Витольд Шабловский

Убийца из города абрикосов. Незнакомая Турция — о чем молчат путеводители

© Witold Szabłowski, 2010. All rights reserved.

Published by arrangement with Wydawnictwo Czarne, Poland

Вместо предисловия

Желто-белый паром кряхтит, сопит, выплевывает в небо облако дыма и отчаливает.

Мы плывем из Европы в Азию. Путешествие занимает минут пятнадцать. На палубе рядом бизнесмены и нищие, женщины в чадрах и девушки в мини, атеисты и имамы, проститутки и дервиши, святые и грешники. Вся Турция на одном пароме.

— Капитаны этих колоссов — современные Хароны, — говорит Тайфун, мой знакомый поэт из Стамбула. — Почему? Потому что путешествие через пролив Босфор прекрасно и тревожно. Как смерть.

На самом деле Хароны — бесстрастные профессионалы. Иначе нельзя. Босфор очень узок, в некоторых местах шириной всего несколько сот метров, при этом ежедневно здесь проплывают тысячи кораблей и лодок. Необходимость маневрировать в таких водах, а затем с точностью до сантиметра подвести паром к небольшой пристани не оставляет места ни романтизму, ни греческой мифологии.

Разве что ты пассажир. Тогда пожалуйста. Когда заходит солнце и над городом разносятся голоса тысяч муэдзинов, славящих Аллаха, стихают разговоры, а люди впадают в меланхолическое и философское настроение. Я часто пользуюсь моментом и спрашиваю попутчиков-турок: как им живется с этим проливом? Каково это — каждый день пересекать границу между континентами?

Они пожимают плечами. Не понимают. Пролив как пролив.

Только поэт Тайфун не удивляется вопросу.

— Во мне самом есть такой пролив, — говорит он и бросает большой кусок булки преследующим паром чайкам. — В жизни каждого турка тысячи раз на дню сталкиваются традиция и современность. Шляпа и чаршаф[1]. Мечеть и дискотека. Евросоюз и неприятие Евросоюза.

Тайфун попадает в десятку. Невидимый глазу пролив проходит через всю Турцию. По утрам мои приятельницы-турчанки пьют эспрессо со своими возлюбленными, едят круассаны и беседуют о мировой литературе. А после обеда надевают платки и отправляются в гости к бабушкам на чашечку кофе по-турецки.

Мои приятели-турки пьют пиво и ходят на дискотеки. Но стоит им слегка перебрать, как они запевают песни двухсотлетней давности. Ведут себя так, будто им не страшен ни Аллах, ни Магомет, но в Рамазан строго соблюдают пост, а как только их сыновья подрастают, они готовятся к обрезанию.

Я видел на ортодоксальном Востоке имамов, вешающих возле мечетей флаги Евросоюза. В магазинах одежды для консервативных турчанок продается сексуальное нижнее белье. “Когда женщине приходится закрывать лицо в течение дня, — объясняет мне продавец, — ей сильнее хочется нравиться мужу по вечерам”.

У жизни на границе есть свои плюсы. Турки находчивы, быстро учат языки, умеют мгновенно расположить к себе человека из любого уголка земного шара. Хотя худшее геополитическое положение вряд ли можно себе представить, ведь Турция граничит с неспокойными Сирией, Ираном и Ираком. В то же время это часть Ближнего Востока, Кавказа и Балкан — турки умеют ладить со всеми.

Но за жизнь на границе приходится платить. Запад считает турок фанатиками. Восток — прислужниками Запада. Аль-Каида устраивает на берегах Босфора теракты, а Европейский союз вот уже полвека не спешит принять Турцию в свои ряды. Слишком она большая и чуждая по культуре.

Наш паром достигает середины пролива. Мы издалека смотрим на два моста, соединяющие берега Босфора. Поэт Тайфун смотрит то на европейский, то на азиатский берег. Наконец вздыхает:

— Каждый турок — это такой мост.

Адана. Индустриальный гигант славится на всю Турцию своими кебабами. Здесь родилась Салиха Эрмез, бывшая проститутка, которая боролась за место в турецком парламенте.

Анкара. Столица Турции. Здесь в специально построенном мавзолее покоится Ататюрк.

Ардахан. Раз в году сюда съезжаются почитатели Ататюрка. Они смотрят на тень горы, напоминающую им профиль Отца Турок. Увидев ее, они танцуют, смеются и плачут.

Айвалык. С окрестных пляжей контрабандист Ахмед-Баба отправляет нелегальных мигрантов в Европу. Отсюда полвека назад Мюневвер Божецкая начала свое драматическое бегство в Польшу.

Диярбакыр. Столица турецких курдов. Стена, окружающая город, считается второй после Великой Китайской самой знаменитой стеной в мире. Город называют «прóклятым местом», потому что в районе Диярбакыра совершается больше всего убийств чести.

Эдирне. Древняя столица османов. Здесь зодчий Синан построил свою самую совершенную мечеть — многоуровневую шкатулку Селимие.

Здесь также хранится голова Кара-Мустафы, казненного за поражение турецких войск в битве под Веной.

Газиантеп. Здесь родилась Айше Тюркюкчю, которую муж Хасан продал в публичный дом.

Измир. Город Саббатая Цви, еврейского мессии, перешедшего в ислам.

Конья. Столетия назад здесь жил и творил мудрец Мевлана, исламский Франциск Ассизский. Сегодня это турецкая Ченстохова[2]. Паломники стекаются сюда со всего мира, а жители Коньи слывут закоренелыми консерваторами. Здесь же состоялась премьера первого турецкого эротического фильма.

Малатья. Город, который однажды пестрел плакатами с Бараком Обамой, во время визита в Стамбул прихватившим с прилавка абрикос. «Это наверняка был наш абрикос», — утверждал мэр. Сады вокруг Малатьи — абрикосовые угодья всей Европы.

Мардин. Город, известный великолепной древней крепостью. Неподалеку от этого городка в деревне Ялим жители насмерть забили камнями свою соседку.

Ризе. Здесь родился премьер-министр Эрдоган и здесь жила его семья, пока отец будущего премьера не решил перебраться в Стамбул.

Шанлыурфа. Мусульмане верят, что здесь появился на свет патриарх Авраам (они называют его Ибрахимом). Местный мессия развел меня на пачку сигарет и рис с курицей.

Стамбул. Город поэта Хикмета, премьера Эрдогана и невероятных контрастов. Туристы со всего мира щелкают фотоаппаратами, а иммигранты пытаются заработать на последний отрезок пути в Европу. Именно здесь можно пройти по мосту, соединяющему Европу с Азией.

Чистилище Стамбула

Они встают, когда город еще веселится. Надевают темно-синие штаны, высокие шнурованные ботинки и футболки с эмблемой города, на который работают. Берут спасательное снаряжение, аптечку, теплые вещи.

И еще запас больших полиэтиленовых мешков.

Джип-внедорожник развозит их по пляжам.

Они прочесывают пляжи метр за метром. Сначала самые посещаемые. Потом менее популярные. Безлюдные — только если хватит времени. Они ищут обломки лодок, ботинки, свитера, рюкзаки, шапки, перевернутые надувные лодки, промокшие одеяла, документы, паспорта, детскую обувь. Все, что может выбросить море. Но преж де всего они ищут тела.

— Пять лет назад на пляж, прямо возле роскошных пятизвездочных отелей, море выбросило двоих африканцев. Их нашли туристы, — говорит Казим, мужчина в темно-синих штанах и высоких ботинках. — Туристам не нравится находить трупы. Англичане, немцы, поляки приезжают сюда отдохнуть и дорого за это платят. Мы должны все убрать, прежде чем они проснутся.

Рекламная акция

Мы сидим в маленьком кафе в базарной части Стамбула. Через полкилометра от нас известный Топкапы — дворец султанов. Каждый день тысячи туристов смотрят, где этот счастливчик султан ел, где спал, а где находился гарем, полный красавиц.

Все это не имеет отношения к Махмуду, иракцу с седеющей бородой и желтыми от сигарет пальцами. Он закуривает каждые пять минут, как по часам. Не тушит сигарету, пока фильтр не начинает жечь ему пальцы.

Пять лет назад он работал переводчиком у американцев, пока их враги не приговорили его к смерти. Американцы не могли или не хотели помочь.

— Существует программа помощи бывшим переводчикам, но одному Аллаху известно, почему меня она не коснулась, — говорит он. — Двое моих коллег погибли. Ждать было нечего. Я взял жену, пятилетнюю дочь, и мы бежали.

Оруч Улусой, юрист из Измира, оказывающий помощь иммигрантам, предупреждает меня:

— Не верьте их историям. Они не рассказывают правду. Правда для них слишком опасна.

Но достоверности рассказу Махмуда добавляет прекрасное британское произношение. По его словам, двоюродный брат из Германии выслал ему тысячу евро. Родственники в Ираке насобирали столько же. Хватило, чтобы фурой доехать до Стамбула.

— Жену и ребенка я отправил в Грецию, — говорит он. — Первую лодку развернула береговая охрана. Вторая дала течь, они еле успели вернуться к берегу.

Если верить Махмуду, третья попытка оказалась успешной.

— Хорошо, что все удалось, потому что kaçakçi, то есть контрабандист-перевозчик, берет плату за три попытки. Такая рекламная акция, как в супермаркете. Но если три раза не вышло, платишь заново, — говорит Махмуд.

Его жена уже в Мюнхене. Махмуд застрял в Стамбуле. Он знает здесь всех, от мелких жуликов и сутенеров до контрабандистов. Благодаря ему мне удается узнать очень много.

Махмуду нужно собрать две тысячи евро. Он преподает английский. Помогает продавать краденые паспорта. Поставляет клиентов контрабандистам. Лопатой денег не гребет, но если все сложится хорошо, через год будет уже в Германии. Деньги — сегодня для Махмуда это главное. Поэтому, когда я говорю: “Помоги мне найти Юсуфа”, Махмуд не спрашивает, кто такой Юсуф и зачем я его разыскиваю. Он спрашивает только: “Сколько ты мне заплатишь?”

Заплатить ему я не могу. Он разводит руками, тушит докуренную почти до фильтра сигарету и уходит.

Мост

Существует два Стамбула.

Первый принадлежит туристам, пятизвездочным отелям и любителям развлечений. Орхан Памук ищет в нем источники своей ностальгии, а обвешанные фотоаппаратами японцы фотографируют здесь каждый миллиметр. Ежегодно сюда приезжает более десяти миллионов людей с фотокамерами. Всего в Турцию — тридцать миллионов. Почти десять процентов турецкого бюджета — из их кармана.

Но не одни только туристы любят Турцию. В последние годы она стала раем для бизнесменов, которых привлекает почти семипроцентный рост турецкой экономики. И для политиков, которые замечают ее усилия примирить Европу и Азию.

Такой Стамбул и такую Турцию премьер Эрдоган называет мостом между Востоком и Западом.

Но настоящий мост сегодня — это другой Стамбул. Чтобы его увидеть, нужно свернуть с туристического маршрута в боковые улочки и внимательно смотреть по сторонам.

Тогда вы заметите африканцев, которые из последних сил тянут тележки, груженные ломом. Китайцев, которые режут по подвалам огурцы для кебабов. Индийцев, которые продают поддельные духи и у которых никогда не исчезают мешки под глазами. Эти люди готовы терпеть собачью жизнь, потому что мечтают о Европе. Они верят, что наше богатство — а в их глазах Польша тоже богатейшая страна — лекарство от всех их проблем.

Эти люди застряли на мосту, о котором говорит турецкий премьер. Сколько их здесь живет, никто даже не пытается подсчитать. Ученые высказывают предположения, что через чистилище Стамбула ежегодно проходит от полумиллиона до двух миллионов иммигрантов.

“Мы работали на фабрике по шестнадцать часов, — этого беженца из Китая цитировала вся стамбульская пресса. — Хозяин дал нам ночлег в будке за фабрикой. На восемнадцать человек у нас было четыре кровати и один стул. Через три месяца он прогнал нас, ничего не заплатив. Хуже всего не то, что он не заплатил, а то, что с тех пор мы живем на мусорной свалке”.

Юсуф

С Юсуфом я познакомился семь лет назад в одной дешевой стамбульской гостинице. Ему было столько же лет, сколько мне, он носил длинные волосы, убранные в хвост, и бороду, делавшую его похожим на Рышека Риделя[3]. Мечтал он об одном — попасть в Европу.

Он приехал из Ливии (туристическая виза в Сирию, оттуда — с контрабандистами). Я удивился, потому что из Ливии в Италию контрабандисты тоже плавают, а выходит дешевле.

— Я боюсь воды, — смущенно сказал Юсуф.

Стесняться было чего. По его словам, он должен был сесть на первую лодку и либо умереть, либо доплыть. Вместо этого он тратил время и деньги своего отца.

Ради семьи он был готов на все.

— Но мне пришлось уехать, — подчеркивал он, вглядываясь в разделяющий Европу и Азию Босфор. — Чтобы привести в дом жену, нужно иметь деньги на ее содержание. В Ливии я был учителем. Я даже себя прокормить не мог.

Однако долго оставаться серьезным у Юсуфа не получалось. Он быстро менял тему. Расспрашивал меня о польских девушках, фильмах, заработках. Что бы я ни говорил, глаза у него загорались, как огни кораблей на Босфоре. Потом он прикидывал, сколько ему пришлось бы работать в Ливии за польскую зарплату, и с одобрением присвистывал.

Отличным парнем был этот мой Юсуф. Когда у него закончились деньги, хозяин гостиницы предложил ему работать в ночную смену. Бывая в Стамбуле, я обязательно заходил проведать его и выпить с ним кофе.

— Стамбул — удивительный город, — говорил он. — Тут можно встретить тех, кто поделится с тобой последним куском хлеба, и тех, кто вырежет у тебя почку и бросит подыхать в канаве.

Юсуф искал первых. Надеюсь, что нашел, потому что год назад он прислал мне сообщение: “Я учусь плавать:)”.

Я спросил: “Едешь дальше?” В ответ снова: “:)”.

Больше он не проявлялся. Из гостиницы, в которой он проработал семь лет, в один прекрасный день он просто ушел.

Махмуд

Через два дня после разговора с Махмудом меня разбудил администратор гостиницы. В холе ждет Абдулла, мелкий жулик, который несколько дней назад пытался продать мне гашиш. У него сообщение от Махмуда: “Встретимся в полдень, то же кафе, что и в прошлый раз”.

Я прихожу на пятнадцать минут раньше назначенного срока.

— Какой тираж у твоей газеты? — спрашивает Махмуд.

— Полмиллиона.

Махмуд что-то подсчитывает в уме.

— Я тебе помогу, — наконец говорит он. — Но и тебе придется для меня кое-что сделать. Что? Узнаешь, когда придет время. А теперь пойдем прогуляемся.

Мы допиваем кофе и выходим. Начинаем с Эминёню — паромной пристани, откуда за полторы лиры можно переплыть на другой берег Босфора, в Азию. Здесь стоит мечеть Йени-Джами. За ней начинается рынок. Перед ней — площадь.

— Карманники с этой площади специализируются на паспортах, — говорит Махмуд.

Потом объясняет, что рынок паспортов капризен, как турецкая биржа. Польский паспорт пять лет назад стоил столько же, сколько таджикский, то есть гроши. Но Польша вошла в Евросоюз, а затем в Шенген. И сегодня за книжечку с орлом иммигранту придется выложить тысячу долларов, а то и полторы.

Самые дорогие паспорта — немецкие и итальянские: две с лишним тысячи. Неплохо идут иранские. Их легко получить, Иран ведь граничит с Турцией, и они дают право въезда в Боснию. Из Боснии рукой подать до Италии. А в Италии у каждого ливийца найдутся родственники или знакомые.

— О, гляди! — Махмуд показывает на седого мужчину, с виду американца, вокруг которого внезапно начинают крутиться какие-то люди. — Курды вышли на дело, — говорит Махмуд. — Эти настоящие профи. Они из трусов паспорт достать смогут. — И хотя, кажется, на сей раз американцу повезло, Махмуд все равно с восхищением кивает головой.

Два дня спустя двое курдов пытаются обокрасть и меня — на сей раз их прельстили деньги. С фотографом и переводчицей мы хватаем одного из них и ведем в полицейский участок. Я полдня провожу в полиции, чтобы дать показания. За это время восемь человек подают заявление о краже паспорта. Еще шестнадцать приходят за тем же в отделение туристической полиции. В течение одного только дня возле дворца Эминёню пропали голландские, австралийские, немецкие и один норвежский паспорт.

— Карманникам часто заказывают паспорт определенной страны, — рассказывает один из полицейских. — Бывает, что вор ходит за туристом целый день, а то и дольше. Вас они называют “доноры паспортов”.

Я интересуюсь, что можно сделать с польским паспортом, выданным на мое имя.

— Как правило, их подделывают, одну страницу проще подделать, чем весь паспорт. Но бывает, что покупают без изменений. Людям в пути так хочется быстрее отсюда выбраться, что они готовы поверить во все. Даже в то, что можно быть негром и въехать в Европу с паспортом с фотографией белого по фамилии Шабловский.

Жертва кораблекрушения

В сентябре 2003 года море выбросило на турецкий берег тела двадцати четырех иммигрантов, вероятно, из Пакистана. Турки были потрясены. Эта была крупнейшая трагедия в их море за многие годы.

Между тем это была лишь первая ласточка грядущих событий. Всего три месяца спустя шестьдесят человек утонули по пути на Родос. Среди них были иракцы, афганцы и иорданцы. В том числе женщина с десятилетней дочерью.

После этой катастрофы некоторые курорты начали нанимать людей, которые в темно-синих штанах ищут тела, прежде чем их найдут туристы.

Днем позже паром, плывущий на Родос, подобрал единственного выжившего — двадцатилетнего беженца из Ирака, который чудом уцепился за обломок лодки.

Целый месяц он давал интервью всем турецким изданиям. Его лицо было на первых полосах газет. Неправительственные организации наперебой стремились предоставить ему убежище, жилье, работу. Даже те, кому предстояло самим отправиться в опасный путь и у кого и так почти не было ни гроша за душой, собирали деньги, чтобы ему помочь.

— Я этого парня знаю еще по Ираку. Аллах дал ему вторую жизнь, — говорит Махмуд. — Как если бы его снова мать родила. И знаешь, что он сделал с этой жизнью?

Махмуд ведет меня улочками Таксима, стамбульского района дискотек и красных фонарей. На маленькой улице, где договариваются о встрече трансвеститы, сидит лысеющий мужчина с клоками рыжей растительности на лице. Он смотрит на дорогу, улыбается, бормочет что-то себе под нос. На подбородке засохла слюна.

— Ты опять обдолбался! Ты опять, сука, обдолбался! — кричит Махмуд и трясет парня. Затем смотрит на меня, а потом снова на парня. — Он не выдержал. Не выдержал, — повторяет Махмуд и не сразу отпускает свитер человека, которому Аллах даровал вторую жизнь.

Серферы

Пройдя чистилище Стамбула, иммигранты устремляются к морю. В фурах и багажниках автомобилей они добираются до Басмане, площади в Измире.

Тут их путь вновь пересекается с туристической тропой. Измир — это турецкий Лос-Анджелес: красивый порт, старинный замок, превосходная еда. Туристов тоже влечет в Басмане, здесь самые дешевые гостиницы. Наша называется Şükran[4]. У входа мы видим трех африканцев. Они грызут семечки и так напряженно смотрят прогноз погоды, будто он может измениться от одного их взгляда.

Базар в Басмане, пожалуй, единственное место в мире, где торговля бойчее всего идет в полночь. Тут продают бананы, апельсины, арбузы, свежий хлеб, колбасу, сваренные вкрутую яйца, шоколад и энергетические напитки. Есть магазины, торгующие бечевкой, перочинными ножами и спасательными жилетами. Всем, что может пригодиться в пути.

Базар кишит людьми. Они торгуются, смеются, заталкивают что-то в маленькие рюкзачки (контрабандисты, как и авиалинии, дорого берут за каждый лишний килограмм, в ходу только маленькие рюкзаки).

За углом интернет-кафе и дешевые телефоны. Буркина-Фасо — один евро за минуту. Афганистан — восемьдесят евроцентов. Сирия — шестьдесят. Одна за одной появляются едва различимые фигуры, чтобы сообщить родным, что они уже в Измире. Что осталось только переправиться на лодке, и они окажутся в Европе, о которой так долго мечтали.

В пятидесяти километрах от Басмане находится Чешме — последний порт перед границей с Евросоюзом. В сезон это рай для серферов. Когда ветер дует со стороны Греции, они выходят на воду и срезают своими досками верхушки волн. Ветер из Греции приходит с гор и порой достигает немалой скорости. Когда дует, люди в пути ждут. У лодки должен быть хороший мотор, чтобы плыть против ветра. Лодка с хорошим мотором стоит дороже. Поэтому у людей в пути есть время, чтобы позвонить родным, купить шоколад, поболтать с товарищами, погрызть семечки.

И вот наконец дует желанный ветер с суши. Тогда виндсерферы отправляются в бары и на дискотеки или же едут посетить древний Эфес.

На пляжи вокруг города съезжаются машины. Лодки перевозчиков отплывают с тех же пляжей, где при свете дня тусуются серферы. Иммигранты, с которыми мне довелось общаться в Измире, вспоминают, что часто вдалеке слышна музыка дискотек.

Малькольм из Эритреи:

— Я не мог поверить, что они там веселятся. Я думал: я сейчас могу погибнуть, а у них дискотека! Но потом я понял, что так даже лучше. Мотор ревел очень громко. Если бы не дискотека, нас бы обязательно услышали.

Мечеть

В Басмане я не хочу привлекать внимание. Сажусь на улице и делаю вид, что сплю, а все, что происходит вокруг, меня не касается. Может, меня примут за наркомана, может, за одного из людей в пути. “Лишь бы не за журналиста”, — думаю я и маскируюсь как могу.

Все это ни к чему. Бизнес ведется вполне открыто. Как раз сегодня ветер дует в нужном направлении, поэтому то и дело открываются двери бесчисленных дешевых гостиниц, и темные фигуры садятся в такси, микроавтобусы и даже в фургон с надписью “Мебель”. Мимо регулярно проезжает полицейский патруль, даже не сбавляя скорости.

Гостиницы здесь называются так: “Европа”, “Прекрасное путешествие”, “Друг”, “Мечта”. У входа в каждую висит nazarlik — голубой амулет с черным глазом, защищающий путников от злого рока.

На углу владельцы гостиниц устроили маленькую мечеть. Сюда можно прийти в любое время, чтобы перед опасной дорогой напомнить о себе Аллаху.

За мечетью находится очередной телефонный пункт. Я завожу разговор с двумя парнями из Нигерии — Омаром и Ннамди. На вид им лет по двадцать.

— Мы едем через два часа, когда вернутся первые машины. Я звонил матери, чтобы ей это рассказать, — радуется Омар.

— Боимся ли мы? Брат, Бог велик, и все будет так, как он решит, — Ннамди похлопывает меня по плечу, и оба спешат на базар докупить необходимое.

Я на секунду останавливаюсь возле магазина со свежим хлебом.

— Ты тоже плывешь? — спрашивает продавец.

— Нет, не сегодня, — отвечаю я.

— Нужен будет билет — обращайся, — говорит он и подмигивает.

Kaçakçi

Осенью и зимой гостиницы и рестораны на побережье дают туристам тридцать процентов скидки. Понятное дело: погода плохая, купаться холодно. Зато тишина и чудесная природа.

Kaçakçi — контрабандисты-перевозчики — тоже дают тридцать процентов скидки. Понятное дело: в это время года переохлаждение в воде наступает гораздо быстрее, чем летом. Умираешь моментально.

Но есть и плюсы: зимой греки не так тщательно охраняют свои границы.

“Когда-то kaçakçi возили сигареты, алкоголь и другие товары, — читаю я в работе профессора Ичдуйгу, известного специалиста по вопросам эмиграции. — Сейчас они переключились на людей. Здесь нет мафии с крестным отцом во главе. Структура больше напоминает Аль-Каиду: множество мелких групп, которые сотрудничают друг с другом, при этом сохраняя независимость. Совместными усилиями они в состоянии организовать дорогу из Кабула в Лондон”.

Профессор проводил анкетирование среди контрабандистов, отбывающих срок в тюрьме. Согласно результатам его исследований, ни один из них не считает, что занимался чем-то постыдным. Более того, по их мнению, они очень помогали людям. А их работа — своего рода миссия.

В провинции люди знают, кто такие kaçakçi. Одного из них мне показали рыбаки в Айвалыке — чудесном старом портовом городишке неподалеку от античного Пергама. Все зовут его Ахмет-Баба — отец Ахмет. Низкого роста, в слишком большом плаще, с неизменной папиросой в посеревших губах, он чем-то напоминал персонажа комиксов. Он приехал в порт купить рыбы. За ним неотступно следовали две шкафоподобных гориллы, на вид узбеки или таджики.

Ахмет-Баба работает для Курбаджи — Жабы. У Курбаджи и его людей монополия на перевозку людей из окрестностей Айвалыка на Лесбос. В сезон не бывает дня, чтобы их лодки не выплывали из окрестных деревень.

— Когда дует нужный ветер, утром каждую минуту доносится пыр-пыр-пыр, — говорит Исмаил, рыбак из Айвалыка. — Это моторы их лодок. Тогда у нас говорят: “Kurbağa geldi”. То есть: “Жаба прошел”.

Ахмет-Баба производит впечатление доброго дяди. Он всех радушно приветствует, жмет руки, а старых знакомых целует в обе щеки. От меня он проходит так близко, что мы почти соприкасаемся локтями. Он доброжелательно улыбается, как человек, который счастлив и другим тоже желает добра.

Ему известно, что я собираю информацию про kaçakçi. Наверняка известно. Я в Айвалыке уже третий день, а Ахмет-Баба знает все. Несмотря на это, он заговаривает со мной дружелюбно:

— Вы турист?

— Да, — темню я. — А вы?

— Я? Я местный чудак, — Ахмет-Баба смеется и уходит. Гориллы тоже смеются, а их огромные животы трясутся от смеха.

Рыбаки

В сентябре 2008 года Ахмет-Баба отправлял лодки из Бехрамкале. Отсюда до греческого берега всего пять километров по прямой.

В 347 году до н. э. Бехрамкале назывался Ассос. Здесь лечил нервы Аристотель, после того как его не избрали преемником Платона в знаменитой афинской Академии. Из местного порта он отправлялся исследовать флору и фауну острова Лесбос.

Лодки Ахмета тоже плыли в сторону Лесбоса. Они выдвинулись в путь всего в километре от того порта, откуда много столетий назад выходил в море Аристотель. Все шло хорошо, пока примерно в два часа ночи не появился катер греческой береговой охраны.

С дикого пляжа возле Бехрамкале все видно как на ладони. Ахмет-Баба сразу испарился. Но на воде остались четыре надувные лодки величиной с ореховую скорлупу, которые уже успели заплыть в греческие территориальные воды. В лодках — тридцать восемь человек.

Греки были настроены агрессивно. Своим катером они нагнали большие волны. Одна из лодок с иммигрантами перевернулась. Люди упали в море. Греки выстрелами заставляли их быстрее выбираться из воды.

Затем они бросили веревку, отбуксировали все четыре лодки обратно в турецкие территориальные воды и забрали весла и моторы, обрекая людей на дрейф. А значит, на верную гибель.

— Чтоб их, — выругался Исмаил, рыбак из Айвалыка. У него, одного из немногих тут, есть большое судно, на котором можно ходить на тунца. Но в тот день стоило им с шурином выплыть из порта, как они увидели четыре лодки с людьми, взывающими о помощи. У них не было весел, а погода портилась на глазах.

Рыбаки взяли беглецов на борт и приплыли с ними на пост береговой охраны. Сегодня Исмаил сам не знает, правильно ли он поступил.

— Сначала меня обвинили в том, что я помогаю нелегально перевозить людей, — рассказывает он. — Мне пришлось много раз туда ездить и объясняться. Под конец следователь сказал: “Я ничего не нашел, но глаз с тебя не спущу”.

Местные рыбаки не раз помогали иммигрантам.

— Летом почти каждый день что-нибудь случается, — говорит Исмаил, а его шурин и товарищ поддакивают. — Греки в них стреляют. Бывает, что простреливают лодки. И рыбаку, прежде чем ловить рыбу, приходится по два часа плавать и спасать этих людей от смерти.

— Мы живем рыбной ловлей, — добавляет шурин. — Тех мы тогда спасли, а потом две недели не могли выходить в море. То дача показаний, то отпечатки пальцев. И как тут им помогать, если моей жене потом детей нечем кормить?

Исмаил:

— Теперь мы боимся помогать. Да и этих лодок стало столько, что всем не поможешь. Жалею ли я, что тогда помог? Черт… Да. Честно сказать, жалею.

Пограничники

В декабре 2007 года неподалеку от города Сеферихисар нашли тридцать одно тело. Сколько людей тогда утонуло, неизвестно. По словам трех спасшихся, на борту было более семидесяти иммигрантов.

В марте 2008 года по меньшей мере четыре человека утонули вблизи области Хатай. Неделей позже — шестеро возле городка Дидима. В октябре семнадцать тел обнаружила береговая охрана неподалеку от Чанаккале — совсем рядом с Древней Троей. Когда я работал над этим текстом, два тела были найдены возле Айвалыка. Следующие два — неподалеку от Бодрума.

В ноябре 2008 года нью-йоркская организация Нитап Rights Watch обвинила Грецию в том, что та нелегально отправляет иммигрантов обратно в Турцию. В свою очередь турок обвиняли в том, что они содержат людей, просящих убежища, в нечеловеческих условиях.

В то же самое время немецкий фонд Pro Asyl опубликовал отчет с турецко-греческого пограничья. Подзаголовок отчета звучал так: “Правда горька, но ее нужно рассказать”.

Одним из авторов отчета был Карл Копп:

— Мы разговаривали с иммигрантами, рыбаками и деятелями организаций по защите прав человека. Оказалось, что греческие пограничники очень часто избивают иммигрантов, а порой даже стреляют в них. Людей, которые заплыли на их территорию, они возвращают в турецкие воды и бросают на произвол судьбы. Если кому-то, несмотря на все это, удается добраться до Греции, то он попадает в центр для иммигрантов, где в ужасных условиях может провести много месяцев.

Развлечения

В написании обоих отчетов принимали участие молодые греки. То, что им довелось узнать, произвело на них неизгладимое впечатление.

Внимание! Акция!

Наши чиновники устроят вам незабываемое развлечение.

Вместо приветствия они обстреляют вашу лодку.

Затем нагонят отличные волны, чтобы вы перевернулись. Если же вы не перевернулись, они бросят вам канат и отбуксируют выживать на один из необитаемых островов. Ну а если каким-то чудом вам все же удастся доплыть до Греции, вас ждет очередное развлечение — массаж палками. А потом несколько лет в развлекательном центре. Прогулка? Раз в неделю!

Добро пожаловать в Грецию! Развлечетесь до смерти!

На фотографии — картинка как из туристического буклета. Пляж, пальмы, яхта. Только на этом фоне вместо загорелых девушек в бикини стоит мужчина в наручниках.

Такие листовки молодые греки распространяли на пляжах, в барах и дискотеках на островах, граничащих с Турцией.

Мы находим одну на пароме из Айвалыка на Лесбос. Нам плыть полтора часа. Капитан говорит, что часто видит лодки с иммигрантами.

— Летом бывает больше дюжины за раз. Обратно мы выходим в шесть утра. Те, что отправились в путь ночью, как раз доплывают. Хотя как-то раз я видел, как среди бела дня в главный порт Лесбоса вплывала лодка с иммигрантами. Надо было такое придумать!

Икар

Дедал был гениальным изобретателем. Когда тиран Минос запер его в лабиринте на Крите, он смастерил крылья из птичьих перьев, вместе с сыном Икаром взмыл в небо и улетел.

Продолжение истории нам хорошо известно: Икар взлетел слишком высоко, воск, скрепляющий перья, начал таять. Сын Дедала рухнул вниз и разбился о скалы.

Много лет спустя Питер Брейгель написал картину “Падение Икара”. Величественный корабль заходит в порт, пахарь пашет землю, пастух пасет овец, а где-то вдалеке видно ногу тонущего Икара и остатки перьев. Тадеуш Ружевич[5] написал об этой картине:

Драма Икара не их драма она и должна была кончиться этим и нет в том ничего потрясающего что прекрасный корабль плывет дальше в порт назначения[6].

Андреа, служащая афинского банка, повесила копию картины Брейгеля на холодильник. Еще она собирает стихи и рассказы об Икаре. Стихотворение Ружевича?

— Красивое, но не правдивое. В глобальной деревне нет чего-то такого, как “не наша драма”, — говорит она. А потом несколько поэтически добавляет: — Сегодня Икары тоже мечтают полететь к лучшей жизни. Здесь, на этом побережье, их мечты разбиваются о скалы. А Икар из мифа утонул… в пятидесяти километрах отсюда, на острове Икария.

Два года назад Андреа переехала из Афин на остров Лесбос.

— В первый же день я решила проехаться на машине по острову. За городом я увидела женщину с младенцем, завернутым в одеяло. Я отвезла ее и ее подругу в город. Они только что приплыли на лодке из Турции, и в порту их должен был ждать следующий проводник.

Оказалось, что таких женщин на Лесбосе можно встретить каждый день. В сезон не бывает дня, чтобы через центр Митилены, самого крупного города на острове, не проходили группы иммигрантов. За год их здесь проходят тысячи. На местном кладбище уже больше ста могил с надписью “иммигрант NN”. Это те, чьи тела море выбросило на берег.

— Большинство уже заранее договариваются с кем-то, кто повезет их дальше, — говорит Андреа. — Но есть и те, кто не знает, как быть, и те, кто попадает в лапы наших спецслужб.

Чтобы помочь иммигрантам, Андреа с друзьями основала общество “Икары”. Летом, когда больше всего людей стремится попасть в Грецию, они объезжают побережье, раздают одеяла и одежду, рассказывают иммигрантам об их правах, предлагают помощь юриста, врача, переводчика.

— Все это должно обеспечивать наше правительство, — говорит Андреа. — Но оно плевать хотело.

Мы сидим в местном баре, и во время нашей беседы по улице проходят две женщины и двое мужчин. Они насквозь промокли и, видно, ужасно устали. У одной из женщин на голове платок. Вторая бредет с непокрытой головой, но, судя по ее отсутствующему виду, она плохо понимает, где находится.

— Похоже, она больна. Или же пережила что-то страшное, — говорит Андреа.

У каждого из прохожих маленький рюкзак. Мужчины в джинсах и полосатых рубашках неуверенно оглядываются. Мы подбегаем к ним. Андреа спрашивает, не нужна ли им помощь.

Иммигранты в ужасе.

— Пожалуйста, не надо с нами разговаривать. Пожалуйста, не смотрите на нас, — говорит старший из мужчин. — Всего два часа, и нас тут не будет. Пожалуйста, уважаемые, не обращайте на нас внимания.

Лодки

Ни один из иммигрантов, с которыми мы познакомились, не дал себя сфотографировать. Поэтому мы с фотографом объезжаем дикие пляжи возле Чешме и Айвалыка. Затем — каменные побережья острова Лесбос. Казим — тот, в темно-синих штанах и высоких ботинках, который ищет тела, — говорит, на какие пляжи он с товарищами не ездит. Мы объезжаем все.

В разных местах мы находим выброшенные на берег дырявые резиновые лодки. Всего пять. Возле одной из них, неподалеку от Чешме, еще плавают вещи: куртка, шапка и шлепанцы.

Мы звоним в полицию.

— Э-э-э, да это, наверное, кто-то выбросил, — отмахиваются полицейские. — Людям лень на помойку отнести, вот они в море и выбрасывают.

Орчур Улусой, юрист, помогающий иммигрантам в Измире, говорит:

— В этих местах даже кепка с козырьком, выброшенная морем, означает чью-то трагедию. К несчастью, наша полиция по-прежнему считает, что это проблема исключительно Евросоюза.

Что я о вас думаю

Махмуд не нашел Юсуфа. Правда, он где-то слышал о ливанце, который работал в гостинице. Но был ли это Юсуф и что с ним потом случилось, он не знает.

Мы снова пьем кофе, но на этот раз не в кафе, а в магазине, торгующем электрооборудованием. Это магазин приятеля. Махмуд время от времени за ним присматривает.

— Я впутался в плохие дела, — неожиданно говорит он. — Не для того я столько лет учился, чтобы краденые паспорта продавать. Я должен был стать уважаемым переводчиком, учителем, может, даже преподавателем университета. Но, когда мне было столько лет, сколько тебе, пришла война. Потом иммиграция. А теперь со мной уже кончено.

Мы немного молчим, потому что я не знаю, что сказать на такое неожиданное признание. Махмуда это молчание, кажется, раздражает.

— Знаешь ли ты, что среди иммигрантов в Турции сегодня больше всего иракцев? — спрашивает он наконец. Это правда. С начала войны более пяти миллионов его соотечественников бежали из страны. — Поляки, англичане, американцы, из-за вас в моей стране невозможно жить. А теперь вы закрываете перед нами двери на засов. Это и есть та самая пресловутая демократия, которую вы так старательно у нас насаждаете? — в его голосе все сильнее слышится вызов.

Я не знаю, что ответить. Сижу тихо. Махмуд успокаивается. Вынимает из кармана листок бумаги.

— Сейчас я тебе скажу, как ты меня отблагодаришь. Когда будешь писать свою статью, вставь мое обращение. Оно короткое.

И Махмуд читает по бумажке: “Я, Махмуд Х., бывший переводчик американских войск, обращаюсь к Западной Европе с большой просьбой. Пришлите сюда войска и кастрируйте нас всех. Нам и так нечем кормить своих детей. А стоит нам захотеть приехать к вам и честно трудиться, вы стреляете в нас и выгоняете.

Кастрируйте нас. Вы облегчите жизнь и нам, и себе”.

“Это из любви к тебе, сестра”

1

Хатидже прикрывает рукой рот, словно боится, что из нее посыплются слова. Она не хочет говорить. Она никогда ни с кем об этом не говорила. И не собиралась.

Я убеждаю ее, что ей ничего не грозит.

Но дело не в страхе. Хатидже попросту не знает, как рассказывать о том, что ей довелось пережить.

Как рассказать об отце? Во всем мире отцы любят своих дочерей.

Отец Хатидже хотел ее убить.

Как рассказать о матери? Мать должна защитить дочь собственным телом.

Мать Хатидже кричала мужу: “Когда ты наконец убьешь эту шлюху?!”

Как рассказать о брате, который пришел в ее дом с ножом?

О сестре, с которой с малых лет они спали в одной кровати и которая не захотела ее предостеречь?

Если бы муж Хатидже, Ахмет, не был сильным человеком, ее бы уже не было в живых.

Мы встречаемся в их доме. Уславливаемся, что, если они будут не в состоянии говорить, я не стану настаивать.

Хатидже встречает меня в шароварах с восточным узором. На голове у нее платок, плотно прикрывающий волосы. У Ахмета пышные усы, на нем фланелевая рубашка в клетку. Обоим по двадцать два года. Они вместе пять лет. Их брак, как и почти все браки в деревне, заранее устроили родители. Но они очень счастливы.

Обстановка в их квартире — два стула, топчан да ковер на стене. На большее они пока не заработали. Детей нет. Они живут возле рынка, где можно купить фисташки, арбузы, сыр и хлеб. Ахмет там работает, продает мед. У них есть друзья. Они начали новую жизнь.

Старая жизнь закончилась четыре года назад, когда Ахмет пошел в армию. Хатидже должна была на это время переселиться к его тете. Тетя — вдова, живет с сыном, казалось бы, лучше не придумаешь. Женщина на востоке Турции не должна жить одна. Это аморально.

Проблема была в том, что на следующий день после отъезда Ахмета в дверь Хатидже постучал второй сын тети, Абдулла. Он не должен был этого делать. Хатидже велела ему уходить.

Он ушел, но через день вернулся. Начал дергать дверную ручку, орал:

— Открой, не то убью!

Хатидже будто остолбенела. Она не знала, как быть. Кричать? Абдулла сделает вид, что не понимает, о чем речь. Он никогда не признается. Сказать тете? Всевышний Аллах! Да кто ж поверит женщине?!

Хатидже изо всех сил держала дверь, и Абдулла сдался. Но на следующий день решил отомстить.

2

Диярбакыр сверху похож на блин с вздувшимися воздушными пузырьками. Кое-где виднеются темно-коричневые осколки. Когда самолет снижается, я вижу, что это камни, разбросанные так, словно они выросли из-под земли.

По краям этой равнины протянулись голубые нити Тигра и Евфрата, служивших некогда границами Месопотамии. Здесь зародилась первая цивилизация. Здесь в давние времена искали следы библейского Эдема. Совсем рядом появились на свет патриархи Авраам и Ной.

Проблема, о которой пойдет речь, наверняка существовала уже в те времена.

Въезд в город — в стене из черного кирпича. Ее построили византийцы больше тысячи лет назад. Если верить путеводителю, то это вторая после Великой Китайской самая знаменитая стена в мире. Сюда должны бы приезжать тысячи туристов. Но не приезжают. У Диярбакыра дурная слава. Это столица страны, которой нет, — Курдистана. Страны людей, готовых с оружием в руках бороться за ее появление на карте.

Еще несколько лет назад большой бизнес обходил этот город стороной. Но с тех пор, как курды перестали подкладывать бомбы, а армия — обстреливать близлежащие села, предприимчивые бизнесмены добрались и сюда. В городе миллион жителей. Главной пешеходной улицы не постыдился бы ни один европейский город. Современные магазины, дорогие рестораны. С каждым месяцем их становится все больше и больше — демон потребления обосновался в Диярбакыре навсегда.

И только пожилые мужчины с бородами патриархов не принимают в этом участия. Они сидят в тени деревьев возле мечетей и ворчат. Они не любят телевидения, мобильных телефонов, джинсов, коротких юбок, школ и газет. Не любят ничего, что вносит сумятицу в их размеренную жизнь. И ничего, что подвергает сомнению их извечные принципы.

3

Каждый год на востоке Турции находят убитыми несколько десятков девушек. Многие погибают при невыясненных или странных обстоятельствах. Это жертвы убийств в защиту чести семьи — традиции, которая велит родственникам убивать женщин, запятнавших честь рода.

Айше Гёккан, журналистка курдского телевидения, пишет книгу об убийствах чести:

— Здесь культура основана на доминировании мужчин. За любой попыткой сопротивления неминуемо следует расплата.

Айше Фиген Зейбек представляет организацию Kamer, которая борется с насилием в семьях:

— Этой неписаной традиции несколько тысяч лет. Границы ее размыты. Порой прощается даже супружеская измена. При этом можно умереть за одно лишь желание носить джинсы.

— Что-что?

— Погибают девушки, которые хотят быть независимыми. В последние годы нужда заставила многие семьи перебраться из деревень в Диярбакыр. Для многих это как перенестись из Средневековья в современность. Сильнейший шок, прежде всего для девушек.

— Почему?

— Они оказываются в центре глобальной деревни. Мобильные телефоны, интернет, MTV. Они видят ровесниц, которым позволено выходить из дома без сопровождения мужчины. Которые могут красиво одеваться, а не ходить замотанными в платок и в шароварах. Которые могут встречаться с парнями до свадьбы. И вчерашние селянки хотят жить как они.

Их отцы тоже в растерянности. Уследить за дочерью в деревне просто. В городе — Аллах знает, что ей может взбрести в голову. А дочь, вместо того чтобы сидеть дома, как ее мать, бабка и прабабка, приходит и говорит: хочу в кино, хочу на прогулку, хочу новые туфли. Чаще всего гибнут лучшие девушки, самые открытые, самые смелые.

В тот день, когда я смотрел из самолета на Месопотамию, в Шанлыурфе отец убил дочь. Почему? Потому что она отправила на радио эсэмэс с поздравлениями для своего парня. В эфире прозвучали ее имя и фамилия. Отец решил, что она уже лишилась невинности.

Двумя неделями ранее в городке Сильван муж убил жену. Семье сказал, что на момент заключения брака она не была девственницей. Родители признали, что он поступил правильно.

4

Когда Абдулла рвался к Хатидже, в ста километрах от них разыгрывалась другая драма. В деревне Ялым неподалеку от Мардина, красивейшей древней крепости, тридцатипятилетнюю Шемсе Аллак изнасиловал пятидесятипятилетний мужчина.

Люди говорят, что Шемсе была немного сумасшедшей. Хозяин магазина в Мардине утверждает, что она была умственно отсталая.

Но возможно, речь идет о другом виде безумия. Учительница ткачества, хорошо знавшая Шемсе, говорит, что та не хотела выходить замуж. Поэтому люди из деревни сочли ее ненормальной.

Насильника звали Халил Аджил. У него была жена и двое детей. Он жил на окраине деревни. За его домом начинались поля, усыпанные камнями.

Шемсе жила с отцом, матерью и братьями ближе к центру, около дороги, ведущей к мечети. Возвращаясь с поля, она каждый день проходила мимо дома Халила. Злые языки говорят, что Халил ее не насиловал. Что Шемсе давно с ним спала, а байку про изнасилование выдумала, узнав, что беременна. Но, кроме сплетен, ничто не подтверждает этой версии — ни следствие, проведенное полицией, ни женские организации.

Неизвестно, нравилась ли Шемсе Халилу. Одни говорят, что он был давно в нее влюблен. Другие — что он думал, будто ему все сойдет с рук. Мол, даже если Шемсе расскажет о насилии, никто не поверит сумасшедшей.

Когда Шемсе забеременела, ее родные пришли к Халилу и сказали: “Либо ты на ней женишься, либо мы убьем и ее, и тебя”. Мужчина уже был женат. Но ему предложили мусульманский брак.

В присутствии государственного чиновника можно взять в жены только одну женщину. В присутствии слуги божьего имама — двух или трех.

Халил готов был согласиться, но семья Шемсе потребовала несколько тысяч турецких лир в придачу. У Халила столько не было. Братьям пришлось уйти ни с чем.

Но и они, и Халил знали, что этим все не кончится. Любящая семья всегда защищает честь своих дочерей.

5

Корни убийств чести отыскать невозможно. Скорее всего, такие убийства связаны с племенными традициями кочевников. Отец мог получить за дочь выкуп, только если та была девственницей. Если нет, муж отсылал ее обратно к родителям. Мало того что она позорила семью, так еще и приходилось ее содержать. Для кочевников количество голодных ртов в семье было жизненно важно. Выкуп тоже. Вероятно, говорят ученые, именно поэтому кочевники начали убивать своих дочерей.

Убивали также женщин, желающих развестись, ведь в этом случае приходилось возвращать выкуп. Убивали и тех, кто не хотел выходить замуж за того, кого выбрали родители.

Айше Фиген Зейбек из организации Kamer говорит:

— Трагическая смерть Шемсе Аллак потрясла всю Турцию. Над ее могилой мы довольно дерзко озвучили нашу программу. Каждой женщине, которая к нам обратится, мы гарантируем жизнь.

— И чего удалось добиться?

— Начиная с 2003 года мы спасли почти 150 девушек. Если семья твердо намерена совершить убийство, мы ищем девушке убежище в другом городе. Отправляем ее туда и помогаем начать новую жизнь. Вся информация держится в строжайшей тайне, поскольку некоторые кланы обладают большими средствами и возможностями. Два года назад дочь одного из глав клана убежала с парнем. За ней гнались на двадцати машинах. Искали во всех больших городах. Нашли, но она успела сбежать от убийцы через окно, и с тех пор никто не знает, что с ней.

— Как вы узнаёте, насколько серьезно настроена семья?

— Среди нас есть психолог. Он оценивает, можно ли доверять родственникам, если они обещают не убивать.

— А они обещают?

— Это сложный процесс. Нельзя просто прийти к ним домой и сказать: “Я знаю, что вы собираетесь убить вашу дочь. Не делайте этого!” Сначала мы собираем информацию. Если семья религиозная, с нами идет имам. Если отец работает на фабрике, просим директора нам помочь. Как-то раз нам помогал врач, лечивший бабушку. В другой раз из Анкары позвонил министр, приходившийся семье родственником. Все говорят одно: “Не нужно убивать! Есть и другие пути решения”.

— И как реагируют семьи?

— Несколько дней назад я была в Вираншехире, маленькой деревеньке под Шанлыурфой. Семья велела девушке совершить самоубийство. Дядя прислал эсэмэс: “Либо ты покончишь с собой, либо умрешь в муках”. Почему? Потому что у нее в школе был парень, и он подвозил ее на машине. Для деревни это немыслимо.

— И что?

— Я всегда очень странно себя чувствую, когда приходится торговаться с семьей за жизнь их дочери. Но у меня уже есть свои приемы. Говорю, что я тоже местная. Что у моей дочери тоже есть парень, и я не собираюсь ее из-за этого убивать. Показываю фотографии в телефоне. Рассказываю, что у дочки способности к математике, а вот с турецким дела идут не очень. В этот раз отец попался на мою удочку. Начал жаловаться, что его дочери приходится учить турецкий. Что все из-за этой школы, мол, зачем курдам сдался турецкий.

Я всегда пытаюсь пробудить в них родительские чувства. Спрашиваю, сколько весила дочка при рождении. Чем болела. Какое первое слово сказала: мама или папа. Если это удается, полдела сделано.

— А в этот раз? Удалось?

— Обещали ее не трогать. Дочь поклялась возвращаться из школы со старшим братом. Хотя риск есть всегда. В прошлом году был громкий случай: муж одной женщины, Айшегюль Алпаслан, в присутствии полицейских обещал, что никогда ее пальцем не тронет. Неделю спустя он забил ее до смерти.

6

Что такое честь? Этот вопрос задала жителям восточной Турции профессор Якин Эртюрк из группы добровольцев, составляющих отчет для Программы развития ООН (ПРООН). Отчет под названием “Динамика убийств чести в Турции” — наиболее полное исследование на эту тему.

1. “Честь — это то, ради чего все мы живем. Без нее жизнь не имеет смысла”, — девушка из Шанлыурфы.

2. “Твоя честь — это твоя жена”, — мужчина, 25 лет, Стамбул. Говоря “жена”, он употребил слово helalin (тот, правом на кого ты обладаешь).

3. “Старые люди говорят, что у мужчины есть три святые вещи — конь, женщина и оружие. Честь — это обязанность женщины. Если она хочет тебе изменить, значит, ты потерял свое достоинство”, — мужчина, 39 лет, Адана.

4. “Честь для меня все… Будь у меня жена, она была бы моей честью. Моя сестра — это тоже моя честь, как и мои родственницы — дочь моего дяди и моей тети. Все, что происходит со мной и моей семьей, — это моя честь”, — мужчина, 24 года, Батман.

5. “Честная женщина должна быть привязана к дому и к своему мужу. Она не должна делать ничего, что могло бы породить сплетни. Не должна рассказывать о том, что происходит в ее доме. Она не может пойти к матери и сказать: “Мама, муж меня бьет”. Или: “Я хочу развестись”, — женщина, 25 лет, Батман.

Но лучше всего сущность понятия “честь” передал молодой человек из Стамбула: “Когда я слышу — “честь”, мне в голову приходит только женщина. Ничего больше”.

Либеральный журналист из Анкары:

— По их мнению, честь — у женщины между ног.

Профессор Эртюрк отмечает, что самые ярые радикалы, ратующие за наказание женщин, — необразованные мужчины в возрасте 16–20 лет.

7

Все начинается со сплетни. Об этом мне рассказывает курдский режиссер Мехмет Саит Алпаслан, автор фильма и пьесы о смерти Шемсе Аллак.

Сплетня возникает внезапно. Ее может породить простой взгляд или случайная улыбка, когда мимо проходит мужчина. Но иногда повод не нужен. Достаточно одному начать, а другому продолжить.

Сперва сплетня похожа на ястреба: кружит высоко над головами. С такой высоты она не причинит вреда. Иногда она улетает — значит, опасность миновала.

Но иногда она снижается. Идет к людям, питается их желчью, обидами, нищетой и завистью. Дурные люди кормят ее, пока она не наберется сил, чтобы войти в деревню.

Она входит как охотник. Жертва еще ни о чем не подозревает, но приговор уже вынесен. Сплетня, проклятие, кинжал. Убийца заточил нож.

Неважно, сколько в сплетне правды. Никому и в голову не придет проверять. Важно, что она порочит.

Сплетня гораздо важнее правды. Правда не приносит свободы. Важно только то, что говорят люди.

Мне нелегко, зная такое, гулять по Диярбакыру. Я сворачиваю в боковые улочки. Здесь у детей дырявая обувь, а их матери целыми днями сидят на крыльце и болтают. Ничего не происходит. И вдруг на горизонте возникает зеленое пятно. Оно растет, но не обретает знакомых очертаний. Поспешно подыскивается нужное слово. И находится: yabanci, иностранец.

Сначала меня окружает толпа детей. Они что-то говорят, галдят. Просят монетку, конфет, но все это скорее для смеха, чем с надеждой, что им и в самом деле что-то перепадет. Ведь наконец хоть что-то происходит. Хоть что-то приходит на смену скуке.

Их матери совсем молоденькие, им нет и двадцати. Они улыбаются. Им тоже скучно. Они бы охотно поболтали. Но в этом городе мужчина должен заговорить первым.

Надо ли мне ответить на улыбку? Хотелось бы. Я люблю такие встречи. Но именно так и рождается сплетня.

Потом кто-то обронит, что одна из женщин слишком часто или слишком широко мне улыбалась. Или смотрела на меня на пять секунд дольше, чем следовало. И неважно, насколько абсурдным будет упрек, он может стоить кому-то жизни.

Возможно, я преувеличиваю, но у меня такое чувство, что моя улыбка может убить. Я опускаю глаза и иду своей дорогой.

8

Сплетня кружила над головой Хатидже как ястреб. В центре каждой турецкой деревни есть маленькая чайная, где мужчины проводят целые дни. Абдулла шепнул нескольким знакомым, что жена Ахмета — шлюха.

— Не успел он уехать, как она меня позвала! Я с ней спал. И сегодня буду спать!

В деревнях, где неделями ничего не происходит, мужчины любят такие истории. В регионах, где добродетель важнее жизни, люди с особым любопытством слушают истории о грешниках.

Приятели Ахмета причмокивали с восхищением: çapkin seni, abi! Ну ты мужик, брат!

Затем они рассказали своим знакомым. А те своим.

Через несколько недель в деревне только об этом и говорили.

А ничего не подозревающей Хатидже приходилось каждую ночь баррикадировать двери, чтобы не дать Абдулле войти в ее комнату.

9

Нигде в мире братья так не любят своих сестер, дети родителей, а родители детей, с гордостью говорят о себе турецкие курды. Но как же тогда отцы могут убивать дочерей, а мужья жен?

Из любви.

Айтекин Сыыр, профессор психиатрии из университета в Диярбакыре, проводил на эту тему исследования. Он посетил примерно полсотни исполнителей убийств чести, отбывающих срок в тюрьме. Большинству из них предстоит просидеть за решеткой до конца жизни. Всем он задавал одни и те же вопросы.

Профессор Сыыр рассказывает:

— Убийство чести — это не преступление, совершенное в состоянии аффекта, как бывает, когда муж застает жену с другим, хватается за пистолет и стреляет. Это хорошо обдуманный поступок. Сначала собираются старейшины рода, поскольку все это происходит в клановых структурах. Обсуждают случившееся и принимают решение. Затем назначают исполнителя. Отец или муж часто не хотят соглашаться с приговором. Но со старейшинами не спорят — хуже будет. Бывало, что муж, не желающий убивать жену, погибал вместе с ней.

— Кого обычно назначают убийцей?

— Кого-то из близких родственников. Для большинства это первое убийство в жизни. Часто после содеянного они пребывают в состоянии шока.

— Что говорят?

— Что поступили правильно. Что за поругание чести семьи наказание одно — смерть. Все члены сообщества будут убеждать их в их правоте. Как защитники чести, они даже в тюремной иерархии займут высокое положение. Один из вопросов в нашей анкете звучал так: “Что бы вы сегодня сказали своей жене/сестре/дочери?” Большинство теряли самообладание. До того они говорили об убитой “эта женщина”. Теперь нужно было обращаться к ней лично. Они отвечали: “Сказал бы, что люблю ее. Что поступил так, как должен был поступить. И что знаю, что она меня понимает”.

— Как они объясняют свой поступок?

— Я разговаривал с братом, убившим сестру, у которой был молодой человек в лицее. Обычный парень, на свободе мечтал стать шофером. Спрашиваю, действительно ли наказанием за школьный роман должна быть смерть. Он на это: “Она запятнала мою честь. Для меня честь превыше всего. Честь — это все, что у меня есть”. Думаю, что сегодня это главная причина убийств. В деревнях, где нет работы, денег и будущего, людям остается только честь. Те, кому повезло — у кого есть бизнес, деньги, перспективы, — редко убивают.

10

Халил уже понимал, что изнасилование не сойдет ему с рук. Что на карту поставлена жизнь. Он обратился за помощью к имаму. Одни говорят, что имам отказал. Другие — что имам сначала отказал, а затем послал за Халилом и братьями Шемсе и старался их помирить.

Тем временем сплетня набиралась сил в домах крестьян из Ялыма. Люди говорили, что Шемсе сама спровоцировала Халила. Что незамужняя женщина ее возраста наверняка шлюха. А раз она шлюха, ее нужно наказать.

Сплетня уже стала сильной, как лев. Семья Шемсе на тайном собрании решила, что девушка должна умереть. По крайней мере, так сегодня говорят люди в Ялыме.

Но Халил поступил так, как не ожидал никто.

11

Убийства чести совершают почти исключительно мусульмане. Как это соотносится с исламом? Велит ли Коран убивать неверных жен?

Я ищу ответа в профсоюзе имамов округа Диярбакыр. Высокий как тополь глава профсоюза Захит Гифкуран объясняет, что тот, кто подозревает жену в измене, должен отправиться домой с четырьмя свидетелями-мужчинами. Если они застигнут любовников на месте преступления, суд назначит тем пожизненный домашний арест.

— В Коране нет ни слова о наказании смертью, — говорит имам Гифкуран. Больше ему добавить нечего, поэтому наш разговор подходит к концу. Только старенький имам, сидящий в углу зала, хочет еще что-то сказать. Его зовут Сулейман Базнабаз, и почти всю свою жизнь он прослужил в маленькой деревушке неподалеку от Диярбакыра.

— Каждая женщина знает, что может прийти ко мне, если почувствует угрозу, — говорит он. — Если ей грозит опасность, я стараюсь поговорить с ее семьей. Иногда достаточно вмешательства кого-нибудь трезвомыслящего, чтобы предотвратить преступление. Если семья религиозна, то меня обязательно послушаются.

— Что ходжа имеет в виду?

— Приведу пример. Девушка сбежала с молодым человеком. “Убьем ее!” — кричит отец. А я спрашиваю:

“А почему бы не выдать ее за него замуж?! Его семья даст вам много денег и немного земли. Честь спасена, а через несколько лет все об этом забудут. Ваш сын не сядет в тюрьму за убийство”. И они соглашаются. Другой пример: юноша использовал девушку без ее согласия.

— Изнасиловал?

— Так говорится. Ей было тринадцать лет, семья хотела ее уберечь, но об этом судачила вся деревня. Говорю: “Пожените их! Мальчик не сядет в тюрьму. Девушка выйдет из этой ситуации с честью”.

— Замуж? За насильника?!

— Сынок, я ей жизнь спас. И знаешь, что было дальше?

— Что, ходжа?

— Они друг друга полюбили. Она приходила ко мне и говорила: “Ходжа, я так счастлива”. Она уже забыла о том, что произошло.

— А бывает, что посредничество не удается?

— Был такой случай. Девушку использовал сын дяди, она забеременела. Я позвал ее жить к себе, пока родственники не договорятся. Она полгода жила со мной и моей женой. Я сказал семье, что разрешаю ему взять вторую жену. Нужно только условиться о выкупе. Юноша готов был на ней жениться. Он был из очень богатой семьи. Его отец мог за все заплатить.

— И что произошло?

— Первая жена устроила страшный скандал. Изуродовала себе лицо и сказала, что скорее умрет. Семья девушки не хотела ждать, пока родится ребенок. Они ворвались в мой дом, похитили ее и утопили.

12

Старейшины семьи Хатидже собрались поговорить о слухах, распускаемых Абдуллой. Решили, что девушка должна умереть. Впустила она его к себе или нет, об этом уже слишком много толкуют.

Ахмет был в армии. Никто ни о чем ему не сообщал. Убийцей назначили брата Хатидже, Метина.

Метин пришел рано утром, когда Хатидже доила коров. Он подошел сзади и хотел вонзить нож ей в спину. Но не смог. Ему было всего семнадцать, скотину резать ему уже доводилось, но убить человека оказалось не так-то просто.

Хатидже обернулась и увидела брата с ножом. Она не знала, почему он хочет ее убить. Но женщинам в этом регионе не обязательно знать причину. Подобные картины они видят с детства. Хатидже знала, что если ей вынесли приговор, то рано или поздно приведут его в исполнение. Она бросилась бежать.

Бежала что было сил до Диярбакыра. Восемь километров. Сама не знает, как туда добралась. В городе она пошла в полицию.

Полицейский спросил, что именно произошло.

— Мой брат хотел меня убить.

— Откуда вы знаете?

— Он стоял надо мной с ножом.

— Может, он в этот момент проходил мимо, и ему зачем-то нужен был нож?

— Нет, он пришел за мной.

— В чем вы провинились?

— Я не знаю.

— Если вы ничего дурного не сделали, то наверняка вас убивать никто не станет, — усмехнулся полицейский и велел ей возвращаться домой.

К счастью, Хатидже слышала раньше об организации Kamer. Она решила ее найти.

Это было непросто. Она никогда не ходила по городу одна. Ей никогда не доводилось искать улицу, а уж тем более организацию. Расспросы прохожих могли для нее плохо кончиться. Деревенская девушка одна на улицах города? Это странно.

Но ей повезло. В приемной добровольцы выслушали ее рассказ. Подыскали ей убежище для женщин и обещали помочь.

13

Еще недавно убийства чести считались делом семейным, в которое не следует вмешиваться. Но по всей Турции прошло несколько громких кампаний. Плакаты появились даже в самых маленьких деревушках. Помимо Kamer в одном только Диярбакыре возникло около тридцати организаций, помогающих женщинам. Сегодня почти каждая знает, куда обратиться в случае необходимости.

Правительство пытается заставить семьи посылать дочерей в школы. Жертвами убийств чести становятся прежде всего необразованные девушки. Те, кому удалось получить школьное образование, сумеют в нужный момент найти помощь. В акции “Все девочки — в школы” принимали участие даже имамы.

Но семьи, которые сочли себя опозоренными, придумали другие способы очищения.

Профессор Айтекин Сыыр говорит:

— Мы заметили, что в нашем регионе угрожающе возрастает число самоубийств среди девушек. Во всем мире с собой чаще кончают юноши. А у нас наоборот. Мы стали внимательно присматриваться к таким случаям. В Мардине застрелилась молодая женщина. Вскоре после начала расследования выяснилось, что она была левшой, а выстрел был произведен с правой стороны. Позже оказалось, что ее убил муж. В другом случае женщина покончила с собой выстрелом в затылок.

— Как это?

— Женщин убивали, а затем объявляли, что это самоубийство. Или несчастный случай. Под городом Ван трактор задавил девушку. “Несчастный случай”, — твердила семья. А когда произвели вскрытие, оказалось, что трактор проехал по ней раз сорок.

Айше Гёккан изучила все случаи самоубийств девушек из Диярбакыра в 2006 году:

— Был такой случай. Молодая жена, прежде чем ее убили, несколько раз обращалась в полицию. Говорила:

“Муж хочет меня убить”. А ее отправляли домой. Через неделю она была уже мертва. Смотрю в бумаги: самоубийство. Полиции так удобнее, потому что они сами виноваты. Проблема в том, что полицейские — из той же среды. Они носят мундиры, но в головах у них то же, что у мужа и брата такой девушки.

Айше Фиген Зейбек из организации Kamer:

— Противники вхождения Турции в Европейский союз говорят: “Они убивают девушек. Не позволим им присоединиться к ЕС”. А я говорю: “Ничто не помогло нам так, как перспектива членства в ЕС. Это спасло жизнь десяткам женщин! Мы должны войти в Евросоюз, чтобы справиться с этой проблемой!”

14

Шемсе убежала к своему насильнику Халилу. Она знала, что родные будут пытаться ее убить.

Одни говорят, что Халил ее принял, так как у него не было другого выхода. Другие — что он ее действительно любил. Он спрятал Шемсе в подвале, а ее братьям сказал, что не знает, где она. Придумал, как им обоим спастись. Ночью он вывел Шемсе в поле. Хотел обойти деревню и добраться до шоссе. Там поймать машину или сесть на автобус до Мардина. Что потом собирался делать Халил, мы не узнаем уже никогда.

Одни говорят, что деревню разбудил лай собаки. Другие — что кто-то увидел тени, крадущиеся по полям. Третьи — что братья Шемсе прятались возле дома Халила. Что-то из этого правда, потому что внезапно посреди ночи в поле появилась толпа. Сколько было людей, не удалось выяснить даже полиции. Неизвестно и то, кто первым бросил камень. Известно только, что собралось от 12 до 18 человек. Что камни бросали мужчины и пожилые женщины, а среди них вертелись дети.

Халил попытался заслонить Шемсе собственным телом. Он погиб первым.

Когда ярость остыла, люди вернулись в свои постели.

Утром солдатский патруль нашел посреди поля два тела, заваленные грудой камней.

15

Шемсе Аллак не умерла в поле. Когда солдаты откопали ее тело, она была еще жива. Она потеряла ребенка, была без сознания, но дышала. Ее отвезли в больницу в Диярбакыр. Она так и не пришла в себя. Хоронили ее члены женских организаций. На похоронах не было никого из родственников.

Деревня будто сговорилась молчать. Поэтому так и не удалось установить виновных. Братья Шемсе по-прежнему живут в Ялыме. Жена Халила только в прошлом году переехала в Стамбул.

Через три года после того побиения камнями я направляюсь в Ялым поговорить с жителями. Деревня лежит в предместьях миллионного города Мардин. При въезде гостей встречает большой голубь с оливковой ветвью в клюве.

Людям мы говорим, что нас прислал Евросоюз и что мы изучаем положение курдов. Я предпочитаю не рисковать, нескольких журналистов уже прогнали отсюда с кулаками. А с Евросоюзом здесь связаны большие надежды.

Мужчины приглашают нас на чай. У всех иссиня-черные пышные усы. Мы сидим на главной сельской площади и слушаем. В Ялыме из ста двадцати жителей работают от силы тридцать. Часть только летом, во время полевых работ. Но большинство круглый год проводит в чайной.

— Чем вы обычно занимаетесь? — спрашиваю я самых молодых, с виду им лет по тридцать.

— Ну, сидим. Чай пьем…

По-турецки они говорят плохо, поэтому моя переводчица переходит на курдский. Они оживляются: все жители деревни — курды. Но у них даже нет возможности смотреть курдское телевидение, поскольку администрация Мардина блокирует сигнал спутниковых антенн.

— Мы понимаем по-турецки. Но наши жены — нет, — говорят они.

— Какие еще проблемы у ваших жен? — спрашиваю я.

— Нет медицинского обслуживания. Врачи не говорят по-курдски. Даже надписи на лекарствах только по-турецки. Они ни в одном учреждении объясниться не могут…

— А насилие? Случается? — спрашиваю я примерно десятерых мужей-курдов. Согласно статистике, именно они чаще всего в Турции бьют своих жен.

Минутное замешательство.

— То, что происходит у людей дома, нас не касается, — отрезает один из старших.

Я набираюсь храбрости и спрашиваю, изменилось ли что-нибудь в жизни деревни после трагического события трехлетней давности.

Они совещаются, о каком событии может идти речь. Решают, что о побиении камнями.

— Нет, ничего в деревне после этого не изменилось, — коротко отвечает пожилой мужчина.

Так же считает учительница ткачества, которая ведет занятия на окраине деревни. Разговор с нами требует от нее огромного мужества. Все видели, что мы вошли в ее мастерскую.

— У меня в мастерской работают только незамужние девушки. Работающая жена — позор для мужа. Девушкам от десяти до шестнадцати лет. На следующий день после убийства Шемсе я решила, что для них это серьезная травма. И что я должна с ними об этом поговорить.

— И что?

— Я осторожно спросила: “Вы, наверное, потрясены?” А мои девочки мне в ответ: “Эта сука получила по заслугам!”

— Почему они так думают?

— Потому что она была одинокой. Потому что раз он ее изнасиловал, то наверняка она сама его спровоцировала. Мои ученицы с малых лет усвоили такой образ мыслей.

— После смерти Шемсе что-нибудь изменилось?

— Люди стали более замкнутыми. Вся Турция говорила о Ялыме как о деревне убийц. Это было первое побиение камнями за несколько десятилетий. Пресса писала, что у всех нас руки в крови.

16

Когда Ахмет вернулся из армии, Хатидже попросила девушек-добровольцев из Kamer поговорить с ним.

Ахмет не желал разговаривать. Семья сказала ему, что Хатидже сбежала с другим мужчиной.

Когда он узнал, что все это время она была в убежище для женщин, сказал лишь: “Пусть возвращается”.

И Хатидже вернулась.

Отец, мать и брат делали вид, будто ее не знают. Они не сомневались, что она переспала с Абдуллой. Ее никто даже не спросил, как все было на самом деле.

Родители жены и старейшины клана велели Ахмету убить жену. Но Ахмет поверил Хатидже. Он взбунтовался.

И превратился в человека без чести. Пекарь перестал продавать ему хлеб, хозяин чайной перестал его замечать, а люди — отвечать на его приветствие.

— Вроде ты есть, а вроде тебя и нет, — говорит сегодня Ахмет. — Как-то раз я вошел в чайную и сам налил себе чай. Подошел работник и вылил мне его на ноги. Старые женщины плевали, завидев меня. За хлебом приходилось ходить в город, восемь километров в одну сторону. А братья решили убить меня вместе с моей женой.

В это же время Абдулла почти каждый день названивал Хатидже и говорил, что она будет его — если не на этом свете, то на том.

17

Ахмет и Хатидже решили не ждать развития событий. Женские организации нашли им жилье в Диярбакыре и дали взаймы немного денег, но Ахмет сумел быстро вернуть долг. Он очень работящий.

Через несколько дней они поехали в деревню забрать последние вещи. Хатидже взяла у кого-то диктофон. Ждала звонка Абдуллы.

Он позвонил. Рассказывал, в каких позах он ее поимеет. Говорил, что она шлюха и каждый может ее трахнуть.

Хатидже решилась:

— Зачем ты всем врешь, что спал со мной? Я ни разу не впустила тебя в свою комнату!

Абдулла рассмеялся:

— И что с того? Тебя убьют, а я останусь жить. И если захочу, твоего отца и мать тоже убьют.

На следующий день Хатидже скопировала пленку с записью. Ахмет отправил копии своим родителям и родителям жены.

Через несколько дней те позвонили им на мобильный и попросили прощения. Уговаривали вернуться, мол, теперь все стало ясно.

Но Хатидже и Ахмет уже не хотели жить в родной деревне. С тех пор ни один из них не разговаривал со своими родителями.

Абдулла живет там до сих пор.

18

Девушка в белом платье стоит на сцене. С грустью смотрит на сидящих в зале и на окружающих ее людей. Один за одним они выходят на середину, и каждый произносит свою реплику.

Девушка в белом — Шемсе Аллак. Она вернулась из загробного мира и слушает своих преследователей.

— Доченька, почему я не спасла тебя?! — плачет мать. — Поверь, я хотела! Не позволили наши обычаи. Не позволил страх за собственную жизнь!

— Сестра, не думай, что я плохой человек, — кается брат. — Я убил тебя, потому что так было нужно. Потому что мы были слишком бедны, чтобы заплатить за нашу честь. Даже в тюрьме все увидели, что у меня доброе сердце. Потому и выпустили раньше срока…

Брата-убийцу сыграл режиссер и сценарист Мехмет Саит Алпаслан. Он объехал со своей труппой всю восточную Турцию. Пьесу о Шемсе часто играли в маленьких городках.

— Зрители делятся на два лагеря. Одни аплодируют, когда мать кричит: “Убейте ее! Она заслужила смерть!” Есть и такие, что рукоплещут и свистят, когда ее забрасывают камнями. Но главное, что абсолютное большинство аплодируют после слов имама: “Позвольте им жить. Аллах запрещает убивать”.

Черная девушка

Избирательный штаб находится в Таксиме, развлекательной части Стамбула.

В штабе царит скука. Журналисты умчались за очередной сенсацией. После них остались стены, обклеенные вырезками из газет: “Я переспала с 76 мужчинами за сутки”, “Я сделала четыре аборта”, “Полжизни я была проституткой”.

— Им и этого мало, — жалуется Салиха Эрмез, бывшая проститутка, а ныне кандидат в депутаты турецкого парламента.

— Они слышат: я сделала четыре аборта, а в глазах у них вопрос: почему только четыре? Почему не восемь? — добавляет Айше Тюркюкчу.

Бывшие проститутки организовали в Конье приют для преследуемых женщин. В Конье похоронен мудрец Руми, известный также как Мевлана, исламский святой Франциск. Это он основал орден дервишей, которые в экстатическом вращательном танце достигали единения с Аллахом и передавали людям его благословение. Но, хотя Руми всю жизнь проповедовал терпимость и мир, жители Коньи крайне консервативны. С бывшими проститутками им не по пути.

Айше и Салиха в 2007-м заявили о своем участии в выборах в меджлис — турецкий парламент. Они надеялись, что им удастся поведать всей Турции о своих проблемах.

— Детям-сиротам готов помочь каждый, — сетуют они, — а бывшим проституткам? Люди говорят: “Это был ваш выбор. Вы сами виноваты!” Никто не хочет знать, как все было на самом деле!

А как все было на самом деле?

История Салихи Эрмез

У Салихи темные глаза, на ней голубая футболка, а на голове мусульманский платок. Рассказывая о своей жизни, она все время плачет. Но подчеркивает, что уже давно научилась плакать и рассказывать одновременно.

Замужество

Я родилась в маленькой деревушке под Аданой, недалеко от Средиземного моря. У меня было пятеро братьев и сестер. Когда мне исполнилось одиннадцать, мама заболела. Сначала она перестала есть. Стоило ей хоть что-нибудь съесть, как ее тут же рвало. Она быстро слабела, не узнавала нас.

Когда она умерла, все хозяйство оказалось на мне. Мне приходилось убирать, готовить и заботиться о младших. Я старалась изо всех сил. Но папа не был доволен. Он отправил меня к своей сестре. Тетя ревновала, потому что дядя пытался меня трогать. Меня отправили обратно. Отец был в бешенстве.

Тогда-то и появился Мохаммед. Мы познакомились в больнице. Когда моя мама умирала, его мать тоже лежала там. Мне он не очень-то нравился, но я подумала, что лучше жить с ним, чем с моей семьей.

Отец сразу же согласился. Я вышла замуж, когда мне еще не было четырнадцати. Там, откуда я родом, в этом нет ничего необычного.

Развод

В первую брачную ночь мы спали вместе, и все было хорошо. Но утром начались проблемы.

Я проснулась в семь утра. Вся семья уже ждала. Мать мужа начала меня толкать и бить. “Как ты смеешь так долго спать? — кричала она. — Ты должна заниматься хозяйством!”

Я пыталась ей объяснить, что моя мама умерла, когда я была еще маленькая. Что я не умею вести хозяйство, но буду учиться. Дайте мне только время.

Муж молчал. Мать для турка — это святое.

Мы прожили вместе семь лет. Я родила ему двух дочерей. Все это время свекровь очень плохо со мной обращалась. Муж был на ее стороне. Со временем они начали бить меня вместе.

Когда мне исполнилось двадцать лет, я подала на развод. Получила я его без проблем. Вот только в том регионе Турции к разведенным женщинам относятся хуже, чем к проституткам.

Чайная

Я вернулась в родную деревню. Брат эмигрировал в Грецию. Сестра вышла замуж, тоже в четырнадцать лет. Отец снова женился и считал, что я должна вернуться к мужу. Что я его опозорила.

В центре каждой турецкой деревни стоит чайная. Мужчины просиживают там целыми днями, сплетничают, играют в карты, разговаривают о делах. Дорога в магазин лежала мимо чайной. Каждый раз я слышала, как они говорят: “Интересно, с кем эта шлюха сегодня переспала”. Или: “Ибрагим, иди заговори с ней, она наверняка тебе даст”. Они громко смеялись, все время обсуждали, кто меня поимеет, а кто уже поимел.

Мне пришлось оттуда уехать.

Магазин

Я перебралась в Адану. Думала, что в большом городе меня никто не узнает. Нашла работу в магазине. Сначала работала нелегально. Кассиром. У меня хорошо получалось, и начальник решил подписать со мной договор. И тогда из документов он узнал, что я разведена. Зачем такое писать в бумагах? Я не знаю.

Шеф перевел меня на склад. По официальной версии — чтобы я не отпугивала клиентов. Но настоящая причина была в другом.

Работать на складе было гораздо тяжелее. Мне приходилось таскать коробки. А шеф при каждом удобном случае норовил меня облапать. “ Ты молодая, красивая, — говорил он. — Ты еще на многое годишься”. Ему не мешало то, что у него самого была жена и двое детей. Он тоже считал, что, раз я развелась, каждый может мной обладать.

Я плакала ночи напролет. Когда несколько недель спустя приятели познакомили меня с Хасаном, я решила, что сам Аллах пришел мне на помощь.

Хасан

Он элегантно одевался. Говорил, что любит меня и что я красивая. Сегодня я понимаю, что это не бог весть какие комплименты. Но тогда я впервые в жизни слышала приятные слова.

Когда я ему сказала, что ко мне пристает начальник, он пошел и набил ему морду. Сказал, что больше я на работу не пойду. Что он сам будет обо мне заботиться. С ним я смеялась. Целыми днями, от счастья.

Друзья

Я стала жить с Хасаном. Наконец почувствовала себя хозяйкой дома. Я не работала, потому что была женщиной Хасана. Работающая женщина — ниже достоинства турецкого мужчины.

К Хасану каждый день приходили друзья. “Это прекрасно, — говорила я себе, — что у нас так много друзей”. Они много пили. Я знаю, потому что прислуживала им за столом. “Ну и пусть себе пьют, — убеждала я себя, — это не по правилам нашей религии, но они не устраивают беспорядки, не дерутся”.

Хасан и его друзья курили странные сигареты. Я не знала, что это такое. Хасан велел мне закурить. Послушание в семье очень важно. Я закурила, ничего не случилось, и я стала курить чаще. Почему-то мне было легче после этих сигарет.

Друзья Хасана приходили с женщинами. Я думала, что это их жены. Меня смешили их странные наряды. Высокие каблуки. Золотые, очень короткие юбки. Странно сколотые волосы.

Хасан сказал, что так одеваются люди в городах. Я ничего не знала про большие города, вот и верила.

Сегодня я понимаю, какая я была наивная. Но мне так хотелось, чтобы Хасан оказался по-настоящему хорошим человеком. Я была готова верить во что угодно, лишь бы этот сон не заканчивался.

Сон оборвал сам Хасан, когда в один из вечеров велел мне идти в постель со своим другом. Я отказалась, а он выбил мне зубы.

Юбка

Я поняла, что друзья Хасана потихоньку меня обрабатывали. Увы, было уже слишком поздно.

Сначала они научили меня пить алкоголь. Потом принимать наркотики. Вскоре я уже была зависима.

Но прежде всего Хасан полностью лишил меня окружения. У меня не было семьи, работы, друзей. Когда меня изнасиловал друг Хасана, мне некуда было бежать. Да и сил бежать у меня не было. Они начали позволять себе все больше и больше. А потом наконец надели на меня золотую мини-юбку, странно закололи волосы и отвезли в Кайсери на встречу, похожую на те, что были в нашем доме.

Наркотики

Меня держали в публичном доме в чужом городе. Если я не хотела работать — меня били. Или не давали наркотиков. Знаешь, как воет собака? Я выла в сто раз громче.

Так я работала больше одиннадцати лет. Мне удалось сбежать только год назад. О тех одиннадцати годах я пока не могу говорить.

Но могу рассказать, как я сбежала.

Элегантный господин

Первый раз я убежала через месяц. Я бродила по улицам и искала кого-нибудь, кому можно было довериться. Вижу — идет очень элегантный мужчина. Я подошла к нему и сказала, что сбежала из публичного дома. Что меня били, насиловали. Элегантный господин страшно возмутился и гаркнул: “Возвращайся туда, где твое место, шлюха!”

Я вернулась.

Меня возили по всей Турции. Анталия, Малатья, Конья, Мерсин. Я уже не помню всех городов. Благодаря этому у хозяев таких заведений каждые две недели были новенькие девочки. И им не нужно было платить за нас никаких взносов, потому что мы нигде не работали дольше месяца.

Как-то раз меня привезли в Анталию. Должен был быть один мужчина, а их оказалось шестеро. Приставили мне к голове пистолет. Я рассказала об этом тем, кто за нами присматривал. Они рассмеялись.

Вскоре после этого кто-то убил девушку, с которой я работала. Я снова сбежала. Мне помог один солдат. Он отвез меня в горы к своей семье. Меня нашли, избили до потери сознания. Сказали, что если я еще раз сбегу, то меня убьют.

Операция

В 2005 году мне сделали операцию. Женские дела. После операции пришел врач и спрашивает с вызовом: “Почему это вы не хотите иметь детей?” А я ему в ответ: “Как это не хочу?!” — “Но вы же только что перевязали себе маточные трубы!”

Я остолбенела. Оказалось, что такая операция обходится дешевле, чем аборты. Мне даже ничего не сказали. Всем девушкам сделали то же самое.

Тогда я решила, что либо сбегу, либо умру.

Супермаркет

Я вцепилась в первую же возможность. Это был молодой парень, кажется, он был в меня немножко влюблен. Платил больше, только чтобы быть со мной и разговаривать.

“В твоих глазах боль”, — сказал он. Я не сдержалась. Все ему рассказала. Он обещал мне помочь.

В Турции есть такая программа на телевидении — журналисты вмешиваются в сложных случаях. Он им позвонил.

Спустя несколько недель ко мне пришел журналист. Сделал вид, что он клиент. Весь был обвешан камерами. В пакете он принес договор, который я подписала. В нем было написано, что они не могут гарантировать мне безопасность. Спросил, понимаю ли я, что могу погибнуть. Я ответила, что лучше погибнуть, чем жить так, как я.

Он сказал, что им нужно заснять попытку побега.

На следующий день я попросила хозяина отпустить меня в магазин. Он приставил ко мне парня, который уже убил троих людей. В супермаркете я начала от него убегать. Он поймал меня возле кассы, ударил в лицо, взвалил на плечо — и в машину.

Когда мы подъехали к публичному дому, там уже было телевидение и полиция. Он попытался пробиться через их кордон, но не вышло.

Была весна 2006 года. Я была свободна. Я чувствовала себя как птица, которую выпустили из клетки, но у которой уже нет сил летать.

Фотографии

Салиха показывает в телефоне фотографии дочерей. Потом фотографию отца. Это все, что осталось ей от ее родных. Сегодня с ней никто не общается. Они пытаются забыть о ней, словно ее никогда не было.

Она участвует в выборах в парламент во многом для того, чтобы вернуть себе достоинство. Чтобы показать близким, что она еще чего-то стоит.

Платок

Вместе с телерепортерами меня ждала младшая дочь. У нее был для меня подарок — платок, какой носят религиозные женщины. В публичном доме меня рекламировали как девушку с самыми красивыми волосами. Они у меня были длинные, до пояса.

(Салиха вынимает из кошелька свою фотографию тех лет. Иссиня-черные волосы с уродливыми красными прядями. Несмотря на это, волосы и правда роскошные.)

Дочка надела на меня платок и сказала: “Носи его. Чтобы уже никто не осквернил твои прекрасные волосы”.

Греция

Мой старший брат живет в Греции. Когда он был на работе, жена записала ему программу о том, как меня отбили. “Ты знаешь эту женщину?” — спросила она его. “Не знаю”, — ответил брат и вышел.

Когда он вернулся, она объяснила, что ему от этого не убежать. И что он должен мне помочь. Они выслали мне приглашение, но я не получила визу. Мне казалось, что в Греции меня ждет лучшая жизнь. Я нелегально перебралась через границу. Добралась до брата автостопом. Оказалось, что у него самого дела идут неважно. Работы нет, а долги растут. Он все время на что-нибудь жаловался.

Двадцать евро на обратный билет мне дала его жена. На границе таможенник влепил мне шестьсот евро штрафа, потому что у меня не было отметки о въезде. Не знаю, чем мне платить.

Двоюродный брат

Я вернулась в свой родной город Адана. Поселилась у двоюродного брата. Он очень тепло меня принял. Слишком тепло. Я так много пережила, что мне приходится быть осторожной.

Брат приглашал меня ужинать. Говорил, что нужно найти мне мужчину. Что я должна показываться на люди.

В это же время он обзванивал всех сутенеров в городе и пытался меня продать. Он хотел получить за меня миллиард старых лир. Пятьдесят тысяч евро. Потом сбросил цену на треть. Потом до тысячи долларов.

В Адане меня не хотели. Они знали, что я закрыла голову. Женщина в платке вызывает уважение, а не страсть.

Тогда он начал звонить в другие города.

Как-то вечером позвонил какой-то незнакомый мужчина. Он представился “другом семьи”: “Скажи брату, чтобы он ко мне не лез. Ты мне правда не нужна! Передай, чтобы он больше не звонил!”

Дочки

Старшей дочери сегодня двадцать лет. Она хотела работать в полиции. Мне самой пришлось рассказать ей о моем прошлом. Иначе ей сказал бы кто-то другой.

С тех пор она знать меня не хочет. Ее парень порвал с ней из-за меня. В полицию ее тоже не взяли. Она живет со своим отцом. Называет меня “эта женщина”.

Хуже всего, что она повлияла и на вторую дочь. Та была для меня настоящей опорой в жизни. Но сегодня и она не желает меня знать.

Недавно прислала мне эсэмэс: “Обо мне говорят, что я вышла из лона шлюхи. На твоем месте я предпочла бы умереть”.

Айше и Салиха все время держатся за руки. Слезы текут у них по щекам рекой. Одна за одной капают они на платок, на стол, в чашку с кофе.

Когда Салиха говорит о дочерях, Айше крепко ее обнимает.

— Все хорошо, дорогая, — говорит она. — Тебе больше не надо ничего рассказывать. Теперь моя очередь.

История Айше Тюркюкчу

У Айше волосы выкрашены в красный цвет, россыпь веснушек и задорный пирсинг в носу. Она говорит уверенно, но все время держит на руках Дженнет — куклу в виде младенца.

Я не люблю такие разговоры. Тебе нужно меня разрезать, чтобы узнать, что у меня внутри. Что у меня в голове, в глазах, в сердце. Иначе ты никогда меня не поймешь. Ну да ладно. Попробуем.

Бумаги

Наша самая большая проблема в том, что прошлое тянется за нами. Вот посмотри, это мои бумаги. Свидетельство о работе в борделях в Мерсине, Адане, Газиантепе. За каждое мне пришлось заплатить по сто долларов. Они понадобятся мне при устройстве на любую работу. А если я ищу работу и прихожу с такой бумагой, кто меня возьмет?

Все турки ходят в публичные дома. Но ни один из них не возьмет на работу бывшую проститутку.

Взгляни на фотографию на стене. Эта женщина была проституткой сорок лет. Публичный дом выплачивал ей пенсию только три года. В старости ей пришлось собирать объедки на помойках.

Даже с местом на кладбище возникают проблемы.

Хуже всего то, что проституция в Турции легальна. Если ты сбегаешь, полиция отвозит тебя обратно в публичный дом. Они и слушать не желают про избиения и изнасилования. Вечером те же самые полицейские приходят как клиенты. За то, что они тебя нашли, им полагается скидка от хозяина.

Стакан

Я родилась неподалеку от Газиантепа. Вокруг города зеленеют прекрасные фисташковые рощи.

Когда мне было два года, родители уехали в Германию. Я осталась с бабушкой. Они забрали меня к себе, только когда мне исполнилось восемь лет.

После стольких лет отец и мать были мне как чужие. В первый же день после моего приезда, пока отец был на работе, мать сказала: “Давай приготовим ему поесть”. Он вернулся, ни слова мне не сказал. Попробовал суп, взял скатерть за углы и швырнул все на пол. Мол, слишком жирно.

Он избил мать, мать избила тетю, а тетя — меня. Мать била нас, стоило сломаться стиральной машине или разбиться стакану.

Отец был алкоголик. Брат уже тогда лечился у психиатра.

Нож

Моя бабушка не умела ни читать, ни писать. Через два года она записала кассету и выслала ее моему отцу. Просила отправить меня обратно к ней. Чтобы я за ней ухаживала.

В Германии еще стояла Берлинская стена. В Турции в моем родном селе ни у кого не было телевизора.

Мне было девять лет. Дядя работал шофером в Анталии, большом средиземноморском курорте. Он сказал бабушке, что я ему пригожусь. Он взял меня и свою дочь, чтобы мы ему готовили.

Через несколько дней я проснулась ночью вся в поту. Что-то ползало по моим ногам! Я решила, что это мыши. Но это были не мыши. Это была рука дяди. Я начала кричать. Тогда он вонзил мне нож в спину.

Айше поднимает блузку и показывает шрам, дядин нож вошел прямо под левой лопаткой.

Там был деревянный паркет. С тех пор я ненавижу деревянные паркеты. Три с половиной месяца каждую ночь он меня трогал. А своей дочери велел на это смотреть. Пригрозил, что если я вздумаю кому-нибудь рассказать, он мне сделает кое-что похуже.

Подсолнух

Когда закончился туристический сезон, мы вернулись в Газиантеп. Я боялась всего. В дом приходили гости, а я убегала из дома. Особенно от мужчин.

Бабушка спрашивала про шрам. Я не ответила. Сказала только, что хочу уехать к тете в горы.

Бабушка была мудрая женщина. Она не возражала. Приготовила мне еды в дорогу. Дала самый большой подсолнух. Я такого в жизни не видела.

А со мной всю жизнь так случается, что в двух шагах от цели я обязательно совершаю какую-нибудь глупость. Я начала грызть семечки, зазевалась и пропустила автобус. Кто-то сказал, что я могу уехать на следующем. Я села на него и оказалась в Измире. Четыреста километров от дома. Мне казалось, что я слишком долго еду. Но кто-то дал мне лепешку, другой со мной о чем-то болтал. Было приятно, и я все ехала и ехала.

В Измире я оказалась в полиции. Полицейские тоже были милые. Комендант взял меня к себе переночевать. Меня накормили супом, его жена со мной играла. Я провела в их доме больше недели и надеялась, что там и останусь.

Но однажды в комиссариате объявился дядя с женой. Когда я их увидела, мне стало все равно, жива я или мертва.

Свитер с горлом

Дядя отослал меня обратно в Германию. Сказал отцу, что я невыносима. Отец сразу по приезде избил меня так, что я неделю не могла сидеть. А все потому, что у меня пригорел рис.

Стояло жаркое лето, а в школу я пришла в свитере с высоким горлом. Учительница заподозрила неладное. Она пошла за мной в туалет, подняла свитер — а у меня все тело в синяках. Провели медицинское обследование и завели на отца уголовное дело.

Я попала в приют. Четыре года в приюте для молодежи — это лучшие годы моей жизни.

Ноготь

Лишь спустя четыре года моя мать пришла меня навестить. Семья не желала меня знать. Она называли меня kara kiz, черная девушка. Приносящая стыд.

Мать сказала, что они уезжают обратно в Турцию и что у меня есть неделя, чтобы решить, еду ли я с ними или остаюсь. У нее была разбита голова.

Первая мысль? Остаюсь! Я видела по телевизору, что в Турции к власти пришли военные. Мне туда не хотелось. Но тогда я осталась бы совсем одна. Я и моя семья — словно палец и ноготь. Вроде по отдельности, а вроде и одно целое.

В Турцию мы так и не уехали. Но отец научился бить меня так, чтобы не оставалось следов. Я сбежала. Год прожила на улице.

В это время дочь дяди Сенгюль — ту самую, с которой я спала в одной комнате, — хотели выдать за моего психически больного брата. Врач сказал, что женитьба может ему помочь. Желающих не было, поэтому решили женить его на двоюродной сестре.

Только она не получила визу.

— Поезжай и привези ее, тогда я все тебе прощу, — сказал мне отец. Мне хотелось спросить, кто кого должен прощать. Но я прикусила язык.

Сливы

Я отправилась в Турцию. Мне очень хотелось иметь семью. Такую, настоящую. Я познакомилась с парнем, его звали Хасан. Ни красивый, ни урод. Мне было важно, что в его семье все относились друг к другу с уважением.

Через несколько недель после свадьбы я забеременела.

Свекровь меня не любила. Как-то раз мне захотелось зеленых слив. В Турции это лакомство. Я была уже на пятом месяце, обычная прихоть беременной женщины. Свекровь сказала, что ни одной сливы я не получу. Я на это ответила, что обо всем расскажу мужу. Мы начали ругаться. Ее второй сын встал на сторону матери. Он толкнул меня так, что я упала с лестницы.

Я лежала три часа. Лил страшный дождь. Только под вечер подруга отнесла меня в туалет. Там я почувствовала, как из меня выплывает что-то большое.

Утром оказалось, что это был мальчик.

Муж меня не поддержал. Я сказала ему, что теперь каждый может помочиться на нашего ребенка, и подала на развод.

Портной

В Газиантепе я познакомилась с одним портным. Он в меня влюбился. По крайней мере так говорил. Я в жизни не видела, чтобы кто-то так плохо шил. “Как он может этим зарабатывать на жизнь?” — думала я.

Потом оказалось, что портной мастерски кроит людские судьбы.

У нас был религиозный брак, в присутствии имама. С гражданским браком нам надо было пару месяцев подождать. Но у портного были другие планы. Я была молодая, красивая и совершенно одинокая. Идеально подходила для того, чтобы продать меня в бордель. Тем более что религиозный брак не признается ни полицией, ни каким-либо другим учреждением.

Но портной не мог просто так прийти в публичный дом и сказать: “Вот моя жена, дайте мне денег”. Он должен был решить формальные вопросы.

Он начал со свидетельства полиции о том, что я проститутка. Как он его получил? Очень хитроумно. Он велел мне надеть мини-юбку и накраситься. “Любимый, ты же знаешь, что это маленький городок. Обо мне пойдет молва”.

Но он настаивал. В Турции с мужчиной не спорят.

По дороге мы занимались сексом в машине. Через несколько минут он велел мне подождать на автозаправке. “Выйди из машины”, — сказал он. Я пыталась возражать, но безуспешно. Я вышла, стала ждать, а он в это время позвонил в полицию, что на заправке стоит шлюха. Они приехали, арестовали меня. Сделали обследование, которое показало, что я только что вступала в интимную связь с мужчиной.

В суде его приятель признался, что тоже платил мне за секс. Суд приговорил меня к двадцати трем дням тюрьмы. Полиция выдала мужу бумагу, свидетельствующую о том, что Айше Тюркюкчу проститутка.

Я думала, что вся эта история — ошибка. Я не слышала показаний свидетелей, меня никто не приглашал в зал заседаний. Впрочем, даже если бы я слышала, все равно бы не поняла. Всю жизнь я жила в Германии, по-турецки тогда еще говорила плохо. А кроме того, мой портной сбивал меня с толку тем, что приходил в тюрьму и говорил, как меня любит.

Когда я вышла, он дал мне подписать бумагу из полиции. Сказал, что это для официального брака, так что я даже ее читать не стала. Хотела поскорей оказаться на свободе.

Я подписала, что согласна работать в публичном доме в Газиантепе. С такой бумагой он уже мог меня продавать.

Аквариум

На следующий день после того, как я вышла из тюрьмы, портной отвез меня в странное место. При входе был большой аквариум, а на лестнице стояли девушки в удивительных позах.

Мы сели за столик, и портной сказал, что ему придется оставить меня здесь на несколько месяцев. Что я поработаю, а потом мы поженимся, как и планировали.

“Да как ты смеешь?” — возмутилась я и хотела уйти. Тогда он меня избил. “Помни, что ты ни с кем не долж на заниматься любовью так, как со мной”, — крикнул он на прощание.

Это был большой публичный дом, самый большой в городе. В дверях стоял полицейский и проверял, исполнилось ли клиенту восемнадцать лет. После работы он приходил сам. Был подъезд для скорой, кухня и большой бар.

Портной получил за меня полторы тысячи долларов.

Сигарета

Я сопротивлялась. Сказала, что не буду работать. Парень, стоявший в дверях, страшно меня избил. Потом изнасиловал. Мне не давали ни есть, ни пить. Может, я выдержала бы и дольше, если бы дали хоть закурить.

Не дали. Через десять дней я начала работать.

В Турции проституция легальна. Якобы это помогает защитить женщин. Может и так, но никто этого не контролирует! Тогда еще не использовали презервативы. Врача я видела раз в несколько лет, потому что у него была договоренность с хозяином, и он подписывал наши медицинские книжки, никого не осматривая. Врач появлялся, только если нужно было сделать аборт. После аборта девушка на несколько дней получала красную повязку. Это значило, что можно не работать.

В другие дни повязка была черная. Значит, мне нужно было обслужить тридцать клиентов. Но приди тридцать первый, я должна была обслужить и его.

Если из меня текла кровь, давали тампон.

Как-то раз не приехали девушки из другого города. Мне пришлось обслужить семьдесят шесть мужчин. Приходили все. Полицейский, чиновники, даже мусорщики. Двое умерли в моей постели от сердечного приступа.

Топор

Картина, которую я буду помнить до конца жизни, — это Озлам и ее отрубленная голова. В бордель ее продал брат.

Озлам забеременела. Решила, что будет рожать. Сутенер позвонил ее брату, чтобы тот отдал ему деньги.

Брат разъярился. Пришел с топором. Когда я вошла в салон, Озлам лежала на диване, а ее голова — в метре от нее.

Торт

Мы смотрим фильм, снятый больше десяти лет назад. На стульчиках сидит дюжина женщин. Нарядные, накрашенные, неестественные. Следующий кадр. Невеста в белом платье сидит рядом с женихом. У него на голове копна черных вьющихся волос.

Следующий: невеста режет большой торт. Кто-то пытается танцевать, но все выглядит абсурдно.

Это была моя третья свадьба. Свадьба мечты. Был оркестр, четырехметровый торт с женихом и невестой сверху, подружки невесты. Такой торт я видела в детстве на свадьбе двоюродной сестры.

Не было только детей, которые обычно несут фату. И никого из родственников.

Жениха звали Махмут. Он был моим клиентом. Приходил и приходил, пока наконец не сделал мне предложение. В публичном доме сказали, что я могу уйти, если верну им долг. Считают так: из зарплаты вычитают за еду, ночлег, электричество. И под конец месяца оказывалось, что они мне ничего не должны. Я заплатила им столько, что можно было купить квартиру и хорошую машину. Мне разделили долг на части. Я выплачивала его несколько лет. Но наконец я была свободна!

Телевизор

Нашу свадьбу показывали по всем каналам. “Айше и Махмут — пара из публичного дома”, — писали газеты.

После стольких лет в публичном доме приходится заново учиться жить. Забыть об абортах и кровотечениях. Вспомнить, как нужно готовить и убирать.

Махмут не стал мне хорошим мужем. Целыми днями он смотрел телевизор. Мне казалось, что его жена — телевизор, а не я.

Через месяц он впервые меня побил. Второго раза я ждать не стала. Сбежала.

Дженнет

Дженнет — так зовут куклу — по-турецки значит “небо”. Айше берет ее на колени, гладит по голове и целует руки. Потом повязывает ей платок. Нет, она не ведет себя, как сумасшедшая, которая верит, что кукла — это ее ребенок. Но Дженнет для нее — символ всех детей, которые у нее могли бы быть. На каждой фотографии, в каждой газете Айше хочет быть с Дженнет.

“Неважно, что с тобой происходит. Все равно окажешься под землей. Когда-нибудь на том месте распустятся цветы, а на деревьях появятся плоды”, — написала Айше в стихотворении, напечатанном на ее предвыборной листовке.

— Труднее всего закрывать глаза, — говорит она, когда мы встречаемся уже после выборов. — Все возвращается во сне. Хуже всего, что у меня снова много времени. Закончились интервью, кампания. Я снова сижу дома одна, и прошлое встает у меня перед глазами. И снова у меня есть только Дженнет.

Эпилог

Айше и Салиха получили чуть меньше тысячи голосов на двоих. Мало. Этого не хватило, чтобы пройти в парламент.

Но все же их истории появились в газетах и на телевидении. Они вызвали бурную дискуссию. СМИ начали ратовать за ужесточение контроля над публичными домами. “После их историй мне стало стыдно. Стало стыдно всей Турции”, — написал известный публицист. “Мы не можем брать с этих женщин налоги, а стоит им оказаться в беде, бросать их на произвол судьбы”, — написал другой. “Якобы для турка женщина — святое. И я спрашиваю: где находятся клиенты публичных домов, когда бывшие проститутки умирают с голоду? Разве их не нужно уважать?” — заключал третий.

Для Турции торговля женщинами — женами, сестрами, подругами — настоящая чума. По данным исследования, проведенного в городе Диярбакыр с миллионным населением, в нем в течение года с этого живет как минимум четыреста семей.

Под Араратом

1

— Нас все ненавидят, — Мустафа мочит усы в пиве Efes и обводит взглядом окружающие лица. Настроение у него испортилось — пожалуй, третья кружка была лишней. Так, увы, бывает почти всегда, когда турок хочет обмануть Аллаха и выпить за его спиной немного алкоголя. Я понимающе киваю головой и вместе с ним разглядываю сидящих в зале.

В углу веселится компания бельгийцев. Они только что вернулись с восхождения на Арарат. На это у них ушло примерно четыре дня, и сейчас они фотографируются на прощание, смеются, а лица у них загорелые, как у индейских разведчиков.

В другом углу под картой региона пятеро мрачных мужчин в шароварах с мотней на уровне колен разливают бутылку анисовой ракии. У одного из них на голове чудесная шапочка с помпончиком.

— Курды, — шепчет Мустафа, хоть это ясно как божий день. Мы находимся в регионе, где именно они, двадцатипятимиллионный народ без собственного государства, составляют большинство. — Они нас ненавидят сильнее всех. Взгляни, что они тут понавешали.

Над барной стойкой, как и по всей Турции, висит портрет Ататюрка. Это нормально. Но в глаза бросаются флаги курдского повстанческого движения PKK[7]. Рядом — портрет его лидера Абдуллы Оджалана, который уже несколько лет сидит в турецкой тюрьме.

— Да как они смеют! Я им разнесу на хрен этот бар! — горячится Мустафа. Чуть громче, чем следовало. Курды, сидящие под картой, поднимают головы и выжидательно на нас смотрят. Мустафа здесь единственный турок. А господа в шароварах выглядят так, будто в карманах у них ножи, гранаты и калаши. Если мой приятель не уймется, достанется нам обоим. В лучшем случае обойдется разбитым лицом. В худшем — мы уедем отсюда в пластиковых мешках. Такое уже случалось.

2

Забегаловка стоит почти на склоне Арарата, на окраине города Догубаязит.

Крайне неудачное место, чтобы затевать драку. Здесь сходятся границы Турции, Ирана, Армении и Азербайджана. Здесь можно встретить туристов, контрабандистов, торговцев людьми, проституток и даже якобы шпионов. На склонах Арарата не раз собирались курдские партизаны, чтобы начать антитурецкое восстание. Поэтому вокруг окрестных городков расположены военные гарнизоны, а на городских заставах стоят солдаты.

Еще здесь можно встретить безумцев, перекапывающих окрестности в надежде найти Ноев ковчег. Согласно легенде, после потопа он остался где-то тут. Курд за барной стойкой рассказывает о японце, которого недавно загрызла стая диких собак. У него были военные карты, металлоискатель с высокой чувствительностью и Библия на японском с выделенным местом о потопе.

— Он вышел из машины, сделал от силы шагов десять, и тут они на него набросились. Один пес перегрыз ему артерию, — говорит бармен и продолжает разливать алкоголь.

3

— Витольд, а Польша турок уважает? — внезапно спрашивает Мустафа, и я пользуюсь случаем, чтобы отвлечь его внимание от курдов, их флагов и их предводителей.

Я рассказываю ему историю о султане, который во времена разделов Польши все время спрашивал, прибыл ли посол из Лехистана. О Пилсудском, тепло и с уважением относившемся к Ататюрку. О польской деревне на берегах Босфора, которая еще совсем недавно славилась как единственное в Турции место, где в домашнем хозяйстве разводят свиней. Короче говоря, дорогой Мустафа, Польша уважает Турцию как никто другой.

Мустафа счастлив. Он с удовлетворением кивает головой и говорит, что в таком случае мы обязаны выпить за польско-турецкую дружбу.

Позже он просит меня рассказать о моем путешествии. Что тут расскажешь? Я окончил университет, собрал рюкзак и вместе с однокурсницей N отправился в путь, автостопом из Варшавы в Иерусалим. Мы проехали через всю Турцию, Сирию и Иорданию. Затем пол-Израиля. Ругаемся с ней почти что беспрерывно и давно бы уже распрощались, но мы заехали очень далеко, а денег на обратную дорогу у нас нет. Потому мы путешествуем в симбиозе: благодаря N поймать машину легче, а благодаря мне — безопаснее.

Мустафа интересуется, можем ли мы купить билет на поезд или самолет. Объясняю, что с этим тоже проблема, но прежде всего дело в жажде приключений, адреналине и людях, которых мы встречаем каждый день. Вот взять хотя бы его самого. Он ехал на своем грузовике, остановился, подобрал нас и привез аж сюда. И теперь мы сидим, пьем пиво, нам хорошо. Где бы еще я встретил водителя грузовика? Причем от таких, как он, я узнаю о Турции гораздо больше, чем за два семестра в стамбульском университете Мармара.

Мустафа с пониманием кивает головой.

— Вот тут ты прав. У водителя всегда узнаешь что-нибудь интересное. У кого еще столько времени на размышления, как у профессионального шофера. И знаешь, что я надумал?

Откуда мне знать?

— Что все нас ненавидят и все про нас врут. И Восток, и Запад. А знаешь, почему?

Не знаю.

— Потому что мы лучше всех. Луч-ше-всех! — говорит Мустафа и снова предлагает тост за польско-турецкую дружбу. — Вы тоже ничего, — с одобрением кивает он. — Немцы нормальные. Англичане. Но мы луч-ше-всех. Вот поэтому эти аятоллы нас ненавидят, — и Мустафа машет рукой куда-то в сторону границы с Ираном. — Они нас боятся. Завидуют. И эти лжецы тоже. — Мустафа грозит кулаком в сторону Армении. — Только азербайджанцы говорят, что нас любят. Но они тоже нас ненавидят. Потому что азербайджанец — это такой полутурок. Плохая версия.

Я пытаюсь утихомирить Мустафу. Но с подобным успехом можно пытаться остановить коня на полном скаку.

— Арабы? — Мустафа пренебрежительно фыркает. — С тех пор как мы перестали ими править, они все время дерутся между собой. Если бы не нефть, они бы все еще на верблюдах ездили. Американцы? Когда мы были мировой державой, дела у нас шли гораздо лучше. Курды? Да они трясутся при одном только виде турка. И вообще, нет никаких курдов! Нет такого народа!

Мужчины под картой застывают с поднятыми стаканами. Я замираю. Даже бельгийцы, оживленно показывающие друг другу фотографии с вершины, чувствуют, что происходит нечто важное, и замолкают. К счастью, замолкает и сам Мустафа.

Младший из курдов встает, смотрит в нашу сторону и произносит, чеканя каждое слово:

— У каждого турка такие комплексы, как у тебя? — спрашивает он, долго смотрит на нас и наконец садится.

Мустафа неуверенно осматривается. Он тоже понял, что свара — не лучшая идея. Однако через минуту он наклоняется ко мне и шепчет, чтобы никто не услышал:

— Разве я не говорил, что они нас боятся?

Усатая республика

Толпа на стамбульском стадионе неистовствует. Врачи каждую минуту выносят то старуху, то дряхлого деда, не выдержавших жары. Чудо, что никто не умер.

На дворе 15 июля 2007 года, последние выходные перед досрочными выборами в парламент. Жители города с самого утра занимают очередь, чтобы оказаться поближе к сцене. Они обвешаны флагами его партии, ко лбам приклеены его фотографии, в руках шарики с его портретом, еще у них наклейки, кепки, свистки, эмблемы и все то, что можно на себя нацепить, дабы поддержать любимого политика.

И вот появляется он. Реджеп Тайип Эрдоган, премьер-министр Турции, поднимается на сцену и взмахивает рукой. Люди бросают ему под ноги цветы. Он едва успевает сказать пару слов, как его прерывают бурными овациями и криками “браво”.

Над головой премьера развевается огромный транспарант с его лицом. Что притягивает взгляд? Коротко подстриженные усики размером с малолитражный автомобиль.

Как Эрдоган напугал весь мир

В Турции политиков различают по усам.

Самые длинные у националистов. Чуть короче — у социалистов. Самые короткие — у исламистов.

У националистов усищи подстрижены над верхней губой и очень ухоженны. Кончики свисают вниз. Подковкой они спускаются туда, где заканчивается лицо и начинается шея. Их партия называется MHP (Milliyetçi Hareket Partisi) — Партия националистического действия. Их среднестатистический избиратель мечтает о сильной Турции и не приемлет идею присоединения к Евросоюзу. В отпуск он ездит только на турецкие курорты и злится, что там так много иностранцев.

У социалистов под носом занавесочка, свисающая на зубы. Если за ней не ухаживать, она лезет в рот. Избиратели их любят. Самую большую социалистическую партию основал сам Ататюрк. Эта партия называется CHP (Cumhuriyet Halk Partisi) — Республиканская народная партия. Ее среднестатистический избиратель не ходит в мечеть, пьет алкоголь и ездит как на Запад, так и на турецкие курорты.

Но больше всех за своими усами следят исламисты. У них усам отведено ровно столько места, сколько положено матерью-природой. Исламисты носят усы не длиннее пяти миллиметров.

Исламисты за последние полвека проигрывали все возможные выборы. Турки боялись, что они введут закон шариата — религиозного права, опирающегося на Коран. Отдалят Турцию от Европы и приблизят к Ирану. Среднестатистический избиратель Партии справедливости и развития (Adalet ve Kalkınma Partisi, сокращенно — AKP) предпочитает пятимиллиметровые усы, а его жена носит на голове платок. Он ненавидит Европу, чурается алкоголя и одобряет порку за прелюбодеяние.

Именно поэтому мир замер, когда выборы в Турции выиграли джентльмены с пятимиллиметровыми усиками. Их лидер и есть Реджеп Тайип Эрдоган.

Как Эрдоган творит чудеса

Премьер Эрдоган — эксперт по чудесам и невозможному. У него имеется специальный диплом с подписью и печатью. И множество доказательств. Взять хотя бы последнее.

В 2007 году, за два месяца до выборов, улицы крупнейших турецких городов были парализованы противниками правительства. Люди в Анкаре, Измире и Стамбуле жгли чучела Эрдогана. Они говорили, что сыты исламистами по горло. Слышались крики: “Долой шариат!” Транспаранты гласили: “Турция, свободная от религии!”

Протестующие не желали, чтобы один из обладателей пятимиллиметровых усов стал их президентом. Дело в том, что в апреле Эрдоган объявил, что партия AKP выдвинула в президенты своего кандидата — министра иностранных дел Абдуллу Гюля.

В Турции президента избирает парламент. У АКР в нем было большинство. Казалось, Гюль обречен на успех. Но оппозиция не пришла на голосование, а Конституционный суд признал выборы в отсутствие кворума недействительными.

АКР решила изменить конституцию и вынести выборы президента на всенародное голосование. Тогда-то и начались демонстрации.

Двухмиллионная акция протеста обязана произвести впечатление на любого политика. Особенно если в то же самое время генеральный штаб посылает предупреждающие сигналы: если Гюль не снимет свою кандидатуру, может случиться все что угодно. К этому нужно относиться серьезно. За прошедшее столетие турецкие военные четыре раза совершали военный переворот.

Объявлено, что 22 июля состоятся досрочные выборы в парламент.

Оппозиция распрямила спину. Массовые протесты придали ей сил и надежды. Поражение усачей казалось неминуемым.

Несмотря на это, исламисты добились очередного оглушительного успеха. Как это возможно? Чудо! Сначала Эрдоган меньше чем за год создал партию, которая выиграла выборы и самостоятельно сформировала правительство. Затем это правительство начало переговоры о вхождении в Евросоюз, которых Турции не удавалось начать более полувека. Он наладил отношения с соседями и не вмешивался в войну в Ираке. Мало? Он улучшил положение курдов и турецких женщин. Экономика работала как часы. И только поклонники Ататюрка все еще не верили, что у усачей благие намерения.

Как Эрдоган бил в морду

Маленький мальчик висит как натянутая струна и извивается от боли. Он привязан за руки к потолку. Отец смотрит на него со злостью: “Еще будешь сквернословить?”

“С тех пор я ни разу не произнес ни одного бранного слова”, — вспоминает Тайип Реджеп Эрдоган. Он часто подчеркивает, что тяжелая отцовская рука сильно на него повлияла.

Детство он провел в Касымпаше, рабочем районе Стамбула, славящемся своими карманниками и уличными бандами. Его отец приехал туда с побережья Черного моря в поисках лучшей жизни. Жили они бедно. Маленький Тайип, как и многие его ровесники, подрабатывал после школы, продавал козинаки и лимонад.

Мужчины из Касымпаши резкие, смертельно гордые, ничего не стоит довести их до кипения. Именно там Эрдоган научился бить кулаком по столу, если что-то ему не нравится.

Али Риза Сивритепе, друг детства, в турецкой прессе так вспоминает премьера: “Он хотел быть лучшим во всем, даже в игре в мяч. Его воздушный змей должен был летать выше всех. Стоило ему проиграть, как у него сразу же портилось настроение”.

Сивритепе добавляет, что Эрдоган никогда не был членом банды.

— Но в морду бить умел, — смеется Хасан Озлам, приятель Эрдогана по двору. Я встречаю его, когда он пьет чай неподалеку от старой мечети в Касымпаше. — Он не раздумывал, просто бил в морду наотмашь. Вот так! — Хасан показывает на себе, как будущий премьер когда-то ему приложил. Два хлестких удара, и Хасан, хоть и был старше, лежал на земле. — Он всегда бил первым, — подчеркивает Хасан, — не задумывался ни на долю секунды. И ничего не изменилось!

Касымпаша тоже мало изменилась с тех пор, как маленький Тайип запускал там воздушных змеев. Мужчины сидят в чайных, куда женщинам входа нет, пьют чай и играют в tavla — нарды, любимую настольную игру турок. Женщины в платках и широких шароварах заняты стиркой.

— Эрдоган! Мы его любим! Это наш ангел, — говорят люди.

— Он никогда не зазнавался. Даже когда стал мэром Стамбула, стричься ходил только ко мне, — хвастается парикмахер Али.

— У меня пахлаву покупал, — говорит хозяин маленькой кондитерской.

— Помогал жене носить сумки с покупками, — вставляет его жена.

— Он премьер, я никто, — добавляет Хасан Озлам. — Он мог бы повернуться к нам спиной. Но он показывает пальцем на таких, как я, и говорит: “Я один из них! Я старый друг Хасана!”

— Это и есть тайна его успеха, — говорит мусульманин Мустафа Акьол, журналист Hürriyet Daily News, специалист по вопросам ислама и его влияния на политику. — Обычный турок может посмотреть на Эрдогана и сказать: “Он живет так, как я! Для него на первом месте семья. Он любит свою страну. Уважает традиции. Я буду голосовать за него!”

Как Эрдоган удивил святого мужа

Усатых было четверо.

Самого религиозного звали Бюлент Аринч. Он пользовался наиболее сильной поддержкой партийных низов. Сначала он стал главой парламента, затем вице-премьером. Прославился тем, что притащил на пресс-конференцию большой рекламный плакат чулок с изображенными на нем сексуальными ногами, дабы показать, “какие картинки в Турции нужно запретить”. Запретить не вышло, а чулки получили бесплатную рекламу.

Абдулла Гюль был самый образованный. Он учился на Западе и любил употреблять в речи слова, непонятные для других. Сначала он стал премьером, затем главой МИДа. После победы на очередных парламентских выборах Эрдоган наконец смог сделать его президентом.

Джем Тенекеджилер был самый загадочный. Он быстро оставил партийную жизнь, и сегодня никто не знает, где он и чем занимается.

Реджеп Тайип Эрдоган не был ни самым умным, ни самым религиозным. Зато он обладал фантастическими организационными способностями и харизмой, которой остальные были лишены.

В 2001 году эта четверка основала AKP — Партию справедливости и развития, символом которой стала ярко горящая лампочка. Новая партия противопоставляла себя беспомощным, коррумпированным и скомпрометировавшим себя партиям истеблишмента.

Но не бывать бы у власти ни усачам, ни правительству исламистов, если бы не святой муж с побережья Черного моря — Неджметтин Эрбакан. Усатые познакомились друг с другом в его партии Refah (Партия благоденствия). Эрбакан был прекрасным инженером и изобретателем. “Меня ждала успешная карьера в этой области. Но Аллах велел мне заняться политикой”, — объяснял он в одном интервью.

Соратники называли его ходжа — святой муж, учитель. Они мечтали, что благодаря ему Турция вернется к исламским корням. Что восемьдесят лет притеснения религии закончатся, как дурной сон.

Партия благоденствия в 1990-е годы приобрела популярность — главным образом благодаря беднякам, которым она бесплатно раздавала продукты и уголь и помогала найти работу.

В те годы Эрдоган тоже смотрел на ходжу как на святого. Он работал в Стамбульском транспортном управлении и вел себя как ортодоксальный мусульманин: не подавал руки женщинам, поносил магазины, торгующие алкоголем, а Евросоюз с презрением называл “клубом христиан”. Он повторял вслед за своим учителем, что “из трамвая под названием “демократия” мы выйдем на ближайшей остановке”. Но о громкой политической карьере не задумывался.

До того самого дня, когда шеф вызвал его на ковер и велел сбрить мусульманские пятимиллиметровые усы.

— В светском государстве чиновнику не пристало иметь нечто подобное на лице, — сказал он.

— Я скорее умру, — ответил Эрдоган и уволился.

Это унижение стало настоящим переломным моментом в его жизни. С тех пор его политическая карьера быстро пошла в гору. Ходжа считал его самым способным учеником. Эрдоган отдал ему должное, выиграв выборы мэра Стамбула — самого богатого города Турции. Ради победы он проводил рекламную кампанию на дискотеках и в публичных домах. Ради нужд политики он научился подавать руку женщинам, хотя ислам это запрещает, и будущий премьер позднее молился о прощении.

Когда Эрдоган выиграл, ходжа плакал от радости.

Но новому мэру и другим усачам программа ходжи нравилась все меньше и меньше. Они считали, что необходимо менять курс. Группку подхалимов, сбившихся вокруг Эрбакана, они называли Политбюро. Себя же звали реформаторами. Эрдоган, единственный из членов партии, демонстративно перестал целовать руку ходже при приветствии (целование руки и приложение ее ко лбу в Турции считается знаком уважения к старшему).

В 1996 году ходжа стал премьером. За несколько месяцев он полностью заморозил отношения с Западом и нанес торжественный визит в арабские страны. Он пообещал создать исламский союз от Марокко до Казахстана. Поклялся вызволить Иерусалим. Покорно выслушал Каддафи, который публично отругал его за то, что Турция — недостаточно мусульманская страна. Но в Египте Эрбакан переборщил — он пообещал ввести на берегах Босфора шариат. С этого момента турки начали считать дни до падения правительства.

В 1997 году, в четвертый раз в послевоенной Турции, армия взяла бразды правления в свои руки. Четвертый государственный переворот оказался самым стремительным из всех. По улицам Анкары проехали танки, а один из генералов позвонил премьеру Эрбакану и предложил ему сложить полномочия. Большинство турок даже не знали, что что-то происходит. Эрбакан безропотно отказался от власти.

Этот военный переворот — ключевой момент в жизни Эрдогана. Его знакомый так рассказывает о событиях тех дней:

— Он ненавидит проигрывать. И понял, что борьба за шариат и исламское государство обрекает его на поражение. Он понял, что ему придется идти на уступки. Это было началом его больших перемен.

После захвата власти военными ходжа был лишен права принимать участие в политике в течение пяти лет, а Партия благоденствия оказалась под запретом.

Люди из Политбюро незамедлительно основали Партию добродетели[8]. Суд запретил и ее. Когда спустя несколько месяцев ходжа возглавил Партию счастья, Эрдогана с ним уже не было. Он отделился, чтобы вместе с усачами основать Партию справедливости и развития — AKP.

— Предатели, — говорит Эрбакан. — Они пустое место. Мы раздавим их на выборах.

Через год АКР выиграла парламентские выборы и самостоятельно сформировала правительство. Ходжа не преодолел десятипроцентный порог.

Как Эрдоган отправился в тюрьму

Лязг закрывающихся тюремных дверей. Этот звук еще долго будет слышаться Эрдогану “Это было в 1999 году Переломный момент в моей жизни, — скажет он позже журналистке New York Times. — В тюрьме человек очень быстро взрослеет”.

Как он туда попал? На митинге в Сиирте, родном городе своей жены, Эрдоган перефразировал стихотворение османского поэта: “Мечети — наши казармы, купола — наши шлемы, минареты — наши кинжалы, правоверные — наши солдаты”. За эти слова он предстал перед судом, который отправил его в тюрьму на десять месяцев за подстрекательство к религиозной войне. Он отсидел четыре.

Урал Акюзюм, турецкий политический аналитик из неправительственной организации ARI Hareketi, говорит:

— Раз солдаты, значит, война. Если война, то с кем? С турецким правительством! Эрдоган сказал своим людям, что они воюют с Турцией. Так он тогда думал, и нечего отпираться.

Сам Эрдоган так оправдывает в прессе свое неудачное цитирование: “Это стихотворение было в учебниках, одобренных министром образования. Я изменил всего несколько слов. Я хотел привлечь внимание, воодушевить людей”.

Метин Кая, профессор Университета Мармара:

— Вздор. Тогда он еще искренне говорил что думает. Он ненавидит республику, демократию и свободу. Хорошо, что его посадили. Жаль, что сидел недолго.

Джунейд Запсу, бизнесмен и друг Эрдогана, так истолковывает тот приговор:

— Его посадили, потому что правящие партии и военные осознали его силу. Дело было не в религии, просто надо было, чтобы люди не из истеблишмента не получали сильного влияния.

В 1999 году тысячи сторонников провожали Эрдогана в тюрьму. Тысячи ждали его освобождения.

Мустафа Акьол, журналист Turkish Daily News:

— Он вышел другим человеком. Я думал, что с ним как с политиком покончено. Но это было только начало. В тюрьме он понял, что призывы к войне никуда его не приведут. Тюрьма сделала его демократом.

Профессор Кая:

— Вздор. Если сегодня он изображает из себя демократа, то лишь затем, чтобы вновь не очутиться в тюрьме. Все это takkiye, старая исламская школа обмана и введения в заблуждение. Мусульманин для блага своей семьи и религии может врать столько, сколько влезет. Якобы даже Коран ему это позволяет. Эрдоган врет, чтобы ввести в Турции шариат.

Как Эрдоган европеизирует Турцию

Когда в 2002 году АКР впервые выиграла выборы, профессор Кая был потрясен. Знаменитые усы Эрдогана красовались на первых полосах газет во всем мире. “Конец турецкой демократии?” — задавались вопросом журналисты.

Эрдоган всем терпеливо объяснял, что вовсе нет.

— Я изменился, — говорил он. — Я уже умею отличать частную жизнь от публичной. Как частное лицо я, разумеется, мусульманин. Но моя партия — это светская партия с либеральной программой. Турецкий вариант христианской демократии.

Согласно этой логике Эрдоган-премьер подавал руку женщинам без угрызений совести. Но в личной жизни даже своей жене он не подаст руки никогда в жизни.

Судимость не позволила Эрдогану возглавить правительство. Поэтому премьером стал Абдулла Гюль. Но за веревочки дергал Эрдоган. Несмотря на то что формально он не занимал какого-либо ответственного поста, вскоре после выборов Джордж Буш пригласил его в Белый дом.

— Мы оба верим в провидение. И потому будем прекрасными партнерами, — сказал Буш.

И ошибся.

Спустя несколько месяцев турецкий парламент голосами оппозиции и некоторых представителей правящей партии не разрешил США использовать турецкие базы для нападения на Ирак. Впервые за несколько десятилетий Турция в чем-то отказала Америке. Американцы были шокированы.

Чуть позже AKP внесла поправки в законодательство — отныне Эрдоган мог возглавить правительство. Едва ли не с первого дня он удивил всех — начал проводить самую проевропейскую политику в истории страны. Он постоянно приглашал в Анкару чиновников Евросоюза и как лев сражался за членство Турции в ЕС.

Урал Акюзюм говорит:

— Я сам не понимаю, как это возможно, что он так рьяно принялся за дело. Такой парадокс возможен только в Турции: правоверный мусульманин толкает свою страну в “христианский клуб”.

Фехми Кору, журналист, друг Эрдогана:

— Он увидел, что у мусульман там больше свобод, чем в Турции. Вот почему он хочет перенести их право к нам.

Вести переговоры Эрдоган поручил бывшему продавцу ковров.

— Моя семья триста лет торгует с немцами, французами и англичанами. Поверьте, я знаю, как это делать, — похвалялся новоиспеченный руководитель.

Мурат Эрдемли:

— Для него переговоры с Евросоюзом — это бизнес.

Наконец Эрдоган приступил к реформам. Курдам разрешил использовать свой язык и открывать школы (еще недавно за публичное использование курдского, даже на базаре, грозила тюрьма).

В вопросе Кипра, тридцать лет назад оккупированного турецкой армией, он принял вопреки протурецким властям острова так называемый план Аннана[9]. И сказал, что Кипр может войти в Евросоюз как единое государство. Конфликт не удалось решить из-за сопротивления греков-киприотов.

Эрдоган созвал первую открытую конференцию по вопросу геноцида армян в начале ХХ века. Право голоса на ней получили историки, называющие события тех лет геноцидом. Однако примерно в то же время перед стамбульским судом предстал Орхан Памук, который в интервью упомянул об “убийствах тысяч армян”.

— Это хорошо демонстрирует разницу между исламистами и кемалистами, — говорит один турецкий журналист, пожелавший остаться анонимом. — Кемалисты держат Ататюрка в банке с формалином и пытаются с ним согласовывать каждый политический шаг. Это почти что спиритический сеанс: приспособить слова Отца Турок к эпохе интернета и мобильных телефонов. Раз Ататюрк не вспоминал о резне армян, то и не было никакой резни. Поэтому Памук и оказался перед судом. А Эрдоган? Он видит, что эта проблема вредит Турции вот уже восемьдесят лет. И пытается что-то сделать.

В 2008 году Эрдоган отправил президента Гюля в Ереван на футбольный матч Турция — Армения. В 2009 году обе страны подписали соглашение об установлении дипломатических отношений. И хотя с тех пор Анкара и Ереван не продвинулись ни на шаг, Эрдогану удалось улучшить отношения со всеми соседями. В какой-то момент он стал единственным политиком, который может разговаривать с президентами Сирии и Ирана, с одной стороны, и с президентами Соединенных Штатов и Израиля — с другой (отношения с последним охладеют после того, как в мае 2010 года девять турок погибнут от рук израильского спецназа на корабле с гуманитарной помощью для Сектора Газа).

Тем не менее, несмотря на реформы Эрдогана, многие страны Евросоюза открыто заявили, что никогда не согласятся принять Турцию в свои ряды. В ответ Эрдоган начал угрожать, что отвергнутая Турция может объединиться с Россией. Или с исламскими соседями. И при случае пытался доказать Европе то, что в Турции и так всем понятно: Турция — это часть Европы.

— В XIX веке, когда у нас были большие проблемы, нас называли “больным европейцем”. Никто не говорил о “больном азиате”, — напомнил он на международной конференции.

— Профессор Хантингтон ошибался, говоря о борьбе цивилизаций. Турция — живое доказательство того, что ислам и демократия могут сосуществовать. Вы всего лишь должны нам помочь! — убеждал он при других обстоятельствах.

Его министры вторили ему: Турция в Евросоюзе — это безопасность для всей Европы. А в экономическом отношении она не так уж и отстала, как кажется. Возможно, до Германии ей далеко, но до недавно принятой Болгарии — нет.

Однако профессор Кая из Университета Мармара полон скептицизма:

— Это тоже takkiye, введение в заблуждение. Почему ты улыбаешься? Пока Эрдоган не стал премьером, примерно восемьдесят процентов турок поддерживали вхождение в Евросоюз. А сегодня — около сорока. Знаешь почему?

— Почему?

— Эрдоган знает, что Евросоюз нас не хочет. Чем сильнее он давит на Брюссель, тем сильнее Брюссель дает нам это понять. А турки — народ гордый. Не хотите нас? Ну и пожалуйста! А если мы повернемся задом к Европе, то к кому мы будет передом?

— К Ирану…

— То-то и оно. А тогда и у нас, и у Европы начнутся большие проблемы. Все эти переговоры с Евросоюзом ведут нас напрямую к шариату.

— Секуляристы уже не знают, чего хотят, — комментирует Мустафа Акьол из Turkish Daily News. — Сейчас, если ты поддерживаешь вступление в Евросоюз, значит, ты исламист. Сегодня вступление Турции в Евросоюз активнее всего поддерживают не представители нашей элиты, а женщины в платках и мужчины с усами.

Как на Эрдогана влияет Ататюрк

Главные враги премьера Эрдогана — кемалисты. Они стоят на страже наследия Ататюрка и отвергают все, что ему противоречит.

Сперва они отказывались принять существование исламских партий. Сегодня, когда AKP в своей программе уже не упоминает об исламе, кемалистам не нравится, что жена премьера ходит в платке.

Мустафа Акьол:

— Идеология кемалистов за восемьдесят лет нисколько не изменилась. Мир меняется, ислам меняется, а кемалисты топчутся на одном месте.

Профессор Кая:

— Неправда! Опасность, что Турция может стать вторым Ираном, по-прежнему существует. Поэтому на страже нашей системы стоит армия.

Мустафа Акьол:

— У нас демократией называют правление военных. Секуляризм в экстремальной версии гораздо опаснее турецких исламистов.

— Почему?

— Потому что в Турции религиозному человеку ни за что не сделать карьеры. Так не должно быть! Эрдоган проделал огромную работу над собой. Он понял демократию и принял ее. А кемалисты на это: но у него же мусульманские усы!

— Ты веришь в эту перемену?

— Она абсолютно в турецком духе и прекрасно передает наши метания между религией и современным государством.

Как Эрдоган борется за платок

1978 год. Эрдоган произносит речь на встрече мусульманской молодежи. В ту пору он — председатель молодежной ячейки исламской Партии национального спасения.

Во время выступления он замечает пару устремленных на него глаз. Находит их в перерыве. Их обладательницу зовут Эмине, ей двадцать три, и у нее арабские корни. Эрдоган и Эмине разговаривают, она едва может связать два слова. Человек с усами кажется ей мужчиной мечты.

Мечта сбывается. Спустя полгода Эмине и Тайип помолвлены. С этого момента и по сей день Эмине-ханым (госпожа Эмине) — это шея, которая вертит Эрдоганом.

— Она не участвует в политической жизни, но мастерски руководит мужем, — утверждает один турецкий журналист. — Она не ограничивается кухней. Кстати, ходят слухи, что готовить она не умеет. Зато умеет вправить мозги Эрдогану, если он делает что-то не по ней.

В одном из немногочисленных интервью Эмине Эрдоган заявила, что туркам следует стыдиться. Чего? Того, что так мало женщин заседает в парламенте. То, что в парламентских списках AKP женщин больше, чем в любой другой турецкой партии, прежде всего ее заслуга.

Несмотря на это, турки считают ее отсталой. Потому что она носит платок. Как и жены остальных усачей. Своих дочерей Эрдоган отправил учиться в Соединенные Штаты.

— Там они могут ходить в платках, — объяснял он.

Платок — один из фронтов, на которых Эрдоган ведет войну с кемалистами. В Турции запрещено носить платок во всех школах и учебных заведениях. Эрдоган пытается доказать, что это противоречит демократическим принципам и лишает девушек из бедных семей возможности получить образование, поскольку именно они, как правило, очень религиозны.

Мустафа Акьол:

— Мою знакомую, которая училась в Стамбуле, консьерж принял за уборщицу. Женщина в платке может быть либо прислугой, либо женой дворника. Но студенткой? Это не укладывается в голове. Даже в рекламе стирального порошка женщина в платке всегда будет выглядеть идиоткой, которая выращивает в стиральной машине цветы или стирает “обычным порошком”. И только современная дама без платка объяснит ей, как правильно пользоваться “Калгоном” или стирать “Тайдом”.

Другой фронт войны кемалистов с Эрдоганом — это религиозные школы, imam hatip. У них обычная программа для лицеев, но с углубленным изучением ислама.

— Выпускникам таких школ сложнее поступить в вуз. Это несправедливо, — говорит Эрдоган. Кемалисты отвечают, что в этих школах отрицается теория эволюции и провозглашается превосходство мужчины над женщиной. И что AKP хочет взращивать для себя молодых исламистов.

Но чаще всего Эрдогана упрекают в попытке изменения уголовного кодекса. Эрдоган хотел, чтобы за супружескую измену в Турции существовало наказание в виде лишения свободы или штрафа. Он пошел на попятный только под давлением Брюсселя.

Как друг Эрдогана меняет точку зрения

Чтобы лучше понять войну Эрдогана с кемалистами, я встречаюсь с Фехми Кору, журналистом Yeni Şafak, ежедневной газеты, симпатизирующей исламу. Кору — невысокий полный господин — сегодня один из влиятельнейших людей Турции. Он более влиятелен, чем вся газета, в которой он работает. Почему? Потому что премьер Эрдоган считается с его мнением. Они дружат много лет, и Кору оказывает сильное влияние на Эрдогана.

— Побеседуй с Кору, и ты не только поймешь, что говорит Эрдоган сегодня, но и узнаешь, что он скажет через год, два, пять лет, — смеются турецкие журналисты.

Кору не любит терять время, поэтому я спрашиваю прямо:

— Есть ли у премьера Эрдогана какая-либо скрытая цель? Хочет ли он ввести шариат?

Кору улыбается:

— С его способностями, если бы он этого хотел, давно бы ввел. Конечно, когда-то он был исламистом. Но изменился. Я тоже меняюсь, и вы меняетесь. Только глупый не меняет своих взглядов. Когда-то он был радикалом. Жизнь его научила, что так нельзя.

— Почему турки не верят в эти изменения?

— Большинство верит. Поэтому AKP пользуется такой поддержкой, за нее примерно сорок процентов населения. А те, кто говорит, что не верит, на самом деле играют в политические игры. Сегодня нет оснований пугать турок исламистами. АКР — это обычная демократическая партия.

— Почему же в таком случае Эрдоган так настойчиво добивается разрешения женщинам носить платок в университете?

— Потому что этот запрет противоречит принципам демократии. У людей должна быть свобода вероисповедания.

— А наказание за супружескую измену?

— Это элемент политической игры. Самая верная часть электората Эрдогана — это консервативные мусульмане. Порой ему нужно сделать что-то для них.

Так Эрдогану удается примирить огонь и воду. В Европе его считают успешным реформатором и поборником вхождения Турции в Евросоюз. А исламские страны все чаще видят в нем своего глашатая и посредника на Западе. Турция даже должна была вести переговоры об условиях установления дипотношений между Сирией и Израилем. Но традиционно хорошие отношения Анкары с Тель-Авивом испортились после упомянутой истории с кораблем с гуманитарной помощью для Сектора Газа и девятью турками, застреленными израильскими спецназовцами.

Метин Кая:

— Эрдоган, позволив этому кораблю отчалить, стал лидером мусульманских государств. А ведь нам нужно держаться вместе с Западом!

Мустафа Акьол:

— Он защищает жителей Газы, потому что их судьба его действительно волнует. Но это не означает разрыва отношений с Западом. Президент Обама после посещения Турции сказал, что мы — образец того, как исламские страны должны выстраивать отношения с христианским миром.

Как Эрдогану невероятно везет

У Эрдогана репутация баловня судьбы.

Урал Акюзюм, политолог из неправительственннной организации ARI Hareketi, говорит:

— Видать, у него налаженная связь с Аллахом. Может, все дело в дипломе по совершению чудес?

— Что это за диплом?

— Эрдоган закончил лицей imam hatip. Их дипломы называют в Турции правами на совершение чудес. Мол, их там учат только молитвам и теологии. После этой школы без чудесного вмешательства работу якобы не найти. Это неправда, большая часть таких школ довольно высокого уровня. Но Эрдоган действительно производит впечатление человека, который знает, как говорить с высшими силами.

— Например?

— Прежде чем Эрдоган стал мэром Стамбула, у нас полтора года была страшная засуха. Умирали люди, засыхали деревья. Как только Эрдогана избрали мэром, начали собираться тучи. На следующий день лил сильнейший ливень.

Акьол:

— Нельзя все списывать на Аллаха. Эрдоган создал самую хорошо организованную в Турции партию. У АКР отделения чуть ли не на каждой улице. Люди могут зайти туда выпить кофе или воды, поговорить о своих проблемах.

Как Эрдоган снимает пиджак

Предвыборный митинг АКР в Стамбуле — самое важное для партии мероприятие во всей предвыборной кампании. Десятки тысяч людей собрались на стадионе в районе Зейтинбурну. Место выбрано неслучайно: отсюда видны стены, которые шесть столетий назад осаждал Мехмед Завоеватель, прежде чем в 1453 году сумел покорить Константинополь и триумфально въехать в город. Сейчас те же стены осаждает премьер Эрдоган, который хочет снова выиграть выборы в Стамбуле.

Такого митинга не постыдился бы ни один западный лидер. Партия показала свое современное лицо: из всех женщин на сцене платки только на женах руководителей партии. У более чем десяти кандидаток в депутаты от АКР головы были неприкрыты.

Эрдоган и Гюль выступали в голубых рубашках, без пиджаков. Они говорили спокойно, лишь изредка повышая голос. Повторялись слова “демократия”, “благополучие”, “развитие”.

За четыре часа ни разу не прозвучало слово “ислам”. Ни разу не прозвучало слово “Коран”. Ни разу не прозвучало слово “шариат”.

Но среди присутствующих преобладали усатые мужчины. Редко у кого тщательно подстриженные усы были длиннее пяти миллиметров.

Карпы Авраама

1

— Рассказать тебе секрет? — спрашивает он и тычет в меня пальцем, с которого слезло полногтя.

На нем клетчатые брюки и рубашка в индийском стиле, спутанные волосы спадают на плечи — еще не колтуны, но уже не дреды. Он цепляется ко мне возле мечети в Шанлыурфе — святом городе, в котором родился пророк Авраам. От него воняет псиной, один ботинок дырявый, а на втором нет шнурков.

“На кой черт мне секреты какого-то хиппи?” — думаю я. Но других планов у меня пока нет. Полдень, жара, я себя чувствую так, будто засунул голову в духовку. Поэтому я усаживаюсь в тени дерева и — ну валяй, парень, — превращаюсь в слух.

— Я Иисус Христос, Сын Божий, — шепчет он. — Купи мне сигареты.

Я покупаю красные “Мальборо”. Иисус затягивается, расслабляется и спрашивает, знаю ли я историю его города. Знаю, но он все равно мне рассказывает, как Авраама (здесь его называют Ибрахим) пришли убить солдаты царя Нимрода, того самого, что хотел построить Вавилонскую башню. И как Аллах превратил этих солдат в рыб. И хотя, согласно историкам, Авраам и Нимрод жили в разное время, я не прерываю рассказа своего персонального Иисуса.

2

Превращенные в рыб солдаты по сей день плавают в пруду возле грота Авраама. Таких рыб в мире больше нет. Стоит им заметить хотя бы тень человека, они выскакивают из воды, яростно бьют хвостами, толкаются, вскакивают друг другу на спины, кусают за плавники. Они кажутся огромным тысячеголовым организмом, который сражается сам с собой. Чешуя блестит на солнце словно броня. Но сегодня они бьются уже не за благосклонность царя Нимрода. Сегодня они бьются за кусочек хлеба или чуточку пшеницы из рук паломников.

— Ни один мусульманин не притронется к мясу этих рыб. Он бы сразу умер, — говорит Христос и снова просит у меня немного мелочи, на сей раз на плов, рис с курицей, который рекламирует уличный продавец.

Я даю. Ведь это он сказал: “Я был голоден, а вы дали мне есть”. И, когда Христос бежит за продавцом, я вспоминаю всех мессий, которых мне довелось встретить на берегах Босфора.

3

В 2002 году Дурсун Али Баджоглу, инженер из черноморского порта Трабзон, объявил себя Христом и баллотировался в парламент. За него проголосовало шестьдесят семь жителей города. Когда местная газета опубликовала статью под заголовком “Фальшивый мессия проиграл выборы”, он подал на нее в суд. Суд ввиду отсутствия доказательств мессианской миссии инженера иск отклонил.

Следующий мессия в 2006 году приехал в Анкару из городка Гебзе, известного тем, что там якобы покончил жизнь самоубийством Ганнибал. Этот мессия взял с собой охотничье ружье, пистолет и нож и отправился к резиденции начальника генерального штаба, где и был арестован.

Еще один в 2007 году угнал самолет, следовавший из Стамбула в Газиантеп, столицу турецких фисташек. Он требовал доступа на государственное телевидение. Хотел объявить, что конец света наступит на следующей неделе. На телевидение его не пустили, объявление конца света не состоялось.

До недавнего времени самым популярным из турецких мессий был Хасан Мезарджи, в прошлом депутат меджлиса и религиозный радикал. С копной седеющих волос, густой бородой, в золотом плаще, увешанный бусами и четками, он провозглашает конец света на передовицах ведущих турецких газет, а христианским церквям велит заменить образы Христа на свои фотографии. Родители уже от него отреклись, зато жена публично назвала кретинами всех, кто сомневается в мессианской миссии ее мужа.

4

Часть мусульман верят, что мессией будет пророк Иса, то есть Иисус. Другие говорят о пропавшем имаме, который появится перед Страшным судом. Но в исламе фигура мессии не столь важна, как в христианстве. Так почему же туркам пришло в голову искать мессию среди своих?

Возможно, их вдохновил Саббатай Цви, первый мессия, прославившийся на берегах Босфора. Он родился в XVII веке в Смирне, сегодняшнем Измире, где долгие годы изучал Каббалу.

В 1648 году набожные евреи ждали конца света. Резню, учиненную казаками Хмельницкого, напавшими на Речь Посполитую, они сочли знаком свыше и “родильными болями мессии”[10]. Когда Цви объявил себя избранником Божиим, тысячи людей ему поверили.

Когда же конец света не наступил и в следующие три года, евреи прогнали его из Смирны. Саббатай больше десяти лет скитался по Турции. Пока во время очередного прозрения не узнал, что конец света не отменен, а перенесен на 1666 год.

В мае 1665 года пророк Натан из Газы подтвердил, что Цви — мессия. Он объявил, что турецкий султан со дня на день станет его слугой. Вскоре мессия узнал о еврейке, чудом уцелевшей во время погромов Хмельницкого. Ее звали Сара, она жила в итальянском городке Ливорно, работала проституткой и рассказывала, что станет женой мессии.

Саббатаю когда-то было видение, что его женой будет женщина с сомнительной репутацией. Услышав историю Сары, он велел немедленно привести ее к нему.

Историки саббатаизма утверждают, что красота и харизма бывшей проститутки, а также маркетинговый потенциал этой истории обеспечили мессии много новых приверженцев.

В начале 1666 года турецкие солдаты арестовали Саббатая Цви и посадили его в крепость в местности Галлиполи. В сентябре Цви прибыл на допрос в Эдирне. Тысячи местных евреев приветствовали мессию, веря, что благодаря Саббатаю власть примет иудаизм.

Но события развивались совсем по-другому.

5

Мы не знаем в точности, как проходил допрос Саббатая. Согласно турецким источникам, его допрашивал лично Мехмед IV — тот самый, что яростно воевал с поляками, а чуть меньше чем двадцать лет спустя отправил великого визиря Кара Мустафу брать Вену. Допрашивающие угрожали отрубить Саббатаю голову и требовали доказать, что он может творить чудеса: “Раздетый догола, он должен был стать мишенью для дворцовых лучников. Султан обещал, что, если тело Саббатая отразит стрелы и на нем не появится ран, он объявит его мессией”.

Видимо, Саббатай не верил, что его тело способно отразить стрелы. Так или иначе, рисковать он не собирался. Он покорно признал, что “нет Бога кроме Аллаха, а Магомет пророк его”, и уехал с допроса мусульманином. Имамы лелеяли надежду, что обращение в ислам еврейского мессии поможет перетянуть в их веру тысячи его братьев по вере.

Так и произошло. Тысячи евреев по всей стране приняли ислам.

Таковы были события, которые до сих пор вызывают в Турции непростые чувства.

Ведь Саббатай, хоть и принял ислам, не отказался от иудаизма и своей мессианской миссии. Его последователи на протяжении многих веков официально считались мусульманами, но втайне встречались и молились как прежде. Турки назвали их dönme — отступники.

До сих пор к ним относятся как к криптоиудеям — заботящимся только о своих интересах и вынашивающим заговоры против Турции. На берегах Босфора кружат сотни теорий заговоров, согласно которым именно dönme управляют Турцией. Подозревают всех: Ататюрка — потому что он родом из Салоник, города, в котором Саббатай жил после изгнания из Измира; Назыма Хикмета — потому что его дед был губернатором тех же Салоник; премьера Эрдогана — потому что он стремится укрепить ислам, а исламская Турция — слабая Турция, а слабая Турция — это мечта всех евреев на свете.

Некоторые публицисты не перестают удивляться, как в стране, где уже почти нет евреев, граждане умудряются на каждом шагу видеть еврейские происки.

6

В Измире, на одной из маленьких улочек, проводник показал мне дом, некогда принадлежавший Саббатаю Цви. Это был хороший проводник из старшего поколения. Его звали Ахмет, и он переживал, что мало кто знает это место. Он знал, потому что через триста метров стоял когда-то дом его бабки.

Дом Саббатая в плачевном состоянии. Верхние этажи обвалились вместе с крышей. Из-за этого стали видны остатки старых фресок.

— Dönme по сей день сюда приходят, — рассказывал Ахмет, но в его словах не было ни намека на заговор или дешевую сенсацию. — Они зажигают свечи и проводят какие-то обряды. Вот, смотри, здесь следы от свечей, — мы бродили по дому, а он рассказывал и следил, чтобы нам ничего не упало на голову. — Моя бабка пятьдесят лет назад видела их тут больше сотни. Я иногда вижу только двух старых женщин. Кажется, город собирается снести этот дом и разбить здесь парк. Скорее всего, они это сделают. Местные евреи ненавидят Саббатая. А dönme боятся высовываться.

7

Миссия Саббатая Цви громким эхом отозвалась и среди польских евреев. Иначе и быть не могло. Ведь в то время мы граничили с Турцией. Каменец-Подольский регулярно переходил из рук в руки, а Речь Посполитая и Османская империя слыли самыми толерантными странами в Европе. Евреи с территории современной Украины ездили изучать Тору и Каббалу в Смирну, Салоники и Константинополь. Турецкие евреи тоже бывали в Польше, хотя бы в роли купцов[11].

Один из польских учеников Саббатая, родившийся в 1726 году Яков Франк, тоже объявил себя мессией. Его преследовали раввины, и он со своими сторонниками крестился — сначала во Львове, а позже в Варшаве.

Епископы, как и османские имамы, поверили, что крещение Франка — первый шаг к душам всех евреев. Когда же выяснилось, что тот, несмотря на крещение, по-прежнему считает себя мессией, его приговорили к заточению в Ясногорском монастыре[12].

8

Я вспоминаю все это, а мой собственный Иисус Христос из Шанлыурфы уплетает курицу с рисом и широко улыбается. Думаю, хорошему психиатру пришлось бы с ним немало поработать. Впрочем, это неважно: то же самое говорят сегодня о Саббатае Цви, а ведь когда-то за ним последовали тысячи людей.

Мы находимся в стране, где довольно было овце потеряться в горах, чтобы родилась новая религия.

Правда, сегодня эта страна строит дороги, открывает магазины, имеет неплохой экономический рост. Угона самолета или золотых одежд уже недостаточно. Сегодня мессия, чтобы привлечь внимание турок, должен как следует постараться.

Убийца из города абрикосов

1

В центре стоит несколько выкрашенных зеленой краской скамеек. Возле них — памятник бывшему президенту Исмету Инёню, который был соратником Ататюрка и имел сомнительное счастье родиться в Малатье.

Почему сомнительное? Потому что это дыра, каких мало. Если бы не футбол — “Малатьяспор” играет в первой лиге, у стадиона даже есть искусственное покрытие, — здесь можно было бы помереть от скуки.

Летом еще есть абрикосы. Город окружают гектары садов. В них миллионы деревьев. Фрукты продают по всей Европе. Лето здесь зелено-оранжевое, у него вкус и запах абрикосов.

Зима — совсем другое дело. Зимой в Малатье не происходит ничего. Нет туристов, на улицах лежат груды грязного снега, а скамейки возле памятника президенту пустуют. Холод собачий — как-никак девятьсот метров над уровнем моря. Зимой люди сонные, злые и редко выходят из дому.

1958

В одну из таких неприветливых зим в деревне Хекимхан под Малатьей появился на свет Мехмет Али Агджа. Его родители жили в скромном деревянном домишке. У отца были проблемы с работой. Он часто пил.

Спустя несколько месяцев после рождения маленького Мехмета ксендз Кароль Войтыла стал викарным епископом Кракова. Ему было тридцать восемь лет, он стал самым молодым из иерархов польской католической церкви. Уже тогда своей покровительницей он считал Деву Марию, а своим девизом — Totus Tuus (“Весь Твой”).

2

В Малатье есть магазинчики, которые торгуют исключительно абрикосами, приготовленными тысячью способов. Пожалуй, второго такого города нет. Вкуснее всего абрикосы с начинкой из орехов — грецких, лесных и фисташек.

Хозяева этих лавок фамилию Али Агджи произносят с особенным благоговением. Между собой они спорят за право называться его другом.

— Мы с ним ходили в начальную школу, — говорит первый.

— А мы с ним продавали воду на вокзале, — говорит второй.

Я им не верю. У меня сложилось впечатление, что половина Малатьи хвастается знакомством с Агджой.

Только третий продавец молчит, потому что он родом из Диярбакыра. Но его дети играют на улице “в Агджу” — один стреляет из палки в другого. Никому не хочется быть папой. Все хотят быть Агджой. А фанаты “Малатьяспора”, когда их команда выбегает на искусственную траву, уже многие годы поют: “Да здравствует Малатья, да здравствует папа римский, мы любим тебя, Али А-а-а-а-агджа-а-а-а-а-а!”

Я покупаю несколько пачек сморщенных абрикосов и захожу во двор, каких тут тысячи. Таксисты приезжают сюда мыть свои лимонно-желтые машины. Они курят, сплетничают, здороваются со мной, потому что иностранца здесь встретишь нечасто.

Я машу им в ответ и нажимаю круглую кнопку домофона. Ту, что напротив фамилии Агджа.

1966

Умирает отец Агджи. Судя по всему, под конец жизни он уже не бывал трезвым и начал бить мать. Восьмилетний Мехмет Али становится главой семьи. Ему приходится зарабатывать, чтобы содержать мать, братьев и сестер. Он продает воду и сладости в поездах.

Мать любит его безоговорочно. Она верит, что ее сын пойдет очень далеко. Может, он станет врачом? А может, даже профессором? Кем бы он ни стал, мир наверняка о нем услышит.

3

Аднан Агджа — вылитый брат, только волосы у него еще темные (Мехмет Али уже полностью поседел). Он приветствует меня на пороге квартиры, ведет в комнату. На нем темный заношенный свитер, а на ногах дешевые шлепки марки KicKars.

— Мой брат эту квартиру не знает. Мы сюда переехали из Хекимхана, когда он уже сидел в итальянской тюрьме. Аллах, Аллах, Бог мой, сколько лет прошло!

Сестра Фатма сидит в углу возле печки-буржуйки — здесь теплее всего. Она пристально рассматривает меня, но стоит мне взглянуть в ее сторону, как она сразу же опускает глаза. На голове у нее мусульманский платок.

— Сами мы не очень религиозные, — предупреждает Аднан. — В Курбан-байрам, наш главный праздник, мы стараемся дать бедным хотя бы курицу. В исламе милостыня очень важна. Это одна из основных заповедей. Но на пятничный намаз мы ходим редко.

В квартире находятся и дядья: Али и Мухаммед. Они пришли с визитом, погреться и поговорить. Есть еще дети: трое Аднана и трое Фатмы. Я привез им из Польши конфеты “Птичье молоко” и чернослив в шоколаде, но они меня стесняются и хихикают в прихожей.

Я кладу правую руку на грудь и почтительно кланяюсь в сторону младшего из братьев Агджа. Благодарю за то, что он согласился со мной побеседовать. Уже много лет он не дает интервью. Недавно он отказал телевидению из Бразилии, хотя они вроде бы два дня стояли и мерзли под его домом.

Аднан кланяется в ответ. Да, это правда, он писак не любит.

— Они пишут вздор о моем брате, — кивает он головой. — Я говорю, что он спит хорошо, они — что ему снятся кошмары. Я — что он мечтает о спокойствии, они — что он будет писать книги и сниматься в кино. Но ты из страны папы, — Аднан Агджа смотрит на меня с уважением. — Папа никогда нам не отказывал, так разве могу я отказать тебе. Садись рядом с нами и спрашивай о чем хочешь, ты наш друг, — добавляет он и улыбается.

1976

Мехмет Али Агджа заканчивает педагогический колледж в Малатье и отправляется учиться в Анкару. Там, как и тысячи других юношей, он попадает в лапы террористических групп. Турция погрязла в анархии. Левые экстремисты борются с правыми силами. Как пишет американка Клэр Стерлинг, ныне покойная автор замечательных книг об Агдже и о терроризме, в те годы в Турции примерно раз в час кто-то погибал от рук экстремистов. Правые экстремисты — в том числе “Серые волки”, организация Агджи, — мечтают о Великой Турции, простирающейся до Монголии, о Стране настоящих турок, свободной от левых взглядов.

Левые экстремисты при поддержке СССР добиваются сближения Турции с Советским Союзом и воплощения коммунистических идеалов на берегах Босфора.

И те и другие зависят от торговли оружием и наркотиками. Контрабанда идет через Болгарию. Благодаря этому влияние на террористов — и левых, и правых — имеют спецслужбы из Софии.

Агджа идеально подходит на роль террориста: он способный, работящий и без гроша за душой. Он быстро учится.

Годом позже, в 1977-м, он едет на учения в палестинские лагеря в Сирии. В 1978 году переводится из вуза Анкары в Стамбул. На лекциях не появляется ни разу.

В том же году Кароль Войтыла становится папой римским и принимает имя Иоанн Павел II.

4

Мы сидим и прихлебываем чай.

Шумнее всех в силу возраста пьют дядья. У обоих большие, пышные, словно приклеенные к лицу усы, и оба, как и пристало людям в возрасте патриархов, немногословны. Только слушают и время от времени одобрительно кивают.

— Мехмет Али был очень хорошим мальчиком, — говорит мне Аднан, а поскольку дядья тоже помнят его таким, то они кивают головами, будто гипсовые негритята, в которые в сельских костелах бросают монеты. — Он никогда ни с кем не дрался, не ссорился. Эти убийцы воспользовались его добрым сердцем. Они воспользовались нашей нищетой. Мой брат — хороший брат и сын, хороший человек. Он никогда никому зла не желал, — добавляет он, и головы дядьев полностью с ним согласны.

Террорист, стрелявший в папу, никому не желал зла? Мне трудно в это поверить, но хорошо, пусть так. Я спрашиваю о детстве и молодости Агджи.

Когда я задаю вопрос, дядья замирают.

Они внимательно слушают и взвешивают каждое мое слово, точно аптекарские весы. Когда оказывается, что я спрашиваю об увлечениях молодого Агджи, о его девушках, работе, планах, мечтах, головы дядьев движутся по вертикали, а вертикаль означает одобрение.

Девушки? У него никогда не было девушек. Они его не интересовали, отвечает Аднан.

Работа? Он всегда тяжело трудился. Помогал матери, брату, сестре.

Планы? Он хотел стать учителем, жениться, иметь дом, детей. Он очень любил детей.

Мечты? Он писал стихи, хотел быть поэтом. Нет, ни одно не сохранилось. Все забрала полиция.

Однако, когда я спрашиваю о “Серых волках”, терроризме, первых убийствах, головы дядьев перестают кивать. Дядьям такие вопросы не нравятся. Они переглядываются, прикладывают кончики языков к небу и критикуют меня тихим цоканьем. Аднан тоже цокает.

“Серые волки?” Они использовали моего брата. Он хороший человек. Никому зла не желал.

Лагерь в Сирии? Ничего об этом не знаю.

Убийства? Его использовали. Зачем ему кого-то убивать? Он не интересовался политикой, никому зла не желал.

Покушение на папу? Он никому зла не желал. Папу он любил как своего отца.

— Тогда зачем он в него стрелял?

— Не знаю, — пожимает плечами Аднан. — Брат не знал, кем был папа. Это был план Божий. И ведь его использовали…

Я не выдерживаю.

— Раз он всех любил и всем желал добра, то зачем стал террористом?! — спрашиваю я со злостью.

С Аднана довольно таких вопросов.

— Я же говорю, его использовали. Он никому зла не желал, — повторяет он и будет повторять бесконечно. Напряжение между нами достигает опасной черты. Дальнейшие расспросы о прошлом Али Агджи бессмысленны.

— А какой он сегодня? — спрашиваю тогда я. Но в этот самый момент дети, которые до сих пор хихикали в прихожей, наконец отваживаются переступить порог комнаты. Первым вбегает четырехлетний Иса, по-турецки Иисус, сын Аднана. Иса забирается к отцу на колени и тянет его за нос. Следом за ним входят девочки: темноволосая Мерием и голубоглазая Дениз (это от прабабушки, та тоже была голубоглазая).

Аднан обнимает детей. Щекочет девочек, Ису теребит за ухо. На несколько минут он совершенно забывает о брате, папе, польском журналисте и вопросах, на которые ему тридцать лет приходится отвечать, хотя это вовсе не он стрелял в папу, не он ездил в лагеря в Сирии и не он убивал турецких журналистов. На мгновение он видит только своих любимых детей, которые залезают ему на голову, тянут за волосы и растягивают заношенный свитер.

— О чем я говорил? — спрашивает он через минуту, совсем сбитый с толку. А я уже и сам не помню, о чем собирался его спросить.

1 февраля 1979 года

19:00. Абди Ипекчи, известный турецкий журналист, главный редактор крупной газеты Milliyet, борец за права человека и приверженец левых взглядов, возвращается домой. Уже близко, ему осталось только въехать на горку.

В Стамбуле еще осталось немного снега, и машину вести нелегко. Внезапно кто-то подбегает к машине. Оружие. Пять выстрелов. Ипекчи умирает на месте. Убийцы убегают.

Пять долгих месяцев они остаются безнаказанными. Никто их не видел, полиция даже не знает, где искать. Как-то раз в комиссариат неожиданно звонит анонимный информатор: убийца — Мехмет Али Агджа, сейчас он в ресторане на Босфоре.

Агджа действительно сидит на набережной. Не оказывает ни малейшего сопротивления полиции. Он попадает в тщательно охраняемую тюрьму Картал в предместьях Стамбула. Начинается процесс.

Через несколько месяцев с помощью друзей-террористов Агджа в военном мундире сбегает из тюрьмы.

Он пишет письмо, в котором угрожает убить Иоанна Павла II. Тот со дня на день должен посетить Турцию: “Западные империалисты… прислали в Турцию предводителя крестоносцев Иоанна Павла, переодетого религиозным вождем. Если визит… не будет отменен, я без колебаний убью папу-предводителя. Это единственная причина моего побега из тюрьмы”.

Несмотря на это, папа приезжает на берега Босфора. Во время его визита Агджа бежит в Болгарию.

Вскоре после этого Иоанн Павел II впервые совершает паломничество в Польшу. Он вселяет в сердца соотечественников надежду, которая в итоге рождает “Солидарность”[13]. Вероятно, именно тогда папа подписывает себе смертный приговор — для Москвы он слишком опасен.

Агджа уже знает, что примет участие в важном деле. Знает ли он, что будет стрелять в папу? Скорее нет. С целью замести следы те, кому он подчиняется, отправляют его в большое путешествие: Агджа посещает Иран, Софию, Рим, Цюрих, Вену, Мальорку, Милан и Тунис. Он ведет дневник. Хвастается в нем, что в Софии нанял проститутку и занимался с ней сексом в одной из церквей. Он носит пальто из верблюжьей шерсти и золотой “ролекс”. У него куча денег. За ним закрепляется слава жестокого психопата. Лучшего кандидата на роль убийцы папы не найти.

5

С тех пор как Мехмет Агджа сел в тюрьму, Аднан по турецкому обычаю взял на себя роль главы семьи.

— Только пока брат не выйдет на свободу, — подчеркивает он. Впрочем, при любой возможности он спрашивает у брата совета. Например, какие имена дать детям. Именно Али хотел, чтобы Аднан назвал сына Иса — Иисус, а дочь Мерием — Мария. Так и сделали.

Впервые Аднан не стал советоваться с братом несколько недель назад. Не смог. Сам принял решение забрать тяжелобольную мать из больницы домой. У Музейен Агджи диабет, она умирает.

— Он мог этого не вынести, — говорит Аднан. — Мать для него важнее всего на свете. Он готов умереть за нее. В детстве Али Агджа делал все, чтобы ей не пришлось работать, — объясняет он. — Потом из Анкары он присылал ей деньги или подарки. Когда он сидел в тюрьме, мы с матерью ездили в Италию. Было тяжело, потому что такая поездка обходится недешево, а нам никто не помогал. Только папа нас не подвел. Когда он узнал, что мы в Риме, он отложил все встречи и побеседовал с нами. Сказал: “Мехмет Али — мой брат, а вы мне как семья”.

13 мая 1981 года

В белой рубашке и сером летнем пиджаке Агджа отправляется на площадь Святого Петра. У него с собой девятимиллиметровый браунинг, купленный в Вене специально для этого дня. Он встает рядом с Бронзовыми воротами, в трех метрах от дороги, по которой после генеральной аудиенции должен проследовать папа.

Через двадцать метров, возле фонтана, ждет Орал Челик, жестокий террорист, приятель Агджи еще по Малатье. На нем кожаная куртка, джинсы и кеды, с собой “беретта” 7,65 мм и на всякий случай ручная граната.

Примерно в пять часов аудиенция заканчивается. “Папамобиль” объезжает площадь Святого Петра. Папа, как обычно, приветствует паломников, жмет руки, благословляет детей. Он все ближе к Агдже.

17:17. Агджа медленно поднимает браунинг. Стреляет. Попадает папе в живот и в локоть. Рана в живот должна стать смертельной. Но случается иначе. Пуля проходит в миллиметре от жизненно важных органов. Папа тяжело ранен, он истекает кровью, но ему удается выжить. Это первое чудо того дня.

Второе случается чуть позже — папа прощает стрелявшего.

Челику удается бежать. До сих пор неизвестно, стрелял ли он тогда или вообще не доставал оружие.

Агджу задерживает отважная монахиня, сестра Летиция. Она не отпускает его до самого приезда полиции.

6

Контора на втором этаже обшарпанного дома на окраине Стамбула. Табличка: “Мустафа Демирбаг, адвокат”.

— Это дело досталось мне в общем-то случайно, — Демирбаг, адвокат Али Агджи, одет в черный элегантный свитер с горлом и темный пиджак. — Как-то раз Аднан поссорился с защитниками брата. Он обвинил их в том, что они были так заняты своей карьерой, что забыли о подзащитном.

Демирбаг не хотел браться за это дело. Аднан Агджа настаивал. Сошлись на том, что, прежде чем отказываться, Демирбаг посетит осужденного в тюрьме.

— Этот человек меня заинтересовал, — рассказывает он сейчас. — Живая легенда. Я думал, что он опасен. Боялся, что он может причинить мне зло. Я сидел в комнате для свиданий. Агджа пришел, подал мне руку, несмело улыбнулся. Мне он показался очень вежливым и озабоченным ситуацией. Когда он спросил, согласен ли я вести его дело, я уже был им очарован. И не смог отказать.

Жизнь Демирбага круто изменилась. Малоизвестный адвокат вдруг начал давать интервью и участвовать в телевизионных ток-шоу. Ему стали приходить эсэмэс с угрозами, поэтому он на всякий случай купил оружие. Но прежде всего он стал знакомиться с Агджой.

— Я собрал о нем всю информацию, которую удалось найти. Восемь огромных папок, — говорит он и приносит три из них. Больше ему не унести. — Я стал приходить в тюрьму два, а то и четыре раза в неделю. Я посвящаю этому делу всю свою жизнь, все свободное время, все-все.

Что за человек Али Агджа?

— Прекрасный, совсем не такой, как о нем пишут в газетах. Он начитан, невероятно умен. Если кто-то попробует манипулировать им в своих целях, то ничего не добьется. Он фантастически чувствует фальшь. Но при этом очень доброжелателен. Во время разговора всегда смотрит в глаза.

— О чем он мечтает?

— О спокойствии. Он хочет затаиться где-нибудь в глуши, в деревне и так жить. Вдали от всего.

— Вы друзья?

— Я стараюсь удерживать дистанцию “адвокат — клиент”, но это совсем не просто. — Демирбаг закуривает вторую сигарету. — С Агджой долгие годы никто не разговаривал по-дружески: как дела, какую книгу читаешь, какие результаты в первой лиге? Он жаждал разговоров с людьми. Нам хорошо разговаривается. Вот все, что я могу сказать.

1983

Агджа сидит в итальянской тюрьме. Он уже не рассчитывает, что друзья, как когда-то, помогут ему сбежать. Начинает давать показания. Сдает прежних друзей-террористов, в том числе “Серых волков”.

В июне неизвестные похищают пятнадцатилетнюю Эмануэлу Орланди, дочь сотрудника Ватикана. Они хотят обменять ее на Агджу. Девушку не нашли до сих пор. Странное дело — Агджа говорит, что не хочет на свободу, что в тюрьме ему очень хорошо. Он боится, что, если освободится, прежние товарищи его убьют.

Когда начинается процесс, он отказывается от всех своих прежних показаний. Сам себя объявляет мессией. Выкрикивает: “Я более велик, чем Чарльз Дарвин и Зигмунд Фрейд!”

7

Рабия Озден Казан не хочет со мной встречаться.

— Это еще слишком свежо, чтобы говорить, — отвечает она. — Еще слишком больно.

Мне удается получить ее согласие на короткий телефонный разговор. По фотографиям я знаю, что это красивая женщина с темными густыми бровями и глазами цвета ореха. Как и многие женщины на востоке Турции, она носит мусульманский платок, закрывающий волосы. Она была невестой Али Агджи. Но они расстались.

— Это я порвала с ним, — говорит прекрасная Рабия. — Тяжело, когда жених в тюрьме. Да еще такой жених, — она вздыхает.

Рабия — журналист. Несколько лет назад она ездила взять интервью у Агджи. Так они познакомились.

— Я мало что о нем знала, — говорит она. — Знала, что он был террористом, вот и все. Думала увидеть чудовище. А он оказался обаятельным и чутким. Большинство мужчин в Турции думают, что лучший способ покорить женщину — это строить из себя мачо. А Агджа очень теплый и внимательный.

Тюрьма сделала его более зрелым, чем другие, он гораздо лучше знает, что в жизни действительно важно. А самое удивительное — вы мне не поверите! — что Али Агджа краснел во время нашего разговора. Он стеснительный!

Я сразу поняла, что нравлюсь ему. Он мне тоже понравился. С ним очень интересно. Вместо того чтобы говорить о терроризме, мы заговорили о жизни. “Жизнь — она как хлебные крошки”, — сказал он. Но не объяснил, что имеет в виду, а я не посмела расспрашивать.

За час я рассказала ему все о себе как лучшему другу. Годом позже мы обручились.

Идиллия длилась недолго. Новость об обручении просочилась в газеты. Журналисты начали следить за Рабией, звонить ей и писать об их отношениях. Кто-то написал, что этой шлюхе платят “Серые волки”. Что это старые приятели Али Агджи ей платят, чтобы он немного развлекся. Спрашивал, как это возможно, что акулы турецкой журналистики шесть лет не могут добиться согласия Агджи на интервью, а Рабия Озден Казан, журналистка маргинальной газетки, вошла в турецкую тюрьму Картал, словно в супермаркет.

Похоже, Рабие было очень больно, что Агджа официально этого не опроверг.

1983

Второй день рождественских праздников. На территорию итальянской тюрьмы Ребиббиа въезжает черный мерседес с ватиканскими номерами. Иоанн Павел II приехал навестить человека, который пытался его убить. Разговор длится двадцать минут. Годы спустя папа напишет в книге “Память и идентичность”: “В ходе всего разговора было понятно, что Али Агджа не давал покоя вопрос: “Как случилось, что покушение не удалось?” Ведь он сделал все как надо, позаботился о мельчайших деталях своего плана… Али Агджа — как мне кажется — понял, что над его властью — властью стрелять и убивать — есть какая-то высшая власть. Он стал искать ее. И я желаю ему ее найти”[14].

1999

Папа просит президента Италии оправдать Али Агджу. Вскоре после этого террорист выходит из итальянской тюрьмы. О свободе, правда, речи не идет. Его передают туркам, и те сажают его за убийство Абди Ипекчи. Агджа снова попадает в тюрьму Картал.

8

Я просматриваю с Демирбагом досье Агджи. Мы находим письмо, которое он выслал папе. Письмо написано каллиграфическим почерком, буковка к буковке. У Агджи парез правой руки. Он пишет, держа ручку всеми пятью пальцами.

— Еще у него больные почки и легкие, — добавляет Демирбаг.

При виде письма адвокат оживляется.

— Папа был для Агджи самым важным человеком. Ведь сейчас он отбывает наказание за другое, за мнимое убийство Ипекчи.

Мнимое, потому что спустя годы Агджа сказал, что это не он стрелял в Ипекчи. Что тогда он только следил, не идет ли кто.

— Будь он конъюнктурщиком, он бы уже давно забыл о папе, — продолжает Демирбаг. — А он говорит о нем без перерыва! Вспоминает их встречу, то, что папа простил его и обнял как сына. Агджа тоже любил его как отца.

Когда я только занялся делом Агджи, я не знал ничего о папе, Ватикане, христианстве. Но я быстро осознал: для того чтобы понять своего клиента, мне придется понять папу. Сегодня я знаю, что он был великим человеком, величайшим из живших на свете. Али Агджа тоже так считает.

Он хотел поехать на его похороны. И это вовсе не была попытка привлечь к себе внимание. Он просто хотел там быть. Не вышло. Но, как только он выйдет на свободу, он поедет на могилу Иоанна Павла II. Я знаю, что он очень по нему тоскует.

9

Агджа и папа встречались лишь однажды: в 1983 году, во время знаменитого визита Иоанна Павла в тюрьму. Несмотря на это, до самой смерти папы Агджа называл его своим лучшим другом. Его брат всем рассказывает, что, стоило ему захотеть, он мог стать кардиналом — так сильна была дружба между Али Агджой и Иоанном Павлом II.

Папа говорил, что во время их беседы Агджа опасался мести Девы Марии Фатимской, которая, как уверяют католики по всему свету, отвела руку убийцы. Иоанн Павел II его успокаивал. “Она тебя любит”, — говорил он о Марии.

Агджа запомнил ту встречу иначе.

“Ватикан хотел, чтобы я крестился, это была одна из причин визита папы, — сказал он итальянским журналистам. — Поэтому мы говорили о религии. Я рассказал папе об откровении, которое было мне ниспослано Богом. Папа мне поверил”.

Агджа и сегодня повторяет, что он мессия.

Говорит, что стрелял в папу, потому что Господь лично велел ему это сделать. “В последний момент я хотел отказаться, поехать на вокзал Термини, отправиться поездом в Цюрих и жить там спокойной жизнью. И тогда свершилось чудо. В мгновение секунды я понял, что должен вернуться и застрелить его”, — сказал он журналистам.

Агджа говорит, что лишь выполнял пророчество. Выполнял, потому что кто-то же должен был выполнить. Бог хотел, чтобы это был Мехмет Али Агджа, новый мессия, родившийся в бедной семье, в Хекимхане, неподалеку от пахнущей абрикосами Малатьи, морозной зимой 1958 года.

10

У семьи Агджа очень скромно обставленная квартира. В гостиной только две тахты, старый вылинявший ковер и буржуйка, возле которой сидит Фатма.

— Ваш брат называет себя мессией. Что вы об этом думаете? — спрашиваю я Аднана.

Тишина. Головы дядьев застыли, молчание немилосердно затягивается.

— Мы этого до конца не понимаем, — наконец отзывается Аднан. — Мы простые люди, а тут профессора нужны. Но ведь в фатимском предсказании написано о моем брате, так или нет? И написано, что мир ждет много страданий. Пока все сбывается. Мой брат, когда выйдет из тюрьмы, напишет книгу. Там он все объяснит. Эта будет такая книжка, как “Код да Винчи”, которая христианам показала, как все было с их религией.

Мустафа Демирбаг тоже считает, что в этом что-то есть.

— Вначале я решил, что все это чепуха. Я изменил свое мнение, когда Агджа вышел на свободу. Я увидел его измученным, напуганным тем, что пишут о нем в газетах.

“Убийца на свободе!”, “Сатана среди нас!” — кричали заголовки. И среди этих помоев Агджа смотрел на меня глазами ребенка.

— И что это значит?

— Я понял, что они его распнут. В точности как Иисуса.

2006

Агджа выходит из тюрьмы. Турецкий суд засчитывает ему девятнадцать лет, которые он отсидел в Италии. Кроме того, судья признает, что Агджа подпадает под амнистию, проводившуюся несколькими годами ранее.

Однако бывший террорист проводит на свободе только восемь дней. Несколько из них — с Аднаном и Фатмой, остальные — с Мустафой Демирбагом.

— Ничего особенного мы не делали, — говорит Аднан. — Али смотрел телевизор, немного поговорили.

— Как-то раз мы пошли погулять на набережную Босфора, в районе Кадыкёй, — говорит Демирбаг. — Агджа надел шапку и темные очки. Несмотря на это, его узнали двое, попросили автограф. Я знаю, что ему это было приятно. Но больше всего он радовался тому, что уже не нужно есть пластмассовыми вилкой и ножом и что он чувствует ветер на лице. Он сказал мне: “Ты даже не представляешь, какое это прекрасное чувство — дышать как свободный человек”.

Где жил Агджа? Демирбаг не хочет говорить.

— У друзей, — коротко отвечает он.

Кто прислал к выходу из тюрьмы роскошный лимузин? Адвокат говорит, что не знает.

— Стояла машина, мы сели и поехали.

Турецкие журналисты пишут, что это “Серые волки” организовали машину и квартиру. Еще пишут, что друзья-террористы оплачивают адвоката и способствуют скорейшему освобождению Агджи. Многие из них стали бизнесменами, политиками, высокопоставленными лицами. На итальянское правосудие влияния они не имели. На турецкое, видимо, имеют.

После выхода Агджи из тюрьмы турецкая пресса в возмущении. Под ее давлением министр юстиции велит суду пересмотреть дело. Приговор выносят в рекордные сроки. Через восемь дней после освобождения за Агждой приходит полиция.

— Я ждал вас, — говорит Агджа. Офицер полиции, который руководил арестом, скажет потом, что Али не оказывал сопротивления. Он не был удивлен, может, только опечален.

Агджа еще на четыре года возвращается в тюрьму Картал.

11

Нюкхет Ипекчи, дочка Абди, первой жертвы Агджи, никогда не забудет дня, когда погиб ее отец.

— Это не только моя личная драма, эта драма всей Турции. Он был одним из немногих, кто мог остановить террор, — говорит она.

На момент гибели Ипекчи было сорок девять лет. В терроризме и анархии он обвинял и левых, и правых. Его не любили ни политики, ни террористы. Но им приходилось с ним считаться. Поэтому он и погиб.

— Понтифик совершил огромную ошибку, простив Агджу, — считает дочь Ипекчи. — Простить можно того, кто об этом просит. Агджа не просил. Более того, он так и не извинился перед моей семьей за то, что случилось. У папы просил прощения? Вот видите, тоже нет. Он грубиян и хам. Когда его спрашивают о покушении на моего отца, он может рассмеяться в лицо. А потом повторяет:

“Папа простил меня, и вы должны простить”.

Госпожа Ипекчи хочет, чтобы за решетку попали и другие бывшие террористы. Орал Челик, который руководил покушением на ее отца, как и на папу, никогда не сидел в тюрьме. Он даже написал книгу о покушении на папу. Рекламировал ее как “первую правдивую на сто процентов”.

— Это сплошной бред, — говорит о книжке Челика один из турецких журналистов. — Ее главная мысль заключается в следующем: Ватикан и итальянская разведка дали денег на убийство папы. Эту теорию сейчас активно пропагандируют “Серые волки”, но ни один человек в здравом уме ее не поддерживает.

Еще недавно Челик был президентом спортивного клуба “Малатьяспор”. Того самого, с искусственной травой и с фанатами, поющими об Агдже.

2010

Мехмет Али Агджа вышел на свободу в январе 2010 года. Он обещал фильмы, интервью, “всю правду о покушении на папу” и даже участие в турецких “Танцах со звездами”. Его адвокат по телефону уверял меня, что Агджа поедет в Ватикан на могилу Иоанна Павла II. И сразу же после этого прилетит в Краков и Вадовице.

В то же время он предупреждал, что Агджа никогда не станет просить прощения у семьи Ипекчи. Потому что не за что.

Однако, когда Агджа вышел из тюрьмы, его адвокат перестал отвечать на телефонные звонки. Несколькими днями позже его телефон отключился. С тех пор мне так и не удалось связаться с адвокатом.

С Аднаном Агджой я долгое время поддерживал контакт. Мы высылали друг другу эсэмэс с поздравлениями: я ему на Курбан-байрам, он мне на Рождество. Он просил меня помочь получить для всей его семьи польское гражданство. Говорил, что в Турции он не чувствует себя хорошо. “Ведь папа говорил, что мы его семья. Разве у семьи может быть другое гражданство?” — спрашивал он.

Когда же его брат вышел из тюрьмы, телефон Аднана Агджи тоже замолчал.

После выхода из тюрьмы Мехмет Али Агджа исчез, как в воду канул.

Госпожа Ататюрк

1

Он обедает с нами в ресторане. Решает вопросы в госучреждениях. Выглядывает из кошелька, взирает с портрета на стене и с первых полос газет. Он стоит с нами в очереди и потеет в бане. Даже в каморке смотрительницы общественного туалета висит его портрет.

— Если ты вдруг понимаешь, что уже пятнадцать минут не видел ни одного Ататюрка, беги! — говорит Бастиан, преподаватель немецкого в Стамбуле. — Это значит, что ты уже не в Турции. Должно быть, ты не заметил, как перешел границу.

И он прав.

С первого класса турки сочиняют в честь Ататюрка стихи и устраивают представления. А став взрослыми, заставляют каждого иностранца пройти нехитрый тест из одного вопроса: “Что ты думаешь об Ататюрке?”

Не сдавший тест рискует растерять всех знакомых. А успешно сдать его можно, дав единственно правильный ответ: “Я считаю, что он был выдающимся государственным деятелем. Турции невероятно повезло, что у нее был такой лидер”.

Любой другой ответ приведет к проигрышу. Ататюрк превратился в божество. Причем монотеистическое. Многие турки действительно верят, что он смотрит на них с неба и помогает стране. Более того, они ездят в городок Ардахан в северо-восточной Турции и устраивают своеобразный ритуал поклонения: смотрят на гору, которая отбрасывает тень, напоминающую тень Отца Турок. Увидев ее, они танцуют, смеются и плачут. А потом пируют.

Интересно, что те же самые турки считают ислам мракобесием и суеверием.

2

Когда Латифе Ушаклыгиль умирает в своем доме неподалеку от стамбульского дворца Таксим, газеты почти не упоминают об этом. На дворе 1975 год, и никто, кроме близких друзей, о ней не помнит.

Ее хоронят рядом с маленькой мечетью Тешвикие. Церемония прощания проходит без государственных почестей, но присутствующие кладут на гроб красно-белый флаг Турции. Смерть ставит окончательную точку в молчании самой удивительной женщины в современной истории страны.

Все началось в первые годы ХХ столетия. С юных лет Латифе не соответствует общепринятым нормам. Ее отец Муаммар Бей — хлопковый магнат и один из богатейших жителей Измира. У него первый в городе автомобиль, а дети учатся на Западе. В двадцать с небольшим лет Латифе обладает дипломами из Парижа и Лондона и свободно говорит на пяти языках.

После Первой мировой войны, когда державы-победительницы делят Турцию, как кебаб, греки занимают Измир. Муаммар Бей бежит с семьей в Швейцарию. Но Латифе возвращается, чтобы ухаживать за тяжело больной бабушкой. От каждого жителя Измира она слышит одно и то же имя: Мустафа Кемаль.

Вскоре войска будущего Ататюрка отвоевывают город у греков. Латифе совершает поступок, на который не отважилась бы ни одна другая женщина. Она отправляется к нему и предлагает ему поселиться в доме ее семьи.

Ататюрк не колеблется ни минуты. Латифе производит на него огромное впечатление. Именно такая женщина — уверенная в себе, независимая и образованная — нужна ему сейчас, когда он собирается реформировать Турцию.

Спустя четыре месяца Латифе становится госпожой Ататюрк.

3

До недавнего времени про Латифе на берегах Босфора ходило множество слухов. Историки писали, что она была капризна, невыносима, швырялась обувью, обижала друзей и закатывала истерики. Помимо этого, она якобы была страшна, как темная ночь над Босфором. И невероятно волосата.

Как вообще Ататюрк мог жениться на такой женщине? Этого агиографы Отца Турок объяснить не в состоянии. Но фактом остается то, что церемония была очень современной. Раньше в суде за женщину отвечал отец, а если его не было, то родной или двоюродный брат. Латифе стала первой в истории турчанкой, самостоятельно подписавшей все документы. Это была первая ласточка грядущих перемен.

Брак продлился два с половиной года. После развода Отец Турок больше не женился, и у него не было детей.

4

В 2005 году турецкая журналистка Ипек Чалышлар опубликовала книгу под названием Latife Hanim (“Госпожа Латифе”). С обложки на нас смело смотрит молоденькая жена Отца Турок. Она сидит верхом на лошади. Ее поза говорит о том, что весь мир у ее ног.

Чалышлар многие годы пыталась приоткрыть тяжелую дверь, захлопнувшуюся за Латифе, когда та перестала быть женой Ататюрка. Это было задачей не из легких. В интервью журналистка сетует, что ей не удалось сделать и половины задуманного. Большинство тех, с кем она хотела побеседовать, отказались говорить. Письма и дневник Матери Турок хранятся в одном из банков, и ни журналисты, ни историки не имеют к ним доступа.

Несмотря на это, книга вызвала в Турици необычайно широкий резонанс.

— Я сама удивилась, — смеется Чалышлар, когда мы встречаемся в одном из стамбульских кафе. — Было продано более ста тысяч экземпляров. Благодаря моей книге спустя восемьдесят лет оказалось, что Латифе-ханым сильнейшим образом повлияла на судьбы турецких женщин. Это ее заслуга, что уже в тридцатые годы женщины получили право голоса и смогли избираться в парламент. Это она подговорила своего великого мужа, чтобы он пошел до конца и дал нам эти права.

— Говорят, она была истеричкой?

— Латифе хотела нормальную любящую семью. А Ататюрк целыми вечерами просиживал с армейскими товарищами, пил и играл в карты. Днем он учил турок, как жить по-современному. Но вечером вел себя как типичный турецкий глава семьи. Ее это раздражало, а скрывать эмоции она не умела. Наверняка ей не раз доводилось кричать. Но истерики? Нет никаких доказательств того, что она была истеричкой.

5

Ипек Чалышлар за свою книгу заплатила цену, которую в Турции платит почти каждый автор, пишущий на табуированную тему. Ее обвинили в оскорблении Ататюрка, и она предстала перед судом.

Обвинил ее в этом читатель, которому не понравилась приведенная в книге история.

Чалышлар вспоминает:

— Я описала, как Ататюрк бежит от греческих солдат в женской одежде, одолженной у Латифе. Почему это кого-то оскорбляет?

Оскорбление Ататюрка в Турции — тяжкое преступление. Это на себе испытали две девушки в платках — Нурай Безирган и Кевсер Чакыр. По телевидению они во всеуслышание заявили, что не любят Ататюрка.

— Могу ли я его не любить? — задалась вопросом Безирган. И сказала: — Если могу, то не люблю.

Журналист спросил, как можно не любить того, кто прогнал британцев из Турции.

— Будь здесь британцы, у меня было бы больше прав, чем сегодня, — парировала Безирган. — Лично мне ближе аятолла Хомейни, чем Ататюрк, — добавила она и вызвала бурю. На следующий день все крупнейшие газеты страны писали о ней на первых полосах, а прокурор по долгу службы подал иск об оскорблении Отца Турок. Дело широко освещалось в СМИ. А закончилось оно, как и дело Ипек Чалышлар, оправдательным приговором. Турецкие аналитики считают это свидетельством того, что на берегах Босфора происходят важные перемены.

6

Латифе-ханым очень любила Ататюрка.

— Может быть, слишком сильно, — размышляет Чалышлар. — Она три раза говорила ему, что хочет уйти. Но, по-моему, это больше похоже на попытки обратить его внимание на серьезные проблемы, появившиеся в их браке. Из рассказов ее знакомых я знаю, что она очень страдала, когда дело все же дошло до развода.

Хотя бракосочетание Ататюрка и Латифе было очень современным, развод был весьма традиционным. Вместо судебного решения о разводе Латифе получила государственный декрет с печатью.

Ататюрк и его бывшая жена после развода встретились лишь однажды. Она была на пикнике с друзьями. Он плавал на яхте по Босфору.

Ипек Чалышлар:

— Они не сказали друг другу ни слова, но Латифе очень тяжело переживала эту встречу.

Всю оставшуюся жизнь она жила в одиночестве. Встречалась лишь с ограниченным кругом ближайших друзей. Об Ататюрке ни с кем не говорила, но до конца своих дней делала лишний крюк, чтобы только пройти мимо его памятника.

Назым

Самый известный турецкий поэт носил фамилию Божецкий и жил в польском сейме.

Тувим[15], не понимая по-турецки ни слова, слушал его стихи как зачарованный. Броневский[16] пил с ним водку. А пани Халина из-под Остроленки писала в письме, что хочет выйти за него замуж и нарожать ему детей.

Ничего удивительного. Назым Хикмет Божецкий — живая легенда. Борец за коммунизм, он больше десяти лет провел лет в тюрьме. Его авторские вечера собирали толпы поклонников, а каждый поэтический сборник становился настоящим событием.

Турецкий поэт постоянно подчеркивал, что поляки гостеприимны, а польские пейзажи прекрасны, и все же признавался, что без Стамбула ему жизнь не мила. Увы, все мосты он сжег.

Ататюрк

1

Для рассказа об этом великом поэте нам придется вернуться в прошлое. Сначала в годы Первой мировой войны. Османская империя, которая уже трещит по швам, воюет на стороне Германии.

— Султан проигрывает войну. Соседи и великие державы кромсают нашу страну, как кебаб, — говорит Сулейман Акчай, историк из Стамбула. — Потрясенный властелин подписывает акт капитуляции. Побережье Эгейского моря он отдает грекам, а восток позволяет поделить странам Антанты, армянам и курдам.

Акчай рассказывает с таким жаром, будто сам участвовал в событиях тех лет. Он яростно жестикулирует, то и дело переходит на бас, делает многозначительные паузы. Сложно поверить, что речь идет о событиях почти столетней давности.

Так начинают вести себя турки, стоит упомянуть Ататюрка.

— С разделом страны не согласны молодые офицеры. Под предводительством харизматичного Мустафы Кемаля они начинают борьбу, — повествует Акчай. — Благодаря таланту полководца они выигрывают войну с Грецией и отбирают власть у султана. Мустафа Кемаль становится первым президентом.

Так начинается история, которую турецкие дети могут рассказать, даже если их разбудить среди ночи. Президент Кемаль поднимает планку очень высоко. За десять лет он хочет превратить отсталую провинцию в современную страну, а турка в феске с кисточкой — в нового турка, полноправного гражданина Европы. Размах этого проекта до сих пор вдохновляет многих мировых лидеров (взять хотя бы бывшего шаха Ирана Мохаммеда Реза Пехлеви, первого президента Туниса Хабиба Бургибу, бывшего президента Пакистана Первеза Мушаррафа или президента Грузии Михаила Саакашвили).

— Мустафа Кемаль принимается за реформы с неслыханным рвением, — говорит Акчай. — Вместо исламского календаря он вводит европейский. Вместо шариата — современный уголовный кодекс. Вместо слияния государства и религии — секуляризм. Женщины получают избирательное право раньше, чем во многих странах Европы. На смену арабскому алфавиту приходит латиница. Вводятся турецкие фамилии. Свою он тоже меняет и с 1934 года зовется Ататюрк — Отец Турок.

2

Реформы Ататюрка вспахивают Турцию вдоль и поперек.

— Собственно говоря, это были не реформы, — говорит один мой турецкий приятель. — Это было создание страны заново. Прежде мы были центром мирового ислама. Под нами были Мекка и Медина. И вдруг мы оказались страной, воюющей с религией.

Чем вызваны такие изменения? Этим вопросом в 20-30-е годы прошедшего столетия задается весь мир. Эмиссары турецкого правительства разъезжают по Европе и объясняют дипломатам суть реформ. “Единство ислама — это миф, новую жизнь в который может вдохнуть лишь возрожденный турецкий народ, — говорит посланник Турции в польском посольстве в Берлине. — Нас перестанут считать страной муэдзинов и гаремов. И тогда падет искусственная стена, ограждавшая турок от современной жизни”[17].

Его слова находят подтверждение в действиях Ататюрка. Он без колебаний отдает приказ солдатам стрелять в каждого, кто откажется снять традиционный головной убор — феску. “Цивилизованная международная одежда — достойная и подходящая для нашей нации, и мы все будем носить ее. Ботинки или башмаки, брюки, рубашки и галстуки, пиджаки. Конечно, все завершается тем, что мы носим на голове. Этот головной убор называется “шляпа”, — говорит Отец Турок, издав так называемый шляпный декрет.

В другой раз он критикует мусульманский чаршаф: “Я видел женщин, которые клали себе на голову кусок ткани, полотенце или что-то похожее, чтобы закрыть лицо… Какой у этого смысл и значение? Могут ли матери и дочери следовать такому странному, такому варварскому обычаю? Это зрелище выставляет на посмешище весь наш народ”.

Сулейман Акчай, историк из Стамбула, относится к его словам с большим уважением:

— Вот это смелость! Даже его собственная мать закрывала лицо! Хотя она-то до реформ не дожила.

Джелаледдин

1

Для рассказа о поэте, который жил в польском сейме, нам придется углубиться в еще более отдаленное прошлое. Год 1876-й. Отважный генерал Мустафа Джелаледдин ранен в сражении с черногорцами. Пуля попала в живот. Генерал умирает.

Жаль османским солдатам храброго полководца. Такого, что первым на врага бросался с одною только саблей.

Три коня под ним пали, шесть раз он сам был ранен. Первый раз — когда не был он еще мусульманином и не носил ни длинной бороды, ни тюрбана. Случилось это в предыдущей жизни. Джелаледдина звали тогда Константин Божецкий, и был он семинаристом из Влоцлавека.

Божецкий родился в обедневшей шляхетской семье и хотел стать художником. Талантом он обделен не был и два года проучился в варшавской Школе изящных искусств. Но его семье такие увлечения были не по карману. Пришлось Константину бросить рисование и пойти учиться на священника.

Однако в 1848 году молодой Божецкий сбежал из духовной семинарии и участвовал в Великопольском восстании. После подавления восстания он уехал — при помощи “отеля “Ламбер”[18] — в Турцию. Родным он ничего не сказал. Его биограф Ежи С. Лонтка в книге “Паша из Лехистана” предположил, что шляхетская семья так и не смогла простить ему побег из семинарии.

Оказавшись на берегах Босфора, бывший повстанец, как и тысячи других поляков, перешел в ислам и начал карьеру в османской армии.

2

Божецкий — превосходный солдат, но в историю он вошел как публицист. Уже в эмиграции он задался вопросом: Турция — это Европа или Азия? И ответил на него в книге “Древние и современные турки”.

Бернард Льюис, выдающийся знаток Турции и ее бесконечного превращения в современное государство, назвал книгу Божецкого одной из первых ласточек реформ Ататюрка. За полвека до Отца Турок Божецкий доказал, что турки — народ европейский в ничуть не меньшей степени, чем французы или поляки. Свою концепцию он назвал туркоарианством[19] и отстаивал необходимость перехода с арабского на латинский алфавит.

Пятьдесят лет спустя Ататюрк сделал в книге Божецкого несколько сотен пометок. В разделе о языке он написал: “Выполнить!”

И выполнил. Смена алфавита — одна из его великих реформ.

Ежи С. Лонтка назвал Божецкого Праотцем Турок.

“Этот поляк достоин памятника из чистого золота”, — говорил о Джелаледдине-Божецком сам Ататюрк.

Хикмет

1

Спустя полвека после смерти Джелаледдина Отец Турок заканчивает войну с Грецией и приступает к реформам. В это же время группа оборванцев бредет из Стамбула в Анкару — новую столицу. Это молодые поэты. Самый способный из них — Назым Хикмет. Его отец был генералом. Дед — последним турецким губернатором Салоник, города, в котором появился на свет Ататюрк. Прадед — тот самый Мустафа Джелаледдин-Божецкий.

Хикмет с товарищами хотят своим талантом помочь новому правительству. Ататюрку по душе их энтузиазм.

— Он призывает их писать стихи во имя чего-то, а не просто чтобы писать, — говорит Рабия Чичек. Она пишет диссертацию о довоенном периоде в творчестве Хикмета. — Имеется в виду — во имя успеха его реформ.

Хикмет восхищен Ататюрком. Однако вскоре в России вспыхивает пролетарская лихорадка. Поэт отправляется учиться в Москву. Он восторгается театром Мейерхольда, знакомится с Маяковским, проникается идеями Ленина.

Рабия Чичек:

— Спустя годы он вспоминал, что коммунистом стал по пути из Стамбула в Анкару. Именно тогда молодой избалованный юнец из богатой семьи впервые столкнулся с нищетой, впервые увидел людей, которым нечего есть. В нем постепенно крепла мысль, что именно для таких людей стоит менять мир. Из Москвы он вернулся коммунистом до мозга костей, чтобы начать на берегах Босфора пролетарскую революцию.

2

В 1930-е годы турецкое правительство становится все более авторитарным. Отношения с СССР еще не испорчены. Но советские товарищи вынашивают планы экспансии, в том числе в направлении Турции. На берегах Босфора такое положение дел нравиться не может.

Хикмет, как настоящий, воинствующий коммунист, за свои убеждения не раз попадает в тюрьму. Но Ататюрк не забывает, что Хикмет — внук Джелаледдина-Божецкого. Пока жив Ататюрк, поэт каждый раз быстро выходит на свободу.

Известность Хикмету приносят поэтические письма, повествователь в которых — молодой эфиоп, а адресат — его жена Таранта Бабу.

Жизнь — прекрасная штука,

Таранта Бабу!

Прекрасная, прекрасная штука

Понимать как мудрую книгу,

Чувствовать как любовную песнь,

Удивляться как дитя и жить,

Жить, жить!

— Он тоже любил жизнь так, что готов был за нее умереть, — скажет мне много лет спустя его хорошая знакомая.

3

Для турецкой поэзии Хикмет то же, что Рей, Кохановский и Мицкевич[20] для польской. Такое сравнение пришло в голову его переводчице и подруге Малгожате Лабенцкой-Кёхер.

Рей — потому что, как и Рей по-польски, Хикмет одним из первых начал писать стихи по-турецки. До него на берегах Босфора процветала непонятная, витиеватая диванная поэзия. Турецкий считался языком крестьян, недостойным внимания.

Кохановский — потому что Хикмет довел турецкий до совершенства. Интересно, что читать и писать Хикмет учился еще во времена арабского алфавита. Но стихи писал только латиницей.

Мицкевич — потому что Хикмет писал о простых людях, а кроме того, в его поэзии силен дух романтизма.

Профессор Тадеуш Майда, тюрколог:

— У Хикмета невероятное чувство слова. На польский перевести его, пожалуй, невозможно: он замечательно выстраивает фразу, обыгрывает оттенки значений и фонетическое сходство слов.

Врач

1

Отец Турок умирает в 1938 году. Спустя несколько месяцев Хикмета обвиняют в подстрекательстве солдат к бунту. Доказательство? У одного из кадетов под кроватью нашли томик его стихов. Приговор? Двадцать восемь лет тюрьмы.

2

Хикмет сидит в тюрьме, а в мире бушует Вторая мировая война. Едва оседает послевоенная пыль, как Европа замирает в тени железного занавеса.

Атмосферу тех лет прекрасно передает анекдот.

— Папа, а Третья мировая война будет?

— Нет, сынок, но за мир мы будем сражаться до последней капли крови.

Следуя этому принципу, Сталин созывает Комитет защиты мира, известный также как “цирк товарища Сталина”. Этот комитет вспоминает о заключенном турецком коммунисте и требует у турецких властей его освобождения. За свободу Хикмета борются известные деятели литературы и искусства левого толка — Пикассо, Неруда и Сартр. А за ними — тысячи людей по всей планете.

В годы Второй мировой войны Турция сохраняла нейтралитет. Однако в холодной войне она выступает на стороне Запада. Турция — единственный член НАТО, имеющий непосредственные границы с СССР. Это провоцирует огромное напряжение. Русские на протяжении многих лет стремятся дестабилизировать ситуацию на берегах Босфора. Они финансируют левых экстремистов, коммунистическую партию, а также воюющих за независимость курдов. Все, что связано с Москвой, вызывает в Турции неприятие. Прежде всего коммунизм.

В 1950 году, спустя двенадцать лет после ареста поэта, турки уступают. Хикмет выходит на свободу. Но через пару месяцев получает повестку в армию. Ему предстоит служить на востоке страны, где температура превышает сорок градусов по Цельсию.

У поэта уже очень давно больное сердце. Ему опасны любые физические нагрузки.

— Я обязан написать, что вы здоровы. Но ваше сердце такой службы не вынесет, — говорит ему врач.

Рефик

У Хикмета нет выхода. Ему необходимо бежать.

Его друг Рефик Эрдуран берет у знакомого маленькую моторную лодку. На ней он хочет вывезти поэта в Болгарию, а там просить для него политического убежища.

Мы встречаемся с Рефиком в стамбульском кафе. Ему слегка за восемьдесят, но он на удивление крепок и полон сил.

— Назым боялся, что я не умею обращаться с лодкой, — рассказывает Рефик. — Но я всему научился. Мой двоюродный брат был капитаном турецкого флота. Я сказал, что проверяю сценарий фильма о контрабандистах, курсирующих между Турцией и Болгарией. Он мне все выложил: где посты, как их обплыть и как не дать болгарским пограничникам себя подстрелить.

Несмотря на это, Назым боится плыть. Спустя десять лет он напишет в “Автобиографии”: “В 1951-м мы с моим молодым другом плыли в пасть смерти”.

— Это поэтический прием, — смеется Рефик. — Был погожий июльский день. На небе ни облачка.

Они курят, чтобы скоротать время. И вдруг на горизонте замечают маленькую точку, которая оказывается румынским кораблем.

Рефик Эрдуран:

— Назым начал кричать, что его зовут Хикмет и что он просит политического убежища. В ответ послышалась брань, потому что весь этот огромный корабль пришлось остановить из-за нас. Только спустя несколько минут они поняли, в чем дело.

Однако вместо того, чтобы приветствовать великого коммуниста, капитан закрыл его в изоляторе.

— По иронии судьбы, на стене висел плакат с его фотографией и подписью: “Свободу Назыму Хикмету!” — говорит Янина Малаховская, подруга поэта.

Несколько часов Эрдурану и Хикмету приходится ждать решения экипажа. Капитан звонит в Бухарест, Бухарест — в Москву. Наконец оттуда поступают указания.

Назым Хикмет попадает в Румынию, а оттуда в СССР, где его ждет восторженный прием. Рефик Эрдуран на маленькой моторной лодке возвращается в Стамбул. Почти четверть века он никому не рассказывает о своем приключении, даже жене.

Сталин

1

В Москве Хикмета окружают любовью и вниманием. В аэропорту его приветствуют представители власти и выдающиеся советские артисты.

Но никто не отваживается отвезти его к Сталину.

Турок известен своей несдержанностью, а сталинская Москва очень отличается от Москвы его студенчества.

В театрах идут спектакли любимцев Иосифа Виссарионовича. В стране, куда ни глянь, памятники вождю.

Хикмет провел в тюрьме больше десяти лет и не имеет ни малейшего представления о сталинизме. Он удивлен, что Мейерхольда и Маяковского уже нет в живых. Первый, выдающийся режиссер и реформатор театра, был расстрелян в годы репрессий. Второй, феноменальный поэт, погиб при невыясненных обстоятельствах, хотя по официальной версии покончил с собой.

Хикмет еще больше удивлен, когда узнает, что в живых нет многих его товарищей по университету. Им должно было быть не больше пятидесяти. На вопрос, с кем из оставшихся он хотел бы встретиться, Хикмет называет имя Николая Экка[21], кинорежиссера и реформатора кино.

Это вызывает замешательство. Экк в опале, фильмов не снимает, зато страшно пьет, и, как вспоминает Евгений Евтушенко, воняет от него, как от старого пса.

Однако Экка приводят в состояние, в котором его можно показывать заграничному гостю, подпиливают ногти, всовывают букет цветов и везут к Хикмету.

— Что ты сейчас делаешь для кино, дорогой друг? — спрашивает Назым.

— По каким-то причинам в последнее время я сосредоточился на цирке, — отвечает Экк.

2

Хикмет терпеливо ждет, когда у Сталина найдется для него время. За два дня до назначенной даты он участвует в организованном в его честь торжественном приеме. Он уже достаточно долго находится в СССР, чтобы всем стало ясно, как ему неприятны здешние порядки. Хикмет за километр чувствует лизоблюдство и неискренность. Всю свою жизнь он посвятил борьбе за коммунизм. Но совсем не так себе его представлял.

На приеме Хикмет терпеливо выслушивает хвалебные речи в свой адрес из уст других литераторов и наконец сам просит слова[22]: “Братья! Когда я сидел в одиночке, я выжил, может быть, только потому, что мне снились московские театры… Это была сама революция улиц, перешедшая в революцию сцены. И что же я увидел теперь в московских театрах? Я увидел мелкобуржуазное, безвкусное искусство, почему-то именующее себя реализмом, да еще и социалистическим. А кроме того, я увидел столько подхалимства и на сцене, и вокруг нее… Разве подхалимство может быть революционным? На днях я должен встретиться с товарищем Сталиным, которого глубоко уважаю. Но я, как коммунист коммунисту, скажу ему прямо, что он должен распорядиться, чтобы убрали его бесчисленные портреты и статуи”[23].

Кое-кто от страха попятился к выходу. Распорядитель вечера, чтобы смягчить впечатление от этих слов, бормочет, что Сталину наверняка некоторые памятники тоже не по душе, и быстро провозглашает тост за вождя.

3

Днем позже Хикмету звонят из Кремля. Товарищ Сталин устами своих придворных сообщает, что страшно занят и вынужден отменить встречу.

4

Поэт так никогда и не встретился со Сталиным. Но это не значит, что Сталин о нем забыл. Генералиссимус умирает в 1953 году. Два года спустя Хикмет приглашает на свою подмосковную дачу Евгения Евтушенко и другого молодого поэта.

— Он отключил телефон и запер дверь, — рассказывает Евтушенко. — Но история вышибла эту дверь и вломилась в комнату в виде подвыпившего пожилого мужчины, упавшего перед Хикметом на колени.

— Назым, прости меня! — кричал он и плакал. — Я должен тебе кое в чем признаться.

Назым поднял его с колен и ответил:

— Нет, не должен.

Но мужчина настоял на своем.

Когда Хикмет приземлился в Москве, ему выделяют личного водителя. Поэт сразу же сокращает дистанцию. Уже вскоре они становятся друзьями. Ходят друг к другу в гости, порой пропускают по рюмочке.

Меньше года спустя водитель попадает на Лубянку. Его допрашивает сам Берия.

— Ты знаешь, кого возишь? — спрашивает он.

— Великого поэта… Друга СССР, — потрясенный водитель пытается отгадать, о чем речь.

— Никакой он не друг! — взрывается Берия. — Он хочет убить товарища Сталина. Но это мы убьем его! А точнее, ты, — и Берия указывает пальцем на водителя.

Водителя не убеждают ни пытки, ни угрозы. И лишь когда на Лубянку привозят его жену, он соглашается сотрудничать. С того момента днем и ночью он ждет сигнала от людей Берии.

Четыре раза он получает по телефону приказ убить Хикмета. И четыре раза приказ отменяют.

— Назым, — говорит Евтушенко, — выслушал эту историю с каменным лицом. И в конце сказал: “Здесь правда не о чем говорить. Налейте лучше водки”[24].

Гота

Хикмет чувствует, что, пока Сталин у власти, лучше держаться подальше от Москвы. Он становится активным участником движения по защите мира. Ездит по разным странам, посещает конгрессы, перерезает ленточки. В Варшаве он впервые появляется уже через несколько месяцев после бегства из Турции.

Польские сторонники мира приставляют к нему переводчиком Малгожату Лабенцкую-Кёхер, или Готу, которая писала о Хикмете дипломную работу. Сегодня Готе девяносто три года, и она вспоминает, что ей с самого начала пришлось установить однозначные правила игры.

— Он безумно любил женщин. Я ему сказала: ты мой abi. По-турецки это старший брат, тот, кто несет ответственность за всю семью. Ему это очень понравилось, и между нами все стало ясно, — рассказывает Гота. — Он был как ребенок. Бесконечно добрый и наивный. Если бы кто-то на улице попросил у него денег, он отдал бы все до копейки.

Таким запомнил Хикмета и Евтушенко. Как-то раз турок позвонил ему с вопросом, не нужны ли тому деньги.

— Мне они были не нужны, — говорит Евтушенко. — Его это огорчило. “ Ты уверен? — допытывался Хикмет. — Жаль… Я получил сегодня перевод, и для меня это решительно слишком большая сумма”.

Гота:

— Он много зарабатывал, но был счастлив, если от этих денег удавалось быстро избавиться. Раздавал направо и налево. Таких людей я больше никогда не встречала.

Божецкий

1

Сталин не торопится предоставлять поэту советское гражданство, а турецкого Хикмет лишился, решившись на побег.

Это вызывает сложности, поскольку Назым хочет путешествовать по миру.

Его варшавские друзья знают о польском прадеде поэта. На этом основании они вместе с Готой хлопочут о паспорте с орлом для Хикмета.

Берут[25], который с удовольствием общался с Хикметом, не возражает. Советуется ли он с Кремлем? Сложно сказать, скорее всего, да. Фактом остается то, что в 1952 году правнук генерала Джелаледдина получает польское гражданство и паспорт на имя Назым Хикмет Божецкий.

Кто утвердил решение? Должно быть, Государственный совет. Подписывал наверняка лично Берут. Но в Архиве новейшей документации нет никаких свидетельств.

Паспорт ПНР с фотографией слегка улыбающегося поэта хранится в музее Хикмета в Стамбуле. Поэт попытался расписаться как Божецкий, но, судя по кривизне букв, с этой фамилией он так и не свыкся.

Этот документ приходится особенно кстати в 1956 году, когда в Польше наступает так называемая оттепель, а к власти приходит Владислав Гомулка. Поляки верят, что наконец начнется строительство польской версии социализма. Их воодушевление передается и Хикмету. Он восхищается Гомулкой. Проводит на берегах Вислы больше года. Его биографы в один голос утверждают, что это было начало именно такого коммунизма, о каком он всегда мечтал.

Анджей Мандальян[26]:

— Он хвалил обстановку в Польше. В те годы в СССР царила страшная графомания, а мы превыше всего ценили творческую свободу. Ему это очень нравилось.

Чувствовал ли Хикмет себя хоть чуточку поляком? В 1958 году на встрече с читателями в Международном клубе прессы и книги он сказал: “У меня польский нос, светлые, правда сейчас уже седые, волосы и, пожалуй, польская склонность к романтизму”.

Годом позже в интервью журналу Orka он добавил: “Я мог выбирать из разных стран и выбрал страну моего деда”.

Однако друзьям он признается, что выбор был вынужденный.

2

В годы оттепели Хикмет становится членом Союза писателей Польши. Сотруднице отдела кадров приходится нелегко — анкету он не смог заполнить лично, а папка с его документами, статьями и корреспонденцией до неприличия тонка. У других поэтов, даже не лучших, папки куда толще. У маститых поэтов их несколько, причем весьма увесистых.

В папке Хикмета два письма от поклонников, решение о принятии его в польский Союз писателей (“Весьма странное, — говорит кадровичка, — ведь для этого нужно жить и работать в Польше”) и единственная фотография. На ней Хикмет в рубашке с народной вышивкой спорит с Виктором Ворошильским[27]. За их спинами прикуривает Марсель Райх-Раницкий[28], еврей, спасшийся из гетто, в будущем глава немецкой литературной критики.

Но тонка не только папка Хикмета. Человеческая память порой не толще.

Юлия Хартвиг[29] вспоминает:

— Высокий, статный, очень симпатичный. Он часто ел в столовой Союза писателей. Больше, увы, мне сказать нечего, потому что больше я ничего не помню.

Анджей Мандальян:

— Тувим им восхищался. Он был очень чувствителен к звучащей речи, а Хикмет чудесно декламировал по-турецки. К сожалению, я тоже больше ничего не помню.

Гота вспоминает, что Назым был дружен с Броневским. Поэт из Плоцка в то время крепко пил, и друзья боялись, что он будет спаивать сердечника Хикмета.

Увы, за исключением нескольких переведенных с русского стихотворений, мне не удалось найти следов этой дружбы.

Похожим образом дело обстоит с дневниками и воспоминаниями других польских писателей. О Хикмете не вспоминают ни Важик, ни Слонимский, ни Ивашкевич[30]. Последний хорошо знал Хикмета. Участник движения за мир, он перевел на польский несколько стихотворений Хикмета. Я звоню его дочери Марии.

— Как фамилия? Хикмет? Нет, не припоминаю.

У наших литераторов с Хикметом явная проблема. Пожалуй, даже две. Первая: они уже отошли от коммунизма, он — ни на шаг. И войну, и большую часть сталинского правления он провел в тюрьме, мечтая о коммунистической Москве. Многого он не знал. Многого знать не хотел. Даже увидев собственными глазами, что творил Сталин, он не пересмотрел своих взглядов.

Вторая проблема — его стихи. Пропаганда утверждала, что это один из самых выдающихся поэтов в мире. Хикмет — коллега по Союзу, он вместе со всеми ходил обедать в столовую. Но его стихи вовсе не кажутся его коллегам выдающимися.

Юлиан Пшибось[31] замечал, что “поэт прибегает к стиху чересчур архаичному, чтобы найти себе в Польше последователей”. А Юлия Хартвиг в рецензии на один из его сборников писала, что Хикмета плохо переводят. И предлагала переводить его прозой.

Гота, к тому времени монополизировавшая право переводить Хикмета, не без злорадства напоминала, что стихи товарища Мао прозой Хартвиг не переводила.

Но все же с новым коллегой пришлось смириться, и польские литераторы начали сравнивать его с Мицкевичем. Во-первых, Мицкевич умер в Стамбуле. Во-вторых, как и великий польский поэт, Хикмет проникновенно тосковал по родине:

Родина, родина,

Не осталось на мне даже шапки работы твоей,

Ни ботинок, носивших дороги твои.

Твой последний пиджак из бурсской материи

Износился давно на спине…[32]

Сравнение интересное. Но турок сам его отметал. На вопрос журналистов, что он думает о Мицкевиче, Хикмет отвечал: ничего. Он не читал ни одного из его произведений.

Гала

У Хикмета с молодости больное сердце. В 1953 году он переносит инфаркт. Его едва спасли.

Но как настоящий турецкий мачо он не тратит времени на заботу о здоровье. В санатории он берет под руку молоденькую докторшу. И они отправляются выпить кофе.

С того дня они пьют кофе каждый день. Доктор Галина Колесникова становится наперсницей, врачом и подругой Хикмета. Вместе они ездят в Польшу, Чехословакию, ГДР и Венгрию.

В Варшаве они живут в сейме.

Янина Малаховская, приятельница поэта, вспоминает:

— Я работала в канцелярии сейма. Хикмет жаловался, что им с Галой тесно в гостинице. Его фамилия открывала многие двери, и мне удалось добыть для них гостевую комнату. Почти каждый день мы встречались в ресторане сейма. Официантка, пани Марыся, говаривала: “Хикмет он или нет, но мужик отменный!”

Гала смотрит на него как на икону. Хикмет воспринимает это как должное. Это раздражает Готу. Она подговаривает Галу спровоцировать поэта на ревность:

— Да не ходи ты везде за ним. Отправляйся в кафе с каким-нибудь мужчиной и рассказывай, как тебе было весело.

Гала слушает как завороженная.

Спустя две-три недели вместе с Готой и Малаховской она отвозит Хикмета в очередной санаторий. Поэт берет Галину под руку. А она вдруг выпаливает:

— Назым! Гота говорит, чтобы я выпила с кем-нибудь кофе. А я не хочу! Я тебя так люблю, что, если захочешь, в задницу поцелую!

Мюневвер

Хикмет был бы любимцем желтой прессы.

Три из четырех его жен бросили ради него своих мужей. Его романов не сосчитать даже лучшему в мире математику.

Но больше всего шуму наделала женитьба Хикмета на Мюневвер Андач, дочери его дяди.

Профессор Тадеуш Майда, тюрколог, был с ней дружен:

— Очень красивая, элегантная женщина. Невероятный интеллект и чарующий низкий голос, типичный для турецких аристократок.

Мюневвер навещала Назыма в турецкой тюрьме. Когда он вышел на свободу, она, взяв дочь Ренан, сбежала от мужа. Вскоре она забеременела от Хикмета. Они поженились.

Бегство Назыма в ее жизни было подобно Октябрьской революции. Власти Турции в бешенстве, а травля близких — единственный способ насолить Хикмету. Мюневвер бесконечно вызывали на допросы. Ее дом находился под наблюдением. Друзья избегали ее. Никто не брал ее на работу.

В первые годы Назым писал Мюневвер очень нежные письма. Его самые красивые стихи были о тоске по жене и сыну. Галина знала, что ее счастье продлится до тех пор, пока не появится Мюневвер.

Но вскоре контакты Хикмета с семьей ослабли. Пока наконец и вовсе не оборвались.

Вера

1

С последней любовью Хикмета дело было так.

Его приятель Экбер Бабаев представил его двум сотрудницам Мосфильма. Они хотели посоветоваться с ним по поводу албанских народных костюмов, а заодно и познакомиться со знаменитым турком.

— Блондинка недурна, только плоская, — говорил Хикмет Бабаеву по-татарски. Собеседницы не должны были понимать, о чем разговор.

Вот только блондинка с небольшим бюстом во время войны жила в татарском селе и владела татарским достаточно, чтобы вогнать Хикмета в краску.

Ее звали Вера Тулякова.

2

Первый раз Хикмет появился у Веры в связи с поправками к сценарию. Второй раз, уже с цветами, в связи с совместным походом в кафе.

Вера замужем. Хикмета это никогда не останавливало. Дочь Сталина, Светлана Аллилуева, даже назвала его романтическим коммунистом.

Но это останавливало Веру.

Хикмет добивался ее несколько лет. Соблазнял совместной работой над сценариями, поездками за границу. Посылал цветы. После затянувшегося творческого кризиса он вновь начал писать стихи.

Вера сдалась, когда Хикмет находился в Варшаве. Она позвонила ему и сказала, что хочет его видеть. Поэт собрал чемодан, отменил все встречи и вечером того же дня сел на поезд до Москвы.

Несколько дней спустя он сбежал от Галины через окно, в одних только носках.

— Он не решался сказать мне правду, — рассказывала мне по телефону Галина. — Я плакала месяцами.

Назым и Вера уехали в Париж. В то же время разъяренная Галина как ураган металась по квартире Хикмета. Она перевернула дом вверх дном и оставила записку: “К черту вас обоих”.

3

Друзьям Хикмета Вера не понравилась.

— Было в ней что-то отталкивающее, — говорит Янина Малаховская. — Галина была хорошая, очень дружелюбная. Она даже покупала на рынке вещи для Мюневвер и ее детей, зная, как им там тяжело. А Вера, наоборот, держалась очень надменно.

Другие вспоминают, как с появлением Веры лопнул умело раздутый Назымом миф о страдающем Одиссее, которого злодейка-судьба разлучила с Пенелопой.

Особенно после того, как Пенелопа чудесным образом появилась в варшавском отеле “Бристоль”. А дело было так.

Джойс

В начале 1961 года Хикмет в качестве почетного гостя посетил конференцию Всемирного совета мира в Стокгольме. Там ему приглянулась итальянская писательница и переводчица Джойс Сальвадори Луссу, легенда антифашистского сопротивления.

Они пили кофе, разговаривали. Хикмет читал ей свои стихи, предлагал перевести их на итальянский.

Но на Луссу самое сильное впечатление произвела история его жены.

Она решила действовать. Полетела в Стамбул и навестила Мюневвер. Заметила, что стены ее скромной квартирки от пола до потолка обклеены фотографиями Назыма.

Вместе с Мюневвер они продумали план побега.

Джойс попросила помощи у своего друга, миллионера Карло Джуллини: “Раз в жизни сделай что-то для других!”

Джуллини со смехом согласился. На своей яхте он отправился в Турцию, а Джойс отвезла Мюневвер с детьми в порт в городке Айвалык.

Вечером они отплыли в сторону греческого острова Лесбос. На полпути на них обрушился шторм. Ветер рвал паруса и раскачивал яхту. Волна накрыла палубу. Все оказались в воде. Смерть была совсем рядом.

Из воды их вытащили греческие рыбаки. Мюневвер обратилась в миграционную службу. Она представилась полькой по фамилии Божецкая. Сказала, что ее документы утонули. Польские власти благодаря сторонникам мира подтвердили эту версию.

Несколько дней спустя Мюневвер отправила Джойс телеграмму из Варшавы. “У нас все в порядке”.

Это лишь часть правды.

Мюневвер

1

Назым не ждал семью в аэропорту, вместо него их встречала Гота. Она повезла Мюневвер с детьми в отель “Бристоль” на улице Краковское предместье.

Поэт появился на следующий день, за завтраком. Он только что прилетел из Гаваны, где вручал Фиделю Кастро премию — а как же! — за укрепление мира.

Мюневвер впервые узнала, что у ее мужа есть другая женщина.

2

Впоследствии Назым и Мюневвер разговаривали исключительно о поэзии.

3

Хикмет хотел, чтобы Мюневвер поселилась в Лейпциге, в ГДР. Он готов был устроить ее на турецкую радиостанцию.

Мюневвер предпочла остаться в Варшаве. Вместе с детьми она взяла фамилию Божецкая. Сторонники мира нашли им квартиру в Старом городе.

Молодой преподаватель (а ныне профессор) Института тюркологии Варшавского университета Тадеуш Майда с удивлением узнал, что у Института — впервые! — будет турецкий лектор.

Затем он с еще большим удивлением узнал, что лектор — жена прославленного Назыма Хикмета.

Восемь лет Мюневвер преподавала в Варшавском университете. Совместно с Тадеушем Майдой она издала учебник турецкого языка, а с Готой и Станиславой Пласковицкой-Рымкевич — “Историю турецкой литературы”.

По сей день эта книга входит в список обязательной литературы для начинающих тюркологов.

4

Благородные стремления Джойс Сальвадори Луссу не были по достоинству оценены.

Еще из Варшавы Назым написал ей письмо о том, что она заслужила место в раю, “даже если папа римский с этим не согласится”. Затем он процитировал притчу о курдском пастухе, который попал в гости к богачу. Богач угостил его на славу, и курд понял, что в жизни не сможет ему отплатить по достоинству. Он не мог жить спокойно и решил перерезать благодетелю горло. “Я чувствую себя как тот курд” — этими словами закончил письмо Хикмет.

В письме Мюневвер к Джойс еще больше горечи: “Сегодняшний Назым — паша, у которого две жены. А я такая глупая…”

Спустя годы Джойс вспоминала: “История о любимой жене и сыне, которой он терзал наши сердца, камнем упала на дно колодца”.

Памук

Мюневвер покинула Польшу во время антисемитской кампании 1968 года. Ее никто не выгонял, хотя в ее венах и текла еврейская кровь по материнской линии. Но ей была неприятна атмосфера, воцарившаяся на берегах Вислы.

В Париже она переводила турецкую литературу на французский, в том числе перевела почти всего Хикмета. Ее переводы признаны критикой. Своим немалым успехом на берегах Сены Хикмет обязан прежде всего бывшей жене.

В начале восьмидесятых Мюневвер первой распознала талант молодого Орхана Памука. Она перевела его тексты и открыла ему двери на Запад.

— Не нужно знать французский, чтобы почувствовать, насколько гениальны ее переводы, — говорит нобелевский лауреат о Мюневвер.

Мемед

1

Моя страна — противоположный берег

Я зову тебя, зову из Варны

Мемед, Мемед

Слышишь ли ты голос, Мемед

По-прежнему волнуется Черное море

О, бешеная тоска, тоска сумасшедшая

Сынок — кричу я — ты слышишь, как я зову тебя из Варны

Мемед, Мемед

Это стихотворение Хикмет написал в Болгарии.

У него был только один ребенок. Это их с Мюневвер сын Мемед Хикмет. Когда поэт бежал из Турции, Мемеду было меньше года.

Над кроватью в московской квартире Хикмета висели две большие фотографии улыбающегося Мемеда в полосатой кофточке. Хикмет мог часами лежать в кровати и смотреть на сына.

2

О встрече в варшавском отеле “Бристоль” Мемед Хикмет рассказывал в интервью, опубликованном в газете Milliyet в семидесятые годы. Это единственное интервью с сыном поэта.

Во время первой встречи с семьей Назым читал стихи и рассказывал забавные истории о Кубе. Мемеда он ни о чем не спрашивал. Почти не обращал на него внимания. Для мальчика, воспитанного в культе отца, это должно было стать невероятным потрясением.

Чуть позже Мемед заметил, что отец флиртует с женщиной, сидящей за соседним столиком, и что “ему приятно, несмотря на солидный возраст, осознавать себя привлекательным мужчиной”. (Хикмету тогда было слегка за пятьдесят.)

3

Когда Хикмет общался с Мюневвер, Мемеда и Ренан развлекали дочери Готы Барбара и Агнешка.

Агнешка Кёхер-Хенсел вспоминала:

— Мы ходили с ним гулять. То в Лазенки, то в Старый город. Помню, как он не мог выговорить слова “листья”. Я ему “листья”, а он “листа”.

У Мюневвер в Польше было много работы, поэтому Мемед попал в интернат для детей дипломатов. Он мгновенно освоил польский язык — не только литературный, но и разговорный. Правда, не всегда мог их различить.

Агнешка Кёхер-Хенсел:

— После первого года пребывания Мемеда в интернате мы поехали на каникулы к моей тете в Крыницу Морскую. Мемед с жаром рассказывал о каком-то спиритическом сеансе, в котором участвовал и во время которого удалось вызвать духа. “Мемед, духов не существует!” — сказала тетя. “Интересно, что бы вы сказали, если бы это ваша чашка херак — и взлетела!”

Вера

1

Когда Хикмет влюбился в Веру, знакомый врач предупреждал его: “Если позволишь себе этот роман, не протянешь больше трех лет”.

Хикмет только улыбался.

В 1960 году он получил долгожданный советский паспорт. Наконец они с Верочкой могли пожениться. По дороге в загс водитель спросил его: “Товарищ Хикмет, неужели после стольких лет тюрьмы вам снова хочется лишиться свободы?”

И вновь ответом была лишь улыбка.

2

Назым Хикмет Божецкий умер 3 июня 1963 года. Ровно через три года и два месяца после заключения брака с Верой. С момента его бегства из Турции прошло двенадцать лет. До самой смерти его нога не ступала на турецкую землю.

Мемед

1

Сынок мой,

Мемед,

Я тебя доверяю Коммунистической партии Турции

И ухожу со спокойной душой.

В тебе еще долго продлится

в народе моем бессмертная,

во мне угасшая

жизнь[33].

Коммунистической партии Турции Назым вверял не только сына, но и четвертую часть авторских прав на свои произведения. Остальные три четверти получили Мюневвер и Мемед. Вере досталась подмосковная дача.

На похоронах Мемед стойко выносил многочасовые речи. И лишь когда его попросили поцеловать отца, прежде чем захлопнется крышка гроба, он разрыдался.

На протяжении пяти лет Мемед с матерью регулярно участвовали в вечерах памяти отца, то в Клубе международной прессы и книги, то в Доме писателей.

В 1968 году они вместе уехали в Париж. Мемед стал художником. В начале 1980-х их навестила Барбара Лабенцкая, старшая дочь Готы:

— Мюневвер жила скромно. Я неразговорчива, она тоже не любит изливать душу, поэтому разговор не клеился. И лишь когда пришел Мемед, я вздохнула свободней. Потом мы ехали в метро, и он все время спрашивал: “Я хорошо помню польский? Мокотовский акцент никуда не делся?” Я понятия не имела, что такое мокотовский акцент, но не хотела его огорчать и покорно поддакивала.

2

В 1996 году умерла Мюневвер Божецкая.

В 2002 году Мемед Хикмет Божецкий подал прошение о возвращении ему турецкого подданства. И получил положительный ответ. Сегодня он живет между Стамбулом и Парижем. С большей частью семьи он в ссоре. Они не понимают, почему он не желает рассказывать о своем великом отце.

Мне очень хотелось встретиться с Мемедом. Я нашел его турецких и парижских знакомых. Разыскал двух польских приятелей, утверждающих, что они до сих пор поддерживают с ним контакт. Добрался до его сводной сестры Ренан, которая вместе с ним провела первые годы в Польше, а сегодня живет в Стамбуле.

Все впустую. Друзья даже слушать не хотели мои просьбы о встрече с Мемедом. Их воспоминания каждые несколько минут прерывались репликами: “Это не для печати и это не для печати”. Через несколько дней — может быть, после беседы с Мемедом — они запретили мне цитировать наши разговоры.

Ренан вначале пригласила на ужин. Но в последнюю минуту извинилась и отменила встречу.

Стоило мне хоть немного приблизиться к Мемеду, как я наталкивался на непробиваемую стену, которой он отгородился от журналистов. Словно одна лишь мысль, что придется говорить об отце, причиняла ему огромную боль. Словно слишком много было в его молодости всех этих утренников, праздников, встреч в Клубе международной прессы и книги и отцовских обожателей. Словно он хотел вычеркнуть из памяти то, что он — сын Назыма Хикмета, великого поэта, коммуниста, человека, не боявшегося ни тюрьмы, ни Сталина, человека, раздававшего деньги направо и налево, но так и не сумевшего стать хорошим мужем и отцом.

Вера

Через неделю после смерти Хикмета в его пиджаке было найдено стихотворение “Вере”:

— Поспеши ко мне, — велела.

— Посмеши меня, — велела.

— Полюби меня, — велела.

— Погуби себя, — велела.

Поспешил.

Посмешил.

Полюбил.

Погубил[34].

Пару лет спустя турецкое правительство сняло запрет на его творчество. Его стихи наконец были изданы на берегах Босфора. Началась хикметомания — невероятный бум на его поэзию, который продолжается до сих пор.

В 2008 году, в сотую годовщину со дня рождения поэта, известный турецкий композитор написал в его честь ораторию. Любая книжка с его именем на обложке продается многотысячными тиражами. Как и диски с музыкой к его стихам. В “Фейсбуке” существует несколько десятков его фан-клубов. В Стамбуле открыт музей. Больше дюжины независимых комитетов добиваются разрешения на возведение памятника.

В начале 2009 года, через сорок шесть лет после смерти Хикмета, турецкое правительство реабилитировало его и вернуло ему гражданство. Многочисленные комитеты добиваются переноса его останков в Турцию. У них серьезный аргумент: Назым тосковал по родине и в стихах писал, что хочет быть похороненным в Турции.

Но их действия обречены на неудачу. Решение должны поддержать ближайшие родственники. А единственный сын поэта — через своего адвоката — сообщил, что отец должен остаться в Москве.

Мечта Синана

Я не люблю нанимать проводников.

Как правило, они знают не больше того, что я и сам могу прочитать в путеводителе Lonely Planet. Скажешь такому: “Отведи меня в какое-нибудь необычное место”, — а он ведет в первую попавшуюся мечеть: вот, мол, смотри, какая необычная.

Кандидат в проводники должен меня по-настоящему ошеломить, чтобы мне захотелось тратить на него свое время и деньги.

Проводник в Эдирне, древней столице османов, был похож на подрабатывающего бедного учителя. Он показывал мне жемчужину османской архитектуры — восхитительную многоуровневую мечеть Селимие. На нем были мятые штаны, старомодный свитер и очки в роговой оправе. Казалось, передо мной типичный зануда, но он сразу же меня удивил. Вместо предсказуемого зачина “Я расскажу тебе о самой большой мечети в Турции” он произнес: “Я расскажу тебе о самой большой мечте зодчего Синана”.

Я весь обратился в слух.

1

— Такой архитектор, как Синан, рождается раз в тысячу лет. Синана называют турецким Микеланджело, но Микеланджело ему и в подметки не годился. Его счастье, что он родился на Западе, а Синан на берегах Босфора. Турку и сегодня сложно пробить себе дорогу за границей, — с грустью говорит проводник в мятых штанах. В подтверждение своих слов он показывает мне дивное, выложенное изразцами ложе султана. — Отец Синана зарабатывал на жизнь изготовлением надгробий. Он был христианином. Поэтому юношей Синан попал в корпус янычар, чудо-солдат, набираемых из сыновей неверных.

В Стамбуле быстро выяснилось, что он чрезвычайно талантлив. Синан стал командующим нижнего, а затем и высшего чина. Но еще быстрее выяснилось, что лучше всего ему удается строительство.

Судя по всему, уже тогда Синан был невероятно амбициозен. Амбиции грызли его изнутри, словно черви.

Первым серьезным творением Синана стал Хасеки Хюррем, хаммам для жены Сулеймана Великолепного[35]. Жену султана звали Хюррем, но вы зовете ее Роксолана. Она была пленницей из Польши, вроде бы дочерью украинского священника, и славилась своей красотой. Сулейман влюбился в нее по уши.

Этот хаммам находится в Стамбуле между Айя-Софией и Голубой мечетью. Сегодня в нем торгуют коврами. Султану он понравился, и Синан продолжил получать заказы. То мост построить, то гробницу какому-нибудь важному генералу.

Всю свою долгую жизнь он строил мечети, медресе, коранические школы, больницы, караван-сараи, акведуки, дворцы и бани. Для Сулеймана Великолепного он создал мечеть Сулеймание, и сегодня возвышающуюся над Стамбулом. Все им восхищались.

Но сам Синан доволен не был. Не давал ему покоя червь амбиций. Тем более что над его Стамбулом возвышалась огромная язва.

2

— Нет на свете здания, равного Айя-Софии, — говорит проводник в роговых очках и ведет меня в сад, в котором мусульмане могут отдохнуть после намаза. — Церковь Премудрости Божией почти тысячу лет была главной святыней на свете. Ее потеснил лишь Севильский собор начала XVI века, кстати, воздвигнутый на месте мечети. Высота Софийского собора чуть больше пятидесяти пяти метров в самой высокой точке купола. Его построили всего за пять лет! Скорость и результат труда византийцев поражают и сегодня.

Мехмед Завоеватель, который в 1453 году захватил Константинополь и въехал в него как триумфатор, не решился разрушить храм. Он лишь велел достроить четыре минарета, замазать фрески и мозаику штукатуркой и превратить святыню в мечеть.

То есть в самом центре своей новой столицы он оставил незаживающую язву.

Все неверные при виде богатств султана сперва теряли дар речи, а потом, опомнившись, говорили: “И все же Айя-Софии вы не превзошли”. И что бы султан ни делал, какие бы страны он ни покорял, неверные твердили свое:

“Айя-Софии вы не превзошли”.

И они были правы. А нам, туркам, лишь бы неверных поразить. Мы не ценим то, чем обладаем сами и что сами из себя представляем. Только увидев восхищение в ваших западных глазах, мы чувствуем собственную значимость.

Вот почему язва с каждым годом нарывала все сильней.

3

— Синана язва в виде Айя-Софии мучила больше, чем других, — проводник с внешностью подрабатывающего учителя показывает мне место для омовения. — Ведь это он был самым прославленным архитектором султанов. А значит, ему суждено поднять перчатку, брошенную предшественниками, и построить нечто более величественное и прекрасное.

Биографы говорят, что Синан дожил до глубокой старости — а он прожил почти сто лет — только благодаря Айя-Софии. Это она дарила ему силы вставать на рассвете и работать до поздней ночи. Она была его страстью, она не давала ему покоя.

Увы, ни одна из его построек так и не приблизилась к заветной высоте.

Случай представился, когда Синану было уже за семьдесят. Селим II, сын Роксоланы и Сулеймана Великолепного, велел ему построить мечеть в древней столице Эдирне. По легенде, султан прилег отдохнуть в пути, и примерно на уровне современного стадиона клуба “Фенербахче” ему приснился пророк Мухаммед. Пророк напомнил султану, что вопреки своим клятвам тот так и не вырвал Кипр из рук неверных. Дабы заслужить прощение, султан должен был построить мечеть.

Синан с самого начала был уверен, что именно этой мечети предстоит затмить Айя-Софию. Наконец-то он поставит неверных на место! Наконец-то весь мир будет восторгаться искусством османского зодчего и славить имя Аллаха!

Старик рьяно принялся за работу и рассказывал каждому встречному, что совсем скоро язва напротив султанского дворца перестанет гноиться.

4

— Почти шесть лет спустя, в 1574 году, Селим пригласил элиту Стамбула на открытие Селимие, — проводник в старомодном свитере ведет меня под купол, которым сотни лет назад восхищалась стамбульская знать. — Ожидания были велики. Но элита качала головами, надменно улыбалась и перешептывалась о том, что султан и его придворный архитектор потеряли рассудок. Мечеть не показалась знатным гостям ни на сантиметр выше Айя-Софии. Более того, им показалось, что мечеть намного меньше.

Синан услышал эти пересуды и оскорбился. Он один был уверен, что созданная им святыня превзошла творение западных инженеров. Спустя несколько месяцев после окончания работ он умер.

— И знаешь что? — тут мой проводник понижает голос и заглядывает мне глубоко в глаза. — Синан был прав. В семидесятые годы сюда приезжали американцы и тщательно измерили все лазером. Оказалось, что купол Селимие выше купола Айя-Софии. Ровно на два сантиметра.

5

Проводник жмет мне руку и прячет заработанные деньги в карман. Я заплатил сполна, хотя можно было и поторговаться, ведь он несколько приукрасил жизнь Синана. Но ведь мы договаривались о разговоре не об истории, а о мечтах.

На тему Селимие я еще раз беседую с Хаджи Муратом Очаноглу, архитектором из Стамбула.

— Возможно, Синан действительно полагал, что построил величайшую в мире святыню. До сих пор многие турки в это верят. Но они заблуждаются. Купол Селимие ниже купола Айя-Софии метров на двенадцать, хотя Селимие стоит выше, и это может вызывать оптический обман. Только диаметр купола чуть больше, на полметра.

Неправда и то, что Синан умер после окончания строительства. Это султан умер через несколько месяцев. А великий зодчий прожил еще четырнадцать лет. Он работал, писал воспоминания. И так и не смирился с тем, что Айя-София его победила.

Имамы и презервативы

Тайфун и Озге уже год живут вместе в Стамбуле. Они спят в одной кровати. Что же отличает их от других?

— Абсолютно никакого секса, — грустно улыбается Тайфун.

Он музыкант и поэт, она художник-график. Стиль жизни весьма рок-н-ролльный: тусовки, гости, алкоголь. На радикалов не похожи. Но Озге кивает в знак согласия:

— Мне приходится быть твердой. Ведь он курд, — говорит она и смотрит на жениха исподлобья.

Как в Тайфуне просыпается зверь

У Тайфуна вид побитой собаки. Разве он виноват, что родился на консервативном востоке?

— Дорогая…

— Тайфун, я знаю, что ты скажешь! Что ты не такой, как тамошние неандертальцы. Что ты моешь посуду, пылесосишь.

— Ни один мужчина в моей семье этого не делает! А я делаю. Потому что я тебя люблю. Я не такой, как они.

— Вам всем только одно нужно! — кричит Озге и швыряет в него пачку сигарет.

— Да ведь тебе самой этого хочется, орешек!

— Мне?!

Озге делает глубокий вдох. Тайфун попал в точку. Да, ей тоже этого хочется. Она тоже понимает, что так жить ненормально. Ведь все ее подруги этим занимаются. Ведь они уже взрослые.

Иногда они начинают целоваться перед сном. Им обоим хорошо. Но она чувствует, что вот-вот в нем проснется зверь. Что это значит? Что он не будет слушать. Она скажет: “Хватит”. А он: “Цветочек, орешек, облачко, давай сделаем это, ну хоть разочек”. Она скажет: “Убери руки”. А он: “Какие такие руки?”

— Ты следишь, как бы он не возбудился? В этом есть что-то нездоровое! — говорю я, а Тайфун радостно хлопает меня по спине.

— Обычная осторожность, — качает головой Озге.

— А почему вам нельзя этим заниматься?

— А ты спроси турка, женится ли он на девушке, которая потеряла невинность.

На этот раз в точку попадает Озге. Среднестатистический турок значительную часть дня предается мыслям о сексе, но мысли о жене-недевственнице допустить не может. Именно поэтому девушки соглашаются заняться сексом, как правило, только после свадьбы. Согласно исследованиям, у восьмидесяти процентов турецких женщин первым мужчиной был муж.

Но это лишь статистика. Гинекологические клиники зарабатывают огромные деньги на операциях по восстановлению девственной плевы.

— Я бы тоже могла так поступить, — говорит Озге. — Но, хотя в Стамбуле пятнадцать миллионов жителей, это все равно что большая деревня. Мою подружку зашили, а на следующий день об этом знали все ее знакомые. Оказалось, что в приемной той частной клиники работала двоюродная сестра ее бывшего парня.

Вот почему Озге приходится идти на более радикальные меры. Если в Тайфуне просыпается зверь, она встает, зажигает свет, включает телевизор. Если он злится, она уходит в другую комнату и там ждет, пока у него все пройдет. Если не проходит, она спит на диване.

Порой зверь не унимается. Тогда Тайфун на несколько дней отправляется спать к друзьям.

— К чему все это? — спрашиваю я. — Вам ислам не позволяет?

— Это меня мало волнует. Но он с востока. Там женщина без чести ничего не стоит. Если я с ним пересплю, он перестанет меня уважать.

— Вы вместе два года. Если бы дело было только в сексе, вы бы давно уже расстались.

— Тебе не понять. Ты не турок.

Как выжигают волосы

Возможно, Озге права. Она рассказывает мне о своих подругах, которые держались год, два, пять лет. Конец всегда один — девушка уступает. А парень ее бросает. Озге преувеличивает? А может, у нее странные подружки? А может, у этих странных подружек странные парни? Трудно сказать.

В 2005 году ежедневная газета Hürriyet опубликовала большой отчет на тему секса турок, известный как “турецкий отчет Кинси”[36]. Вот наиболее интересные факты:

— сорок процентов мужчин не знают, что такое менопауза;

— каждая третья женщина вообще не думает о сексе;

— пары (до брака) занимаются любовью в среднем 8,2 минуты в месяц, прелюдия длится в среднем 11 минут;

— половина женщин не могут дать определение оргазма или описать его словами.

Автор комедийных пьес Метин Юстюндаг так комментирует результаты исследования:

— У нас большинство думает, что клитор — это столица Сингапура.

Без учета религиозного востока Турция оказалась бы в два раза современнее!

— Это из-за этих пещерных людей у нас такие низкие результаты! — ворчат жители Стамбула.

Именно поэтому я прошу одного представителя отсталого востока и одного прекрасно образованного стамбульца рассказать мне о своих занятиях сексом.

Метину двадцать один год, он из Коньи, оплота консерваторов. Учится на экономиста.

Сердару двадцать пять, он из богатой семьи. Учится в частном университете. Мы встречаемся в квартире, которую он снимает вместе с друзьями.

Метин:

— Когда мне исполнилось семнадцать лет, брат отвел меня в публичный дом. Сейчас я хожу туда каждый месяц с друзьями из общежития. Мы моемся, бреемся…

— Волосы выжигаете? — перебивает Сердар.

— Выжигаем.

У турецких мужчин бзик на почве излишней растительности на теле. Волосы на груди выстригают или депилируют. Волосы в ушах и носу выжигают зажигалкой. Зачем? Потому что женщинам не нравятся волосатые мужчины.

— Дальше что? — спрашиваю я.

— Затем мы берем двух девушек и развлекаемся до утра.

— Двух?

— На больше денег не хватит. Они сидят в комнате, а мы заходим по очереди. Ждем, курим кальян, пьем ракию — анисовую водку — и разговариваем. Если кто-то чересчур увлекся, то стучим в дверь!

— И много вас ходит?

— Там, откуда я родом, да. Многие мои друзья долго ходят в холостяках, потому что на жену денег не хватает. Ни один отец не отдаст свою дочь за того, кто мало зарабатывает. А потребности… Ясное дело, они есть у каждого.

Сердар:

— В Стамбуле с этим легче. Первый раз я занимался сексом в шестнадцать лет с дочкой соседей. Потом после каждой вечеринки бывало. Восток ужасно закрытый. А у нас здесь тотальный гедонизм. Думаю, что в этом главная сексуальная проблема Турции. У нас мало людей, которые спят вместе только потому, что любят друг друга.

Как рвут груши у соседа

Согласно исследованиям газеты Hürriyet, каждый третий турок начинает половую жизнь с проституткой. Только у каждого четвертого первая женщина — собственная жена.

— Но не забывай, — подчеркивает Сердар, — что ни одним исследованиям в этой области в Турции нельзя доверять. Женщины всегда расскажут меньше, чем было на самом деле. А мужчины — больше. А громче всех болтают те, кто в жизни даже не целовался.

Каждый второй мужчина признается, что изменяет жене или партнерше. Но здесь данные совпадают, поскольку восемьдесят один процент турецких разведенных женщин в качестве причины развода указали измену мужа.

Самая известная газетная рубрика о сексе тоже началась с измены. Ее автор — Гюзин Абла, Тетушка Гюзин или Фатма Гюзин Саяр, журналистка из Стамбула. За право печатать ее советы в области секса годами сражались ведущие турецкие издания.

В 1938-м шестнадцатилетней девушкой Тетушка Гюзин вышла замуж за капитана турецкого флота. Она была влюблена в него по уши. Однако вскоре она узнала, что капитан изменяет ей направо и налево. Тетушка отважилась на развод и поклялась, что больше никогда не свяжет свою жизнь ни с одним мужчиной.

Она нарушила клятву лишь однажды. В конце 1950-х Гюзин Абла вышла замуж за коллегу по работе. Когда выяснилось, что и он ей изменяет, она выставила его чемоданы за дверь и решила посвятить остаток жизни тому, чтобы учить турок прекрасной любви. Так родилась рубрика “Советы Тетушки Гюзин” в журнале Son Havadis.

Гюзин Абла пыталась примирить два мира. Консерваторам она объясняла, что в сексе нет ничего плохого. Либералам — что гедонизм ведет в никуда. И что важнее всего на свете любовь. Она выступала за девственность до брака, супружескую верность и взаимоуважение. Однако женатые пары она призывала не бояться экспериментов в постели.

“Дорогая Гюзин Абла, — писала ей читательница в конце 1960-х, — я не знаю, что мне делать! Я нашла в письменном столе мужа письмо от другой женщины. У него с ней роман! Гюзин Абла, помоги! Отчаявшаяся Фатма”.

“Дорогая Фатма, — отвечала Гюзин Абла, — мужчины как дети. Если ты относишься к нему серьезно, он пойдет в чужой сад и будет там срывать груши. Попробуй его припугнуть. Пригрози, что уйдешь от него. Если он тебя любит, то сделает все, чтобы тебя удержать”.

Молодые турки посмеивались над ее старомодными воззрениями. “Иди к Тетушке Абле” — так говорят, когда-то кто-то начинает утомлять всех своими проблемами.

Несмотря на это, советы Тетушки уже много лет читают миллионы турок. А у нее самой самые сильные эмоции вызывали письма женщин, которым изменяют мужья. “Турецкие мужчины генетически запрограммированы на измену, — говорила она в одном из интервью, — потому что мало кто из мальчиков становится мужчиной”.

Как лечить нехорошее fik-fik

Причин, по которым мальчик не может стать мужчиной, много. Одна из них, очень распространенная в Турции, носит странное название “синдром обрезанного”. Что это такое? Ответ знает доктор Мустафа Гюнеш, сексолог. Каждый день перед его кабинетом выстраивается длинная очередь пациентов.

— Я врач-сексолог, — с улыбкой представляется доктор Гюнеш, и его черные усы блестят в свете лампы. Он берет в руку продолговатый воздушный шарик, который в его кабинете вызывает весьма однозначные ассоциации. На ломаном английском (доктор настойчиво хочет говорить по-английски) он объясняет мне суть этого синдрома.

— Ты смотреть! — говорит он и надувает шарик, пока тот не становится длинным и толстым. — Это хороший инструмент. Такой может fik-fik, — и доктор проводит шариком по открытой ладони. — Но иногда человек worry-worry. У него беспокойство. Что тогда?

— Тогда все плохо? — пробую я отгадать.

— О-о-очень плохо! — заявляет доктор и выпускает немного воздуха из шарика. Шарик уже не такой упругий. — Но он все еще может fik-fik, — продолжает доктор и вновь трет шариком ладонь. — Но бывает еще хуже. Иногда человек очень worry-worry. Новая работа. Новая квартира. С женой конец. И пожалуйста — несколько месяцев worry-worry. Что тогда?

— Очень плохо?

— Big worry-worry! — радуется доктор и выпускает из шарика еще немного воздуха. Шарик уже почти сдулся. — Но он все еще может fik-fik, — замечает сексолог.

— А при чем здесь обрезание? — недоумеваю я.

— Подумай немножко… У нас эту кожу обрезают не в младенчестве. У нас это для больших мальчиков, — и доктор выжидательно смотрит, пока я сам догадаюсь.

Он прав. Обрезание для маленьких турок — это как первое причастие для поляков. Обряд инициации. Бедные проводят его в больнице по медицинской страховке. Богатые — у известного хирурга под звуки особой музыки. Врач-хирург Фехми, который пользуется большой популярностью среди турецких политиков и звезд шоу-бизнеса, даже устраивает специальные сеансы. Сотня мальчиков во время светомузыкального представления навсегда прощается с крайней плотью. Позже в костюмах маленьких пажей и с жезлами в руках они идут покормить уточек, съесть мороженое в “Макдоналдсе” и поклониться старому Эюпу[37], воину, сражавшемуся с Византией, могила которого — одно из наиболее почитаемых мест в Стамбуле.

Но что общего у секса с обрезанием?

— Представь, что тебе семь лет. О том, что у тебя есть пенис и что ты не девочка, ты узнал совсем недавно. А примерно год назад тебе сообщили, что тебе с ним что-то сделают. Что отрежут кусочек, сделают операцию. Что будет больно. Одно только это уже worry-worry, правда?

— Правда.

— А мальчики в школе говорят, что тебе нужно весь отрезать. А какой-то глупый дядя поддакивает, что это правда. И тогда у тебя огромное worry-worry! — доктор выпускает из шарика оставшийся воздух и энергично трясет обмякшим шариком во все стороны. — А когда ты вырастешь и захочешь fik-fik, то начинаются проблемы. При мысли о пенисе тебе страшно. И как мужчина ты finish.

Как это лечится? Это большая работа. Врач из сексолога превращается в психолога. Возвращается вместе с пациентами к истокам их страхов. Просит, чтобы они говорили о пенисе как о ком-то близком, как о своем друге.

Доктор Гюнеш обеспокоен тем, что все будто сговорились молчать о синдроме обрезанного. Не исключено, что у каждого пятого мужчины в Турции могут возникнуть проблемы с эрекцией из-за обрезания. Но об этом вообще не говорят.

— Говорят так: sünnet (обрезание) — супер. Нет бактерий, повышенная потенция. Детям устраивают большой праздник: наряд пажа, жезл, шарф, золотые монеты. А потом такой паж подрастает и не может фик-фик. А вот об этом не говорят!

— Почему?

— У нас все должны быть мачо. Мои клиенты приходят тайком от жен, невест. Почти все в темных очках, даже зимой. Турок скорее умрет, чем скажет, что его инструмент не работает. Он пойдет на базар и купит виагру. Хуже импотенции только гомосексуализм.

Как провести в Турции гей-парад

“Дорогая Гюзин Абла, у меня большая проблема. Меня совсем не тянет к женщинам. Я думал, что это просто ослабленное влечение, но здесь нечто большее. Недавно я сильно возбудился, когда был с другом в бассейне. Я боюсь худшего. Что делать? Умоляю, помоги! Метин”.

“Дорогой Метин, я очень тебе сочувствую. Болезнь, от которой ты страдаешь, называется гомосексуализм. К счастью, она лечится. Гюзин Абла”.

Пожалуй, единственное место, где имя Тетушки Гюзин не вызывает одобрительной улыбки, это Lambda Istanbul — объединение геев, лесбиянок и сексуальных меньшинств. Устюнгель, сотрудник Lambda, при имени Тетушки приходит в негодование.

— Она причинила много зла. Мы годами работаем над толерантностью, а она в каждом интервью повторяет:

“Геи, лечитесь. Лесбиянки, лечитесь”. Чтоб ее!

Стамбульская Lambda очень активна. Ежегодно вместе с другими организациями она проводит большой парад и трехдневную конференцию. Среди прочего там обсуждают искусство геев и лесбиянок и положение меньшинств в арабских странах. На парад приходят тысячи людей. Больше половины из них — гетеросексуалы.

— Либералы очень открыты, существует даже мода на друга-гея, — говорит Устюнгель. — С консерваторами хуже.

— Например?

— Мои родители живут в деревне. Для них нет ничего ужаснее, чем узнать, что их сын гей! Поэтому специально для них у меня есть невеста, моя приятельница-лесбиянка, которая ездит со мной к родителям. А я с ней езжу к ее матери. Мы даже думали пожениться, но это было бы уже чересчур. Сейчас мы боремся за легализацию однополых браков. Но я и сам не знаю, что бы я сделал, появись такая возможность…

— Почему?

— В Стамбуле все мои друзья знают, что я гей. Но в голове постоянно сидит мысль о родителях.

— А соседи?

— Нам с моим парнем уже дважды пришлось переезжать, потому что люди начинали косо на нас смотреть. Наше общество ужасно отсталое.

Как актеры изображали секс

Весной 1922 года почтенный житель Стамбула господин Бесим Омер-паша отправился в полицейский участок в районе Кадыкёй с официальным доносом: он заметил, что ночью в кинотеатре “Одеон” собираются подозрительные личности.

Благодаря незамедлительным действиям полиции впервые в Турции на месте преступления были задержаны извращенцы, которые смотрели эротические фильмы. Дело получило широкую огласку. Пресса писала: “Они портят наших детей! Мы требуем сурового наказания!”

Этот эпизод считается началом эротической индустрии на берегах Босфора. Ее расцвет наступил полвека спустя. Уже в 1960 году турок потряс поцелуй — точнее говоря, легкое касание губ — двух лесбиянок в фильме Iki Gemi Yanyana (“Два корабля рядом”).

Но началом революции следует признать премьеру первого эротического фильма Pa r çala Behçet (“Разорви меня, Бехчет”). Премьера была большим, хорошо срежиссированным скандалом. На нее пришло семь тысяч счастливцев. Показ состоялся в Конье, оплоте исламских консерваторов. Правоверные мусульмане устраивали перед кинотеатром акции протеста, полиция их разгоняла. Либералы демонстративно ходили на фильм по нескольку раз. А производители начали снимать эротические фильмы десятками. И зарабатывать на них миллионы лир.

В то время турецкая киноиндустрия была одной из крупнейших в мире. Турки снимали копии голливудских фильмов. Рекорды популярности били фильмы о супермене и Бэтмене. Но, поскольку все они снимались на гроши, сегодняшняя турецкая молодежь над ними только насмехается. Босфорская версия “Звездных войн” — Dünyayi Kurtaran Adam (“Человек, который спас мир”) — даже была названа худшим фильмом всех времен и народов.

Бум на эротику закончился в 1978 году. Под давлением бульварной прессы киностудии признались, что в действительности актеры только делают вид, что занимаются сексом. Турки перестали ходить в кино.

Выхода не было. Производителям фильмов пришлось идти до конца. В 1979 году появилась первая абсолютно легальная турецкая порнопродукция — Öyle Bir Kadin Ki (“Что за женщина”). Фильм шел в кинотеатрах как на западе, так и на востоке Турции.

Сексолог Мустафа Гюнеш говорит:

— Это очень важный фильм. Во-первых, это предохранительный клапан. Сдерживаемая сексуальная энергия на руку экстремистам. А в те годы в нашей стране царило невероятное политическое напряжение, были сотни террористов, терактов.

Фильм вызвал лавину порнографии. А политическое напряжение вылилось в выстрелы Али Агджи в журналиста Абди Ипекчи и введение военного положения в 1980 году. Когда военные захватили власть, производство порнографических фильмов было приостановлено.

— А во-вторых? — спрашиваю я доктора Гюнеша.

— Сексуальное образование. Молодым людям не у кого было спросить, что делать наедине с женщиной. А в фильме все было показано. Этот фильм сделал больше, чем сегодня делают волонтеры, которые разъезжают с бананами по деревням.

Как надеть презерватив на баклажан

С какими такими бананами? Ответ я нахожу в мечети в Кючюккёй, деревушке на краю света.

На дворе конец июля. Маленький сухонький имам Мустафа Эртюрк подходит к минбару. Вокруг, на корточках или по-турецки, сидят мужчины с длинными бородами.

Имам начинает проповедь:

— Аллах радуется каждому новому мусульманину. Он радуется, когда слышит голос ребенка. Но, когда у матери нет денег, чтобы дать ребенку ложку йогурта, это плохо.

Мужчины переглядываются. Ведь это и так каждому известно, зачем имам напоминает, что в деревне часто нечего поставить на стол?

Имам тоже смотрит на них и поглаживает рукой бороду. В его деревне мало сытых детей. Правительство, которое борется с перенаселенностью восточных регионов страны, велело ему уговорить мужчин использовать презервативы.

— Сегодня в нашу деревню приехали любезные господа из организации Mavi, из города Батман, — заканчивает имам. — Они вам расскажут, что нужно делать, чтобы спать со своей женой и не иметь после этого детей.

Волонтер Айтекин ждет мужчин возле мечети. Подходят заинтересовавшиеся. Он усаживает их вокруг себя, вынимает банан и шаг за шагом объясняет, как использовать презерватив.

— Я знаю, что это примитивно, — говорит он мне позднее. — Но чтобы достучаться до этих людей, нужно привлечь их внимание. Я показываю им банан и говорю: “Это ваш patlican, баклажан”. Так в деревне называют мужской половой орган. “То, что из него вылетает, это маленькие курды. Если маленький курд попадет в живот вашей жены, то у вас будет ребенок”.

— Вы прям так и говорите?

— Парень, у них в этой области вообще никаких знаний нет! Если я начну им плести про яичники и сперматозоиды, они решат, что я не в своем уме. Мне приходится говорить образно. Я надеваю презерватив на банан и говорю: вот сюда вы можете поймать маленьких курдов. И добавляю: но только у настоящего мужчины получается их ловить!

— И как, ловят?

— Недавно мужчина, у которого двенадцать детей, сказал: “Я расскажу про это изобретение своему сыну”. Но чаще они на все это смотрят с недоверием. Презерватив кажется им чем-то недостойным мужчины. Постоянно приходится слышать: “Я турок и не буду этого надевать”.

Как соблазнить турчанку

Джахит — настоящий стамбульский çapkin, то есть Казанова. Он хвастается, что каждую неделю у него две новые любовницы. Могло бы быть и больше, но ведь приходится еще и работать.

Джахит одевается только в фирменных магазинах. У него остроносые ботинки, светлые джинсы и рубашка, расстегнутая почти до пупа. На шее — католические четки. Он считает, что эта штука отлично помогает завести разговор.

Мы встречаемся в модном кафе Ари Гюлера, известного фотографа.

— Сюда приходят отменные благородные орешки, — объясняет Джахит и уже через минуту совершенно обо мне забывает. — У тебя ножки после рабочего дня не болят? А то я такой массаж делаю… — говорит он официантке. Та смотрит на него с отвращением. Несмотря на это, когда она возвращается с пивом, Джахит пытается всучить ей свой номер телефона. Не выходит. — Ничего не поделаешь. Турчанки страшные лицемерки, — объясняет он. — У них бешеный темперамент. Обожают секс. Но ни одна в этом не признается.

За соседний столик садятся две старшеклассницы. Джахит, который вдвое их старше, строит им глазки. Затем рассматривает их в упор. Девушки выходят.

— Они только строят из себя этаких недотрог. Нужно подобрать ключ. Одной надо дать выговориться. С другой нужно разговаривать строго, как отец. С третьей спокойно, как психолог. У меня свой фирменный трюк. Какой? Я говорю об исламе. Что запрещать людям заниматься сексом до свадьбы — свинство. Что секс — это прекрасно. Вроде мы разговариваем о религии, а орешек начинает думать о сексе.

Мы выходим из кафе. Джахит в последний раз пытается всунуть официантке свой номер. И опять промах.

— Ты, наверное, думаешь, что я надоедливый тип. Но здесь главное правило — смелее и наглее. Иначе целая ночь и несколько сотен лир впустую. Сразу подмигивай, сразу заговаривай, сразу говори о сексе. Девушек, с которыми даже Дэвид Бекхэм бы не справился, здесь больше, чем где бы то ни было в Европе. Не хочешь ходить в девственниках — пали из всех орудий.

Через минуту Джахит задумывается.

— Знаешь, а вот женюсь я по большой любви. Я влюблюсь и два года буду ждать, прежде чем она согласиться лечь со мной в постель. Я буду на нее давить, а она будет говорить нет. Я буду ей угрожать, но она все равно не согласится. Я хочу быть ее первым и последним.

— Джахит, но… зачем?

— Тебе не понять. Ты не турок.

Как мерить линейкой

Гюзин Абла умерла в 2006 году в возрасте восьмидесяти четырех лет.

Ее смерть заставила местных журналистов внимательно сравнить турецкие обычаи полувековой давности с сегодняшними. “Мало что изменилось, — констатировал журналист одного из самых уважаемых изданий. — Женщины как смерти боятся секса до свадьбы; мужчины изменяют женам; отцы боятся, что сын вырастет геем; каждый второй мужчина в стране в стрессе измеряет себе член линейкой и покупает виагру на базаре. Раз ничего не изменилось, что же нам дала Гюзин Абла? Она не изменила нас как общество. Но изменила сотни тысяч отдельно взятых людских историй”.

Доктор Мустафа Гюнеш тоже большой поклонник Тетушки:

— Это была big woman! Она говорила: не секс важнее всего, а любовь.

Проблема в том, что Гюзин Абла боролась в одиночку.

— Нам нужно всеобщее сексуальное образование, — говорит доктор Гюнеш. — Нам нужна Гюзин Абла в каждой турецкой школе. Не для того, чтобы подбивать детей делать fik-fik. А чтобы объяснять им, что любовь прежде всего. Как можно в европейской стране не рассказывать молодежи о сексе?! Ведь и так ясно, что они этим занимаются!

Мы минуту молчим. Пьем чай. Через какое-то время доктор то ли спрашивает, то ли вздыхает:

— Польша нас, наверное, лет на сто опередила?

Байбайбуш

Дело было так: обед, смотр войск, беседа с военным руководством. 14 декабря 2008 года Джордж Буш прощался с Ираком. Под конец он вышел к журналистам. Отвечал на вопросы, широко улыбался. В общем, очередное скучное официальное мероприятие.

Вдруг один из журналистов снял ботинок и запустил им в Буша.

— Это тебе, собака! — крикнул он. — От иракских вдов и сирот! — И метнул вдогонку второй ботинок.

Бушу удалось увернуться. Его агенты в суматохе чуть не затоптали пресс-секретаря Белого дома. Без всякой на то нужды. Ведь у террориста было только две ноги. Иракские охранники повалили его на землю.

Контрагент из Мосула

Фургон для доставки товара подбрасывало на ухабах турецкого побережья Черного моря. Водитель-курд курил сигарету за сигаретой, чтобы не заснуть. Он завидовал шефу, который дремал, прислонившись головой к оконному стеклу.

Обоих оживил телефонный звонок: +964… Иракский номер. Рамазан Байдан, мужчина лет тридцати с трехдневной щетиной на щеках, нажал на зеленую кнопку “ответить”.

Полгода спустя на ломаном польском он рассказывает мне, что этого телефонного звонка ждал всю жизнь. Всегда чувствовал, что когда-нибудь ему позвонят, и это перевернет его судьбу.

Человеком, перевернувшим судьбу Рамазана, стал Абдулла, его контрагент из Мосула.

— Рамазан! Ты новости смотрел?

Да когда ему! Весь день развозил товар по магазинам на побережье.

— В Багдаде один парень бросил ботинком в Буша…

— Maşallah! Прекрасно! Попал?

— Нет.

— Тогда чего ты меня дергаешь понапрасну?

— Рамазан! По телевизору только об этом и говорят. Газеты будут писать только об этом!

— И что с того?

— Рамазан! Это был ТВОЙ ботинок!

Подошвой больнее всего

Имам Халил Юсуф не знает, что делать с ботинком, полетевшим в Буша. Он разглядывает его со всех сторон. Кладет на пол и снова берет в руки.

— Я купил их машинально. Их шьют на все той же фабрике. Посмотри, даже назвали… Помоги, здесь по-английски… Bye bye Bush. Вот-вот, байбайбуш. Будь я на месте того парня, я бы тоже кинул.

Мы сидим дома у имама, рядом с мечетью в азиатской части Стамбула, и пьем чай. Имам — ему под шестьдесят, седая борода, на лбу две глубокие морщины — размышляет вслух.

— Я бы бросил. Но стыжусь этого. Ислам — религия любви. Если тебя кто-то обидел, ты должен подставить другую щеку. Но, если взглянуть иначе, Буш — убийца, и иракца можно только похвалить. Он метил так, чтобы попасть подошвой. — Мы оба смотрим на толстую подошву байбайбуша. — У нас это считается сильным оскорблением, — говорит имам, но ему не удается скрыть симпатию к бросившему. — Здесь дело не в ботинке. И даже не в Буше, — добавляет он и расчесывает бороду пальцами. — Здесь дело в вас. В людях скопилось много злости по отношению к Западу. К Америке, к Евросоюзу, к вам. Я содержу приют для наркоманов. Много лет езжу на конференции по всей Европе. И всегда говорю: “Мы живем иначе, но проблемы у нас те же: как обеспечить детям лучшее будущее, старикам — достойную старость, миру — спокойствие”.

Но для вас спокойная жизнь — это жизнь по вашим правилам. Вы говорите, что ислам — религия отсталая, что наша демократия слабая, а традиции дурные. Вы требуете от нас перемен, ибо только вам дано знать, как жить в XXI веке. Но над нашими попытками измениться — ведь со времен Ататюрка мы ничем другим не занимаемся — вы лишь насмехаетесь. Вот, например, у меня борода и мусульманский головной убор. Стоит мне выйти в город, вы набрасываетесь на меня с фотоаппаратами! Как на какую-нибудь обезьяну!

— Ходжа, это любопытство, а не насмешки, — я пытаюсь смягчить обстановку.

— Нет, Витольд. Здесь нечто большее. Моя страна любой ценой хочет стать западной и современной. Мы готовы на все, лишь бы вам понравиться. Полвека назад послали войска в Корею, чтобы американцы с нами считались. И что получили взамен? Ничего! Даже визы для нас не отменили. Мы носим джинсы, снимаем фильмы наподобие ваших. А вы по-прежнему приезжаете и воротите носы.

— Не каждый…

— Витольд, с тобой невозможно разговаривать. Лучше не нервируй меня, а пойди и поговори с теми, кто покупает эти… байбайбуши.

Гордость Ирака

Исполнителем ботиночного покушения был журналист Мунтазар аль-Зейди. Холост, детей нет, двадцать девять лет.

— Какой президент, такое и покушение, — сказал на следующий день один турецкий сатирик.

— Думаю, он не вынес улыбки этого придурка, — говорит мне по телефону Диргам аль-Зейди, брат журналиста. — Мунтазар третий год работал на телеканале “Аль-Багдадиа”. Вначале я был у него оператором. Каждый день мы показывали, как живут самые бедные иракцы: вдовы, сироты, калеки. Война оставила страшные следы. Ваше телевидение этого не показывает. У вас цензура, потому что это ваша война и ваша вина. Кроме того, ваши журналисты бояться заглядывать в такие места. Мунтазар не боялся. Он принимал близко к сердцу то, что видел. Наш двоюродный брат погиб во время теракта. Каждая семья потеряла кого-то из близких. Бросил ботинок? Я от него такого не ждал. Скорее всего, это было спонтанное решение. Но я им горжусь.

Гордились почти все иракцы. Когда оказалось, что аль-Зейди грозит больше десяти лет тюрьмы, тысячи людей вышли на улицы, чтобы выразить солидарность с Мунтазаром-метателем. В руках и привязанными к палкам они несли ботинки. Приклеивали их к плакатам с изображением Буша и скандировали: “Американская собака!”

Рамазан Байдан, как только пришел в себя после разговора с Багдадом, поехал в ближайшую гостиницу. Во всех новостях (а гостиничное телевидение ловило турецкие, грузинские и — пусть и нечетко — иракские каналы) показывали его ботинок.

— Я плакал, — говорит мне Байдан полгода спустя. — Я сам спроектировал эту модель и первые пять лет сам шил ботинки. Ведь мне за всем приходится следить самому. А теперь моим ботинком восхищается весь мир!

Но я понимал, что нужно действовать быстро. Уже на следующий день десять фабрик начали похваляться, что это их ботинки полетели в Буша. Две из Китая, одна из Сирии и по одной из Ливана и Ирака. Остальные из Турции, ведь мы производим больше всего одежды и обуви в регионе. Я увидел по иракскому телевидению какого-то идиота, который размахивал мужскими туфлями и кричал, что это его ботинок был в руках Мунтазара-метателя. Да я б его голыми руками придушил! Видно же, что байбайбуш летит медленно. Только благодаря этому Буш и сумел увернуться. Это был тяжелый ботинок, а не какая-то свадебная туфелька.

Наши банки лучше ваших банков

В том, что байбайбуш никакая не туфелька, убедился Реджеп, владелец маленькой кондитерской.

— Я их надел на обрезание двоюродного брата. У меня ноги горели весь день. Невозможно было выдержать. Может, тот парень из Ирака тоже не выдержал при такой жаре? Снял, спрятать было некуда, вот он и кинул ими в Буша, — шутит кондитер. И хвастается, что ему поступило уже несколько заказов на торт в форме ботинка. — С тех пор как выяснилось, что ботинок турецкий, все только об этом и говорят! Я тоже считаю, что все турецкое — лучшее. Турецкое и арабское. То есть исламское. Ты знаешь, что наши банки вообще не пострадали от кризиса? Точнее, турецкие банки, во всем следующие за Западом, немножко пострадали. Но исламским, руководствующимся Кораном, живется все лучше и лучше.

И Реджеп рассказывает мне о банке, который дал ему кредит на развитие бизнеса.

— Коран запрещает зарабатывать на процентах. И правильно делает. Бедный всегда берет взаймы у богатого и всегда на этом теряет. Богатый богатеет. А бедный до конца своей жизни не может выбраться из долгов.

Посмотри, что делают ваши банки. Они дают тебе деньги, только если получат гарантию, что ты их вернешь. Если твой бизнес прогорит, тебе придется продавать дом. Или почку.

Исламский банк предложил мне muşareka, то есть соглашение, соответствующее законам ислама. Если кондитерская не будет приносить прибыль, проигрываю и я, и банк. Никто не станет таскать меня по судам, выбивать из меня долги. Нам обоим важно, чтобы все получилось. Банк дает деньги, консультирует, мы вместе составляем бизнес-план. И зарабатываем тоже вместе.

Если бы все банки так работали, не было бы кризиса. Но вся ваша культура держится на деньгах. Мусульманин всегда помнит о семье и друзьях. Он всегда делится с бедными.

Вы же хотите как можно больше получить для себя.

Мусульманин, если у него есть жилье и еда, благодарит Аллаха и считает себя счастливым человеком.

Вам на Западе для этого нужна еще машина. И вертолет. И последняя модель телефона.

Я так думаю. Но молодежь уже совсем другая. Моему сыну тридцать лет, и он проколол себе губу. Слушает дикую музыку и думает, глупец, что он европеец.

Ботинки как фисташки

Мировой центр заговора против Буша — так назвал фабрику Байдана один из турецких публицистов — находится на окраине Стамбула.

Из центра метрополии туда ехать почти час пригородным поездом. Или два часа на такси — пробки в городе с пятнадцатимиллионным населением заканчиваются только в Кючюкчекмедже, деревне, которую недавно поглотил стамбульский колосс. Здесь останавливались на отдых отряды янычар, отправлявшиеся завоевывать Европу. Войска Кара-Мустафы, шедшие на Вену, тоже устраивали привал в Кючюкчекмедже. Сегодня жизнь здесь, вдалеке от мировых конфликтов, течет медленно.

Секретарша с лицом, закрытым платком, предлагает кофе, чай или кола-турку — местный ответ кока-коле, которую по телевизору часто рекламируют голливудские актеры.

Через минуту появляется сам шеф.

— I am big boss Ramazan, — представляется он. Это все, что он может сказать по-английски. По-польски у него получается куда лучше. — Хороший ботинки, очень дешевый, — он указывает на товар, стоящий на полках. — Три года я ездил в Варшаву, на Стадион[38], — выговаривать это ему тяжело, поэтому уже по-турецки я узнаю, что модель 271, прежде чем полететь в Буша, скиталась с биг-боссом между Стадионом десятилетия и рынками в Млаве, Гродзиском и Пясечно.

— Больших денег я у вас не заработал, но люди были супер. Как и я, всего добивались сами. Было много курдов, прямо как дома. А еще были турки, болгары, русские, украинцы. Я перестал к вам ездить только в 2003-м, когда началась война в Ираке.

Ирак — моя самая большая удача. Все боялись там торговать. А я ездил по маленьким городам, иногда уже через неделю после того, как там прекращались бои, и искал рынки сбыта. Я рассуждал так: война войной, но ходить в чем-то нужно. И оказался прав.

Другие только сейчас открывают этот рынок. А у меня уже есть контакты. Я продаю обувь в Турции, Ираке, Сирии, Иордании, России, Албании, Боснии… Дам вам адреса некоторых магазинов на базаре. Сами увидите. Ботинки расходятся как иранские фисташки!

И мы отправляемся поговорить с покупателями. В первом магазине байбайбуши уже закончились.

— Мы продаем двести пар в неделю, — хвастается сын владельца.

Во втором магазине продавец начинает с антибушевской тирады:

— Надеюсь, что ночью ему снятся кошмары. Что он не может спать и что будет мучиться перед смертью. Он столько людей поубивал в Ираке, что гореть ему в аду вместе с Гитлером и Сталиным. Вы из Польши? То есть ваши руки тоже в крови. Пусть хоть вашим детям будет стыдно за эту войну.

Мы прощаемся. Идем в третий магазин. Он находится в самом центре района Аксарай. Именно здесь во времена коммунизма польские челноки затоваривались кожаными куртками и джинсами. Может, где-то еще сохранился магазин под названием “Бонек”. Но сегодня здесь безраздельно властвуют русские.

— Байбайбуши? Пожалуйста! Бежевые, черные, коричневые. Все с фирменной наклейкой и парой прощальных слов бывшему президенту, — нахваливает свой товар продавец. — Хотите поговорить с покупателями? Пожалуйста! О, вот наш постоянный клиент. Мехме-е-ет! Иди скажи чего-нибудь газете!

Ваш король нам шнурки завязывал

— Соединенные Штаты по-турецки называются ABD, Amerika Birleşik Devletleri, — говорит Мехмет, и все в лавке внимательно прислушиваются к его словам. Мехмет продает на улице крендели, похожие на краковские претцели, которые здесь зовутся sumit. Среди торговцев он пользуется большим уважением.

У Мехмета нет сомнений в том, что сегодня ABD — самый важный игрок на мировой арене.

— Но когда-то мы сами были ABD. Правили всем миром, от Белграда до Мекки. Ты знаешь, Витольд, что мы дошли до самой Вены?

Я на секунду задумываюсь, стоит ли продолжать эту болезненную для турецкой гордости тему. Эх, была не была.

— Знаю. Наш король вас оттуда прогнал.

Мехмет смотрит на меня как на одного из безумцев, слоняющихся рядом с мечетями.

— Витольд, ты в своем уме? Ваш король? Король ляхов? Да ему бы только турецким янычарам шнурки завязывать, — Мехмет сотрясается от смеха, а вместе с ним и продавец с покупателями, которых с каждой минутой становится все больше.

На сей раз задета моя национальная гордость.

— Но из-под Вены-то он вас прогнал!

Мехмет разводит руками.

— Мы сами себя прогнали. Один паша поссорился с другим. Их приспешники плели друг против друга интриги при дворе. Султан не смог их обуздать, и мы проиграли. Что-что, а ссориться мы умеем. Но, когда мы были ABD, шансы у всех были равны. Раб мог стать султаном. Бывало и такое. И неважно, босниец, черкес или курд. Сейчас кто бедным родился, тот бедным и умрет. И называется это демократия.

С нашей овцой все в порядке

После ухода Мехмета ко мне подошла одна из покупательниц.

— Вы из газеты? А вы знаете, что нашим ученым удалось клонировать овцу? — тихо спросила она.

Ничего себе! А я-то думал, что англичанам.

— Они были первыми, — соглашается женщина, как выясняется, учительница биологии. — Но их Долли сдохла через год. А нашей Оялы уже два года, и она по-прежнему чувствует себя неплохо. Для меня в этом вся суть вашего Запада. Дешевка. Байбайбуши вы будете носить десять лет, а то и дольше. А я вот купила итальянские туфли, так они через неделю начали разваливаться, вот здесь, — и учительница показывает, в каком месте расходится шов.

— Итальянские? Да эти туфли мой двоюродный брат под Стамбулом шьет, — неожиданно отзывается продавец.

Учительница фыркает на него, на меня и гордо удаляется.

Байбайбуш — символ борьбы

Скажем прямо, ботинки Рамазана Байдана — страшная дешевка. Не думаю, что они продержались бы дольше, чем пошитые под Стамбулом итальянские туфли учительницы биологии. Делают их из низкокачественного кожзаменителя. Подошва такая толстая, что мужчина ростом выше декоративного гнома выглядит так, будто хочет прибавить себе несколько сантиметров. Кроме того, теперь на них красуется надпись. На золотом фоне читаем (чего и следовало ожидать): Bye bye Bush.

Но Байдан, как каждый турецкий бизнесмен, блестяще умеет превращать недостатки в достоинства.

— Это дешевые ботинки. Всего тридцать долларов за пару. Благодаря этому они могут стать символом борьбы бедных с богатыми, — говорит он и подсматривает в записи, спрятанные в ящике письменного стола. — Мой ботинок стал символом борьбы! — читает он. — Моя фирма поддержит диалог на Ближнем Востоке. Я буду помогать палестинцам, чеченцам и Сектору Газа. Байбайбуш станет оружием в борьбе за мир во всем мире.

Как именно он собирается повлиять на мировых лидеров, босс не рассказывает. Поняв, что его речи не производят на меня особого впечатления, он закрывает ящик стола и предлагает закурить.

Памук позорит народ

— Мир на Ближнем Востоке? Не при нашей жизни, — говорит Зейнеп, студентка из Стамбула. — Эту пару я покупаю в подарок отцу. Он офицер. Как раз вышел на пенсию. Он тоже считает, что израильтянам с арабами не договориться.

Зачем ему ботинки? Ну, в Турции тоже найдется, в кого их бросить, — Зейнеп будто взвешивает в руке байбайбуш. — Несколько политиков. Певцов. И этот чертов Орхан Памук.

С политиками все понятно. Эти всегда что-нибудь натворят. Певцы? Предположим, часто фальшивят. Но чем студентке не угодил нобелевский лауреат? Мы выходим из магазина и отправляемся выпить кофе. Я прошу Зейнеп объяснить поподробнее. Она читает мне небольшую лекцию из области пограничья литературы и жизни.

— Во-первых, он ни одного дня в жизни не работал. Сам из богатой семьи. А есть писатели, кто лишнего куска себе не позволит, только бы иметь возможность писать. Почему им никто Нобеля не дает?

Я отвечаю, что если давать только бедным, то это будет благотворительность, а не Нобелевская премия. Зейнеп качает головой.

— Знаешь, почему Памуку дали премию? Потому что он позорит турецкий народ! Смеется над тем, что мы гордимся своей историей. Что до сих пор вспоминаем великие победы нашей армии. Что не можем найти себе место меж ду Востоком и Западом. Писатели должны воспевать прекрасное в народе. А он выпячивает недостатки. Но больше всего меня задевает то, что он оскорбляет Ататюрка.

И Зейнеп напоминает, как после Первой мировой войны соседи хотели поделить Турцию, но Ататюрк им не позволил. И как он реформировал страну, приближая ее к Европе.

— Турция не должна ничего менять в его заветах! — негодует дочь офицера. — Меня бесит, когда кто-то пытается его очернить. Еще пять лет назад Ататюрк был святым. А сегодня Памук, который над ним насмехается, получает Нобеля. А какой-то горе-режиссер[39] снимает фильм, где Ататюрк пьянствует и бесчинствует. Мне плевать, напивался он или нет! Я не хочу этого знать! Погоди, вон идет мой друг. Он у нас умный, наверняка скажет что-нибудь интересное. Мура-а-ат!

Мурат вместе с Зейнеп изучает педагогику.

— Запад? Я с ним сталкиваюсь почти ежедневно. Мой родной город Аланья расположен на берегу моря. Там тысячи туристов. Когда я вижу, как вы относитесь к женщинам, меня в жар бросает, — говорит он. — Ваши женщины с каждым мужчиной готовы болтать. К ней пристают, а она улыбается!

— Они в чужой стране. Просто хотят быть приветливыми.

— Только проститутки со всеми кокетничают. А какие из вас мужья! У моих друзей, если они познакомятся с кем-нибудь с Запада, всегда наготове шутка. Ты откуда, из Польши? Спал я как-то с одной полькой. Ну и почему ты молчишь?

— А что я должен сказать? Повезло…

— Да я же тебя только что оскорбил!

— Разве?

— Ну вот видишь, вы ничего не понимаете. За такую шутку турок сразу дал бы в морду. Это как оскорбить члена семьи, — говорит Мурат и уходит.

— Многие парни, особенно из села, так думают, — говорит Зейнеп. — Это как племенные отношения. Каждый из твоего племени — твой родственник. И все же, когда речь заходит об отношении к женщине, — Зейнеп на минуту задумывается, — я на стороне Запада.

Президент грозил ботинком президенту

Через месяц после выходки Мунтазара ботинком от журналиста получил индийский министр внутренних дел. Следующий полетел в китайского премьер-министра во время его визита в Оксфорд. Президент Бразилии угрожал ботинком президенту Венесуэлы.

— Брошу, если затянешь свою речь, — сказал он во время встречи глав государств Латинской Америки.

В иракском Тикрите местный художник поставил памятник байбайбушу, а в США молодые противники Буша стали носить значки с ботинком.

Рамазан Байдан начал бриться и пользоваться туалетной водой. Ему поступило предложение жениться (на богатой даме из Штатов, которая также терпеть не могла Буша) и закрутить роман (с моделью, рекламирующей его обувь). Он отверг и ту и ту. Сейчас нет времени ни на что, кроме фирмы.

А фирма переживает свой расцвет. Раньше ежегодно продавалось около пяти тысяч пар модели 271. С тех пор как она стала именоваться байбайбушем, за полгода разошлось более ста тысяч пар. Самые большие продажи в… Соединенных Штатах.

— Противники Буша ставят их у себя дома на телевизор, — говорит Байдан. — Правда, меня беспокоит, что в Ираке продажи почти не растут. Они не верят, что это был мой ботинок. Если мне удастся их убедить, треть иракского обувного рынка может стать моей. Так было с портным Саддама, который после суда над ним стал главным по мужским костюмам.

— Кто это?

— Реджеп Джесур. Я дам тебе его адрес.

У Хусейна был прекрасный вкус

Пиджак — 56.

Нога — 112.

Рост — 1,86.

Размер обуви — 45.

Все эти цифры Реджеп Джесур, лысый как колено курдский портной, называет по памяти.

— Дело не в Саддаме, — замечает он. — Я помню размер каждого постоянного клиента.

Его магазин на знаменитом базаре в районе Султанахмет вот уже несколько лет осаждают покупатели. Внутри невозможно даже спокойно поговорить. Поэтому мы идем в подсобку. Джесур показывает мне кое-что интересное: последний костюм Хусейна, так и не попавший к клиенту.

— Перед процессом его двоюродный брат заказал мне восемь костюмов и рубашек. Я не знал, что это для Саддама. Вся его семья у меня шьет, а размер пиджака был не тот, что обычно. Но, когда я увидел, как он похудел, все стало понятно. Он очень хотел хорошо выглядеть на суде, поэтому надевал только мои костюмы. Но последний я так и не успел ему переслать.

Джесур больше десяти лет шил для Хусейна, его министров и даже для сборной Ирака по футболу. Но лишь с процесса над бывшим иракским президентом начался взлет его карьеры.

— Каждый раз, когда Хусейн доставал авторучку, камера показывала вшитый логотип моей фирмы, — хвалится портной. — Один журналист подсчитал, что на такую рекламу мне пришлось бы потратить шесть миллионов долларов. До того мы продавали двенадцать тысяч костюмов в год. После суда продажи возросли в пять раз. В основном за счет Ближнего Востока.

— Разве не парадоксально, что Саддаму, осужденному за убийства курдов, костюмы шил курд? — спрашиваю я.

— Саддам не знал, кто их шьет. А для меня бизнес — это бизнес, и не надо смешивать его с политикой.

Евросоюз хочет уничтожить Турцию

Я возвращаюсь в магазин с байбайбушами. Элегантный мужчина примеряет пару песочного цвета. На беглом английском он приглашает меня на чашечку кофе и сразу же снимает галстук.

— В галстуке я — чиновник одной из районных управ Стамбула. Не пиши, какой именно. А как только я его снимаю, становлюсь обычным гражданином по имени Мурат. На твои вопросы хочу отвечать как гражданин, — говорит он и вешает голубой галстук на стул. — Ботинок и Буш? Очень хорошо все вышло. Парень сделал то, что все мы хотели бы сделать. Жаль, что не попал. Я купил такие ботинки и жду, когда нас навестят чиновники из Евросоюза. Почему? Потому что вы хотите уничтожить Турцию.

Я чуть не поперхнулся кофе.

— Что, простите?

— Да-да! Вы знаете, какая мы сильная страна. Еще пару лет, и мы всей Европе дадим прикурить. И поэтому вы приезжаете и занимаетесь пропагандой презервативов, однополых браков, секса без обязательств. Все ради того, чтобы мы рожали меньше детей.

— А может, затем, чтобы не было детей голодных и нежеланных? И чтобы каждый мог жить так, как хочет?

— Ты пудришь мне мозги, как и все вы с Запада. В Турции нет ни одного голодного ребенка. Ислам велит нам заботиться о бедных. И мы заботимся. А Евросоюз пропагандирует извращения. Когда в Стамбуле проходит парад извращенцев, они несут европейский флаг. Вряд ли случайно. Наш премьер говорит: “Вступим в Евросоюз, нам дадут много денег”. Но в обмен на что? К нам в управу приехала делегация: француженка, бельгиец и люксембуржец. И сразу в лоб: у вас страшная бюрократия и наверняка проблемы с коррупцией. Мы будем бороться с этой вашей коррупцией.

Шеф неделю продержал их в приемной. Говорил, что у него нет времени на встречу. Прежде чем время нашлось, им уже пора было уезжать. Он показал им, кто тут главный. У нашей бюрократии пятисотлетние традиции. Еще с османских времен. И не Евросоюзу учить нас, что нам делать!

Когда-то, должен признаться, я восторгался Западом. Но, пожив с год в Гамбурге, осознал, что нигде не живется так хорошо и богато, как в Турции. Вы нам завидуете. Поэтому хотите, чтобы мы вошли в Европейский союз. А после этого вы начнете здесь заправлять.

— А на Западе есть хоть что-то, что вам нравится?

Мурат глубоко задумывается.

— Обама мне нравился. Поначалу. Но с этим уже покончено. Потому что он приехал в Стамбул и говорит:

“Евросоюз, прими Турцию!” Ку-ку! Это не его страна и не его дело! Он может сказать, что ему понравились наши достопримечательности. Или что турецкая кухня пришлась ему по вкусу. Но решать, куда и когда вступать, мы будем сами. Недавно на эту тему проводили соцопрос. Сегодня более шестидесяти процентов турок вообще не хотят в этот ваш Евросоюз.

Следующий кризис вас добьет.

Халил и Рабья тоже настроены против Евросоюза.

— Я считаю, что мы на этом больше потеряем, чем приобретем, — говорит Халил. Они живут в Конье. У него подстриженная мусульманская борода. Она в платке. Приехали за товаром, у отца Халила магазин одежды. — Ваше время подходит к концу! — добавляет Халил, а Рабия скромно потупляет взор. — Время Буша уже закончилось. Твое, Витольд, тоже заканчивается. Как и каждого из вас.

Они женаты полгода. Никогда не были на Западе, да им это и не интересно. Зато Халил побывал с паломниками в Сирии.

— Вначале, когда я узнал об этой истории с ботинком, я был взбешен. Вы на нас, мусульман, посылаете танки, бомбардировщики, лучшие свои войска. А мы в ответ пытаемся забросать вас ботинками. Даже Буш над этим смеялся.

Но один мудрый мулла мне объяснил: “Запад сам себя истребит”. Десять лет, и никто и не вспомнит, что вы были мировой силой.

Во-первых, вы не хотите рожать детей.

Во-вторых, вам слишком хорошо живется. Пословица гласит: сытый лев забывает, как нужно охотиться. Этот кризис вы еще переживете. Следующий — нет.

А в-третьих, вы едите свиней. Можешь смеяться. Но Мухаммед знал, что делал, когда запретил нам есть свинину. Свинья — грязное животное. Она разносит болезни. Каждый новый свиной грипп может стать для вас последним.

— С этими свиньями парень, возможно, и прав, — говорит имам Халил Юсуф, когда я пересказываю ему свои беседы с людьми. — Упадок культуры… Пожалуй, что-то в этом есть… Мусульманам не нравится, что вы всегда правы. Ваша культура, ваша демократия, ваши идеи всегда лучшие. В стране с такими богатыми традициями, как наша, это не может нравиться. В Польше еще обезьяны скакали по деревьям, когда между Тигром и Евфратом возникла цивилизация. Обе эти реки текут через Турцию. Вы должны это уважать.

— Ходжа, у нас не было обезьян…

— Витольд, ты меня раздражаешь. Иди уже.

Турецкая смесь

Доктор Хатидже Озтюрк, социолог, говорит:

— Турок — это удивительная смесь гордости за свое прошлое и современных комплексов. Мы все гордимся тем, что когда-то были великой державой. Сегодня поводов для гордости у нас гораздо меньше. Да, мы победили на Евровидении. В футбол неплохо играем. Но времена, когда армия султана осаждала Вену, давно прошли.

Однако вы должны понимать, что покупатели байбайбушей — люди специфические. Именно поэтому вам так часто попадались религиозные турки. Поэтому они так остро критиковали Запад. В Турции сотни тысяч вполне успешно живут “по-западному”. Я и себя считаю одной из них. Но признаюсь: скажи вы хоть слово против турецкой кухни или Ататюрка, я бы обиделась насмерть.

Обама и абрикосы

Через три месяца после визита Буша в Ирак Стамбул посетил Барак Обама. Через час после его отъезда в мэрии города Малатья раздался телефонный звонок.

— Ахмет, ты новости смотрел?

— Нет, а что?

— Обама съел абрикос. На базаре попробовал.

— И что с того?

— Ахмет, ради Аллаха. Это же был ТВОЙ абрикос!

Малатья — самый крупный производитель абрикосов в мире. В тот же день в мэрии была создана специальная комиссия. Два дня спустя студенты представили проекты плаката. Через неделю в газетах появилась фотография Обамы, окруженного абрикосами из Малатьи. “Он знает, чтó хорошо”, — гласил наспех придуманный лозунг.

— С одной стороны, мы вас ненавидим. С другой — ваше одобрение для нас бесценно, — улыбается доктор Озтюрк.

Вся Турция в парке Гези

Наш премьер — исламист и опасный для страны бандит. От него нужно избавиться, и поскорее, говорят те, кто оккупировал[40] парк Гези.

— Вранье! Он гений, посланный нам небесами! — говорят те, кто в парк не пошел.

Я взял спальник, туристический коврик и термос. И отправился побеседовать с теми и другими. Что их объединяет? Что разделяет? И что даст им эта оккупация?

Два племени

Парк Гези прилепился к четырехполосной дороге, посредине фонтан, по углам несколько роскошных отелей. Стамбульские власти — и турецкое правительство — хотят вырубить деревья и построить на месте парка торговый центр наподобие османских казарм. Вот почему в конце мая 2013 года турецкая молодежь провела здесь акцию протеста, участников которой жестоко разогнала полиция.

В ответ в парк пришли тысячи молодых турок, поставили палатки и начали оккупацию. Демонстрация в защиту парка быстро переросла в акцию протеста против правительства, которое, по мнению митингующих, не прислушивается к гражданам страны, проводит исламизацию Турции и берет все более авторитарный курс. Демонстрантов несколько раз разгоняла полиция, турецкий премьер обзывал их сбродом и вандалами, но они все равно возвращались в парк.

Владельцы пятизвездочных отелей были в отчаянии: почти месяц они терпели значительные убытки. После первых акций протеста у состоятельных гостей отелей появилась возможность заказать защитные маски от газа — газ, распыляемый полицией, проникал в роскошные номера.

Состоятельные гости приехали сюда по делам или на стамбульский shopping month — месяц покупок. Ожидались огромные скидки и круглосуточно открытые магазины. Вместо этого — уличные беспорядки и газ, раздражающий нос, горло, бронхи и глаза. Почувствовав запах газа, гости поднимались на террасы своих отелей. Оттуда было прекрасно видно:

1) собравшихся в парке молодых взбунтовавшихся турок с длинными волосами, вернувшимися в моду усами, гитарами и плакатами с перечеркнутой физиономией премьера Реджепа Тайипа Эрдогана;

2) турок постарше, с большими животами, в дешевых и дорогих костюмах, с сигаретой в одной руке и мусульманскими четками в другой, сосредоточенных и нервно расхаживающих вокруг парка.

— Турция поделена ровно пополам, на два племени, — говорит, глядя на пузатых, Зубейде Топбас, студентка социологического факультета, оккупирующая парк Гези в красной палатке. Мы сидим в ее палатке на туристических ковриках, а неподалеку кто-то наигрывает на багламе песни времен революции Ататюрка.

Зубейде двадцать четыре года, у нее черные волосы и смуглая кожа, в парк она пришла лишь на третий день протестов:

— Поначалу я не верила, что из этого что-то выйдет. Мои знакомые годами повторяют, что сыты правящей партией по горло. Это я слышала, когда депутаты АКР — Партии справедливости и развития — хотели ввести уголовное наказание за супружескую измену. Потом — когда они запрещали теорию эволюции. Когда обязывали девочек носить платки в школах. Я думала, на этот раз тоже все ограничится болтовней. Потому что раньше любая дискуссия заканчивалась тем, что это, мол, они добились экономического роста, они добиваются для Турции членства в Евросоюзе. А то, что заодно много говорят об исламе? Что ж, видимо, в этой стране иначе быть не может.

И лишь увидев на Би-Би-Си (турецкие СМИ поначалу даже не упоминали о протестах), что на самом деле происходит в парке, прилегающем к главной стамбульской площади Таксим, Зубейде собрала рюкзак, отыскала колышки от старой палатки и отправилась с подружкой оккупировать Гези. В первый же день она выложила в “Фейсбук” фотографию себя и подруги в палатке и добавила тэг: #occupygezi. Еще ни разу ее фотографии не собирали столько лайков — пятьсот за несколько минут.

— Лайкали люди, которых я вообще не знала, я даже не представляла, что такое возможно. Есть над чем задуматься, — говорит Зубейде. — Эмоции зашкаливают. Самое ужасное сейчас то, что наши политики не сглаживают различия между турками, а, наоборот, сознательно их подчеркивают. Я уверена, что Эрдоган цинично использовал нашу акцию протеста, чтобы выиграть выборы в органы местного самоуправления в будущем году. Чтобы консолидировать своих избирателей, которых все же гораздо больше, чем людей думающих, таких, как мы. Точь-в-точь как Путин, который в девяностые годы выиграл выборы в России, ударив по чеченцам. У нас нет чеченцев, у нас есть курды, там в последнее время все спокойно, но повод натравить одних турок на других всегда найдется. Неверующих на верующих. Либералов на социалистов. Богатых на бедных.

— Тогда в чем смысл этой акции протеста, если, по-твоему, она и так на руку власти?

— А какой у нас выход? — Зубейде крутит прядь волос. — Снова покорно кивать? Делать вид, что ничего не произошло? Что он может безнаказанно построить мечеть в самом сердце светского государства?

— Он говорил об этой мечети в преддверии последних выборов. И выиграл.

— У нас и так в сто раз больше мечетей, чем школ или больниц. Культура в упадке, на театр нет денег. Но на строительство мечети всегда найдется. Хочешь сделать карьеру на госслужбе — отправляйся на пятничный намаз. Лучше в рабочее время, чтобы начальство видело. Так что извини, но об очередной мечети и речи быть не может.

Красивые парни

— А мне мечеть вообще не мешает. Стояла бы себе возле парка Гези. Вот только не понимаю, чего Тайип прицепился к нашему парку, — у Тайфуна тоненький голосок, почти фальцет, и он так карикатурно сгибает руку в запястье, что я никак не пойму, подчеркивает ли он этим свою сексуальную ориентацию или же, наоборот, насмехается над геями. Мы сидим у стойки одной из организаций, защищающей права сексуальных меньшинств. В парке у нее два столика, за которыми, например, можно побеседовать с транссексуалом. Они раздают презервативы и… бутерброды с сыром.

— У Тайипа такая попка! А когда он злится, он такой сексуальный… — мечтательно улыбается Тайфун, словно забыв, что говорит о консервативном премьер-министре своей страны, которому в последнюю очередь хотелось бы услышать комплимент из уст гея. — Я тебе кое-что расскажу по секрету, — он наклоняется к моему уху. — Тайип ликвидирует парк Гези из-за меня.

— Как это?

— Ну, из-за меня и моих друзей. Мы приходим сюда перепихнуться, — Тайфун смеется, а я пользуюсь паузой, чтобы получше его рассмотреть. На вид ему лет сорок, на нем обтягивающие джинсы, футболка с радужным флагом и ремень с шипами, грудь у него бритая. — Сюда приходят красивые парни со всего города. И еще шлюхи — парни, которые занимаются проституцией. И трансвеститы. Парк Гези славится этим на всю Турцию. Тайипчик знает, ведь он вырос неподалеку, — говорит Тайфун и показывает рукой в сторону района Касымпаша, где действительно прошло детство турецкого премьера.

О том, что парк Гези навлек на себя гнев Эрдогана именно выходками геев, я слышал от моих турецких коллег-журналистов. Геев пришлось убрать, потому что здесь появится мечеть. Чтобы они убрались наверняка, парк нужно ликвидировать, обнести забором и построить что-нибудь посередине.

— С тех пор как нас выгнали из Гези, все шлюхи стоят в боковых улочках — пройдись, и ты увидишь, как они вертят попками. Тайип нам бешено завидует: кто ж не любит хорошенькие попки? Вот почему он велит свозить сюда какие-то дурацкие экскаваторы, бульдозеры, строить какие-то османские казармы. Он хорошо знает, что делает. Ты только представь себе, что в таких казармах между солдатами творится. Хи-хи-хи, — Тайфун заливается смехом от одной только мысли об этом. — Но у меня почему-то не получается на него сердиться, хоть он нас газом травит. В этом весь я — всегда улыбаюсь. Когда я еще жил в Конье, меня пидором обзывали. Люди там темные, для них что пидор, что гей, у меня не было сил что-то им разъяснять. Я им отвечал: может, я и пидор, зато хорошенько оттраханный. Меня за это били по голове, а потом, когда уже никто не видел, многие просили меня отсосать. Я? Отсосать? Говорю тебе, что в Конье никто гея от пидора не отличает. Пришлось оттуда уехать, не то забили бы меня насмерть.

Я приехал в Стамбул, стал жить с одним старым геем, который уже ходить не мог, и я каждый день привозил его в инвалидной коляске в Гези. Сам он к тому времени ни на что не годился, но посмотреть любил. Он просил похоронить его в парке, потому что здесь, по его словам, ему довелось пережить самые прекрасные мгновения своей жизни. Но ничего из этой затеи не вышло, да, пожалуй, оно и к лучшему, иначе сегодня его выкопали бы этими экскаваторами. Да еще и газом бы угостили.

Когда полицейские появились в первый раз, шлюхи из парка начали ругать Тайипа. Мол, он диктатор и фашист. Полицию на нас натравливает. Но я не люблю людей фашистами называть. Я им говорю: а кто ж вам столько красавчиков полицейских привел?! Смотрите-смотрите, может, ничего красивее в жизни не увидите. Смотрите, как они вертят попками, как бьют вас палками. Смотрите и благодарите судьбу за Тайипа, который нам все это дал!

Граната в пакете

И все же обычно столкновения с полицией были не столь приятны.

За день до самой жестокой атаки на демонстрантов Мустафе, студенту юридического факультета из-под Измира, какой-то мужчина хотел подсунуть гранату.

— Он назвался солдатом, сказал, что после начала протестов под шумок дезертировал из части и украл несколько штук. Пытался всучить мне какой-то предмет в пакете, якобы гранату. Утверждал, что гранаты нам нужны, чтобы защищаться, потому что полиция скоро за нас как следует возьмется, — говорит Мустафа. — Как мы поступили? Да я даже в руки не захотел это брать. А вот мои друзья хотели ему задницу надрать. Ясно, что это был засланный казачок или провокатор. К тому же полный идиот: заявился с таким предложением в лагерь пацифистов. Видишь эту большую А в кружочке? Висит прямо на входе. Оружие — последнее, что нам можно всучить. Тот тип убежал, а мы за ним через весь парк гнались и кричали:

“Вон отсюда!”

Даже думать не хочу, что было бы, найди они у нас эту гранату. Ведь полиция только и ждала чего-то такого! Сюда каждый день такие типы приходили. Мой друг видел одного из них. Во время столкновений с полицией тот бросал в полицейских зажигательные бомбы. А потом, когда моего друга скрутили и вели в автозак, тот же тип ударил его ногой в живот. Даже не переоделся.

— Мустафа, а зачем полиции устраивать провокации?

— Потому что мирных демонстрантов нельзя травить газом и разгонять силой. Это плохо выглядит. С ними нужно вести переговоры. Здесь сплошные мирные фрики. Мы тут сидим больше десяти дней и помимо политики разговариваем о веганстве, фрукторианстве, смотрим разные фильмы — пять кинотеатров в парке открылось. У нас есть дискуссионный клуб, юридическая консультация, массажист, парикмахер. Ничего подозрительного не происходит. Я, кстати, маме обещал, что ни в каких глупостях участвовать не буду. Мама меня одна вырастила, я ей многим обязан. В Турции одинокой женщине приходится нелегко, так уж у нас принято в культуре, что женщина что-то значит, только если за ней муж стоит. Поэтому, когда мама сказала: “Сынок, может, не пойдешь в этот парк?”, я ей ответил: “Мама, я иду туда для тебя. Если нами и дальше будут править эти чурбаны из АКР, таким женщинам, как ты, будет только хуже. Для тебя я здесь сижу, и обещаю, что все будет в порядке”.

Так и есть. Смотри, сколько здесь продавцов кофе и чая. Будь мы опасны, они бы нас боялись и не пришли. А ведь хватило бы единственной гранаты, чтобы обвинить нас во всех смертных грехах и упечь в тюрьму лет на пятьсот.

Демократия в трудные времена

— Не такие уж они невинные. Ты бы видел, как они мой магазин грабили. Я бы этих панков в асфальт закатал, — негодует хозяин магазина Метин. Его магазин — мыло, повидло, жевательная резинка и немного выпивки — закрыт уже неделю. Оккупировавшие парк Гези сначала стащили у него несколько коробок с печеньем, потом закрасили аэрозолем витрину, а под конец написали на защитных рольставнях ругательства, так что убытки Метин понес весьма конкретные. К тому же он невероятно огорчен. По его словам, голоса таких, как он, верных избирателей Эрдогана никто не слушает.

— Я смотрю новости на иностранных каналах, как молодые турки борются с авторитарной властью, и не верю своим ушам. Площадь Таксим сравнивают с египетским Тахриром? Вы там себе на Западе постучите по своим европейским головам! Разве можно премьера, который трижды выиграл парламентские выборы и дважды референдум, чей ставленник стал президентом страны, разве можно такого премьера сравнивать с Мубараком?! Я понимаю, что у людей есть право защищать парк. Но разве они знали планы Эрдогана? Да ведь он хотел еще деревьев в парке посадить! Ну да, в середине парка построить эти османские казармы, но вокруг парк стал бы только гуще.

— Раз все должно было быть так хорошо, что же тогда случилось?

— То же, что и всегда! С тех пор как Эрдоган выиграл первые выборы, в СМИ и за границей начались беспардонные, ничем не обоснованные нападки. Вот уже десять лет я слышу, что он исламист, что он введет шариат и превратит Турцию во второй Иран. И всем глубоко плевать, что за это время турецкая экономика вышла в мировые лидеры. Что экспорт вырос в три раза. Что у нас в три раза больше инвестиций, дорог, всего!

Я начинал пятнадцать лет назад с маленького киоска в плохом районе, а сегодня у меня пять магазинов в разных частях города. Тружусь не покладая рук и никогда не жалуюсь. Тем, что имею, я во многом обязан правительству, которое помогает малому бизнесу. Да и крупному, впрочем, тоже. Неслучайно турецкая биржа сегодня показывает самые быстрые темпы роста в мире.

— А ислам? Почему запрещают стюардессам красиво одеваться?

— Да я тебя умоляю! Будь они такими исламистами, как о них говорят, разве я смог бы продавать алкоголь? За них голосует весь восток Турции, там люди очень консервативные, алкоголь для них хуже черта, поэтому правительству приходится время от времени перед ними расшаркиваться. Там многие уже давно ворчали, что, отправляясь в паломничество в Мекку турецкими авиалиниями, они не желают видеть стюардесс в мини-юбках. Это правда сложно понять?

Но главное — наш премьер чертовски прагматичен. И управленец отличный. Вы не хотели нас в Евросоюзе? Пеняйте на себя. Уже сегодня по уровню заработной платы и жизненным стандартам мы обгоняем Болгарию и Румынию, а может, и Грецию. Еще пара лет, и Евросоюз будет умолять нас вступить в него.

— Метин, а ты знаешь, что даже в Китае в тюрьмах сидит меньше журналистов, чем в Турции? Ваш премьер — прекрасный правитель, но ведь его правда тянет в авторитаризм. Для меня протесты в парке Гези — это как желтая карточка. Как предупреждение: премьер, не иди этим путем.

— Знаешь, — Метин делает глубокий вдох и некоторое время смотрит на холодильник с алкоголем, словно хочет найти там подтверждение тому, что он вот-вот скажет, — время сейчас непростое. И по мне, пусть лучше мою страну ведут, может, и жесткой, зато уверенной рукой. До Эрдогана в нашей политике был бардак похлеще, чем в итальянской. Ни одного решения не могли принять, всем заправляла мафия. Экономика катилась в тартарары. Сейчас все это удалось изменить. Кроме того… — Метин делает паузу и переводит взгляд с холодильника с алкоголем на висящий над дверью портрет. Это портрет Мустафы Кемаля, отца современной Турции. Такие портреты висят почти в каждом турецком магазине, парикмахерской, в кабинетах врачей, госучреждениях и ресторанах. Ататюрк для турков поистине святое. — Он ведь тоже правил авторитарно, — произносит наконец Метин и переводит взгляд с портрета на меня.

Наследие Ататюрка

Меня не удивляет, что Метин долго не отваживался вслух сравнить Эрдогана с Ататюрком. Ататюрк умер еще до начала Второй мировой войны, но для протестующих он по-прежнему остается важнейшей точкой отсчета. На окраине парка я наткнулся на двух яростно спорящих парней, на вид обоим было чуть меньше тридцати.

— Если не пойдешь с нами, значит, ты не настоящий турок, — кричит один из них. — Тебе плевать на демократию, на развитие. На наследие Ататюрка!

— Это тебе плевать на Ататюрка! — кричит второй и рвется в драку.

Друзьям приходится их разнимать, потому что они вот-вот, прямо как на деревенской свадьбе, набьют друг другу морды. С Ататюрком не шутят. В парке Гези на него ссылались почти все, кроме разве что курдов (Ататюрк перечеркнул их надежды обрести самостоятельное государство), радикальных левых и анархистов. Даже у веганов были с собой его фотографии. Даже у коммунистов был плакат, на котором между Ататюрком и Лениным стоял знак равенства.

Когда полиция решила отбить парк Гези, первым делом она в семь часов утра сбросила нелегальные баннеры с изображением Ататюрка с центра его имени. Сбросила лишь затем, чтобы повесить очередной баннер, на сей раз легальный.

— Мустафа Кемаль оккупировал бы парк Гези вместе с нами! — кричит девушка в джинсовой рубашке, увешанной булавками, и с пирсингом в носу. — Дело не в деревьях, дело в республике!

Несколько часов спустя в Анкаре премьер Эрдоган говорит очень похожие слова, выступая в меджлисе, турецком парламенте. С той лишь разницей, что слова его направлены против тех, кто оккупировал парк.

Немного уроков

— Я с начальной школы столько не учился, сколько здесь, — радуется Метин, бухгалтер в госучреждении. Лучше не писать, в каком именно, хотя, скорее всего, его и так уволят, несмотря на больничный, выписанный ему знакомым врачом на время протестов. Но дело шито белыми нитками — Метин заболел именно в тот день, когда на Таксиме впервые разорвались гранаты со слезоточивым газом. Учреждение подчиняется мэру Стамбула Кадиру Топбашу. А тот во всем подчиняется премьеру Реджепу Тайипу Эрдогану. Вряд ли он потерпит, чтобы в рядах его сотрудников завелись раскольники, призывающие к свержению правительства.

— А мне все равно, — говорит Метин и для пущей убедительности хмурит брови и цокает, что в Турции означает крайнее неодобрение. Мы сидим перед зеленой палаткой фирмы Quechua, эту палатку он поставил со своей девушкой между буфетом, временно превращенным в пресс-центр парка Гези, и площадью с великолепным фонтаном. — В правительстве все решают люди из АКР, то есть Партии справедливости и развития. Мои коллеги по работе за обедом обсуждают, кто в какую мечеть ходит и что именно имел в виду пророк Мухаммед, когда говорил о женщинах. Я совершенно серьезно, они о таких вещах спорят. Среди нас есть несколько неверующих, но до недавнего времени мы не высовывались. Никто из моих сослуживцев на Таксим не явился. Предпочитают сидеть тихо, ведь всем известно, что лучше государственной должности ничего не найдешь.

— А чему вы учитесь в Гези?

— Много чему! Вот ты, например, знаешь, сколько горит экскаватор? Вот видишь, не знаешь. Если его не тушить, то он может гореть целый день, хотя через несколько часов в основном горят уже только шины. Сходи туда, где они хотят построить мечеть, там увидишь наш автопарк. У нас там несколько экскаваторов, трактор, грузовик. Мы его зовем Мэтр, потому что кто-то пририсовал ему отличную улыбку — прямо как в мультике “Тачки”.

Из-за премьера нам пришлось научиться защищаться от слезоточивого газа. Этими масками, которые здесь на каждом шагу продают по три-четыре лиры за штуку, можешь дома телевизор украсить. Уж лучше взять несколько бумажных платков и смочить их водой. А от газа отлично помогает лук или лимон.

О людях мы тоже много узнаем — психология толпы в чистом виде. Сюда каждый день приходили парень с девушкой. Он радикал, она смотрела на него как на святого. Он подбивал народ устроить протесты по всему городу, поджечь американское консульство, несколько машин, какой-нибудь магазин. И что? Стоило только появиться полиции, как он первым свалил, даже газ не успели распылить. Зато его девушка осталась и неплохо справлялась. Наверное, сама удивилась, что ее парень оказался таким yarrak. Что значит yarrak? Ну, мужской половой орган.

Эрдоган не Мубарак

Для Сундуз, домохозяйки из Стамбула, протесты в парке Гези — science fiction. Мы беседуем в ее просторной квартире в богатом либеральном районе Мачка. У мужа Сундуз свой бизнес в текстильной сфере, он ездит по всему миру, а она проводит время в стамбульских торговых центрах и в гостях у не менее удачно вышедших замуж подруг. Парк Гези отсюда всего в нескольких километрах, но кажется, будто до него как до Луны.

— Мои дети участвовали в протестах, — говорит Сундуз. — У дочери неподалеку салон красоты, она его открыла настежь для демонстрантов. Те ходили туда пописать и освежиться. Но я полжизни прожила в Германии и иначе смотрю на эти протесты. На мой взгляд, ничего ужасного в Турции не происходит. Мечеть? У нас много мусульман, значит, много и мечетей. Люди жалуются, что все больше женщин носят платки. Но это неправда. По данным исследований, их все меньше. Но те, кто носит платки, стали чаще выходить из дома. А это ведь хорошо, правда? Когда они по домам сидят, то их мужья бьют. Пусть лучше выходят.

— А авторитарные амбиции премьера? А газ?

— Ну да, газ. Обрати внимание: премьер использовал слезоточивый газ, и скандал на весь мир. СЛЕ-ЗО-ТО-ЧИ-ВЫЙ ГАЗ! Не оружие, не войска. Не выехал ни один танк, просто пришел отряд полиции и навел порядок, точно так же, как в любом другом европейском городе. В Германии я не раз такое видала, и мир не бился в истерике и не сравнивал ее с ближневосточными сатрапами.

Будь он Мубараком, стрелял бы на поражение.

Будь он Асадом, сравнял бы полстраны с землей.

А он использовал газ, точно так же, как это делает полиция в Париже или Берлине. Говорят, он не всегда прислушивается к чужому мнению? А разве Маргарет Тэтчер прислушивалась? А Жак Ширак? Если молодежь думает, что в странах Евросоюза можно оккупировать площадь в центре города и не получить в ответ газ, значит, она понятия не имеет о Европе. В то же время Турция — гораздо более европейская страна, чем полагают многие. Более европейская, чем думает сам Эрдоган. Конечно, я вижу, что его клонит в авторитаризм, может, он и впрямь возомнил себя султаном. Но, с другой стороны, Европейский союз — главный партнер турецких бизнесменов. А Эрдогана кормит бизнес. Он покричит, побушует, но никогда не сделает ничего вопреки интересам людей, которые приносят деньги.

Турция спустя год после Гези

Во время оккупации парка Гези и акций поддержки для протестующих погибло семь человек — шестеро демонстрантов и один полицейский, под натиском толпы упавший с моста в городе Адана. Более восьми тысяч человек были ранены. Двенадцать демонстрантов лишились зрения в результате действия слезоточивого газа, удара баллоном с газом или избиения полицией. Парк стоит на прежнем месте, хотя в нем уже нет палаток, гитар, багламов и флагов. Зато в него вернулись геи и, как и раньше, назначают там свидания. В турецких тюрьмах сидит больше журналистов, чем в любой другой стране мира. Директоров медиахолдингов зачастую запугивают. Символическое значение обрел документальный фильм о жизни пингвинов, который станция CNN Turk показывала на пике протестов. Другие каналы транслировали танцевальные конкурсы или повторы политических дебатов. Журналисты общественного телевидения, открыто выразившие свое возмущение в социальной сети “Фейсбук”, потеряли работу. Турция по-прежнему остается экономическим лидером в регионе, хотя тот, кто в 2013 году купил акции турецких компаний, понес убытки.

Партия премьера Эрдогана продолжает лидировать во всевозможных опросах. Еще до протестов в Гези авиалинии Turkish Airlines разрешили стюардессам пользоваться помадой. В 2013 году, третий раз подряд, эта авиакомпания была названа лучшей в Европе.

Это и есть Турция

Абсолютный хит последних лет в Турции — купальники для мусульманок. У них полностью закрыты руки и ноги, а на головах красивые капюшоны. К большинству моделей прилагается накидка — чтобы скрыть некоторые изгибы фигуры.

— Он далек от совершенства, — говорит журналистка газеты Milliyet Эмина, мать троих детей. — В него заливается вода, и он превращается в эдакий большой шар. Но я наконец могу плавать! Еще недавно я могла только сидеть и смотреть на свою плещущуюся в воде семью, как кот на жареную печенку.

— С тех пор как я вышла замуж, я не могла ходить ни на пляж, ни в бассейн, — жалуется Фатма, домохозяйка из восточной Турции. — Сейчас мне приходится заново учиться плавать. Но я очень довольна. Мелочь, а сколько радости.

У мужских плавок штанины длиннее, чем у обычных.

Мехмет Шахин, владелец фирмы Haşema, спроектировавший первые модели, рассказывает:

— Когда я был студентом, очень стеснялся ходить на пляж. В классических плавках я чувствовал себя голым. И тогда я подумал: да ведь это ниша на рынке! Несколько лет спустя я начал шить первые купальные костюмы.

Мусульманские купальщицы вызвали на турецких курортах немалое оживление. Дошло до драк между современными, прозападными турками и религиозными, которые портили первым вид и веселье.

Газета Hürryiet опубликовала фотографию двух женщин, стоящих рядом по пояс в воде. Одна из них была в мусульманском купальнике, закрывающем все, кроме глаз. Вторая топлес.

“Это и есть Турция”, — гласил комментарий редакции.

* * *

Спасибо Айлин Арас, Ядвиге Домбровской, редакции журнала Duży Format, Серхату Гюнешу, Агнешке Кехер-Хенсел, Изабеле Мейзе, Зюбейде Озтюрк, Беате Узункая, Магдалене Войчешак-Чопуроглу.

Sevgili arkadaşlar, sizler olmasaydiniz bu kitap olamazdi.

Çok teşekkür ederim[41].

Сноски

1

Чаршаф — традиционный турецкий хиджаб.

2

Город на юге Польши. Расположенный в Ченстохове Ясногорский монастырь — одно из главных мест паломничества поляков.

3

Рышард Ридель (1956–1994) — польский певец и автор текстов, вокалист блюзового ансамбля Dżem.

4

Благодарность, признательность (тур.).

5

Тадеуш Ружевич (1921–2014) — польский писатель, драматург, поэт.

6

Тадеуш Ружевич, “Дидактический рассказ. Права и обязанности”, перевод Вл. Бурича.

7

Рабочая партия Курдистана (курд. Partiya Karkerên Kurdistan) — курдская политическая повстанческая организация, отстаивающая политические права турецких курдов и добивающаяся создания курдской автономии.

8

Постоянное образование новых партий типично для исламистов и курдов. Суды очень часто выносят решения о запрете их партий. Поэтому исламисты и курды основывают сразу несколько. Если суд запретит ту из них, которая в данный момент считается главной, ее члены быстро переходят в следующую. — Прим. автора.

9

Имеется в виду предложенный по инициативе ООН план Кофи Аннана по урегулированию конфликта между двумя народами Кипра. План заключался в создании государства Объединенная Кипрская Республика.

10

Цитаты и данные о деятельности Саббатая Цви и Якуба Франка взяты из книги Яна Доктура Śladami mesjasza-apostaty. Żydowskie ruchy mesjańskie w XVII i XVIII wieku a problem konwersji, Wrociaw, 1998. — Прим. автора.

11

Больше на эту тему см. в: Rachel Elior. Mistyczne źródła chasydyzmu. Kraków; Budapeszt, 2009. В книге также описывается, как хасидское движение находило вдохновение в идеях саббатаизма и франкизма, движения, созданного учеником Саббатая Цви Яковом Франком. — Прим. автора.

12

Католический монастырь в польском городе Ченстохова, главный объект религиозного паломничества в Польше. Здесь хранится знаменитая Ченстоховская икона Божией Матери.

13

Объединение польских профсоюзов, созданное в 1980 году Лехом Валенсой.

“Солидарность” положила начало процессам, которые привели к краху коммунистической системы в Польше.

14

Пер. Т. Мосуновой, М. Печерской.

15

Юлиан Тувим (1894–1953) — польский поэт, переводчик, прозаик, автор стихотворений для детей.

16

Владислав Броневский (1897–1962) — польский поэт.

17

Эта и две следующие цитаты взяты из кн.: Kula M. Pod górkç do Europy.

O Turcji lat trzydziestych — ale tez trochç o dzisiejszej Polsce. Warszawa, 1994. — Прим. авт.

18

Отель “Ламбер” — особняк XVII века в центре Парижа. В 1843 году был приобретен женой Адама Чарторыйского и стал политическим штабом и культурным центром польской эмиграции после разгрома восстания 1830–1831 годов. “Отелем “Ламбер” часто называют консервативно-монархическую часть польской эмиграции в Париже середины XIX века.

19

Jerzy S. Łątka, Pasza z Lechistanu — Mustafa Dżelaleddin (Konstanty Borzçcki). Kraków, 1993.

20

Миколай Рей (1505–1569) — польский писатель и общественный деятель эпохи Возрождения. Ян Кохановский (1530–1584) — польский поэт эпохи Возрождения, первый великий национальный поэт. Адам Мицкевич (1798–1855) — крупнейший польский поэт эпохи романтизма.

21

Николай Владимирович Экк (1902–1976) среди прочего снял получивший премию в Венеции первый советский звуковой фильм “Бездомные” (1931), а также первые цветные фильмы. Смерть Сталина вернула ему возможность работать и продолжать эксперименты в трехмерном кино.

22

Цит. по: Timmes E. S. Göksu. Romantic Communist. The Life and Work of Nazim Hikmet. 2 ed. London, 2006. — Прим. авт.

23

Русский перевод этого фрагмента опубликован в: Меликли Т. Назым Хикмет в Москве (1951–1963 годы). Дружба народов. 2010. № 7.

24

Рассказ Евгения Евтушенко цитируется по: Timmes E. S. Göksu. Romantic

Communist. The Life and Work of Nazim Hikmet. 2 ed. London, 2006. — Прим. авт.

25

Болеслав Берут (1892–1956) — польский партийный и государственный деятель, первый президент ПНР.

26

Анджей Мандальян (1926–2011) — польский поэт, прозаик, драматург, переводчик, в том числе русской поэзии, один из подписантов “письма 101-го” (1976) с протестом против изменений Конституции Польши.

27

Виктор Ворошильский (1927–1996) — польский прозаик, поэт, переводчик.

28

Марсель Райх-Раницкий (1920–2013) — немецкий литературный критик и публицист, с 1940 года вместе с женой находился в Варшавском гетто, в 1942-м ему удалось бежать и скрыться в подполье.

29

Юлия Хартвиг (1921) — польская поэтесса, эссеистка, переводчик.

30

Адам Важик (1905–1982) — польский поэт и писатель. Антоний Слонимский (1895–1976) — польский поэт, драматург, литературный критик. Ярослав Ивашкевич (1894–1980) — польский писатель, поэт, драматург, переводчик.

31

Юлиан Пшибось (1901–1970) — польский поэт.

32

Пер. М. Павловой.

33

Пер. Р. Фиша.

34

Пер. А. Ибрагимова.

35

Сулейман I Великолепный (1494–1566) — десятый султан Османской империи, правил с 1520 года, халиф с 1538.

36

“Отчеты Кинси” — монографии биолога Альфреда Кинси (1894–1956) “Сексуальное поведение самца человека” (1948) и “Сексуальное поведение самки человека” (1953), вызвавшие бурную общественную дискуссию. Альфред Кинси основал Институт по изучению секса, пола и воспроизводства при Индианском университете в Блумингтоне.

37

Абу Айюб аль-Ансари (576–674) — сподвижник пророка Мухаммед. Гробница Абу Айюба (тур. Эюп) в стамбульском районе Эюп — священное для турок место, сам район Эюп славится своей религиозностью.

38

Стадион Десятилетия — один из крупнейших стадионов Польши. В 1989–2007 годы здесь располагался вещевой рынок, известный как ярмарка “Европа”, ставший одним из самых больших базаров в мире.

39

Имеется в виду Джан Дюндар, чей фильм “Мустафа”, посвященный личной жизни Ататюрка, вызвал в Турции бурные дискуссии. — Прим. авт.

40

Акции протеста, прошедшие в мае — июне 2013 года в Стамбуле и ряде других городов Турции, получили название “Оккупируй парк Гези”.

41

Дорогие друзья, без вас этой книги бы не было. Большое вам спасибо! (тур.)

Content

Витольд Шабловский
Убийца из города абрикосов. Незнакомая Турция — о чем молчат путеводители

Вместо предисловия

Чистилище Стамбула

Рекламная акция

Мост

Юсуф

Махмуд

Жертва кораблекрушения

Серферы

Мечеть

Kaçakçi

Рыбаки

Пограничники

Развлечения

Икар

Лодки

Что я о вас думаю

“Это из любви к тебе, сестра”

Черная девушка

История Салихи Эрмез

Замужество

Развод

Чайная

Магазин

Хасан

Друзья

Юбка

Наркотики

Элегантный господин

Операция

Супермаркет

Фотографии

Платок

Греция

Двоюродный брат

Дочки

История Айше Тюркюкчу

Бумаги

Стакан

Нож

Подсолнух

Свитер с горлом

Ноготь

Сливы

Портной

Аквариум

Сигарета

Топор

Торт

Телевизор

Дженнет

Эпилог

Под Араратом

Усатая республика

Как Эрдоган напугал весь мир

Как Эрдоган творит чудеса

Как Эрдоган бил в морду

Как Эрдоган удивил святого мужа

Как Эрдоган отправился в тюрьму

Как Эрдоган европеизирует Турцию

Как на Эрдогана влияет Ататюрк

Как Эрдоган борется за платок

Как друг Эрдогана меняет точку зрения

Как Эрдогану невероятно везет

Как Эрдоган снимает пиджак

Карпы Авраама

Убийца из города абрикосов

1958

1966

1976

1 февраля 1979 года

13 мая 1981 года

1983

1983

1999

2006

2010

Госпожа Ататюрк

Назым

Ататюрк

Джелаледдин

Хикмет

Врач

Рефик

Сталин

Гота

Божецкий

Гала

Мюневвер

Вера

Джойс

Мюневвер

Памук

Мемед

Вера

Мемед

Вера

Мечта Синана

Имамы и презервативы

Как в Тайфуне просыпается зверь

Как выжигают волосы

Как рвут груши у соседа

Как лечить нехорошее fik-fik

Как провести в Турции гей-парад

Как актеры изображали секс

Как надеть презерватив на баклажан

Как соблазнить турчанку

Как мерить линейкой

Байбайбуш

Контрагент из Мосула

Подошвой больнее всего

Гордость Ирака

Наши банки лучше ваших банков

Ботинки как фисташки

Ваш король нам шнурки завязывал

С нашей овцой все в порядке

Байбайбуш — символ борьбы

Памук позорит народ

Президент грозил ботинком президенту

У Хусейна был прекрасный вкус

Евросоюз хочет уничтожить Турцию

Турецкая смесь

Обама и абрикосы

Вся Турция в парке Гези

Два племени

Красивые парни

Граната в пакете

Демократия в трудные времена

Наследие Ататюрка

Немного уроков

Эрдоган не Мубарак

Турция спустя год после Гези

Это и есть Турция

Сноски