились размытыми.

Впервые за все проведенные вместе годы моя преданная фрейлина и подруга не заметила моего беспокойства. Беатрис подошла ко мне и обняла:

– Наконец-то, принцесса, мы едем домой!

Домой.

– Да, – тихо сказала я. – Все только начинается.

1506–1509. Королева

Ибо она была создана, чтобы вынести все тяготы этого мира, и смелость никогда ее не подводила.

Анонимные хроники

Глава 24

Я стояла на берегу залива Фриш, который бурлил подобно гигантскому котлу. Сильный ветер подбрасывал на волнах нашу флотилию, словно горстку золоченых пробок. Начинался сезон зимних штормов, и даже самые отважные рыбаки не осмеливались выходить в море в такую погоду. Но для моего мужа это не имело значения: ничто не могло стать преградой для его безграничного тщеславия.

Я улыбнулась.

После того как Филипп отправил мое письмо, у него не осталось иного выбора, кроме как достичь согласия с королем Фернандо. Затем начались поспешные приготовления к соперничеству с зимними штормами. Филипп расхаживал по пристани, словно только что помазанный король, выкрикивая приказы налево и направо. За ним семенил дон Мануэль. Мне же оставалось лишь размышлять над столь неожиданным поворотом событий. Я жалела, что со мной нет Лопеса, который помог бы распутать все нити, приведшие меня в конечном счете к путешествию в Испанию.

Естественно, я уже знала, что Филиппа не волнуют никакие договоренности ни с моим отцом, ни с кем-либо еще. Он мог разорвать их в любой момент, – собственно, он так уже и поступил, по крайней мере мысленно. Иначе зачем ему было брать с собой всю свою стражу и отряд германских наемников? К чему целый арсенал арбалетов, мечей и копий и флот из семидесяти с лишним кораблей? Объяснение могло быть только одно: мой муж готовился к войне.

Я тоже готовилась к ней – только мне не требовалось ни единого бойца.

Филипп подошел ко мне. На нем был темно-желтый камзол из расшитой золотом парчи и подбитый куньим мехом плащ. Последние недели он неустанно упражнялся, сражаясь на турнирах и тренируясь с луком и мечом, чтобы сбросить лишний вес и вновь обрести мускулистую фигуру, казалось заслонявшую теперь все вокруг.

– Пора. – Он властно кивнул в сторону моих фрейлин: – Им придется путешествовать с остальной нашей свитой. На флагманском корабле нет места.

– Беатрис и Сорайя поплывут со мной, – ответила я. – Они могут спать в моей каюте. Мне и так пришлось оставить детей. Вряд ли ты ждешь от меня еще каких-то жертв.

Он уставился на меня. Наши взгляды встретились и оба были одинаково холодны. Хотя я порой грустила, что наша юношеская любовь превратилась в жестокую игру, на самом деле в моей душе уже не осталось к нему никаких чувств. Он стал для меня полностью чужим.

– Поступай как знаешь. Только поторопись, а то оставлю тебя на берегу.

Он направился прочь. Я не спеша последовала за ним к шлюпке, которая должна была доставить нас на наш галеон, если, конечно, он раньше не перевернется и не утонет.

Наступила ночь, скрыв берег под покровом тьмы.

Оглядываться я не стала. Я уже решила, что во Фландрию никогда больше не вернусь.

* * *

На третий день, когда мы огибали побережье Британии, с неба к моим ногам упала птица. Взглянув на пернатое тельце и беспомощно раскрывающийся клюв, я уже собиралась присесть, как вдруг матрос рядом упал на колени:

– Нет, ваше высочество, не трогайте ее! Это дурной знак!

– Ерунда, – усмехнулась я. – Всего лишь несчастный заблудившийся воробей.

Я подняла слабо бьющую крыльями птичку. Одно крыло было вывернуто под неестественным углом, возможно сломано. Я огляделась, ища Беатрис.

Матрос в ужасе наблюдал за мной:

– Умоляю вас, ваше высочество, бросьте ее в море! Прошу вас, во имя Господа! Она нас погубит!

Рассмеявшись, я пошла в свою каюту, где положила воробья на койку. Наполнив кубок пресной водой из бочки, я начала поить птичку каплями с пальца, напевая ей, словно младенцу. Закутав птицу в шаль, я баюкала ее в импровизированном гнезде под бормотание моря, скрип корабельных снастей и шорох волн.

Пришла Беатрис: все на борту только и говорят о крылатом создании, которое явилось, чтобы проклясть корабль. Я показала на крошечный сверток:

– Вот оно, твое крылатое создание, – всего лишь усталый воробей. Принеси мне чашку горячего бульона. Буду его кормить, пока он не наберется сил, чтобы улететь.

Внезапно я ощутила тепло в груди. Возможно, моя душа все же не настолько омертвела, как мне казалось.

* * *

На следующую ночь налетел шторм. Небо на западе приобрело кроваво-красный оттенок, и его затянули рваные бордово-черные тучи. На флотилию опустилась угрожающая тьма, вздымая гигантские волны и поглощая все на своем пути, словно чудовищная пасть.

Мы с фрейлинами поспешно стащили стол и стулья в дальний угол, придвинув к ним сундуки. Пищащего воробья я посадила в решетчатую шкатулку, где хранила свои скудные драгоценности.

Снаружи завывал ветер и хлестал ледяной дождь. Корабль все сильнее раскачивался на бушующих волнах, кренясь из стороны в сторону. Мы могли лишь сбиться в кучу и прислушиваться к грохоту перехлестывавших через палубу волн и отчаянным крикам матросов, пытавшихся спасти нас от гибели.

Раздался громкий треск, потом панические вопли. Мгновение спустя галеон начал заваливаться набок. Сорайя что-то неразборчиво причитала, Беатрис шептала молитвы всем святым, какие только могли прийти ей в голову. У меня же вдруг возникло ощущение, будто я скачу верхом на необузданном жеребце, – неожиданное и бодрящее. Я почувствовала себя по-настоящему живой. Живой и свободной.

Корабль со стоном выпрямился. Мне вдруг стало смешно. «Утонула вместе с ненавистным мужем и его пустоголовой свитой» – какая вышла бы эпитафия!

– Идемте, – сказала я фрейлинам. – Нужно выйти на палубу.

– На палубу? – переспросила Беатрис, как будто я заявила, что собираюсь броситься за борт.

– Да.

Держась за стену, я направилась к двери каюты. Несмотря на весь ужас происходящего, Беатрис последовала за мной с плащом в руках – такого же болезненно-зеленого цвета, как и ее лицо. Я открыла дверь, и ветер накинулся на нас, словно дикий зверь. Держась за перила, я уставилась на царивший внизу хаос. Фламандские вельможи метались туда-сюда в промокших пышных нарядах, не обращая внимания на матросов, пытавшихся закрепить сломанную мачту и удержать галеон на плаву.

Я заметила дона Мануэля, в коричневом бархатном костюме похожего на мокрую обезьяну. Рядом с ним стоял Филипп, и фигура мужа показалась мне гротескно раздутой. Что с ним такое, во имя всего святого? Вглядевшись, я невольно рассмеялась. Мой муж напялил на себя накачанный воздухом кожаный мешок! Даже издали я могла различить намалеванные красными чернилами на его груди слова: «El rey Don Felipe».

Я расхохоталась, закинув голову. El rey! Король! Чтобы, если он свалится за борт и сумеет доплыть до берега, его не приняли за простого матроса! В подобную глупость я никогда бы не поверила, если бы не видела ее собственными глазами.

– Нужно молить Бога, чтобы Он помог нам добраться до ближайшего порта! – крикнула Беатрис.

– Ближайший порт в Англии. Но бояться нечего. Я еще ни разу не слышала, чтобы какой-нибудь король утонул.

Признаюсь: если бы мы в тот день затонули, я пошла бы ко дну счастливой женщиной.

* * *

Побитые штормом, потеряв несколько кораблей, мы высадились на побережье Эссекса, где местное дворянство поспешно выделило нам небольшое поместье. О случившемся сообщили королю Генриху Седьмому. Проснувшись утром два дня спустя, я узнала, что мой муж, дон Мануэль и бо́льшая часть фламандской свиты уехали, оставив меня с несколькими слугами.

– Уехали? – заорала я на управляющего Филиппа, который постоянно чихал, подхватив простуду, как и большинство фламандцев. – Куда? Говорите немедленно!

Управляющий не посмел мне возразить. После моей бравады на борту корабля во время шторма он, скорее всего, решил, что я действительно сумасшедшая, как заявлял Филипп.

– Ко двору короля, – уныло пробормотал он. – Его величество король Англии сообщил, что готов их принять.

– Принять нас, вы хотели сказать? – бросила я и метнулась назад в свои комнаты.

Корабли вытащили для ремонта на берег, и могли пройти дни, даже недели, прежде чем мы сможем продолжить путь. А я не собиралась сидеть и ждать, пока Филипп и дон Мануэль замышляют бог весть что вместе с Тюдорами. Я была королевой Испании, а моя сестра Каталина уже несколько лет жила в Англии, вновь помолвленная с братом ее покойного мужа, принцем Генрихом. Учитывая ее положение при дворе, пренебречь мной было не так-то просто. Мне очень хотелось увидеться с сестрой после стольких лет разлуки, и я не собиралась упускать представившуюся возможность.

Пока мои фрейлины боролись с всепроникающей сыростью, разводя огонь в жаровнях по всей комнате, и просушивали подмокшие в сундуках платья, я посадила воробья в клетку у окна и села за стол, чтобы написать письмо. Закончив, я отдала письмо Сорайе вместе с несколькими золотыми монетами.

– Найди кого-нибудь, кто доставил бы его ко двору. – Когда Сорайя вышла, я посмотрела на Беатрис. – Или они пришлют сопровождение, или я пойду сама. Пусть выбирают.

Через три дня пришел ответ. Я ожидала официального приглашения, но, к моему удивлению, письмо оказалось от сестры: всего несколько строчек, но их хватило, чтобы у меня зашевелились волосы на затылке.

– Что она пишет? – тревожно спросила Беатрис.

– Она просит меня тайно явиться в Виндзорский замок. Завтра ночью.

* * *

Вспышка молнии осветила каменную громаду Виндзорского замка, который возвышался над поросшим лесом холмом, словно массивная поганка.

Следом за посыльным, доставившим письмо Каталины, мы въехали в мощеный внутренний двор. Мы спешились, и нас повели внутрь замка. Пройдя через несколько галерей, посыльный остановился перед обитой медью дверью. В просторном помещении стояли дубовые стулья, стол, несколько расписных сундуков и мягкая скамья перед камином. Встроенный прямо в стену камин был столь огромен, что огонь внутри скорее отбрасывал тень, чем давал свет. Я заметила в дальней стене еще одну дверь, которая, видимо, вела в спальню. Ее отчасти закрывала бархатная занавеска с вышитыми звездами. Здесь явно жила некая высокопоставленная персона.

Я хотела спросить посыльного, не здесь ли нас встретит моя сестра, но он уже исчез, закрыв дверь и оставив нас с Беатрис одних.

– Не могу поверить, что нас в самом деле никто не заметил, – с тревогой сказала я, расстегивая плащ и подходя к камину. – Наверняка Филипп поручил кому-то за мной следить. Может, письмо – лишь уловка, чтобы заманить меня сюда? Хотя не могу даже представить зачем.

– Я тоже… – начала Беатрис, и тут я услышала ее удивленный вздох.

Из-за занавески на свет вышла невысокая женщина в простом платье, склонив голову в чепце. Мне сразу же стала ясна реакция Беатрис: женщина сверхъестественным образом напоминала мою мать, вплоть до падавших из-под чепца золотистых волос.

Пока я пыталась обрести дар речи, она присела передо мной в реверансе.

– Su Majestad, – проговорила она, поднимая взгляд.

В призрачном свете камина блеснули неземные голубые глаза, пробуждая давние воспоминания.

Приглушенно вскрикнув, я подошла к ней и обняла, стала целовать сестру в щеки, губы и нос. По моему лицу текли слезы. Наконец отступив назад, я увидела угрюмый взгляд Каталины.

– Они знают, что ты здесь. – Она кивнула на дверь. – Мой посыльный – один из немногих доверенных слуг, что у меня остались. Увы, у нас мало времени.

– Они? – Я уставилась на нее, не в силах поверить, что передо мной та самая весело смеющаяся девочка, которую я в последний раз видела в Испании.

– Его светлость король Генрих и твой муж, – пояснила она. – Эрцгерцог сказал королю, что ты плохо себя чувствуешь после морского путешествия, но потом пришло твое письмо, и никто не знал, что делать. Я выяснила, где ты живешь, но боялась, что ты можешь не прийти.

– Понятно, – сказала я, сдерживая злость.

Естественно, Филипп сказал Генриху Тюдору, будто я больна. Он был готов на все, лишь бы держать меня подальше от здешнего двора, а это означало, что ничего хорошего ждать не приходится.

– Если спросят, – продолжала Каталина, – ты должна сказать, что решила приехать сама. Что бы ни случилось, они не должны узнать, что я тебе писала. Слишком мало осталось тех, кому я могу доверять, и мне бы не хотелось, чтобы их подозревали в том, что они передают не предназначенные для моих ушей известия.

Я кивнула. Под глазами у нее были синяки, в уголках бледных губ пролегли тонкие морщинки. Ей еще не исполнилось и двадцати трех, но она выглядела вдвое старше. Что с ней случилось?

– Каталина, – я взяла ее руки в свои, – ты говоришь так, будто тебе грозит опасность. Почему?

Она отвела взгляд. Я усадила ее на скамью перед камином. Беатрис, не дожидаясь моего распоряжения, встала на страже у двери.

Каталина отпустила мою руку. При свете огня я увидела, что пальцы ее покраснели и опухли. Я поняла, что это не ее покои и живет она вовсе не здесь. Платье ее тоже выглядело старым и изношенным. Ясно было, что в Англии она отнюдь не благоденствует. Ее руки напоминали руки обычной поденщицы, а не всеми обожаемой будущей королевы наследника Тюдоров.

– Кто с тобой так поступил? – в гневе спросила я.

– Король, – тихо ответила она. – Он запретил мне появляться при дворе, но я его не послушалась. – Она посмотрела на меня. – У меня не было иного выхода. Ты единственная, кто может мне помочь.

– Но я чего-то не понимаю, pequenita. Разве ты не помолвлена с принцем Генрихом? Почему он запрещает тебе появляться при дворе?

Каталина слабо улыбнулась. Я с болью отметила, что у нее улыбка матери – любезная, но отстраненная.

– Это мне написала мама перед смертью. – Сестра достала из кармана платья бумагу. – Наверное, тебе стоит прочитать. Тогда поймешь все куда лучше.

На мгновение я оцепенела. Из темных углов на меня словно надвинулись тени. Взяв письмо, я повернула его так, чтобы свет камина падал на страницу.

Судя по потертости пергамента, Каталина давно носила его с собой. Письмо было без даты, приветствия и печати. Я узнала до боли знакомый неровный почерк матери – страстный поток мыслей, запечатленных выцветшими чернилами.

Я глубоко вздохнула.

Пишу тебе накануне моей смерти, и мое желание уйти в мир иной омрачают лишь мысли о тех, кого мне придется покинуть. Вряд ли ты знаешь, будучи столь далеко от меня, как я за тебя переживаю в эти тяжкие времена. Будь сильной, hija mia, сильнее, чем когда-либо. Из Рима наконец получено соизволение, которое должно дойти до Англии к тому времени, когда ты получишь это письмо. С радостью извещаю, что его святейшество провозгласил союз между тобой и принцем Генрихом законным, ибо твой супружеский долг перед Артуром так и не был исполнен. Лишь самый порочный из мужчин осмелится теперь оспорить твою девственность. Я не могу быть рядом, чтобы тебя защитить, но Бог всегда с тобой, и справедливость восторжествует. Молюсь, чтобы ты более не нуждалась в поддержке, но, если случится так, что соизволения окажется недостаточно, ты должна положиться на Хуану. Я напишу ей и попрошу воспользоваться властью королевы Кастилии, чтобы, если потребуется, убедить Тюдора признать твою помолвку. Я знаю, она нежно тебя любит и не бросит в беде. Что касается меня, то ты навсегда останешься в моем сердце и душа моя навеки с тобой.

Твоя преданная мать,

Изабелла.

Письмо зашуршало в моих дрожащих руках.

– Я ничего не получала, – прошептала я, взглянув на Каталину. – Ее письмо до меня не дошло.

– Наверное, потерялось. Мое пришло почти через два месяца после ее смерти.

– Нет, не потерялось.

Перед глазами поплыло, и мне пришлось сосредоточиться, чтобы продолжать отчетливо видеть сестру. Настало время отомстить этому мерзавцу дону Мануэлю, утаившему от меня последнее письмо матери.

– Расскажи, почему король отказывается признать твою помолвку с принцем. Мне нужно знать все, чтобы тебе помочь.

– Как ты помнишь, принц Артур умер через две недели после нашей свадьбы, – бесстрастно заговорила она. – Пока я носила траур, жена короля Генриха, королева Елизавета, пригласила меня пожить при дворе. Она была очень добра ко мне, а когда траур закончился, предложила обручить меня с принцем Генрихом. Его светлость согласился. Она написала маме, и начались переговоры о получении соизволения из Рима, поскольку Генрих – брат моего мужа. Я поклялась перед свидетелями, что мы с Артуром никогда не исполняли супружеский долг, и никто не думал, что нам откажут.

Каталина замолчала, сжав руки на коленях, как часто бывало в классе, когда она не могла справиться с особенно трудным уроком. Как и я, она терпеть не могла неудач.

– Потом королева Елизавета умерла при родах, – продолжала она. – Его светлость был вне себя от горя, как и мы все, ибо она была доброй и любящей женщиной. И все же его светлость заверил меня, что его совет одобрит мою помолвку с Генрихом, поскольку таково было последнее желание его жены. – На осунувшемся лице Каталины промелькнула улыбка. – Ты даже не представляешь, как я обрадовалась, даже несмотря на траур по королеве. Я полюбила Генриха куда больше, чем когда-то Артура, и он отвечал мне тем же. Мы начали готовиться к свадьбе.

– И что случилось потом? – спросила я, в страхе ожидая ответа.

– Умерла мама. – На лице Каталины не отразилось никаких чувств, но я поняла, что она с трудом скрывает душевную боль. – На следующий же день король отправил меня в наследное поместье на берегу Темзы, сократив мое содержание до такой степени, что у меня не было денег на слуг, и почти все меня бросили. Мне пришлось заложить золотое блюдо, чтобы покупать еду. Я каждый день писала его светлости письма с протестами, но он отвечал, что мои трудности его не касаются, и советовал, раз уж я так нуждаюсь, попросить денег у отца. Мол, я всего лишь гостья в Англии, а не его подопечная. Потом… – голос ее дрогнул, – потом он написал, что папа римский объявил мой предполагаемый брак с Генрихом кровосмешением, так как я была женой его брата. Я клялась честью, что я девственница. Мы с Артуром ни разу не исполнили супружеский долг, но король отказывается мне верить. После я узнала, что Рим на самом деле дал соизволение, а король лгал мне, поскольку ищет Генриху другую невесту. Он бросил меня на произвол судьбы. Моя дуэнья, донья Мануэла, настаивала, чтобы я написала тебе, но когда я услышала, что ты уехала из Фландрии в Испанию, решила подождать. Отцу я, однако, написала. Но он не ответил. – Она взглянула мне в глаза. – Он ведь не болен?

– Нет. По крайней мере, мне ничего об этом не известно.

У меня перехватило дыхание. Мне хотелось разрушить этот замок голыми руками. Моя прекрасная сестра, принцесса Испании в расцвете юности, терпела лишения и унижение по вине какого-то выскочки Тюдора, чья родословная была весьма сомнительной. А Филипп уже много дней предавался разгулу, держа меня в полном неведении. Теперь я поняла, почему он от меня ускользнул и почему я не получала никаких приглашений. Никто не хотел, чтобы мы с Каталиной встретились. Никто не хотел, чтобы я знала о тех чудовищных страданиях, которые ей пришлось пережить.

Я встала.

– Беатрис! Скажи, пусть нам подготовят лошадей. – Я протянула руку Каталине. – Идем, pequeñita. Мы уезжаем.

– Уезжаем? – нахмурилась сестра. – Ты, наверное, не поняла. Когда я просила тебя о помощи, я вовсе не имела в виду, что хочу уехать.

– Не хочешь уехать? – переспросила я. – Но, во имя всего святого, зачем тебе оставаться? У тебя здесь нет никаких обязательств. Ты – инфанта Испании. Я – королева Испании. Ты можешь поехать со мной домой.

– И что дальше? Жить при дворе старой девой? Принять обет и уйти в монастырь? Или, может, выйти замуж за первого попавшегося вельможу, который надо мной сжалится? Я уже была замужем и овдовела. Хуана, я не тринадцатилетняя девочка, у которой за дверью толпятся ухажеры. Ты это знаешь не хуже меня. В моем возрасте ты уже родила своему мужу ребенка. Да, у меня есть обязательства. Я помолвлена с принцем Генрихом. Моя честь подвергнута сомнению, пусть и не по моей вине, и я не могу признать свое поражение. Ты читала письмо мамы. У Господа есть планы на мой счет. Он хочет, чтобы я стала королевой Англии.

– Может, Господь этого и хочет, но здесь я ничем тебе помочь не могу. У меня нет никакой власти, пока я не доберусь до Испании и кортесы не пожалуют мне титул. Неужели ты не понимаешь? Я… я тоже сражаюсь за свою жизнь.

Слова вырвались у меня, прежде чем я успела что-либо сообразить. Увидев, как вздрогнула Каталина, я сразу же поняла, что, несмотря на отдаленность от двора, она все же слышала о той ситуации, в которой оказалась я. Сестра наклонилась ближе ко мне:

– Кое-чем ты все же можешь помочь. Твой муж и король ведут переговоры. Его светлость намерен обручить Генриха с другой принцессой, вероятно с какой-то из твоих дочерей. Ты можешь отказаться, предложить ему нечто другое взамен на признание моей помолвки.

Взгляд Каталины обжигал. Она схватила меня за руки, и я внезапно испугалась. Сейчас она была похожа на нашу мать, уже принявшую решение, – несокрушимая, словно камень, о который мог разбиться весь мир.

– Его светлость плохо себя чувствует. – Глаза ее блеснули. – Он кашляет кровью и легко устает. Все, что мне требуется, – время. Генрих любит меня, я знаю. А как только он станет королем, он сделает меня своей королевой.

– О нет, Каталина. – Я взглянула на наши сплетенные пальцы, ощутив открывшуюся между нами бездну. – Это ты его любишь до беспамятства. Вижу по твоим глазам. Ты любишь его всем сердцем и душой, и твоя любовь тебя погубит, как когда-то погубила меня.

Сестра вздрогнула. Я взяла ее за подбородок:

– Посмотри на меня. Я тоже любила своего принца, как и ты. И в конце концов он меня предал. Тебе следует забыть своего Генриха. Поедем со мной, пока не стало слишком поздно.

– Нет, – помолчав, ответила она.

В коридоре послышались голоса. Каталина вскочила, схватила брошенное письмо и метнулась к двери за занавеской. Секунду помедлила, глядя на меня, а затем исчезла, как будто ее и не было.

Сдерживая нахлынувшую тоску и злость, я сделала знак Беатрис подойти к двери. Мгновение спустя вошла группа вельмож, которых сопровождали слуги с факелами. Яркий свет ударил в глаза, и я сразу же поняла, что сгорбленная худая фигура в соболиной мантии, стоявшая в центре, – Генрих Седьмой, король Англии.

Рядом с ним стоял мой муж.

* * *

Каталину я больше не видела, но от вопросов воздержалась, помня, как она стремилась сохранить нашу встречу в тайне. Я подозревала, что король обо всем знает, хотя и выразил удивление, что я здесь. Впрочем, я поняла, что за мной в конечном счете все равно бы послали, и эти комнаты были приготовлены для меня. Он устроил празднества в мою честь, оказав мне все уважение, положенное монарху. Мне он сразу же не понравился, хотя бы из-за того, как поступил с моей сестрой, а наши последующие встречи лишь подтвердили мои впечатления.

Сидя рядом с ним на королевском возвышении, я чувствовала оценивающий взгляд его серых глаз и слышала вкрадчивый хриплый голос мужчины, которому слишком долго пришлось спать в одиночестве. Его костлявые пальцы напоминали мне лапы насекомого. Он часто кашлял, капая кровавой слюной на салфетку. Я не знала, смертельна его болезнь или нет, но если даже и да, он мог протянуть еще многие годы. Чахотка отличалась непредсказуемостью, а он нисколько не походил на больного при последнем издыхании.

Когда он представил мне своего наследника, юного принца, я поняла, почему Каталина отказывалась его бросить. Удивительно высокий, с лицом херувима и фигурой бога, шестнадцатилетний тезка короля был безупречно учтив и обходителен. После короткой беседы он извинился и вышел. Я заметила, как его отец хмуро отвел взгляд при виде широких плеч и длинных мускулистых ног сына. Король не мог вынести столь откровенной противоположности собственному разваливающемуся телу.

– Когда-нибудь он станет прекрасным мужем, – усмехнулся Генрих Седьмой, наклоняясь ко мне столь близко, что я ощутила гнилостный запах из его рта.

То был первый намек, что он знал о моей встрече с сестрой.

Я отважно улыбнулась, предчувствуя ловушку, которую собирались устроить они с Филиппом.

* * *

Все произошло в течение недели.

Войдя в мои покои, Филипп положил передо мной черновик нового договора между ним и Тюдором. Требовалась лишь моя подпись. Внимательно прочитав документ, я подняла взгляд:

– Нет.

Губы Филиппа изогнулись в неприятной гримасе.

– Что значит – нет? Отличное соглашение. В обмен на несколько уступок мы получаем поддержку со стороны Англии в Испании. Что тебя не устраивает?

– Все. – Я отодвинула договор в сторону. – Во-первых, зачем нам поддержка Англии в Испании? Мы только что подписали соглашение с моим отцом. Во-вторых, эти уступки включают в себя три различных брачных альянса: между нашим сыном Карлом и младшей дочерью короля Марией, между твоей сестрой Маргаритой и самим королем и, что не менее важно, между его наследником и нашей Элеонорой.

– Да? И что? Неплохие союзы, на мой взгляд.

Мне хотелось плюнуть Филиппу в лицо, но я лишь посмотрела ему в глаза. Он попятился, почувствовав мое неприкрытое презрение, что порой позволяло свести очередную вспышку ненависти к обычной домашней ссоре.

– Со своей сестрой можешь поступать как хочешь, хотя сомневаюсь, что Маргарите это понравится. Но что касается наших детей – я тоже имею право решать, с кем им вступать в брак. И… – я подняла руку, заглушая его протест, – не забывай, что принц Генрих уже помолвлен с моей сестрой.

Побагровев, он стал барабанить пальцами по столу:

– Я просил твою подпись лишь затем, чтобы удовлетворить твою ослиную гордыню. Договору быть в любом случае, с твоей подписью или без нее.

– Поступай как хочешь. Можешь хоть душу дьяволу продать. Что касается меня, то я сегодня же уезжаю в Эссекс, к нашим кораблям.

Я направилась к двери, застигнув врасплох дона Мануэля и фламандских вельмож, притаившихся в коридоре вместе с собаками.

– Господа, известите его светлость короля Англии, что ее величество королева Кастилии желает с ним попрощаться. Сейчас же!

* * *

Я галопом мчалась в Эссекс сквозь ливень и бурю, и мысли бушевали в моей голове, подобно порывам ветра. Вновь оказавшись в том же промозглом поместье, я три недели ждала Филиппа, хотя давно уехала бы в Испанию, если бы команда корабля не отказалась мне подчиняться. Я уже готова была выйти в море на шлюпке, когда вернулся Филипп с сундуками всевозможных побрякушек и золотым блюдом, которые подарил ему Генрих Седьмой. Его шею украшал медальон английского ордена Подвязки.

– Жаль, что тебя не было на церемонии, – сказал он. – Я стал кумиром всего двора. Теперь я эрцгерцог Фландрии, король Кастилии и рыцарь ордена Подвязки.

Я воздержалась от комментариев. Мне пришлось ужинать с ним в зале, а когда дон Мануэль, которого Филипп постоянно сажал рядом с собой как равного, попытался со мной заговорить, я категорически отказалась. Лишь когда я вернулась в свои покои, меня стошнило от отвращения и убогой английской еды.

Той же ночью Филипп постучался ко мне. Видя пьяный блеск в его глазах, я догадывалась, что он придет, и сомневалась, что запертая дверь станет для него препятствием. Беатрис сидела на тюфяке вместе с Сорайей, широко раскрыв глаза. Я молча прислушивалась к его крикам:

– Открой! Открой, кастильская сука!

Он колотил по двери кулаками и ногами и наверняка разбудил бы все поместье. В конце концов я открыла: в таком состоянии он вполне мог приказать слугам выломать дверь. Едва мои фрейлины выскочили в коридор, он развернулся ко мне, замахнувшись кулаком:

– Только попробуй хоть раз еще от меня запереться!

Глаза его напоминали красные щелочки: он явно выпил больше крепкого эля, который предпочитали англичане, чем весил сам. Глядя на занесенную надо мной огромную руку – на хлебах Генриха Тюдора он еще растолстел, – я ответила:

– Если посмеешь меня ударить, я не только запру дверь, но ты вообще никогда меня больше не увидишь.

Фыркнув, он опустил руку:

– Можно подумать, ты сумеешь меня остановить.

Не став напоминать ему, что только что именно это и сделала, я направилась к кровати. Филипп начал возиться с гульфиком. Я знала, зачем он пришел. «Сделай ей еще ребенка, – сказал ему карлик. – Сделай ей ребенка, чтобы в Испании она была податливее».

Я легла на спину и задрала сорочку. Мне не хотелось приезжать в Испанию в синяках и ссадинах – пусть уж лучше поступает по-своему.

– Ах, Хуана, – пробормотал Филипп, – так ты все-таки меня хочешь? Хочешь своего Фелипе?

Ему никак не удавалось справиться с гульфиком – настолько он был пьян. В конце концов он вытащил свое достоинство сверху и начал накачивать его кулаком.

Мне казалось, несмотря на все, я должна хоть что-то почувствовать, хоть последнюю искру былой страсти. Но ощущала лишь прикосновение его жирных пальцев и невыносимую тяжесть пьяной туши. Происходящее выглядело неким гротеском, карикатурой. Еще немного, и меня бы стошнило прямо ему в лицо.

Минуту спустя он шумно выдохнул, скатился с меня и тут же захрапел с раскрытым ртом, источая отвратительный запах перегара. Я соскользнула с кровати, подошла к креслу у окна, села и стала глядеть в темноту, разрываемую вспышками молний.

Я просидела всю ночь не шевелясь, стараясь не думать о его семени в моей утробе.

На рассвете я открыла клетку и выпустила воробья в серое английское небо.

Глава 25

Не знаю даже, как описать мое возвращение домой. Когда вдали появились иззубренные белые утесы, бухты северного побережья Галисии и увенчанный башней Геркулеса зеленый мыс, я почувствовала себя свободной, словно воробей, выпущенный на волю из клетки невыносимого существования.

К галеону подошли рыбацкие лодки, посланные из портового города Ла-Корунья. Я с наслаждением наблюдала, как широко раскрылись глаза и рот рыбаков, когда капитан на ломаном испанском крикнул, что везет их величеств короля и королеву Кастилии. Меня не волновало, что Филиппа он назвал первым, – мне хватило бурной радости моих соотечественников, которые начали быстро грести к берегу.

Я была в Испании. И первой меня встретила Ла-Корунья, город на северо-востоке моей страны, стоявший среди плодородных долин. Здесь жили работящие немногословные люди, преданные Кастилии.

– До чего же унылый вид. – Ко мне подошел Филипп. – Я надеялся, что мы высадимся где угодно, только не здесь.

Я даже не взглянула на него:

– Да, я знаю, где ты предпочел бы пристать к берегу, – в Ларедо, где ждут подкупленные тобой гранды вместе со своими вассалами. К счастью, твой страх утонуть пересилил решимость предать моего отца.

– А ты весьма вспыльчива, моя инфанта, – усмехнулся он, сжав мою руку. – Советую тебе, однако, попридержать язык, если не хочешь прибыть в свою драгоценную Испанию под ярмом и в уздечке.

Я отстранилась. О том, что наше совокупление месяц назад принесло свои плоды, я ему ничего не говорила и собиралась молчать до последнего. Как и прежде, он наверняка воспользовался бы поводом вновь ограничить мою свободу, в которой я сейчас так нуждалась.

– Мне нужно переодеться. – Я прошла мимо него. – Хочу выглядеть, как подобает женщине моего положения.

– К чему лишние хлопоты? – безжалостно рассмеялся он. – Ты и так в последнее время ходишь только в черном!

Я направилась в свою каюту, зная, что скоро ему станет не до смеха.

* * *

Казалось, встречать нас вышел весь город. Женщины и дети несли поспешно собранные букеты весенних цветов, мужчины надели лучшие воскресные одежды. Нашего прибытия никто не ожидал, и городские власти из кожи вон лезли, чтобы оказать нам достойный прием. Радости их не было предела, но они жалели, что им не хватает времени для устройства встречи со всем полагающимся великолепием, какого я заслуживала.

Улыбнувшись, я покачала головой. Фанфары меня не интересовали – мне вполне хватало того, что меня приветствуют мои подданные.

Филипп притоптывал ногой, мало что понимая из моих слов, поскольку так и не удосужился в полной мере овладеть испанским. Требовалась помощь дона Мануэля, который нашептывал ему перевод, стоя на скамеечке для ног. При словах «мои подданные» глаза его яростно вспыхнули. Высоко подняв голову и выпятив грудь, он прервал мою беседу с чиновниками, что являлось вопиющим нарушением этикета, и мы направились пешком к собору, где нам должны были вручить ключи от города. В качестве нашего временного пристанища был выбран доминиканский монастырь.

Мы шли по мощеным улицам во главе со священниками и бургомистром. Люди выстроились по сторонам дороги, восхищенно глядя на кричащую роскошь фламандской свиты. Филипп, в пышном фиолетовом камзоле и с короной герцога на голове, выглядел настоящим гигантом, рослым чужеземным красавцем. Своим людям он также приказал надеть самые роскошные одежды, которые резко контрастировали с моим черным бархатным платьем и испанским чепцом с вуалью, скрывавшим волосы.

Улицы стали у́же, превратившись в лабиринт старых накренившихся домов с цветами на балконах. Вокруг царила благословенная чистота. В отличие от Фландрии, Франции и Англии, здесь не выливали содержимое ночных горшков из окон, а использовали для этого расположенные за городом свалки. Эхом отдавались стук кованых сапог и позвякивание ножен об украшенные драгоценными камнями ремни. Внезапно кто-то крикнул с балкона:

– Viva nuestra reina Doña Juana, hija de Isabel! Да здравствует наша королева Хуана, дочь Изабеллы!

Филипп яростно уставился наверх. Из толпы послышались голоса детей, а за ними – мужей и дедов, дочерей, вдов и матерей, пока, казалось, весь город не начал кричать одно и то же:

– Viva Doña Juana! Viva nuestra reina! Да здравствует наша королева!

Я на миг остановилась, не веря собственным ушам. Я уже успела заметить, как смотрят на меня эти закаленные жители побережья, незнакомые люди, которыми мне предстояло править. Меня беспокоило, что им может не понравиться строгость моего платья, что они почувствуют пролегший между мной и Филиппом раскол. Слышали ли они о том, что мне пришлось пережить во Фландрии? Знали ли они о моем предыдущем визите и бегстве Филиппа? Рассказывали ли этим простым рыбакам, пастухам и кожевникам о той битве, которую мы вели за мой трон?

Слышали ли они, что я сошла с ума?

До этого я не обращала внимания на их лица, сливавшиеся для меня в единую массу. Но теперь я видела людей, которые совершенно искренне приветствовали меня: раскрасневшегося мужчину, который размахивал шляпой, сверкая зелеными глазами; улыбающуюся женщину, которая прижимала к груди младенца, держа за руку маленькую девочку; супружескую пару, склонившую головы со слезами на глазах. Я чувствовала врожденное уважение, которое они проявляли к своему монарху, но еще больше я чувствовала их любовь, такую же, какую они дарили моей матери за то, что она объединила королевство, дав им годы мирного процветания. Любовь эта была столь простой, столь всеобъемлющей, что у меня на глазах выступили слезы.

Я машинально подняла вуаль. Увидев мое лицо, несколько вдов, облаченных в вечный траур, преклонили колени. Одна из них подняла узловатую руку и крикнула:

– Que Su Majestad disfrute de mucha vida y triunfé! Долгой жизни и торжества вашему величеству!

Не обращая внимания на возражения Филиппа, я подошла к стоящим на коленях вдовам – наследницам испанской культуры, которые каждый день покупали на рынке хлеб и сидели на пороге, обмениваясь сплетнями о живых и вспоминая ушедших. Я уже собиралась попросить их встать, когда среди них ко мне протолкалась худая женщина в поношенной шали на сутулых плечах.

Меня поразил ясный взгляд ее черных глаз.

– Уберите эту старую каргу! – рявкнул Филипп.

Шагнув ко мне, он сжал мое плечо словно клещами. Жестом остановив стражников, я улыбнулась, глядя в ее морщинистое лицо.

– Si, señora? – тихо спросила я.

Я думала, она хочет, чтобы я исцелила ее своим прикосновением, или нуждается в подаянии. Но со мной она говорить не стала. Повернувшись к Филиппу, она нараспев произнесла:

– Сегодня ты явился сюда гордым принцем, юный Габсбург. Но после смерти тебя ждет куда более долгий путь по Кастилии, чем при жизни.

Наступила тишина. Снова повернувшись ко мне, женщина печально и многозначительно улыбнулась. Я застыла, не в силах сдвинуться с места. Затем она отошла в сторону и ее поглотила толпа.

Я посмотрела на Филиппа, который побелел как мел.

– Если еще раз увижу эту ведьму, прикажу проткнуть ее мечом, – пробормотал он, когда процессия двинулась дальше.

Мы остановились у главного входа в церковь. Предстояла традиционная церемония, и я собрала все свое самообладание, ибо от моих последующих действий зависело, получу ли я народную поддержку, или же едва возникшая хрупкая связь прервется навсегда.

Вперед вышел губернатор Галисии с символическими ключами от города и зачитал древнюю клятву, которую должны были принести мы с Филиппом, подтвердив статус провинции Галисия. Филипп нетерпеливо кивнул. Вид у него был растерянный, поскольку дона Мануэля отправили на полагающееся ему место в конец очереди.

– Нет, – сказала я достаточно громко, чтобы слышали все. – Я не могу принести клятву.

– Нет, Su Majestad? – Губернатор уставился на меня. – Но таков обычай. Неужели мы чем-то вызвали ваше недовольство?

– Что он говорит? – пробормотал Филипп сквозь зубы.

– Нет. – Я не обратила на него внимания. – Ни вы, ни кто-либо из всех этих добрых людей ничем нас не обидели. Но принести клятву – значит объявить себя вашим помазанным монархом, а я не являюсь таковым, пока кортесы не пожалуют мне титул. Таким образом, принесенная сегодня клятва будет недействительной.

Толпа заволновалась. Я сразу же почувствовала в их рядах не смятение, но гордость. Как я и надеялась, мой отказ был воспринят как знак уважения к давним традициям Кастилии, подтверждение, что я, как и моя мать, буду править с достоинством и честью. Глядя на побагровевшего разъяренного мужа, я с трудом удержалась от торжествующей улыбки. Даже если он и не понял моих слов, суть их была вполне ясна.

– Не знаю, что ты задумала, – прошипел Филипп, – но в любом случае – немедленно прекрати!

Я повернулась к мэру:

– Я устала, сеньор. Пожалуй, послушаю мессу позже. Прошу вас, проводите меня в мое жилище.

Я сделала знак фрейлинам, повернулась и пошла прочь, оставив Филиппа в компании его разодетых фаворитов.

Сражение началось.

Глава 26

После моего публичного отказа принести клятву дон Мануэль и Филипп очутились в затруднительном положении, не зная, как действовать, и не имея возможности приказать посадить меня под замок: иначе все стали бы говорить, что со мной поступают жестоко без каких-либо причин. Все в Ла-Корунье убедились, что мое поведение свидетельствует о полном душевном здоровье, и каждый вечер мы устраивали придворные приемы, как будто ничего особенного не произошло. Хотя по хмурому лицу Филиппа, которому дон Мануэль постоянно что-то нашептывал, было ясно, что признавать поражение они не собираются. Когда начали прибывать первые представители кастильской знати со своими вассалами и прислугой, стало понятно: если я решила добиться положения законной наследницы матери и правящей королевы словами, они намеревались добиться своего силой.

В свое время Лопес предупреждал меня, что гранды ищут выгоды для себя. Поэтому меня вовсе не удивило, что новоприбывшие ждут щедрого вознаграждения от моего мужа и дона Мануэля. И тем не менее их присутствие обязывало Филиппа давать мне место рядом с собой, откуда я одаряла каждого любезной улыбкой. И особенно – маркиза де Вильену, который встретил нас на границе во время первой нашей поездки в Испанию. Теперь он вел активную кампанию против моего отца в Кастилии вместе со своим союзником, рыжеволосым краснолицым Бенавенте. Я с трудом могла поверить, что меньше трех лет назад ужинала с теми же самыми господами после перехода через Пиренеи. Я также отметила замешательство Бенавенте, когда спросила, нет ли известий о моем сыне, инфанте Фернандо, которого я оставила на попечение матери. Он пробормотал в ответ, что ребенок здоров и мой отец после смерти жены перевез его в Арагон.

Дон Мануэль поспешно переводил Филиппу. При упоминании о нашем сыне, которого никогда не видел, тот выпрямился и рявкнул на ломаном испанском:

– Король Арагона жестоко оскорбил меня, ибо инфант – не его сын!

Я промолчала, как и Вильена с Бенавенте. Меня радовало, что моему сыну ничто не угрожает. Хотя это означало, что, возможно, какое-то время я не смогу его увидеть: отец наверняка приказал отправить Фернандо в Арагон ради его безопасности, чтобы Филипп не смог использовать ребенка в качестве оружия. Он знал, что в соответствии с завещанием матери после меня наследниками становились наши сыновья, и рожденный в Испании принц под опекой моего отца отнюдь не отвечал его интересам – о чем и свидетельствовала вспышка гнева.

Адмирал не появился. Когда я о нем спросила, Вильена ответил, что он не бывал при дворе с тех пор, как сопроводил гроб моей матери к ее могиле в Гранаде. Я не знала, стало ли причиной его отсутствия горе, но адмирал ясно обозначил свою позицию. Тем не менее толпы вельмож быстро истощали наши припасы, и это ускорило решение дона Мануэля и Филиппа об отъезде. Две недели спустя я вышла из своих покоев вместе с Беатрис и Сорайей в залитый солнцем двор, где ждали испанские вельможи и войско моего мужа. С едва скрываемым ужасом я смотрела на сидящих верхом грандов, окруженных гвардейцами. При виде подобной наглости меня охватила ярость: они осмелились нарушить указ моих родителей, гласивший, что ни один дворянин не вправе призвать своих слуг к оружию без предварительного соизволения. Похоже, они считали себя выше закона.

– Только посмотрите на этих предателей, – прошептала Беатрис. – Неужели у них нет стыда?

Я и без того не сводила с них глаз. Они демонстрировали свою мощь не только мне, но и Филиппу – если бы у него хватало ума это понять. Гранды, по сути, вслух заявляли, что нет власти выше, чем их собственная, предвкушая тот час, когда смогут вновь заявить свои феодальные права, отбросив нас в беззаконие и хаос.

Внезапно я увидела того, кого встретить здесь не ожидала. Массивный и широкоплечий, он сидел чуть в стороне от Вильены и Бенавенте верхом на пегом арабском коне, казавшемся для него слишком маленьким. На нем был плащ с капюшоном, и, прежде чем он успел отвернуться, я заметила шрам, пересекавший правый глаз. Это был коннетабль, зять моего отца и муж моей незаконнорожденной сводной сестры Иоанны. Почему он формально не представился? И что он тут делал, скрываясь, словно преступник? Неужели отец послал его следить за мной? Знали ли вообще о нем Филипп и дон Мануэль?

Бросив взгляд на мужа, я поняла, что он ничего не знает. Но коннетабль понял, что я его заметила, и уставился на меня единственным глазом, словно пытаясь разгадать мою тайну.

Отвернувшись, я направилась к ожидавшей меня кобыле. Сорайя и Беатрис погрузили наши саквояжи в повозку. Филипп сел в седло и поднял руку.

Огромный кортеж выехал на дорогу.

Я обернулась. Войско Филиппа тянулось далеко позади, словно стальная змея. Ряды воинов дополняли вельможи со своими гвардейцами. Подобной армии я не видела с тех пор, как мои родители отправились в Крестовый поход против мавров. Подавив страх, я решительно повернулась вперед, внушая себе, что подобной демонстрацией силы меня не запугать.

Меня ждала Кастилия и встреча с отцом. И там я могла занять надлежащее мне место.

* * *

Хотя была лишь середина весны, стояла страшная жара. Солнце палило с безоблачного неба, иссушая землю. Когда мы пересекли труднопроходимые горы, отделявшие галисийские провинции от Кастилии, невозделанные долины севера сменились засушливыми склонами, где с трудом могли укорениться низкорослые сосны, и в небе со зловещими криками кружили ястребы. Если даже здесь такая жара, то в Кастилии наверняка настоящий ад, мрачно подумала я. В прошлый раз, когда мы были в Испании, здешний зной пришелся не по душе фламандцам, и путешествие в таких условиях могло лишь поспособствовать раздорам в их рядах.

Я не ошиблась. Не прошло и пары дней, как между доном Мануэлем и нашими гордыми вельможами случилась ссора. Выскочка-посол, который ходил по пятам за Филиппом, словно ревнивая комнатная собачка, и никого к нему не подпускал, словно тот уже был помазанным королем, не нравился никому. Проведя немалое время при императорском и французском дворах, чрезвычайно приверженный этикету, дон Мануэль явно позабыл, что испанские вельможи гордятся своим происхождением и привыкли обращаться к монарху без особых церемоний. Его неутомимые попытки играть роль личного советника и охраны Филиппа не находили понимания у вельмож; иные даже угрожали воткнуть кинжал дону Мануэлю в брюхо.

Однажды вечером, когда мы с фрейлинами разбрасывали сушеную лаванду по ковру в моей палатке, чтобы отогнать вшей, со стороны лагеря Филиппа послышались крики. Я послала Беатрис на разведку, и та вернулась, улыбаясь до ушей:

– Маркиз де Вильена ругается с доном Мануэлем. Похоже, в обмен на поддержку со стороны маркиза ему пообещали вернуть замок на юге, который их величества отобрали у него во время Реконкисты. Теперь дон Мануэль заявляет, что никакого возмещения за замки или земли не будет, пока кортесы не провозгласят его высочество королем и он не заявит свои права на королевскую казну. – Беатрис снова улыбнулась. – Принцесса, я думала, Вильена выхватит меч и разрубит дона Мануэля надвое. А Бенавенте – тот вообще настоящее чудовище. Он схватил дона Мануэля за рубашку и начал трясти, так что посол вскоре взмолился о пощаде. Вашему мужу эрцгерцогу пришлось вмешаться и подарить Вильене золотой кубок со своего стола, а Бенавенте – блюдо.

– Что ж, – заметила я, – мой муж раздает теперь свою собственную посуду. Bien. Пусть крадут друг у друга. Чем сильнее они поссорятся, тем лучше для нас.

Я могла позволить себе ждать. Житейские тяготы, на которые уже начали жаловаться фламандцы, нисколько меня не беспокоили. Ехать весь день под палящим солнцем в облаках вздымаемой тысячами копыт пыли, разбивать на закате лагерь, спать в палатках, есть сушеную еду и кипятить питьевую воду – ко всему этому я привыкла еще во времена Крестовых походов моих родителей. Да, скрывать беременность еще около месяца было непросто, но меня утешало, что у Филиппа и дона Мануэля трудностей куда больше.

В числе прочего галисийские крестьяне едва не обрекли их на гибель. Дон Мануэль нанял погонщиков с повозками для оружия, одежды и прочего имущества. Однажды ночью, пока мы спали, галисийцы отвязали своих волов и исчезли. Их место заняли фламандские стражники, но лишь после громкого скандала с гвардейцами вельмож, которые со свойственным им высокомерием отказались помогать вообще.

Когда мы въехали в пределы Леона, начались трудности с припасами. За провизию выставляли заоблачные цены. Я втайне радовалась, видя, как растет ярость Филиппа, который начинал видеть другую сторону столь желанного для него королевства: подозрительное отношение ко всем чужакам и стремление содрать с них побольше. Готовый взорваться, он набрасывался на грандов, приказывал им договариваться с упрямым народом, вызывая тем самым еще большую их неприязнь. Ибо кто еще, кроме Габсбургов, мог осмелиться помыкать представителями испанских голубых кровей, словно лакеями?

После недель пути мы достигли границы Кастилии, и в городе Пуэбла-де-Санабрия Филипп объявил остановку на отдых. Он занял ближайший дом, и мне с моими женщинами предоставили комнату наверху.

Вечером, когда я стояла в медной ванне в одной сорочке и Беатрис смывала с меня дорожную грязь и пыль, распахнулась дверь и вошел Филипп. Я даже не стала прикрываться – было слишком поздно. Бросив один лишь взгляд на мою пополневшую фигуру, он торжественно проговорил:

– Я так и знал! Ты беременна, как и предполагал дон Мануэль. Приходи сегодня поужинать со мной, чтобы я смог объявить хорошую новость.

– Поужинать с тобой? – Я вышла из ванны и взяла у Сорайи халат. – Вряд ли. Я слишком устала и хочу побыть одна.

– Все равно приходи. Все должны видеть, что тебя никто не держит насильно взаперти.

Едва он произнес эти слова, я поняла, что он тут же о них пожалел. Филипп вовсе не хотел, чтобы я знала: сейчас, когда мы стоим на пороге моего королевства, он не уверен в том, как его там примут. Стало ясно, почему он – или, скорее, дон Мануэль – решил остановиться в этом захолустном городишке, вместо того чтобы ехать прямо в Кастилию. Кто мог знать, какая встреча их там ждет?

Я отрешенно смотрела на него. Пульсирующая жилка на виске, огрубевшая кожа лица – в последнее время он слишком много пил. Филипп явно неважно себя чувствовал: хоть он и выглядел здоровяком, на самом деле был избалован и изнежен жизнью среди балов и охотничьих вылазок, которые не готовили его к изнурительным путешествиям через горы под обжигающим солнцем.

– Вот как? – подчеркнуто резко сказала я. – В таком случае я, конечно, поужинаю с тобой. Не хотелось бы, чтобы отец подумал, будто со мной плохо обращаются.

Нахмурившись, Филипп ткнул пальцем в сторону Беатрис:

– Проследи, чтобы она пришла.

* * *

Дом был простой, бревенчатый, и в суровые зимние месяцы наряду с людьми в его центральном зале находили приют и животные. Не слишком подходящая обстановка для придворного ужина, однако, как я и предполагала, дон Мануэль постарался подчеркнуть статус моего мужа. Из сундуков достали и повесили на стены заплесневелые гобелены, на изрезанный стол поставили золотое блюдо, а своим приспешникам посол велел одеться в самое лучшее платье. Они являли собой полную противоположность испанским вельможам, которые не испытывали особой нужды подкрепиться после целого дня пути и сидели поодаль от фламандцев все в тех же в грязных камзолах и пыльных сапогах.

Я вошла в зал в бархатном платье цвета лазури, с распущенными волосами и королевским рубином на шее. Вельможи все как один встали и поклонились. Я заняла свободное место рядом с Филиппом. Успела ли я посеять в них зерно сомнения? Не начали ли вельможи задумываться, стоит ли связывать свою судьбу с Филиппом и его подобострастным советником? Мой взгляд задержался на лице Вильены, который приподнял напомаженные брови и одарил меня своей обычной безжалостной улыбкой. За время нашего путешествия я поняла, что, несмотря на самодовольный вид, мало отличавший его от фламандцев, у него было телосложение настоящего испанского гранда, рожденного для верховой езды.

Рядом с ним сидел дородный Бенавенте. Крупной фигуры коннетабля нигде не было видно. Не будь я уверена, что видела его несколько недель назад, могла бы решить, будто он мне почудился.

Слуги внесли блюда со свежим сыром, жареной дичью и мясом. Пока мы ели, Филипп сказал, не глядя на меня:

– Возможно, тебе интересно будет узнать: твой отец наконец снизошел до того, чтобы прислать письмо. Предлагает нам поспешить в Толедо, где кортесы пожалуют нам титулы. С ним твой сын.

Сердце мое забилось сильнее, но я продолжала смотреть прямо перед собой.

– Что? – спросил Филипп. – Нечего сказать? Я думал, ты будешь счастлива, что твой дорогой папочка и испанский сынок хотят тебя видеть.

Я почувствовала себя словно зверь, который чует, но не может увидеть стальной капкан под ногами.

– Желаешь знать наш ответ? – Он ухватил меня под столом за бедро. – Я написал ему, что мы действительно намерены поспешить, и приказал ему встретить нас в Кастилии, где мы взойдем на трон, а он формально откажется от любых дальнейших прав на наше королевство.

Я ощутила вкус крови из прокушенной губы. Мне следовало догадаться – он нашел способ использовать мое положение против меня. Как долго дон Мануэль сидел ночами без сна, с упорством крысы составляя план действий? Они собирались лишить моего отца титула и формально дать его мне, чтобы успокоить кортесы и всех прочих, кто мог оспаривать волю моей матери, но я знала, что править мне никогда не дадут.

Я подозревала, что Филипп ждет от меня вспышки гнева: что я схвачу кубок и с яростным воплем швырну ему в лицо. Ему только и надо было, чтобы я продемонстрировала перед всеми свое наследственное безумие. Но подобного удовольствия я не собиралась ему доставлять, намереваясь дождаться конца ужина.

Пальцы Филиппа вонзились в мою плоть.

– Отец никогда не согласится, – тихо сказала я с замершей улыбкой на губах. – Он не позволит присвоить то, что тебе не принадлежит.

– Это мы еще посмотрим. – Он отпустил меня, взял свой кубок и встал. – Господа! – провозгласил он, и в зале тотчас же наступила тишина. – Предлагаю тост. – Он поднял кубок. – За королеву, мою жену, которая носит моего ребенка.

Фламандцы разразились бурными аплодисментами. Испанские вельможи сидели молча. Я не могла разглядеть их лица, но знала, что кого-то наверняка радует подобный поворот событий. Беременной королеве было куда легче противостоять, и, если все пойдет так, как они предполагали, Филипп лишит моего отца титула, а я окажу им неоценимую услугу, умерев при родах, как часто случается с женщинами. После этого глупец Габсбург окажется в их руках, а вся Кастилия – в их полном распоряжении.

– Что же вы? – укоризненно проговорил Филипп. – Разве так встречают столь радостные известия? Встаньте, господа, встаньте! Выпьем же за это счастливое событие! За здоровье ребенка и, конечно, ее высочества моей жены!

Скрежет отодвигаемых стульев резанул мне уши. Вельможи встали, и свет настенных канделябров отразился в их поднятых кубках.

Филипп поднял руку:

– Спасибо, господа. Насколько я понимаю, ее высочество устала после долгого путешествия. – Он дал знак стоявшим неподалеку стражникам. – Прошу препроводить ее высочество в ее покои. Мы не можем лишать ее надлежащего отдыха.

Я встала, высоко подняв голову. Идя между стражниками, словно вновь став пленницей, я не удержалась и взглянула на Вильену.

К моему беспокойству, в его ответном взгляде я увидела нечто похожее на жалость.

* * *

Едва оказавшись в своих комнатах, я дала волю гневу.

– Он написал отцу, что мы хотим встретиться с ним в Кастилии! – бросила я Беатрис. – Я должна сама написать папе. Это ловушка!

– Его величество не согласится. Уж он-то наверняка знает, на что способен ваш муж.

– Да, – быстро сказала я. – Когда мы были в Испании в прошлый раз, он прекрасно понял, что собой представляет Филипп. И сегодня я не видела за столом коннетабля. Уверена, он уехал: наверное, с докладом для отца. – Я помолчала. – Но что он может сообщить? Гранды все как один засвидетельствуют, что я путешествую вместе с ними. И никого, похоже, не волнует, что я даже в уборную не могу сходить без разрешения Филиппа или дона Мануэля.

– Его величество все равно поймет, – настойчиво возразила Беатрис, бросив взгляд на Сорайю. – В Ла-Корунье вы заявили, что не станете ничего подписывать, пока кортесы не пожалуют вам титул. Уже одно это доказывает, что ваш муж заставляет вас подчиняться его воле. Его величество наверняка почует неладное.

Кивнув, я молча подошла к окну. Прыгать было слишком высоко, даже если бы я не была беременна: я переломала бы себе ноги, если вообще не убилась. А за дверью теперь снова стояли стражники. Я сжала кулаки:

– Нужно выбраться отсюда. Взять лошадь и бежать при первой же возможности.

– Когда? – спросила Беатрис. – И как? Ваше высочество, мы здесь точно так же в плену, как были во Фландрии. И ни одна живая душа не сумеет нам помочь.

– Должен быть какой-то способ. – Я взглянула на стол, где Сорайя разложила мои щетки для волос и ручное зеркало. – У нас еще остались бумага и перья из Англии?

Подойдя к одному из саквояжей, Сорайя достала стопку пергамента, чернильницу и перья, которые мы прятали под бельем.

– Что вы задумали? – спросила Беатрис.

Я помолчала, собираясь с мыслями.

– Если ты права и папа что-то слышал о случившемся со мной, он тем не менее может не знать, что я полна решимости сражаться с мужем за трон. Я должна предупредить его, что он ни при каких обстоятельствах не должен соглашаться покидать Кастилию. – Я помедлила. – Вопрос в том, как передать письмо? Пытаться кого-то подкупить нельзя – это слишком опасно.

Наступила тишина, затем послышался тихий голос Сорайи:

– Я могу.

Я удивленно повернулась к ней. Взгляд ее черных глаз был непоколебим, узкие плечи расправлены. Такой я никогда еще ее не видела.

– Ты? – нервно усмехнулась Беатрис. – Ты мавританка, практически рабыня. Вряд ли ты сможешь куда-то пойти с письмом ее высочества, даже если им хватит глупости тебя отсюда выпустить.

– Я не рабыня, – возразила Сорайя. – Я converso.[33] Мы в Испании. Таких, как я, – сотни среди стражи и прислуги. Одной больше, одной меньше – кто заметит? Я спрячу письмо на себе, украду мула и незаметно ускользну.

Она посмотрела на меня. То была самая долгая речь из всех, что я от нее слышала, и меня почти загипнотизировали ее неожиданная сообразительность и безупречный испанский.

– Я слушаю разговоры грандов, когда хожу на кухню, – добавила она. – Они меня даже не замечают, зато я их вижу. И слышу. Многие говорят: они не знают, что теперь делать. Я подслушала, как тот толстый граф говорил, что его величество ждет в Сеговии, в алькасаре казначейства. Сеговия недалеко, самое большее неделя пути. Я могу туда добраться.

– Вспомни Лопеса, – тихо сказала я. – Его пытали, а ведь он служил моей матери. Если тебя поймают, я даже представить не могу, что с тобой сделают.

– Я пережила падение Гранады, – ответила она, словно этим все объяснялось.

Беатрис кивнула:

– Не могу не признать – план и впрямь неплох. – Она повернулась к Сорайе. – Не задерживайся. Уходи завтра утром, пока все не проснулись. После того как доставишь письмо, не спеши назад с добрыми вестями – иначе один Бог знает, что с нами всеми станет. Поняла? Держись подальше, пока не поймешь, что опасность миновала.

– Да, обещаю, – кивнула она.

Я обняла Сорайю. Она была моей постоянной спутницей с самого детства, и мы обе понимали, что можем никогда больше не увидеться.

* * *

Перед рассветом она ушла, спрятав мое письмо под юбки.

Часы тянулись подобно вечности. Когда наконец наступила ночь, мы с Беатрис крепко обнялись.

– Ей удалось, – выдохнула я. – Она в пути. Да хранит ее Господь.

– Да хранит Господь нас всех, – сказала Беатрис.

Глава 27

Прошли три полных напряжения дня. На четвертое утро нас разбудили громкие голоса и нестройный лязг стали. В мою комнату вошли рослые германские наемники в доспехах и с пиками и объявили, что мы уезжаем немедленно. У нас с Беатрис оставалось меньше часа, чтобы побросать мои вещи в сундуки и упаковать саквояжи, после чего нас препроводили во двор, где собралось войско Филиппа.

Никто не произнес ни слова. В окружении стражников мы прибыли в Кастилию, в город Бенавенте, откуда происходил наш граф. Филипп разместил меня в покоях королевского дворца и поставил у дверей круглосуточную стражу.

Оказавшись взаперти в роскошных комнатах, я поняла: случилось нечто ужасное. Беатрис сообщала, что вельможи постоянно переговариваются, но ничего конкретного выяснить не смогла. Я боялась за мою отважную Сорайю, о которой вообще ничего не было слышно.

Двадцать восьмого июня подтвердились мои худшие опасения.

Ко мне в покои явился Филипп в сопровождении дона Мануэля, маркиза де Вильены и графа де Бенавенте. Дон Мануэль медоточивым голосом зачитал документ, который держал в руке:

– «Нижеследующим заявляем, что любимая всеми ее светлость королева Хуана не желает принимать участие в каких-либо государственных или административных делах. В противном случае это может привести к беспорядкам в королевстве, вызванным ее болезнью. Чтобы избежать подобного, предлагаем нашему тестю королю Фернандо отказаться от регентства и немедленно покинуть Кастилию, ибо если он или кто-то из его сторонников и далее будет препятствовать нашему восшествию на престол, это будет считаться изменой, наказуемой тюремным заключением или смертью. Подписано двадцать седьмого дня июня тысяча пятьсот шестого года его высочеством Филиппом, королем Кастилии и эрцгерцогом Фландрии».

Дон Мануэль скатал свиток и протянул его мне:

– Копия для вашей светлости. Как видите, свои подписи добавили большинство грандов.

Вцепившись в шаль на плечах, я прижала другую руку к животу. Я была одна – Беатрис вышла, чтобы принести мне обед.

– У вас есть моя подпись или подпись моего отца? – спросила я. – Если нет – для кортесов этот документ ничего не значит.

– Твой отец знает, что мне лучше не перечить, – бросил Филипп. – Ему больше не на кого рассчитывать, кроме своих вельмож в Арагоне, а они не станут рисковать ради него. Мое войско достаточно велико, чтобы, если мне захочется, размазать в лепешку его самого и его жалкое королевство. Молись лучше, чтобы он уехал из Сеговии в Арагон, пока я за него не взялся. А пока что завтра мы устраиваем в честь праздника бой быков. Ты можешь там не появляться – хотя я рассчитываю, что ты почтишь своим присутствием мое восхождение на трон на специальном собрании кортесов в следующем месяце в Вальядолиде.

Он направился к двери. Дон Мануэль засеменил следом. Вильена и Бенавенте остались. Я посмотрела на графа, и он отвел взгляд. Вильена впервые в жизни не улыбался.

Я подняла голову. К моему удивлению, голос мой почти не дрожал:

– На вашем месте я была бы осторожнее, господа. Как вы только что видели, для моего мужа нет ничего святого. Интересно, как он поступит, когда придет время вас вознаградить?

– Мы примем к сведению ваши слова. – Вильена низко поклонился и вышел.

Бенавенте посмотрел на меня, и я увидела в его глазах страх. Граф предпочитал избегать любых осложнений и во всем полагался на своего союзника-маркиза.

– Ваше высочество, – пробормотал он, – я… я не хотел бы, чтобы с вами что-нибудь случилось.

Прежде чем я успела ответить, ворвалась Беатрис с накрытым блюдом в руках. Бросив один лишь взгляд на Бенавенте, она рявкнула:

– Предатель! Совсем стыд потеряли? Она ваша королева и к тому же беременна! Вы за все поплатитесь, да поможет мне Бог!

– Я не хотел! – вырвалось у графа. Он обратил ко мне умоляющий взгляд. – Ваше высочество, клянусь, будь моя воля, я никогда не допустил бы подобного позора!

– Расскажите об этом Вильене, – прошептала я. – Маркизу есть что терять, если у моего мужа ничего не выйдет. И вам, похоже, тоже.

Поспешно поклонившись, Бенавенте вышел. Едва за ним закрылась дверь, я, пошатнувшись, ухватилась за стойку кровати. Беатрис поставила блюдо и подошла ко мне:

– Что эти злодеи вам наговорили? Идемте, вам нужно немедленно лечь. Вы бледны как смерть.

– Нет времени. – Я заставила себя выпрямиться. – У меня не осталось выбора. Филипп в следующем месяце созывает заседание кортесов, но мой отец все еще в Сеговии. Ты нужна мне как никогда. Я должна бежать.

* * *

К наступлению сумерек мы разработали план. Беатрис сидела на постели, слушая мои указания.

– Они должны поверить тебе, решить, что известие поставило под удар мое здоровье и нерожденного ребенка. Скажи им, что, если мне не позволят прогулки, я могу серьезно заболеть. Скажи, что поездки верхом в парке пойдут мне на пользу. Плачь, умоляй, бросайся им в ноги. Что угодно, лишь бы их убедить. Спроси их: куда денется беременная женщина? Призови на помощь Вильену и Бенавенте – если в их презренных душах осталась хоть капля чести, они уговорят дона Мануэля. Им вовсе не нужно, чтобы я умерла у них на руках.

– Принцесса, я сделаю все, что в моих силах. – Беатрис робко кивнула. – Но почему вы не позволяете мне пойти с вами? Вместе нам было бы безопаснее.

– Я уже сказала тебе почему. Нам могут отказать. Ты должна воспользоваться случаем, сделав вид, будто убираешь у меня в комнатах. Если мы уйдем вместе, это вызовет подозрения. У нас есть только один шанс, и мы не можем его лишиться.

Наклонившись, я положила руки ей на плечи и взглянула в ее темные глаза – те самые, которые когда-то подмигивали мне в день моего обручения по доверенности. Она была со мной с самого начала, и я боялась нашей разлуки не меньше ее.

– Не волнуйся так! – Я натянуто рассмеялась. – Вероятно, я доберусь до места раньше тебя! Помни: как только поднимется тревога из-за моего исчезновения, тебе тоже нужно спешить. И не дай им себя схватить, что бы ни случилось. Ты нужна мне в Сеговии.

* * *

Я не могла поверить, что столь простой план сработал. И тем не менее я ехала по парку верхом на гнедой кобыле, рядом скакали Бенавенте и Вильена.

Я с наслаждением подставила лицо солнечным лучам. Весенняя трава на лужайках пожелтела, узловатые дубы и оливковые деревья перемежались зарослями цветущего шиповника – единственных растений, благоденствовавших в летнюю жару. Красные и лиловые цветы гипнотизировали меня – казалось, будто они нарисованы на хрупком холсте, слишком яркие, чтобы быть настоящими.

Позади слышались отдаленные крики: на арене матадоры сражались с полусотней быков, которых Филипп послал на убой. Как я и рассчитывала, на зрелище собрался весь город, и за все время я увидела лишь угрюмых стражников, охранявших ворота. Они едва на нас взглянули, расстроенные тем, что празднество и бесплатное вино обошли их стороной.

Бенавенте откашлялся.

– Ваше высочество, если позволите…

– Всенепременно, сеньор, – кивнула я.

– Нам хотелось бы, чтобы вы знали… – Он с тревогой взглянул на Вильену. – В общем, мы с маркизом вовсе не обязательно одобряем поступки его высочества. Но он приказал нам пойти с ним, чтобы засвидетельствовать его заявление, и вряд ли мы могли отказаться.

– Да, мой муж порой умеет убеждать. Кому и знать, как не мне.

– Не сомневаюсь, – вставил Вильена. – Он угрожал бросить нас в тюрьму, если мы не подчинимся. Но есть еще и кортесы. Его высочеству требуется их поддержка, чтобы стать королем, а все видят, что ваше высочество беременны. Женщины в вашем положении обычно склонны к меланхолии. Это ведь вовсе не значит, будто вы не способны править?

– Вовсе нет.

Я вгляделась вперед. Беатрис рассказала, что, когда она ходила просить за меня, Вильена упомянул, что парк окружает старая римская стена и потому поездки верхом вполне безопасны. Спешивший попасть на арену и покрасоваться перед местным обществом дон Мануэль согласился. Когда мы проезжали через городские ворота, я со страхом заметила, что стена и впрямь выглядит крепкой, но теперь увидела, что здесь, возле реки Эсла, стена заброшена, а в одном или двух местах почти разрушилась. Смогу ли я через нее перепрыгнуть? Или просто переломаю ноги кобылы и собственную шею?

– Разумеется, – продолжал Бенавенте, поняв, что нашел в моем лице благодарного слушателя, – если кортесы сочтут законным, что эрцгерцог будет править как единственный монарх, нам придется подчиниться. Но мы не желаем зла вашему высочеству. И никогда не желали.

– Само собой.

Неужели он считал меня полной дурой? Они с удовольствием держали бы меня взаперти, если бы знали, что им это сойдет с рук. Но сказанное мной накануне явно возымело действие: Бенавенте и Вильена начали задумываться, насколько разумно вверять свое будущее Филиппу и дону Мануэлю.

Дорога свернула в сторону, и я крепче сжала поводья, не осмеливаясь оглядываться вокруг, чтобы не выдать своих намерений.

– Сеньоры, – я понадеялась, что они не замечают, как дрожит мой голос, – нельзя ли ехать немного побыстрее?

– Почему бы и нет? – улыбнулся Бенавенте, радуясь самой возможности заявить впоследствии, что он сделал все, чтобы помочь мне в трудную минуту. – Да, конечно.

– Спасибо, сеньор.

Набрав в грудь воздуха, я намотала поводья на руку и собралась с силами, а затем ударила пятками в бока кобылы. Застигнутая врасплох лошадь рванулась вперед.

Не оглядываясь, я ударила кобылу еще раз, на этот раз сильнее, и пригнулась к ее шее, прижавшись животом к луке седла.

– Беги, bonita,[34] – выдохнула я в ее прижатое ухо. – Беги что есть мочи. Беги ради своей королевы.

Издалека донесся крик Вильены:

– Ваше высочество! Ваше высочество, остановитесь немедленно!

Я поняла, что один из них погонится за мной, а другой поскачет назад в город, чтобы поднять тревогу, и молила Бога, чтобы за мной гнался Бенавенте, который был старше и грузнее. К тому же он ехал на такой же кобыле, как и я, в то время как у Вильены был арабский мерин скаковой породы. Я не знала возможностей моей кобылы. К счастью, я весила меньше, чем во время предыдущих беременностей, и, словно почувствовав мою тревогу, верная лошадка поскакала быстрее, летя навстречу возвышавшейся впереди части стены.

У меня вырвался невольный вздох – стена оказалась невероятно высокой.

Я поняла, что могу погибнуть, разбившись о стену. Но, по крайней мере, я умерла бы свободной.

Закрыв глаза, я уткнулась лицом в гриву лошади. Та вдруг взмыла в воздух, я напряглась, ожидая треска ломающихся костей и смертельного удара о каменистую землю.

Кобыла приземлилась с изяществом танцовщицы. Слизнув кровь с прокушенной губы, я увидела, что лошадь перепрыгнула через стену и мчится по открытому солончаку. У меня хлынули слезы из глаз.

Получилось! Мне удалось бежать!

Я отважилась оглянуться, и от моего ликования не осталось и следа. Вильена тоже перескочил через стену и по-прежнему мчался за мной. Он отчаянно жестикулировал, шляпу с его головы сдуло, и волосы развевались на ветру, падая на разъяренное лицо.

Я вновь пришпорила кобылу. Несчастное создание скакало на пределе сил, тяжело дыша. Будь у меня конь как у Вильены, я могла бы домчаться до Сеговии, но мне дали лошадь постарше, предназначенную для легких дамских прогулок в парке.

Нужно было как можно быстрее убраться с равнины. Если повезет, я могу оторваться от Вильены. Заметив густой сосновый лес на горном гребне, я повернула лошадь налево и поскакала в ту сторону.

Вильена начал отставать, все больше и больше. Я отпустила поводья, и кобыла прибавила скорость, почувствовав ослабшие удила. Лес приближался, стали видны отдельные сосны. Кустов и листвы вполне хватало, чтобы спрятаться. Я могла оставаться в лесу до наступления ночи, а затем продолжить путь под покровом темноты.

Кобыла взбежала по склону холма, разбрасывая копытами камни и гравий. Когда мы добрались до края леса, лошадь, к моему ужасу, остановилась, тяжело вздымая взмыленные бока. Изо рта загнанного животного стекала слюна.

Я с тревогой окинула взглядом простиравшуюся внизу бесплодную равнину, поняв, что отклонилась от выбранного вначале направления к реке. Но Вильена исчез, – похоже, мне удалось сбить его с толку. Либо он предпочел вернуться за подкреплением, либо рассчитывал перехватить меня, когда я появлюсь из леса. О моем бегстве наверняка уже стало известно, и рано или поздно выяснилось бы, куда я направляюсь. К счастью, я выбрала окольный путь.

Отбросив сомнения, я соскользнула на землю и повела кобылу в гущу деревьев. Это моя земля, здесь я родилась и выросла. Я найду дорогу.

Солнце уже начало клониться к закату, когда после многочасового блуждания по оленьим тропам я вышла на поляну. Под испещренным алыми полосами небом стояла старая хижина, рядом с которой паслось несколько тощих коз. Сгорбленная женщина в потрепанной одежде развешивала на крыльце для просушки связки трав. Заметив меня, она замерла. Я увидела лишенное возраста морщинистое лицо, похожее на кожаный переплет книги. Меня начала бить дрожь, я вцепилась в поводья лошади, чтобы не упасть. Женщина отложила травы и подошла ко мне. Я вдруг поняла, что не в состоянии идти дальше.

– Донья? Донья, está bien?[35] – Женщина была худа до невозможности. Взгляд ее водянистых черных глаз упал на мой живот. – Está embarazada, – сказала она. – Вы беременны. Идемте. Я дам вам кружку козьего молока, si?

– Вы не понимаете, – прошептала я. – Мне нужно добраться до дороги, которая ведет к реке.

– Дорога? – Ее озадаченный взгляд просветлел. – Да, я знаю, где она. Но это слишком далеко. Скоро стемнеет. Завтра я вам покажу. Вы устали. Вам нужно отдохнуть.

Женщина была бедной цыганкой и жила в лесу вдали от мира, объявленная язычницей, как и мавры. И все же она предложила незнакомой беременной путнице, такой же изгнаннице, как и она сама, все, что у нее было, – кров и кружку молока.

Благодарно кивнув, я вошла за ней в хижину.

* * *

На следующее утро я проснулась от пения птиц. Несмотря на боль в спине и ягодицах, меня охватило незнакомое чувство умиротворения. Лежа в измятой одежде на груде соломы в убогой хижине, я наслаждалась свободой, которой не знала столь долго, что успела уже позабыть, что это такое. Поднявшись и пригладив спутанные волосы, я увидела, что женщина ушла. Накануне она показала и назвала мне всевозможные травы – мандрагора, ромашка, белладонна, розмарин и странные сушеные ягоды, которые она называла el sueño del moro, «сон мавра». Все эти снадобья, как смертоносные, так и целебные, лежали на столе передо мной, собранные опытной рукой знатока.

– Несколько щепоток «сна мавра» на кубок вина, и любому вашему врагу конец, – сказала она, и ее темные глаза блеснули в свете масляной плошки, словно она знала, отчего мне пришлось бежать.

Рядом с травами она оставила на столе кружку молока, еще хранившего прохладу стоявшего на земляном полу глиняного кувшина, а также деревенский хлеб с медом и немного жилистого мяса. Я жадно набросилась на еду. Моя кобыла провела ночь в загоне вместе с козами. Сейчас она была одна: видимо, пока я спала, женщина выпустила коз пастись. Пора было ехать дальше, но я медлила. Сквозь кроны деревьев пробивались солнечные лучи, на поляну ложились золотые отблески. На мгновение я даже позавидовала столь простой и безмятежной жизни.

А потом мир словно взорвался. Только что я стояла, подняв лицо к небу и слушая щебет птиц, – и вдруг раздался испуганный крик, который тут же оборвался, а затем на поляну влетели всадники – отряд наемников моего мужа. Перед собой они гнали отчаянно блеющих коз. Я попятилась, и кто-то из них швырнул к моим ногам какой-то предмет. И я вскрикнула в ужасе: это была окровавленная голова цыганки.

– Вот ты где! Ради всего святого, от тебя одни только хлопоты!

Ко мне галопом подскакал Филипп. Развернувшись, я бросилась назад в хижину. Слышался смех всадников и ржание моей кобылы, встревоженной запахом свежей крови. Тяжело дыша и ругаясь, я начала искать нож, топор, что угодно, лишь бы хоть как-то защититься. Внезапно его перчатка сжала мою руку.

– Убийца! – кричала я, вырываясь. – Чудовище! Не прикасайся ко мне!

Филипп усмехнулся. Казалось, он целиком заполнил собой хижину, вытеснив еще недавно царивший здесь мир.

– Хватит! Позабавилась – а теперь идем со мной. У меня нет времени на игры.

– Игры? Ты убил ни в чем не повинную женщину!

– Плевать на нее. Идем, или я поволоку тебя за волосы.

– Трус! Жалкий трус, который прячется за карлика!

– Не смей называть меня трусом, ты… сумасшедшая!

Он угрожающе шагнул ко мне. Мой страх куда-то испарился, оставив лишь холод.

– Предпочитаешь, чтобы я называла тебя «ваше величество», как та стая изменников, которой ты себя окружил? Ты сам прекрасно знаешь – они тебя ненавидят. Стоит тебе повернуться к ним спиной, и они тебя предадут. Они повесят тебя и дона Мануэля на ближайшем суку.

– Молчать! Это ты раз за разом меня предаешь! Думаешь, я не знаю всех твоих замыслов, твоих жалких попыток натравить на меня своего отца? – Он приблизил ко мне лицо. – Я позволил твоей служанке уйти лишь потому, что знал – ей никогда не добраться до Сеговии. Так оно и вышло. Она не проделала и полпути, когда мои люди нашли ее и недвусмысленно дали понять, что она причинила куда больше неприятностей, чем сама того стоит.

У меня перехватило дыхание. Только не Сорайя. Только не моя преданная Сорайя.

– Что… – прошептала я. – Что с ней сделали?

– То, чего она заслужила. Но к ней отнеслись милостиво, и она все еще жива. Однако ты никогда ее больше не увидишь. Так же как не увидишь сына, которого ты тут оставила, чтобы узурпировать мой трон.

– Он наш сын! – закричала я. – Как ты можешь так о нем говорить?

Лицо его исказила гримаса.

– Потому что он никогда не был моим! Ты сама об этом позаботилась, оставив его со своей матерью. Для меня он не более чем угроза. – Филипп помедлил, и губы его искривились в жуткой ухмылке. – И теперь, после всех твоих выкрутасов, ты полагаешь, будто я позволю тебе сбежать? Думаешь, тебя кто-то защитит? Идиотка! Отец тебя бросил. Даже если бы твоя мавританка до него добралась, толку от этого не было бы никакого. Он бежал от моего войска почти без боя.

– Лжешь! – Я пошарила по столу за моей спиной. – Как бы ни поступил мой отец, его к этому вынудил ты. Он сделал это, чтобы меня защитить!

Филипп грубо расхохотался:

– Тебе всегда нравилось делать вид, будто мир лучше, чем он есть на самом деле. Но я знаю правду. И скажу тебе кое-что еще. Твоего отца нет в Сеговии. Он прислал гонца, когда ты еще только замышляла свой план. Сейчас он на пути в Арагон, а оттуда отправится в Неаполь. Так что твоя дурацкая эскапада была бессмысленна, разве что ты собиралась скакать на своей кляче до самой Италии.

Пальцы мои нащупали на столе травы, и я сунула их в карман плаща.

– Завтра, – рассмеялся Филипп, – ты поедешь со мной в Вальядолид и покажешь кортесам, как ты чтишь своего мужа. Можешь поступить, как подобает даме, или можешь сопротивляться. Но предупреждаю: если выберешь последнее, – схватив за запястье, он привлек меня к себе, и его зубы врезались мне в губы в яростном поцелуе, – я привезу тебя в город в кандалах.

Он отпустил меня. Даже не притронувшись к израненным губам, я посмотрела ему в глаза и сказала, вложив в слова всю свою душу:

– Я еще увижу твой труп.

Затем я шагнула к выходу, навстречу ожидавшим меня стражникам.

Глава 28

В черном платье, под вуалью, я въехала в Вальядолид, тот самый город, где состоялось мое обручение по доверенности. Тогда меня встречали радостные толпы, но теперь я почти физически ощущала их молчание – женщина в трауре среди тысяч мужчин, мать без детей, королева без короны.

Шесть дней я провела взаперти в комнате королевского дворца в Вальядолиде. Городские власти вывешивали знамена по случаю собрания кортесов, но ставни на моих окнах были плотно закрыты. Ко мне не допускали прислугу, еду приносили стражники. Каждое утро ко мне приходил Филипп в сопровождении дона Мануэля и не кого иного, как архиепископа Сиснероса, который настолько похудел, что напоминал окаменевшее дерево. Могущественный кастильский прелат, знавший меня с детства и наверняка поклявшийся исполнять волю моей матери, бесстрастно наблюдал, как Филипп разглагольствует и угрожает мне, требуя подписать добровольное отречение.

– Nunca! – Я разорвала документ в клочья. – Никогда!

На седьмой день открылась дверь, и я увидела на пороге адмирала Фадрике. Позади него, словно призрак, маячил Сиснерос. При виде адмирала сердце мое радостно подпрыгнуло, хотя я и удивилась, каким образом он здесь оказался.

– Я же вам говорил, ее высочество больна, – послышался голос архиепископа. – Ваше превосходительство, вам не обойтись без нашей помощи. Она не в состоянии…

Адмирал поднял руку. Несмотря на то что ему было уже под пятьдесят, он выглядел таким же несгибаемым, как и прежде, в черном бархатном мундире без знаков различия, который он всегда носил с тех пор, как я его помнила. Черты его лица хранили свойственную молодости угловатость, но в черной гриве пробивалась седина, а в уголках тонких губ и вокруг глаз пролегли глубокие морщины. Его мягкий взгляд пробудил во мне внезапную надежду.

– Не допускать старшего члена кортесов к нашему монарху противозаконно, – сказал он, не глядя на Сиснероса. – Прошу, оставьте нас. Я хочу поговорить с ее высочеством наедине.

И адмирал закрыл дверь прямо перед ошеломленным лицом Сиснероса.

– Дон Фадрике! – Я встала, неся перед собой живот, и протянула руку. – Слава богу, что вы здесь. Я… – голос мой сорвался, – я боялась, что на этот раз меня больше не отпустят.

– Прошу меня простить, Su Majestad. – Он низко поклонился. – После смерти ее величества вашей матери я удалился в свои владения в Валенсии. Я был среди тех, кто сопровождал ее тело в Гранаду для погребения в соборе. До недавнего времени я ничего не слышал о случившемся с вами.

– Рада, что вы приехали, – тихо сказала я.

Он усадил меня в кресло и прикоснулся к рукаву:

– Знаете, что про вас говорят? Будто вы не способны править и желаете отдать свою корону мужу. – Он помедлил. – Это правда?

Меня охватил гнев.

– Сеньор, вы знаете меня всю мою жизнь. Вы видели меня ребенком при дворе родителей и встречали, когда я в первый раз вернулась из Фландрии. Как вы сами считаете?

Адмирал не сводил с меня взгляда:

– Полагаю, вам готовят жестокую судьбу, принцесса.

У меня на глазах выступили слезы.

– Да, – запинаясь, пробормотала я. – Меня хотят упрятать подальше, как до этого мою бабушку. Но, клянусь вам, я вовсе не сумасшедшая!

Адмирал молчал. Я затаила дыхание. Заметил ли он зачатки страха, вызванного моим заточением? Понимал ли, что ужас и отчаяние могут в конечном счете привести к безумию, с которым я сражалась изо всех сил, прекрасно представляя, как сейчас выгляжу: беременная женщина, неумытая и одинокая, испытывающая те же муки, что и моя бабушка?

– Я вам верю, – наконец сказал он. – И обещаю: пока я здесь, вам больше никто не причинит вреда. Можете на меня положиться. Я ваш слуга.

Я кивнула, чувствуя, как слезы текут по щекам.

– Не могли бы вы рассказать мне обо всем, что с вами произошло? – попросил он.

– Да, – прошептала я.

* * *

Адмирал остался со мной до полуночи. Он распорядился, чтобы нам принесли поесть, и собственноручно снял с окон прибитые гвоздями ставни. Поужинав, мы продолжили разговор, и я поведала ему обо всем случившемся со мной. Когда он наконец ушел, я легла на постель, свернулась клубочком и впервые после многих недель мучений крепко заснула.

Проснувшись десять часов спустя, я обнаружила улучшения: стражники никуда не делись, но мне принесли чистую одежду и предоставили прислугу. Вот только никто из этих людей не мог сравниться с моей любимой Беатрис, которая бежала одновременно со мной и о которой я ничего с тех пор не слышала.

В те дни адмирал еще раз подтвердил свою стойкую приверженность памяти моей матери. Будучи всеми уважаемым представителем знатного рода и защитником прав короны, он рисковал собственной жизнью, явившись прямо в змеиное гнездо, где прочие гранды, вне всякого сомнения, относились к нему с недоверием и страхом. Но ни Филипп, ни дон Мануэль не посмели даже слова сказать против него, и он практически не отходил от меня и ночевал в соседней комнате со своими гвардейцами: по очереди те стояли на страже в коридорах, не позволяя никому приблизиться без его ведома.

Мы встречались каждое утро, и он рассказывал мне о растущей нужде Филиппа в деньгах: тот отчаянно желал добиться от кортесов разрешения завладеть казной, которую оберегала в Сеговии близкая подруга моей матери, маркиза де Мойя.

– Ему нужны те деньги. Иначе его бросят наемники и бо́льшая часть знати. Дон Мануэль истратил все средства на взятки и всевозможную блажь, но старая маркиза, да хранит Господь ее душу, поклялась уничтожить казну, если ваш муж посмеет появиться в пределах десяти миль от города.

– Неудивительно, что мать так ее любила, – улыбнулась я. – И я верю, что моя фрейлина Беатрис де Талавера сейчас с ней. Мы договорились встретиться в Сеговии, когда я пыталась сбежать от Бенавенте. Маркиза наверняка уже знает от Беатрис обо всем, что совершили мой муж и дон Мануэль.

– Воистину, ваше высочество, маркиза готова умереть, защищая казну. Мы загоним дона Мануэля и вашего мужа в угол. Без денег они бессильны.

– Но что насчет Сиснероса? Я ему не доверяю.

– Сиснерос знает о наших планах. – Адмирал понизил голос. – Он приходил ко мне прошлой ночью, когда ваше высочество уже отошли ко сну, и показал мне письма из Неаполя от вашего отца.

– Моего отца? – Я вздрогнула.

– Да. Сиснерос – его осведомитель. Наш архиепископ извещает его обо всем происходящем в шифрованных донесениях. Мешать он нам не станет – он сам желает поражения вашему мужу. Для старого церковника он чересчур тщеславен и умен, но отдать Кастилию в руки Габсбургов – для него нечто невообразимое.

– Я не раз размышляла ночами, почему он оставил меня именно тогда, когда я больше всего в нем нуждалась. – Упоминание об отце посеяло сомнения в моей душе, и я отвела взгляд. – Я пыталась смириться с тем, что он больше не непобедимый король моего детства и смерть матери сделала его беззащитным перед моим мужем и местной знатью.

– Это действительно так, – кивнул адмирал, и мне показалось, что в его голосе послышались осторожные нотки. – Ваш отец всю жизнь питал ненависть к кастильским вельможам. Если бы он решил остаться и сражаться, он подверг бы опасности не только свою жизнь, но и жизнь вашего сына-инфанта, а также сам Арагон. Без защиты со стороны вашей матери он всего лишь мелкий король.

– И все же никак не могу избавиться от ощущения, что он меня бросил. – Я поднесла руку к горлу, и голос мой стал жестче. – Не сомневаюсь, что Сиснерос вполне способен вести двойную игру, но почему он не выступает против моего мужа, если служит моему отцу? Все-таки он главный прелат Кастилии.

– Как он сам говорит, его величество ваш отец просил его ни при каких обстоятельствах не раскрывать их планы, если только вашей жизни не будет угрожать непосредственная опасность.

– Какие планы? – Я уставилась на него.

– Он передал только пожелание его величества, чтобы ваш муж открыто заявил свои претензии на трон.

– Открыто? – Я невольно повысила голос. Немного помолчав, глубоко вздохнула. – Зачем?

– Не знаю. Но ничего не бойтесь. Что бы ни замышлял Сиснерос, будь он хоть самим Люцифером, мы помешаем вашему мужу. Клянусь честью.

В тот день, когда должны были собраться кортесы, адмирал пришел ко мне перед рассветом:

– Они ничего не подозревают. Ждут противодействия от меня, а не от вас. За дверью мой телохранитель Кардоса, он вас проводит. – Адмирал наклонился к моей руке. – Мне нужно идти, чтобы занять свое место в кортесах.

– Сеньор… – тихо сказала я. Помедлив, он поднял на меня свои прекрасные грустные глаза. – Благодарю вас от всей души. Если бы не вы, не знаю, где бы я сейчас была.

От внезапной улыбки заиграли морщинки в уголках его глаз. Блеснули крепкие белые зубы, подчеркивая гордые очертания скул.

– Вы моя королева. И мне ничего не нужно, кроме как служить вам.

Его губы коснулись моей руки, жесткая борода слегка оцарапала кожу.

– Буду вас ждать, – прошептал он столь тихо, что я едва его расслышала.

Затем он повернулся и вышел, словно не в силах вынести возникшего между нами ощущения близости.

Я встала и подошла к окну.

Далеко внизу между иссушенных солнцем берегов текла вдоль городских стен река Дуэро. Всего десять лет назад я стояла на том же самом месте, ожидая адмирала, который должен был сопровождать меня на церемонию обручения. Теперь я ждала снова – на этот раз готовясь объявить открытую войну человеку, за которого тогда вышла замуж.

Королева не оглядывается. Я должна была сражаться до самого конца.

Раздался стук. Разгладив складки накрахмаленного нового платья и поправив вставку на талии, я подошла к двери. Под моей ногой скрипнула половица, под которой я спрятала взятые в доме цыганки травы. Тогда, в момент отчаяния, мне даже пришла мысль покончить с собой, если Филиппу удастся навсегда посадить меня под замок.

На пороге стоял телохранитель адмирала, Кардоса, дородный кастилец с руками толщиной с говяжьи окорока.

– Вы готовы, ваше высочество?

– Всю жизнь ждала этого мгновения, – улыбнулась я.

Он повел меня по узкому коридору, соединявшему casa real с алькасаром, а затем наверх по винтовой лестнице в пустую комнату. Подведя меня к ширме из дерева и перламутра, он открыл в ней заслонку в форме звезды. Заглянув в глазок, я увидела, что ширма выходит в зал кортесов, где собрались на скамьях поверенные.

Председатель кортесов трижды ударил жезлом. Наступила тишина. Я разглядела дона Мануэля, который стоял рядом с возвышением и зачитывал заявление Филиппа. Среди поверенных поднялся ропот. Затем, комкая в руках юбку, я увидела, как поднялся со своего места одетый в фиолетовый шелк Филипп. Голос его эхом отдался от стен:

– Благородные доны, я отдал бы все свое состояние ради того, чтобы не возлагать на вас столь печальное бремя. Но, как ни прискорбно, моя жена донья Хуана, инфанта и наследница этого королевства, стала жертвой той же болезни, что поразила ее бабку со стороны матери. С каждым днем ей все хуже, и, как бы мы ее ни любили, вряд ли она сможет выздороветь. В таком состоянии она не способна нести на своих плечах бремя власти. Нам следует отправить ее в безопасное место, где ее не побеспокоят недоброжелатели. Обращаюсь к вам с просьбой решить этот страшный вопрос и возвести меня на престол, чтобы я, как король, смог получить права на казну Кастилии и уберечь всех нас от опасной неопределенности, вызванной слабоумием моей жены.

Я развернулась кругом, но Кардоса мягко удержал меня. Глаза его блеснули.

– Прошу вас, ваше высочество. Ваше время еще придет.

В зале поднялся адмирал, словно облаченная в бархат мраморная статуя:

– Во имя всех святых, никогда еще такого не слышал! Где ее высочество? Почему она не может защититься от подобных заявлений? Удостоит ли она нас сегодня своим присутствием? – Он повернулся к поверенным, которые уставились на него, словно на ангела мщения. – Я встречался с ее высочеством, – продолжал он, – долго с ней разговаривал и собственными глазами видел ее так называемую болезнь. Могу со всей уверенностью утверждать, что она столь же здорова, как и любой из нас. Меня не устраивает тот фарс, который нам сегодня предлагают.

– Сочувствуем вам, сеньор, – протянул Филипп, скрывая ярость под маской внешнего безразличия. – Но факт остается фактом – именно эти кортесы два года назад пожаловали мне титул принца-консорта. В данных же обстоятельствах я лишь прошу признать меня правящим королем. Вам вовсе не придется поступать против совести.

– С вашего позволения, – возразил адмирал, – все, что сейчас происходит, – против моей совести. Наша покойная королева Изабелла оставила королевство своей дочери, и никто, кроме доньи Хуаны, не вправе даровать его другому. Я выступаю против вашего требования, против лишения права на престол нашего монарха королевы Хуаны Кастильской!

Мне захотелось зааплодировать. Кортесы взорвались. Послышался нестройный шум голосов, удары кулаками по столам. На пол полетели сорванные с головы шляпы. Адмирал бесстрастно созерцал результат своего мятежа.

– Пора, – прошептал Кардоса.

Я расправила плечи, слыша, как председатель призывает к тишине, и Кардоса провел меня к маленькой дверце и далее на узкую лестницу. Пока я спускалась, председатель произнес:

– Мы, члены кортесов, выслушали обращения его высочества эрцгерцога и сеньора адмирала. Наша прошлая присяга его высочеству как принцу-консорту остается в силе, но… – он повысил голос, заглушая вновь раздавшиеся крики, – мы должны также следовать положению, по которому ее высочество инфанта является нашей законной королевой. В связи с этим просим пригласить ее сюда, чтобы ответить на данные заявления, и…

Закончить он не успел.

– Она уже здесь, господа! – рявкнул адмирал.

Я в одиночестве вошла в зал.

Наступила столь глубокая тишина, что были слышны даже крики играющих за окнами детей. Повернувшись навстречу множеству неотрывно смотревших на меня лиц, я высоко подняла голову и встретила полный ужаса взгляд Филиппа.

– Сеньоры, – объявила я, вкладывая в голос всю силу, чтобы он достиг самых задних рядов, – вы признаете меня законной дочерью и наследницей Изабеллы, нашей покойной королевы?

– Да, – запинаясь, пробормотал председатель. – Конечно, ваше высочество.

Я чуть выше приподняла голову: Филипп начал вставать с трона, вцепившись в позолоченные подлокотники с такой силой, что они могли растрескаться в щепки.

– В таком случае, раз вы меня признаете, я отвечу на любые ваши вопросы.

Председатель повернулся, чтобы посоветоваться с сидевшими рядом поверенными. Послышалось раздраженное бормотание, кто-то яростно покачал головой. Наконец председатель вновь обратил ко мне серьезный взгляд:

– Пока что у нас к вам только один вопрос, ваше высочество.

– Adelante,[36] сеньор.

– Ваше высочество, вы желаете править Кастилией как суверенный монарх?

Я помедлила. Поверенные, дон Мануэль и Филипп застыли словно изваяния. Наконец я произнесла слова, о которых молилась в надежде, что однажды этот миг наступит:

– Да, желаю.

В зале послышался удивленный шум. Филипп вскочил с места:

– Бога ради, я не стану сидеть и ждать, пока эта сумасшедшая лишит меня моих прав!

Сиснерос поднял брови.

– Ваше высочество, – сказал председатель, – прошу вас сесть и с уважением отнестись к процедурам, установленным задолго до вашего рождения.

Лицо Филиппа исказила злобная гримаса. Втянув голову в плечи, он вновь медленно опустился на подушки, будто на тлеющие угли. Председатель наклонил голову:

– Спасибо, ваше высочество. – Он повернулся ко мне. – У вас есть к нам еще просьбы, ваше высочество?

– Да, сеньор, – кивнула я. – Поскольку вы признаете меня своей законной королевой, повелеваю вам отправиться в Толедо, где меня коронуют в соответствии с древним обычаем. Повелеваю также, что казна в Сеговии остается на сохранении маркизы де Мойя.

Председатель кивнул:

– Мы очень рады, что ваше высочество в добром здравии. Вы позволите нам удалиться, чтобы со всей серьезностью обсудить ваши требования?

– Позволяю. Вам и всем благородным донам.

С этими словами я повернулась и вышла.

* * *

Миновал полный напряжения день. Филипп ко мне не пришел, как и дон Мануэль. Но отчего-то их безразличие беспокоило меня сильнее, чем прежняя ярость. Даже адмирал признался, что, хотя поверенные и собирались днем, все были крайне немногословны, будто понимая, что, выполнив мои требования, они будут вынуждены отречься от Филиппа.

На третий день после моего появления перед кортесами и еще одной бессонной ночи, когда я расхаживала по комнате, чувствуя, как толкается в утробе мое дитя, пришел адмирал. Едва взглянув на его осунувшееся лицо, я похолодела.

– Чума, – сказал он.

Наступила полная ужаса тишина. Во Фландрии чума не слишком меня беспокоила, хотя вспышки ее случались там точно так же, как и везде. Казалось, угроза ее настолько далека, что я даже не помнила, чтобы это хоть кого-то волновало. В Испании, однако, призрак чумы преследовал меня с самого детства. Я помнила настояния матери, чтобы мы каждое лето уезжали в горы Гранады, прежде чем начнется эпидемия, и то страшное лето в Толедо, когда умер Безансон. Чума в Кастилии часто становилась катастрофой, особенно в перенаселенных городах, и за несколько дней могла выкосить целые провинции.

Я преклонила колени:

– Да поможет нам Бог. Потому кортесы и откладывают решение?

– Отчасти да, – кивнул адмирал. – Пока что в самом Вальядолиде не было ни одного случая, хотя ваш муж понял, к чему идет дело, и воспользовался чумой как поводом для отъезда. Похоже, любая зараза внушает ему ужас.

– Да, с тех пор, как умер его советник, архиепископ Безансон.

– Или он просто делает вид, – с несвойственной ему резкостью заметил адмирал. – Так или иначе, гранды следуют за ним, словно волчья стая, надеясь добиться его благосклонности. Они заявляют, что, как только закончится чума, они вновь соберутся в Толедо. – Он поморщился. – Среди них куда больше трусов, чем я предполагал. Сегодня утром я пытался убедить их, что мы должны исполнять свой долг и Кастилия не может ждать их решения. Но они уже ничего не соображают от страха. Даже старик Сиснерос не может удержать их своими речами. Должен сказать, что вашему мужу дьявольски везет.

– Это я виновата, – горько сказала я. – Я предупреждала, что вельможи могут в любой момент повесить его на ближайшем суку. Вполне в его духе – послушаться меня теперь, после того как он много лет пренебрегал моими советами. – Я помедлила, глядя на адмирала. – Куда мы уезжаем?

– В Бургос.

Подойдя к окну, адмирал задумчиво взглянул на город.

– В Бургос? Но это же совсем в другую сторону от Толедо! Бургос находится на севере.

Адмирал снова повернулся ко мне:

– Дон Мануэль хотел приказать мне ехать в Сеговию, чтобы, если потребуется, осадить город и взять силой тамошний алькасар. Однако пришло известие, что Сеговия превратилась в очаг чумы, и ваш муж отказывается ехать вглубь Кастилии, пока не убедится, что опасность миновала.

Сеговия. Я похолодела:

– Если Филипп готов отступать на север, значит угроза и впрямь серьезная. – Я встретилась с мрачным взглядом адмирала. – От моей фрейлины Беатрис де Талаверы нет никаких вестей. Господи, что, если она заболела?

– Если она в Сеговии, алькасар – самое безопасное для нее место. Маркиза – крепкая старуха, она запрет ворота на засов и никого не впустит и не выпустит. – Он помолчал. – У меня есть другие новости. Коннетабль согласился принять вас в Бургосе и готовит для вас свой собственный дом.

– Коннетабль? Но я в последний раз видела его в Ла-Корунье. Я думала, он с моим отцом.

– Он не поехал с ним в Неаполь. Он поддерживает связь с Сиснеросом и все это время шпионил за вашим мужем. – Адмирал шагнул ко мне. – Ваше высочество, у коннетабля есть гвардейцы в Бургосе. Это его город, и он на стороне вашего отца. Может, он человек не самых высоких моральных принципов, но он не потерпит, чтобы под его крышей кто-то причинил вам вред.

Я взглянула в глаза адмирала.

– А вы? – прошептала я.

– Я должен ехать в Неаполь. – Он повысил голос, заглушая мой протест. – Я должен лично рассказать обо всем вашему отцу. Без определенного вердикта кортесов ваш муж еще может одержать победу. На его стороне дон Мануэль, Вильена и другие вельможи. Даже мы с коннетаблем не сумеем собрать достаточно гвардейцев, чтобы противостоять тем, кто его поддерживает. Нам нужна помощь вашего отца. Если он согласится прийти из Арагона вместе со своим войском, у нас будут силы, с которыми придется считаться.

Отец. Прежде я пыталась выбросить его из головы, убеждая себя, что, пока мой сын с ним и ему ничто не угрожает, больше мне ничего не требуется. И все же мысль об отце пробудила новую надежду.

– Я могу остаться здесь, – сказала я. – Вы говорили, что чумы в городе нет. Может, ее вообще не будет. Лучше уж тут, чем за сотни миль в Бургосе.

– Умоляю вас, ваше высочество. Вы беременны, и вам нельзя рисковать. Если вы, не дай бог, умрете, ваш муж действительно получит все. Он объявит наследником вашего сына Карла, и Кастилия навеки окажется в руках Габсбургов. Вы должны ехать в Бургос. Ваше появление перед кортесами позволило вам выиграть время. Ваш муж слушает советы дона Мануэля, а дон Мануэль знает, что сейчас они не осмелятся выступить против вас. Я бы не отправлял вас с ними, если бы не считал, что вы в безопасности.

– В безопасности? – Я слабо улыбнулась. – Похоже, это слово мне более незнакомо.

Я вновь почувствовала пальцы Филиппа на своем запястье в хижине цыганки, вновь увидела катящуюся к моим ногам отрубленную голову. Мой взгляд на мгновение упал на половицу, под которой я прятала травы, но я тут же сосредоточилась. Я помешала кортесам провозгласить Филиппа королем и при некотором везении и настойчивости могла препятствовать его поползновениям до приезда отца.

Я больше не была беспомощной.

– Единственное наше преимущество – неожиданность, – продолжал адмирал. – Пока ваш муж бежит от чумы, я доберусь до Неаполя. Его величество любит вас и Кастилию. Он не позволит фламандцам уничтожить все, что построили они с вашей матерью. Он уехал лишь потому, что у него не было иного выбора. Но обещаю вам, мы вернемся с войском, которого хватит, чтобы разгромить вашего мужа раз и навсегда.

Он подошел еще ближе. Я ощутила едва заметный терпкий мужской запах, исходивший из-под черной парчи, почувствовала упругость его тела. Взглянув в его глаза, я внезапно ощутила всепоглощающее желание. Похоже, и он почувствовал то же самое, поняв, что сейчас мне хочется только одного: чтобы он взял меня, как мужчина берет женщину, дав мне все возможное наслаждение в объятиях того, кому я могла доверять.

– Ваше высочество, я… – пробормотал адмирал, наклоняясь ко мне, и тут же отпрянул, неуверенно подняв руку. – Я не посмею, – прошептал он, дотрагиваясь до моей щеки.

Я все поняла. Взяв его мозолистую кисть с длинными пальцами, я поднесла ее к губам.

– Да пребудет с вами Господь, – сказала я. – На этот раз ждать вас буду я.

* * *

Вечером, когда жара несколько спала, мы выехали из Вальядолида. Чтобы добраться до Бургоса, требовалась почти неделя, и на третий день фламандцы начали испытывать адские мучения. Не привыкшие к июльскому зною в Кастилии, одетые в удушающий бархат и парчу, они без чувств падали с лошадей или бросались в кусты, чтобы опорожнить страдающий от расстройства кишечник. Филипп приказал оставить всех заболевших, и я поняла, что, какова бы ни была его конечная цель, он до ужаса боится чумы.

Ко всеобщей напряженности и мрачному настроению примешивались дурные предзнаменования. Вдоль фиолетового горизонта, где никогда по-настоящему не наступала ночь, вспыхивали странные огни, при виде которых испанцы крестились и что-то бормотали себе под нос. Они все больше сторонились фламандцев, подчеркивая растущую антипатию к приспешнику моего мужа.

Я ехала в окружении отряда стражников, с единственной служанкой – пожилой прачкой из Вальядолида, по имени донья Хосефа. Крепкая душой и телом, но глухая как пробка, она ехала на осле рядом со мной, словно каменная статуя. По вечерам она чинила мои порванные платья, поддерживала огонь и подавала мне еду.

Казалось, будто я всего лишь одна из сотен слуг и воинов – на меня обращали не больше внимания, чем на тех, кто оставался позади, валяясь в собственных испражнениях. Хотя я не сомневалась, что рано или поздно Филипп снова на меня накинется, сейчас нас преследовал куда более безжалостный враг.

Когда мы добрались до Бургоса, уже наступили сумерки. Высокие стены застилал туман, который часто опускался над Кастилией вечерами после дневной жары, – настолько густой, что я едва могла различить собственные руки, даже поднеся их к лицу. Стражники у ворот проверяли каждого в нашем обозе, ища любые признаки лихорадки или предательские язвы. Несколько изнуренных поносом фламандцев, которых не пустили в город, начали громко протестовать, но Филипп, даже не взглянув на них, въехал в окутанный туманом замок на холме. Словно по молчаливому согласию: для всех будет лучше, если мы с мужем не будем делить кров, – меня проводили в Каса-де-Кардон, маленький дворец, украшенный веревочными узлами клана коннетабля – ирония, не ускользнувшая от моего внимания.

Там меня ждала моя сводная сестра Иоанна, жена коннетабля.

Все мои кости болели от сна на жесткой земле и многих часов в седле. Я предвкушала горячий ужин, ванну и настоящую постель, но вместо этого мне пришлось общаться с Иоанной, разодетой, словно на праздник, в украшенное драгоценностями атласное платье.

– Дорогая моя, – воскликнула она, – какой у вас огромный живот!

Я поморщилась. Иоанна была права. На четвертом месяце мой живот вырос до невероятных размеров. Сама же она оставалась стройной, словно хорек. Мне она никогда не нравилась, и вовсе не потому, что была внебрачной дочерью моего отца. Даже в детстве она во всем искала для себя выгоды. Она обучалась на службе у знатной дамы и вышла замуж за коннетабля, благодаря этому стратегическому союзу надолго исчезнув из моей жизни. Я относилась к ней с презрением, порой удивляясь, что в наших жилах течет общая кровь. Она даже не пыталась притворяться, что я хоть сколько-нибудь ее интересую, а тем более помочь мне в трудную минуту. Я коротко сообщила Иоанне, что ей следует показать донье Хосефе, куда приносить еду, и следить, чтобы мне каждые несколько дней меняли белье и убирали комнату.

– Но вам понадобятся слуги, ваше высочество. У вас же только эта старуха и…

– Если бы не эта старуха, – оборвала я ее, – я бы умерла голодной смертью. Что касается слуг – я научилась обходиться без них. Может, будете так любезны проводить меня в мои покои?

Коротко присев в реверансе, она повела меня наверх. Несколько утешал тот факт, что мой статус, похоже, повысился – учитывая, как ее озаботило отсутствие слуг. А может, ее просто беспокоило, как отнесутся другие к тому, что я оказалась на ее попечении, не говоря уже о том, что после моего возвращения в Испанию я бо́льшую часть времени провела в своего рода плену.

Комнаты показались мне истинным раем. В камине горел огонь, повсюду стояли жаровни, а на постели лежали чистая ночная сорочка и халат. Сбросив на пол грязную одежду, я направилась к креслу – и вдруг услышала какой-то шорох в углу за кроватью.

Я развернулась кругом:

– Кто… кто здесь?

Из тени вышла темная фигура.

– Принцесса, – произнес знакомый голос, – вы меня не узнаете? Даже сам дьявол не мог бы помешать мне с вами встретиться.

Радостно вскрикнув, я бросилась в объятия Беатрис.

Глава 29

Из окна комнаты были видны бастионы замка над городом, на фоне которых выделялся высокий шпиль собора. Глядя на маслянистый свет горящих у ворот факелов, я вспоминала три недели, прошедшие со дня нашего прибытия в Бургос. За это время Филипп ни разу не попытался увидеться со мной или принять в моем присутствии кого-то из официальных лиц.

Но передышка меня только радовала. Беатрис снова была со мной, и я узнала от нее, что о намерении Филиппа отправиться в Бургос ей сообщил не кто иной, как адмирал. Моя преданная фрейлина бежала из объятой чумой Сеговии и пересекла Кастилию, чтобы найти меня. Ей удалось добиться от Иоанны допуска в дом. С ней я уже не боялась, что переезд на север может закончиться очередной попыткой посадить меня под замок. Как и адмирал, она считала, что никто не может мне ничего сделать, пока не родится мое дитя.

– В Испании женщина неприкосновенна в двух случаях: если она недавно овдовела или носит ребенка, – напомнила мне Беатрис. – Даже этот змей Вильена не позволит никому вас тронуть. К тому же вы заявили перед всеми кортесами, что желаете править как королева. Они наверняка скрежещут зубами, но знают, что не могут снова объявить вас сумасшедшей. Пока им приходится ждать, как и всем остальным, – что и к лучшему, поскольку время на нашей стороне.

Она была права. Время работало на меня и против Филиппа. С каждым днем его тревога росла: мало того что чума распространялась с ужасной скоростью, так еще по дорогам рыскали бандиты, а предсказатели близкого конца света приводили в ярость обезумевшие толпы. Многие проповедовали против фламандцев, обвиняя их в постигшем Кастилию бедствии. Едва завидев моего мужа и его свиту, люди кричали: «Flamencos fuera!» – «Фламандцы – вон!»

В замке дону Мануэлю приходилось не лучше. Будучи, как всегда, в курсе всех сплетен, Беатрис выяснила, что из-за постоянных угроз коротышка-посол отказывается куда-либо выходить без вооруженной охраны. Коннетабль прямо объяснил ему, что у Бургоса нет средств для длительного содержания королевских особ и вряд ли они смогут позволить себе обеспечивать всю иноземную свиту его высочества. После того как притязания дона Мануэля и Филиппа на казну закончились неудачей, посол в отчаянии начал просить в долг у своего бывшего господина и моего свекра, но пока что его величество император Максимилиан пребывал в раздумьях. У дона Мануэля быстро заканчивались деньги на подкуп знати, и вскоре между ним и несколькими грандами вспыхнул скандал. Кто-то из вельмож даже предложил ему посоветовать его высочеству переплавить золотое блюдо со своего обеденного стола, пока за него это не сделал кто-то другой.

– Никогда не видела, чтобы весь двор был настолько раздражен, – с озорной улыбкой заметила Беатрис. – Можно подумать, его высочество и дон Мануэль теперь самые непопулярные личности в Испании.

Это известие я встретила с радостью. На дорогу до Испании адмиралу и моему отцу могли потребоваться недели. Пока Филипп и его сторонники сражались с вельможами, у них не оставалось времени на меня. Казалось, в ближайшие пять месяцев или около того мне ничто не угрожает. Если, конечно, не случится преждевременных родов.

Я вернулась в комнату. Донья Хосефа сидела на табурете возле камина, добавляя вставку на талии к моему новому парчовому платью, а Беатрис вышивала подол. В ужасе увидев обветшалые остатки моего гардероба, Беатрис не переставала жаловаться, пока не уговорила местного торговца пожертвовать немного дорогой ткани, из которой они с доньей Хосефой соорудили для меня три новых платья и плащ.

– Сегодня в замке опять пиршество, – заметила я. – У ворот горят факелы.

Беатрис нахмурилась:

– Дон Мануэль, может, и жалуется на бедность всем, кто готов его слушать, но никогда добровольно не откажется от удовольствий. Не понимаю, как он вообще смеет называть себя испанцем? Во всем королевстве свирепствует чума, люди гибнут, зерно гниет на полях, а он десятками режет гусей и быков для своих празднеств?

– Больше ему нечего предложить, – усмехнулась я. – Либо он будет кормить вельмож, либо они сожрут его самого.

– Будем молиться, чтобы адмирал и его величество приехали до того, как фламандцы сожрут всю Кастилию.

– Тихо, Беатрис. – Я приложила палец к губам. – Кто-то идет.

В доме никого больше не было. Моя сводная сестра Иоанна сообщила, что сегодня вечером ее не будет, отделавшись невнятными отговорками, а я не стала расспрашивать: и без того мне было трудно выносить ее притворно-подобострастные манеры и кошачий взгляд. Я могла вообще отослать эту даму прочь, но сочла разумным держать ее и коннетабля поблизости.

В коридоре послышались шаги. Дверь распахнулась, и ворвалась Иоанна. Волосы ее были растрепаны; судя по драгоценностям и роскошному платью, сегодня вечером она пировала вместе с придворными.

– Идите скорее, ваше высочество! – выдохнула она. – Сюда из замка несут эрцгерцога! Он… он серьезно болен!

* * *

В покоях стояла зловещая тишина. В своем пышном костюме Филипп лежал на красном парчовом покрывале. Его расшитый серебристой нитью камзол был расстегнут до пупка, открывая намокшую от пота льняную рубашку. При виде его я замерла. Как бы я его ни презирала, но он всегда был полон сил и пребывал в движении. Не шевелился он, лишь когда спал – после ночи страстной любви или выпив лишнего.

В передней я заметила Вильену и Бенавенте. Иоанна с побелевшим лицом прижалась к своему мрачному одноглазому мужу. Видимо, именно они принесли сюда Филиппа, но, судя по их позам, готовы были бежать прочь, едва я повернусь к ним спиной. Хотя чума еще не распространилась на север, малейший ее признак сводил на нет любую видимость преданности.

Над кроватью склонился врач в черном халате. Услышав мои шаги, он повернулся ко мне, и при виде его обреченного взгляда у меня замерло сердце.

– Что с ним? – еле слышно спросила я, неожиданно поняв, что голос мой совершенно спокоен, хотя и тих.

Врач вздохнул:

– Мне сказали, что днем его высочество жаловался на боль в животе и удалился в свои покои отдохнуть. Позже он сообщил, что будет присутствовать на вечернем пиршестве, где лишился чувств. Сперва я подумал, что он перепил вина или съел несвежего жаркого, но, осмотрев его, я склонен полагать, что он уже какое-то время боролся с болезнью.

Я взглянула на стонущего в бреду Филиппа.

– Он всю жизнь был здоров, – услышала я собственный голос. – Никогда не болел ничем серьезнее простуды.

– Если позволите, ваше высочество… – Врач подозвал меня ближе.

Я шагнула вперед. Врач приподнял прилипшую к коже ткань рубашки, и я прикрыла рот рукой. Шея Филиппа распухла, кожа покрылась пузырящейся сыпью. Казалось, она расползается по груди прямо на глазах. Волдыри виднелись даже на его ладонях. Он обмочился, и с него сняли панталоны.

– Это?.. – Я не смогла произнести страшное слово вслух.

Врач покачал головой:

– Если это чума, то я никогда еще не видел, чтобы она проявлялась подобным образом. Больше похоже на разновидность водянки.

Водянка. Безансон тоже заразился водянкой.

– Ваше высочество, думаю, нужно послать за специалистом. Подобные недуги вне пределов моей компетенции. Я знаю одного врача в Саламанке, который разбирается в таких болезнях, – доктора Сантильяну.

– Да, – прошептала я. – Так и сделайте. И прежде чем уйдете, скажите им, что мне нужна теплая вода и полотенца.

* * *

Я не отходила от Филиппа.

Кто-нибудь наверняка назвал бы меня влюбленной дурой, отбросившей последние остатки гордости. Вряд ли мое безумие когда-либо было более явным, чем в этот час, когда я согласилась ухаживать за моим смертельным врагом. Любой здравомыслящий человек ушел бы, оставив его умирать.

Но они никогда не знали, что такое любовь, никогда не ощущали ее всепоглощающего пламени. Да, Филипп был моим врагом, но когда-то я его любила. Я не могла бросить его подыхать, словно раненого зверя. Как я могла сказать своим детям, что предала их отца в тяжкий час?

Я была королевой и знала, что такое честь.

Сняв с него грязную одежду, я собственными руками обмыла его пышущее жаром тело. Когда-то я помнила его другим, молодым и здоровым, но вино, порок и собственные безжалостные демоны превратили его плоть в обвисшую тряпку. Лишь кожа, казалось, все еще помнила прикосновение моих пальцев.

Затем я позвала донью Хосефу и Беатрис. Вместе мы одели его в чистую льняную ночную сорочку и уложили под одеяло. Никто больше не появился: лишь дон Мануэль выразил свою озабоченность в письме через курьера, который тут же исчез. О случившемся с Филиппом уже разошлись слухи, и многие жители Бургоса в страхе перед чумой бежали из города, забрав то, что могли унести. Даже Иоанна, забыв обо мне, поспешно уехала в свое загородное поместье, где к ней наверняка присоединился коннетабль. Меньше чем за сутки Филипп превратился из будущего короля в брошенную всеми жертву.

Тишину в доме нарушали лишь стоны больного. Врач, доктор Парра, был простым медиком, которому прежде не доводилось лечить королевских особ, и его бросало в дрожь при одной только мысли, что его высокопоставленный пациент может умереть.

Беатрис приносила мне еду, а донья Хосефа стирала белье и поддерживала огонь. Я часто оставалась одна, сидя на табурете у постели и смачивая лоб Филиппа розовой водой. Чувствовала себя словно за стеклянной стеной. За себя и ребенка не боялась, отчего-то уверенная, что болезнь мужа не причинит мне никакого вреда.

На четвертый день приехал доктор Сантильяна, дородный и толстощекий. Он сразу же занялся Филиппом: ощупал его распухшие железы, осмотрел побелевший язык и покрасневшие глаза. Потом, что-то задумчиво пробормотав, отошел посоветоваться с доктором Паррой. Я направилась туда, где стояли врачи.

– Ну? Что с ним?

Сантильяна бросил взгляд на постель, где лежал на взбитых подушках Филипп. Глаза его были закрыты, бледное лицо почти сливалось с бельем.

– Ваше высочество, – сказал Сантильяна, – не могли бы мы выйти?

Я слегка удивилась, видя, что Филипп без сознания, но все же повела врачей во внутренний дворик. Солнце освещало разноцветные плиты и журчащий замшелый фонтан. Я моргнула, давая глазам привыкнуть к яркому свету после полумрака комнаты.

Какой прекрасный день…

Я села на каменную скамью, безмятежно сложив руки на коленях. Сантильяна и Парра озадаченно переглянулись, затем тучный доктор шумно выдохнул:

– Ваше высочество, даже не знаю, с чего начать…

– Просто говорите. Что бы ни было, я хочу знать правду.

– В общем… это не водянка, как мы сперва подумали.

– Тогда что? Чума?

Водянка или чума – какая разница? Мне просто нужно было знать, выживет ли он. От этого зависело все остальное.

– Нет, не чума. – Сантильяна озабоченно вздохнул. – Ваше высочество, я полагаю, у вашего мужа оспа.

– Оспа? – Я ошеломленно уставилась на него. – Хотите сказать, что он болен французским недугом?

– Увы, да. Оспа редко встречается в Испании. Мне самому ни разу не приходилось ее лечить, но симптомы его высочества совпадают с теми, что описывают мои коллеги.

– Но как вы можете быть уверены, если не лечили ее сами?

Внезапно мне показалось, будто земля покачнулась у меня под ногами. Я вспомнила шашни Филиппа с французской шлюхой, которую я поколотила во Фландрии. У нее была язва в уголке рта. Неужели она его заразила? И если да, то не мог ли он заразить меня? Вряд ли – иначе я давно бы уже заболела или по крайней мере не смогла бы зачать.

– Если это оспа, – вздохнул Сантильяна, – он выздоровеет. Симптомы сперва ужасают, но потом проходят. Но это лишь первая стадия – инфекция может скрываться годами. – Он мрачно посмотрел на меня. – Вам следует знать, ваше высочество, что я не слышал еще ни об одном человеке, который избежал бы губительных последствий оспы. Хотя больной может полностью выздороветь и обрести прежние силы, в конечном счете он всегда сходит с ума. Разумеется, при надлежащей заботе у вас вполне могут быть впереди еще многие годы.

В ушах у меня зашумело. Филипп болен французской оспой. Со временем он выздоровеет и к нему вернутся силы. Он будет продолжать бесчинствовать еще многие годы, прежде чем окончательно сойдет с ума. Всей иронии случившегося я не смогла оценить лишь потому, что представила себе еще более ужасающую картину будущего, в котором от меня избавятся вообще, а Кастилией будет править безумный король, воодушевляя грандов нести хаос и разрушения королевству, которое построили мои родители. Будущего, где нашим сыновьям не останется ничего, кроме праха и смерти.

Я вновь вспомнила полутемную комнату в Аревало и услышала голос матери, обращавшейся к рассерженной, ничего не понимающей пятнадцатилетней девочке: «Я не могла рисковать. Мой долг – в первую очередь защищать Кастилию. Кастилия превыше всего».

То была самая большая несправедливость, какую только мог совершить со мной Филипп.

– Годы? – переспросила я, удивляясь собственному спокойствию.

– Именно. Если мой диагноз верен, вскоре ему станет лучше. Сколько дней уже болеет его высочество? – Сантильяна повернулся к Парре, но едва доктор открыл рот, чтобы ответить, из спальни раздался леденящий кровь рев:

– Где все?

Повернувшись, я, словно в тумане, направилась назад в комнату, но тут же остановилась. Врачи едва не налетели на меня сзади. Филипп сидел на постели, похожий на оживший труп.

Его горящие глаза уставились на меня.

– Жрать хочу. Принеси чего-нибудь поесть. И побыстрее.

* * *

Я принесла бульон из бычьих хвостов и влила несколько ложек ему в рот. Хмуро глядя на меня, он пробормотал, что больше не съест ни кусочка на здешних пирах. Наши взгляды на мгновение встретились, и я поняла: он не может поверить, что я все это время провела рядом с ним. Врачи объявили, что ему становится лучше, и Сантильяна поспешно ушел, отказавшись от платы и радуясь уже тому, что больной не умер у него на руках, хотя поставленный им диагноз лишь отсрочивал смерть.

Я осталась с Паррой в пустом доме, но знала: едва разойдется слух о выздоровлении Филиппа, здесь снова будет полно народу. Времени оставалось совсем мало.

Вытерев с его губ остатки бульона, я поставила пустую миску на поднос.

– Вот так. Если хочешь, потом принесу еще супа. Но пока что тебе нужно отдохнуть, хорошо?

Он пристально посмотрел на меня:

– Тебе-то какое дело?

Я помедлила с подносом в руках.

– Я твоя жена. Тебе еще что-нибудь нужно? – словно издалека донесся мой собственный голос. – Может, подогретого вина, чтобы легче было заснуть?

Наступила тишина. Я бесстрастно смотрела на него, сжимая в руках поднос, и уже само то, что я с легкостью изображала любящую жену у постели мужа, подтверждало, сколь чудовищно он изменил мою душу.

– Нет? Ладно. Я буду в соседней комнате. Постарайся заснуть.

Я направилась к двери. Ноги мои словно налились свинцом, сердце переворачивалось в груди. Уже поставив поднос на буфет и взявшись за засов, я услышала, как Филипп проворчал:

– Если тот доктор, что ты привела, не против – пожалуй, немного вина не повредит.

* * *

Изо рта Филиппа вырывалось судорожное дыхание, грудь едва вздымалась. Последние два дня он что-то неразборчиво выкрикивал, а затем впал в полное молчание. У него снова началась лихорадка, и на этот раз ничто не могло ее победить.

– Вам нужно отдохнуть, ваше высочество, – сказал Парра.

Он тоже крайне устал и был сбит с толку внезапной переменой в состоянии Филиппа. Новый приступ сопровождался кровавым поносом и зловещими язвами на коже, словно его тело гнило изнутри.

– Нет, – устало улыбнулась я. – Но от стакана воды я бы не отказалась.

Поклонившись, он вышел.

Рот Филиппа был открыт, из горла доносился чудовищный хрип: как будто стучит о булыжники площади коровье вымя, полное камней, которое дети используют для игры в мяч. Я взяла его за руку: изнутри веяло теплом, хотя сама кожа казалась холодной и неожиданно жесткой. Филипп научил меня, что значит одиночество и предательство, но я не хотела, чтобы он чувствовал себя одиноко.

Я проявляла к нему сочувствие, какого никогда не видела от него.

Ощутив мое прикосновение, он наморщил лоб. Я вложила в его руку заранее приготовленный кубок, в котором растворялись в теплом вине остатки трав. По лицу Филиппа пробежала тень.

– Выпей, – прошептала я.

Я влила смертоносное снадобье в его раскрытый рот. Часть вина плеснула на подбородок, и я вытерла его рукавом.

– Уже почти все. – Я снова взяла его за руку. – Почти все.

Несколько секунд спустя он судорожно вздохнул. Я почувствовала, как сжимаются, а затем безвольно слабеют его пальцы.

Все вокруг будто замерло. Мы застыли во времени, подобно нарисованным на фасаде фигурам. Тишина окутала меня со всех сторон. Словно во сне, я почувствовала, как холодеет кожа Филиппа. Взглянула в его лицо. Если бы не бледность, могло показаться, будто он просто спит. Он снова казался молодым: смерть вернула ему былую красоту наших счастливых дней. Спутанные золотистые волосы падали на лоб, длинные светлые ресницы, предмет зависти многих придворных дам, напоминали крылья спокойно сидящих бабочек. Глядя на него, я утратила ощущение прошлого. Я не осознавала ни самой себя, ни ребенка в моей утробе.

И что́ я совершила ради спасения своего королевства.

Я ничего не видела, кроме тела мужа, и ничего не слышала, кроме слов произнесенного всего пять месяцев назад пророчества: «Сегодня ты явился сюда гордым принцем, юный Габсбург. Но после смерти тебя ждет куда более долгий путь по Кастилии, чем при жизни».

Глава 30

Мой муж, за которого я вышла ради политики, которого я четыре года любила и пять лет ненавидела, с которым я бессчетное число раз лежала в постели и из-за которого пролила бессчетное количество слез, от которого я родила пятерых детей и зачала шестого, против которого я строила интриги и сражалась, – мой муж был мертв.

Оплакивала ли я его? Ответ прост, и он очень личный. Я сделала то, что требовалось для спасения моего королевства, и смерть Филиппа не сделала меня убитой горем вдовой. Наша любовь превратилась в воспоминание, и его труп это лишь подтверждал. Теперь передо мной стоял выбор, который мог освободить меня или обречь навеки. То, что я задумала, могло привести меня к победе, а могло лишь подтвердить всеобщее подозрение, что я безумна.

Но у меня имелись свои причины для такого поступка, хотя и неочевидные для постороннего взгляда.

* * *

Долго ждать мне не пришлось. Всего через час после смерти Филиппа Каса-де-Кордон наводнили, словно саранча, фламандцы, Сиснерос со своей бандой церковников и представители знати. Мы с Беатрис и доньей Хосефой едва закончили обмывать и одевать тело, когда в комнату ворвалась толпа вельмож, намереваясь взять все в свои руки.

Едва держась на ногах от усталости, я не пыталась сопротивляться и позволила увести себя в свои комнаты. Фламандцы рыдали вокруг тела, Сиснерос пригласил бальзамировщиков. Затем покойного завернули в ткань, чтобы перевезти в монастырь Мирафлорес в окрестностях Бургоса, где монахи должны были молиться за бессмертие души Филиппа. По всей Кастилии разослали известия о безвременной кончине Филиппа Габсбурга, посмертно титулованного «принцем-консортом нашей наследницы королевы Хуаны» – что, как я подозревала, было лишь попыткой сгладить неуверенность политиков.

Что касается меня, в двадцать семь лет я стала вдовой на шестом месяце беременности. Внешне я никак не проявляла горя. Из уважения к остальным я носила траур, но спокойно обедала и ужинала с фрейлинами, размышляя, что делать дальше. Ибо прекрасно знала, что и гранды размышляют о том же.

За одну ночь мир переменился. После смерти Филиппа я со всей определенностью стала королевой, но не тешила себя иллюзией, будто у меня теперь больше власти, чем при его жизни. Меньше чем через месяц после его смерти вернулась моя сводная сестра Иоанна, одетая с головы до ног в черное, и сразу же начала вмешиваться в мои дела, несмотря на хмурые взгляды Беатрис. К моему неудовольствию, за ней последовали другие знатные дамы – целый легион, полный решимости выстроить вокруг вдовы стену женского уединения. Я знала, что это дело рук Сиснероса, часть его планов отодвинуть меня от дел. Ему не хотелось, чтобы я была на свободе, пока он умасливает знать за столом переговоров. Пока что я терпела их вторжение, поскольку ко мне поспешно приехал и преданный Лопес, которого Филипп пытал во Фландрии, а в один прекрасный день неожиданно появилась Сорайя – изможденная и исхудавшая, со следами побоев и издевательств, которым ее подвергли люди Филиппа, но, как всегда, полная решимости оставаться рядом со мной.

Обнимая ее, я пролила первые после смерти Филиппа слезы. Вместе с Сорайей и Беатрис, не покидавшими меня ни днем ни ночью, я продолжала ждать. И вот однажды в мои покои вторглись архиепископ Сиснерос и маркиз де Вильена.

– Приходится действовать безотлагательно, пока положение не стало хуже, – объявил Сиснерос. К моему удивлению, он несколько ожил, и на его ввалившихся щеках даже появился легкий румянец. – Кастилия слишком долго остается без руководства. Прочтите это письмо, ваше высочество. – Он положил бумагу на заваленный стол передо мной. – Как вы сами увидите, все назначения уже сделаны, и упомянутые здесь господа с радостью готовы служить вашими советниками.

Я бесстрастно смотрела на них. Чего-то подобного я ожидала: после смерти Филиппа Сиснерос и Вильена рано или поздно вступили бы в новый союз с грандами. Адмирал считал Сиснероса сторонником отца, тайно работавшим против Филиппа, но я подозревала, что мое мнение об архиепископе было верным с самого начала: он точно так же жаждал власти, как и любой вельможа. Во время моей последней поездки, когда я повздорила с ним в Ла-Моте, он стал моим врагом и никак не мог теперь стать другом – пока не появится отец и не поставит его на место.

– Сеньоры, любые разговоры о совете преждевременны. Этим вопросом я займусь в более подобающее время, как и остальными, относящимися к моим обязанностям. – Я не удержалась от едва заметной улыбки. – Разве мы все еще не соблюдаем траур по моему покойному мужу?

– Тридцать дней уже прошли, – учтиво сообщил Вильена. – Вопрос касается самого будущего Кастилии. Вряд ли вы желаете, ваше высочество, чтобы ее народ остался в такое время без надлежащей власти?

– В королевстве нет надлежащей власти с тех пор, как умерла моя мать, – сухо ответила я. – Вряд ли несколько лишних недель что-то изменят.

Вильена пошевелил губами. Я видела, что он с трудом сдерживается, пытаясь разгадать мои причины для отсрочки. Когда он снова заговорил, его обманчиво вкрадчивый голос пробрал меня холодом до костей:

– Мы с монсеньором архиепископом и другими сеньорами считаем, что Бургос – неподходящее место для вашего высочества после того, как вы пережили здесь такую трагедию. Мы смиренно предлагаем вам воспользоваться нашей помощью и перенести свой двор в…

Я подняла руку, за уверенным жестом скрывая охватившую меня тревогу:

– Вы забываете, с кем разговариваете, сеньор. Я – ваша королева, и только мне решать, куда переносить свой двор. – Увидев, как побагровело его лицо, я замолчала, пока не почувствовала, будто воздух вокруг сгустился, словно скисшее молоко. – Мне должны пожаловать титул, а затем короновать. Из-за чумы в Вальядолиде кортесы отложили свое решение признать меня, но, поскольку моего мужа эрцгерцога теперь нет в живых, мои законные права некому оспаривать. Моя мать завещала королевство мне, и я буду им править. А пока я намерена кое-что потребовать сама.

– Что именно, ваше высочество? – спросил сквозь зубы помрачневший Сиснерос.

– Все назначения, сделанные моим покойным мужем, должны быть аннулированы как незаконные, поскольку я не давала на них согласия. Предателя дона Мануэля и его фламандцев следует найти и арестовать – насколько я понимаю, они сбежали, забрав с собой немало золотой посуды и драгоценностей из покоев моего мужа в замке. Повелеваю вам, монсеньор архиепископ, как главе Церкви, объявить мой указ, а вам, сеньор маркиз, обеспечить его исполнение. Любой, кто посмеет предоставить убежище дону Мануэлю, подлежит немедленному аресту и казни.

Реакция Вильены на мой первый королевский указ оказалась вполне предсказуемой: голос его задрожал от едва сдерживаемой ярости:

– Хоть дона Мануэля никто особо не любил, я не наемник, чтобы устраивать на него охоту. Похоже, ваше высочество, вы насмотрелись, как фламандцы лижут сапоги французам.

Я предпочла не напоминать ему, что всего несколько недель назад он точно так же без зазрения совести готов был лизать сапоги Филиппу. Впрочем, подобного лицемерия вполне следовало ожидать. Собственно, никто из этих так называемых вельмож не стремился меня поддержать. Возможно, они не сходились во мнениях насчет того, кто в конечном счете должен править Кастилией, строили интриги друг у друга за спиной, но в одном они были едины: меня нельзя короновать. Королем мог стать мой сын Фернандо или, что еще хуже, Карл, но ни в коем случае не я. Прожив много лет под жестким правлением моей матери, они не потерпели бы еще одной женщины на троне. После смерти Филиппа одни враги попросту сменились на других. Но на этот раз у меня имелось оружие. Как говорила Беатрис, в Испании женщина неприкосновенна в двух случаях: если она будущая мать и недавняя вдова, а я теперь была и той и другой. Я надеялась дождаться возвращения адмирала вместе с отцом, но ждать больше не было возможности – я понятия не имела, когда они появятся. Нужно было действовать.

Я высоко подняла голову:

– Еще я хочу, чтобы мою золовку эрцгерцогиню Маргариту известили, что она должна отправить ко мне моих дочерей, как только поездка станет безопасной. Мой сын Карл теперь, естественно, стал эрцгерцогом Фландрии и обязан оставаться там. Но мой сын Фернандо родился здесь, в Испании, а я еще не видела его с тех пор, как сюда приехала. Его тоже следует привезти ко мне из Арагона. Надлежит также созвать собрание кортесов в Толедо, где я намерена присутствовать при погребении тела моего мужа в соборе.

Мои слова были встречены удивленным молчанием. Я обдумывала их уже несколько дней, размышляя, получу ли в итоге свободу или окажусь в ловушке. На мгновение мне показалось, что моя речь застигла обоих врасплох. Вильена сжал кулаки. Сиснерос долго смотрел на меня, затем сказал:

– Ваше высочество, вы желаете лично сопровождать катафалк эрцгерцога?

– Это не мое желание. Это мой долг. Или вы предлагаете похоронить его здесь? Вряд ли это подобающее место для принца.

Сиснерос сузил глаза. В том, что он действительно намеревался похоронить Филиппа здесь, я не сомневалась. Он разрешил бальзамировщикам вскрыть тело и отправить сердце и мозг в серебряном футляре в Брюссель, по обычаю Габсбургов. Вряд ли его волновало, где будет покоиться остальное. При иных обстоятельствах я тоже оставила бы тело в монастыре Мирафлорес, если бы не тот факт, что королеве, сопровождающей гроб мужа, никто не мог запретить покинуть Бургос.

– Достаточно необычная просьба, – заметил Сиснерос. – Даже, я бы сказал, беспрецедентная.

– Не может быть и речи! – добавил Вильена. – Неужели вы собираетесь везти тело до самого Толедо посреди зимы, ваше высочество?

– Тело моей матери без особых сложностей перевезли зимой в Гранаду.

Тут же я поняла, что Вильена догадался о моих намерениях. Он знал, что на моем пути через Кастилию меня не только защитит гроб Филиппа, но и увидит народ. Выставив напоказ свою трагедию, я могла завоевать симпатии подданных.

– И то верно, – вдруг кивнул Сиснерос, и я заметила, как блеснули его глаза. – Когда же вы намерены предпринять это путешествие, ваше высочество?

– Чем скорее, тем лучше. Пусть подготовят повозку для гроба и соберут похоронную процессию. Вам и прочим вельможам, разумеется, придется остаться здесь, чтобы следить за исполнением моих требований. В поездке вы мне не нужны. – Помолчав, я обратилась к Вильене: – Сеньор, как я понимаю, вы и адмирал обладаете равной властью в кортесах? Раз уж вы считаете поиск врагов Испании недостойной вас задачей, не могли бы вы оказать мне услугу и выяснить, где сейчас дон Фадрике? Без него мы не можем собраться в Толедо.

– Конечно, – вмешался Сиснерос, прежде чем Вильена успел ответить. – Можете на нас положиться, ваше высочество.

Поклонившись, он вытолкал маркиза из комнаты, словно непослушного ребенка. Едва они вышли, из другой двери появилась Беатрис, которая все слышала через дырочку в стене. Стоя на пороге, она с тревогой взглянула на меня:

– Принцесса, что вы задумали?

– Что же еще? – Я посмотрела ей в глаза. – Сиснерос думает, будто у меня нет ни глаз, ни ушей и я не знаю, что он разрешил мне отправиться в эту поездку лишь затем, чтобы дальше распространять свою ложь. Легенда, которую сочинил обо мне Филипп, и без того уже расходится, а стараниями архиепископа разойдется намного дальше, может, до самого Неаполя. Если повезет, возможно, тогда ко мне наконец приедут мой отец и адмирал.

– Легенда? Какая легенда?

– Естественно, о том, будто я сошла с ума, – улыбнулась я. – Обезумела от горя. Juana la Loca. Хуана Безумная.

* * *

Я отправилась в путь до Толедо с заснеженного поля на окраине Бургоса. Со мной на прочной повозке ехал гроб Филиппа, накрытый государственным флагом его державы.

С особым удовольствием я приказала Иоанне остаться в Бургосе. Кроме свиты из пажей, Лопеса и музыкантов, меня сопровождал небольшой отряд стражи, а также Беатрис, Сорайя и донья Хосефа. Наконец-то я путешествовала по Испании вместе с друзьями и никто не чинил мне препятствий.

Сердце мое столь полнилось надеждой, что сперва меня нисколько не беспокоил окутавший все вокруг унылый туман с дождем. Мы ехали вдоль русла разлившейся из-за осадков реки Дуэро, в котором бурлила желтая вода. Я сидела верхом на покрытой черной попоной кобыле. За мной следовали мои фрейлины и другие слуги, одетые в траур. Герольд нес впереди высоко поднятый промокший королевский штандарт.

Вряд ли мы выглядели достаточно впечатляюще, но весть о моем приближении опережала нас, и на обочины выходили изможденные крестьяне. Некоторые падали на колени при виде моего черного плаща и вуали, другие низко кланялись и просили подаяния. На их лицах отражались все лишения, которые понесла моя родная земля. Чума опустошила бесчисленные деревни, урожай гнил на полях. Обширные равнины усеивали сколоченные на скорую руку кресты над могилами. В небе каркали стаи ворон, но нигде не было видно собак, а редкая встреченная мною скотина походила на живые скелеты.

Казалось, будто вся Кастилия превратилась в кладбище.

Меня охватил праведный гнев. Вот чего добились Филипп и его приспешники! Они не оставили после себя ничего, кроме нищеты, страха и разорения. Я поклялась, что, как только доберусь до Толедо, сделаю все, что в моих силах, чтобы вернуть Испании ее былую гордость. Любовь ничего мне не дала; лишь эта земля оставалась неизменной – моя родина, ставшая моей юдолью слез. Как и моя мать, я готова была сражаться с теми, кто разграбил ее и осквернил. Я должна была положить конец вражде, распрям, взяточничеству и безграничной жажде личного обогащения.

Я должна была показать себя достойной наследницей Изабеллы Кастильской.

Огонек надежды поддерживал меня в течение всего пути. Я безропотно терпела необходимость спать на каменистой земле в покосившейся палатке, есть всухомятку и пить кипяченую речную воду, мирясь с мелкими трудностями ради ждавших впереди великих целей, ради войны, план которой я уже успела мысленно составить. Но мне даже не приходило в голову, что меня может предать собственное тело. К этому я оказалась не готова.

Схватки начались внезапно, когда мы ехали по пустынному полю в окрестностях селения под названием Торквемада. Морщась от боли, я вцепилась в луку седла. Все случилось слишком рано: оставалось еще около месяца, и я рассчитывала, что дитя подождет. В Сеговии нам предстояла первая официальная остановка, и там я намеревалась родить. Там обо мне позаботилась бы подруга матери, маркиза де Мойя, и я могла задержаться на несколько дней. К тому времени я надеялась получить весточку от отца и адмирала.

Я почувствовала, как отходят воды, заливая юбку. Услышав мой сдавленный стон, ко мне подъехала Беатрис. Боль была такая, что мне не оставалось ничего другого, кроме как позволить ей помочь мне спешиться.

Лопес поскакал вперед, чтобы найти подходящее жилье. Сорайя и Беатрис под руки ввели меня в чей-то дом, под кровом которого суждено было появиться моему последнему ребенку.

* * *

Для прихода в этот мир ей потребовалось почти двое суток. Двое суток столь кровавой и изматывающей борьбы, что я боялась умереть при родах.

Ни одно мое дитя не подвергало меня прежде таким испытаниям. Казалось, решив появиться пораньше, она потом передумала и пыталась забраться назад. Я кричала словно безумная, ругалась и рыдала. Но когда на рассвете третьего дня девочка наконец появилась, она потрясла меня своей красотой. Несмотря на кровь и слизь, она сияла, словно освещенная изнутри гипсовая фигурка.

Донья Хосефа перерезала связывавшую нас пуповину, обмыла и запеленала младенца. Лежа на залитой потом постели, я попросила дать девочку мне. Сорайя положила ее в мои дрожащие руки. Беатрис сидела рядом, и по ее усталому лицу текли слезы. Моя преданная Беатрис никогда прежде не давала волю чувствам, и у меня тоже увлажнились глаза при виде кричащего младенца, который внезапно смолк, стоило мне коснуться пальцами его губ.

Девочка посмотрела на меня, попыталась пососать мой палец. Я вздохнула, глядя на ее светло-каштановые волосы с золотистым отливом.

– Каталина, – сказала я, высвобождая тяжелую грудь. – Назову ее Каталина.

* * *

Роды превратили меня в выжатый лимон. Пока Каталина жадно сосала мою грудь, донья Хосефа и Сорайя сновали по деревне в поисках еды, забирая кур прямо из курятников ошеломленных крестьян. Те даже не пытались протестовать, повергнутые в благоговейный трепет одним лишь тем фактом, что в их деревне родила королева. Донья Хосефа готовила курятину всевозможными способами и настаивала, чтобы я съедала все до последнего кусочка. Я потеряла слишком много крови, но не желала даже слышать, чтобы кто-то послал в Бургос за врачом. «Я рожала не в первый раз, – говорила я, лежа в постели, – и пережила все предыдущие случаи».

Долго отдыхать было нельзя. Следовало снова садиться в седло, даже если в конце концов меня бы это убило. Именно здесь, в Торквемаде, меня нашли. Все-таки они передумали: я недооценила их упрямство. Сиснерос и Вильена ворвались со своими гвардейцами в селение и потребовали, чтобы я вела себя, как подобает роженице, и перебралась в «готовый принять меня замок».

Едва услышав эти страшные слова, я поднялась с постели и приказала немедленно отправляться. Подчинились лишь немногие, кто оставался мне предан. В гневе отмахиваясь от возражений Сиснероса и садясь на лошадь, я видела, как Вильена наблюдает за мной из тени возле дома: он не сводил с меня глаз и его взгляд внушал ужас. Подозревал ли он, до какого предела они меня довели? Понимал ли, что ни один смертный не вынесет столь упорного преследования?

Думаю, да.

В ночь, когда мы пересекали широкое плато, разразилась буря. Хлынул ливень, превращая землю в жидкую грязь. Наконец поняв, что дальше ехать невозможно, я объявила остановку и спешилась. Неуверенно огляделась, чувствуя, как развевается за спиной плащ. Меня охватило замешательство и сомнение, голову распирало от неосознанного страха. Куда мне идти? Где укрыться? В таком состоянии я никогда не добралась бы до Сеговии, не говоря уже о Толедо. Мне требовалось убежище, где я могла бы спрятаться, словно преследуемый зверь. Я мечтала о темноте и покое за высокими стенами, где нет вельмож, которые только и ждут, чтобы заточить меня в тюрьму.

Я вглядывалась в ночь, ощущая, как меня все сильнее бьет дрожь. А потом я почувствовала… его. Он наблюдал за мной, наслаждаясь моим отчаянием. Он вовсе не покинул меня. Он был здесь, рядом, ожидая часа своего мщения.

Он не умер.

Сдавленно застонав, я повернулась и бросилась бежать мимо испуганных пажей, спотыкаясь о грязный подол юбки. Рядом с повозкой, где лежал гроб, я остановилась, тяжело дыша. В голове моей слышался смех. Он издевался надо мной. Он знал, что я совершила. Знал, что я лишила его жизни, что я убийца. Я не могла позволить, чтобы он утащил меня вместе с собой в ад. Нужно было снова его уничтожить. Уничтожить, прежде чем он доберется до меня.

Схватившись за ручки гроба, я начала стаскивать его с повозки.

– Ayúdame! – крикнула я пажам и слугам, которые стояли словно парализованные, таращась на меня. – Помогите!

Мои женщины во главе с Беатрис бросились ко мне.

– Принцесса, прошу вас. Не…

Я взмахнула рукой, отшвырнув кого-то в сторону. Ярость распирала меня, изливаясь изо рта подобно яду. Как они смеют меня ослушаться? Как они смеют! Я их королева! Они должны делать то, что я им прикажу. Какое они имеют право со мной спорить?

– Я сказала – помогите! – рявкнула я. – Слышите? Сейчас же!

Стражники бросились к рычагам. Гроб накренился и упал на землю, мою юбку обрызгало грязью. Я в страхе смотрела на него, отчасти ожидая, что крышка сейчас поднимется и оттуда со злобной ухмылкой вылезет труп.

«Моя инфанта…» – услышала я еле различимый шепот.

– Открывайте, – дрожащим голосом велела я.

Стражники отошли назад. Лопес с пажами приблизились к гробу и подняли тяжелую крышку. Но тут же выронили и попятились, кашляя и зажимая рот руками.

Несколько мгновений я не двигалась с места, глядя на засыпанные известью погребальные покровы. Он не поднялся, не обратил ко мне взгляд мертвенно-голубых глаз, не открыл рот, дабы обвинить меня, что я похоронила его заживо.

Я шагнула вперед. Он лежал на темном атласе, завернутый в саван с головы до ног. Даже скрещенные на груди руки закрывала покрытая коркой ткань. Пока я пыталась найти хоть какое-то подтверждение, что передо мной именно Филипп, в ноздри мне ударила удушливая вонь, и я закашлялась, чувствуя, как ветер срывает с моей головы чепец. Какие бы снадобья ни применяли бальзамировщики, они не сумели справиться со своей задачей.

Он разлагался прямо у меня на глазах.

– Покровы на лице, – прошептала я. – Снимите их.

Все в ужасе уставились на меня. Я посмотрела на Лопеса, но тот отступил на шаг назад. Пройдя мимо меня, Сорайя склонилась над телом и начала разматывать покровы.

Секунды тянулись подобно годам. У меня перехватило дыхание. Появилось ухо, за ним нос, часть застывшего в жуткой гримасе почерневшего рта. Я подняла руку.

– Нет… не надо больше, – прошептала я, и Сорайя отошла от гроба.

Это был Филипп – или то, что от него осталось. Хирурги, извлекавшие мозг и сердце, полностью его изуродовали. Глаза ввалились, зубы отсутствовали. От мужской красоты, которой я когда-то так восхищалась, оставался лишь нос, все так же выделявшийся на высохшем, словно у старика, лице. Он выглядел так, будто умер тысячу лет назад.

Бояться было нечего. И ненавидеть тоже.

Весь мой гнев тут же улетучился.

– Закройте.

Я вернулась к своей лошади. Донья Хосефа не сводила с меня взгляда, держа на руках мою девочку. Беатрис стояла в стороне, прижав шаль к грязному лицу.

– Нужно ехать дальше.

* * *

Три дня спустя на пустой дороге посреди бесплодной равнины, тянувшейся вокруг, словно окрашенный охрой и углем холст, я увидела всадника, который скакал нам навстречу на взмыленном черном жеребце.

Это был адмирал.

Глава 31

– Отец здесь?

Я недоверчиво смотрела на адмирала, не притрагиваясь к письму на коленях.

Адмирал кивнул. Вид у него был подавленный. Он сопровождал меня до Хорнильоса, еще одного городка, где мы заняли дом. Несмотря на радость встречи, я понимала, что он крайне устал, и наверняка уговорила бы его идти спать, не будь столь важны привезенные им новости.

– Мы высадились месяц назад в Валенсии. Я приехал сразу же, как только смог, чтобы обо всем рассказать вашему высочеству, но вы покинули Бургос. Пришлось скакать туда-сюда, пока я вас не нашел.

Я кивнула, чувствуя каменную тяжесть письма. Мне не хватало сил, чтобы поднять руку и сломать печать – у меня словно онемели пальцы.

Взгляд адмирала упал на гроб, покрытый грязным порванным флагом: тот высился рядом на полу, будто еще один стол. Видя, как он хмурит лоб, я представила, что он мог бы подумать, узнав про ту дикую сцену в окрестностях Торквемады, когда я полностью потеряла голову и даже ударила Беатрис, лишь бы добраться до тела мужа. Адмирал был в Бургосе, и ему наверняка сообщили о моем решении перевезти тело Филиппа в Толедо. Каких еще жутких вещей могли ему наговорить?

– Я воспользовалась его телом, – спокойно сказала я. – Оно послужит мне щитом. Надеюсь, никто меня не тронет, если я повезу его останки в Толедо.

Еще не успев договорить, я поняла, как странно звучат мои слова и сколь сумасбродными они могут показаться гранду, который не мог даже представить, что такое страх за свою жизнь, муки деторождения, уязвимое положение вдовы. Как он мог понять? Как вообще хоть кто-то мог это понять?

Глаза мои наполнились слезами, и я наклонила голову. Да поможет мне Бог – я не стану рыдать перед этим гордым мужчиной, который проделал путь до самой Италии, чтобы привезти ко мне отца.

Несколько мгновений адмирал продолжал смотреть на меня, а потом поступил так, как вряд ли хоть раз поступал за все годы служения королевству, – наклонился и обнял меня. Я растаяла, прижавшись к нему всем телом и чувствуя, как его рука ласкает мои волосы.

– Ваше высочество, – тихо проговорил он, – вам больше нечего бояться. Его величество вас защитит. Вам и так слишком многое пришлось пережить. Доверьтесь его величеству.

– Не знаю, смогу ли я хоть кому-то еще доверять, – прошептала я, прислушиваясь к биению его сердца под жестким черным камзолом.

Вместо ответа он поднял соскользнувшее с моих колен письмо и вложил мне в руку:

– Прочтите, ваше высочество, и вы поймете: его величество полон решимости обеспечить вам то положение, которого вы заслуживаете. Он никогда не покинул бы Испанию, если бы знал, что замышляет ваш муж.

Помедлив, я сломала печать и развернула пергамент.

Madrecita,

я узнал от адмирала обо всем случившемся с тобой, и твои страдания причинили мне немалое горе. Мне следовало приехать раньше, чтобы тебе помочь, но, как ты знаешь, мне пришлось покинуть Кастилию, поскольку под угрозой оказалось мое королевство и сама жизнь. Посылаю тебе это письмо с преданным мне сеньором адмиралом и прошу тебя не приезжать в Валенсию, ибо завтра я намерен ее покинуть. Предлагаю встретиться в Тортолесе, где, как меня заверяют, нет чумы. Пока же, дочь моя, молюсь о твоем добром здравии и верю в скорое и радостное свидание.

29 августа 1507 года,

я, Фернандо Арагонский

Я подняла взгляд на адмирала, ощутив столь хрупкую радость, что даже сама боялась себе в том признаться.

– Он хочет, чтобы мы встретились в Тортолесе.

Адмирал улыбнулся:

– И каков же ваш ответ, ваше высочество?

– Да! Мой ответ – да! – Я обхватила его за шею. – Я встречусь с отцом, и мы вместе заявим права на мой трон!

* * *

Я выехала из Хорнильоса следующим вечером, послав адмирала вперед в Тортолес, чтобы он нашел мне самое лучшее жилище. К моему приезду мне предоставили двухэтажный дом на окраине.

Мы с Беатрис, Сорайей и доньей Хосефой взялись за дело: открывали сундуки с посудой и бельем, проветривали вышитые фламандские подушки и шерстяные гобелены. Разбросав по полу тростник с лавандой и тимьяном, сели чинить мои платья. Я решила надеть на встречу с отцом расшитый ониксом черный атлас, но велела Сорайе приготовить рукава с буфами вместо складчатых, из красного дамаста. К тому же мой чепец нуждался в новой вуали с украшением из жемчуга. Отец всегда любил, когда я красиво одевалась.

Утром, когда он должен был приехать, фрейлины разбудили меня перед рассветом, искупали меня и уложили мне волосы, после чего нарядили в платье и чепец, поправили вуаль и отошли назад.

Я повернулась к ним, нервно перебирая юбку:

– Ну?

– Вы прекрасно выглядите, ваше высочество, – сказала Беатрис, но совершила ошибку, отведя взгляд.

Подойдя к туалетному столику, я взяла серебряное ручное зеркало. Мое лицо отражалось в потрескавшемся тусклом стекле, словно в мутной воде, – настолько я побледнела и исхудала. Я не удержалась от судорожного вздоха:

– Dios mio! Я выгляжу так, словно побывала в аду.

– Так оно и есть. Больше незачем притворяться.

Беатрис всегда говорила то, что думала. Едва заметно улыбнувшись, я положила зеркало на столик.

– Каталина уже одета? Папа наверняка захочет ее видеть.

– Ею занимается донья Хосефа. – Беатрис взяла меня за руку. – Идемте во двор. Так мы первыми увидим его величество, когда он появится.

* * *

Мы укрылись от палящего утреннего солнца в тени портика. К платьям приставала пыль, нижние юбки липли от пота к бедрам. Когда вдали наконец послышались приглушенные крики, я послала Сорайю к воротам.

– Вижу их! – крикнула она, обернувшись ко мне. – Много всадников!

Я облизала пересохшие губы. Много всадников. Вероятно, все, кто строил против меня интриги. В предвкушении встречи я даже не задумывалась, что отец может прибыть со свитой, но его наверняка поспешили встретить Сиснерос, Вильена, Бенавенте и коннетабль, торопясь засвидетельствовать свое почтение.

Я собралась с силами. Чего бы мне это ни стоило, я не могла показать им, сколь ненавистно мне их присутствие. Пусть видят лишь холодное безразличие; пусть задумаются, не придется ли им за многое отвечать, когда я взойду на трон.

Неожиданно кортеж оказался у самых ворот: это было впечатляющее собрание всадников в развевающихся плащах с алыми, золотыми и голубыми знаками различия, неестественно ярко сверкавшими на фоне раскаленного добела неба. Среди них были Вильена и Бенавенте, а также коннетабль. Я видела его в Бургосе, когда он скрывался среди войска Филиппа, и позже, когда Филипп умер. Похоже, он действительно шпионил для отца.

А потом я увидела короля Фернандо, ехавшего впереди на жеребце под зеленой бархатной попоной. У меня подкосились ноги. Я вспомнила холодный день на обугленном поле в окрестностях Гранады, когда я, невинная девочка, с нетерпением ждала его появления. Казалось, с тех пор прошла целая вечность. Тогда он ехал с непокрытой головой, и его сопровождал мой брат, похожий на ангела. Сейчас же на его лицо падала тень от черной шляпы, на полях которой поблескивал единственный драгоценный камень. Он повернулся, что-то сказав всаднику позади, а затем спешился. Его сапоги глухо ударились о пыльную землю. Следуя его примеру, прочие один за другим спрыгивали с седла. Сердце мое билось все отчаяннее, пока мне не показалось, будто оно готово выскочить из груди.

Отец повернулся к нам. Мои фрейлины присели в реверансе. Я стояла не шевелясь, глядя на него, словно на мираж, который мог исчезнуть в любой момент. Расправив плечи, он зашагал через двор.

Медленно, едва скрывая охвативший меня трепет, я двинулась ему навстречу.

Отец остановился и снял шляпу. Блеснула его лысая макушка, загоревшая под неаполитанским солнцем до цвета меди. В его отросшей каштановой бороде пробивалась седина. Казалось, он стал чуть ниже ростом и слегка располнел, но осанка его осталась прежней, до боли знакомой. Слегка согнув ноги и уперев в бока руки в перчатках, он наклонил львиную голову.

Подобрав юбки, я бросилась бежать. Чепец слетел с головы, но я не заметила. Вблизи я увидела, как блеснули глаза на его покрытом глубокими морщинами лице.

– Madrecita… Mi madrecita, al fin…[37] – Он привлек меня к себе. – Я дома, – проговорил он, обнимая меня. – Я приехал домой, к тебе.

Я закрыла глаза, но до этого успела увидеть среди вельмож адмирала, который кротко склонил голову.

* * *

Мы сидели в зале за столом с остатками ужина. Вельможи по требованию отца удалились в выделенные им жилища. Обслужив нас, исчезли и мои фрейлины.

Как ни странно, за ужином мы говорили лишь об обыденных вещах. Я спросила отца о моем сыне, которого он оставил в Арагоне, и о его путешествии. «Неаполь – настоящий ад, – рассмеялся он. – Но притом богатый». Нас разделяли пять лет разлуки, и обоим не хотелось разрушать иллюзию, что мы просто наслаждаемся долгожданной встречей, пока наконец не стало ясно, что избежать этого не удастся.

Поднявшись с кресла, отец взял кубок с вином и направился к выходу во внутренний дворик. Уже наступила ночь, и из открытых дверей доносился запах цветущего жасмина. Отец закрыл глаза:

– Жасмин… он всегда напоминает мне об Изабелле.

Я молчала: упоминание о матери невольно ранило меня. Отец вновь повернулся ко мне и покачал головой:

– Прости. Не хотел сделать тебе больно. Сказал не подумав.

– Знаю, папа. – Я посмотрела ему в глаза. – Можешь говорить о ней, если хочешь.

– Нет, – криво усмехнулся он. – Поговорим лучше о тебе, хорошо? – Он вернулся к столу и поставил кубок. – Не хотел бы тебя больше обременять. Хочу, чтобы ты чувствовала себя в безопасности. Понимаю, за одну ночь этого не добиться, учитывая, что тебе пришлось пережить.

– Я все выдержу, папа, – улыбнулась я. – И у меня есть вопросы, на которые можешь ответить только ты.

– Вопросы? – Удивленно взглянув на меня, он снова взял кубок, осушил его и тут же опять наполнил из графина. Раньше он пил куда меньше, практически полностью воздерживаясь от вина, за исключением официальных приемов. – Ладно. – Он расправил плечи. – Задавай свои вопросы.

Я глубоко вздохнула:

– Почему ты уехал из Испании, даже не попытавшись со мной увидеться?

К моему облегчению, в словах моих не прозвучало упрека. Только теперь я в полной мере поняла, насколько сбило меня с толку его поведение и насколько я в нем нуждалась, стремясь пережить своего мужа и завоевать трон.

– Я думал, ты знаешь, – нахмурился отец. – Филипп меня вынудил. Угрожал вторгнуться в Арагон. У меня нет той полноты власти, которой я обладал вместе с твоей матерью. Даже будучи регентом, я все равно нуждался в поддержке грандов. А они целиком выступили на стороне твоего мужа.

– А Сиснерос? Он был твоим шпионом?

– Да. Он сообщал мне обо всем, вплоть до того заседания кортесов, где ты бросила вызов Филиппу. А потом по какой-то причине вдруг перестал писать.

– Ничего удивительного. Он пытался завершить то, что начал Филипп. Думаю, он сам хотел править Кастилией, возможно через своих сыновей.

– Не сомневаюсь. У старого стервятника наверняка рыльце в пушку, хотя сразу после моего приезда он явился ко мне и убеждал, что его единственная цель – защищать королевство. Собственно, большинство вельмож просили у меня прощения.

– Это у меня они должны просить прощения! – возмутилась я.

Отец кивнул, задумчиво глядя на меня.

– Они полагают, что я намерен вернуть себе регентство, но я ничего по этому поводу не говорил. В Кастилии теперь есть королева, и я ни на что не претендую.

Я молча слушала отца. Мне не хотелось настаивать, но я знала, что не успокоюсь, пока не услышу от него ответ – и только от него одного.

– Хочу спросить еще кое о чем, папа.

– Да?

– Ты… – голос мой сорвался, – ты приказал отравить Безансона?

Сама не знаю, почему я об этом спросила. Возможно, мне помогала очистить душу и отогнать страх мысль, что я, будучи дочерью своего отца, сделала лишь то, что было необходимо. Я знала: не поступи я так, Филипп уничтожил бы Испанию. Но я до сих пор просыпалась ночами в поту, снова видя собственные руки, хладнокровно растирающие травы в порошок и сыплющие его в вино, где тот мгновение клубился, словно дым, прежде чем раствориться в красной жидкости. Откуда я могла знать, что в страхе схваченные со стола травы помогут мне добиться цели, что достаточно будет всего двух кубков, чтобы навсегда освободиться от тирании Филиппа? Откуда у меня нашлись силы убить собственного мужа?

Отец шагнул ко мне:

– Ты и правда считаешь, что я способен на такое?

– Он сказал, что его отравили. Я слышала, как он говорил Филиппу. И Филипп ему поверил.

Взгляд отца стал жестче.

– В таком случае твой муж был почти такой же дурак, как и тот старый архиепископ. Мне все равно, кто и во что поверил. Но, отвечая на твой вопрос, – нет. Я его не отравил. Хотя, да простит меня Господь, если кто и заслуживал подобного, то именно он.

Я с трудом сдержала свои смешанные чувства. Как я могла в нем усомниться? Неужели душа моя настолько омертвела, что я перестала верить собственному отцу? И все же от его ответа мне стало не по себе. Я поняла, что никогда не смогу рассказать ему правду, никогда не признаюсь в содеянном. Мне предстояло нести бремя вины всю жизнь, и лишь смерть могла ее искупить.

– Прости, – пробормотала я, отводя взгляд. – Я… я должна была спросить.

Наклонившись, он взял меня за подбородок:

– Безансон умер по воле Господа, а не моей, так же как и твой муж. Можно считать, справедливость восторжествовала.

– Да, – кивнула я. – Пожалуй, да.

– Вот и хорошо. Я бы не смог вынести, если бы ты подумала обо мне плохо.

Он отвернулся. Я думала, он хочет налить себе еще вина, но он вдруг сказал, стоя ко мне спиной:

– У меня к тебе тоже есть вопрос. Ты желаешь править как королева?

Я поколебалась, борясь с желанием ответить «да», сбросить груз с плеч и начиная с этого дня самой решать свою судьбу. Слишком многое мне пришлось испытать, чтобы в порыве гордыни совершить очередную, возможно, гибельную ошибку, особенно такую, которая могла стоить мне всего, за что я сражалась. Даже моя мать взошла на трон не одна. Она уже была замужем за отцом, который помог ей отвоевать у врагов Кастилию, и они начали править вместе. В Испании никогда еще не было одинокой правящей королевы.

– Да, я желаю править, – наконец ответила я. – Но знаю, что многие предпочли бы видеть на троне моего сына. Вы с мамой правили Кастилией много лет. Что посоветуешь?

Отец на мгновение задумался, затем коротко рассмеялся:

– Я не вправе кому-либо советовать. Слишком много ошибок я совершил. К тому же тебе слишком часто приходилось соглашаться с чужими решениями. Ты сама должна понять, что для тебя лучше.

– Что ж, ладно. Тогда как насчет дополнительного распоряжения?

– Распоряжения? – нахмурился отец.

– Да. Которое оставила мама. Там говорится, что ты будешь править Кастилией как регент, пока мне не пожалуют королевский титул. Оно ведь все еще действительно?

– Не знаю. – Отец потер бороду. – Изначально она составила его, опасаясь, что твой муж захватит всю власть. Но теперь, когда он умер… не уверен, что оно применимо.

– В таком случае что, если мы его изменим? Арагон и Кастилия должны остаться едиными. Я могу дать тебе главный пост в моем совете, папа. Тебе незачем снова уезжать. Мы можем править как отец и дочь, изгнать из Кастилии остатки фламандцев и созвать кортесы для моей коронации.

Он странно улыбнулся, едва изогнув губы:

– Хочешь сказать, ты не собираешься больше выходить замуж?

– Никогда. У меня есть мои дети и королевство. Больше мне ничего не нужно.

– Ты так говоришь, потому что устала. Но ты молода. Плоть рано или поздно свое возьмет.

– Для меня все кончено. Вряд ли найдется хоть один мужчина, которого я пожелаю себе в мужья.

Едва это сказав, я тут же подумала об адмирале – сильном, непреклонном и бесконечно преданном. Естественно, о браке с ним не могло быть и речи: гранды никогда бы не позволили, чтобы ими правил выходец из их же среды. И все же я не могла задавить в себе чувства к нему, порожденные отчаянием и муками, которые мне пришлось испытать в последние годы с Филиппом. Будь у меня выбор, адмирал был именно таким мужчиной, какого бы мне хотелось. Его бы я сделала королем.

– Ты понимаешь, что все не так просто? – сказал отец. – Стоит мне попытаться прийти к власти, и может стать только хуже.

– Куда уж хуже? – Я встала и обошла вокруг стола. – Последние шесть лет я провела в плену. – Голос мой дрогнул. – Я не доверяю вельможам, папа. Не доверяю Сиснеросу. Все они строят против меня интриги. Только адмирал верен мне и заботится обо мне. Если рядом со мной будете ты и он, мы сможем поставить грандов на место. Ты их знаешь. Ты заставил их бояться, когда был королем вместе с мамой. Теперь ты можешь помочь сделать то же самое и мне.

– Ценю твое доверие, madrecita, – тихо сказал он, – но ты слишком многого от меня требуешь. Я теперь стал старше, я уже не тот разгневанный юный король, каким был, когда женился на Изабелле.

– Так ты не можешь? – Я взглянула ему в глаза. – Или не хочешь?

Он протяжно вздохнул, словно неся на плечах тяжесть всего мира:

– Я сделаю это – для тебя. Призову к порядку фламандцев и кастильскую знать, которые ненавидят меня как никого другого. Но если они попытаются выступить против меня, потребуется твое согласие. Меньше всего мне хотелось бы, чтобы Вильена или кто-то еще из этих волков бросил против меня армию. Я не могу призвать кастильцев к оружию – кортесы лишили меня этого права, заняв сторону твоего мужа, хотя по дополнительному распоряжению твоей матери я наделен им навечно.

– Я восстановлю твои права, – твердо заявила я. – Это будет мой первый королевский указ.

В моей душе вспыхнула надежда. Я вполне могла это сделать. Могла стать именно такой королевой, какой хотела видеть меня мать. Кастилия была бы моей.

– Ты уверена, что хочешь именно этого? – Отец встретился со мной глазами. – У тебя есть время подумать.

– Более чем уверена. Этого хочу не я, папа, этого хочет Испания. Мама сделала тебя регентом, пока я не смогу взойти на трон. Она тебе доверяла. Почему и я не могу доверять?

– Что ж, хорошо. Вместе мы наведем порядок в Кастилии. – Он поцеловал меня в губы. – И начнем с того, что найдем для тебя подходящее место, где ты могла бы жить и набираться сил, а я мог бы приехать к тебе в любой момент. – Он крепко обнял меня, как не раз бывало в детстве. – Не могу даже выразить словами, как я рад. Боялся одной только мысли, что нам снова придется расстаться.

Я закрыла глаза, чувствуя, как напряжение, страх и сомнения сменяются усталостью. Мне нужно было отдохнуть, свыкнуться с пусть и желанными, но слишком внезапными переменами в моей жизни.

– Я устала, папа. Ты останешься переночевать? Я приготовила для тебя комнату.

– С радостью бы остался, – улыбнулся он. – Но Сиснерос сейчас наверняка мечется как зверь в клетке, пытаясь догадаться, о чем мы с тобой говорим. Хочу порадовать его хорошими новостями. – Он дотронулся до моей щеки. – Приду завтра с утра. Я еще не видел свою новую внучку.

– Она еще совсем маленькая, – рассмеялась я, – но очень похожа на Каталину.

– Значит, ты удачно ее назвала. – Отец замер, глядя на меня так, словно хотел запечатлеть в памяти мое лицо. – Спокойной ночи, madrecita.

Он повернулся и вышел.

Когда я поднялась к себе, у меня слипались глаза. Каталина спала, разметавшись в колыбели. Донья Хосефа дремала в кресле рядом.

Фрейлины меня ждали. Молча помогли раздеться, чувствуя, что я нуждаюсь в покое. Забравшись под накрахмаленные простыни, я почти сразу заснула.

За всю ночь я ни разу не проснулась и мне не снились сны.

Глава 32

Отец пришел ко мне на следующее утро. Маленькая Каталина весело агукала и сосала дедов палец, чем привела его в полный восторг. Когда ее унесли спать, мы с отцом позавтракали во внутреннем дворике и пошли прогуляться по огороженному стеной саду, наслаждаясь рассветной прохладой.

Он рассказывал о множестве препятствий, с которыми ему предстояло столкнуться в ближайшие месяцы. Важнее всего было убедить грандов помочь ему избавиться от дона Мануэля. К моему возмущению, я узнала, что изменник-посол тайком вернулся в Бургос и с наемниками захватил тамошний замок. Отец сказал, коннетабль уже едет туда поднимать своих людей, и не сомневался, что к нему присоединятся и другие, ибо вельмож объединяла главным образом ненависть к дону Мануэлю.

Я настояла, чтобы Сиснерос официально составил текст нашего соглашения, которое я могла бы подписать. У меня был перстень матери, но не было официальной печати, и отец привез мне ту, которой пользовалась мать. Я много раз видела этот потертый цилиндрический штамп у нее на столе, и, когда я ставила печать на пергамент, восстанавливавший власть отца в Кастилии, мне показалось, будто душа матери снова со мной.

На тщательно организованную церемонию прибыли Вильена, Бенавенте и прочие собравшиеся под знаменем Филиппа гранды, прося прощения за все дурное, совершенное от моего имени. Мне ничего не оставалось, как простить их, хотя я поморщилась, когда Сиснерос низко склонился к моей руке, сверкая похожими на тлеющие угли глазами. Несмотря на заверения отца, что архиепископ слушается его, словно выдрессированный пес, я никогда не стала бы ему доверять.

В начале сентября отец нашел прекрасное место для моего двора – королевский дворец в городке Аркос, всего в двух днях пути от Бургоса. Приближалась зима, и отец при поддержке вельмож собрал войско для сражения с доном Мануэлем. О его предстоящем походе на Бургос уже разошлись слухи, и фламандские придворные, ничем послу не обязанные, бежали, прихватив с собой золотую утварь Филиппа. Некоторых арестовали, другим, однако, удалось добраться до порта и захватить корабль, на котором они вернулись во Фландрию.

– Если мы хотим поймать дона Мануэля, – смеялся отец, – лучше поторопиться, пока он не забился в какую-нибудь нору.

Казалось, он помолодел на несколько лет. Глаза его снова блестели, бронзовые щеки обрели румянец. В ответ на мое возмущение дерзостью дона Мануэля он лишь усмехался.

– Кандалов – вот чего он заслуживает! – заявила я. – И темницы!

– Так оно и будет. Скажи фрейлинам, пусть собирают вещи. У меня для тебя сюрприз.

* * *

Двухдневный путь до Аркоса мы проделали в благословенной ночной прохладе, при свете факелов. Из тени, подобно призракам, возникали крестьяне и жители деревень, чтобы поглядеть на новую королеву рядом со старым королем, свиту из вельмож и священнослужителей, повозку с гробом Филиппа.

Женщины опускались на колени в пыли, мужчины снимали шляпы. Посреди дороги, увертываясь от лошадиных копыт, ко мне подбежали несколько детей, чтобы бросить мне в руки хрупкие осенние цветы и букетики ромашек.

– Dios la bendiga, Su Majestad! – запыхавшись, кричали они. – Да благословит Господь ваше величество!

– Они любят тебя, madrecita, – пробормотал отец, наклонившись в седле. – Так же, как любили твою мать.

Я сжала в руках их простые подношения, словно драгоценные камни.

В Аркосе я обнаружила просторный, хорошо оборудованный дворец с полным штатом прислуги, в число которой, к моему неудовольствию, входила и моя сводная сестра Иоанна. Ее я меньше всего рассчитывала увидеть, но не могла и отказать ей при нашем кровном родстве. Со всей возможной любезностью приняв ее реверанс, я повернулась к кланяющимся рядам поваров, дворецких и горничных. Никогда еще со времен Фландрии у меня не было столько слуг.

– Даже не представляю, что с ними со всеми делать, – сказала я отцу. – У меня не так уж много потребностей.

– Ерунда. Ты теперь королева, и тебе нужен двор. – Он показал в сторону ниши в стене. – Смотри-ка. Похоже, кто-то хочет с тобой поздороваться.

Я взглянула в указанном направлении. Свет из окон под потолком упал на маленькую фигурку. Та шагнула вперед, и я застыла, лишившись дара речи и глядя сквозь слезы на своего пятилетнего сына, инфанта Фернандо, которого в последний раз видела младенцем.

– Su Majestad, – поклонившись, церемонно произнес он, – bienvenida a Arcos.[38]

Сердце мое дрогнуло. Я опустилась на колени, глядя в большие, обрамленные густыми ресницами глаза. Из всех детей он больше всего походил на моего отца, словно перенял черты того, кто его воспитал.

– Фернандито, ты знаешь, кто я?

Посмотрев на отца, он снова повернулся ко мне:

– Si. Vos es mi madre la reina.[39]

Я протянула к мальчику руки и обняла его.

– Да, – прошептала я. – Я твоя мать, королева. – Прижимая его к себе, я взглянула на отца. – Спасибо тебе, папа, от всей души. Ты даже не представляешь, какое это счастье.

Он наклонил голову:

– Пусть всегда будет так, madrecita.

* * *

Во дворец в Аркосе ежедневно прибывали курьеры с сообщениями о ходе осады. Отец с грандами отправились в Бургос, где встретились с коннетаблем и его войском. Окружив стены замка, они загнали наемников в ловушку. Им пришлось ждать целых три месяца, прежде чем те капитулировали, – никто даже не вытащил меча из ножен. Отец пообещал пощадить их, если они поклянутся в верности Испании и выдадут изменника дона Мануэля, но оказалось, что дон Мануэль давно сбежал через подземный ход, забрав с собой золотое блюдо Филиппа и кое-что из его личных драгоценностей.

– Ты не поверишь, – сказал отец, приехав, чтобы сопровождать меня в Бургос, где мы должны были торжественно войти в город. – Этот жалкий жабеныш нашел какой-то древний подземный ход, о котором все позабыли. Ход вел прямо в монастырь, где он заставил несчастных сестер помочь ему скрыться, угрожая им кинжалом. В Ларедо он сел на корабль до Вены.

Отец грубо расхохотался. Трусость посла казалась ему забавной, хотя я язвительно заметила в ответ, что справедливость так и не восторжествовала.

– Ничего, все еще впереди. Ссылка ко двору твоего свекра – вполне достаточное наказание. Из главного советника он превратился в несчастного беглеца, который тайком добирался до Вены в украденном монашеском одеянии, чтобы на коленях просить о милости. К его счастью, у него драгоценности твоего покойного мужа. Иначе Максимилиан отрубил бы ему голову.

– У него нет никаких прав на эти драгоценности, – возразила я. – И он все еще на свободе.

– Да, но теперь он ничего собой не представляет. А Бургос принадлежит мне.

Я сделала вид, будто не заметила его оговорки, решив, что он хотел сказать «нам». Неделю спустя мы с отцом въехали в Бургос под звон колоколов собора. Я надела лучшее мое раззолоченное платье и диадему. На этот раз, однако, народ кричал: «Vive el rey Don Fernando! Viva la reina Doña Juana!» – и отец гордо улыбался рядом со мной, так же как и бессчетное число раз до этого, когда захватывал города для моей матери. Меня радовало, что ему оказывают заслуженные почет и уважение, и я замечала хмурые взгляды вельмож. Пусть знают, что при моем правлении Кастилия больше не станет жертвой их интриг и амбиций.

У дверей собора отец взял меня за руку и поднял ее вместе со своей. Толпа взревела. Я откинула голову и рассмеялась.

– Как только мы наведем тут порядок, – сказал он, – колокола в Толедо возвестят о твоей коронации.

* * *

Осень сменилась зимой, зима весной. Дел в Бургосе хватало, но я предоставила отцу воевать с коннетаблем и другими грандами, сама же вернулась во дворец, где впервые за многие годы могла посвятить себя детям. Каталине скоро должен был исполниться год, и мне хотелось как можно больше времени проводить с ней и сыном, наслаждаясь спокойствием, которое досталось мне столь тяжкой ценой. Дом вскоре наполнился детским смехом, и вместе с моими преданными Беатрис, Сорайей и доньей Хосефой, которая, казалось, тоже помолодела, взяв на себя заботу о детях, я начала выстраивать вокруг нас сокровенный кокон.

Отец приложил немало усилий к воспитанию Фернандо. Мой рожденный в Испании сын отличался сообразительностью, умом и прилежанием, хотя и не столь чрезмерным, как Карл. Каждое утро я наблюдала за его уроками, вспоминая, каких успехов в образовании добились мы с сестрами благодаря личному надзору матери, но днем я неизменно шла с ним в сад подышать свежим воздухом.

Он рассказывал мне о жизни в Арагоне, где, по его словам, горы затмевали все, что он видел в Кастилии, и о том, как ему хочется иметь собственного сокола. Я послала в Сеговию за опытным сокольничим и отменной птицей, и, хотя я втайне опасалась, что сокол может оказаться чересчур диким для ребенка, тот сразу же привязался к Фернандито, точно котенок. Сокольничий заверил меня, что мой сын – прирожденный охотник, и они с наслаждением предавались урокам соколиной охоты в обширных полях вокруг дворца, принося к нашему столу перепелок и прочих мелких птиц.

Иногда я составляла им компанию. Я надевала толстую перчатку, на которой сидела привязанная птица в колпаке; сокол вонзал когти в кожу, с нетерпением ожидая, когда я отпущу его в небо. Я зачарованно смотрела, как он без каких-либо усилий взмывает вверх, словно не замечая шороха мелких созданий, которых сокольничий палкой выгонял из кустов. Затаив дыхание, я следила, как сокол с идеальной точностью пикирует вниз, чтобы схватить добычу. Мне не нравился запах крови, но я могла лишь восхищаться смертоносным искусством хищника, несущего жертве быструю и верную гибель.

Порой я предпочитала одиночество, пытаясь примириться с собственным прошлым. Похоже, никто не знал, что делать с гробом Филиппа. Хватило одного лишь запаха, чтобы я в конце концов приказала заколотить крышку гвоздями и убрать гроб в разрушенную часовню в окрестностях дворца, где тот покоился перед засыпанными листьями алтарем. Я велела починить крышу часовни, чтобы защитить ее от стихии, но не более того. Не верилось, что в этом ящике есть хоть что-то, кроме мертвой плоти, но тем не менее я находила странное утешение, посещая часовню во второй половине дня, когда все отправлялись спать на время сиесты. Сидя рядом с гробом, я дотрагивалась до потускневших ручек, иногда даже разговаривала с покойником: рассказывала, какой красивый у нас сын и про нашу Каталину, во внешности и характере которой начали проявляться лучшие черты обоих родителей. Филипп отправился туда, где короны уже ничего не значили, и мне хотелось запомнить его таким, каким он был в день нашей первой встречи: красивым и молодым, еще не испорченным тщеславием, которое в итоге жестоко разлучило нас.

– Покойся с миром, мой принц, – шептала я, наклоняясь к гробу и прикасаясь губами к холодной крышке.

Запах смерти давно исчез – казалось, будто гроб хранил лишь воспоминания.

А воспоминания я не могла ненавидеть.

* * *

Адмирал остался в Бургосе с отцом, но присылал мне письма, в которых описывал события в Кастилии. Когда отец объявил о нашем решении вместе навести порядок в королевстве, гранды ответили проявлением недовольства и угрозами. Маркиз де Вильена швырнул наземь шляпу и заявил: он-де не позволит, чтобы им снова правил Арагон. Отец, по словам адмирала, проявил несвойственную ему мягкость, учитывая его прошлые отношения с кастильской знатью. Рядом с ним, поддерживая каждый его шаг и имея за спиной весь авторитет Церкви, постоянно находился Сиснерос, который недавно, в возрасте шестидесяти семи лет, получил кардинальскую мантию.

Известие о подобном повышении Сиснероса застигло меня врасплох. Мои прежние чувства к нему никуда не делись, и меня вовсе не радовало, что теперь он будет обладать еще большей духовной властью в Кастилии. Я никогда прежде не слышала, что папа римский рассматривает его кандидатуру на пост кардинала, и написала адмиралу: жаль, что никто не счел нужным мне об этом сообщить. Предположив, что мне предстоит присутствовать на церемонии введения Сиснероса в сан, я попросила предупредить меня заранее, чтобы я могла подготовиться. Я ожидала ответа в течение нескольких дней, но, к моему замешательству, так ничего и не получила.

– Не понимаю, почему со мной не посоветовались, – заметила я как-то за ужином Беатрис. – Они боятся, что я стану возражать? Конечно, мне есть что сказать по этому поводу, но Рим не спрашивает меня, каким образом ему вознаграждать своих слуг.

Не обращая внимания на прислугу с графинами и салфетками, я дала выход своему гневу, но тут же об этом позабыла и вернулась к повседневным делам.

Я написала в Англию своей сестре Каталине, спросив о новостях и пообещав поспособствовать ее браку с принцем, поскольку теперь я королева. Я также написала своей золовке Маргарите и предупредила, чтобы весной она была готова прислать ко мне моих дочерей.

От нее я не получала никаких вестей, даже соболезнований по поводу кончины Филиппа. Я знала, что Карл, как наследник Габсбургов, должен оставаться во Фландрии, и подозревала, что Маргарита взяла на себя заботу и о нем. Неужели она настолько привязалась к моим детям и молчала в надежде, что я не стану о них спрашивать? Если так, то с моими тремя дочерьми ей придется распрощаться. Мне хотелось воспитать их вместе с Каталиной и Фернандо, как воспитывала нас всех вместе мать. Я не хотела, чтобы мои дети выросли чужими друг другу, как Маргарита и Филипп, а зачастую и многие другие отпрыски королевской крови.

Погруженная в свои мысли, я оказалась совершенно не готова, когда однажды в мои покои после многомесячного отсутствия ворвался отец. Лицо его раскраснелось, словно после быстрой скачки.

– Что? – спросил он. – Ты настолько мной недовольна, что жалуешься на меня всем подряд?

Мои фрейлины сидели рядом с шитьем в руках. Увидев их столь же удивленные, как и у меня, лица, я дала им знак выйти.

– Можешь не отсылать их из-за меня, – сухо усмехнулся отец. – Ты столько раз жаловалась за моей спиной, что любые твои слова никого уже не удивят.

Я молча смотрела на него. Беатрис и Сорайя встали и вышли. Я отложила шитье.

– Папа, что случилось? Ты на меня злишься, а я понятия не имею отчего.

– Понятия не имеешь? – Он уставился на меня, сжав кулаки в перчатках. – Хочешь сказать, ты не жаловалась, будто я преднамеренно держу тебя в неведении о делах королевства?

– Я… я никогда такого не говорила.

Во рту у меня пересохло. Такой злобы в его голосе я ни разу еще не слышала.

– Никогда?

– Никогда.

Подойдя к своему плащу, он достал из кармана сложенный пергамент и взмахнул им дрожащей рукой:

– А это что? Ты еще не поняла, что все твои слова и поступки имеют значение? Не посоветовавшись со мной, ты пытаешься усомниться в моих способностях!

Я почувствовала, что задыхаюсь.

Письмо. Он перехватил мое письмо!

У меня потемнело в глазах. С трудом отведя взгляд от смятой бумаги в руках отца, я увидела холодное, непроницаемое лицо чужого, незнакомого мне человека.

– Вряд ли мне требовалось советоваться с тобой по поводу детей, – осторожно сказала я. – Письмо было адресовано сестре Филиппа, и в нем я спрашивала о моих дочерях Элеоноре, Изабелле и Марии. Я ничего не слышала о них больше года, а с Марией рассталась, когда та была еще младенцем.

Отец подвигал челюстью.

– Зачем нам тут еще одна кучка девочек? – спросил он, давая понять, что не только перехватил, но и прочитал мою переписку. – Им нужны прислуга, приданое. Этого мы себе позволить не можем. Лучше оставить их там, где они сейчас, и пусть Габсбурги найдут им подходящих мужей.

Ощутив леденящий страх, я встала и подошла к окну.

– Мои дочери должны быть здесь, со мной, – помедлив, ответила я. – Если не хватит средств – будем экономить. Я тебе уже говорила: мне не нужно столько слуг, а еды для троих хватит и на пятерых. Если придется, девочки могут спать в моей кровати.

Отец поковырял пол носком сапога.

– Как бы там ни было, все имеет свою цену.

– Это только так кажется. – Я повернулась к нему. – Так же как только кажется, будто я готова терпеть шпионов в моем доме. Но я этого не потерплю, папа. Не понимаю, что я такого сделала, что ты счел необходимым следить за каждым моим шагом и перехватывать мои личные письма. Может, расскажешь?

Внезапно от его злости не осталось и следа, как будто он сбросил маску. Столь быстрая перемена в настроении отца мне не понравилась, как и его примирительный тон.

– Извини, madrecita. Я вел себя непростительно.

Я на мгновение лишилась дара речи. Отец не стал отрицать, что подослал ко мне шпионов. Зачем? Чего он боялся? Между нами словно пролегла стена, разрушив былое доверие.

– Похоже, я переутомился, – добавил отец. – Я всегда отличался скверным характером, за что твоя мать часто меня ругала. – Он помолчал. – Все из-за этих проклятых грандов. Они понятия не имеют, что такое преданность. Все те месяцы, что я провел в Бургосе, пытаясь призвать их к рассудку, оказались потраченными впустую.

Это я вполне могла понять, зная по собственному опыту, что кастильские вельможи могут даже святого заставить скрежетать зубами.

– Что они сделали на этот раз? – спокойно спросила я.

– Как обычно – угрожают, что если я не стану уважать обещания, которые дал им твой покойный муж, они заставят меня об этом пожалеть. Они хотят вернуть себе все, что отобрали у них мы с твоей матерью, а что они сделали для нас полезного? Заявляют, что их помощь при взятии Бургоса требует вознаграждения. Теперь они считают, что за любые уступки им полагается титул или замок. Скажи спасибо своему мужу и этому идиоту дону Мануэлю, – похоже, гранды многому у них научились.

Кивнув, я вернулась в кресло, убеждая себя, что все дело лишь в темпераменте отца, в его печально знаменитом арагонском характере, который мать терпеливо пыталась обуздать в течение всех лет их совместной жизни.

– Они еще смеют мне угрожать! – Он ударил кулаком в перчатке о ладонь. – Пора преподать им урок, кто ими правит. Я не дам им разрушить королевство, ведя закулисные переговоры с Габсбургом. Они позволили ему вышвырнуть меня отсюда, но теперь я вернулся, и, да поможет мне Бог, заставлю их себя уважать!

– Но ведь это означает гражданскую войну, – заметила я.

– Скорее, гражданскую бойню. – Отец хмуро посмотрел на меня. – Я уже раньше подчинял их себе, и, если потребуется, сделаю то же самое снова.

– Но они – представители нашей знати и занимают места в кортесах. Если мы объявим им войну, то действительно нарушим их права.

– У них нет никаких прав! Они постоянно строят заговоры и интриги, забывая, что Испания теперь не прежняя. Может, Изабелла и считала нужным их умиротворять, но я этого делать не стану. – Внезапно он замолчал и сглотнул комок в горле. – Ты должна понять, в каком я сейчас положении. Гранды ведут себя словно дикие псы, и их нужно усмирить ради блага Кастилии.

Меня окатило жаркой волной. С меня было довольно позерства и произвола, творившегося во имя Испании. Мне хотелось покончить с этим раз и навсегда, пока не случилось очередной катастрофы.

– Меньше всего я желаю начинать свое правление с того, чтобы посылать войско испанцев против испанцев. Согласна, вопрос с грандами серьезный, и прекрасно понимаю твое возмущение, папа. Но наверняка можно как-то иначе показать им, что высшая власть в королевстве теперь принадлежит нам. – Я расправила плечи. – Пожалуй, пришло время объявить о моей коронации.

– Коронации? – уставился на меня отец.

– Да. Много месяцев назад ты говорил, что мы поедем в Толедо, где мне пожалуют титул и корону. Почему бы не сейчас? Как раз подходящий случай. Высокопоставленные вельможи должны понять, что у них есть королева. Пышных церемоний можно не устраивать, просто развлечь народ и напомнить вельможам, где их место. Как мне сказал однажды адмирал, мама всегда считала, что с грандами следует поступать мягко, но решительно. Он говорил, что это было одно из ее самых ярких…

– Твоя мать умерла, – бесстрастно произнес отец. – Теперь правлю я.

Сердце мое замерло в груди. Видимо, почувствовав по выражению моего лица охвативший меня ужас, он подошел ко мне и попытался взять мои руки в свои, но я отстранилась.

– Я вовсе не то имел в виду. Всего лишь фигура речи, madrecita, ничего больше.

Я выдохнула, не сводя взгляда с отца.

– Во имя всего святого! Я человек жесткий и не привык к женской впечатлительности, – поморщился он. – Я всего лишь прилагаю все свои силы, чтобы навести в королевстве хотя бы видимость порядка, но каждый раз, стоит мне повернуться спиной, кто-то из вельмож пытается мне напакостить. Они еще большие предатели, чем мавры, – по крайней мере, тех хотя бы можно держать в узде, грозя им костром.

– И все же я считаю, что нужно дать им еще один шанс исправиться, – услышала я свой собственный голос, несмотря на пронизывавший меня холодный ужас. – Я не хочу кровопролития – ничего хорошего Испании это не принесет. Я требую созыва кортесов для провозглашения меня королевой. А потом, если гранды станут сопротивляться, подумаем о более жестких мерах.

– Как пожелаешь, – кивнул отец.

Повернувшись, он забрал плащ и направился к двери.

– Папа, – проговорила я, когда он уже взялся за ручку. Отец обернулся. – Мое письмо. Отправь его в Савойю.

Судя по тому, как напряглось его лицо, он понял, что это просьба, а не приказ.

– Конечно отправлю. Все будет хорошо, вот увидишь.

И все же, когда он ушел, мне показалось, что мир никогда уже больше не будет прежним.

* * *

Я ждала много дней, ни с кем не общаясь, кроме фрейлин, и поддерживая всю необходимую переписку в нейтральном тоне. Хотя я и сомневалась, что секретарь Лопес имел какое-то отношение к перехвату письма Маргарите, но больше не верила, что моя корреспонденция доходит по назначению.

Этот вопрос, по крайней мере, решался легко, поскольку письма требовали моей подписи. Но прежние безмятежные времена ушли навсегда: меня вновь окружала паутина подозрений, омрачавшая мою жизнь в последние годы с Филиппом, и я точно так же не могла от нее освободиться, как и при его жизни.

Моя незаконнорожденная сестра Иоанна стала просто невыносима. Она возглавляла толпу чересчур любопытных женщин, которые прислуживали в моих покоях, и если раньше я с ними мирилась, поручая им бессмысленную работу вроде чистки камина или стирки постельного белья, теперь я не могла на них даже смотреть. Я подозревала, что кто-то из них, если не все, играет роль осведомителя, и относилась к ним с холодным безразличием, поскольку не могла полностью отказаться от их услуг, не привлекая к себе излишнего внимания.

Каждую ночь, когда Беатрис и Сорайя ложились спать, я часами расхаживала в тишине по залитой лунным светом комнате, терзаемая сомнениями. Надо мной простирала свои крылья чудовищная тень, становясь все больше и грознее, и я боялась, что на этот раз могу действительно сойти с ума, ибо уже была не в состоянии отличить реальность от порождений больного разума женщины, которую столько раз предавали.

Мне требовалось подтверждение, и в конце концов я уступила желанию, с которым боролась со времен приезда отца. Позвав Беатрис, я вручила ей запечатанное письмо:

– Найди курьера и отошли это адмиралу. Мне нужно с ним увидеться.

* * *

Мы договорились встретиться на равнине в лесу, куда часто отправлялся на соколиную охоту Фернандито. Нам требовалось укрытие от посторонних глаз, и я ждала до сиесты, прежде чем оседлать кобылу, которую держала в конюшне для поездок по окрестностям. Я еженедельно ездила верхом «для здоровья», как говорила своим женщинам, и никто не заметил ничего необычного в моей послеобеденной прогулке. Беатрис сопровождала меня верхом на муле. Легкий ветерок шевелил кроны дубов и лип, с запада доносился солоноватый запах притоков Дуэро. Зима обесцветила равнины, но в воздухе уже чувствовалось приближение лета, появлялись первые цветы.

На краю леса мы спешились, и я, оставив Беатрис с лошадьми, вошла под шепчущий полог листвы. Сперва мне показалось, что адмирал не приехал. Слышался лишь шум ветра и треск веток под ногами. Я вспомнила, как пыталась сбежать от Филиппа, мчась верхом через солончаки, и перед моими глазами вновь возникла безымянная цыганка, погибшая от его руки.

Затем я увидела адмирала: он стоял на залитой солнцем поляне, рядом была привязана лошадь. Я размотала с головы шаль. Он обернулся, и я почти бегом бросилась к нему. В шафрановом свете его фигура казалась темной статуей надежды.

– Я так по вас скучала, сеньор, – сказала я, когда он склонился к моей руке.

– И я тоже, ваше величество.

Его мягкий взгляд разрывал душу. Я посмотрела в его глубоко посаженные темно-синие глаза и увидела в них то, чего так боялась.

– Мой отец… – Слова ранили, будто осколки стекла. – Он против меня?

– Да. Мне следовало приехать раньше, но я опасался, что он остановит меня или выследит. Получив ваше письмо, я поехал кружным путем. Он меня подозревает. Он знает, что вы мне доверяете, и не может с этим смириться. – Адмирал помолчал. – Вынужден просить вашего прощения. Я совершил ужасную ошибку, привезя его к вам. Узнав о его намерениях, я сразу же возразил, что вы никогда не одобрите подобного решения, а он запретил мне видеться или переписываться с вами. В силу моего положения он не мог приказать арестовать меня, но они с Сиснеросом найдут способ отрешить меня от должности. Они выступают против любого, кого считают угрозой.

– Каковы… каковы его намерения?

– Разве не потому вы послали за мной? – Адмирал опустил голову. – Он ведь приходил к вам?

– Да, и был очень зол. Я обнаружила, что он перехватывает мои письма, но потом он сказал, что ему доставляет немало хлопот Вильена. Я попросила его созвать кортесы для моей коронации.

Адмирал долго молчал, потом вздохнул:

– Естественно, это объясняет, почему он в таком гневе вернулся в Бургос. Он не говорил вам, что взял себе новую жену?

– Жену? – удивленно переспросила я. – Отец снова женился?

– Да. Он помолвлен не с кем иным, как с племянницей короля Луи, Жермен де Фуа. Сейчас она на пути в Арагон.

Жермен де Фуа. Пронизывающий взгляд, поджатые губы, резкий голос. Я встречалась с ней во Франции, где она пыталась не пустить меня в тронный зал и постоянно следовала за мной по пятам. Почему отец решил жениться на женщине родом из страны, которую всегда презирал и всю жизнь с ней сражался?

Внезапно мне все стало ясно. Новая жена, новая королева Испании.

– Он хочет сына, – выдохнула я. – Наследника Арагона.

– Да, – со злостью бросил адмирал. – Сейчас вы его наследница, а после вас – ваши сыновья, но, если Жермен родит ему сына, Арагону станет больше не нужна Кастилия. Скорее, даже напротив: союз с Францией обеспечит ему власть над грандами. Они не осмелятся бунтовать против вашего отца, если будут считать, что Луи пошлет войско на его защиту.

– Как и Филипп. – Мое сердце сжалось. – Отец использует Францию, чтобы укрепить свое положение. Но мои сыновья – и его внуки, наследники по завещанию матери. – Я помолчала, глядя на мрачное лицо адмирала. – Господи, неужели он столь далеко зашел ради того, чтобы не допустить их к трону?

– В их жилах кровь Габсбургов. Ваш отец и Сиснерос полны решимости сделать так, что править здесь они никогда не будут. И это еще не все, ваше высочество. Объявив о своей женитьбе вельможам, он упомянул также и о новом брачном союзе для вас. Именно тогда я заявил протест и стал в итоге его врагом.

Я с трудом взяла себя в руки, сдерживая готовый вырваться крик:

– Не знаете с кем?

Адмирал покачал головой:

– Нет, но, кто бы это ни был, хорошего ждать не приходится. Ваше высочество, ваш отец считает угрозой ваших сыновей, а значит, и вас. Если вы наша королева, все должно оставаться так, как завещала ваша мать. Со временем наследником станет ваш сын Карл, против чего ваш отец будет сражаться до последнего дыхания. Он хочет привязать к себе Кастилию, и в этом его полностью поддерживает Сиснерос.

Я отвернулась. В лесу будто потемнело.

– Это мое наказание, – сказала я. – Наказание за то, что я совершила.

Адмирал положил руки мне на плечи и повернул к себе. Меня охватил мгновенный ужас, будто я встретила про́клятого рыцаря из детской сказки о привидениях, – и тем не менее он никогда еще не казался мне прекраснее, чем в этот миг.

– Виной всему лишь мужские амбиции. Вы ни в чем не виноваты. Вы не совершили ничего дурного.

– Вы просто не все знаете, – прошептала я. – Я убила Филиппа. Я его отравила.

Я почувствовала, как до него доходит смысл моих слов. Взяв меня за руки, он посмотрел мне в глаза:

– Вы поступили так, как поступила бы любая королева. У вас не было ни меча, ни войска, чтобы себя защитить, но вы все же победили врага. Вы – настоящая дочь Изабеллы Кастильской. Ради спасения королевства она сделала бы то же самое. В вас живет ее наследие.

Слезы застилали мне глаза. Адмирал взял меня за подбородок и приблизил губы к моим, словно любовник.

– Вам нужно уехать отсюда, – прошептал он, и я ощутила его дыхание. – Забирайте детей и своих верных фрейлин и безотлагательно уезжайте в Сеговию. Там вас ждет маркиза де Мойя. Я присоединюсь к вам, как только соберу свою гвардию. Если повезет, мне удастся убедить некоторых вельмож выступить на нашей стороне. Мы объявим войну вашему отцу и завоюем для вас Кастилию.

Слова адмирала пробрали меня до глубины души. И вдруг, в это ужасное мгновение, я со всей определенностью поняла, что мне следует делать. С самого начала я знала, что настанет час, когда мне придется взглянуть в лицо как прошлому, так и будущему, выбирая свой собственный путь. Почти всю жизнь я была пешкой, которую бросали из стороны в сторону прихоти судьбы. Невинной девочкой меня использовали для политического альянса, а когда я стала женой, меня обманывали и манипулировали мной ради моей короны. Но теперь у меня наконец появились силы, чтобы стать той, кем мне всегда хотелось быть, – королевой. Именно в это всегда верила моя мать.

– Нет. – Я отстранилась. – Войны не будет. Я запрещаю.

Адмирал замер:

– Если вы не объявите войну, он победит. Вы можете…

– Я знаю, что может со мной случиться. Я знала это и пыталась избежать с того дня, как меня провозгласили наследницей королевства. Но теперь все иначе. Кастилия превыше всего. Я не позволю, чтобы от моего имени проливалась кровь.

– Ваше высочество, – он снова взял меня за руки, – ваш отец не остановится ни перед чем, пока не получит то, чего хочет. Никто не сможет вам помочь, если вы не станете сражаться.

– Кто сказал, будто я не стану сражаться? – мягко улыбнулась я. – Вы правы – он не остановится ни перед чем, пока его не остановлю я. Во всей Испании для меня нет места, где я могла бы укрыться. Куда бы я ни пыталась бежать, он последует за мной. Он подвергнет опасности жизнь тех, кто меня любит, в том числе моих детей. А собственными детьми я рисковать не стану даже ради трона.

– Если хотите выжить, другого выхода нет! Прошу вас, ваше высочество. Умоляю!

– Нет, – повторила я и высвободила руки, ощутив пустоту внутри. – Кастилия принадлежит мне по праву, по наследству, никто и ничто у меня ее не отберет. Я должна посмотреть в глаза отцу и доказать ему, что я не только его дочь, но и дочь Изабеллы Кастильской.

Адмирал поколебался, плотно сжав губы, затем опустился передо мной на колени и срывающимся голосом проговорил:

– Ваше величество, только позовите, и я буду рядом.

Я положила руки ему на голову, окончательно смиряясь с потерей:

– Идите, сеньор. Спасайте себя и тех, кто на вас надеется.

Больше к нему не прикасаясь, я накинула на голову шаль и пошла туда, где меня ждали Беатрис и лошади. Назад в Аркос, навстречу судьбе, которую я выбрала сама.

Я не оглядывалась, но знала, что адмирал продолжает смотреть мне вслед.

* * *

Возвращаясь домой, я старалась избежать встречи с Иоанной и другими женщинами. Едва войдя в свою комнату, я попросила позвать ко мне Лопеса с бумагой и пером. Побледневшая Беатрис стояла рядом, пока я диктовала текст. Приложив к воску мой перстень-печатку, я сказала Лопесу:

– Доставьте ему лично. Скажите, что я буду ждать его здесь.

Губы секретаря дрогнули, и он низко поклонился, с трудом сдерживая слезы.

Повернувшись к Беатрис, я поняла по ее взгляду, что она готова отправиться ради меня хоть на край света, стоит только попросить. Я обняла ее и крепко прижала к себе.

Затем я заглянула в комнату дочери. Девочка спала, разметавшись среди смятых простыней, ее золотые кудри были растрепаны, на лбу блестел пот. Я прижала руки ко рту, сдерживая рыдания. Она была еще столь невинна и ничего не знала о непостижимой жестокости мира. Кто расскажет ей обо мне, расскажет правду? Какое будущее ждет детей, подхваченных водоворотом моей жизни?

Я склонилась над девочкой, вдохнула ее сладкий запах и коснулась губами щеки. Я должна была сделать это ради нее, ради Фернандито, ради Карла, Элеоноры, Марии и Изабеллы. Они тоже были моим наследством. В их жилах точно так же текла моя кровь, как и кровь Филиппа. Но сейчас было не время для душевных мук – я должна была защитить детей и дать им мирную жизнь, которой сама почти не знала.

Что бы ни случилось, мои дети должны выжить.

* * *

Они приехали через четыре дня, на рассвете. Только что дом выглядел пустым, а слуги едва успели проснуться и приступить к своим повседневным делам – и вдруг в зале послышалась суматоха, захлопали двери, на лестнице раздались тяжелые шаги.

Я почти всю ночь не спала. Беатрис надела мне на голову чепец и поцеловала мои руки. Притронувшись к ее щеке, я вышла в коридор. С Каталиной была Сорайя, а с моим сыном – донья Хосефа.

У входа стояло несколько человек. Я узнала одноглазого коннетабля, мрачного Вильену и вспотевшего Бенавенте. Увидев меня, они одновременно поклонились, словно появляться без приглашения ни свет ни заря для них было самым обычным делом.

Несколько мгновений спустя вошел отец в развевающемся плаще.

– Папа, – спокойно сказала я, спускаясь по лестнице, – я тебя ждала. – Я наклонилась, собираясь поцеловать его в щеку. – Может, пройдем в зал? Ты, наверное, хочешь пить?

Избегая моего взгляда, он жестом отослал остальных прочь. Я повела его в зал. Заспанная служанка поспешно принесла графин и поставила на стол. Наполнив кубок, я повернулась к отцу, который взял его, все так же не глядя на меня.

Время еще есть, подумала я. С ним приехало всего несколько человек, и я не видела стражи. Если бы он замышлял что-то дурное, все было бы иначе. Я едва не рассмеялась.

– Hija! – Наконец он показал на кресло. – Сядь. У меня важное известие.

Сердце забилось сильнее. Я заставила себя сесть перед отцом, как часто бывало в детстве. Он продолжал молча стоять, глядя на меня, затем взял кубок, но тут же снова отставил в сторону.

– Я приехал к тебе… – начал он и замолчал, затем откашлялся.

Мне показалось странным, что после всего того, о чем знали он и я, он медлит, не решаясь говорить прямо. И вот у него вырвалось:

– Среди нас есть мятежники, которые готовы свергнуть законную власть в королевстве и замышляют измену. Я этого не потерплю.

Я собралась с силами. Подобные рассказы о мятежниках я уже слышала много раз.

– Ты уверен? У кого есть причины замышлять заговор против тебя?

– Смеешь мне возражать? – рявкнул отец.

Внезапно я подумала об оставшихся наверху детях. Если мне удастся сделать вид, будто я все та же уступчивая, покорная дочь, какой он всегда меня считал, если я сумею убедить его, что не представляю для него угрозы, – возможно, сегодня он оставит меня в покое, и я смогу еще день побыть с Каталиной и сыном. Еще один день свободы.

Вновь почувствовав, как меня разбирает дикий смех, я с трудом проговорила:

– Я вовсе не возражаю. Я просто спросила, почему ты считаешь, что кто-то замышляет измену.

– Вот и хорошо, что не возражаешь. – Отец пропустил мимо ушей мой вопрос и начал расхаживать по комнате. Потом остановился, и я, хотя и не видела его лица, ощутила устремленный на меня взгляд. – Что бы ты сказала, услышав, что некий король просит твоей руки?

Вот оно! Наконец. Я молчала.

– Учти – не просто король, – добавил он, и ему еще хватило дерзости усмехнуться. – Преуспевающий монарх, пользующийся огромным уважением.

– Вот как? – Я едва слышала собственный голос. – И кто же это?

– Король Англии.

Я оцепенела, не веря собственным ушам, а затем едва не рассмеялась. Наверняка он просто пошутил. Иначе и быть не могло.

– Генрих Тюдор просил моей руки?

– Да. Судя по всему, ты ему весьма понравилась во время твоего краткого визита в Англию. Тогда, естественно, о подобном предложении не могло быть и речи. Ты была замужем, а он вдовец. Но теперь он заявляет, что ни о чем другом больше думать не может и, после многих размышлений вместе со своими советниками, решил сбросить мантию вдовца и предлагает тебе место королевы.

– Понятно. – Я сплела пальцы на коленях. – Полагаю, ты ответил ему, что это невозможно?

Он прищурился, под глазом дрогнула предательская жилка:

– Собственно, я ничего такого ему не говорил. – Он вдруг направился прямо ко мне, и я инстинктивно вжалась в спинку кресла. Остановившись, он достал из кармана плаща конверт и бросил мне на колени. – От его светлости Генриха Седьмого. Он неплохо пишет для англичанина. Предлагаю прочесть.

Я даже не притронулась к конверту.

– Меня не интересует, что он пишет.

– На твоем месте я не стал бы спешить. – Отец снова усмехнулся, на этот раз холодно. – Возможно, как следует подумав, ты поймешь, что в его предложении есть и положительные стороны.

Резко отодвинув кресло, я встала. Конверт упал на пол.

– Я распоряжусь, чтобы принесли поесть. Ты ведь наверняка проголодался, пока ехал сюда?

Я уже собиралась выйти, когда отец сказал:

– Это будет двойной брачный союз.

Я замерла.

– Да, – продолжал он. – Король говорит, что, если ты согласишься выйти за него, он одобрит помолвку твоей сестры с его наследником, принцем Генрихом. Подумай. Ты станешь королевой Англии, а когда умрет твой муж, твое место займет Каталина. Две инфанты на английском троне, пожизненный союз с Испанией, не говоря уже о его обещании обеспечить тебе, как королевской вдове, надлежащее содержание и постоянное место при дворе его сына. По-моему, очень даже неплохо. Лучше, чем жить тут вместе с гробом твоего мертвого мужа, который плесневеет в жалкой часовне.

Я развернулась к отцу:

– Но не лучше, чем жениться на француженке.

Глаза его расширились.

– Да, – сказала я. – Я знаю про Жермен де Фуа. Сам ты можешь поступать как хочешь, папа, но меня не трогай. Как ты смеешь делать столь оскорбительное предложение мне, королеве Кастилии, используя как приманку мою сестру, свою собственную дочь?

– Я всего лишь говорю о том, что есть. – Голос его стал жестче. – Подумай еще раз. Мне нужна иностранная поддержка, а союз с Францией ее мне обеспечит, как и союз с Англией. К тому же гранды не потерпят, чтобы ими правила незамужняя женщина. Ты здесь королева лишь по названию и только благодаря моей милости. Если бы не я, с тобой было бы покончено много лет назад.

В голосе отца не прозвучало ни малейшего сочувствия, как будто я была некой досадной помехой, от которой следовало избавиться, неудобством, которого он более не мог терпеть. Но хотя я и оплакивала в мыслях крушение моих детских иллюзий и любовь к человеку, которого считала столь важной частью моей жизни, душа моя твердела с каждым мгновением, превращаясь в камень.

С его точки зрения, ничего не изменилось – он ожидал, что я сделаю все, что наилучшим образом устроило бы его самого. Он собирался отправить меня в Англию – как в свое время убедил меня уехать из Испании во Фландрию. Но на этот раз целью его было украсть у меня трон.

– Думаешь, я когда-либо соглашусь на столь чудовищный поступок? – спросила я, не сводя взгляда с отца.

– Тебе ничего больше не остается. Мы с Сиснеросом считаем, что тебе пора занять свое законное место.

– Мое законное место – Кастилия. Генрих Тюдор отказал Каталине в самых простых удобствах, забавлялся с ней, даже когда мама лежала при смерти. Я никогда не вышла бы за него замуж. Одна лишь мысль об этом для меня оскорбительна.

Бесстрастно взглянув на меня, отец шагнул вперед и подобрал с полу конверт.

– Я солгал тебе. Твоего брака с Тюдором желает кто-кто другой, кому это и впрямь необходимо. – Он протянул мне письмо. – Прочитай, прежде чем говорить что-то еще, если не хочешь пожалеть о своих словах.

Я взяла письмо. Печать была сломана, но я узнала замки и льва Испании. Развернув бумагу, я увидела написанные в отчаянии строки, вонзившиеся мне в душу подобно когтям.

Mi querida hermana,[40]

пишу тебе, так как ты обещала сделать все возможное, лишь бы мне помочь. Я отдана на милость английского короля, который, как тебе известно, отказывает мне в надлежащем положении при его дворе и относится ко мне, будто я какая-то зараза, которую принесло к его берегам. Но теперь, после многих лет унижений, он сообщил мне, что желает видеть тебя его новой женой и королевой и вновь одобрит мою помолвку с принцем Генрихом, если ты согласишься на его предложение. Умоляю тебя, Хуана, ради любви ко мне, подумай о моей судьбе. Никогда еще инфанта Кастилии не падала столь низко, как я. Но ты можешь меня спасти. Приезжай в Англию, и мы будем снова жить вместе, как в детстве. Обещаю, даже после смерти короля ты ничего не потеряешь. Ты теперь вдова, и папа писал, что ты не желаешь вступать на престол и ищешь места для отдохновения. Здесь, со мной, ты его найдешь. Ты нужна мне как никогда, Хуана.

С любовью,

Твоя сестра Каталина

Казалось, молчание будет тянуться до бесконечности. Стоя с письмом в руке, я представила себе мою прекрасную сестру, обреченную на столь жалкое существование, что она унизилась до роли просителя в этом заговоре.

И все-таки я могла бы поехать в Англию. Могла сказать «да», и на этом все бы закончилось. Могла взять с собой дочь, может, даже сына, и больше не оглядываться назад. Я вышла бы замуж за короля, чье здоровье медленно подтачивала болезнь, но после его смерти стала бы вдовствующей королевой, у которой впереди вся жизнь. Я ведь еще молода и вполне могу построить жизнь заново.

– Ты единственная ее надежда, – словно издалека послышался голос отца. – Все, что от тебя требуется, – подписать акт о добровольном отречении. Я буду править Испанией как регент, пока не достигнет совершеннолетия твой сын Карл. Ты сможешь уйти с чистой совестью.

Добровольное отречение.

Он лгал мне. Совесть моя никогда не была бы чиста. Подписав отказ от своих прав, я уничтожала саму кастильскую династию. Даже кортесы не смогли бы помешать отцу. Все теперь принадлежало бы ему, как королю Арагона, а затем его сыну, которого, как он рассчитывал, родит ему его новая французская королева. Мои сыновья лишались всех прав на престол, а моя борьба за спасение Испании оказывалась впустую.

Я мысленно услышала голос матери, столь отчетливый, словно она стояла рядом: «Добро часто проигрывает тщеславию».

Я посмотрела на отца. Казалось, я видела его впервые – человека, который выглядел и говорил как мой отец, но при этом был холоден и беспощаден.

– Мы с Сиснеросом потратили немало времени, обсуждая будущие союзы, – добавил он. – Как и я, он полностью предан этому королевству. После моего брака с Жермен и твоего с Тюдором я задушу всех, кто осмелится заявлять, будто я, Фернандо Арагонский, недостоин править.

Пергамент, свидетель позора моей сестры, выскользнул из моих пальцев. Могла ли я подумать, что мне придется отвернуться от родного человека?

– Это мое королевство, – сказала я. – Мне жаль Каталину, ибо ей не к кому больше обратиться, но я ничем не могу ей помочь. Во всяком случае, не таким образом. И не желаю больше слышать об этом ни слова.

Отец метнулся ко мне, и на какое-то жуткое мгновение мне показалось, что сейчас он меня ударит. Он схватил меня за руку, и глаза его в гневе вспыхнули.

– Как ты смеешь разговаривать со мной, словно с лакеем? – прошипел он. – Сейчас я здесь правлю, а не ты! И с этого дня ты будешь делать все, что я скажу!

Слова его обрушились на меня, будто град. Но в тот же миг весь мой страх исчез. Я осознала жуткую истину, которой не понимала раньше.

Отец сражался не со мной. Он сражался с призраком.

Все эти годы он находился в тени матери, кланяясь ее трону. Его презрительно называли арагонцем под юбкой Изабеллы, чего он не мог ни забыть, ни простить. Он не спешил, дожидаясь часа, когда сможет заявить права на то, что считал своим. Не пошевелив даже пальцем, чтобы помешать, он ждал и наблюдал, как Филипп издевается надо мной, – не потому, что не мог, но потому, что это не входило в его планы.

«Любовь тут ни при чем. Я лишь сомневалась в его способности жить в моей тени».

Теперь его час пришел. Он готов был обратить в прах чужую жизнь, навсегда погасить непобедимый свет, затмевавший его собственный. Я была всего лишь препятствием на его пути. Он желал наказать мою мать и все то, что она защищала. Всю жизнь он чувствовал себя осмеянным, униженным, оскорбленным – и больше не мог этого вынести.

Он отпустил меня. Кожу под рукавом жгло.

– Нет, – сказала я. – Я не брошу свое королевство и не лишу своих сыновей права на трон. Если я отрекусь, придет конец всему, чего так хотела мама. Я ее не предам.

– Тогда ты предашь меня! – крикнул он. – Ты предашь собственного отца!

В ушах зашумело. Не чувствуя под собой ног, я попятилась.

– Похоже, тебе дурно, – сказал отец таким тоном, будто хотел ранить, искалечить, убить. – У тебя видения. Твои детские причуды окончательно тобой овладели. Если ты не хочешь выйти замуж и вернуться к нормальной жизни – значит ты сошла с ума. Тебя следует отправить куда-нибудь в надежное место, подальше от этого… – он насмешливо махнул рукой, – кладбища, которое ты называешь своим домом.

Я задрожала, стиснув руки.

– Делай как знаешь, – прошептала я. – Но как бы ты со мной ни поступил, это ничего тебе не даст. Я остаюсь королевой, и однажды мой сын станет королем. Принц крови Габсбургов и Трастамара построит великую империю, какой еще не видел мир. Он совершит все то, о чем я мечтала для Испании, и не только.

– Дура! – сплюнул отец. – Все, что он станет делать, лишь в интересах Габсбургов. И остановить его сможет только моя кровь – кровь Арагона.

Повернувшись, он вышел, на ходу выкрикивая распоряжения.

Я развернулась кругом, спотыкаясь о подол. В дверях зала стояли стражники, а позади них спускался по лестнице коннетабль, взвалив на плечо извивающийся мешок.

Услышав мой крик, из-за спин стражников вышел худой мужчина в алом камзоле. Взгляд его был подобен взгляду стервятника. Я узнала маркиза де Вильену, которого отец раньше называл изменником.

– Ваше высочество!

Он поклонился и снял шляпу. Его темные волосы нисколько не поредели и не поседели с годами, словно он заключил договор с дьяволом, чтобы сохранить молодость. Этот человек, который, как считалось, предал Испанию ради служения Филиппу, служил теперь моему отцу.

– Убирайтесь, – проговорила я сквозь зубы. – Прочь, во имя Господа. Я вам приказываю!

– Ваше высочество, – ухмыльнулся он, – вам придется подчиниться, или я буду вынужден прибегнуть к более жестким мерам.

Я набросилась на него, вонзила ногти в лицо. Он отшатнулся, хватаясь за расцарапанную щеку. Стражники поколебались, но никто не осмелился притронуться ко мне, когда я с пронзительным криком метнулась к лестнице.

У подножия лестницы стояла донья Хосефа с моими фрейлинами. По ее морщинистому лицу текли слезы. Повернувшись к двери, я успела увидеть, как коннетабль и другие вельможи садятся на лошадей. Отец был уже у ворот, с силой дергая руками в перчатках за поводья. Перед ним, вцепившись в луку седла, сидел мой Фернандито.

– Мама! – крикнул он, увидев меня. – Забери меня! Хочу к тебе!

Я открыла рот, но вместо дикого, отчаянного вопля из него вырвался лишь немой призыв.

Взглянув на меня, отец пришпорил коня и галопом унесся прочь. За ним последовали вельможи. В пустом дворе поднялось облако пыли.

За моей спиной послышались шаги стражников и Вильены.

Глава 33

Меня заперли в моих комнатах. Я сидела, скорчившись на полу в плаще и платье, подтянув колени к подбородку и делая вид, будто не замечаю ненавистных женщин, которые в сопровождении стражника приносили мне поесть. Я не притрагивалась к еде, не слушала их мерзкое кудахтанье и требования прекратить недостойное поведение. Лишь услышав среди них голос Иоанны, я вскочила и накинулась на нее словно бешеная, швырнула подвернувшимся под руку блюдом так, что его содержимое разлетелось во все стороны. Вскрикнув, она стрелой вылетела за дверь и больше не возвращалась.

После этого ко мне пустили Беатрис. Она шепотом рассказала, что Сорайю и Лопеса прогнали со службы, дом окружили, а ворота заперли на засов. Свежую еду привозили из города и оставляли за воротами, где ее забирал кто-то из стражников.

– А что с моей дочерью?

– Она здесь. Ей не сделали ничего плохого. Донье Хосефе разрешили остаться и ухаживать за ней. Но Вильена постоянно наблюдает за инфантой, как и за всеми остальными, хотя она еще совсем дитя.

Я смотрела на нее сквозь слезы. Только теперь я осознала, что мои волосы спутанными космами падают на лицо, и ощутила дурной запах собственного немытого тела.

– Я пошлю за горячей водой, чтобы вы могли помыться, – сказала Беатрис. – Позвольте мне о вас позаботиться.

Возражать я не стала. Переодевшись в чистое платье, я даже немного поела и начала размышлять над тем, что меня ждет. Как ни пыталась Беатрис, она ни от кого не смогла добиться толку, однако сказала, что Сорайя осталась в Аркосе. Она поселилась в городе и ежедневно приходила к воротам, умоляя, чтобы ее впустили, но каждый раз получала отказ. Лишь после неоднократных просьб Беатрис Вильена предоставил мне пергамент, воск и чернила для писем, которые он, естественно, намеревался просматривать перед отправкой.

Милости от отца я не ожидала и писать ему не стала, но написала своей сестре Каталине в Англию, излив ей свою душу и прося прощения, что не могу помочь ей в трудную минуту, но не в силах допустить даже мысли отказаться от вверенного мне матерью трона. Впрочем, отдавая письмо Беатрис, я сомневалась, что оно вообще дойдет до Каталины, а вспомнив кошмарную сцену с отцом, вновь спросила себя: стоило ли отказываться от предложения Генриха Тюдора и тем подписывать себе приговор? Даже направилась к двери, чтобы позвать Вильену и сказать ему, что передумала, – но тут же остановилась. Я никогда не смогла бы так поступить, а отец никогда бы меня не отпустил. Возможно, это вообще не входило в его намерения, мой отказ лишь развязал ему руки и позволил осуществить замыслы, которые он вынашивал со дня смерти Филиппа.

Шли недели. Я послала еще несколько безобидных писем маркизе де Мойя в Сеговию и моему сыну Карлу во Фландрию, но бо́льшую часть времени посвящала ведению этих записей, дабы запечатлеть свой жизненный путь.

И я продолжала ждать. Однажды вечером, принеся ужин, Беатрис рассказала, что никаких важных вестей прежде не было, поскольку отец отсутствовал в Кастилии, подавляя какой-то мятеж на юге. Но теперь он вернулся, достигнув согласия с повстанцами.

Она наклонилась ко мне, и глаза ее лихорадочно блеснули на усталом лице:

– Я подслушала, как Вильена говорил этой лисице Иоанне, будто адмирал послал его величеству письмо, в котором возражал против вашего заточения. Он писал, что Кастилия никогда не откажется от борьбы за свою законную королеву и его величеству надлежит как следует подумать о спасении своей души, прежде чем совершить поступок, которого ему никогда не простят ни Господь, ни Испания.

Я сжала ее руку, и голос мой дрогнул:

– В таком случае еще не все потеряно.

Беатрис обняла меня:

– Что бы ни случилось, я всегда буду с вами, mi princesa.

Той же ночью за мной пришли.

Откинув с лица волосы, я увидела собравшиеся вокруг моей постели безликие фигуры. В свете факела блеснула сталь. Испуганно вскрикнув, рядом проснулась Беатрис. Взгляд мой упал в изножье кровати – там стоял Сиснерос, чьи глаза пылали словно угли на белом как смерть лице.

– Пора вставать, ваше высочество.

Поднявшись с постели, я почти не чувствовала, как Беатрис снимает с меня ночную сорочку и одевает в теплое темное платье.

– Ты знаешь, куда мы едем? – прошептала я, пока она дрожащими руками пристегивала рукава.

– Нет, – прошептала она в ответ, взглянув мне в лицо полными слез глазами.

Я взяла ее за руку, борясь с нахлынувшей волной парализующего страха.

Полчаса спустя я вышла в холодный зал вместе с Беатрис. Кроме Сиснероса и Вильены, там присутствовал целый отряд стражи. Сердце мое забилось быстрее. Взглянув в сторону двора, я увидела на пороге донью Хосефу с закутанной в шаль моей дочерью на руках. Разбуженная посреди ночи Каталина плакала. Я тотчас же шагнула к ней.

Вильена щелкнул пальцами. Стражник забрал Каталину у доньи Хосефы и вышел. Донья Хосефа разрыдалась, прижимая шаль к лицу.

Я повернулась к Вильене:

– Куда вы забираете мою дочь?

– Крестьянка и ваши фрейлины останутся здесь. Вы и инфанта поедете с нами.

– Останутся здесь? Но они нужны мне. Они должны поехать со…

– Вам будут прислуживать другие. – Он схватил меня за локоть, вонзая пальцы в кость. – Идемте и не смейте возражать.

– Руки прочь, изменник! – выдохнула я.

Встретившись с моим взглядом, он отпустил меня и махнул в сторону двери:

– Ваш паланкин ждет.

Я оглянулась. Беатрис стояла в окружении стражников, а рядом с ними, с высоко поднятой головой, – моя сводная сестра Иоанна. Она издевательски присела в реверансе, и у меня перехватило дыхание.

Ночь была беззвездной и безлунной. Между четырьмя лошадьми-тяжеловозами висел закрытый паланкин. При виде его я споткнулась и оглянулась назад, а когда увидела, как на повозку под руководством коннетабля грузят гроб Филиппа, у меня подогнулись колени. Коннетабль обернулся, и меня приковал к месту вид его ужасного шрама и пронизывающий взгляд единственного глаза. Губы под черной бородой изогнулись в похожей на улыбку гримасе. Как и его жена Иоанна, он всегда служил моему отцу.

Передо мной возникла похожая на призрак фигура. Сиснерос наклонил голову:

– Здесь не Ла-Мота. Отсюда вам не сбежать.

– Когда-нибудь вы за это поплатитесь, – дрожащим голосом проговорила я. – Поплатитесь за все, что совершили. Будь жива моя мать, она бы приказала вас обезглавить. Вы наплевали на ее память.

Сиснерос вздрогнул:

– Инфанта Каталина поедет с вами. – Он отвернулся и взмахнул плащом, словно кожистыми крыльями.

Я села в паланкин. Там я обнаружила свою дочь, смотревшую на меня широко раскрытыми глазами. Я прижала ее к себе. Сопровождающие сели в седла, и мы тронулись с места. Паланкин тошнотворно качало из стороны в сторону.

Стражники освещали дорогу просмоленными факелами. Выехав из Аркоса, мы повернули на юг. Сквозь щель в занавесках я разглядела на обочине местных жителей, успевших узнать меня за то время, что я здесь провела. Люди угрюмо смотрели на нас. Какая-то женщина подняла кулак, и ее примеру последовали другие, бросая молчаливый вызов.

Я смотрела на них, безымянных забитых крестьян, которые обрабатывали землю, женились, воспитывали и хоронили детей, жили и умирали. Никогда еще я не ощущала такой близости к ним, как в этот миг. Только теперь я поняла, как сильно пришлось страдать и им.

В толпе внезапно послышались негромкие причитания, горестный стон на забытом языке мавров. Я прильнула к занавескам, отчаянно вглядываясь в темноту, и увидела Сорайю, которая стояла на коленях возле группы женщин, хватая горсти земли и посыпая ею голову. Она подняла перепачканное лицо, и мы посмотрели прямо друг другу в глаза.

Поспешно подъехавший стражник рывком задернул занавески, но я еще успела услышать крик:

– Dios bendiga y cuide a Su Majestad! Да хранит и благословит Господь ваше величество!

Они все знали. Мой народ знал, как со мной поступили.

Я стала одной из них – из тех, кто однажды восстанет, чтобы отомстить за предательство.

После этого рядом с паланкином всегда ехал стражник. Казалось, будто путешествие длилось годы. Не имея возможности выглянуть, я баюкала на руках Каталину и напевала колыбельные. Ее запах переполнял мою душу, принося покой, которого я иначе лишилась бы навсегда. Мое дитя оставалось со мной. Я так крепко обняла девочку, последнее мое утешение, что она проснулась, открыла глаза цвета морской волны, и во взгляде ее была такая печаль, что мне захотелось плакать.

– Мама, куда мы едем?

– Домой, – прошептала я, улыбнувшись сквозь слезы. – Мы едем домой, hija mia.

Ближе к рассвету я попыталась отодвинуть занавеску. Стражник все так же ехал рядом, но на этот раз не стал мне мешать. Вглядевшись, я увидела высокие каменные склоны и сразу же поняла, что мы в окрестностях реки Дуэро, в Кастилии.

Под пологом уходящей ночи охотились совы. Я не сводила глаз с устремляющихся к земле силуэтов, на мгновение очарованная их изяществом. Я дома, внезапно подумала я. Наконец-то я вернулась на родину, туда, где началась моя жизнь.

Я не смотрела на мрачные очертания крепости впереди, на ее окрашенные рассветом в кровавые тона стены. Не видела, как надо мной, подобно зубастой пасти, нависла решетка ворот, и не слышала скрипа массивных цепей, возвращавших ее на место.

Лязг ее эхом отдался по всей Кастилии: над выбеленными известью сельскими домами и засушливыми равнинами, над моим опустевшим домом в Аркосе и угрюмыми бастионами Ла-Моты, над улицами Толедо и стенами Бургоса. Пока не достиг пустого зала, где в одиночестве сидел на троне король, задумчиво сплетя перед собой руки.

И там эхо смолкло.

Тордесильяс, 1554

Мне потребовалась тысяча ночей, чтобы приблизить этот час.

Рука болит от письма, а душа от воспоминаний, но я исполнила свой долг королевы. Я не отворачивалась от правды, не пыталась лгать или скрывать прошлое, чтобы настоящее не казалось столь горьким. Я лишь еще раз проделала долгий, полный неожиданностей путь, который привел меня сюда, вновь пережила каждую ошибку, каждую слезу и каждую радость. Я видела и осязала, оплакивала и ненавидела всех, кого я когда-то любила.

Теперь меня окружают чужие. Никого больше не осталось – кроме того единственного, чье тело превратилось в прах в потертом старом гробу, который покоится в часовне этого замка. Иногда меня отводят туда, и я сижу рядом с ним, лаская загрубевшей рукой поцарапанную древесину. Разговоров с ним я не стыжусь – я давно простила и его, и себя. Теперь все это уже не имеет значения. У нас нет теперь никого, кроме друг друга, и мы не можем больше причинить друг другу вред.

Как и он, я скоро отправлюсь туда, где троны ничего не значат.

Но не сейчас. Есть еще одно место, где я должна побывать. Достаточно лишь закрыть глаза, чтобы его увидеть, – серебристые облака на фиолетовом горизонте, порывистый ветер, несущий аромат жасмина… У моих ног простираются весенние сады, напоминающие кружевную мозаику. Среди фонтанов вьются дорожки из белого кварца, а в воздухе стоит запах спелых гранатов. Мою кожу ласкают капельки воды и цветы мимозы, из внутреннего дворика доносится пение рабов, от которого хочется танцевать. Он настолько близко, что его можно коснуться рукой, – багряный дворец на вершине холма, открывающий мне навстречу свои золоченые ворота.

А в небе над головой вновь появились летучие мыши.

Послесловие автора

Заточив Хуану в Тордесильяс в 1509 году, ее отец Фернандо Арагонский правил Испанией до своей смерти в 1516 году. Последний этап его жизни был омрачен паранойей и бесконечными интригами грандов. Жермен де Фуа так и не родила ему сына, хотя он прибегал к множеству народных средств для повышения мужской силы, включая настойку из бычьих яиц. Он стал нежеланным бродягой в стране, которой когда-то триумфально правил вместе с Изабеллой, и никогда не сожалел о чудовищной несправедливости, которую совершил над своей дочерью.

После его смерти Испания целиком перешла к семнадцатилетнему Карлу Габсбургу, которого с детства воспитывала как наследника деда со стороны отца его тетка эрцгерцогиня Маргарита. Известный в Испании как Карл V, а в Германии как Карл I, он доверил управление Испанией своему регенту кардиналу Сиснеросу, который правил железной рукой до своей смерти в почтенном возрасте восьмидесяти одного года. Карл затем отправился в Испанию, где ему пришлось вести сложные переговоры с кастильскими кортесами, пока он не согласился выучить кастильский, не назначать иностранцев ни на какие должности и уважать права своей матери королевы Хуаны. Кортесы воздали ему должное в Вальядолиде в 1518 году, а в 1519 году его короновали перед кортесами Арагона.

Несмотря на свои обещания, Карл предпочитал кастильским придворным фламандских и австрийских, а высокие налоги, которыми он обложил испанцев, чтобы финансировать войны за границей, в конечном счете привели к бунту. Самой трагической попыткой сбросить ярмо Габсбургов стало восстание комунерос в 1520 году, которые пытались вернуть на трон находящуюся в заточении королеву, но ввиду плохой организации и подготовки, а также многократно превосходящих сил Карла V с ними было быстро покончено. Более трехсот испанцев были казнены за измену. Некоторым, однако, удалось добраться до Тордесильяса и ненадолго освободить пребывающую в полном замешательстве Хуану, которая понятия не имела о смерти отца и о том, что сын занял ее трон. Но к тому времени, когда она сумела освоиться с гигантскими переменами, происшедшими с тех пор, как ее лишили свободы, было уже слишком поздно.

Больше она никогда не покидала Тордесильяс.

Покорив комунерос, Карл приехал в Испанию и посетил мать. Содержание разговора Хуаны с сыном после двадцати с лишним лет разлуки осталось неизвестным, но Карл наверняка знал, что получил Испанию благодаря нежеланию Хуаны отказаться от прав на корону. Тем не менее по кастильским законам он не мог в полной мере считаться королем до смерти матери и не освободил ее.

Преждевременно постаревший из-за своих обязанностей, Карл V отрекся в 1555 году. Он удалился в монастырь в Авиле в Испании, где провел в уединении последние годы жизни, маниакально увлекаясь часовыми механизмами, и умер в 1558 году, завещав Испанию, Нидерланды, Неаполь и испанские территории Нового Света своему сыну Филиппу II. Выросший в Испании Филипп стал первым официальным королем этой страны и правил объединенным королевством, принеся ему влияние и славу. Подъем продолжался до семнадцатого века: при Филиппе II Испания достигла вершины своего благополучия и того же расцвета искусств, что был в Англии при Елизавете I. Эпоха Филиппа, вне всякого сомнения, отличалась жестокими религиозными преследованиями, рабством и уничтожением туземного населения по всей Америке, но она также дала миру «Дон Кихота» Сервантеса – по сути, первый современный роман, – картины Эль Греко и Веласкеса, а также драматические произведения Лопе де Вега.

Принадлежавшие Карлу владения Габсбургов перешли к его брату, младшему сыну Хуаны инфанту Фернандо, который унаследовал титул императора Священной Римской империи. Став благодаря своим личным качествам сильным правителем, он подписал мирный договор с Оттоманской империей и поддержал Контрреформацию. Он умер в 1564 году и похоронен в Вене.

Беатрис де Талавера вышла замуж, родила детей и умерла в Испании. Адмирал скончался от болезни желудка. Судьба Сорайи неизвестна.

Старшая дочь Хуаны, Элеонора, вышла замуж за короля Неаполя, а после его смерти стала несчастной второй женой французского короля Франциска I. Изабелла вышла замуж за короля Дании, жизнью с которым, судя по всему, была вполне довольна. Третья дочь Хуаны, Мария, вышла замуж за короля Венгрии.

Младшая сестра Хуаны, Каталина, стала королевой Англии и первой из шести жен Генриха VIII. Ее тезка, младшая дочь Хуаны, в течение шестнадцати лет оставалась с матерью в Тордесильясе. В 1525 году по приказу ее брата Карла Каталину похитили, пока Хуана спала, и отдали в жены португальскому королю Хуану III. Родив девять детей, она умерла в 1578 году, через двадцать два года после смерти матери, которую никогда больше не видела.

Утрата Каталины, единственного оставшегося утешения Хуаны, повергла находящуюся в заточении королеву в отчаяние. Судя по отчетам ее тогдашнего опекуна, которые я читал в оригинале, именно тогда у нее начали проявляться беспорядочные клинические симптомы маниакально-депрессивного психоза – являвшегося, по мнению многих ученых, наследственной болезнью рода Трастамара.

В 1555 году, после сорока шести лет заключения, Хуана Кастильская умерла в возрасте семидесяти шести лет. В последние дни рядом с ней был Франсиско де Борджиа, основатель ордена иезуитов. К тому времени она стала уже легендой – психически неуравновешенная королева, сошедшая с ума от горя, бессильный символ страданий Испании, Хуана Безумная.

Ее похоронили вместе с мужем, Филиппом Красивым. Сегодня влюбленные, ставшие смертельными врагами, покоятся в соборе в Гранаде, напротив гробницы Изабеллы и Фернандо.

В Испании о жизни Хуаны снято два получивших награды художественных фильма, написано несколько высоко оцененных биографий, а также опера и пьеса. Однако ее роль в истории считается незначительной, и она больше известна как трагическая загадочная фигура, чье долгое заточение практически не оказало никакого влияния на исторические события. Тем не менее она являлась законной королевой Кастилии, и ее отказ отречься позволил возвыситься империи под правлением Карла V и его сына Филиппа II.

Особенно сложно исследовать легенды. Хотя о том периоде существует множество документов, бо́льшая часть сведений о Хуане доступна только из писем и свидетельских показаний, и все они принадлежат мужчинам. Многие из тех, кто описывал ее детство и юность, восхищаясь ее эрудицией и красотой, позднее объявляли ее душевнобольной жертвой, а рассказы о ее ревнивом поведении во Фландрии и в Испании варьируются от скандальных до полностью абсурдных.

Естественно, подобные повествования, наряду с письменной историей, отражают характер той эпохи. В шестнадцатом веке фактически не существовало понятия супружеского насилия или женоненавистничества, не говоря уже о психических заболеваниях. Что касается самой Хуаны, она не оставила почти ничего, написанного ею собственноручно. Таким образом, хотя я и пытался придерживаться подтвержденных фактов, данный роман остается художественной интерпретацией ее жизни, и, должен признаться, я позволил себе некоторые вольности относительно времени и места действия, чтобы облегчить себе задачу.

Среди подобных вольностей – сжатие времени событий к концу книги с целью упростить сюжет. Я также заставил Фернандо жениться на Жермен де Фуа тремя годами позже, нежели в реальности, – опять-таки с целью упростить сюжет и не усложнять и без того запутанную ситуацию еще сильнее. В любом случае я считаю, что мотивы его женитьбы были именно таковы, как я описал. Плодом моего воображения является и бо́льшая часть отношений между Хуаной и адмиралом – хотя современники описывали его как одного из самых стойких ее сторонников, нет никаких сведений, что они виделись после возвращения Фернандо в Испанию. Приятно, однако, полагать, что она все-таки с ним встречалась и знала, что он ее друг. И наконец, у меня нет никаких подтверждений, что Хуана могла приложить руку к смерти Филиппа, хотя ходили многочисленные слухи, что его действительно отравили. Естественно, когда человек королевской крови внезапно умирал, первым делом всегда подозревали яд.

Тех, кого могут удивить некоторые эпизоды из жизни Хуаны, заверяю: рождение Карла V в уборной, бунт Хуаны в Ла-Моте и ее нападение на любовницу Филиппа, отчаянная попытка сбежать беременной верхом на лошади и вскрытие гроба подтверждаются рядом источников того времени.

Была ли Хуана душевно здорова? Могла ли она править страной? Историки, чьи работы я изучал, бьются над этим вопросом уже несколько столетий. Данный роман потребовал почти шести лет напряженной исследовательской работы, обретая за это время, как и сама Хуана, разные воплощения, пока не увидел свет в своем нынешнем виде.

В заключение могу лишь надеяться, что воздал должное ее страсти, отваге и уникальному испанскому характеру. Как минимум можно утверждать, что для своего времени она была исключительной фигурой.

Для тех, кто хотел бы больше узнать о Хуане и ее временах, предлагаю краткий список литературы, не вся из которой доступна на английском языке.

Alvarez Fernandez, Manuel. Juana la Loca (Palencia: Editorial La Olemeda, S. L., 1994).

Isabel la Católica (Madrid: Editorial Espasa, 2003).

Crow, John A. Spain: The Root and the Flower (Berkeley: University of California Press, 1963).

Dennis, Amarie. Seek the Darkness (Madrid: Sucesores de Rivadeneira, S., 1969).

Hume, Martin A. S. Queens of Old Spain (London: Grant Richards, Ltd., 1906).

The Spanish People (New York: D. Appleton and Co., 1914).

Liss, Peggy. Isabel The Queen (Oxford and New York: Oxford University Press, 1992).

Luke, Mary M. Catherine of Aragon (New York: Coward McCann, 1967).

Miller, Townsend. The Castles and the Crown (New York: Coward McCann, 1963).

Prawdin, Michael. The Mad Queen of Spain. ((New York: Houghton Miffin, 1939).

Благодарности

Ни одна книга не пишется в одиночестве, хотя зачастую именно так может казаться писателю.

В первую очередь выражаю искреннюю признательность моему партнеру, который рядом со мной уже шестнадцать лет, за его чувство юмора, терпение и понимание. Вряд ли я нашел бы в себе силы продолжать, если бы он не придавал мне смелости своим неисчерпаемым оптимизмом.

Мой несравненный агент, Дженнифер Уэлтц из литературного агентства Джин В. Наггар, появилась в моей жизни, когда я больше всего в ней нуждался. Ее ум и прозорливость дали мне надежду и восстановили мою веру в себя. Мой редактор Сюзанна Портер впервые сделала мечту явью, поверив, что мой текст достоин внимания, а затем вместе с помощницей редактора Джиллиан Квинт они улучшили его, чему помогли их проницательные замечания, острый взгляд и вера в мои способности. Мой литературный редактор Джуд Грант вдумчиво очистила от огрехов каждую страницу. Рэчел Кайнд, руководитель отдела авторских прав в издательстве «Баллантайн букс», с ходу увлеклась книгой и сразу же ею занялась. Книга обрела жизнь благодаря разнообразным талантам всей творческой команды «Баллантайн букс». В Великобритании сделала явью еще одну мечту мой редактор Сюзи Дурэ из издательства «Ходдер и Стоутон», взяв меня под свое крыло, а благодаря Люсии Луэнго из «Эдишнс Б.» Хуана оказалась на своей родине. Огромное спасибо всем им, а также многим другим, кого я не могу здесь упомянуть, кто ежедневно трудится, чтобы книги увидели свет, и поддерживает при жизни искусство чтения.

Выражаю особенную благодарность «Хисторикэл ноувел сосайети», истинным поклонникам жанра, и в частности редакторам Саре Джонсон, Клэр Моррис и Илайзе Магнус, давшим мне первый шанс. Я также благодарен Билли Уиткомбу, нарисовавшему прекрасную карту, моим друзьям Линде и Пауле, никогда не сомневавшимся, что этот день настанет, и моей писательской группе во главе с неутомимой Джин Таггарт, в течение десяти с лишним лет обеспечивавшей мне кофеин, ободряющие слова и критику. Викки Уэланд прочла не поддающееся подсчету количество черновиков моего романа, улучшая каждый из них. Мой брат Эрик, его жена Джеки и моя племянница Исабель постоянно поддерживали меня. С Сандрой Уорт мы делим магический столик, Уэнди Данн – настоящее благословение, а Холли Пэйн – верный союзник. В Джуди Меркл Райли я нашел родственную душу. Это настоящая леди во всех смыслах слова, и сердце ее столь же прекрасно, как и ее перо.

И последнее, но не менее важное – хотел бы поблагодарить всех моих читателей. Именно вам я обязан тем, что пишу.

Примечания

1

Ты самая красивая (исп.). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Дочь моя (исп.).

3

Да здравствует инфант! Да здравствует король! (исп.)

4

Сестра (исп.).

5

Малышка (исп.).

6

Королева. Королева, ваша мать, здесь (исп.).

7

Ваше величество (исп.).

8

Сядьте, пожалуйста! (фр.)

9

Королевский дворец (исп.).

10

Да? (фр.)

11

Ну ладно (фр.).

12

Нет-нет (фр.).

13

Какая красота! (фр.)

14

Добро пожаловать, моя маленькая инфанта (фр.).

15

Моя малышка (фр.).

16

Бог мой (фр.).

17

Да, милый, да, да, да… (фр.)

18

Боже мой! (фр.)

19

Моя дорогая! (фр.)

20

Немедленно! (исп.)

21

Мадам, это королевский зал! (фр.)

22

Друг мой (фр.).

23

Очень устала, не так ли? (фр.)

24

Королеве (фр.).

25

Ах да. Входите (фр.).

26

Ни к чему (фр.).

27

Радостями жизни, не так ли? (фр.)

28

Мавры (исп.).

29

Отец мой (фр.).

30

Его высочество принц Фелипе (исп.).

31

Тетя (фр.).

32

Моя маленькая королева (фр.).

33

Обращенная в христианскую веру (исп.).

34

Красавица (исп.).

35

С вами все в порядке? (исп.)

36

Прошу вас (исп.).

37

Наконец-то (исп.).

38

Добро пожаловать в Аркос (исп.).

39

Да. Вы моя мать, королева (исп.).

40

Моя дорогая сестра (исп.).

Content

К. У. Гортнер
Последняя королева

Тордесильяс, 1550

1492–1500. Инфанта

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

1500–1504. Эрцгерцогиня

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

1504–1505. Наследница

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

1506–1509. Королева

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Тордесильяс, 1554

Послесловие автора

Благодарности

Примечания