Елена Лагутина

Слепая любовь

ЧАСТЬ I

Злой бог

Мокрые улицы, шум проезжающих машин и скрип тормозов — редкие вечерние звуки и лесной запах прелых осенних листьев, странно переплетающийся с городским запахом гари, редкие прохожие с сумрачными лицами в тоскливом свете вечерних фонарей — все, все говорило о том, что лето прошло. Лето, то самое вожделенное лето, которого так ждешь долгими холодными зимними вечерами, сидя у надоевшего телевизора и в сотый раз повторяя себе: ну вот, скоро уже и Новый год, ведь совсем скоро, а там — Рождество, потом февраль — а он такой короткий, не успеешь оглянуться — и уже весна, ну, не в марте, так в апреле, и все — вот оно, лето, вот оно, счастье... Кому не знакомо это чувство горькой утраты лета! Как трудно привыкать к тому, что его больше нет — почему, ну почему же это проклятое солнце, которое так страстно и жарко любило нас и которому мы отдавались так лениво и беспечно, вдруг стало покидать нас с каждым днем все раньше и раньше, без сожаления уступая свои права этим хмурым и холодным облакам. И вместе с небом тускнеют наши глаза — лето уходит, оставляя чувство незаслуженной обиды и ноющей тоски. Только дождь за окном...

Опять дождь. Дана вспомнила грустную сказку, которую когда-то в детстве рассказывала ей мама. Глупая сказка. Кажется, мама сама ее сочинила — сказку про занавеску, которая подружилась с ветерком, влетевшим в открытое окно. О том, как они играли и дурачились и как хорошо и весело было им вдвоем. Но потом наступила осень, и окно закрыли, а ветерок все бился и бился о стекло, но так и не смог проникнуть к своей милой подружке. И, уже совсем потеряв силы, он заплакал. Все думали, что просто идет дождь, но на самом деле это ветерок плакал о своей потерянной любви.

Потом, чуть повзрослев, Дана сама придумала продолжение этой сказки — о том, как опять наступило лето и ветерок прилетел в открытое окно к своей подружке. Только в этой сказке, которую придумала Дана, лето не кончалось. И она верила в эту сказку до сих пор, несмотря на то что ей было уже почти восемнадцать и за эти восемнадцать она пережила уже смерть матери и брата и, не познав любви, успела познать ненависть, раствориться в ней и слиться с ней, сделав ее смыслом своей жизни, не уступая ни кусочка своей души никаким другим чувствам. Эта ненависть к собственному отцу еще с двенадцати лет стала стержнем ее жизни, превратив постепенно такую застенчивую и неуверенную в себе девочку в маленькую женщину с грустными глазами, не интересующуюся в жизни ничем, кроме уроков. Еще тогда она решила, что придет тот день, когда она в последний раз закроет за собой двери этого дома; закроет, чтобы уйти навсегда, и больше не будет дышать этим воздухом, не услышит больше по утрам, как скрипят полы на кухне, — а ведь когда-то эти звуки и запахи казались ей такими добрыми, такими родными и милыми — звуки и запахи ее дома. Когда это было? Сейчас это был уже не дом — это была тюрьма, камера для двоих, где не было охраны, но куда приходилось возвращаться изо дня в день — пусть как можно позже, но все равно возвращаться. Вначале она считала годы — тогда, в тот день, когда она приняла это решение, их оставалось шесть. Она делила каждый из них на месяцы, месяцы — на недели, недели — на дни, дни — на часы. Каждый час из этих шести лет она проживала во имя этого дня, зная и веря, что он наступит.

За эти шесть лет у нее был лишь один-единственный маленький срыв; в тот день, придя на могилу матери, она застала там плачущего отца, и вдруг внутри у нее что-то оборвалось, и она шагнула к нему, протянула руки и посмотрела в его так быстро постаревшие глаза, полные боли и страха. «Дана, Дана, доченька...» Но в этот момент запах перегара вернул ей силы. «Убийца», — только и сказала она и бросилась бежать, а потом долго-долго плакала, лежа на кровати в своей комнате. Тогда ей было четырнадцать лет. Больше такого никогда не повторялось.

И вот это день настал. И пусть кончалось лето — кто угодно мог жалеть об этом, только не Дана. Потому что она начинала сегодня свою жизнь. Не новую жизнь, а именно свою жизнь, которая может быть грустной или веселой, тяжелой или легкой, а скорее всего — разной, но настоящей, ее жизнью. Та девочка, потерявшая мать и маленького братишку в ужасной автомобильной катастрофе, виновником которой был ее пьяный отец, останется в прошлом. Она была уверена в своих силах, знала, что у нее все получится, что прожила эти шесть лет не зря. Билет на поезд лежал у нее на столе, она сидела перед зеркалом с ножницами в руках, а на полу лежала гора медово-рыжих длинных прядей, в первых лучах утреннего солнца кажущихся золотыми. В тот момент, когда она выходила из ванной — высокая, чуть полноватая жгучая брюнетка с очень короткой модной стрижкой, за окном опять лил дождь; ее отец стоял на коленях перед золотой копной, и в глазах его, как всегда, застыли пьяные слезы. «Дана, что же это! Что же ты так, дочка...» Он наклонил голову, и волосы его слились с мертвыми прядями дочери, полыхнув тем же медовым огнем. Она подошла близко и молча наступила на волосы. Сверху она смотрела на отцовский затылок — в золоте уже проглядывало серебро, некоторые пряди слиплись — как обычно, с утра ему было не до туалетов... Впрочем, как и с вечера.

Дана отвернулась и все так же, не проронив ни слова, стала складывать в дорожную сумку вещи. Пара джинсов и несколько водолазок, скудный набор нижнего белья и косметики, фотографии мамы и брата, две видеокассеты — рождение, крестины, первые шаги маленького Никитки — вот все, что ей было нужно взять с собой. «Дана, дочка, послушай... Ты ведь большая, пойми же! Я люблю тебя... Это была не моя вина! Лучше бы я погиб тогда вместе с ними! Прости, прошу тебя, маленькая моя, доченька, не оставляй, не бросай меня...» Слова шли как бы параллельно, не затрагивая ее сознания. Она ушла, так и не сказав ни слова, бросив ключи на край стола, обернувшись в последний раз и скользнув равнодушным взглядом по комнате — серые стены, красный ковер на стене, еще детский, со сказочными рисунками, плачущий отец и копна рыжих волос на полу... Аккуратно затворив дверь, она оставила все это в своем прошлом.

Все было как во сне. Станцию за станцией, километр за километром отмеряли часто мелькающие телеграфные столбы. Все тот же дождь — он практически не останавливался, лишь на короткие мгновения вдруг отставал от поезда, но потом снова догонял. Стук колес переплетался с барабанной дробью капель; тихий шепот в соседнем купе и жалобный плач ребенка где-то в самом конце вагона... Было сложно собраться с мыслями.

Дана долго пыталась сосредоточиться, но вместо этого в голову лезли почему-то какие-то дурацкие мысли, совершенно «не те». То она вдруг вспомнила, что так и не помыла окно в кухне, — хотя какая теперь разница; сонный пассажир из соседнего купе, проходя мимо нее в тамбур, напел знакомый мотивчик, и Дана целый час потом пыталась вспомнить имя певицы, которая исполняет эту песню. Странно, она была абсолютно уверена, что будет испытывать чувство долгожданной свободы, чувство полета, взрыв эмоций, но было только одно — ощущение собственной отстраненности от событий, параллельности всего происходящего — она смотрела теперь на свою жизнь как бы со стороны, она читала книгу, героиней которой уже не была, — она пыталась стать ее автором. Была ли она обычной, ее жизнь? Все-таки, пожалуй, нет. Хотя, если посмотреть со стороны на этот бесконечный круговорот «школа — дом, дом — школа», вряд ли можно найти хоть что-то, достойное назваться необычным.

Но Дана знала, что это не так. Поначалу, кое-как оправившись от смерти близких и осознав твердо, что теперь она осталась одна и добиваться всего в этой жизни ей придется самой — отец-алкоголик в расчет не брался, — она просто решила: нужно учиться, нужно вытащить из этих чертовых книжек все, что только можно, и даже больше, потому что это ее трамплин и единственный шанс пробиться в будущем. И она стала учиться. Учителя поначалу удивлялись, зная способную, но ленивую Данку. Все жалели несчастную девочку, так рано оставшуюся без матери, но сходились в одном: надолго ее не хватит.

Как оказалось, все ошибались. Дане потребовался всего-то, может быть, месяц для того, чтобы осознать еще одну важную вещь: она учится не только потому, что ей это необходимо делать во имя своего будущего, но еще и потому, что ей это просто интересно. Безумно интересно. Просидев месяц над учебниками, заставляя себя запоминать эти скучные даты и события, свойства и причины, теоремы и аксиомы, она вдруг однажды словно прозревший слепой, увидела мир во всей его трехмерности, во всех его цветах и оттенках. Она постигла радость понимания — и теперь уже ее было не удержать. Все время после школы она проводила в библиотеках и к концу десятого класса успела самостоятельно изучить три языка и прочитать огромное количество книг, полезных и бесполезных. Отгородившись книгами от внешнего мира, Дана так и не нашла с ним контакта; старшие люди — учителя, соседи — любили и жалели Данку, ровесники же просто не понимали. Мальчишки, в детстве дразнившие ее «рыжей» и внезапно на пороге юности ощутившие всю манящую глубину и завороживающе-притягательную, дьявольскую силу этих огненных прядей... Некоторые из них пытались сблизиться с этой непонятной девчонкой, однако самое большее, чего удалось добиться лишь одному из них, — это проводить ее однажды от школы до библиотеки. Сейчас Дана с улыбкой вспоминала эту историю. Нет, конечно же, она не была «ледышкой», как прозвали ее девчонки-одноклассницы, чья пробудившаяся и сразу же забившая ключом сексуальность не позволяла им иначе, кроме как полным отсутствием всяческих чувств, объяснить Данкино затворничество.

Однако это было не совсем так. В ее книжном мире были и любовные романы, героиней которых она очень часто себя представляла; ей нравилось по нескольку раз перечитывать не только описания чувств героев, но и эротические сцены; она очень часто думала о любви. Порой, глядя на себя в зеркало и отложив в сторону учебники и тетради, слегка касаясь кончиками пальцев нежной припухлости губ, Дана думала, что для нее-то она и рождена на свет — для любви, для настоящей любви. Она верила, что в ее жизни будет любовь, и обязательно — взаимная, счастливая и светлая... Но все это будет потом — в той, другой, жизни, которая начнется...

Которая уже начиналась. Дану разбудил резкий окрик проводника:

— Дамочки, встаем! Просыпаемся, подъезжаем!

Из «дамочек» в купе находилась только она и еще одна девушка примерно ее возраста, влетевшая вчера в купе уже отъезжающего поезда словно ураган. Со всеми поздоровалась, всем улыбнулась очаровательной, сияющей улыбкой, сообщила, что зовут ее Полина и что она, пожалуй, приляжет на полчасика, а то очень устала, — и завалилась на верхнюю полку аж до утра, оставив Дану в обществе двух особей мужского пола, чей возраст приближался к трехзначному числу, а способность воспринимать звуки на расстоянии, соответственно, к нулевой отметке. Сейчас старички имели вид достаточно бодрый, давно уже проснувшийся, чинно сидели у окошечка и попивали чай с кусочками рафинада; Полина продолжала спать, обнявшись с подушкой и чему-то во сне улыбаясь. «Красивая, — подумали Дана, разглядывая девушку. Необычное сочетание — такие светлые волосы и такие черные глаза, и кожа такая матовая», — продолжала она рассуждать, между тем легонько подталкивая в бок обладательницу столь экзотической внешности.

— Полина, просыпайтесь, подъезжаем!

В седьмой или восьмой раз произнеся эту фразу, Дана собиралась уже было отчаяться и прекратить свои бесплодные попытки, но тут один глаз девушки приоткрылся, за ним и второй, и тысячи озорных искр осветили улыбающееся лицо.

— Ты — кто? — спросила она Дану чуть хриплым, но все же приятным голосом.

Данка улыбнулась в ответ.

— Я... меня зовут Даниэла, можно просто — Дана.

— Даниэла? — Ямочки на щеках Полины заиграли еще больше, тонкие брови слегка поползли вверх, образовав вдруг небольшую бороздку на переносице. — Надо же. Никогда в жизни такого имени не слышала. Классное имя. А кто это тебя так назвал?

Дана помолчала немного. Ей не хотелось сейчас, вот так сразу, начать говорить о маме с абсолютно незнакомым человеком. Потом все-таки ответила:

— Меня так назвала мама в честь своей бабушки. Она... моя прабабушка, она была чешкой, ее тоже звали Даниэла... — Дана хотела еще что-то добавить, но потом передумала.

Ее попутчица продолжала доброжелательно улыбаться, и Дана не смогла не улыбнуться ей в ответ.

— Пойдем покурим! — предложила Полина.

— Да нет, знаешь, я не курю... — возразила Дана, но, как оказалось, это был не аргумент.

— Постоишь со мной, поболтаем, пошли, что тут сидеть, с этими стариками-то? — уговаривала Полина.

А через полчаса они уже были подругами. Дана, сама того не ожидая, рассказала попутчице всю историю своей жизни, поведала ей обо всех своих планах и надеждах. Полина слушала внимательно и на этот раз без улыбки, не произнеся ни слова, прикуривая одну сигарету от другой. Глаза ее, казалось, стали еще темнее и больше, если такое вообще было возможно. Узнав о том, что Данка на первое время собирается остановиться в привокзальной гостинице, Полина сразу запротестовала. После недолгого спора она все-таки уговорила Данку пойти вместе с ней к старым знакомым ее отчима, жившим в самом центре города в большой пятикомнатной квартире, — на недельку-другую, пока они обе не подыщут себе жилье поскромнее и подешевле.

Данке пришлось согласиться по двум причинам: во-первых, с финансами у нее действительно было туговато. Тех денег, что дала тетка на дорогу, с натяжкой хватило бы на два месяца — за эти два месяца ей нужно было найти работу и поступать в институт. А что, если она не уложится в столь короткий срок? Две недели бесплатного проживания как-никак ей не помешают. Но не это было главное? Главным было то, что ей совсем не хотелось расставаться с Полиной — девушка, ворвавшаяся в ее жизнь столь стремительно, за полчаса общения в прокуренном тамбуре впервые в жизни стала для нее подругой. У Даны никогда не было подруг, может быть, раньше, в детстве, до того, как... Но это было слишком давно. Поэтому Данку долго уговаривать не пришлось. А через час они уже, весело смеясь, подходили к дому в центре города, в котором им предстояло провести первые, самые трудные, дни своей новой жизни.

— Вот здесь мы и будем жить-поживать, — весело произнесла Полина, остановившись перед подъездом. — Код двести четырнадцать, запомни!

Они поднялись на второй этаж и позвонили. Дверь открыла женщина. Тщательно уложенные, без проседи, волосы, неброский макияж, серые пристальные глаза, в которых отражался свет лампы над дверью. На вид ей было не больше сорока, а на самом деле, может быть, и все пятьдесят. Она смотрела приветливо.

— Ну, Поленька, ты, как всегда — сюрпризом... Что ж ты не предупредила? Мы бы тебя встретили, сумки-то ведь, наверное, тяжелые...

— Да не тяжелые, тетя Лина, тем более мы — девчонки сильные. А это — Дана!

Серые глаза смотрели пристально, и на какой-то момент сердце у Данки застучало в бешеном ритме: сейчас, вот сейчас, эта приятная, но холодная дама вежливо извинится и скажет, что здесь, к сожалению, не гостиница и уж тем более не приют для беженцев... Почему беженцев? Данка и сама не знала, но почему-то сейчас, под пристальным напором серого взгляда, почувствовала себя настоящей беженкой. А ведь и правда — она убегала, убегала, может быть, от самой себя, от своего прошлого, и сейчас ей так нужна была поддержка. Только кому до этого дело?

Стушевавшись, она было открыла рот, чтобы пробормотать фразу-извинение, но в этот момент серый лед вдруг растаял.

— Редкое имя... Да проходите, девчонки, чего вы стоите как статуи?

Полина скосила торжествующий взгляд в сторону новой подружки — видишь, говорила же! — и, ободряюще тряхнув своими светлыми кудряшками, первой вступила на незнакомую Данке территорию. Дана нерешительно, напряженно — отзвук сигнала тревоги все еще был слышен — шагнула за ней и услышала:

— А у меня как раз супчик с фрикадельками. Свеженький, с разварочки, и котлет налепила, как будто знала... Или вы сначала в ванную, запылились, наверное, в дороге?..

Первый год в столице напоминал скорее сказочный карнавал, фейерверк, сверкающий фантастическими, нереальными оттенками калейдоскоп и пролетел так незаметно, что Данка и оглянуться не успела. B институт — а вернее, не в институт, а в университет, Московский Государственный, самый престижный вуз в стране, — Дана поступила.

Да и как было не поступить — с ее-то знанием английского! Старичок экзаменатор, поседевший профессор с кафедры истории языка, был в полном восторге. После «официальной» части Дана еще минут двадцать в полушутливом тоне общалась с ним на английском, полностью покорив, его своим произношением и очаровательной улыбкой.

А потом началась студенческая жизнь, во всей своей невообразимой прелести, дикой и отчаянной бесшабашности, с бессонными ночами перед экзаменами, скудными обедами в студенческих кафе, ночными кострами и песнями под гитару... С неизменной бутылкой недорогого вина, которое традиционно распивали прямо в аудиториях, в перерывах между лекциями, по поводу и без повода — просто так, шутки ради, под дружный смех «собутыльников» и презрительно-надменные взгляды отличников... Да мало ли еще что было!

Все это не проходило мимо Даны. Учеба давалась легко, и ей было по-прежнему интересно. С однокурсниками она сошлась довольно быстро, несмотря на то что среди них попадались люди разные, порой и такие, что вовсе не чета провинциальной девчонке из полусемьи среднего достатка.

Как ни странно, разница в социальном положении между студентами практически не ощущалась. Однокурсники Данки в основной своей массе были детьми обеспеченных родителей, и среди них далеко не каждый второй добирался до дома на метро... На площадке возле университетского корпуса поблескивали тщательно намытыми лакированными боками красавицы иномарки, на которых приезжали на занятия не только преподаватели, но и многие студенты...

Но Данка не ощущала неравенства. Может быть, в силу своей неопытности — ведь в жизни-то ничего, кроме книжек, не видела! — может быть, просто в силу природной доверчивости к людям, открытости и доброжелательности... Она сама этого не знала, да и не задумывалась над тем, почему, собственно, ей так комфортно в этой компании мажоров. А они, видимо, тоже над этим не задумывались — Данка была просто классной девчонкой, пусть бедно одетой, но забавной, умной, веселой, доверчивой и всегда сочувствующей.

Хотя ни одной близкой подруги за этот первый год у нее так и не появилось. В пределах университета она общалась практически со всеми и в то же время — не сближалась ни с кем. Девушка Рита, с тонкими, почти прозрачными пальцами, на которых она в бесчисленном количестве носила такие же тончайшие колечки-проволочки, длинноногая, худая, но нескладная — каждый раз на занятия ее привозил папин шофер на какой-то внушительной иномарке, — попыталась как-то искренне сблизиться с Даной. Но та, видимо, так и не смогла преодолеть некий внутренний барьер, который по неизвестным ей до сих пор причинам так стремительно и беззащитно рухнул в тот вечер в поезде, когда Дана познакомилась с Полиной.

Но Дана в общем-то и не страдала от того, что у нее нет настоящих друзей. Ее вполне устраивала полудружба с Ритой, именно такая, какая она есть, — без откровенных разговоров, без мучительных воспоминаний, которые почему-то так и стремятся прорваться наружу, обещая сладкую горечь, когда рядом сидит близкий человек, за окном — вечер, тусклые сумерки, а на столе — уже початая бутылка вина...

В один из таких вечеров Дана сидела за кухонным столом, который в это время суток традиционно перевоплощался в ее рабочее место, — именно здесь она занималась переводами, которые и помогали ей хоть как-то удержаться на плаву в этой сумасшедшей московской жизни. Переводила она много и быстро, а кроме того, успевала еще заниматься репетиторством, так что — плюс повышенная стипендия — на жизнь ей с горем пополам, но хватало.

Полина, что тоже было традиционно в это время суток, отсутствовала. Данкина подружка вела образ жизни, абсолютно противоположный строгому, и даже аскетическому, существованию Даны, все развлечения которой сводились к редким посещениям в составе шумных студенческих компаний различных выставок, чаще авангардных, и одному походу в Большой театр вдвоем с Ритой. За прошедший год Данка успела побывать в парке Кусково, осмотреть Новодевичий монастырь, подышать воздухом и посмеяться с приятелями-однокурсниками в Нескучном саду — вот и все ее развлечения. На все остальное у Даны не было ни времени, ни денег.

Полина же отрывалась на всю катушку. В институт она не поступила — не хватило одного балла для того, чтобы пройти по конкурсу в медицинский, — но оптимизма своего не утратила. Решительно заявив Дане, что «возвращаться в эту дыру — себя не уважать» — под «дырой», естественно, подразумевая тот самый провинциальный городок, в котором выросла, — она позвонила родителям, соврала, что в институт поступила, стоически выдержала пятнадцатиминутные счастливые рыдания матери по междугородке, напоследок звонко чмокнула пухлыми губами коричневую трубку телефона-автомата — и шагнула в новую жизнь с абсолютно спокойной совестью и не замутненным соображениями практичности сознанием.

Материальная сторона существования Полину сильно не затрагивала. Еще бы, ведь теперь родители, окрыленные сбывшейся надеждой — дочка в институт в Москве поступила! — из кожи вон вылезут, чтобы ничто не отвлекало ее от учебы. У родителей была пасека в пригородной зоне, которая, по местным, провинциальным, меркам, давала доход более чем приличный. Конечно, родители Полины даже близко под категорию нуворишей не подходили — деньги свои они зарабатывали если не кровью, то соленым потом, стекающим ручьями, но Полине в принципе и дела до этого не было. Она шла по жизни легко, без оглядки на вчерашний день и без раздумий о дне завтрашнем, наслаждаясь каждой минутой прожитого дня. По-своему.

Вот и сегодня, в субботний вечер, она, наверное, снова торчала в «Метелице» или в каком-нибудь другом столичном ночном клубе, прижимаясь трепетным телом к очередному кавалеру — обладателю заветного флайера, который в глазах Полины был не просто пропуском в престижный ночной клуб, но и пропуском в жизнь. А то существование, которое вела Данка, по мнению Полины, и жизнью-то нельзя назвать было. В самом деле, какая это жизнь — без неоновых огней, без музыки, без головокружительных и пьянящих танцев, дорогого шампанского и дорогих мужчин, без дурманящих и обволакивающих сознание настоящих парижских ароматов...

«Стрекоза» — коротко и беззлобно называла ее Данка, совсем не смущаясь и не стесняясь своих трудовых, совсем не шикарных, будней. «Муравей!» — так же беззлобно, шутя, откликалась Полина. Подойдя сзади, обнимала подругу за плечи, целовала в макушку и прикасалась щекой к щеке, тесно прижавшись и обвесив со всех сторон Данкино лицо светлыми прядками-пружинками. Данка обычно хватала пальцами одну из них, тянула, распрямляя, а потом резко отпускала.

— Злюка ты! Видишь, опять скручивается...

Дана посмотрела на часы. Половина третьего ночи. Пора бы вернуться... Перевод уже был закончен, но по традиции она не ложилась спать, пока не придет Полина. Занятия в университете были во вторую смену, поэтому утром Данка могла позволить себе поспать подольше — до десяти, а то и до одиннадцати часов, в зависимости от того, как много дел было запланировано на утро. Полина спала до двух, иногда до трех часов дня, предоставляя подруге неоценимую возможность снова заниматься своими делами без звукового сопровождения ее милого, слегка хрипловатого голоска. Полина по жизни была болтушкой, рот у нее закрывался только после того, как закрывались глаза, но даже во сне она иногда разговаривала, чем очень смешила Данку. Та придумывала небывалые, таинственные истории, которые якобы поведала подруга в припадке лунатизма, и с серьезным, угрожающим видом заставляла ее во всем признаваться. Полина игру поддерживала, а поскольку фантазия ее развита была ничуть не меньше, чем у Данки, в результате совместных придумываний получался неплохой, можно сказать, захватывающий триллер, или же душещипательная мелодрама, или что-нибудь в стиле фэнтези — в зависимости от настроения. По окончании истории обе смеялись до слез, довольные, что получилось неплохо, и начинали новый день с хорошим настроением.

Но время шло, а Полина не возвращалась. Слив из чайника остатки заварки в свой большой коричневый бокал, наполнила его кипятком на четверть. Оставив остывать — горячий чай Дана не любила, — направилась было к раковине, помыть чайник и заварить свежую порцию, и в этот момент услышала, как за бетонной стеной двери лифта открылись и снова быстро закрылись. Ну наконец-то...

Полина всегда «закрывала» за собой двери лифта по непонятной для Данки причине, объясняя это просто привычкой. Дана застыла на месте, прислушиваясь, и наконец ключ в замочной скважине начал медленно поворачиваться.

— Привет тебе, Данила-мастер... — торжественно начала с порога Полина. — Не спится?

— Какой тут сон! Где тебя черти носят?

— Мамочка будет читать нотации?

Спиртным от Полины пахло даже на расстоянии. Запах смешивался с флюидами сигаретного дыма и традиционного «Гуччи Раж», которым Полина неизменно душилась последние полгода. Склонившись над непослушной, никак не желающей расстегиваться молнией ботинка, она вдруг взвизгнула:

— Ой! Данилка, помоги, кажется, я кусок кожи молнией зацепила!

Дана подошла, шлепая по полу домашними тапочками не по ноге, и склонилась над злополучным ботинком.

— Ты — просто хирург. Причем гениальный, — резюмировала подруга, когда кусок кожи наконец был выхвачен из зубов коварной молнии.

— Ну, рассказывай...

Наполнив обе чашки свежим, ароматным чаем, Данка, в предвкушении очередной истории, уселась поудобнее на шатающейся табуретке. А Полина только подняла глаза к потолку и демонстративно глубоко вздохнула.

— Понятно, — заключила Данка, — опять влюбилась?

Состояние влюбленности у Полины было хроническим. А в те редкие периоды, когда сердце ее не горело, не страдало и не плавилось, она чувствовала себя просто не у дел, не понимая, куда же потратить свою через край бьющую нежность.

— Ой, Дана... Не зря ведь говорят, что никакой клей не сможет восстановить всех прелестей разбитой вазы. А еще говорят, что нельзя вступить дважды в одну реку...

В глазах — неизбывная тоска, в хрипловатом голосе — надрыв.

— Понятно, — снова повторила Данка, — Владислав.

Владислав в жизни Полины появился еще зимой. Естественно, на шикарном «мерседесе», в шикарном прикиде и при больших деньгах. Другие мужчины в жизни Полины не появлялись по той причине, что она их просто не замечала, свято следуя одной из своих заповедей, гласящей, что трамвай нужно обходить сзади, «мерседес» — спереди, а «Запорожец» — стороной. Такова была ее жизненная установка. Услышав однажды по радио эту самую фразу про «Запорожец» и «мерседес», она долго смеялась, а потом заключила:

— Справедливо.

В общем-то большим оригиналом в вопросах межполовых отношений Полина не была. Владислав, стремительно появившись в жизни Полины, точно так же стремительно исчез спустя три недели. В течение этих трех недель Полина гуляла по облакам, отвечала на вопросы невпопад и по ночам просыпалась от счастья. А спустя три недели Влад забыл позвонить и на этом пропал, так как обратной связи с ним Полина не имела.

Как выяснилось, пропал не навсегда. Прошел месяц, и он как ни в чем не бывало снова позвонил Полине и утащил ее с собой на какую-то вечеринку, которая, затянувшись, закончилась спустя неделю. В течение этой недели Полина дома не появлялась, лишь звонила периодически, благоухая счастьем, радостью и еще неизвестно чем. Потом она появилась, а он снова пропал... И вот, кажется, в очередной раз появился. Дана безошибочно определила это по цвету Полинкиных глаз — не по блеску и не по какому-то особенному выражению, а именно по цвету. Почему-то с появлением Влада глаза у Полины из темно-коричневых превращались в светло-ореховые, почти прозрачные...

— Это потому, что я пила текилу, она соленая... — пыталась Полина научно обосновать столь странную физическую закономерность, но потом замолкала, видимо, поняв, что не настолько сильна в науках.

Вот и сегодня Влад снова появился. Данка вздохнула — надолго ли? — но вслух разочаровывать подругу не стала. Полина сидела, подобрав ноги, и покручивала между пальцами одну прядку, выкрашенную по моде в синий цвет с помощью туши для волос. На запястье поблескивал тоненький браслет часиков «Вашерон Константин» — подарок все того же Владислава, дорогой во всех отношениях, ногти — такие же синие, глаза — вытравленные, светлые...

— Знаешь, где мы были?

— Наверное, в ресторане «Планета Голливуд», — ткнула Данка пальцем в небо и ошиблась.

— Да нет, что ты, мы там были в прошлый раз, ты же знаешь, Влад не повторяется... Ты слышала, на Таганке есть такой ресторан, «Гуантанамера»...

Дана поморщилась.

— Ты там ела лангуста?

— Представь себе, ела! — с вызовом ответила Полина. — И мне очень понравилось... — Она мучительно пыталась вспомнить забытое слово: — Уй, дай Бог памяти... дайкири.

— Дайкири? — заинтересовалась Дана. — Знаешь, а ведь это любимый напиток Хемингуэя.

— Правда?.. Только что-то я его там не видела...

— Ладно, Полька, не остри. Ну а что еще?

— Еще? Карибская музыка... Знаешь, мы танцевали... вот так.

Вскочив с табуретки, Полина плавно и в то же время быстро закрутила бедрами, мелкими шагами продвигаясь по кухне к Данке и напевая что-то непонятное.

— Дана, Даночка... потанцуй со мной, я люблю его, я с ума по нему схожу... Ну а ты — когда? — Полина присела рядом на корточки и обняла подругу за коленки, склонила голову, взяла ее холодные ладони в свои, дотронулась губами, и снова: — Когда, Данилка?

Когда?.. Этот вопрос, как ни странно, намного чаще задавала Полина. Сама себя Дана спрашивала об этом редко. Когда она придет, ее любовь? Да кто ж ее знает...

— Твоим первым и единственным мужчиной был автор учебника по анатомии, — язвила иногда Полина, — да и то теоретически... Данка, ты же ведь симпатичная!

Симпатичная. Данка это прекрасно знала — вернее, не знала, а чувствовала. Она была немного полновата, но, поскольку сама это своим недостатком не считала, другие тоже не обращали на эту полноту внимания.

Любовь была пока знакома ей только по страницам книг. Причем книг серьезных, а не обычных дешевых бульварных романов, которые в изобилии глотала Полина. Поэтому Дана знала, что любовь — это испытание.

Нельзя сказать, чтобы у Даны не было за прошедший год ни одного шанса покорить сердце мужчины. Такой шанс был, и не один. Однажды неподалеку от станции метро Дана заставила резко притормозить водителя шикарной иномарки. Он поинтересовался, не подвезти ли девушку до дома — но, увидев в ее глазах только лишь отблеск вечерних фонарей и огни неоновых вывесок, даже отшатнулся. А Дана и не думала его пугать — просто мысли ее в тот момент были далеко, поэтому, наверное, и посмотрела так отстраненно. Парень извинился, снова нажал на педаль сцепления. Машина, взвизгнув тормозами, уехала, а Данка рассмеялась.

Несколько раз более близкого знакомства с ней искали однокурсники. Один из них, Мишка Шабанов, высокий, плечистый, немного стесняющийся своей внешней внушительности и от того всегда сутулящийся, однажды пригласил ее в «Макдональдс». Дана согласилась, и все было бы замечательно — они болтали, весело смеялись и нравились друг другу, — если бы в тот момент не пришло Мишке в голову спросить у Даны:

— Слушай, Данка, это у тебя свои такие черные волосы или ты их красишь?

— Свои, — не раздумывая, ответила Дана, но после этого как-то вся сникла и уже совсем перестала замечать и Мишкины искрометные шуточки, и все его комплименты, неожиданно умелые и искусные для восемнадцатилетнего паренька. А потом и вовсе стушевалась, извинилась перед Мишкой, предложение проводить домой не приняла, а вернувшись, долго лежала на диване в пустой квартире без движения, разглядывая хитрые росписи на морозных стеклах, пока не пришла Полина. А потом по привычке снова запутала лицо в ее пахнущих дымом и духами кудряшках и долго плакала.

— Почему, Полька, ну почему я все время об этом думаю?! — рыдала она взахлеб, а Полина успокаивала пустыми, но почему-то такими важными для Данки словами:

— Успокойся, родная, не плачь... Подожди, пройдет время, забудешь... Ведь это все-таки твой родной отец!

— Он мне не отец! — взвивалась Данка. — Он мне никто, понимаешь, никто!

— Понимаю... Тише... — убаюкивала Полина, и Данка в самом деле заснула.

Наверное, все дело было в том, что Дана просто еще не была готова к тому, чтобы впустить в свою жизнь кого-то еще, кроме Полины. В свою жизнь, в свою душу. Ведь нельзя полюбить человека, не пустив его в свою душу. Полина вошла в нее без стука, не как гость, а как постоянный обитатель, а вот никому другому сделать это больше не удавалось.

Были и другие истории. Один добрый молодец, тоже студент филфака, который учился курса на три старше Данки, попытался как-то сыграть перед ней роль несправедливо обиженного судьбой и всеми окружающими несчастного создания, утешить которое может по непонятной причиной только одна женщина на свете — Данка, которая и женщиной-то, в строгом смысле этого слова, еще не была.

— Ах, как я одинок, меня никто, никто не понимает... — шептал он, пытаясь приблизиться, сжимая ее ладонь в своей, холодной, но почему-то потной и оттого скользкой. «Телега!» — подумала Данка, мысленно употребив словечко из лексикона все той же Полины. Матвей — а парня звали Матвеем, и это казалось Данке настолько забавным и подкупающим, что она долго не решалась его «отбрить», — как-то раз пригласил ее на футбол, и она пошла с удовольствием, правда, в результате поняла, что самым приятным моментом за все девяносто минут игры был огромный пакет поп-корна, хрустящего, вкусного, в меру соленого, который они ели на двоих. Их влажные пальцы иногда встречались в этом пакете, хватаясь за одну и ту же кукурузинку, и Матвей со смехом уступал, все так же печально-заискивающе заглядывая в глаза Данке. Но и в этот раз, не заладилось. Футбол заканчивался, «наши» явно побеждали, бумажный пакет опустел, и Матвей склонился чуть ближе — хотел поцеловать. Данка уже было приоткрыла влажный рот и собиралась закрыть глаза, но в этот момент вдруг увидела сквозь ресницы соленые крошки на его губах, забившиеся в трещинку-бороздку, и почему-то отстранилась...

— Не знаю, Полинка, — в который раз отмахнулась Дана, — не знаю. Когда-нибудь.

— Когда-нибудь, когда-нибудь... — пытаясь подражать Данкиной интонации, передразнила Полина. — Ладно, ты мне вот что скажи. Сделаешь для меня одну вещь?

— Какую вещь?

— Нет, сначала согласись, а потом я скажу. Пожалуйста, это очень-очень важно!

Голова Полины все так же лежала на Данкиных коленях, она смотрела на нее снизу вверх, высоко подняв тонкие бровки-молнии, и глаза были все такими же светлыми.

— Хитрая! — рассудительно заметила Дана. — Так ведь нечестно!

— Ну пожалуйста, ну, Данилка, ты же моя подруга, мой самый близкий человечек...

Полина потерлась носом о Данкину коленку и снова подняла умоляющие глаза. Дана рассмеялась:

— Ну артистка! Ладно, обещаю. Что делать-то надо?

— Да ничего особенного! — вскочила Полина. С грохотом придвинув табуретку, уселась напротив Данки и, закурив, снова затараторила: — Завтра мы с Владиком идем в ресторан. «Катволк», на проспекте Мира, слышала о таком?

— Слышала, — со вздохом солгала Данка, чтобы избежать ненужных подробностей. Полина очень любила рассказывать про рестораны, а Данка, в свою очередь, не очень-то любила слушать все эти истории про жареные фрукты и крокодилов-гриль...

— Слушай, Поль, вы бы для разнообразия хоть куда-нибудь еще сходили. А то все рестораны да рестораны, — теперь уже искренне вздохнула Данка.

— Ты ничего не понимаешь, — тоном, каким, наверное, разговаривает школьный учитель с безнадежно тупым учеником-третьеклассником, заключила Полина. — Но дело не в этом. Влад будет с другом.

— Понятно. Да не дыми ты в лицо... Значит, ты хочешь, чтобы я пошла с вами и...

— Только не продолжай! — Стремительно вскочив, Полина протянула ладошку и зажала рот подруге.

Дана отстранилась и покрутила пальцем у виска.

— Да что с тобой? Ведешь себя как ненормальная. Что я такого сказала?

— Ничего, но могла сказать. От тебя ничего не требуется, просто пойти с нами, посидеть, а потом, если хочешь, отправишься домой, никто ни к чему тебя принуждать не будет, даже уговаривать... Просто посидишь, а?

Дана задумалась. В принципе ничего особенного, а уж тем более устрашающего в Полинкиной просьбе не было. Подумаешь, посидеть в ресторане, компанию составить. Только вот...

— А что я надену, подружка? Это ведь не «Макдональдс»...

Полина снова вихрем вскочила, опрокинув табуретку, и понеслась в единственную комнату. К шкафу, сразу догадалась Данка. Она медленно затушила брошенный подругой в пепельнице окурок, убрала со стола чашки с недопитым чаем и направилась вслед за Полиной. Та стояла возле шкафа и стремительно выкидывала из него на диван свои платья, кофточки и юбки. Дана застыла в дверном проеме, с улыбкой наблюдая за своей энергичной подругой.

Гардероб у Данки и в самом деле был скудным. Пара джинсов, привезенных из дома, уже порядком пообтерлась и перешла в разряд домашней одежды. Исходя из принципа универсальности, Данка приобрела, в недорогом магазине черное маленькое платье, две белые строгие блузки, а на толкучке, возле Казанского вокзала, самой дешевой в городе, купила черные, откровенно китайские брюки, которые потом и надевать-то стеснялась... В секонд-хенде сумела оторвать почти новые, а главное — фирменные джинсы по копеечной цене и из них теперь практически не вылезала, летом дополняя их разноцветными, опять же дешевыми, майками и кофточками, а осенью и зимой — толстым самовязаным свитером. Вот и весь ее гардероб — на занятия в университет ходить еще можно было, но вот в ресторан в центре Москвы...

Не больно-то ее интересовали шмотки. Конечно, как и всякой девчонке, да еще в девятнадцать лет, ей хотелось красиво одеваться, но она на этом не зацикливалась в отличие от Полины, которая просто бредила красивыми и дорогими вещами. Покупать себе их самостоятельно она не могла — родительских денег хватало только на то, чтобы прокормиться и заплатить за квартиру, которую подыскала девчонкам все та же добрая тетя Лина, приютившая их в первые недели московского бытия. Квартира в старом районе Москвы была не слишком дорогой, уютной и удобной, но ведь нужно было еще и кушать... Деньги из провинции высылались регулярно, с расчетом и на покупку одежды, но только совсем не такой, которой бредила Полина.

Но выход она нашла достаточно быстро. Еще ни один из ее кавалеров не миновал участи, заранее уготованной предусмотрительной Полиной, — хотя бы один раз, но каждому из них приходилось заглядывать в какой-нибудь столичный бутик и покупать своей девушке «скромную» вещичку. Повод для подарка всегда имелся один и тот же — день рождения. За прошедший год этих дней рождения у Полины было, наверное, с десяток. Она врала примитивно, но отчаянно, без оглядки, возможно, потому и срабатывало. Последним ее приобретением была хит-обувь — гвоздь сезона, летние полусапожки из серебристой кожи, которые купил-таки за двести долларов в магазине «Эскада» ее очередной бойфренд, теперь уже канувший в неизвестность.

— Об одежде не беспокойся, у нас с тобой фигура почти что одинаковая, так ведь? Ну-ка на, примерь!

Полина бросила едва успевшей протянуть руки Данке маленькое серебряное платье скромного покроя — ничего выдающегося с виду, но именно в его скромности и заключалась вся изысканность.

Данка стянула через голову домашнюю футболку, поежилась почему-то, видимо, не от холода, а от своей обнаженности, немного смутившись перед подругой, и натянула платье.

— Просто шик! — заключила Полина. — В нем и пойдешь.

Дана подошла к зеркалу, стоявшему в дальнем углу комнаты, напротив окна.

— Да нет, — засомневалась она, — ты посмотри, все соски просвечивает, а лифчик с таким вырезом не наденешь...

— О Боже! — тоскливо завыла Полина. — Да откуда ты такая взялась? Соски у нее просвечивает, да ты вообще в каком веке живешь? Ты что, не знаешь, что лифчики сегодня вообще носить не принято? Некоторые вообще шифоновые, полностью прозрачные платья на голое тело, без белья, надевают. Или ты не видела, как манекенщицы по подиуму с голой грудью ходят, а?

— Я не манекенщица. И собираюсь не на подиум, а в ресторан!

— Послушай, Данка... — По интонации, с которой были произнесены последние слова, Дана сразу почувствовала, что сейчас ее ждет очередной экскурс в теорию на предмет «как завладеть мужским сердцем», и скорчила гримасу. Но Полину это не остановило, скорее, наоборот — вдохновило. — Грудь — это самая интересная и загадочная часть женского тела! Для мужчин, конечно...

Но Дана все-таки прервала ее, вклинившись в короткую паузу, пока Полина набирала полные легкие воздуха для произнесения очередной воспитательной тирады.

— И для патологоанатомов. Не имей сто рублей, а имей двух грудей, да?

Подруга захихикала:

— Классно ты придумала!

— Это не я. Цитата, только не помню, кто сказал. Ладно, Полька, давай другое платье.

Обреченно вздохнув, Полина протянула Данке свой очередной трофей — длинное, почти до пола, нежно-голубое шелковое платье с отделанным длинным, тоже голубым, мехом вырезом. На нем и остановились.

В ресторане было людно — но в то же время это не мешало его обитателям ощущать всю интимность обстановки. Каждый из столиков находился на достаточном удалении от другого такого же, покрытого белой накрахмаленной скатертью с вышивкой ручной работы. Звуки живой музыки были приглушенными, ненавязчивыми и шли откуда-то из глубины, переплетаясь с потоком такого же приглушенного, голубоватого, света.

Данка исподтишка оглядывалась. Она вообще впервые была в ресторане и до сих пор отнюдь не считала этот факт большим пробелом в своей жизни. Но в то же время она все-таки была довольна, что согласилась на приглашение Полины. Ей здесь определенно нравилось, и она, стараясь не показаться диковатой, рассматривала сидевших поодаль женщин и мужчин. Все они были разными, но в то же время Данка успела заметить нечто общее, присущее каждому из них, что сквозило во взгляде, в жестах, в манерах, может быть, в посадке головы, даже в голосе. Как будто всех их объединяла некая общность, причастность к чему-то такому, что познать дано, может быть, не каждому. Но возможно, все это Данке просто показалось, ведь ее воображение порой любило рисовать странные картины, возникающие откуда-то из глубины сущности, отодвигая внешнюю оболочку, тонкую пелену, которая другим и казалась истиной.

Взгляд ее плавно заскользил вниз, в прозрачную жидкость уже на самом дне бокала — коктейль, который она заказала наугад, оказался настолько вкусным, что она, возможно, против правил этикета, практически осушила бокал за пять минут. Сделав еще один глоток, она его отодвинула и заулыбалась шутке, которую в своих раздумьях не успела расслышать — просто потому, что увидела, как заиграли ямочки на щеках Полины и сверкнули ее зубки-жемчужинки.

— Эй, Данка, а повторить сумеешь? — услышала она вдруг насмешливый голос Андрея, того самого друга Влада, ради которого она, собственно, и была приглашена в это уютное и шикарное заведение.

— Что повторить? — не сразу поняла она, а поняв, почувствовала, как лицо медленно и предательски начинает покрываться краской.

— То, над чем смеялась, — широко улыбнулся Андрей. — Или признаешься, что в облаках витала?

Не поддержав улыбки, Данка нахмурилась и пробормотала что-то невнятное. Надо же — пока она как идиотка исподтишка рассматривала зал и раздумывала о чем-то отвлеченном, этот тип, оказывается, наблюдал за ней и прекрасно видел, что она совсем не следит за разговором. Скосила извиняющийся взгляд на Влада — ведь это именно его она не слушала, в чем и была уличена, но тот, похоже, не обратил ни малейшего внимания на короткий диалог между своим приятелем и Полинкиной подружкой, слишком сильно увлеченный собственным рассказом и собственной персоной. Дана облегченно вздохнула и перевела взгляд, теперь уже укоризненный, на Андрея, который продолжал улыбаться. Искры в прищурившихся светло-карих глазах так и плясали...

На ее взгляд, этот парень был хоть и симпатичным, но все же каким-то слишком самоуверенным, с большими претензиями на что-то значительное, чего Данка пока разглядеть в нем так и не сумела. По крайней мере внешне в нем не было ничего особенного — а по сравнению с чернооким красавцем Владом он и вовсе казался серой мышью. Хотя, с другой стороны, Данке он все же нравился больше — в его насмешливом янтарном взгляде была какая-то глубинная теплота, что-то живое, казавшееся Данке давно забытым, но близким.

— Эксклюзив, — немного растягивая, произнес Андрей.

— Ты это о чем? — сразу не поняла Данка.

— О тебе... Таких, как ты, еще не придумали.

— И тем не менее я уже есть.

— Да, и за это стоит выпить. Тебе заказать еще коктейль? Кажется, он тебе понравился...

Снова — скрытая насмешка, мелькнувший задорный огонек в желтизне глаз — а может, показалось?

— Понравился, — с вызовом ответила Данка. — Закажи.

Полуобернувшись, Андрей жестом подозвал официанта и попросил принести еще один коктейль для дамы. Дана отвела глаза, пытаясь сосредоточиться на рассказе Влада, но уже через минуту поняла, что опять ничего не слышит. Теперь она думала о Полине, которая сидела напротив, вся превратившись в слух, и смотрела на своего драгоценного Влада, заглядывала в его туманные темно-коричневые, с поволокой, глаза, словно ожидая увидеть в них отблески рая. Да, Полина была влюблена. Чтобы увидеть это, микроскоп не требовался. Данка ей немного завидовала, в то же время сочувствуя, понимая, что совсем скоро вместо счастья в глазах подруги снова будут сверкать слезы. Для нее это было очевидно, хотя сейчас, со стороны, Влад и Полина казались настоящей влюбленной парой. Ее рука покоилась в его ладони — большой, с тонкими, красивыми, совсем не мужскими пальцами, и он периодически легонько сжимал эти пальцы, и сердечко у Полинки билось, наверное, часто-часто, а глаза становились совсем уж влажными...

— Эй, ты где? — снова затормошил ее обделенный вниманием Андрей. — Тебе коктейль принесли...

Данка вздохнула и посмотрела на Андрея, теперь уже как бы извиняясь. В самом деле, нельзя же быть такой отстраненной, пожурила она себя, нашла время и место для философии...

— Извини, я что-то задумалась. Кажется, мы собирались выпить... — Она подняла бокал.

— За тебя, — подхватил Андрей, — удивительный экземпляр человеческого рода...

— Иронизируешь?

— Отчасти, — не стал он отрицать. — Но что-то в тебе есть...

Он не стал уточнять, что именно, а она не стала обижаться. Бокалы, столкнувшись, мелодично зазвенели, Данка отпила глоток и поставила хрустальный фужер на место. Андрей слегка скривился, приподняв брови и указав взглядом на Полину и Влада.

— Такое ощущение, что мы здесь лишние... Вот, смотри! — Он вдруг резко оживился, глаза снова засмеялись, уголки тонких губ поползли в стороны, улыбку не удавалось сдержать. Приложив палец к губам — тише! — он слегка откашлялся, постарался придать лицу серьезное выражение и ровным голосом, не тихо, но и не громко, произнес: — Влад Агеев — полный идиот.

Никакой реакции.

— Влад — самовлюбленный кретин, — теперь уже чуть громче, глядя Данке в глаза, продолжил Андрей, — безмозглое чучело, тупой валенок...

Дана прикрыла рот ладонью — удержаться от смеха и в самом деле было трудно, а Андрей продолжал достаточно громко сыпать всевозможными жуткими и смешными ругательствами, периодически уточняя, кому они предназначаются. Но, как он и предполагал, его так никто и не услышал — никто, кроме Данки, которая уже буквально начинала дрожать от надвигающегося приступа неудержимого хохота. Выражение лица у Андрея при этом не менялось — со стороны казалось, что он рассказывает своей девушке какую-то захватывающую, увлекательную историю, сопровождая рассказ щедрой жестикуляцией.

Наконец его лексический запас, по-видимому, иссяк, а может быть, просто нервы не выдержали — он сдался и прыснул в кулак. Засмеялась и Дана, открыто, искренне, благодарно, а парочка только сочувственно покосилась на смеющихся приятелей и продолжила свое воркование.

— Я же говорю — они вокруг себя никого не замечают. Нас здесь просто нет, Дана, ты это поняла?

— Кажется, ты прав, — утирая выступившие от смеха слезы, согласилась Дана, — они вокруг себя ничего и никого не замечают...

— Как и ты — несколько минут назад. Но теперь, кажется, мне все-таки удалось привлечь твое внимание. Удалось?

— Удалось, — согласилась Данка.

— Так, может, расскажешь о себе?

— Знаешь, я про себя вряд ли что-нибудь интересное смогу рассказать, — уклонилась Данка, — давай лучше ты.

— Я? Да что может быть интересного в жизни рядового студента...

— Совсем не рядового вуза, — подхватила Данка. — Меня уже просветили по поводу того, что ты учишься в Институте международных отношений. На пятом курсе?

— На пятом, — подтвердил Андрей, — уже заканчиваю.

— Ну, а что потом? На стажировку?

— На стажировку, — снова покорно согласился будущий дипломат, — в Америку.

— Ух ты, не куда-нибудь... Это у вас там такое распределение?

— Да какое распределение... Меня папа еще пять лет назад туда распределил, — хмуро, но охотно раскололся Андрей, — он же у меня в правительстве работает.

— Везет, — искренне позавидовала Данка и тут же пожалела о том, что своими вопросами вызвала у него вполне естественный в данной ситуации интерес — а твои родители?..

У нее была тысяча вариантов ответа на этот вопрос — простой для некоторых, но для нее слишком сложный. Ей было страшно вспоминать о том, какая трагедия произошла в ее семье несколько лет назад. Мама... Мама, такая любимая и любящая — ей всегда казалось, что такой вот мамы нет больше ни у кого. Конечно, и другие мамы хорошие, но ее мама лучше всех на свете — Данка до сих пор, даже повзрослев, считала, что это было именно так, а уж тогда, в детстве, она и вовсе обожала мать, преклонялась перед ней.

Да и как было ее не любить! Данка запомнила ее стройной, тоненькой, гибкой и сильной, угловатой в линиях, но не в движениях, всегда энергичной, всегда ухоженной. Волосы — черные, смоляные, узлом на затылке; глубокие глаза, неподвижные — то задумчивые, пытливые, то вдруг озорные, лукавые, синие звезды; царственный нос с горбинкой. Она не была красавицей в строгом смысле этого слова — в лице ее порой было даже что-то отталкивающее, пугающее и непонятное, особенно в тот момент, когда она сердилась на Данку, — но тот момент был кратким, а потом глаза снова начинали светиться мягким светом. Сейчас Данка понимала, в чем был источник того притягательного света ее красоты, — ее мать, возможно, никогда не смогла бы стать фотомоделью, но она могла бы стать редкостной находкой в качестве натуры для талантливого, видящего художника, который бы набросился на ее красоту с жадностью и смог бы отыскать в ней источник вдохновения для создания истинного шедевра. Ее мать была красива опасной красотой — той, которую распознать могли лишь утонченные ценители искусства, а распознав, просто заболеть ею. А люди простые и пошлые равнодушно проходили мимо, порой отшатнувшись, не поняв и не простив неправильности форм и непривычного профиля.

Мать была полукровкой — вернее, в ней смешалось черт знает сколько кровей, и точно было известно только то, что бабушка Даниэла была чешкой, во время войны вышедшей замуж за русского офицера и переехавшей потом жить на родину мужа. А тот, в свою очередь, был сыном гречанки и донского казака — вот уж на самом деле невообразимая парочка, совершенно непонятным образом образовавшаяся в период революционного сумасшествия в России. Данка совсем не помнила своего деда — он умер, едва дотянув до трехлетия своей старшей дочери, когда младшая была еще в материнской утробе. Она, Данкина тетка, прожила на свете всего несколько месяцев, скончавшись от плеврита. Бабушка кликушей проплакала целый год, никак не могла оправиться от двойной потери, но потом все же взяла себя в руки и сумела-таки воспитать единственную дочку, Нину, ставшую смыслом всей ее жизни. Одевала, обувала, кормила — как могла, работая на двух, а то и на трех работах, да еще и дома подрабатывая то шитьем, то вязанием. Ниночка готовилась в институт — оценки были хорошие, голова светлая, преподаватели с ней занимались и пророчили большие успехи, — как вдруг появился он, «рыжий пень» — иначе, даже в глаза, теща его никогда и не называла, жестоко, на всю оставшуюся жизнь, обиженная тем, что своим появлением в жизни дочери он разрушил все ее планы. Институт полетел к черту — сыграли свадьбу, скромную, да что там скромную — нищую, с большой бутылью самогона и картошкой «в мундире» на больших плоских блюдах, хрустящими огурчиками на застеленном белой вышитой скатеркой кухонном столе. Бабушка на свадьбу не пришла, так и не простив дочери легкомысленного поступка, — не приходила еще долго, не знала, не интересовалась, как живут молодые в общежитии авиастроительного завода. А потом родилась девочка, Даниэла, — и сердце ее на время смягчилось, она прилетела как на крыльях к малышке, которую назвали в ее честь и, видимо, ей в угоду. Но только на время, потому что, едва увидев рыжие волосенки, красноватый пушок на головке у младенца, черные, совсем не синие, глаза, бабушка как-то вся ссутулилась, помрачнела, а разгладившаяся на минуту бороздка снова, еще глубже, залегла между черными бровями — постарела... А через три недели умерла.

Отец пил еще тогда — Данка не могла этого помнить, но была в этом уверена, словно собственными глазами видела потемневшие от отчаяния, злобы и жалости глаза матери, ее лицо, склонившееся над колыбелью спящей дочери. А может быть, и видела, но помнить-то не могла... Только позже, когда ей было уже года четыре, картины стали оставаться в памяти — грустные, сначала непонятные картины — «папа какой-то не такой», позже — «папа опять пьяный»... «Спи, доченька, спи, Даночка, закрой глазки, все будет хорошо...»

Пьяный, он был тихим, покорным, никогда на буянил, не грубил, часто плакал, слезами своими разжигая яростные огни в синей глубине маминых глаз, — они были влажными, но горели, и бороздка между бровями — такая же, как у бабушки, — становилась глубже... Отец подходил к Данкиной кроватке, а она крепче зажмуривала глаза, делая вид, что спит, веки предательски дрожали, но он, видимо, и предположить не мог обмана со стороны дочери, целовал, обдавая тошнотворным перегаром, что-то приговаривая невнятно. А она только крепче обнимала плюшевого медвежонка, мысленно успокаивая — его и себя: сейчас все это кончится, сейчас он ляжет, уснет, захрапит в соседней комнате, а завтра, может быть...

Но это «может быть» бывало редко — очень редко отец приходил с работы трезвый. Нина никогда не повышала голоса — она страдала молча, без слез. Наверное, впоследствии именно от нее и переняла Данка этот молчаливый способ страдания. А потом вдруг все переменилось — день, второй, третий, четвертый... Эти дни они считали вместе с матерью — дни, прошедшие с того момента, как отец вернулся из больницы, в которой лечился от алкоголизма. Это было настолько невероятно, что даже спустя два с лишним месяца Данка вместе с матерью привычно знала — шестьдесят шестой, шестьдесят седьмой день... Эти дни были полны тревоги, но тревога постепенно отпускала, уступала свое место радости, сначала робкой, неуверенной и сомневающейся, а потом все более живой, все более ощутимой, — и наконец ушла совсем.

Эти дни были полны счастья. Тогда, в тот год, Данка знала и чувствовала, что у нее есть мама и папа — теперь есть и папа, причем совсем не плохой, а, как выяснилось, хороший, добрый, замечательный папа. В самом деле, какой другой отец мог так забавно изображать персонажей любимых фильмов и вместе прочитанных книг, так серьезно интересоваться молодежной музыкой, так говорить — на равных и так смешно кукарекать, пачкаться в мороженом, которое съедалось втайне от мамы в сумасшедших количествах, — оба они, и Данка и отец, были страшными любителями мороженого и частенько после очередного приступа обжорства по очереди полоскали раскаленное горло какими-то травами и ставили друг другу на спину горчичники. И смеялись, несмотря на то что горло ныло, глотать было больно, спина горела, а мама недоумевала — где это они оба могли одновременно простудиться, на улице такая жара... «Наверное, в машине просквозило...» — предполагал отец, а Данка отворачивалась, не в силах сдержать улыбку при взгляде на его серьезное лицо и ни в чем не повинные глаза. Он научил ее плавать, нырять, прыгать в воду «солдатиком», ловить рыбу, варить уху, ходить на руках, кататься на велосипеде, играть в нарды и в шахматы... И Данка радовалась, что на него так похожа, что волосы у нее такие же огненные, а глаза такие же смородиновые, черные... А потом родился Никитка.

Никитка — сын, долгожданное счастье, наследник, солнышко... И в тот же день отец сорвался. Как не отметить такое событие?! Отметил — и снова день полетел за днем, месяц — за месяцем, а он все пил, все «радовался», «отмечал» и уже не мог остановиться, и снова Данка зажмуривала глаза, когда он подходил к ее кровати, снова молча, сухими глазами, плакала мама, и снова в квартире появился уже знакомый запах перегара, проник, поселился, въелся в мебель, в ковры на стене, и снова пришла тревога, а радость ушла. Ушла, как оказалось, навсегда.

В тот день Никитка заболел — у него случился приступ ларингита, круп, двухлетний малыш просто задыхался. «Скорая помощь» бастовала, на вызов никто не приехал, пришлось везти мальчишку в больницу на своей машине. У мамы водительских прав не было, полусонный сосед ответил, что у него забарахлил мотор. Кутаясь в пуховый платок и прижимая к себе задыхающегося, покрасневшего ребенка, Нина тревожно смотрела на мужа, разбуженного посреди ночи, полупьяного, практически не соображающего в первые минуты — довезет ли?

Довез...

— Мама — врач, папа — главный инженер на заводе. У меня обычные родители, как у всех.

— Зато дочка у них получилась необычная. Наверное, очень постарались...

— Да что ты во мне такого необычного нашел? — слегка смутившись, спросила Дана. Разговор — вернее, не сам разговор, а тема — был ей неприятен, она чувствовала, насколько зыбкая под ногами почва, и стремилась от разговора уйти.

— Не знаю, как тебе объяснить... ты вся какая-то... настоящая.

— Понятно, что не нарисованная, — усмехнулась Данка, в глубине души понимая, что все эти слова скорее всего одни лишь слова — всего лишь разновидность комплимента, причем достаточно банальная. И все-таки ей было приятно, и она посмотрела на него с благодарностью, улыбнувшись одними губами, но внутренняя настороженность, сосредоточенность мешали ей наслаждаться своей привлекательностью, его заметной заинтересованностью, его желтым, мягким и ироничным взглядом.

Вскоре они разговорились. Две пары за столиком явно разделились — Полина по-прежнему завороженным взглядом смотрела на Влада, лишь изредка вставляя в его монолог свои «охи» и «ахи», а Данка с Андреем болтали обо всем на свете — оказалось, что у них много общего. Оба были полиглотами, оба любили Шекспира, раннюю весну, гулять под дождем и поздно ложиться спать. Исподтишка разглядывая сквозь завесу лохматого сигаретного дыма лицо Андрея, хмелея, Данка чувствовала, что он нравится ей все больше и больше.

— Ну, что, добры молодцы да красны девицы, не пора ли нам закончить сегодняшний день в теплой постельке? — потянувшись и удивленно посмотрев на часы, обратился наконец ко всем присутствующим Владислав. — Время-то уже третий час ночи...

Приняв всеобщее молчание за знак согласия, он подозвал официанта и расплатился за пиршество.

— Мы — ко мне. А вы...

— А мы — решим, — оборвал его Андрей, — сами решим.

— Ну, как хотите, голуби.

Данке не очень-то нравился надменный, самоуверенный и слишком ироничный Влад. В его взгляде сквозил оттенок презрения ко всем и ко всему на свете, хотя, возможно, ей это просто казалось. Полина, махнув рукой и загадочно сверкнув глазами, скрылась в салоне «мерседеса», Влад — за ней, а Дана и Андрей остались одни возле входа под козырьком — на улице лил жуткий дождь, зонта у нее с собой не было.

— Так где мы закончим сегодняшний день? — прищурившись, почти прокричал Андрей — в шуме дождя его голос все же прозвучал еле слышно.

Дана молчала. Зябко поежившись, подняла глаза — и он сразу понял, прижал ее к себе легонько, обхватил большими руками и, кажется, даже коснулся губами смоляной макушки. Она уткнулась носом в его плечо, почувствовав, как бьется сердце, сразу даже не поняв — чье сердце, его или ее... И тут вдруг — среди внутреннего спокойствия — как гром, услышала:

— Приютишь меня в своей теплой постельке? Она моментально отстранилась — отшатнулась, подняла глаза, сразу даже не поверив — может быть, она ослышалась: что это? почему вдруг так? И какая-то желтая муть в его взгляде...

Данка ничего не ответила — только почувствовала вдруг привычное уже разочарование, махнула головой и решительно ступила в гущу дождя, быстро-быстро застучав тонкими звонкими каблучками по лакированному черному асфальту, даже не обернувшись и словно не услышав его «постой!». Она отошла уже достаточно далеко, как вдруг услышала рядом скрип тормозов — метнула взгляд, сразу различила его за рулем красной машины, не остановилась, а, наоборот, только прибавила шагу. Он не отставал. На дороге попалась большая лужа, и в считанные доли секунды — по неосторожности, или, может, специально так сделал — Данка уже была вся с ног до головы в грязных и липких брызгах.

— Идиот! — цыкнула она сквозь зубы, провела ладонью по грязному лицу и еще быстрее заспешила в сторону, противоположную от дороги. Голубое платье с черными кляксами — может быть, это достойно внимания какого-нибудь художника-постимпрессиониста, но Полина-то вряд ли обрадуется... Интересно, его хоть стирать можно, это платье?

— Постой! — в шуме дождя надрывно прокричал за спиной Андрей, и Дана обернулась, собираясь обрушить на него сотню безжалостных проклятий, — обернулась и застыла, не в силах произнести ни слова.

Босиком — ни носков, ни ботинок, серые отглаженные брюки поспешно задраны, завернуты аж до самых колен, ноги — худые, какие-то смешные, торчащие, белые и жалкие — отчаянно, быстро-быстро, прямо по лужам — к ней. И она остановилась.

— Постой! — Он не мог отдышаться.

— Уже стою, ты что, не видишь?

— Я... я, кажется, что-то не то сказал. Прости меня, пожалуйста.

Дана пожала плечами — слишком традиционно, малоубедительно, да и не важно уже.

— Дипломат... А тебе не кажется, что ты меня еще и грязью заляпал?

Он стоял близко-близко. Дана заметила, как нерешительно поднялась его рука — тыльной стороной ладони он легонько, нерешительно провел по ее лицу, стирая грязные разводы, а она смотрела, как хлопают его мокрые ресницы, как стекают капли по лицу — вот сейчас одна упадет с кончика носа, — и не понимала, не чувствовала, что улыбается. И уж совсем неожиданно для себя спросила:

— Ты любишь... целоваться под дождем?

Потом они мыли ноги, отыскав среди новостроек колонку с водой, наверное, одну-единственную, оставшуюся в Москве музейную редкость, уже никому не нужную, мыли туфли, умывали дождем лица, настойчиво пытались отстирать черную грязь с голубого платья, сделав его однотонно-серым. Потом дождь закончился, и засветило солнце... Солнце, конечно, не могло светить, ведь было три часа ночи, может, четыре, и ленивый рассвет только начинал проглядывать сквозь равнодушные шпили неживых зданий и редких сонных деревьев — но почему-то им обоим казалось, что оно засветило, сошло с ума, назло всем и на радость таким же сумасшедшим. И целовались.

Он проводил ее, и она долго смотрела в окно, вслед удаляющейся красной машине, улыбалась и знала, что на следующий день он придет снова.

— Ты влюбилась! — констатировала Полина, вернувшись домой через три дня после описанной вечеринки в ресторане и, к своему удивлению, не застав Данку дома — это в первом-то часу ночи! Или мир перевернулся, или... Влюбилась! — снова с восторгом произнесла Полина, а Дана, не став возражать, лишь молча обняла подругу, прикрыла светящиеся глаза и прижалась к ее теплой щеке.

— Не знаю, Полька... Сама не знаю, может быть... Это все так странно, так сложно и так...

— Замечательно! Ведь правда, замечательно, Данилка?

Дана не отвечала, не думая, лишь вдыхая влажный аромат растрепанных ветром Полинкиных волос, потом отстранилась, посмотрела в глаза и серьезно сказала:

— Это — счастье.

И снова — ночной кухонный полумрак, привычная внешняя оболочка душевного единения, вечный спутник задушевных разговоров, снова — шатающаяся табуретка, запах крепкого чая и сладковатый дым от тонких длинных сигарет. Данка — в коротком домашнем халатике, с полотенцем на голове, черными влажными ресницами и Полина — в одном белье, с мокрыми, но уже расчесанными потемневшими волосами. Приоткрытая форточка, редкие ночные звуки, звездные дыры на квадратном, строго очерченном оконным проемом куске черного неба.

— Ну, расскажи...

— Да что рассказывать, Полинка, я даже не знаю, откуда слова взять...

— Слова найдутся! Где были, что делали, ну, рассказывай! — теребила Полина растерянную от счастья подругу.

— Были... В Большом театре были, в Александровском саду были, на водном трамвае катались по Москве-реке, по городу на машине... Все вроде, больше нигде не были...

И снова замолчала.

— Данка, ты какая-то косноязычная стала! Двух слов связать не можешь! — обиделась Полина. — Неужели и в самом деле рассказать нечего?

— Да не в этом дело, просто... Я даже не знаю, как тебе это все сказать! — пыталась оправдаться Данка, но Полина тут же смахнула обиду, заулыбалась:

— Знаю, знаю, сама такая же... Ну а он?

— Он? — задумчиво повторила Данка и вдруг зажмурила глаза, тихо засмеялась: — Он такой... Таких просто не бывает.

— Любишь? — выдохнула, почти не проговаривая, одними губами, Полина, а Данка даже не задумалась над ответом:

— Люблю.

И Полина, как ребенок, подскочила, захлопала в ладоши и принялась осыпать лицо подруги мелкими звонкими поцелуями.

— Ну наконец-то, свершилось! А я уж думала, ты так на всю жизнь старой девой и останешься, — затараторила она, подливая в чашки кипятку из чайника. — Лимон положить?

— Положи.

— Ой, Данилка, сколько тебе еще предстоит счастья, ты себе даже представить не можешь! Послушай, у вас в самом деле — серьезно?

— Что ты имеешь в виду под словом «серьезно»? Руку и сердце он мне пока еще не предлагал, — улыбнувшись, тихо ответила Данка.

— Ну, это понятно, рановато еще, — весомо заметила Полина. — Мы вот с Владом уже почти год встречаемся, а он тоже пока молчит. Потерпи, подруга...

Данка усмехнулась:

— Ну и забавная же ты, Полька! «Год встречаемся»! Да за этот год ты с ним и месяца не общалась...

— Ну, прости, — заметив, что подруга обиделась, осеклась Дана, — я же не со зла, просто с языка слетело...

— Слово — не воробей, — надув губы, пробурчала Полина, — да ладно, на первый раз прощаю, тем более что ты права — на все сто процентов. Да ничего, прорвемся! — закончила она уже совсем оптимистично.

— Прорвемся, — согласилась Дана.

— Ну а он тебя — любит? — продолжила Полина допрос с пристрастием.

— Любит, — снова не задумываясь, без колебаний ответила Дана.

— Говорил?

— Нет, не говорил.

— Откуда тогда знаешь?

— Просто знаю, и все. Это не обязательно говорить.

— В принципе ты права, — согласилась Полина, — но все-таки хочется же услышать! Правда, хочется?

— Не знаю, — пожала плечами Дана, — я и так счастлива...

— Послушай, Данилка... — Полина придвинулась, заглянула ей в глаза, прищурилась и зашептала сухо и горячо: — А теперь скажи — самое-самое... Скажи! Он... он тебе предлагал?..

Данка отстранилась, а Полина испуганно подняла глаза — ну вот, старалась ведь как могла, деликатничала, зная, что мисс невинность может оскорбиться, — и все равно не сумела, кажется, обидела... Но в этот момент поймала какое-то странное выражение во взгляде подруги — не обида, совсем не обида, что-то другое, такое, чего раньше и не было никогда. И в ту же минуту сама обо всем догадалась, вскочила... Взлетели брови, заискрились глаза.

— Было?! Неужели было?

Данка молчала — но ответа и не требовалось, уже и без слов все было понятно.

— Ах ты... — Полина просто задыхалась. — Ах ты! Тихоня! Неприступная гордыня! Последняя девственница Помпеи!

— Последняя девственница Помпеи? Это еще что такое? — от души расхохоталась Данка. — Какая еще девственница Помпеи? Есть Орлеанская девственница, есть картина Брюллова...

— Замолчи, интеллектуалка! — продолжала напирать Полина, и даже слово «интеллектуалка» слетело с ее губ с интонацией ругательства. — Оказывается, в тихом омуте... Ты же с ним три дня знакома!

— Три дня, — согласилась Дана, — а кажется — всю жизнь...

...Просто в ту ночь он так и не уехал. Он проводил ее, и она смотрела в окно, вслед удаляющейся красной машине, а потом вдруг поняла, что не хочет — ни за что на свете не хочет — расставаться с ним сегодня. Повинуясь внезапному порыву, принялась лихорадочно дергать шпингалет оконной рамы — как назло он не поддавался... Впервые в жизни решилась отрастить длинные ногти — и вот один из них сломала прямо под корень, даже не почувствовав. Окно распахнулось — вдали, в ночной тишине, отчетливо послышался шум мотора, и она, даже и не надеясь, что он ее услышит, проговорила, даже не прокричала: «Андрей».

И тут же все звуки смолкли. Данка просто не поверила своим ушам — она скорее почувствовала, что машина остановилась. Конечно, в тот момент она и подумать не могла, что он просто увидел в боковом зеркале, как распахнулось окно — единственное во всем многоквартирном доме освещенное окно, поэтому и остановился. А она боялась спугнуть сказку — молчала, пристально вглядываясь в уже едва различимый в первом и робком утреннем свете силуэт его красной машины. Секунда, показавшаяся вечностью, прошла, за ней потянулась другая — еще более тревожная и длинная, когда мотор снова заработал, но вот наконец машина медленно развернулась...

— Неужели услышал? — шептала она, прижавшись, не поднимая глаз и только чувствуя, как он целует ее волосы.

— Я просто знал, что ты позовешь.

— Откуда? Откуда ты мог это знать, если я и сама этого не знала?

Он не ответил — просто потому, что она закрыла ему рот своими губами, потом отстранилась, сделала шаг назад, притянула к себе и медленно, не говоря ни слова, начала расстегивать пуговицы на его мокрой рубашке. Она не сомневалась — не кокетничала, не пыталась не быть собой, она просто знала, что так должно быть, что иначе быть просто не может, — решать не ей, ведь то, что должно было произойти сейчас, уже давным-давно было предначертано свыше. А ей оставалось только быть счастливой.

И она была счастливой — счастливой настолько, насколько это вообще возможно. Дни летели незаметно, складывались в месяцы — лето, сессия, осень, желтые листья, туман, снова дожди, первый снег, первые проталины и снова — лето... Долгожданное лето. Хотя теперь, впрочем, как и всегда, Данке было абсолютно все равно, какое за окном время года, какая на улице стоит погода, а дождь всегда был милее солнца, дождь — это всегда весна...

Год пролетел настолько незаметно, что она и оглянуться не успела. У нее — третий курс, а у Андрея...

— Ты поедешь со мной, — решительно заявил он Данке, когда вопрос о его отъезде в Штаты стал уже делом решенным.

— Не говори глупостей, — отмахнулась она, — мне еще два года учиться. Да и вообще — на каком основании?

— На очень даже важном, юридически обоснованном основании.

— Обоснованном основании — так не говорят, — возразила она, не вдумываясь в смысл сказанной фразы.

— Ну и пусть не говорят, а я говорю, и мне вообще на них наплевать...

— На кого тебе наплевать?

— На всех, — неопределенно ответил Андрей, — тех, кто так не говорит. Я без тебя не смогу, Данка. Не смогу.

Она не ответила, задумчиво вглядываясь в даль — туда, где вокруг скамейки собралась стайка воробьев, проворно хватающих рассыпанные кем-то на асфальте крупные черные семечки.

— Ты ведь даже не поняла, о чем я тебе только что говорил.

Данка медленно, словно в оцепенении, отвела взгляд от беззаботных серых птиц.

— Ты думаешь? Но согласись, что тебе не мешало бы упасть на колени и попросить моей руки и сердца по всем правилам этикета. Твоя фраза насчет обоснованных оснований, пожалуй, самая оригинальная из всех, которыми когда-либо пользовался мужчина для того, чтобы попросить женщину стать его женой.

Она произнесла эти слова ровно, на одном дыхании, стараясь говорить спокойно, без эмоций, — у нее получилось, она заметила, как его глаза подернулись влагой, и тут же оба они рассмеялись.

— Я люблю тебя, — пробормотала она ему в губы, почувствовав на своих губах ответное «люблю».

— Ну и как тебе мое предложение?

— Мне — нормально, только...

Брови ее нахмурились. Он знал, прекрасно знал, что стоит за этим «только», но все равно спросил:

— Только — что?

— Не что, а кто. Сам знаешь — твои родители.

— Я тебе уже сказал — мне на них наплевать.

— Андрей, — устало произнесла Данка, — ну зачем ты так? У тебя же неплохие родители, просто замечательный отец, и мама твоя в чем-то права...

— В чем? В том, что если человек не родился в Москве и его отец не правительственный чиновник, а рядовой инженер на заводе, значит, это и не человек вовсе, а так, существо третьего сорта? В этом они правы? — запальчиво произнес Андрей.

Данка сразу не ответила. Она вспоминала.

Их первая и единственная встреча с Галиной произошла спустя шесть месяцев после того памятного вечера в ресторане и ночи под дождем. Шесть месяцев родители Андрея просто знали, что их сын встречается с какой-то девушкой со странным именем Даниэла. Об остальном могли только догадываться, потому что сын, обычно охотно отвечающий на самые откровенные вопросы отца, касающиеся его любовных приключений, на этот раз молчал как рыба. Все, что они смогли из него вытянуть, — так это то, что Даниэла — замечательная девушка (все они замечательные, когда у мужика кошелек тяжелый — сразу же засомневалась мать), что она студентка университета и что у него с ней не так, как раньше.

Что скрывается за этим «не так, как раньше»? А как вообще было раньше, да и было ли? В жизни сына девичьи лица начали мелькать лет с семнадцати — Андрей был симпатичным, общительным, а главное (это опять-таки по мнению матери) — обеспеченным юношей. Все его чувства к противоположному полу всегда находились под неусыпным контролем Галины, но до поры до времени контролировать, собственно, было и нечего. Лена, Наташа, Элеонора, Алина, снова Лена и еще две или три Наташи подряд... И тут вдруг — Даниэла... Месяц, второй, третий, четвертый... Было о чем беспокоиться, потому что — и сын об этом прекрасно знал, а если не знал, то по крайней мере догадывался — какая вообще может быть Даниэла, если есть Катенька — милая, славная девочка, дочка заместителя главного спикера правительства, чей «династический» брак с Андреем был делом решенным вот уже несколько лет назад. Чем же она ему не пара — ну разве что только чересчур скромна, так ведь это же хорошо, верной женой будет, не то что все эти свиристелки, давалки, проститутки, как мысленно называла Галина всех девчонок, мелькающих в жизни сына и не оставляющих в ней заметного следа. Данку она сразу же причислила к той же категории. — Она, наверное, просто трахается лучше, чем другие, вот он к ней и прицепился, — делилась она своими соображениями с мужем в привычной грубоватой манере. Сама Галина Сергеевна, кстати, тоже в свое время была лимитчицей, приехала покорять Москву из далекой сибирской деревни и покорившей в результате лишь одного мужчину... Сама она двадцать с лишним лет назад вышла замуж за своего Сашку в звании давалки и долго, очень долго, ловила на себе злые взгляды свекрови, которая этим грубым словом называла ее только мысленно, — в отличие от семьи, в которой росла Галина, Одинцовы были интеллигентами, даже аристократами, и подобные словечки в семейном лексиконе не практиковались. Но с годами все забылось — забылась даже родная сибирская деревня, забылась мать, большегрудая белесая тетка-простушка, доярка, забылся отец — сельский механизатор, забылась куча братьев и сестер, появился московский выговор, появились осанка, надменный взгляд и посадка головы. Галка, Галюха просто испарилась, а вместо нее появилась Галина Сергеевна, женщина, до кончиков ногтей утонченная, жена правительственного чиновника, настоящая москвичка, которая Сибирь только на карте и видела, да и то мельком... И только он, Александр Тимофеевич, Сашка, до сих пор иногда встречал в своей квартире ту самую деревенскую простушку Галюху — может быть, именно ее-то он и любил до сих пор, любил за острые словечки, за смех — немелодичный, громкий, но искренний, за откровенную, ничем не прикрытую, но такую настоящую простоватость... Хотя — возможно, ему просто казалось, что эта женщина еще жива.

— Да брось, Галина, что ты так против девчонки, — вяло возразил супруг.

— «Девчонки»! — передразнила она мужа. — Да она, наверное, без целки родилась... Шалава! Ты ведь знаешь, сыночек у нас сексуально озабоченный, весь в папашу пошел... Эй, да ты спишь, что ли? — толкнула она в плечо и вправду уже задремавшего на ее груди мужа. — Спишь...

В принципе у Галины Сергеевны не имелось достаточно веских оснований для того, чтобы столь безапелляционно обвинять сына в сексуальной распущенности. Просто вспоминался иногда эпизод, невольной свидетельницей которого она стала несколько лет назад. Андрею тогда было пятнадцать.

В тот вечер муж, как обычно, задержался на работе, и в гости к Галине пришла подруга. Хотя вряд ли можно было назвать эту женщину подругой — она была всего лишь такой же женой правительственного чиновника, как и сама Галина Сергеевна, и дружба между этими женщинами была какой-то скупой, поверхностной, неоткровенной — для общества, напоказ, для газет, но не для себя. Подругу звали Мариной, и ее муж занимал в правительственном кабинете место одной ступенькой повыше, чем Александр Тимофеевич. Марина была моложе лет на пять — высокая, в теле, смуглая женщина с породистым лицом и пышным силиконовым бюстом, который она так любила выставлять напоказ, едва прикрывая немыслимым декольте. От нее всегда как-то по-особенному пахло — этот волшебный, настоящий, чуть грубоватый в своей естественности, но от того еще более притягательный, эротичный запах сумела оценить даже сама Галина, в голове которой ни разу в жизни не рождалось мысли о плотской любви к женщине... Этот запах сводил ее с ума — она умирала не от желания, а от ревности, когда Марина приближалась к ее мужу. А в тот самый вечер Галина вдруг собственными глазами увидела, как ее сын — ее маленький мальчишка Андрюшка, угловатый еще, не оформившийся в мужчину, с первым робким пушком на щеках — захотел эту женщину.

Они столкнулись в коридоре — лампочка не горела, Андрей спешил на тренировку, а Марина степенно плыла в зал. В ту секунду перед глазами Галины словно рассыпались искры — она стояла в углу, возле шкафа, собираясь достать оттуда коробку шоколадных конфет, а они вдруг застыли друг напротив друга, столкнувшись, в момент отпрянув... Она видела его глаза — их выражение невозможно описать, но его ни с чем не спутаешь, потому что именно так смотрит мужчина на женщину, когда он хочет ее взять — скорее, тут же, прямо на месте, без ласк, совокупиться, слиться в грубом, неритмичном и недолгом танце... Так смотрел на Марину ее Андрей. А в следующий момент его рука медленно поднялась и легла... Нет, не легла — она дрогнула и опустилась, лицо его залилось густой краской, он что-то пробормотал и заторопился в кухню, а потом, прихватив спортивную сумку, не попрощавшись, убежал...

Почему-то этот эпизод остался в памяти Галины надолго. И хотя не было в общем-то ничего противоестественного в том, что пятнадцатилетний парень начал уже испытывать мужские желания, Галина Сергеевна заключила, что Андрюшка ее растет сексуально озабоченным. Именно поэтому все подружки, — время от времени появлявшиеся в жизни Андрея, воспринимались ею как «очередная дырка» и относилась она к их появлению спокойно. А теперь...

Теперь она не знала, что и думать. Шесть месяцев — где это видано, чтобы постельные интересы мужика возле бабы столько времени удерживали! Тем более такого молодого, красивого, обеспеченного... Веревками она его к себе, что ли, привязала?..

В ту ночь Галина Сергеевна долго не могла заснуть, а под утро решила, что пора бы наконец прояснить этот вопрос — что это за Даниэла, чего ей от ее сына надо, — а прояснив, послать ее куда подальше. Сыну как-никак через полгода за границу ехать, на стажировку. Кто знает, как судьба повернется — неплохо было бы Андрея с Катенькой к тому времени поженить...

— Андрюша, познакомил бы, — ласково заглядывая в глаза сыну, предложила как-то Галина, — ты ведь уже долго с ней встречаешься!

Но сын долго отмахивался, и это настораживало мать еще больше. На самом деле Андрей вовсе не собирался прятать свою Данку, свое сокровище, от родительских глаз — просто ему было жаль тратить время на этот «светский» вечер в семейном кругу, он прекрасно знал, насколько скучным, ненастоящим он будет. За прошедший год каждая встреча с Данкой казалась ему волшебством — больше всего на свете он любил быть с ней вдвоем, а присутствие посторонних давило на его психику. Да и вообще мама и Данка — абсолютно несовместимы, и он прекрасно знал, что скрывается за внешней ласковостью Галины.

В один из таких волшебных вечеров — дело было зимой, за окном стоял жуткий мороз, а родители уехали с ночевкой отдыхать на какую-то зимнюю дачу, предоставив сыну редкую и неоценимую возможность провести тихий и уютный домашний вечер наедине с любимой, — мать и застала их вдвоем, совершенно неожиданно нагрянув в первом часу ночи. Андрей не спал — он сидел на диване, нежно и медленно перебирая короткие шелковистые пряди на Данкиной макушке. Данка просто прилегла к нему на коленки — и незаметно задремала, видно, опять всю ночь над переводами просидела. На экране что-то мелькало — но он и не замечал этого фона, задумчиво и нежно улыбаясь, думал о своем. И вдруг — резкий поворот ключа в замке, холод по ногам — и вот она уже стоит в дверном проеме... Высокая, статная, стройная, холеная, чернобровая и черноволосая — никто и не подумает, что этой женщине под пятьдесят.

— Мама? — тихо, одними губами, удивленно спросил Андрей. — Что-то случилось?

— Голова разболелась, шум надоел, — нарочито громко ответила Галина, скинула с плеч норку, небрежно бросила ее на кресло. — Развлекаетесь?

Андрей пожал плечами — какие развлечения. Данка во сне вздрогнула, и он сжал ее плечо.

— Ну, буди свою подружку, знакомиться будем.

Данка тут же открыла глаза — смородиновые колечки, узко схваченные ободками зрачков, защурилась, приподнялась, засмущалась.

— Так это та самая Юля? Или, прости, Надя?

Андрея сразу же передернуло — настолько же грубо, насколько и примитивно. Да и зачем, почему вот так, сразу — войну?..

— Это — Даниэла, а это — моя мама, Галина Сергеевна.

Данка на Юлю и Надю никак не прореагировала, по крайней мере — внешне, видимо, сразу поняв, что к чему, лишь немного съежилась от колючего взгляда Галины и все же улыбнулась.

— Очень приятно. Извините, я немного задремала...

— Ах, Даниэла... Откуда у вас такое странное имя?

— Мою бабушку так звали, — ответила Данка, расправляя юбку на коленях.

— Ну что, будем кофе пить? — снова надев маску доброжелательности, пропела Галина. — Поможете мне, Да-ни-эла?

— Можно просто Дана, — ответила та, поднимаясь. Через минуту обе женщины скрылись в кухне, а еще через некоторое время вернулись... Вот и все, что видел Андрей, но в тот момент, когда Дана снова появилась в комнате с подносом в руках, он сразу понял, что там, на кухне, случилось что-то страшное.

Она долго молчала, отнекивалась и отшучивалась, но потом не выдержала:

— Андрей, а что же ты мне никогда не говорил о том, что у тебя есть невеста? — пытаясь казаться равнодушной и нервничая оттого, что ничего не получается, как-то спросила Данка.

— Невеста? У меня есть невеста? У меня вообще нет никого, кроме тебя, заяц.

— Я не заяц, — привычно возразила Данка, — а твоя мама сказала... — И осеклась, заметив, как потемнели его глаза.

Данка сидела на табуретке, он стоял возле окна. Подошел, присел рядом на корточки, и его глаза стали напротив.

— Ну и что же сказала тебе моя мама?

— Твоя мама сказала, что у тебя есть невеста, ее зовут Катенька и что через шесть месяцев вы должны пожениться, — выдохнула Данка.

— А она тебя, случайно, на свадьбу не пригласила? — Он попытался быть ироничным, но вдруг вскочил, чертыхнулся. — Так вот в чем дело, вот что с тобой происходит! Данка! — Он приподнял ее за плечи, поставил напротив. — Ты поверила?

В тот момент он уже знал, что эта девушка никогда не плачет — вернее, что из ее глаз никогда не льются слезы, — но прекрасно знал и то, что сейчас творится у нее в душе.

Она сглотнула комок, опустила глаза:

— Нет, не поверила. Правда, не поверила, Андрей. Только... — И отстранилась, на время стала чужой, другой, взрослой и незнакомой. — Я ведь и правда не пара тебе.

И в этот момент он понял, ясно и отчетливо представил себе все то, что произошло в те короткие минуты на кухне, когда две женщины были вдвоем. Увидел глаза Галины, увидел Данку...

— Никогда. Слышишь, никогда в жизни не смей так думать. Я тебе когда-нибудь говорил, что люблю тебя?

— Говорил, — покорно согласилась Данка.

— Тебе этого мало? Тебе этого мало? — снова повторил он, потому что она не отвечала.

— Скажи еще. Тысячу раз.

— Люблю...

Больше к этому разговору они не возвращались. Месяц шел за месяцем — казалось, в их отношениях ничего не изменилось. Внешне это на самом деле так и было — ни дня друг без друга. Лекции, семинары, зачеты, и все-таки хоть полчаса для встречи — всегда. Данка сумела переступить, заглушить в своей душе тревогу, смогла заставить себя не думать о будущем — она была слишком счастлива для того, чтобы цедить в сознании страшные мысли о том, что же будет потом. Она просто жила и ценила каждый день и час, каждое мгновение, проведенное наедине, а он...

Конечно же, ему было гораздо сложнее. Она не могла знать о том, что вскоре после того эпизода на кухне у Андрея с матерью произошел первый и далеко не последний «серьезный разговор».

— Завязывай с этой лимитчицей. Все, что ей от тебя надо, — это московская прописка и обеспеченная жизнь. Подумай о будущем.

— Без нее своего будущего не представляю, — сухо, чуть свысока ответил сын, переставший наконец скрывать от родителей, насколько серьезен его роман.

— А с ней?! — закипела, сдвинув брови, Галина. — С ней — представляешь? Да что же это за тварь неблагодарная, что же это за сына я воспитала? Да неужели ты не понимаешь, что таких девиц в твоей жизни будет еще добрая сотня, а может, тысяча?

— Не будет, мама. Никогда не будет. Это не так... Ты совсем не так себе представляешь...

Гора окурков в пепельнице свидетельствовала о том, что Галина пребывает в крайнем замешательстве.

— Послушай. Хочешь, я расскажу тебе, что будет потом? Она проживет с тобой год — может, чуть больше, ей же главное — прописаться, а потом начнет гулять так, что на тебя, мой милый, пальцем все показывать будут, ты уж мне поверь!

— Да с чего ты взяла? Откуда ты можешь это знать?!

— Знаю! — Мать была непреклонна. — Знаю и гарантирую на все сто процентов. Я жизнь прожила, а ты только жить начинаешь, милый мой.

«Милый мой» прозвучало настолько нелепо и неуместно ласково, что Андрея слегка передернуло. Она это сразу заметила, а оттого закипела еще больше.

— Ну что ты мне тут рожи корчишь? За тебя же переживаю, не за себя! За тебя, за сына, душа болит!

— Мама! Да ведь ты же ее совсем не знаешь! Как же ты можешь судить о человеке, если общалась с ним не больше пяти минут?! — снова попытался возразить Андрей.

— А мне хватило! Пяти минут вполне достаточно, я же видела, как у нее глаза блестели, когда она на мои бриллианты смотрела!

Тут Андрей не выдержал:

— Да знаешь ли ты, что она за все семь месяцев, что мы с ней встречаемся, ни одного подарка от меня не приняла? Ни одного, слышишь, даже платка не взяла носового! Да она даже в кафе каждый раз сама за себя заплатить норовит!

— Вот! — торжествующе резюмировала Галина. — Вот в этом-то все и дело! Умная! Далеко смотрит, высоко метит! Перспектива! А ты, болван, уши развесил... Ну скажи мне, где это видано, чтобы девчонке двадцатилетней, да еще к тому же абсолютно нищей, подарки не нужны были, а? Да они же все как сороки, лишь бы блестело! Я же знаю, я — женщина!

— Ты — не женщина, — слетело с губ сына, и Галина тут же заблестела слезами, под руку как нельзя кстати подвернулся шелковый платочек, уже давно без дела тосковавший в кармане атласного халата. Замолчала, вытирая скупые слезы, снова закурила, взметнула на сына влажные ресницы.

— Ну спасибо тебе, сыночек.

— Не за что, — внешне невозмутимо ответил сын, но, не выдержав, вдруг стукнул изо всей силы кулаком по дубовому столу: — Да прекрати ты, слышишь! Я уже не маленький, сам могу решить, с кем встречаться и на ком жениться! Я люблю ее, слышишь, и она меня любит! Неужели ты этого не понимаешь?!

Следующий разговор происходил в присутствии отца. Тот тоже много курил, молча выслушивал аргументы сына, сухо гладил по плечу всхлипывающую жену, хмурил брови.

— Нет, Андрюша, так не пойдет. Ты молодой еще, глупый. А мать права, ей ведь сердце подсказывает.

— Сердце? — возмущался Андрей. — Да оно у нее есть, сердце-то?

Сколько таких разговоров происходило той весной в московской фешенебельной квартире! От их количества ничего не менялось — вскоре и мать, и отец это поняли, и Галина решилась наконец пойти на самые крайние меры.

— Значит, так, сын. Хочешь жить со своей любимой в шалаше — живи. Она у тебя, кажется, переводчица? Ну вот, прекрасно, и ты у нас тоже в иностранном — не дилетант. Будете вместе переводами заниматься. Глядишь, лет через пятьдесят и на квартиру себе заработаете. Или через сто. Где-нибудь в Подмосковье, а может быть, к ней, в глубинку, захотите уехать, там жилье подешевле. Вперед, флаг вам в руки.

С этого дня Андрею перестали выдавать деньги на карманные расходы. Их, собственно, и раньше ему никто не выдавал — он, не задумываясь, просто брал их в маленькой хрустальной вазочке, брал столько, сколько было нужно. На следующий день после того, как мать объявила ультиматум, деньги в хрустальной вазочке водиться перестали. Андрей воспринял новость с усмешкой — что ж, и своими средствами протянем, в самом деле, не без рук, и голова на месте, да и стипендия в институте какая-никакая, но все же имеется...

Как выяснилось в скором времени, стипендии хватило только на неделю, и львиная ее доля ушла на оплату автомобильной стоянки и бензина для авто. Андрей совершенно спокойно отнесся к тому, что теперь ему придется ездить по городу на метро, — подумаешь, всего лишь на час раньше вставать, зато сколько интересного, а Данке сказал, что у него просто забарахлил мотор. Рестораны и кафе пришлось отменить — но и это была совсем не большая потеря, потому что им вдвоем было замечательно и без ресторанов и кафе, они были счастливы просто сидя на скамейке в парке, а уж прогулки под первым весенним дождем вообще заменяли им все на свете... А ночи и небо, где каждая звезда светила только для них двоих и только для них в первых лучах рассвета ярко вспыхивали купола Василия Блаженного... Наперекор всему они продолжали быть счастливыми, и вскоре Галина поняла это.

До окончания института оставались считанные недели, отец уже пробивал все свои связи и на всю катушку использовал свою власть для того, чтобы добиться для сына возможности после окончания вуза работать в российском посольстве — не где-нибудь, а в Штатах. В эти дни и появилась снова в их доме девочка Катя, дочка заместителя спикера, от которого и зависело во многом разрешение вопроса с американской поездкой Андрея.

Они знали друг друга с детства — Катя была моложе Андрея всего на год, родители их в силу особенностей служебного положения часто общались, и уже тогда, когда им было по пять лет, их в шутку называли женихом и невестой. Тогда, в детстве, Андрей относился к этому вопросу серьезно и на шутливые вопросы взрослых всегда по-деловому, с расстановкой, отвечал, проглатывая «ж»: «Енюсь на Кате!»

И только потом, повзрослев, понял, что его к ней не тянет, что он без нее не скучает, даже не вспоминает о ней — в общем, понял, что между ними ничего нет и быть не может. Конечно, кроме дружбы — по старой детской привычке Катя и Андрей все же иногда общались, но как девчонку Андрей ее не воспринимал никогда. Она была для него просто Кэт — добрый старый товарищ в юбке, вот и все. И ничего с этим не поделаешь — это он тоже понял, в отличие от матери, которая вполне спокойно воспринимала их разлад, уверенная в том, что сын нагуляется и образумится — ведь лучшей партии, чем Катенька, для него во всей Москве — да что там в Москве, в России — не отыщешь.

Сама Катя в отличие от своих родителей относилась к их планам женитьбы с некоторой долей иронии. У нее вообще не было проблем с чувством юмора, возможно, именно это и помогало ей не сойти с ума и не покончить с собой в четырнадцатилетнем возрасте, когда она смотрела на себя в зеркало. Потому что в жизни у нее было все, кроме красоты, кроме внешней привлекательности, присутствие которой так ценилось в юном возрасте, а отсутствие презрительно и жестоко осуждалось — и это в лучшем случае. В той среде, в которой росла Катя, высокое положение родителей и полный достаток в семье воспринимались как нечто само собой разумеющееся и выделиться среди остальных было сложно.

Ее нельзя было назвать уродиной — впрочем, едва ли такое вообще возможно по отношению к девятнадцатилетней девушке, чей юный возраст уже сам по себе является ярким приоритетом, аурой, отделяющей счастливую молодость от унылой, но бодрящейся еще зрелости и скорбной старости. Сама она шутила, что родители зачали ее под неблагоприятным сочетанием звезд на небе, потому что все, что было некрасивого, она взяла и от матери, и от отца. Длинный нос, который на мужском лице отца казался породистым, превращал Катино лицо в подобие «утеса, на вершине которого дремлет сосна. Высокая такая сосна...» — шутила сама Катя, тут же вспоминая Барбару Стрейзанд и резюмируя свою оригинальность. Но ведь у Барбары Стрейзанд не было такого плоского квадратного лица, таких невыразительных глаз-щелочек, а рот... Как же быть со ртом — ах да, конечно, Джулия Робертс, ее ведь тоже первое время называли лягушкой и никак не хотели даже пробовать на роль — она сама прочитала об этом в журнале. Такое, значит, тоже бывает... Ну а прыщи? Прыщи — они с возрастом проходят...

Зато характер у нее был добрый, веселый, искренний и честный. Редко встретишь такую незаносчивую, учитывая родительское положение, девчонку. Катька вечно подбирала и тащила в дом бездомных животных, птиц с перебитыми крыльями, беременных, грязных и голодных кошек, собак на трех ногах — откуда она только их брала, ведь жила в таком районе, где все бездомные животные находились под неусыпным контролем и регулярно отстреливались, чтобы своим лаем и назойливым мяуканьем не мешали спать уставшим правительственным чиновникам... А она находила, приносила в дом — домработница, тетя Вера, причитала, пугливо оглядывалась по сторонам, чтобы не увидела хозяйка, а в Катькиных глазах стояли слезы... Тетя Вера была меж двух огней, но все же сдавалась. Сколько раз ей за это попадало, сколько раз грозили уволить!

Идея «династического» брака с Андреем Одинцовым воспринималась Катей с известной долей юмора. Она прекрасно понимала, что насильно мил не будешь, хотя Андрей нравился ей еще с детства и сердечко ее быстро-быстро билось тогда, когда он в первый (и последний) раз ее поцеловал, а воспоминание об этом поцелуе она хранила еще долго — тогда ей было десять лет, ему, соответственно, одиннадцать. Но уже тогда Катя была не по возрасту прозорлива — а поэтому не обольщалась, прекрасно понимая, чувствуя, что дальше этого поцелуя у них с Андреем дело не пойдет. «Стерпится — слюбится!» — уверяла ее мать, когда Катя однажды сказала, что они с Андреем друг для друга не предназначены. «Еще как предназначены!» — заключил отец, и на этом, собственно, все разговоры по поводу предстоящей свадьбы были исчерпаны.

— Андрей, а ты знаешь, что нас с тобой хотят поженить? — без кокетства, без малейшего намека как-то спросила Катя по телефону.

— Знаю, Кэт, — ответил Андрей. — А ты сама как на это смотришь?

— Лично я считаю, что тебе ни к чему невеста с таким длинным носом. Всюду будет его совать...

— Да прекрати ты, Катька, самобичеваться... Не такой уж он у тебя и длинный! Да и вообще — не в этом дело, ты же — друг, понимаешь!

— Понимаю, Андрей, на друзьях не женятся. Это что-то вроде однополой любви получается, так?

— Вроде того, — согласился он. — А что, разве я не прав?

— Прав, — согласилась Катя, — я ведь тоже к тебе чувствами не пылаю...

Катя и в самом деле была его другом. Они виделись достаточно редко — учеба занимала слишком много времени, а те редкие свободные промежутки, что выпадали на долю каждого из них, оба предпочитали использовать по-своему. Андрей занялся было боксом, потом бросил, и, конечно, девчонки — одна сменяла другую, листая скучные и однообразные страницы обеспеченной и размеренной жизни. Про некоторых он со смехом потом рассказывал Катьке по телефону — она выслушивала и понимала его не хуже пацана, шутила по делу, иногда немного осуждая его категоричность, а сама пропадала на каких-то бесчисленных выставках малоизвестных художников — живопись еще с детства была ее страстью, но родители посчитали это занятие для своей дочери слишком уж несерьезным. Андрей же, в свою очередь, умел, как никто другой, выслушивать ее восторженные рассказы о картинах, красках и течениях в живописи — опять же по телефону.

Так продолжалось несколько лет — до тех пор, пока в жизни Андрея не появилась Данка.

— Его нет... Не знаю, Катенька, позвони позже, — оправдывалась Галина Сергеевна, в душе проклиная все на свете — где это видано, чтобы с будущей невестой — вот так?

— Привет... Нормально, мне сейчас некогда, Кэт. Позже созвонимся, ладно? — Именно так, уже традиционно, отвечал Андрей на телефонные звонки Кати, которые со временем становились все реже. Однажды им все-таки удалось поговорить, все так же, заочно — по телефону. Андрей позвонил сам, видимо, все-таки соскучившись.

— Ну, приятель, колись. Влюбился?

— Как ты догадалась? — почти и не удивившись, спросил он. Катька на то и Катька, чтобы обо всем на свете догадываться. Поговорили, обсудили, и Кэт дала «добро».

— Мне кажется, она замечательная. Я рада за тебя, Андрюшка.

— Спасибо, Кэт. Ты тоже — замечательная! Я как-нибудь заеду... когда время будет.

Естественно, он не заехал. Она и не ждала, да и не до этого было — весна, пора не только любви, но и экзаменов. К тому же в Москву приехал творить знаменитый польский художник, Катя по счастливой случайности с ним познакомилась, он нашел ее привлекательной и стал рисовать... Судьбы большинства натурщиц ей миновать не удалось, и вскоре она уже собралась переезжать к нему, потом узнала, что беременна, решила рожать, потом он ее бросил, уехал опять в свою Польшу, а у нее случился выкидыш... История, несмотря на все старания отца, все-таки успела просочиться в газеты. Все эти события произошли за считанные недели, и в финале своей первой жизненной драмы Катя предстала перед Андреем какой-то другой — вытянувшейся, осунувшейся, с огромными синими кругами в пол-лица и затравленным выражением глаз.

— Что с тобой, Кэт? — Андрей был просто потрясен, увидев эти глаза. Время было позднее — Катя сидела на кухне с Галиной Сергеевной часов, наверное, с пяти, терпеливо поджидая как обычно припозднившегося Андрея. Он быстренько увел ее в свою комнату, налил горячего чая, усадил напротив.

— Спасибо, Андрей, я уже чая обпилась... Не лезет больше.

— Так что случилось, Катя? — Андрей послушно отодвинул чашку в сторону, откинулся на диванную подушку. А у нее к горлу вдруг подкатил ком — Катька вообще была чувствительной особой, а теперь вдруг увидела себя со стороны: некрасивая, беспомощная, брошенная, не любимая — никем, и Андреем — тоже... И разрыдалась. Он прижал ее к себе, неловко обнял, стараясь не перешагнуть зыбкой грани интимности, а она сразу это почувствовала и заголосила еще громче, еще сильнее... Потом успокоилась, подняла мокрое лицо:

— Да ничего, все в порядке. Все замечательно, Андрей. Правда! Знаешь, принеси мне... Пудра, и все такое... есть у Галины Сергеевны?

Сама Катя косметикой практически не пользовалась и уж тем более никогда не носила ее в сумочке.

— Сейчас. Я мигом! — обрадовался Андрей и сломя голову бросился в комнату к матери.

Галина Сергеевна полулежала на диване, просматривая женский журнал в шикарной обложке, и думала о том, что если сын с будущей невесткой заперлись в комнате — это хороший знак. Катькиного несчастья она не заметила, а круги под глазами приписала диете просто потому, что сама Катя именно таким образом их происхождение и объяснила.

— Пудра? Там, в тумбочке посмотри, Андрюша...

Катя сидела в комнате, утирая кулаком остатки слез, и в этот момент тихонько зазвонил телефон, небрежно брошенный Андреем на самый уголок дивана — того и гляди, упадет... Катя считала звонки — три, четыре, пять... А потом решила снять трубку — Андрей, наверное, звонков не слышит, а вдруг — что-то важное? В принципе ее поступок был практически ничем не мотивированным, все объяснения были где-то в глубине сознания — она просто протянула руку, нажала на кнопку и, постаравшись придать голосу спокойное выражение, ответила:

— Алло.

Ей не отвечали, хотя Катя совершенно явно слышала в трубке звук проезжающих машин — видимо, звонили из автомата.

— Алло! Говорите! Алло!.. Перезвоните, пожалуйста, вас не слышно! — Немного раздраженно завершив свой монолог, Катя собралась было повесить трубку, и в этот момент дверь распахнулась, вошел Андрей с маленькой прозрачной косметичкой в руках.

— Катенька, смотри, сколько богатства я тебе принес! — Андрей протянул прозрачный чемоданчик Кате. — Что, звонил кто-то?

— Да, звонил, только... Не знаю, не соединилось, наверное...

Она растерянно протянула ему трубку.

— Алло!..

Но на том конце уже потянулись короткие, отрывистые гудки. Андрей дал отбой, снова также небрежно бросил трубку на край дивана и улыбнулся, и Катя робко улыбнулась в ответ.

— Слушай, да я ведь и не знаю, как этим пользоваться! До двадцати лет дожила, а косметикой пользоваться не умею... Я ведь и без нее красавица... — Катя попыталась пошутить, а Андрей заулыбался:

— Ну, учиться никогда не поздно... С ней — еще краше будешь!

В ту ночь Катя осталась у Андрея. Свою историю она ему рассказала — ведь за тем и пришла, чтобы рассказать, потому что ни одна подружка бы ее не поняла так, как понял он. Она знала это заранее, и именно поэтому он и был ей так необходим в тот вечер. Естественно, что спали они на разных кроватях — Катька, еще раз всплакнув, так и уснула на диване, а Андрей заботливо укрыл ее пледом и отправился спать в гостиную — благо размеры квартиры и количество комнат вполне позволяли разместиться. Рано утром они выходили из дома вместе — Андрею нужно было в институт, а Катя торопилась на практику. Они договорились встретиться вечером — Андрей торжественно поклялся, что отложит все свои дела (в том числе и сердечные) и сходит с Катей в кафе. Он предложил сходить втроем, решив, что Данку не мешало бы познакомить с Кэт — человеком хоть и редким, но все же не посторонним в его жизни, настоящим и искренним другом. Но Катя что-то стушевалась, закомплексовала, сказала, что время неподходящее, — в общем, знакомство решили отложить. Они выходили из подъезда вместе, Катя оперлась об руку Андрея, чему-то улыбалась, и ни один из них и не подозревал о том, что в этот момент за ними кто-то наблюдает.

Как снежный ком нарастала тревога, чувствовалось приближение беды. Кто же мог знать, что все произойдет так внезапно и сразу, в такое и поверить невозможно! А ведь как хорошо, как замечательно все было!

Сначала — Полина. Как все счастливые люди, Данка стала эгоисткой и поначалу не заметила, что с подругой происходит что-то серьезное. Ну подумаешь, дома не ночует — так ведь она и раньше не утруждала себя звонками, когда очередная ее встреча с Владом затягивалась на неделю. А то, что Полька-говорунья вдруг стала молчаливой, предпочитая больше слушать и молча обнимать умирающую от счастья подругу, Данка воспринимала естественно... Счастливые часов не наблюдают — это лишь часть истины. Некоторые счастливые вообще ничего вокруг себя не замечают. Не замечала и Данка того, что Полина буквально на ее глазах превращалась в совершенно другого человека, что она взрослела и все чаще смотрела глазами загнанного зверя.

А выяснилось все ночью — Данка лежала на кровати и смотрела в потолок, щурясь и изредка улыбаясь, ей было не до сна, а Полина спала и, как всегда, что-то бормотала.

— Отдай деньги, сволочь... Я их заработала, я ведь не просто так под тебя ложилась...

Данка приподнялась на локтях, посмотрела тревожно — это что еще за странные сны? Полинка во сне хмурила брови, из-под плотно сжатых век блеснула слезинка... Данка вскочила с кровати — надо ее разбудить побыстрее, отогнать этот страшный и странный сон, — откинула одеяло... Да так и застыла на месте с округлившимися от ужаса глазами — все тело Полины было покрыто огромными синяками. Плечи, руки, даже грудь — все было фиолетовым...

— Полька, на улице уже жара стоит, что ты все никак из этой кофточки с рукавами не вылезешь?

— Не знаю, что-то мерзну, может, заболела... — вспомнила Дана и ужаснулась — так вот в чем причина, а она... Поверила, даже и подумать не захотела — ну, заболела, подумаешь, пройдет...

— Полька, Поленька, проснись, малыш, слышишь! Открылись глаза — тревожно и влажно, Полька сразу же вскочила, натянула на себя одеяло, еще не поняв, что уже поздно, что все уже и так ясно и скрывать уже больше нечего, — а поняв, тут же разрыдалась, уже не во сне, а наяву...

— Только не ври, слышишь? Не обманывай меня, родная, прошу тебя, — шептала Данка, утирая ее горячие слезы, гладя по голове. — Как же так, что это?

История оказалась простой — в смысле своей обычности и даже некоторой закономерности. Полинкин Влад, как обычно, исчез на неопределенный срок, и она, терпеливо и привычно уже ожидая его возвращения, познакомилась с парнем. Вообще в отсутствие Влада Полина никогда не терялась, перемежая свой главный роман романами эпизодическими. Очередной «жених» Полины оказался парнем дальновидным — по достоинству оценив внешние данные и сексуальный темперамент своей подружки, он решил использовать их по назначению. Игорь — именно так звали того шикарного парня на шикарной иномарке, который пленил доверчивое сердечко Полины, — оказался предприимчивым владельцем шикарнейшего борделя — наверное, самого престижного и дорогого в Москве. Полина — девочка чистенькая, умненькая, а оригинальность ее внешности смог бы оценить каждый. Такие стройные ножки и беленькие, длинные, натуральные кудряшки не на каждом углу попадаются... Тем более что живет она в столице на положении лимитчицы, никаких перспектив на будущее у нее нет — почему же не помочь девочке, не обеспечить ее работой?

Игорек деликатно разведал почву — оказалось, что перспектива работать в борделе Полинку не привлекала... Странно, конечно, наверное, просто пыль в глаза пускает, рассудил Игорек. Ну да ничего, не хочешь — заставим, подумаешь, и не таких ломали...

Интимное агентство, которое содержал Игорь, от других отличалось еще и тем, что девушек здесь было очень мало — всего пять, и ни одна из них не пришла на эту работу, как это обычно бывает, по объявлению. Каждая была жемчужиной. Кого попало здесь не брали — не тот уровень. Одна была мулаткой, — дочка русской барышни и африканского негра, сочетание в своей экзотичности просто несравненное; другая была шестнадцатилетней китаянкой, которую раздобыл специально для Игорька один задолжавший ему крупную сумму приятель. Эх, и окупилась она впоследствии — Юнь-Чань, самая популярная и дорогая в «Кайфе» проститутка...

Название «Кайф», столь удачно выражающее суть заведения, было придумано сразу — первые буквы имен-отчеств будущих совладельцев как нельзя более точно его предопределили. «Это судьба!» — смеялся Костик (Константин Алексеевич). Игорь Федорович вписался в аббревиатуру не столь удачно — все же он был Игорь, а не Йгорь, но это делу не помешало, все пошло как по маслу. И вот теперь подвернулась Полинка — штучка настолько яркая и желанная, что Игорек просто не мог ее упустить. Тем более что как раз блондинки для полного набора сейчас и не хватало — ту одну-единственную, которая до сих пор имелась... Земля ей будет пухом — дело, слава Богу, удалось замять, обойдясь минимальными затратами. Ребята, конечно, погорячились, что и говорить... Но тем не менее блондинку не вернешь — следовательно, ее нужно было заменить. А Полина — Полина вся была такая нежная, с такими розовыми губами и такая сладкая внутри! Сам по достоинству оценив все прелести этой девчонки, Игорек решил, что упустить такой шанс — значит, опозорить себя, не подтвердить высокое звание бизнесмена...

Способ был выбран самый примитивный. Под руку попался конверт с нацарапанным крупным детским почерком адресом.

— Кому письма пишешь, птичка?

— Родителям, — бесхитростно призналась Полина.

— Они у тебя кто?

— Они у меня...

Последовавший подробный рассказ, видимо, и определил Полинину судьбу. Три факта были налицо — что родители есть, что они очень строгие и что Полина их обманывает вот уже почти два года. А главным было то, что Полька никогда и ни за что на свете не собирается возвращаться в свою провинцию.

— Все равно в институт поступлю. Не в этом году, так в следующем.

— Слушай, а что будет, если они узнают?

— Ой, Игорек, не спрашивай, — томно изогнулась Полина, — отец меня сразу убьет.

— Ну, это ты загнула, — с сомнением в голосе возразил он.

— Не знаю, — она пожала плечами, — но по крайней мере Москвы мне больше не видать как своих ушей. А я без Москвы не проживу...

Все остальное было делом техники. Видеопленка, на которую Игорек скрытой камерой заснял один из эпизодов своего бурного совокупления с Полиной... Цинично и жестоко он поставил ее перед фактом.

— Ты мне нужна. Ты — моя навязчивая идея, и я все равно не успокоюсь, пока ты не согласишься. Поленька, ну ты же не хочешь возвращаться в свою «гнилушку»? У меня ведь есть адрес...

— Ты этого не сделаешь, — в ужасе отшатнулась Полина.

— Конечно, не сделаю. Если ты будешь послушной девочкой. Да ты только послушай, Полька, об этом ведь любая другая на твоем месте просто мечтала бы!

Может быть, она бы плюнула на все и не согласилась — скорее всего так оно и было бы, способ был выбран слишком грубый и примитивный. Но тут некстати объявился Влад, единственная любовь и надежда. Полька, простая и открытая, заголосила у него на груди, облила его слезами — а он грубо отстранился, извинился... Оказалось, что у Влада жена и двое мальчишек-близняшек и что ради Польки он ни с кем связываться не собирается, а следовательно, выручать ее не станет... А она-то, дура, думала...

— А я, дура, уши развесила... Думала, он женится на мне, думала, любит... — пряча в подушке заплаканное лицо, выдохнула Полина.

— И давно ты?.. — Притупив острый осколок фразы, Дана нежно провела ладонью по волосам подруги.

— Три месяца... — Полина стряхнула с головы Данкину руку, приподнялась на локтях. — Да ничего, уже привыкла...

— Привыкла? — в ужасе отшатнулась Дана. — Да как можно к этому... вот к этому привыкнуть?!

Ее взгляд снова судорожно коснулся фиолетовых разводов на бледной и тонкой коже Полины.

— И к этому можно. Такое тоже иногда бывает — но не слишком часто, не переживай, родная... Просто садист попался, но он и заплатил прилично. Правда, не мне — у меня тариф не меняется, так, чаевые иногда...

— Чаевые?! Да что ты несешь, какие чаевые, Полина?!

Полька прищурилась, посмотрела пристально.

— А что? Думаешь, тебе повезло — так и другим тоже повезет? Нет, моя дорогая, птица счастья — она не к каждому подлетает, а если подлетит, так ее еще и за хвост ухватить надо, а не ухватишь — поминай как звали...

Она смотрела так, словно Данка только что со всего размаха ударила ее по щеке — ударила сильно и незаслуженно. Смотрела с обидой, и Данке даже показалось — с ненавистью...

— Поля, я... Я перед тобой виновата? Прости, я знаю, виновата... Совсем ничего вокруг себя не вижу, по земле, как по облакам, хожу, дура счастливая... Прости, родная!

Полина сидела не двигаясь, Данке хотелось снова ее обнять, но она не решалась...

— Знаешь что, Данка... Ни в чем ты не виновата. Это я так, прости... Кроме меня самой, никто ни в чем не виноват. А тебе я знаешь что скажу... Не упускай своего счастья, Данилка! Обещай, слышишь, нет, клянись, что никогда, ни за что в жизни не отпустишь своего Андрюшку, что выйдешь за него замуж, уедешь с ним в Штаты... Обещай, что будешь счастливой!

Данка молчала. Да и что она могла ответить, как можно обещать быть счастливой? Если бы это целиком и полностью зависело только от нее... Но Полина не отставала — все так же молча и требовательно смотрела в глаза.

— Господи, Полина, да прекрати, ты как будто умирать собралась... Будем мы с тобой еще счастливыми, и я, и ты — слышишь, и ты тоже! И я тебе это обещаю — за двоих! Поняла?

Полина улыбнулась немного грустно, но уже спокойно — тревога прошла.

— Принеси сигареты, а? Не будешь ворчать, если я сегодня закурю прямо в комнате?

— Не буду, — ответила Данка, поднимаясь. — Если хочешь, даже закурю с тобой...

Дана не стала читать подруге мораль — на данный момент было совершенно ясно, что никто и ничто не в состоянии вернуть то, что было. Она приняла все так, как есть, и Полина была ей за это благодарна. Но именно с того дня все пошло по-другому — как будто мелкая трещинка пролегла на ровной полированной поверхности, малозаметная, но все же... И, по странному стечению обстоятельств, именно в эти дни и начались эти странные звонки по телефону. Первый был, кажется, на следующий день после той жуткой ночи. Данка в тот вечер пришла рано — Андрею нужно было позаниматься, вечернее свидание было коротким, Полины не было (Боже, где она сейчас, с кем?), и Данка собиралась было пойти в душ. Именно в этот момент и зазвонил телефон. «Андрей», — сразу подумала она, зная, что тот иногда любил перед сном позвонить и пожелать спокойной ночи. Но голос на том конце был женским.

— Послушай, ты, стерва. Отстань от Андрея! Оставь его в покое, слышишь? Ты для него — подстилка, у него скоро свадьба...

Данка не успела сориентироваться, не успела произнести ни слова — гудки... Она поежилась — кто это был? Щеки побагровели, от нахлынувшей растерянности она и не поняла, чей это был голос. Он показался ей молодым — но может быть, просто показалось?

«У него невеста, Катенька, в середине лета будет свадьба...» Она, Галина? Но что за странный, грубый способ — на нее не похоже, она с виду женщина интеллигентная... Данка поморщилась: было такое чувство, что она вдохнула запах разлагающегося мертвого тела, и ей даже показалось, что она ощутила этот запах физически, словно ветер, такой свежий еще секунду назад, вдруг переменился.

Зажмурив глаза, она попыталась успокоиться, как обычно в минуту тревоги, вспомнив спасительное «люблю» — тысячу раз... В тот день ей это помогло, помогло и на следующий день — а точнее, на следующую ночь, когда пронзительный звонок телефона разрезал ночную тишину и нарушил ее уже глубокий сон.

— Это она! — уверенно заключила Полина, наводя утренний марафет.

— Кто — она? — уточнила Данка.

— Мать его, кто же еще! Сука.... Знаешь, давай телефон отключим, чтобы вообще никто не звонил?

— Давай, — неуверенно согласилась Дана. — А как же Андрей? Мы сегодня на выставку собирались...

— Сама ему позвонишь. У него ведь сотовый, насколько я помню? И вообще ты с ним поговори. Обязательно поговори. Пусть вправит мозги своей мамаше...

— Нет, Поль, — решительно отмахнулась Данка, — ничего я ему говорить не буду, он и так на нервах...

— Ах ты, Боже мой, цветочек аленький! — Полина скорчила гримасу. — Что же это он нервничает? О чем переживает?

— Все о том же, и вообще перестань гримасничать. Его мамаша и так уже достала. Я-то знаю.

— Что ты знаешь? Чем она его достала? — Полина нахмурилась, рука с кисточкой от туши для ресниц застыла без движения.

— Она... Она на него давит — психологически. Денег ему не дает...

— Это он тебе так сказал? — засомневалась Полина.

— В том-то и дело, что он мне ничего не говорил... Машина, говорит, в ремонте — уже пять месяцев... А я ее видела, она на стоянке стоит, да и вообще я чувствую, что у него денег нет.

— А! — Полина махнула рукой. — Ерунда!

— Да я знаю, — согласилась Дана, — конечно, ерунда. Он только немного комплексует по этому поводу, привык ведь — никогда и никаких проблем, а тут... Смешной он у меня, Поль. Знаешь...

— А ну-ка помолчи. Я уже знаю, какой он у тебя замечательный. Ты мне лучше вот что скажи — когда свадьба?

Данка нахмурилась.

— Не знаю, Полина... Вообще не знаю, как все будет... Ему ведь через несколько недель уже уезжать. Он меня с собой зовет. Ну да я же тебе рассказывала...

— Ну и чего ты ждешь? Или он не настаивает?

— Да вроде не настаивает... Он ждет.

— Слушай, Данилка... — Полина развернула подругу к себе лицом, прищурившись, заглянула в глаза, молча и долго смотрела — и Данка не выдержала, сдалась и отвела взгляд. — Ты ведь обещала... Ты ведь обещала мне, что будешь счастливой! Так чего же ты ждешь? Регистрируйся, оформляй паспорт — и вперед! А то смотри, дождешься...

— Чего? — Затаив дыхание, Данка ждала — а Полина не пожалела, сказала:

— Того, что он на своей Катеньке женится, а тебе ручкой помашет! Его же видно, он слабый, а мамаша у него — сука! И Катька эта, наверное, еще похлеще...

— Да нет у него никакой Катьки, слышишь? Нет и никогда не было! Он меня любит, меня! Тысячу раз...

— Данка! — воскликнула Полина, отстраняясь от подруги. — Я не пойму, ты что, плачешь?!

Густели ночные сумерки, но спать не хотелось. Данка сидела дома одна и пыталась не думать. Но мысли так и лезли в голову — что же будет дальше? Она чувствовала, что в последние дни он стал какой-то слишком напряженный — неудивительно, ведь до отъезда оставались считанные недели, а ситуация так и не определилась. Она прекрасно знала, что он ждет от нее ответа, — Андрей был не таким человеком, чтобы по сто раз повторять одно и то же. А она не могла решиться, сама даже не зная почему, хотя представить свое дальнейшее существование на земле без этого человека просто не могла.

Но в этот вечер он не выдержал, напомнил как бы между прочим:

— Данка, ты как будто совсем забыла о моем предложении.

— Не забыла.

На этом тема была закрыта, но она почувствовала, что своим ответом сделала ему больно. Чувство вины не проходило, возникшая неловкость, возможно, и помешала им в тот вечер расстаться, как обычно, в первом часу ночи — сославшись на примитивную головную боль, Андрей проводил Данку до дома и уехал.

И вот она сидела — одна, как обычно, на кухне, за чашкой остывшего чая и думала. Позади было многое... Снова в памяти всплыли события далекого детства, снова — лицо отца... Сквозь мутную и тугую пелену воспоминаний все прошло мимо, и только он — Андрей... Дождь, первая ночь и тысячу раз — люблю... Да о чем тут думать? Какой же надо быть идиоткой, чтобы раздумывать над тем, согласиться ли на предложение любимого и любящего человека — навсегда остаться с ним, делить с ним горе и радость, счастье и беду? Разве можно в жизни мечтать о чем-то еще? Разве можно пережить разлуку с ним — и ради чего разлучаться, если можно быть вместе — всегда? Ведь они оба этого хотят!

Именно в этот момент она впервые за последние несколько месяцев ощутила удивительную легкость и всю полноту счастья, которая только возможна в этой жизни. Кинулась к телефону — она должна сказать ему об этом именно сейчас — и сразу же принялась мысленно отсчитывать дни: пока они подадут заявление, там еще месяц, кажется, но ведь можно и быстрее... Быстрее! Телефон молчал — заботливая Полина выдернула шнур из розетки, прежде чем выйти из дома, и Данка благодарно улыбнулась — да черт бы с ней, с этой мажор-дамой, сукой, как окрестила ее не изобретательная по части выражений Полька — теперь уже никто и никогда не сможет им помешать. Одним движением она исправила оплошность подруги — хотя откуда та могла знать, что именно сегодня Данке так понадобится телефонная связь. Мельком взглянула на часы — второй час ночи. Ничего, ради такой новости стоит потревожить сон любимого.

В трубке шли протяжные гудки, и сердце ее часто билось — сейчас она ему обо всем скажет... Только как, какими словами, Боже, нужно же было подготовиться.

— Алло.

Сначала она опешила и промолчала просто от неожиданности — женский голос был определенно молодым и, кажется, сонным... На том конце не было слышно ее дыхания — просто потому, что она не дышала, и только шум проезжающих машин из открытого окна...

— Алло! Говорите! Алло!.. Перезвоните, пожалуйста, вас не слышно!

А потом — потом она услышала голос, который никогда в жизни не спутала бы ни с одним другим и смогла бы узнать из тысячи голосов.

— Катенька...

Остаток ночи она провела под его окном. Во всем многоквартирном доме оно одно горело тусклым светом — наверное, ночник... Потом оно потухло, и почти тут же — по крайней мере ей так показалось — этот мертвый свет сменил первый луч рассвета, а она все стояла как парализованная, не в силах пошевелиться, прижавшись спиной к бетонной стене и совсем не замечая пронизывающего и опасного холода, не замечая и первых прохожих с хмурыми от раннего пробуждения лицами...

Они тоже ее не заметили — хотя она не пряталась, не скрывалась, ей бы и в голову такое не пришло, просто стояла в полном оцепенении, окоченев от холода бетона, — и вдруг увидела, как они вышли из подъезда, услышала, как лязгнула железная дверь.

— Да нет, ты прекрасно выглядишь! И не слушай никого, Кэт, ты правда замечательная...

Голоса удалялись. В какой-то момент, как это часто бывает, ей показалось, что она просто спит и видит страшный сон, потом ледяная волна ужаса накатила на нее, подступила прямо к горлу, сделав дыхание хриплым и затрудненным. Она попыталась пошевелиться, но не смогла, попыталась закричать, но услышала лишь глухой стон... А они удалялись, уже пересекали ближний перекресток, уже...

Сделав шаг, она поняла, насколько затвердели и затекли мышцы. Второй тоже дался ей с трудом, третий, четвертый... Она снова попыталась закричать — а возможно, и закричала, только голос ее едва ли можно было различить сквозь дикий скрип тормозов так некстати вывернувшей из-за поворота машины... В следующий момент она уже лежала на дороге. Лицо Андрея — естественно, он обернулся — было последнее, что она увидела в жизни. Хотя в тот день она не умерла.

Запах роз разбудил ее на следующий день после того, как она узнала, что больше никогда не сможет видеть. Розы... Кажется, именно так пахнут розы. Они могут быть белого, красного, желтого или черного цвета. Как странно, откуда в больнице — розы? Или, может быть, это ей просто показалось, или этот запах донес до нее ветер из открытого окна?

Она осторожно протянула руку — возможно, именно здесь находится тумбочка. Но нет — видимо, она слева... Откуда розы — посреди ночи? И тут пальцы почувствовали что-то холодное. Осторожно проведя по стеклянной поверхности, Данка поняла, что, возможно, не ошиблась. Еще одно движение — и вот уже она услышала, как ваза с грохотом упала на пол, и на мгновение ощутила прикосновение острых шипов к щеке. Затем подушка стала мокрой. Попытавшись приподняться, она больно ударилась виском о край тумбочки (наверное, это тумбочка) и снова упала на подушку. В висках сразу же застучало — а ведь еще вчера врач сказал ей, что никаких резких движений делать не стоит, что она вообще должна благодарить Бога за то...

Пронзительный крик, чьи-то руки, сильные и спокойные — это было вчера.

— Почему так темно? Почему? Я ничего не вижу, включите свет! Где я?..

Отрывистые фразы, игла в вену, что-то про шок, и вот голоса все тише, тише...

— Черепно-мозговая травма. Поврежден участок мозга, отвечающий за обеспечение зрительной функции. Здесь не темно... — Последняя фраза уже не такая сухая, словно и не врач, а просто — человек, знакомый и даже близкий.

— Я никогда не смогу... Я никогда не смогу видеть? Никогда?.. Да не молчите же вы! — с досадой, даже со злостью, заклинала она врача, а тот, видимо, не решался подписать смертный приговор, поэтому молчал.

— Маловероятно, — ответил он наконец с сожалением в голосе. — По крайней мере в нашей стране такие операции не делают. Да и за границей они пока находятся на стадии эксперимента и стоят слишком дорого. Ну не переживайте так сильно. Вы вообще должны благодарить Бога за то, что остались в живых...

А она ненавидела, проклинала в душе этого злого Бога, который так жестоко пошутил с ней, так несправедливо отнял у нее лишь часть жизни, но — навсегда... Ей казалось ужасным то, что она не умерла, — ведь теперь, за этим порогом, не может быть ничего, кроме темноты, ведь жизнь ее была уже кончена еще до того, как из-за поворота вывернула та злосчастная машина. Нет, конечно же, она сделала это не специально, хотя в первую секунду, поняв, что произошло что-то непоправимое, она почувствовала только радость и облегчение. Так зачем же он оставил ее в живых? Разве ей было мало того, что случилось? Зачем же ей теперь жить — в одиночестве и в темноте, в окружении одних лишь звуков?

Звуков и запахов... Ну вот, первый опыт оказался неудачным. Теперь так и придется лежать до утра на мокрой подушке — вряд ли посреди ночи кому-то придет в голову навещать слепую... Слово это разорвалось в ее сознании на тысячи мелких и острых осколков, стая мурашек пробежала по ледяному телу....

— Что-то случилось? — услышала она молодой женский голос, появившийся словно из ниоткуда, и вздрогнула.

— Я, кажется, что-то уронила, простите... Извините, что разбудила.

— Ну что вы, я не спала. Не стоит извиняться. Приподнимитесь... Только аккуратно, я уберу мокрую подушку... Вот так.

Данка почувствовала, как влажная ткань скользнула по ее спине, и снова аккуратно опустила голову.

— У вас ночное дежурство? Вы... вы медсестра?

— Медсестра. Дневное дежурство, — коротко и лаконично ответила та, видимо, чем-то занятая. — Ничего страшного, и ваза цела, сейчас воды долью...

— Дневное? День? Сейчас — день?

— День. Розы-то какие красивые... Только один лепесток помялся, не расстраивайтесь.

— Сейчас — день?!

Девушка (судя по голосу, достаточно молодому, чуть высоковатому) ушла, не став второй раз уточнять того, что и так было для нее очевидно, а Данка положила на глаза ледяные и влажные от пота ладони. Глаза... Интересно, внешне они изменились? Стали пустыми — или в них по-прежнему отражается то, что теперь различить они уже не могут? Значит, день...

Дана прислушалась. Свежий ветер из приоткрытого окна донес до нее отдаленные звуки проезжающих машин и голосов. Где-то заплакал ребенок, робко тявкнула собака... И в самом деле, можно было сразу догадаться, что посреди ночи на улице не может быть такого обилия звуков. Что ж, это на будущее... Хотя — о чем это она, какое может быть будущее?

Медсестра снова вошла в палату. На этот раз Данка уловила еле слышный звук открывшейся двери, приподнялась на локтях, по привычке — хотела посмотреть, кто пришел, ничего не увидела... И снова, обессиленная, откинулась на жесткую поверхность больничной койки.

— Ну что вы, девушка, разве так можно! Три недели в реанимации без сознания лежали, такую сложную операцию перенесли, а теперь совсем себя не бережете, — укоризненно произнесла она, но Данка ее как будто бы и не слышала, снова вскочила, почувствовала, как закружилась голова, как все поплыло перед глазами... Вернее, представила.

— А зачем? — надрывно произнесла она. — Зачем? Я вас об этом просила?! Просила, чтобы вы меня спасали? Ну скажите...

— Да успокойтесь вы, — сдержанно произнесла сестра, видимо, поняв состояние пациентки, — это только первое время тяжело. А потом привыкнете, все привыкают.

— Зачем? — снова спросила Дана. — Зачем к этому привыкать? Ради чего?

— Вы же молодая... Вот так поставим, ближе к свету, а воду я сейчас вытру... Шикарные розы! А вы говорите — зачем! Да он же сутки напролет в реанимации околачивался, его и танком бы оттуда не выгнали... Даже завотделением ничего сделать не смог, уступил. Любит он вас.

— Кто... кто меня любит?

— Жених ваш, — удивленно произнесла медсестра. — Вы, случайно, память не потеряли?

В ответ на свой вопрос девушка услышала лишь глухой, сдавленный стон, исподтишка покосилась на пациентку, на время забыв, что может рассматривать ее не таясь. Глаза такие красивые, еще живые, хоть и неподвижные.

— К сожалению, не потеряла... Как вас зовут?

— Наташа.

— Наташа... Извините, я понимаю, вы ни в чем не виноваты... Значит, он сюда приходил?

— Он отсюда не уходил! Практически... А цветы сегодня рано утром принес... Долго сидел возле вашей кровати, смотрел, не стал будить. Да он придет скоро!

— Откуда вы знаете? — испугалась Данка. — Откуда вы знаете, что он придет?

— А как же, — удивилась Наташа, — конечно, придет... Он ведь вас так любит...

— Послушайте! — Данка снова вскочила на кровати, беспомощно протянула руки в пустое пространство, к ней — к той, которая, как ей казалось, сейчас была единственным ее спасением. — Пожалуйста!

Наконец она почувствовала теплоту ее ладони, сжала свои пальцы.

— Я прошу вас... Умоляю, я не хочу, не хочу его видеть, то есть... Я просто не смогу его не видеть, я... — она окончательно сбилась, стушевалась, — я не хочу, чтобы он меня увидел — такой...

— Да он тебя уже тысячу раз видел. — Наташа незаметно перешла на ты, и в голосе ее сквозили едва различимые нотки раздражения. — Успокойся, он тебя ни за что в жизни не оставит! Не бросит, можешь не сомневаться! Он тебя любит, по-настоящему!

В последних словах чувствовалась даже зависть, и Данка, различив ее, была просто поражена — как можно вообще завидовать ей?

— Нет, нет, я прошу тебя... Ведь посетителей не всегда пускают, скажи ему, что меня перевели в другую палату, в другую больницу, прошу тебя, скажи ему! Придумай что-нибудь!

— Успокойся, слышишь... Все будет хорошо, вот увидишь, — успокаивала ее Наташа, но внутри у нее все напряглось — кто бы видел, какой ужас застыл сейчас в этих невидящих глазах...

И именно в этот момент дверь в палату открылась. Открылась тихо, Наташа даже не услышала, не обернулась на звук, а Данка поняла все сразу. Бессильно упали ладони, словно мертвые плети, повисли тонкие руки, в воздухе застыл и растворился последний крик о помощи, а звуки стали острее и четче.

— Данка, любимая...

Все было так, как было — это она поняла сразу, ни на минуту не усомнившись в том, что каждое слово, сказанное им, — правда. Но тогда — почему? За что такая чудовищная несправедливость, разве такое бывает?

— Я буду любить тебя всегда, буду любить тебя вечно, слышишь? — шептал он. — Что бы ни случилось, Дана. Верь мне, я никогда не предам тебя и не брошу. Мы будем вместе, всегда.

— Андрей, — простонала она, — что ты говоришь! Как же такое могло произойти, и почему, почему ты мне никогда не говорил о том, что Катя на самом деле существует?

Она зарылась лицом в подушку — так было легче, а он не настаивал, прекрасно понимая, что сейчас ей легче было бы, наверное, пройтись обнаженной по центру Москвы, чем дать ему возможность смотреть в ее глаза. Только гладил тихонько ее затылок — вернее, тот маленький островок, который оставался не забинтованным, и украдкой целовал родинку за мочкой уха.

— Я никогда не считал это важным.

Она снова застонала — на этот раз от боли. Голову словно сжали железным обручем, который, казалось, становился все уже...

— Мне больно, Андрей...

— Отдохни. Поспи, а я буду рядом. Я не уйду сегодня, до утра.

— Послушай... Ты лучше иди. Правда, иди, Андрей. Мне надо... Я хочу немного побыть одна.

— Ты... уверена?

— Да, я, наверное, правда, немного посплю, отдохну...

Она отстранила его ладони, а он стоял, не в силах пошевелиться, не решаясь сдвинуться с места и в то же время опасаясь не уйти вовремя. Затем сделал шаг, другой и уже возле двери, вполоборота, услышал ее голос, снова подошел и впервые увидел ее глаза. Глаза, которые так любил целовать и которые теперь были мертвыми... Опустившись на колени, преодолевая дрожь, он приблизился к ним вплотную и различил в них свое отражение, а затем легко прикоснулся к ним губами, почувствовав, как дрогнули живые ресницы.

— Не уходи.

— Я не хочу быть тебе обузой.

— Ты никогда не будешь мне обузой, ведь ты — мое счастье, а счастье не может быть обузой.

— Но я слепая.

— Я люблю тебя.

— Но я слепая. Я ничего не вижу, я не знаю, день или ночь...

— Я люблю тебя. Я скажу тебе, день или ночь, я скажу тебе обо всем, что ты не сможешь увидеть, я буду твоими глазами... Я так люблю тебя.

— Ты жалеешь меня. Просто жалеешь.

— Жалею. Потому что люблю. И буду любить всегда, я это знаю. И ты это знаешь.

— А как же твое будущее?

— Наше будущее. Только с тобой, ведь без тебя меня нет. Ты помнишь, зачем звонила мне в тот вечер?

— Теперь все изменилось.

— Ничего не изменилось. Ничего не может измениться, потому что ты — рядом и я люблю тебя. И больше ничего нет, все остальное не важно. Разве не так?

— Не знаю...

— Знаешь. Просто боишься или не веришь мне. Почему ты мне не веришь?

— Мне кажется, ты не понимаешь, на что обрекаешь себя.

— Я обрекаю себя на счастье.

— Ты не сможешь быть счастливым рядом со мной.

— Не смей! Слышишь, не смей этого говорить! Ведь ты сильная, а жестокость прощается только слабым. Только слабым... Я прошу тебя, не прогоняй меня. Останься со мной. Люби меня. Ведь ты меня любила...

— Люблю до сих пор. Именно поэтому не хочу портить тебе жизнь.

— Тогда не прогоняй меня.

— Андрей... ведь я тебя... не вижу.

— Не важно. Это абсолютно не важно. Ты чувствуешь меня. Ты меня любишь. Люби меня...

Почти двое суток пролетели за этими мучительными разговорами. Он уходил, потом снова возвращался, она прогоняла его, а потом просила не уходить...

— Послезавтра я уезжаю. На три недели. Я уже говорил с врачом — как раз к этому времени тебя должны выписать. Сначала ты будешь жить у меня...

— Андрей, мне страшно. Твоя мама...

— Перестань, любимая. Я тебе уже сто раз говорил, что мама не против. Совсем не против... Так вот. Первое время мы будем жить у меня. Подадим заявление, через месяц поженимся, еще через три недели уедем. Тебе еще нужно будет оформить загранпаспорт.

И все!

Она положила ладонь поверх его руки — теперь она уже научилась чувствовать ее тепло и всегда безошибочно находила.

— Данка!

— Что?

— Я обещаю тебе — ты будешь счастливой.

Эти три недели тянулись для него мучительно долго. Как она там, в больнице, одна? Такая беспомощная, беззащитная... Отменить или отложить эту поездку Андрей не мог, ведь от нее зависел его диплом. Но не зря говорят, что чем мучительнее разлука, тем радостнее встреча. Три недели — это двадцать один день, это пятьсот четыре часа, каждый из которых, а особенно те последние, перед встречей, показался ему протяженностью в вечность.

Москва встретила его ослепительным солнцем и мягким теплом, тут же на вокзале подвернулся под руку букет белых роз с удивительно тонким и живым ароматом. Он даже не стал заезжать домой, прекрасно зная, что там, в больнице, его ждут с гораздо большим нетерпением. Хмелея от радости предстоящей встречи, стрелой ворвался в вестибюль, поздоровался со знакомым охранником — в этом отделении он едва ли мог теперь отыскать хоть одного незнакомого человека, потому что почти целый месяц околачивался здесь, практически не выходя. Не заметил, а если и заметил, то не придал никакого значения тревожному выражению глаз тети Любы, пожилой больничной санитарки, не услышал, что прошептали ее губы, и, уж конечно, не увидел, как обессиленно упали вниз грубоватые полные руки.

Она, кажется, спала, а может быть, просто лежала, отвернувшись к стене — Андрей не смог разглядеть ее в лучах солнца, которые светили из окна прямо в лицо. Прищурившись, заслонившись рукой от света, он медленно подошел к кровати. Что-то было не так — он почувствовал это уже тогда, еще не притронувшись к ее волосам, которые в тот момент не показались, ему незнакомыми и слишком светлыми...

— Данка! — прошептал он и осекся.

Девушка зашевелилась, обернулась... У нее тоже были черные волосы, но она была гораздо старше, не девушка, а зрелая уже женщина, лицо — смуглое, восточного типа, узкие темно-красные губы, под глазами — сетка мелких морщинок...

— Извините, я, кажется... В этой палате лежала моя девушка... Она...

— Она умерла, — услышал он голос за спиной. Наташа, та самая медсестра, которая дежурила в первое утро их новой жизни, стояла в дверном проеме и смотрела на Андрея, а в ее глазах блестели слезы. — Извините...

— Как умерла? — Андрей не понял, даже не захотел принимать всерьез ее слова, а слезы в глазах... Почему — слезы?!

— Сердце не выдержало... Вы ведь, наверное, знали, что у нее было слабое сердце, а наркоз ей был вообще противопоказан... После первой операции возникли осложнения, сделали вторую... Неудачно...

Рука его бессильно разжалась, и розы упали на пол, рассыпались...

— Пойдемте со мной. Здесь осталось кое-что из ее вещей, которые не забрала подруга. Поговорите с врачом, который ее оперировал... Пойдемте.

Он медленно шагнул вперед, совсем не замечая, что наступает на цветы, а женщина, лежавшая на кровати, беззвучно заплакала. Через час он уже выходил из больницы.

— Вот, посмотрите, заключение о смерти... Здесь указана причина... Слабое сердце, понимаете, ничего нельзя было сделать...

Дома его встретила мать. Поняв по его глазам, что случилось что-то ужасное, она молча прижала сына к груди, даже не стала спрашивать — время еще придет, но он сам отстранился, посмотрел как бы сквозь и тихо произнес:

— Ее больше нет...

Он пытался найти Полину, узнать подробнее, что случилось, но та словно сквозь землю провалилась. Телефон молчал, дверь никто не открывал — видимо, она переехала, никому не оставив своих координат. В больнице ему сказали только, что тело для захоронения отвезли в тот самый провинциальный город, в котором родилась и прожила свои первые шестнадцать лет Данка. Данка... Девушка, которую он любил и продолжал любить уже после того, как ее не стало. Чувство боли не уменьшалось, обида росла — как она могла, как посмела не дождаться его, оставить? А через три недели он уехал в Америку вместе с Катей, которая накануне стала его законной женой.

ЧАСТЬ II

Пятьсот четыре часа разлуки

Что нельзя купить сегодня за деньги? Любовь, если рассматривать ее как искреннее, исходящее из глубины души чувство, а не как плотское удовольствие или совместное сосуществование абсолютно чужих друг другу людей; возможно, здоровье — хотя при наличии денег все же здоровым быть легче, а при их отсутствии, соответственно, вылечиться значительно сложнее... А вот благополучие — это как раз тот товар, который вполне может получить любой платежеспособный человек. Нужно только проявить немного настойчивости, не следует в таком деле и торговаться, и тогда... Тогда можно купить все, что угодно, даже...

Приблизительно так и рассуждала Галина в то утро, когда поняла, что разлучить ее сына с этой тварью, теперь еще к тому же и слепой, может только смерть. Она не напрасно последние три недели терпеливо сносила отсутствие сына дома. Тот сутками торчал в больнице, возле постели своей Данки, удержать его было невозможно — это она прекрасно понимала, как и то, что действовать напролом сейчас слишком опасно. «Что ж, Андрюша, если ты ее любишь... Знаешь что — пускай после выписки какое-то время поживет у нас, потом зарегистрируетесь, ей только паспорт и выездную визу успеть оформить... Ну надо же, такое несчастье...» Как бы не так! Она — мать, и она хочет для своего сына благополучия и спокойствия. Следовательно, слепая жена ему ни к чему... Да была б ее воля, она бы тут же утопила этого слепого котенка в ведре, и рука бы не дрогнула... «Тварь! — в который раз мысленно повторяла она, поглаживая жесткий ежик на голове у сына, который спал, примостившись на уголке дивана, — из-за этой твари столько страданий...»

На Андрея было страшно смотреть — он весь вытянулся, высох, превратился в какую-то измученную и вялую тень, практически не реагировал ни на какие сигналы внешней жизни. «Ничего, забудется... — думала Галина. — Пройдет время, еще спасибо мне скажет за то, что я сделала...»

— Что ты сделала?! Как ты могла, Галя? Ведь это жестоко, это слишком жестоко! Да ты... Да ты ведь не женщина, ты просто... Тварь!

Она усмехнулась, услышав последнее слово, которое в порыве гнева слетело с губ мужа. Переадресовка... Он смотрел на нее мутными глазами.

— Успокойся. Я ведь ее не убила.

— Еще этого не хватало... Да ты на него посмотри, на сына-то! Его-то убить не боишься? Посмотри, как он страдает!

— Пройдет! — уверенно возразила она мужу, привычно поправляя на нем галстук. — Иди, тебя уже шофер давно ждет. Она ведь лимитчица, у нее цель одна была... Нищета, голь перекатная, шлюха... Поверь, Саша, так будет лучше. Ну подумаешь, переживает... Пройдет. Сам подумай, какая жизнь ждала бы его в том случае, если... Сам понимаешь, ради него старалась...

Она и правда старалась. Очень старалась в тот вечер, когда после прощания на вокзале с сыном пришла в больницу. Второй этаж, седьмая палата... Кажется, здесь. Дверь отворилась не скрипнув. В палате никого не было, Данкина макушка чернела на подушке. За окном стоял теплый вечер. Узкий, прямой и острый солнечный луч разрезал белое пространство палаты на две части, и тысячи невесомых, неумирающих пылинок плясали в нем свой извечный медленный танец, создавая атмосферу зыбкого спокойствия. Тихие живые звуки из окна, с улицы, и неживые, неуютные больничные вещи казались несовместимыми и абсурдными на фоне друг друга. Там, за окном, была жизнь — а здесь, за белой стеной, лишь ее подобие, никчемная и бездарная копия; не жизнь, а лишь отчаянная и нелепая попытка ее воссоздания. Стены здесь были не просто стенами — они служили гранью между миром живым и миром, пытающимся выжить... Свежий тонкий поток воздуха и звуки из приоткрытого окна — как обещание. Но можно ли ему верить?

«Да уж... Только венков не хватает!» — мрачно подумала Галина. Тут же вспомнила, как сама несколько лет назад лежала в больнице после операции. Возникли осложнения, и ей пришлось отмотать там целых полтора месяца. Отчетливо вспомнилась зависть ко всем приходящим посетителям — они проводили в этом уютном заточении лишь маленькую, несоизмеримо крошечную частичку своей жизни, прощались, традиционно желали больным скорейшего выздоровления... И вот дверь закрывалась, и они снова уходили в свой, живой, мир, покидая мир тоскливый и мрачный, и, видимо, облегченно вздыхали за его порогом. Эти люди со временем стали казаться ей пришельцами с других планет — было такое ощущение, что она поселилась в больничной палате навсегда... Ужасное место — больница.

— Кто... кто здесь? — прошептала Данка, уже привычно различив незнакомые шаги и почувствовав незнакомый (или нет, знакомый, мучительно знакомый, но только чей?) запах. — Кто?

— Это я... Это я, Даночка. Галина Сергеевна, Андрюшина мама. Вот, пришла к тебе...

Данка испугалась — видно, сразу за внешней ласковостью и сдержанностью интонации почувствовала неладное. Молчала, отвернувшись к стене, закрыла невидящие глаза.

— Дана, давай поговорим.

Слова текли потоком раскаленной лавы — говорила одна Галина, а Данка молчала, судорожно комкая уголок простыни и пытаясь хоть немного сдерживать порывы хриплого дыхания и громкий стук сердца. Конечно, она не видела пылинок, которые, казалось, даже встрепенулись, затанцевали быстрее и тревожнее — возможно, виной тому был легкий сквозняк, всколыхнувший воздух; она не видела узкий солнечный луч, даже не знала о его существовании, не видела глаза Галины. Напрасно та по привычке старалась придать им ласковое и заботливое выражение, словно забыла, что никто не увидит и не оценит ее стараний, и все же играть роль нужно было до конца. Она сидела на краешке больничной койки, ее рука покоилась на одеяле, под которым чувствовалось напряжение Данкиной ладони, и говорила...

— Послушай, девочка... Девочка моя. Ты еще молода, так молода... Знаю, ты любишь моего сына, но ведь любовь в том и состоит, чтобы дарить счастье другому, разве не так? Послушай меня, подумай хорошенько и согласись — Андрей не будет с тобой счастлив. Это сейчас, возможно, из-за острого чувства жалости — да и как тебя не жалеть? — Галина вздохнула, всхлипнула, утерла платком и вправду выступившие на глазах слезы и снова повторила: — Как тебя не жалеть? Тем более он мальчик порядочный, по-другому поступить не может — но ты-то подумай! Подумай, Даночка, ведь на одной жалости долго не протянешь, да и нужна ли она тебе — жалость? Я ведь своего сына знаю, у него ветер в голове, а тебе-то каково потом будет? Да и ему... Ничего, кроме страданий. Ты любишь его, верю, что любишь. Но разве ты не желаешь ему счастья?

Почти после каждой фразы Галина делала паузу, видимо, ожидая услышать хоть что-то в ответ. Но Данка молчала. Она не видела Галину, и со временем у нее появилось странное ощущение — будто бы в палате она находится одна, а рядом с ней просто говорит неживой радиоприемник, по ошибке настроенный совсем не на ту волну. Все эти слова она уже тысячу раз говорила самой себе — но каждый раз Андрей находил ответ на все высказанные и невысказанные, но такие сложные и, казалось, неразрешимые вопросы. Их, этих вопросов, становилось все меньше, неуверенность отступала, а любовь, вера и надежда на счастье становились все прочнее — и вот теперь... Зачем ей все это? Зачем она говорит?..

Данка попыталась (в последние дни она часто поступала подобным образом) представить картинку со стороны. Белая, немного смятая постель, белые стены, вечер — может быть, тоже белый... Сквозные тени соединяющихся темными зелеными вершинами деревьев; наверное, солнечный луч из оконной рамы — звуки, доносящиеся из открытого окна, подтверждали, что вечер солнечный. Золотая вечерняя пыль, и вот — она. Белая повязка на голове, контрастные траурные пряди, отвернулась спиной, напряженная, глаза закрыты. А там, на уголке кровати, сидит женщина. Сидит прямо, темные волосы распущены по плечам, одна прядь настойчиво падает на лицо, алый рот, искусно подведенная зелень глаз, тщательно накрашенные ресницы подрагивают... Руки, кажется, сложены на коленях — хотя нет, вот же одна ладонь, так близко... На ней длинное зеленое платье и тонкое ожерелье из мелкой россыпи бриллиантов, изящная сумочка из коричнево-зеленой крокодиловой кожи покоится на коленях. Духи — как обычно, сладко-пряные...

Данка убрала руку. Слишком неправдоподобно, слишком неравны их силы, слишком явно преимущество... Не может быть, чтобы все это было правдой.

— Мы любим друг друга и не сможем быть счастливы друг без друга. Мы будем вместе, несмотря ни на что — мы так решили, а все ваши слова — это только слова. Вы не понимаете, не хотите понять своего сына, не хотите ему помочь. Что ж, мы обойдемся и без вашей помощи...

— Ты молодая... Найдешь себе другого... — Голос Галины дрогнул, было понятно, что она сдерживается из последних сил.

— Зачем мне искать другого, если у меня уже есть человек, которого я люблю и который любит меня? Зачем, скажите?

Галина молчала, лишь высекая искры глазами. Диалог подходил к концу — это было понятно, и напоследок Данка спокойно добавила:

— Это не меня, а вас нужно жалеть. Это вы, прожив большую часть жизни, так и не узнали, что такое любовь. Уверена, что не узнали. Иначе вы бы сумели нас понять.

Данка не могла видеть, но прекрасно представляла себе, как изменилось лицо Галины. Еще секунда — и последние остатки театрального образа были безжалостно стерты с ее лица — свою роль она так и не доиграла, видимо, поняв, что это не ее амплуа. К тому же зритель был явно неблагодарным.

— Я?! Это я не узнала, что такое любовь, а ты узнала? Да как ты смеешь! Как ты смеешь со мной так разговаривать, ты, жалкая, слепая нищенка, приблудная безродная тварь... Что, не хочешь сдаваться? Думаешь побороться, думаешь, сильнее меня? Об-мо-чишь-ся! Слышала, потаскуха? Да что ж ты не сдохла тогда под колесами! Не видать тебе моего сына, слышишь, ты, стерва, подстилка, слепая драная кошка! Не видать! И не думай, и не мечтай! Губы раскатала, журавля в небе увидала — как же, на Москву рассчитывала, а тут — Америка на горизонте... Нет уж, убирайся в свою дыру или в могилу, слышала? В могилу!

«А ведь это и правда она мне звонила — не ошиблась Полька, — казалось бы, некстати подумала Данка, — и выражения те же — стерва, подстилка...»

Дверь с шумом захлопнулась, Данка облегченно вздохнула. «В могилу!» — Последние слова эхом отозвались в ее сознании и тут же забылись. Скоро... Он приедет совсем скоро — три недели, двадцать один день, пятьсот четыре часа, они же вместе считали... Пятьсот четыре часа разлуки — это много, но когда-нибудь они истекут...

Она не спала, когда поздно ночью в палату зашел доктор. Удивилась, услышав его шаги — кажется, вечерний обход уже был. Сергей Петрович был неразговорчив, померил ей давление, сделал укол в вену...

Галина заплатила за этот укол сумму, приблизительно равную ста его месячным зарплатам. Свидетельство о ее смерти было уже подписано — конечно, регистрировать смерть официально было бы слишком сложно и рискованно, да это и не было нужно, главное — бумажка, а в историю болезни Андрей не полезет, ему и в голову такое не придет, а если придет, то никто не позволит ему этого сделать. Там, в официальных документах, черном по белому было написано, что Данку из больницы выписали, охарактеризовав ее состояние как удовлетворительное, рекомендовав амбулаторное лечение и профилактические обследования раз в полгода — все как обычно.

Но документы лежали в сейфе, а уж подкупить пару медсестер с их нищенскими зарплатами и вовсе не составило большого труда... Все роли были распределены, декорации расставлены — оказывается, за деньги легко можно купить даже смерть. Данка была без сознания, находясь под воздействием сильнейшего наркотического препарата, почти сутки — этого времени вполне хватило на то, чтобы доставить ее туда, откуда она начала свой путь в столицу. Все возвращалось на круги своя — а телефонный номер Галина предусмотрительно сменила в тот же день, заранее обрекая на провал все возможные попытки Данки связаться с Андреем по телефону... Хотя этих попыток и не последовало.

Как сложно отличить сон от действительности, когда глаза не могут видеть! Только звуки. Но как понять, что ты не грезишь, что все — наяву, тем более если еще совсем недавно...

Что же случилось? Данка была совершенно уверена, что спит, когда внезапно, словно издалека, услышала голос отца... Глаза открылись. Как обычно, проснувшись, она не сразу вспоминала, что светлее не станет — ночь и день, сон и явь теперь одинакового черного цвета, и так будет всегда, но звуки?..

Хотя самое страшное ждало ее впереди. Звуки еще можно было списать на то, что она еще не проснулась, голос отца звучал лишь в ее сознании, но вот запах... Откуда здесь, в московской больнице, этот терпкий, густой запах свежевымытого деревянного пола?

Она замерла, сжалась, не в силах произнести ни слова. Галина... Последнее, что она помнила, это укол в вену. Кажется, вчера у нее подскочило давление, и доктор ввел ей лекарство... Только почему с каждой секундой нарастает ощущение, что это было не вчера? Какая-то черная яма, зияющая брешь в памяти, пропасть, заглянуть в которую — значит упасть и разбиться, а не заглянуть — нельзя.

Она заглянула. Сначала рука коснулась шероховатой поверхности гобеленовой обивки дивана, пальцы судорожно сжали кусок простыни, перебрались на подушку, и она сразу же вспомнила эту подушку, этот грязно-розовый гобеленовый диван... В последней отчаянной попытке она протянула руку вправо — вот здесь должна находиться та самая тумбочка, ее первая знакомая вещь в палате, на которой обычно стояла ваза с цветами... Вот здесь... Пальцы сжимались и разжимались, хватая и чувствуя только пустоту. Волна ужаса подкатила к самому горлу, предательски застучало сердце, похолодели и покрылись влажным потом руки. Как маленький, беспомощный, потерявшийся ребенок, она закричала в пустоту — закричала то единственное слово, которое, наверное, любой, даже самый сильный человек вспоминает в минуту отчаяния и страха, позабыв обо всем на свете, не думая, ни на что больше и не надеясь, — мама...

— Мама! Мама! Мамочка! — Вскочила, обхватила колени руками, и снова, уже тише, как сдавленный стон, и уже без надежды: — Мама!

Неделю она пролежала, почти не поднимаясь с кровати, не разговаривая, почти без сна, практически не принимая пищи и лишь изредка глотая омерзительно теплую воду из чашки, которая всегда стояла на полу возле дивана. Иногда она чувствовала, безошибочно определяла его присутствие в комнате, гнала его, и он уходил, а через какое-то время снова бесшумно появлялся в дверном проеме и смотрел... Смотрел, не в силах сдвинуться с места — ни подойти ближе, ни уйти прочь... И даже когда редкий тревожный сон — не сон, а зыбкий полубред — сковывал ее сознание, она все равно просыпалась, чувствуя его присутствие, и снова прогоняла, он снова молча уходил и снова возвращался. Иногда он все-таки подходил ближе, поднимал с пола стакан.

— Покушай, дочка... Там котлетки, супчик куриный... Может, пирог будешь, соседка, тетя Вера, принесла сегодня утром, свежий, мягкий, твой любимый, с яблочным...

— Уйди. Слышишь, уйди от меня. Ненавижу тебя. Ничего не хочу.

— Да нельзя же так, Данка! Без пищи ведь долго...

— Чем скорее — тем лучше. Уйди.

Со временем его невидимое присутствие стало привычным. Проснувшись однажды утром, по привычке насторожившись, она почувствовала, что его нет рядом. Первый раз вздохнула почти облегченно, вытянулась на кровати... Наверное, через час ей захотелось пить, она привычно протянула руку вниз, туда, где стояла чашка, но не нашла ее. Медленно поднявшись с кровати, неуверенно сделала пару шагов... За прошедшие два года она не успела забыть планировку квартиры, где прожила почти восемнадцать лет, поэтому каждый последующий шаг был увереннее предыдущего. Подошла к приоткрытому окну, прислушалась... Ветер донес приглушенные звуки проезжающих машин, голоса — наверное, день... Душно — кажется, собирается дождь. Дождь... Да что ей до этого!

Вчера ей сняли повязку. Врач приходил домой, долго расспрашивал о ее самочувствии, она отвечала односложно и грубовато. Вообще присутствие посторонних людей давило на психику, единственным ее желанием было остаться одной, пусть она беспомощна, пусть слепа...

— Какое сегодня число? — громко спросила она, уверенная в том, что он находится где-то рядом, смотрит на нее, следит за ней жалостливыми глазами — но он почему-то не откликнулся. — Какое сегодня число? — повторила, почти прокричала она и поняла, что, кажется, находится дома одна.

Из ванной она направилась в кухню. Удивившись неизвестно откуда появившемуся чувству голода, но инстинктивно ему повинуясь, открыла холодильник, нашла холодные котлеты. Не чувствуя вкуса, съела одну.

Кажется, он бросил пить. По крайней мере за прошедшие дни — много дней, она не знала точно сколько, но уж никак не меньше десяти — она ни разу не почувствовала в квартире запаха перегара. И даже когда он подходил близко... Хотя в принципе это еще ни о чем не говорит, а по большому счету и вовсе не имеет значения. Единственное, что имеет для нее значение, — какое сегодня число. Она захотела сесть, но почему-то не смогла найти ни одной табуретки на кухне, прошла дальше и застыла в дверном проеме — легкий сквозняк, тоненький протяжный скрип входной двери...

— Данка, ты встала... А я вот, извини, в магазин ходил, хлеба купил — свежий, мягкий, а тут вот еще, шоколадка — тебе, дочка... Будешь?

— Подавись сам своей шоколадкой. Какое сегодня число?

— Число?.. Так это... Двадцать третье число...

— Двадцать третье? — Сердце вдруг бешено застучало — казалось, вот-вот выскочит, но она не поверила: — Двадцать третье?! Да зачем ты врешь, не смей мне врать, слышишь!

— Ну что ты... Что ты! Двадцать третье, четверг...

— Я же считала! Считала не только дни, но и часы считала! Не может этого быть, не может быть! Не может!

Он бросил пакет на пол, быстро скинул ботинки, подошел к ней, попытался взять за плечи — она грубо отстранилась, отшвырнула его от себя, стремительно, позабыв о слепоте, кинулась прочь, тут же налетела на дверной косяк, пошатнулась, наугад развернулась, шагнула еще раз — и, споткнувшись обо что-то, упала...

— Дочка! Доченька, ну как же так...

Он попытался ее поднять, неловко взял под мышки...

— Убери! — выдохнула она. — Убери от меня свои руки, слышишь! Я считала, я знаю! Этого не может быть! Зачем ты мне врешь! Гадина!

До самого позднего вечера она лежала без движения, уткнувшись лицом в подушку, а он и не подошел ни разу. Ходил по кухне, измеряя пространство широкими мужскими шагами, курил одну сигарету за другой, изредка присаживался. Несколько раз хотел подойти, но вдруг снова вспоминал ее глаза, сжимал до боли побелевшие пальцы и снова возвращался.

За окном темнело — чуть раньше обычного, это тучи всему виной. Небо заволокло так, что даже не верилось в то, что на свете есть солнце, а они все не прорывались, словно выжидая подходящий момент для удара... Предгрозовая тишина казалась угрожающей в своем насторожившемся покое. Уже ночью полил дождь, и сквозь барабанный грохот капель он вдруг услышал ее слабый голос:

— Закрой окно.

Она не хотела слышать дождь, а уж тем более — чувствовать его пьянящую влажность, так жестоко напоминавшую ей о том, что где-то есть счастье. Просто дождь — но как мучительно и больно осознать, что тот, ее волшебный дождь уже остался в прошлом и что это прошлое уже не вернешь... Двадцать третье число. А это значит, что пятьсот четыре часа истекли, и истекли уже давно — он вернулся в Москву еще четыре дня назад, он не позвонил ей и не приехал. И этот дождь — пусть кто угодно считает, что он пошел случайно, вернее, что виной всему — какие-то циклоны. Она уже знала, что он не мог пойти случайно, так долго выжидая, словно смакуя наслаждение от предстоящего удара. Жестокий дождь — черта под ее прошлым, линия — крест-накрест, и с этим уже ничего не поделаешь, ведь после конца уже ничего не бывает.

Она не думала о том, что могла быть тысяча причин, которые не позволили ему приехать к ней, вернуться и забрать ее из этого ада, — она просто верила, до последней минуты верила в то, что все препятствия преодолимы, и если бы не этот дождь, может быть, продолжала бы верить и надеяться еще долго...

— Ты звала, Дана?..

— Окно закрой, — пробормотала она в подушку, — и иди спать, не действуй на нервы.

Он подошел, торопливо захлопнул створки, закрыл на шпингалеты — но шум дождя все равно проникал сквозь толщу бетонных стен, и невозможно было никуда деться от этих душераздирающих звуков. Она накрылась с головой одеялом, но и это не помогло — и странная, глупая и дикая мысль промелькнула у нее в сознании — почему вместе со зрением у нее не отняли и слух, почему...

Тоскливо протянулась еще неделя — ничего не менялось. Все та же неподвижность, редкие, отрывистые фразы, жалость и обида на его лице и черная, уже привычная пустота перед глазами. Казалось, что так было всегда. Иногда она пыталась вспомнить, представить себе окружающую обстановку — зеленоватые стены в комнате, белый торшер возле дивана, темную полированную тумбочку в противоположном углу, коричневые, ничем не покрытые облезлые деревянные полы и сероватые створки оконной рамы. Ее дом. Ее последнее пристанище — обратной дороги нет, она это знала. Впереди — долгий путь тоски и пустые, пустые дни... Хотя иногда все же безумные мысли рождались в ее голове — вот сейчас она встанет с этого чертова дивана, наберет московский код, позвонит Польке, и она приедет и заберет ее с собой, в Москву, туда, где... И в этом месте мысль обрывалась, словно наткнувшись на непреодолимую преграду, блуждала тонкой змейкой в поисках выхода, не находила и таяла.

Она становилась злой, даже жестокой — чувствовала это и ничего не могла с этим поделать. Хотя и раньше, два, три или четыре года назад, по отношению к отцу (даже мысленно она никогда так его не называла) она никогда не была снисходительна. А уж теперь... Слабые люди часто бывают жестокими, видимо, жестокостью компенсируя или маскируя свою слабость. А она стала слабой, у нее больше не было сил бороться — с собой, с обстоятельствами, со своей жизнью. Она просто плыла по течению и ни на минуту не задумывалась, куда оно ее вынесет.

Внешне она очень сильно изменилась. Рыжие волосы — тайна, которую так и не узнал, не успел разглядеть Андрей, — сильно отросли от корней и краснели на черном фоне, создавая гротескную траурность. Она похудела — ведь за прошедшие полтора месяца практически ничего не ела, от былой легкой полноты не осталось и следа, теперь на нее порой даже смотреть было страшно. Медленно, на ощупь, продвигаясь по комнате, ссутулив узкие плечи, в последних лучах заходящего солнца, в сумраке вечера или в широкой полосе белого лунного света, она казалась мертвой тенью, покойницей, вставшей из могилы, вошедшей в дом сквозь стены, материализовавшимся из воздуха зыбким призраком — глядя на нее, хотелось перекреститься... Ее будто и не было вовсе. Тот отрезок, который можно было назвать жизнью, оборвался, и снова потекли те же дни, которые она уже не считала, как раньше, — ведь раньше была надежда, с каждым днем приближалось освобождение, а теперь впереди была только вечность, темная, непроглядная муть, словно волны сомкнулись над головой, не обещая ничего, кроме небытия и забвения. Только когда оно придет?..

Со временем она научилась прекрасно ориентироваться в пространстве. Ей уже не требовалось абсолютно никакой помощи для того, чтобы передвигаться по квартире, она была вполне в состоянии сама себя обслуживать. Но тем не менее предпочитала этого не делать.

— Закрой окно, — требовала она посреди ночи, он вставал — сон его был чутким, видимо, постоянно ждал, что может потребоваться помощь, — закрывал окно, снова уходил, а через час — снова: — Открой окно. Душно.

И так — до бесконечности. «Поменяй мне постель, простынка колючая... убери одеяло... принеси одеяло... пожарь картошки... не хочу никакой картошки, сам ешь... чай без сахара — положи сахар... не хочу никакой чай, ненавижу тебя...»

Ненавижу тебя. Едва ли проходил день без этих жестоких слов, и даже со временем боль не притуплялась, и каждый раз он глотал комок, послушно приносил и уносил чай, открывал и закрывал окно, менял постель среди ночи, выходил на улицу «глотать свой чертов корвалол», потому что она не выносила этот запах, выходил с каждым днем все чаще и чаще... Они жили в одиночестве, словно два заключенных, скованных одной цепью, порой не замечая, а порой сходя с ума от вынужденного соседства. Данка отгородилась стеной от всего внешнего мира — несколько телефонных звонков от бывших одноклассников, на этом общение было закончено, конечно, по ее инициативе. Ничем не прикрытая грубость оттолкнула не слишком близких людей, и только он, ее отец, продолжал находиться рядом и любить ее, несмотря на то что ежеминутно ощущал ненависть и злобу, исходящую от дочери, чувствуя себя ее источником и единственной причиной и страдая молча, вдали от посторонних глаз. Так прошел год.

Она всегда, еще с детства, любила книги. Иногда она просила почитать ей что-нибудь. Он соглашался с радостью, с удовольствием оттого, что хоть чем-то может быть ей полезен. Но, как правило, заканчивалось всегда одинаково — десять, от силы пятнадцать, страниц, а потом:

— Замолчи. Прекрати, я прошу тебя, не трепи мне нервы.

— Ты же сама просила почитать...

— Из тебя чтец — как из коровы балерина.

А однажды он пришел домой, благоухая радостью и надеждой, — принес ей книжку, самодельную — специально для Данки, с выпуклыми буквами (никогда, ни разу за весь этот год он не произнес, даже мысленно, слово «слепая»).

— Данка, я принес тебе книжку.

— Спасибо, может, пригодится на том свете. Ты что, идиот, забыл, что я ничего не вижу? Лучше полы вымой — я тут чай разлила.

— Я... я сейчас, подотру, Дана. Только книжка-то не простая! Один мой хороший знакомый специально для тебя сделал. Ты как раз ее прочитать сумеешь! Руками!

— Руками? Пальцами? — заинтересовалась Данка, на минуту позабыв о привычном глухом раздражении и вечном равнодушии ко всему на свете. — Дай сюда!

Он положил книжку ей на колени, отошел, не в силах оторвать взгляда от дочери — кажется, она довольна, она рада!

Дана медленно, словно не решаясь прикоснуться, опасаясь подвоха, положила пальцы на плотную обложку, нащупала выпуклость. Долго и медленно водила пальцами, сумела разобрать букву — «ш» заглавная, потом — «е»... Шекспир, трагедии... У нее получилось!

Она открыла первую страницу, нетерпеливо и неловко растопырила пальцы, словно собираясь одним движением охватить и понять все, что так надежно зашифровано от невидящих глаз, нащупала где-то в середине текста букву «д», написанную более мелким шрифтом, потянулась наверх, нашла «О» покрупнее, надавила на следующую букву — отпечаталось «т»... Это была трагедия «Отелло». Она читала ее много раз, как, впрочем, и всего Шекспира, многие места помнила наизусть...

Но пальцы не слушались. Сердце бешено стучало — она торопилась, она так хотела понять, сразу научиться читать бегло и быстро, как раньше... Было трудно удержать в памяти сразу много букв — иногда рука сбивалась, она начинала ощупывать совершенно другое слово, получался полный бред, она снова возвращалась, пытаясь найти то место, с которого сбилась... И наконец не выдержала:

— В туалет ее отнеси, придурок! Там ей место, понял? Шекспир не для слепых! Ненавижу тебя, и не смей никогда больше...

Книжка полетела, ударившись о стену, упала на пол... Он вздрогнул от неожиданности, сжался, снова опустил голову — Данка не могла видеть, как потухли его глаза, как в считанные доли секунды умерла в них надежда, молча подошел, поднял Шекспира и положил на тумбочку.

— Извини, Дана, я думал, тебе понравится... Прости, я не хотел, не думал, что так получится...

И ушел глотать свой корвалол — все как обычно. А она снова съежилась на постели, судорожно сжала уставшими от напряжения пальцами уголок подушки и застонала.

Только в этот раз все было немного по-другому. Вернувшись, он не подошел, не стал еще сто раз извиняться, как делал это обычно в том случае, если считал, что расстроил, или — не дай Бог! — незаслуженно обидел дочь. Прошел мимо, не взглянув, к себе в комнату — раньше это была родительская спальня, но когда это было... Она вздохнула облегченно, поняв, что в ближайшее время ей не грозит общение с ним. Но он не подошел ни через час, ни через два. Ночью — за окном не было ни звука, воздух был прохладным, она знала, что это ночь — Данка проснулась от какой-то внезапной и настойчивой мысли. «Такая влажность — несомненный знак уступчивости и любвеобильности. Горячая, горячая рука и — влажная. Такую руку надо...» Эти строчки из Шекспира вертелись в голове — а проснулась она оттого, что мучительно силилась вспомнить окончание фразы, но не могла, никак не могла... Еще несколько раз повторив про себя строфы из Отелло, она раздраженно перевернулась на другой бок и снова попыталась заснуть. Но нет, монолог никак не выходил из головы — как же она могла забыть? «Такую руку надо... смирять молитвой, строгостью, постом и умерщвленьем плоти. В ней есть дьявол...»

Утром, проснувшись, он увидел спящую дочь, а на ее груди лежал раскрытый Шекспир. Сначала он хотел убрать книгу, но потом решил, что лучше не тревожить Данку — сон ее слишком чуток, чтобы она могла не заметить его прикосновения. Как обычно, приготовил завтрак на двоих, тревожно поглядывая на часы, — уж не заболела ли, почему так долго спит? Первый раз за все время... Он снова, неслышно, едва касаясь пола, подошел ближе и вдруг увидел, как она улыбается во сне. Наверное, первый раз за последние четырнадцать лет он видел, как улыбается его дочь, его маленькая, любимая, такая любимая Данка.

— Послушай, Данка, тебе надо сходить в парикмахерскую.

— Мне? В парикмахерскую? Зачем?

Вот уж чего она от него никак не ожидала. За прошедшие полтора года она еще ни разу не выходила на улицу, за пределы квартиры, и уже смирилась с мыслью, что вся ее дальнейшая жизнь пройдет в четырех стенах. Свежий воздух и звуки улицы иногда манили ее куда-то, но, представив на мгновение картинку со стороны — вот она идет, с палочкой, ступая неуверенно, ничего вокруг себя не различая, и проходящие мимо люди смотрят сочувственно, оборачиваются вслед — такая молодая, жалко... Ну уж нет, она не доставит им такого удовольствия! Сочувствие — это то, что на поверхности, а в глубине души — она это точно знала — радость. Затаенное, стыдливое торжество — оттого что не тебя, а другого человека постигла кара Господня, что ты — здоровый, живой, зрячий, что кто-то, а не ты... Да никогда в жизни!

— У тебя на голове непонятно что. Состричь надо эти черные концы... — И осекся, вспомнив вдруг тот день, когда она уезжала, копну рыжих прядей на полу. Вспомнил, как собирал эти волосы...

Она молчала, раздумывая. Странно, раньше это было так важно. Черный цвет волос — ее идефикс, просто мания. Как тщательно следила она за тем, чтобы никто не заметил и не понял, что на самом деле она рыжая! Рыжая, как отец, которого она ненавидела. Теперь она перестала видеть себя, но по привычке или просто потому, что расчески и прочие туалетные принадлежности всегда находились в ванной, расчесывалась по утрам перед зеркалом. Волосы стали длинными, почти как раньше, но она почему-то не могла представить себя с этими длинными рыжими волосами. Состричь надо эти черные концы...

— Знаешь, ты прав. Состричь и снова покрасить. Ненавижу этот цвет волос.

— Да почему, дочка? Он тебе так идет...

— Это ты так считаешь. А я — ненавижу. Сам знаешь почему. Пожалуй, пойду в парикмахерскую. Прямо сейчас.

— Сейчас... сейчас я, — засуетился он, — только мы же еще не обедали...

— Я одна, без тебя схожу, — отрезала она.

— Сходи.

От неожиданности она просто обалдела. Ожидала, как обычно, услышать причитания — да как же ты одна, как же — без меня, ты ведь не сможешь, как же ты будешь... Привыкла, что везде и всегда он рядом, и тут же поняла, что погорячилась. Возражала просто по привычке, прекрасно зная, что не бросит, не оставит ее, не позволит, — а он вдруг согласился, и что теперь? Идти одной в парикмахерскую?

— Схожу. А ты что думал, не схожу? Не сумею сто метров без тебя пройти, да? Думаешь, я вообще без тебя...

— Да нет, что ты! Сходи, я же сказал. Тут недалеко, напротив. А я пока что-нибудь приготовлю.

И ушел на кухню, не добавив ни слова. Она просто пылала от злости — но вместе с тем где-то в глубине души росло другое, новое, чувство, ощущение, которое она не могла ни понять, ни объяснить, ни выразить словами. Распахнув дверцы шкафа, достала черное трикотажное платье — все остальные старые вещи висели на ней как на вешалке, а новых она не покупала. На отцовскую пенсию и пособие вообще было трудно что-то купить, кроме необходимых продуктов, да и ни к чему теперь ей были вещи, обходилась парой домашних халатов. Надела платье, подошла по старой привычке к зеркалу, медленно провела руками по бедрам, по груди, расправила складки, одернула подол... Кажется, все было в порядке. Расчесала и скрутила узлом на затылке волосы, достала из тумбочки темные очки — старые, пятилетней давности, еще в школе их носила, протерла стекла. Не видела, как замер отец, как влажно заблестели его глаза, когда он посмотрел на дочь, — красивая, Боже, какая красивая, стройная, статная, порывистая... И захлопнула дверь.

— Модельную или просто подровнять? Девушка! Да вы не слышите, что ли, я же к вам обращаюсь! Глухая? — раздраженно закончил мастер.

— Нет, не глухая, просто слепая и задумчивая.

— Слепая и задумчивая, — улыбнулся он, видимо, не приняв всерьез ее слов, — да вы очки снимите.

На мгновение — лишь на короткое мгновение — ей стало страшно. Снять очки — значит сбросить спасительную маску, обнажить душу, снова стать собой, такой, какая есть на самом деле... Рука ее медленно поднялась, на короткий миг застыла в воздухе...

— Ну, так что мы решили? — снова спросил он, даже не обратив внимания на то, как она побледнела. — Может, вам журнал дать, посмотрите, выберете что-нибудь?

— Да нет, не надо журнал. Вы мне просто концы черные обрежьте, или можете не обрезать, просто подровняйте, а потом покрасьте. В черный цвет.

— В черный цвет... — Он внимательно смотрел, изучал ее лицо, прикидывая мысленно, что получится, удивился неподвижности взгляда. — Мне кажется, что рыжий вам больше идет.

— А мне так не кажется.

— Что ж, воля ваша. Волосы чистые?

— Чистые, с утра помыла.

— Прекрасно. Увлажним.

Он побрызгал на волосы водой, расчесал, что-то напевая себе под нос и глядя только на волосы. Потом она почувствовала, как первая прядка скользнула вдоль шеи и упала на пол... Она сидела, откинув голову на спинку кресла, закрыв глаза, и вспоминала.

Самыми трудными были первые несколько шагов. Очутившись в гулкой тишине подъезда, совсем одна, сначала она растерялась. Казалось, что даже дыхание отражается эхом от бетонных стен. Спуститься по лестнице оказалось несложно, она даже помнила количество ступенек. Подъезд — как темная пустая коробка, но в ней было легче, в ней не было неожиданностей, не было подвижности, а дальше была улица — шумная, живая и пугающая... Свежий воздух моментально одурманил голову — не мудрено, почти два года просидеть взаперти, и тут вдруг такая осенняя влажность. Несколько минут она простояла возле подъезда, не решаясь шагнуть в пропасть. Парикмахерская располагалась в доме напротив — пройти нужно было не больше ста метров, она это знала, и все же... Мучительно напрягая слух, попыталась представить окружающую обстановку. Вдалеке ездили машины, поблизости — только шорох листьев, равномерное гудение откуда-то издалека, голоса — тоже вдали. Пора.

Первые шаги ее были стремительными, потом она оступилась, не различив бордюра, и едва удержалась на ногах, чуть не упала, остановилась. Немного постояла и медленно пошла дальше... Она ощущала себя канатной плясуньей — канат был повешен над пропастью, и спасти ее могла только вера. По пути ей попалась скамейка — и она тут же поняла, что двигается не прямо, как ей кажется, а немного вправо, потом она натолкнулась на детскую лесенку и сразу же представила, где находится, — парикмахерская была точно напротив, и до нее оставалось уже никак не больше тридцати метров... Сердце ее бешено застучало, ноги чуть не подкосились и стали ватными — она поняла, что дойдет.

— Девушка, вам помочь? — услышала она за спиной тихий встревоженный женский голос. Обернулась — словно ожидала кого-то увидеть, но и сзади была все та же черная пустота... — С вами все в порядке? Вы немного странно идете... Вам помочь?

— Спасибо, не надо... Я дойду. Сама дойду. Мне немного осталось!

Резкий запах нашатырного спирта ударил в нос. Она очнулась и поняла, что не хочет этого.

— Послушайте, не надо.

— Что — не надо? — не понял он.

— Красить мне волосы. Не надо.

— Что же вы... Что же вы раньше молчали, девушка? Я уже краску развел...

— Ну извините. Может быть, вы себе волосы покрасите? Чтоб краска не пропала... Вам пойдет!

— Издеваетесь! — засмеялся парень.

— Да нет. У вас глаза какого цвета?

— Серые... Кажется.

— Замечательно, черные волосы подойдут к серым глазам.

— Послушайте, вам повезло, что у меня настроение сегодня хорошее! Только за краску все равно придется заплатить!

— Охотно. Только уложите меня.

— Охотно. А вы шутница...

— Просто у меня сегодня тоже настроение хорошее.

— Замечательно. Может, сходим куда-нибудь вместе вечером? В кафе? Вас как зовут?

— Даниэла. Может, и сходим. В какое кафе?

— Ну, в «Каменный цветок», например. Здесь, недалеко. Да что вы так смотрите?

— Да я не смотрю. Вообще не смотрю. Я же сказала...

Металлическая расческа выскользнула у него из рук и почти без звука упала на линолеум. В этот момент он все понял, растерялся, почувствовав неловкость.

— Извините... Я... я не подумал, что вы серьезно...

— Так что, наш совместный поход в кафе отменяется?

— Да нет, что вы. — Он смутился еще больше, наклонился, поднял расческу и принялся вертеть ее в руках, а потом улыбнулся какой-то детской, открытой улыбкой: — Вы только постарайтесь, чтобы укладка до вечера сохранилась...

— Это вы постарайтесь. Кстати, как вас зовут?

— Олег. Давай на ты, а?

— Давай, Олег. Слушай, может, ты меня проводишь до дома? Я здесь рядом, напротив живу. Честно говоря, мне немного сложно...

— Конечно... конечно провожу! А мы, оказывается, соседи, я сам здесь неподалеку...

— Дочка!..

Он просто обомлел, увидев ее. Она выглядела потрясающе — длинные, распущенные по плечам и тщательно уложенные рыжие волосы обрамляли бледное лицо сияющим нимбом.

— Ты... ты прекрасно выглядишь! Не покрасилась...

— Краски не было, — сухо бросила она через плечо, проходя мимо него в комнату. — В следующий раз покрашусь.

— Да... да, конечно, в следующий раз, — повторил он почти механически, не в силах оторвать от нее взгляда.

— Да что ты на меня уставился? — вдруг обернулась она, почувствовав его взгляд.

— Ты у меня красивая, — повторил он, — очень красивая. А что это за парень... — И осекся, почувствовав, как она сразу напряглась.

— Не твое дело. Ты что, следил за мной?

— Не следил, просто смотрел из окна... Прости, все-таки неспокойно на душе было. Отпустил тебя одну.

— И правильно сделал, даже спасибо, — уже без злобы ответила она. — Ладно, что ты там на обед приготовил?

Вечерний звонок расколол привычную тишину на тысячи мелких осколков, ворвавшись, словно порыв свежего ветра, в затхлое, безвоздушное пространство, — так редко случалось, что кто-то приходил к ним. Данка уже стояла в прихожей.

— Это ко мне, — предупредила она отца, услышав его торопливые шаги, — я сама открою.

Она не дала ему возможности рассмотреть неожиданного визитера, уверенно переступила через порог и захлопнула дверь. На улице стояла осень. Янтарный вечер, дымное солнце и такой неожиданный и неуместный в городе запах спелой ржи... Они просто бродили по городу и говорили о чем-то не важном. Незаметно наступила ночь, резко похолодало, небо покрылось синим лаком. В крапинках серебряных звезд месяц казался отчаянно рыжим.

— Месяц — рыжий, как твои волосы.

— А почему ты выбрал такую странную профессию?

— Что же в ней странного? Парикмахер... Не знаю, мне нравится.

— Женская профессия.

— Между прочим, совершенно несправедливое мнение. Всем известно, что самые лучшие парикмахеры и повара — это мужчины.

— Кстати, о поварах. Мы так и не пошли в кафе. Совсем заболтались.

— Извини... Пригласил, называется. Просто на улице так хорошо...

— Красиво?

Он немного смутился.

— Жаль, что я не поэт. Я бы тебе описал...

— Что бы ты мне описал? Окровавленные кусты рябины?

— Ну, что-то вроде того...

— Да, жаль, что ты не поэт. Но зато ты отличный парикмахер.

— Мы пришли. Осторожно, здесь ступенька.

— Да, я знаю... Я уже знаю. Спасибо тебе.

— Мне? За что?

— За этот вечер.

— Так, значит, до завтра?

— Не знаю. Ты мне лучше позвони, хорошо? Он дождался, пока за ней захлопнулась дверь, а потом стремительно сбежал вниз по ступенькам. Конечно же, он не мог видеть, как с той стороны она прислонилась к дверному косяку, откинула голову и улыбнулась. Она была почти что счастлива, если, конечно, понятие счастья вообще можно рассматривать как относительное. Она улыбалась, и мелкие лучики-морщинки разбегались от глаз каждый в свою сторону, влажно подрагивали губы... И только глаза молчали.

Поежившись от холода, она пошла в комнату. Холодный воздух из открытого окна заполнил квартиру, и она тихо закрыла створки. В квартире ни звука — он, наверное, спит. Неудивительно — первый час ночи, хотя в то же время странно, как это он ее не дождался?

Медленно, но уже практически не задумываясь и совершенно четко ориентируясь в пространстве, она прошла к нему в комнату. Посторонний человек никогда в жизни и не подумал бы, что эта девушка слепая, только, наверное, удивился бы тому, как хорошо она видит в темноте — как кошка... Подошла к кровати, наклонилась, нащупала его холодное плечо, на мгновение задержала руку... И накинула одеяло. Потом тихо подошла к окну, осторожно закрыла форточку, оставив только узкую щель, и тихо, на цыпочках, вышла из комнаты. Конечно, она не могла видеть, как судорожно сжались его пальцы, как заблестели сквозь приоткрытые дрожащие ресницы счастливой влажностью глаза, не могла слышать, как быстро застучало больное сердце... Хотя, возможно, догадывалась об этом.

С этого дня все изменилось. Олег стал приходить часто — почти каждый вечер. Вечера эти были разными — иногда они бродили по улицам, иногда, уступая капризной и не всегда приветливой осени, оставались дома. Чаще отгадывали кроссворды, иногда играли в нарды — здесь Данке практически не было равных. То ли ей везло, то ли мужчины поддавались. Приза победителю не выдавалось, а вот наказание для проигравшего часто было весьма остроумным. Данка хохотала до слез, когда однажды отец проиграл Олегу и был вынужден тут же, в его присутствии, стирать его носки и при этом кукарекать. Он и сам смеялся — в такие моменты казалось, что счастье уже за порогом, уже стучится в дверь, только — открой и впусти... Страшный в своей обыденности быт уступал место приятной и беззаботной праздности. Еще несколько месяцев пролетели совсем незаметно, наступила зима. В тот год она была снежной, морозной и солнечной.

— Данка, а ведь он тебя любит. Так сильно любит!

— Я знаю, Олег. Знаю.

— А почему... почему ты так с ним? Иногда — так зло... Ведь ты не злая.

Она не ответила. Ей уже давно надоело жить ненавистью и гнать от себя любовь, она слишком устала от всего этого и уже давно не видела в этом смысла. Отец в соседней комнате собирал сумку — они всей компанией собирались за город, кататься на лыжах. Это, казалось бы, безумное начинание было инициативой отца, а вышло все настолько замечательно, что теперь в выходные уже не стояло вопроса о том, чем заняться, — на лыжи, конечно, на лыжи! У Данки прекрасно получалось кататься на лыжах, а ее мужчины всегда были рядом. Тревожно следили за каждым движением, но виду не подавали, и она только смеялась, когда падала, вставала без посторонней поддержки и снова мчалась вперед...

— Ты еще долго? — тихо спросила она, прислонившись к дверному косяку.

— Да нет, уже почти все... Вы там чай в термос налили?

— Налили, и бутерброды положили. Мы, может, выйдем, на улице тебя подождем?

— Угу.

— Ты только недолго, папа. — Ее голос почти не дрогнул.

Вряд ли человек может познать счастье, не испытав горе. Сплошное счастье перестанет казаться счастьем, если вся жизнь будет безоблачной и радостной. Люди, наверное, просто сойдут с ума и перестанут ценить радость, если будут уверены в том, что она их никогда не покинет. Это истина — и все же нет ничего страшнее неотвратимости горя, пусть мысли об этом и запрятаны где-то в глубинах человеческого подсознания. Черт бы побрал эту полосатую жизнь!

Это случилось в один из весенних дней. Над городом висел серый туман, за окном было влажно и мутно. Погода переменилась резко, давление упало — может быть, поэтому...

Она лежала на диване у себя в комнате, слушала новый музыкальный диск, который накануне вечером принес Олег. Это был Моцарт — Олег вообще обожал классическую музыку, и Данка вскоре тоже стала ее поклонницей. Отец, как обычно в это время, возился на кухне. Музыка играла громко, она не слышала, да и не задумывалась, чем он там занимается. И тут вдруг этот запах... Сначала ей показалось, что с улицы, но потом запах стал настойчивее.

— Пап! — Она слегка убавила звук. — У тебя там что, картошка горит? Ты уснул, что ли?

Он не отвечал — и она тут же, почувствовав неладное, вскочила с кровати, стремительно рванулась к нему, от растерянности наткнувшись на дверной косяк, — такого с ней уже давно не случалось. На кухне резкий запах горелого стал еще гуще, но здесь к нему настойчиво и неотвратимо примешивался страшный, ужасный запах корвалола... Она наступила на стеклянный пузырек, и запах стал еще сильнее.

— Папа!

Голос задрожал, она сразу же почувствовала, как руки покрываются холодным и липким потом...

— Папа! Да отзовись же ты, слышишь, отзовись! Я же не вижу тебя, я слепая! Где ты?! Где? — кричала она, задыхаясь, а потом нащупала его руку. Она была холодной... Пальцы не слушались ее, не помнили, не хотели вспоминать цифры, когда она вызывала «скорую». А скрипка все играла.

Железная, свежевыкрашенная белая низкая ограда, простой крест и две маленькие фотографии. Мама и брат... Теперь, спустя девять лет, здесь же появилась еще одна могила. Теперь где-то там они все были вместе...

А Данка осталась одна. Совсем одна среди черной пустоты, среди ночи, которая никогда не закончится.

— Послушай, ну нельзя же так. Тебя как будто нет, на тебя смотреть страшно, — неловко обнимая ее, шептал Олег.

— Не смотри, — равнодушно отвечала она, — и вообще не надо меня утешать. Я сама прекрасно понимаю, что ничего уже не изменишь, что его нет... Нет и никогда не будет... Только не надо говорить мне, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается. Иди домой, уже поздно.

— Я тебя не оставлю. По крайней мере сегодня.

— Иди, Олег.

— Не настаивай. Не гони... Данка, я ведь... Неужели ты не понимаешь, что ты мне нужна. Что я тебя люблю.

Она знала это уже давно — а если не знала, то догадывалась. Конечно, если бы она могла видеть его глаза, то и слова были бы не нужны, все было бы и так понятно. Можно заставить себя молчать, но глаза все равно выдают человека, ведь не зря называют их зеркалом души. И в этом зеркале уже давно — чуть ли не с первого дня знакомства — отражался глубинный свет, который может зажечь только любовь.

А она гнала прочь эти мысли. Она не хотела, в самом деле не хотела, быть для него чем-то большим, чем просто друг. Потому что всегда знала, что не сможет ответить на его чувство, а обман был бы слишком жесток. Обманывать его она не хотела, но и любить не могла. Потому что любила другого человека.

Днем еще можно было отвлечься, заставить себя не думать о том, что больно, но рана не заживала, а ее ночные сны почти всегда были одинаковыми.

Дождь, голубое платье, мелкие брызги и серые потеки... Снова дождь, его лицо — близко-близко, губы.

Пройдет — говорила она себе, но, закрывая глаза, ничего не могла поделать. Снова его лицо, глаза, руки. Последний кадр нелепой кинохроники ее жизни — он обернулся, взлетели брови, удивление и нарастающий ужас в глазах, а дальше — пустота. Потом были цветы в больнице, которые она уже не могла видеть, и снова был он...

Она не перестала его любить. И уже не могла с этим бороться, надеясь лишь на то, что время залечит раны. Как торопила, как умоляла она это время идти быстрее, но новый день не приносил облегчения. Тысячи раз она прокручивала в голове мыли о том, как бы все сложилось, если бы...

Иногда ей казалось, что произошла какая-то нелепая случайность, а иногда — и от этих мыслей ее бросало в дрожь, — что он не приехал к ней только потому, что его нет на свете. Она всегда думала, что разлучить их сможет только смерть, но, оказывается, было что-то еще...

Что-то еще. Если бы она только знала! Но она не могла знать, не могла даже предположить такого, и решила в конце концов, что он оказался слабее. Доводы Галины были разумными — возможно, в разлуке он понял, что все не так просто, как кажется на первый взгляд. Никакого другого объяснения она не могла придумать. Хотя со временем поняла, что это и не важно — почему он не приехал, не позвонил, почему все получилось именно так, как хотела его мать. Возможно, это была судьба, финал, к которому они продвигались по пути, заранее намеченному и строго очерченному рукой Всевышнего, — так стоило ли роптать на судьбу, изменить которую никто не в силах?.. Но перестать любить она так и не сумела. Со временем поняла, что она ждет этих снов, ждет, когда щека коснется подушки, закроются глаза и он придет. Она любила его так сильно, что в ее душе не могло найтись даже маленького уголка для другого человека. Иногда ей казалось, что она начинает сходить с ума. Когда в запахе влажного вечернего воздуха ей вдруг мерещился запах его волос и кожи, она вся сжималась, сердце начинало стучать быстро-быстро, и она уже ждала, что сейчас услышит голос, почувствует его прикосновение... Ждала напрасно.

— Олег, прошу тебя... Не говори так.

— Но почему? Чего ты боишься? Думаешь, это бред, думаешь, не может такого быть? Неужели ты не понимаешь, не чувствуешь, как сильно я тебя люблю!

— Меня нельзя любить. Поверь, это правда.

— Глупости, почему нельзя? Потому, что ты слепая? Ну и что, ведь я узнал и полюбил тебя такой, Данка! Ты нужна мне, я хочу быть с тобой, хочу любить тебя, хочу, чтоб ты меня любила!

Он так долго молчал, так долго не решался сказать о своих чувствах, присматриваясь к ней, с каждым днем все меньше веря в то, что чувство его может оказаться взаимным. Рука, узкая и холодная, отведенная в сторону при случайной встрече с его рукой, ровные и спокойные прощания, ее отстраненность — он так долго копил приметы ее нелюбви, не оставляя ни капли надежды. Кто знает, не случись этой беды, может быть, так и молчал бы всю жизнь. И вот теперь...

— Знаешь, — она провела ладонью по его щеке, он тут же приподнял плечо, прижался, но она снова отстранилась, — я бы тоже этого хотела. Только ведь не всегда бывает так, как хочешь. Я просто не могу.

— Что, не можешь его забыть, — наконец решился он произнести то, о чем и думать боялся, — его, того, который был у тебя там, да? Да он же бросил тебя, неужели ты не понимаешь, бросил?!

Она встала, прошла к окну, приоткрыла створку. Поток ледяного воздуха ворвался в комнату, и ей стало немного легче дышать.

— Зря я тебе рассказала.

— Да он и не любил тебя никогда! Если бы любил, то не бросил бы, приехал, не смог бы без тебя жить! А он — смог, неужели ты не понимаешь! Смог! Данка, зачем жить прошлым?

Он подошел, развернул ее лицом к себе, посмотрел в глаза, словно ожидая увидеть в них что-то, кроме пустоты и неподвижности... И тут же, ужаснувшись, отпрянул.

— Уходи. Ты не имеешь права судить — ни меня, ни его. Ты прав, я люблю его, не могу его забыть, но все это — мои проблемы.

— Данка, мне тебя жалко.

— Не смей меня жалеть. Уходи, слышишь? Дверь с шумом захлопнулась — он сделал это не специально, просто сквозняк из приоткрытой форточки был слишком сильным, — и она снова осталась одна. Тишина сразу надавила, и привычная чернота перед глазами вдруг показалась ужасающей.

Она не думала, что будет так тяжело. Ей было не за что зацепиться, пространство казалось безвоздушным, лишенным даже капли кислорода, а свежий морозный воздух из форточки показался ей теперь ледяным дыханием смерти. Ей казалось странным, что она до сих пор жива, что ее жизнь продолжается, что впереди еще что-то будет. Что может быть впереди?

Она прошла по комнате, медленно опустилась на диван, открыла тумбочку, нащупала книгу Шекспира, раскрыла наугад... И наконец не выдержала. Последний раз она плакала на этом же диване — восемь лет назад. А спустя час она поняла, что больше не может оставаться в этом доме. Слишком больно — и слишком бессмысленно было терпеть эту боль одиночества. Ни дня, ни минуты — иначе она просто сойдет с ума.

Олег пришел на следующий день. Он приготовил тысячу слов, придумал тысячу сценариев этой встречи. Он волновался, его рука немного подрагивала, когда он нажимал на кнопку звонка. Но никто не открыл ему дверь. Ни через час, ни через два, ни в этот день, ни на следующий... Стремительно ворвавшись в его жизнь, она исчезла точно так же внезапно, без объяснений, даже без прощания — покинула его жизнь, навсегда оставшись в его душе. Поезд уносил ее в Москву — спираль начинала свой новый виток...

— Ну вот, Даночка, кажется, пришли... Двадцатый дом, первый подъезд, вот он — первый подъезд, все правильно...

— Спасибо, Екатерина Андреевна. Большое вам спасибо.

— Да что ты, не за что! Как же ты одна-то, ничего не видишь... Хоть бы позвонила подружке своей, чтобы она тебя встретила, — в который раз добавила она, уже прекрасно зная, что Данка звонила, но телефон молчал, и она плюнула, решила, что как-нибудь сама доберется. Екатерина Андреевна — пожилая женщина, добрая и жалостливая, довела Данку от самого вокзала до дома. Жалость ее была такой искренней и какой-то доброй, хорошей жалостью, что даже не раздражала Данку, и она улыбалась, слушая простые рассказы Екатерины Андреевны.

— Вот к внуку еду! Неделю назад родился, говорят, на бабушку похож... На меня! Сына уже год не видела, ему все некогда, работает, тут ведь жизнь тяжелая, не как у нас... Ой, хотя и у нас тоже нелегкая... Екатерина Андреевна в купе полностью взяла на себя заботу о странной девушке в темных очках, которая передвигалась так неловко. Непокрытая голова, рыжие волосы усеяны мелкой россыпью снежинок, коротенькая поношенная шубка... Потом она как-то сразу догадалась, в чем причина неловкости и странной неуверенности ее движений, почему она в темных очках, и тут же пересела поближе, оградила девчонку от любопытных и назойливых взглядов. Достала из сумки узелок, выложила теплую еще картошку из помутневшего от мелких капелек влаги полиэтиленового пакета, хлеб, тонко нарезанные кусочки докторской колбасы и вареные яйца.

— Ты кушай, дочка, кушай, — уговаривала она. — Что ж ты, одна едешь? И не проводил никто?

— Да некому провожать было, — откровенно призналась Данка, — а до вокзала мне помогли дойти, почти до вагона проводили.

— Да ты покушай, — она взяла Данкину ладонь, перевернула и положила в нее очищенную картошку, — не стесняйся. Вот соль, здесь, справа... Как же так, совсем одна. Родителей что ж, нет у тебя?

Данка послушно начала жевать, не чувствуя вкуса, не ответив на вопрос. Екатерина Андреевна сразу поняла, о чем она промолчала, еще сильнее сжала губы, покачала головой... И решила, что не бросит, не оставит девчонку до тех пор, пока та не прибьется куда-нибудь, не отыщет в Москве свой угол, пока не убедится, что рядом с ней есть близкий человек.

— Я тебя здесь подожду, кто знает, может, твоей Полины дома нет.

— Да вы идите, Екатерина Андреевна, вы и так со мной вторые сутки маетесь... Вас же внук ждет. Нет дома — так придет же...

— Кто ж ее знает. И не маюсь я совсем, а внук подождет, ничего страшного. Иди, потом спустишься, скажешь, как там. Чтоб у меня душа спокойна была.

— Ну хорошо, — сдалась Данка, — я мигом.

Она нажала на кнопку звонка — закладка в памяти еще не стерлась и пальцам не пришлось долго блуждать по серой бетонной стене в поисках кнопки. Каждая секунда казалась ей протяженностью в бесконечность, сердце стучало. Послышались шаги, дверь открылась...

— Вы к кому? — услышала она незнакомый голос, но уже секундой раньше поняла, что перед ней сейчас стоит совершенно чужой человек.

— Я... я к Полине, — растерялась Данка.

— К Полине? — Мужчина, видимо, средних лет, с приятным, чуть низковатым голосом, был заметно удивлен. — Это, наверное, девушка, которая жила здесь больше года назад? Но она уже давно...

Данка прислонилась к холодной бетонной стене — дура, сто раз дура! Приехала — и что теперь?

— Извините, ничем не могу вам помочь...

— Можете! — вдруг встрепенулась Данка. — У вас же есть телефон, правда?

— Есть.

— Я знаю, я здесь жила раньше... Можно позвонить?

— Да, пожалуйста, проходите.

Она прошла в комнату. Интересно, как здесь сейчас? Что изменилось, что осталось по-прежнему? Запах, кажется, изменился — видимо, люди уходили и уносили запах с собой, не оставляя следа... Пройдя несколько шагов, она протянула руку — телефон, тот же самый, старый бледно-зеленый аппарат, стоит на прежнем месте, и диск вращается так же туго, как раньше... Гудок... Только номер она не помнила.

— Послушайте, сейчас... — От волнения пальцы были словно деревянные, не слушались, да и надежда была настолько призрачной. — Сейчас... вот. Записная книжка, пожалуйста, найдите номер Владислава на букву «В»...

— Вы что, сами не можете? — Мужчина послушно протянул руку, не отрывая взгляда от Данкиного лица — ее глаз он не видел.

— Не могу, я слепая, пожалуйста, быстрее... — Она ответила не задумываясь, уже привычно воспринимая свою странную, шокирующую большинство незнакомых людей особенность.

— Извините. — Он начал торопливо листать страницы, и Данка отстраненно подумала: почему все извиняются, словно считают себя виноватыми в том, что она такая ущербная?

Он назвал номер, Данка глубоко вздохнула, сосредоточилась, чтобы унять дрожь в голосе, и принялась крутить упругий диск...

— Алло.

— Владислав?

— Да, я слушаю...

— Это Дана. Послушай, ты помнишь...

— Дана? Какая Дана?! — Его голос вдруг стал глухим, и она почувствовала сквозь расстояние — что-то не так. Как будто он разговаривает с призраком...

В машине было тепло и немного душно.

— Господи, значит, ты жива! — все еще не веря, произнес он. — Вот, значит, как...

Она молчала. Все произошедшее казалось настолько диким и абсурдным, что просто не могло вместиться в сознании. Выходит, ее просто похоронили — вот в чем была причина... Ее передернуло — подобная жестокость граничит с моральным садизмом, человек, который действует такими методами, не может называться человеком... Почти два года — а ведь все могло быть иначе!

И все же — может быть, теперь у нее есть надежда? Влад не мог видеть, как отчаянно сжала она побелевшие пальцы — а сердце ее, до этого момента стучавшее часто-часто, на минуту, казалось, совсем остановилось, и она спросила:

— А Андрей?.. Он — где?

— В Америке, где же ему еще быть. Где-то через месяц после твоей смерти он туда и уехал.

Тысяча острых игл — как странно слышать эту фразу, но она тут же забылась, затерялась в стремительном и беспорядочном потоке мыслей, растаяла в фимиамах надежды...

— Послушай, но ведь... Влад, ведь можно его найти? Ведь у него наверняка есть телефон, скажи, он оставил тебе свой номер? Ну не молчи, пожалуйста, ведь вы же были друзьями!

— Дана...

Он замолчал, и ей тут же захотелось кричать, плакать, бежать из этой тесной, черной и страшной коробки, снова вернуться в свой пустой дом, не слышать, заткнуть уши — только бы он не продолжал... Но он лишь выдержал паузу, накрыл ее ледяную ладонь своей, широкой и немного шероховатой, а потом — тихо, почти шепотом:

— У него есть жена.

Казалось, все было как раньше. Те же мелкие, колючие и острые стальные снежинки в оконное стекло, тот же сладковатый запах одеколона в салоне машины. Но прошедшая секунда снова изменила мир, снова разделила его на «до» и «после». Позади остались долгое, томительное ожидание, внезапная искра надежды, путь к счастью, который оборвался так внезапно. И теперь впереди — только пропасть, в которую она шагнула без крыльев. И только одно желание — поскорее разбиться.

В висках стучало, голова внезапно закружилась, заплясала, кривляясь, словно горбатый уродливый паяц, чернота перед глазами... Последние слова навязчивым, несмолкающим эхом звучали в сознании; бесчувственная память равнодушно принимала их, просто констатируя факт, просто заполняя еще одну ячейку новой информацией, стереть которую теперь уже ничто не сможет. Очередная черта — теперь, видимо, последняя — была подведена.

— Данка, что с тобой?!

Она вздрогнула, забыв о его присутствии.

— Ты так побледнела, тебе плохо?

— Душно в машине. Открой окно.

От холодного воздуха ей стало немного легче.

— Послушай... Но ведь он не знал, что ты живая. Никто этого не знал, пойми. Так получилось...

— Да ничего, все в порядке... Не обращай внимания. Я все понимаю, тем более уже столько времени прошло. Два года...

— Да, два года. Ты так сильно изменилась, тебя трудно узнать... Послушай, Полина просто сойдет с ума от счастья.

Данка откинула голову на спинку сиденья. Полина... Теперь уже единственный близкий человек на свете.

— Как она?

— Знаешь, мы очень редко видимся.

— Как всегда, — улыбнулась Данка. — Ты никогда не баловал ее своим вниманием.

— Все это так сложно... — начал было Влад, но Данка его оборвала:

— Конечно, я понимаю. Не стоит об этом. Ты знаешь ее новый адрес?

— Знаю. Она сейчас должна быть дома, я тебя отвезу.

По дороге они молчали, каждый погрузившись а свои мысли. Острые снежинки все так же часто и неритмично бились в окно, равномерно и тихо работал двигатель. Его звуки успокаивали, и если бы не снежинки за окном... Они продолжали выстукивать по стеклу в полном беспорядке, словно опровергая саму мысль о том, что на свете может быть гармония.

Редкие розовые лучи солнца таяли в сером снегу, делая вечер прозрачно-бежевым. Полинкины кудряшки были такими же мягкими и длинными, как и два года назад, и все так же пахли дымной свежестью. Данка перебирала их пальцами, гладила подругу по голове, пытаясь хоть как-то успокоить ее. Та рыдала вот уже почти час, примостившись на коврике и уткнув мокрое от слез лицо в Данкины коленки.

— Неужели такое может быть, Данка? Неужели?..

— Да что ты плачешь, я же здесь, живая, радоваться надо.

— Я радуюсь, просто... Просто поверить не могу. Неужели все это правда?

— Я и сама иногда не верю. Знаешь, Полька, у меня папа умер, — вдруг сказала Данка, сама не зная, почему это вдруг она сейчас об этом.

— Папа? У тебя умер папа? — Впервые в жизни Полина слышала, как Данка произносит это простое слово.

— На прошлой неделе. Сердце. И я теперь — совсем одна.

— Я у тебя есть. А знаешь, если честно, я всегда знала, что он у тебя хороший. Ведь правда хороший?

— Хороший. Самый лучший...

— И ты всегда любила его.

— Нет, — Данка покачала головой, — не всегда. Я просто его не знала, я только недавно поняла, что он для меня значит. И что я всегда значила для него.

— Но он... — Полина не договорила, а Данка, как всегда, поняла подругу с полуслова, грустно улыбнулась:

— Он успел узнать об этом. О том, что я его люблю. Мне кажется, последние несколько месяцев мы были почти счастливы. Послушай, да что это мы — все обо мне да обо мне! Ты-то как, Полька?

— Я? Да что я... У меня все в порядке. Все по-прежнему.

— По-прежнему?.. — Данка замялась.

— Не деликатничай. Если ты хотела уточнить по поводу моей... профессии, то можешь быть спокойна. Я свой «срок» уже отмотала. Обеспечила себе безбедное существование на ближайшие полтора года, а потом — не знаю... А в остальном — все по-прежнему, на западном фронте без перемен. И в личной жизни — тоже. Влад появляется и снова исчезает, я уже к этому привыкла. Вот, квартиру новую сняла. Знаешь, здесь шикарно, не то что в нашей с тобой халупе.

— Перестань, зачем ты так? Там было хорошо.

— Там было хорошо, — согласилась Полина. — Потому что там мы были счастливы. А здесь... Да теперь все будет по-другому. Я уверена. Потому что ты снова рядом. Ты жива... Господи, Данка, я все равно не могу поверить. Ты! Ты сильно изменилась.

— Не знаю, наверное. Влад мне то же самое сказал. Да ведь я себя не вижу.

— Знаешь, этот цвет волос тебе идет. Но он тебя и меняет. На его фоне все по-другому. Глаза...

— Не смотри, не надо.

— Прости...

— Знаешь что? Покажи мне... Проведи меня по комнате. Она у тебя одна?

— Одна, зачем мне больше...

— Покажи мне. Я быстро научусь, мне и помощь твоя не потребуется. Вот здесь, я уже знаю, диван... — Данка протянула руку. — Тумбочка... Идем, я хочу узнать, как здесь. Ведь мне придется... Если ты, конечно, меня не выгонишь...

— Дурочка.

Полина протянула руку и удивилась — Данка тут же протянула свою, словно увидела ее жест.

— Пойдем. Никогда в жизни не смей об этом говорить. Даже не думай. Никогда так не думай.

И снова потянулись дни. Зимние — короткие, с долгими вечерами, сухие и холодные, потом зиму сменила очередная весна — в тот год она была ранней, отчаянной, дерзкой, уже в самом начале апреля заявило о своих правах лето... Время шло спокойно, размеренно.

— Послушай, Данка, так нельзя, — заявила как-то вечером Полина, — ты совсем никуда не выходишь.

— Как не выхожу? Мы же только вчера с тобой гуляли по набережной.

— Набережная — это замечательно, только я не об этом. Сегодня мы идем в ресторан.

Данка рассмеялась — от души, чуть ли не в первый раз со дня своего второго приезда в Москву она так смеялась.

— Полька, да ты больная. Ведь выросла уже, а до сих пор ресторанами бредишь. Да что мне они, эти рестораны? Я же не вижу ничего.

— Ну и что, что не видишь. Слышишь ведь, чувствуешь, и вообще мне иногда кажется... Глупость, конечно...

— Продолжай, если уж начала.

— Мне иногда кажется, — решилась Полина, — что ты все видишь. Не то что ты обманываешь, просто у тебя какая-то удивительная, потрясающая способность чувствовать предметы и людей... Знаешь, мне иногда даже страшно становится. Посмотришь на тебя со стороны — такая уверенная...

— Это не способность. Я на самом деле чувствую предметы... Не знаю, как тебе это объяснить. На самом деле — как будто вижу. Это меня папа научил. Посмотрела бы ты на меня в первое время, как я о косяки ударялась...

— Ну да я не об этом. Давай куда-нибудь сходим. Вдвоем. Просто посидим, послушаем музыку, покушаем чего-нибудь экзотического, вина выпьем. А?

— Как хочешь, — вздохнула Данка, — мне все равно. Ты только причеши меня как следует.

— Гарантирую. — Полина расплылась в улыбке, Данка эту улыбку сразу почувствовала и улыбнулась в ответ:

— Ребенок ты, Полька. Двадцать три года — а ребенок.

Полина выбрала ресторан наугад — ей было все равно, куда идти. Конечно же, она и предположить не могла, что все закончится не так уж и приятно...

Они сидели за столиком вдвоем, играла тихая музыка, Полина наслаждалась — «оттягивалась», как она сама охарактеризовала свое состояние, глотая искристую, шипучую жидкость из длинного прозрачного фужера и отпуская редкие шуточки по поводу внешности одного из музыкантов. Данка чувствовала легкое напряжение — так обычно всегда бывало в новой обстановке, где все запахи и звуки были чужими, незнакомыми, а оттого, возможно, настораживающими и даже враждебными. Она вспоминала тот вечер — другой вечер в другом ресторане, когда напротив нее сидел человек, которого она видела... Которого она тогда полюбила и продолжала любить до сих пор.

— Я вчера звонила.

— Куда ты звонила? Ах да, по объявлению... Извини, я что-то задумалась. Ну и что?

— То же самое, — разочарованно ответила Данка. — Никто не может себе представить слепого репетитора.

— Согласись, это сложно. Брось ты свою бредовую идею, зачем тебе работать? Нам и так хватает.

— Я не могу вечно сидеть на твоей шее, Полина.

— Если дело только в этом...

— Не только в этом. Я же тебе уже говорила. Я себя человеком не чувствую. Понимаешь?

— Данка... милая, ну подумай сама, ведь и правда, ты — слепая... Прости, не обижайся. А с синхронным переводом — не получилось?

— О, это отдельная история. Милый мужчина, да только ему, как оказалось, нужна многофункциональная переводчица. — Данка грустно улыбнулась.

— Все они такие, — заключила Полина, — их только могила исправит. Мужики — одно слово.

— Не знаю...

— Зато я знаю. Поверь, у меня по части мужиков богатый опыт. И вообще — давай не будем о грустном. Такой милый вечер, такие милые лица...

— Ну, расскажи.

Полина улыбнулась — она очень любила играть в эту полуигру, рассказывать, описывать подруге то, что ее окружает. Она старалась, у нее получалось неплохо, и Данка уже много раз говорила ей, что та заменяет ей глаза на все сто процентов.

— Слушай. Мы сидим за столиком в дальнем углу зала... Зал небольшой... Не очень большой. Кроме нашего, еще шесть столиков. На каждом тонкая прозрачная скатерть, посередине — маленькая вазочка с голубыми незабудками. Напротив, чуть правее, музыканты. Тот, что играет, — высокий, сутулый, с длинными, но чистыми волосами, в правом ухе, как водится, сережка... Свет приглушенный, голубоватый. — Полина сделала паузу, глубоко затянувшись сигаретой. — За соседним столиком сидит парочка. Классический вариант — влюбленные. Она — маленькая, тонкая, в облегающем длинном черном платье, волосы тонкие, прозрачные, в ушах длинные золотые нитки, пальцы тонкие... Она вся какая-то воздушная. И он — среднего роста, серые глаза, пристально так смотрит на нее... Она улыбается, ямочки на щеках...

Данка слушала внимательно, изредка кивая — постепенно, мазок за мазком, картина рисовалась. Так было всегда, и она любила слушать Полькины описания, порой не лишенные субъективности, но всегда объемные и живые. И вдруг почувствовала, как голос ее дрогнул — она осеклась, стушевалась, попробовала возвратиться к тому, о чем говорила...

— Что случилось? Что случилось, Полина? Ты кого-то увидела, да? Кого-то знакомого?

Минуту помолчав, Полина все же ответила:

— Знакомого... Мягко сказано. Надо же было так вляпаться!

— Да кто это?

— Неприятное соседство... Игорек, мой бывший сутенер. А рядом с ним какой-то хач... Прошу любить и жаловать, он уже подходит к нашему столику.

— Поленька, познакомишь с подружкой? — Опустив грузное тело на стул и обдав свежим запахом водки, Игорь внимательно осмотрел Данку. Интересная девочка, только глаза закрыты темными стеклами очков — побили ее, что ли, накануне?

— Слушай... Давай не будем. Нам и вдвоем неплохо, — не церемонясь, ответила Полька.

— И все-таки... Девушка, — обратился он к Данке, — как вас зовут?

— Послушай, отстань от нее, — не дав Данке и слова произнести, тут же снова встряла Полина.

— Официант! — Игорь махнул головой и попросил три фужера мартини. — Да ладно тебе, Полька, не горячись.

— Я не горячусь. Только я ведь на тебя больше не работаю и своим временем имею право распоряжаться так, как хочу. Или нет?

— Имеешь. Но ведь мы с тобой друзья, разве не так?

— Не так, — не сдавалась Полина. — Говорю тебе, мы хотим вдвоем посидеть.

Но Игорь не отставал. Уже прилично выпив, стоял на своем, не совсем отчетливо представляя себе мотивы собственной настойчивости. И эта девица — такая странная, рыжая, молчаливая, а что-то в ней есть...

— Пошли, Данка, — Полина вытащила из кошелька несколько смятых купюр, бросила на стол, — давай руку. От него все равно просто так не отделаешься, а вечер уже испорчен. Давай руку.

Растерявшись, Данка не сразу нащупала в пустоте теплоту ее ладони. Рука дрогнула, заметалась в поисках опоры...

— Слушай, да ты... слепая? — услышала она вслед, но не обернулась и ничего не ответила.

А неделю спустя — поздним вечером, она была дома одна — в дверь раздался звонок. Незнакомый звонок, потому что Полина всегда звонила тремя короткими.

Когда-то навязчивой идеей Игоря была Полина. Но Полина свое отработала, теперь в борделе появилась новая блондинка — семнадцатилетняя Аннет, тонкая, изящная рижанка, с изумительным акцентом и прозрачными скандинавскими глазами.

— Послушай, я заплачу тебе любые деньги. Пять, семь тысяч долларов, сто, двести — сколько скажешь, Игорь. Ты же знаешь, у меня никогда с этим не было проблем. Но я хочу ее. Именно ее. Эту слепую, которая была в тот вечер в ресторане. Знаешь, у меня никогда не было слепой женщины.

Игорь сидел в салоне машины, откинувшись на спинку сиденья, курил тонкую изящную сигару. Его собеседник выстукивал длинными пальцами по стеклу барабанную дробь. На одном пальце плотно сидело толстое кольцо, усеянное мелкими камушками. Узковатые, к тому же еще прищуренные глаза смотрели пристально, излучая злую силу. Черный ободок густых, загнутых кверху девичьих ресниц окаймлял такой же черный зрачок, бледная кожа, заметно — выпирающие скулы и узкие, плотно сжатые губы. Белая наглаженная рубашка, тонкая золотая цепочка, запутавшаяся в густом волосяном покрове на груди, — в Москве его многие знали. Да что там в Москве — его знали чуть ли не по всей стране, во многих городах. Его визит в какой-нибудь, скажем, Саратов всегда предварялся звонком из мэрии в самую лучшую гостиницу. Освобождался люкс — вне зависимости от того, кто и сколько времени его занимал до того времени, как джип Сабира Мусаева припарковывался на гостиничной стоянке. Этим же звонком из мэрии заранее регулировались взаимоотношения владельца джипа с местными милиционерами. Ему было позволено абсолютно все.

Услугами Игоря — вернее, не самого Игоря, а его экзотичных девушек — Сабир пользовался давно и бесплатно. Бесплатно — в денежном отношении, но плата за услуги все же была, и достаточно высокая — покровительство. Сабир, уважаемый и известный по всей стране чеченец, вор в законе, был для Игоря настоящей каменной стеной. Только ему одному можно было пользоваться проститутками неограниченное время и в неограниченном количестве, только ему одному было позволено их бить, куражиться и даже, как выяснилось, убивать... И такое случилось однажды, когда Сабир был в плохом настроении и под приличной дозой. Отказывать Сабиру было нельзя.

И дело было не в деньгах — да черт бы с ними, с этими деньгами, Игорь бы и сам, если потребуется, доплатил, добавил, только бы она согласилась...

— Я хочу, чтобы она была в белом платье.

Начиная с этой минуты новой навязчивой идеей Игоря поневоле стала слепая девушка с длинными рыжими волосами и странным именем Даниэла.

— Послушай меня, девочка. Десять тысяч долларов — это не десять рублей, не десять тысяч рублей. Ты хотя бы приблизительно представляешь себе, что это за сумма?

— Я жалею, что впустила вас... Меня абсолютно не интересуют ваши деньги. Думаю, наш разговор окончен.

— Ну а что тебя интересует? Что, скажи? Может быть, ты хочешь... — Мысль мелькнула в сознании и показалась спасительной. — Может быть, тебе необходимо лечение? Ты хочешь восстановить зрение, ведь правда, хочешь?

— Но не такой ценой. Я думаю, наш разговор не имеет смысла. Не понимаю вашей настойчивости.

— Черт возьми, да что тебе стоит? Один раз! Подружка твоя... — Он вдруг осекся, почувствовав, что может переступить ту грань, которая окажется Рубиконом. — Послушай...

Данка стояла возле окна, спиной, напряженная, и ее рыжие волосы слегка блестели, скупо отражая неживой комнатный свет. Да что он в ней нашел — рыжая, нескладная, к тому же еще и слепая... И такая упрямая. Уговаривать, упрашивать, а уж тем более умолять было не в его правилах. Будь его воля — он действовал бы другими методами, но ведь Сабиру она нужна живая и настоящая, вариант со снотворным здесь не прокатит, наркотический дурман сразу распознается, а уж насиловать ее он тем более не станет... Черт бы его побрал — и ее вместе с ним!

Выругавшись про себя, он поднялся.

— Ты подумай, девочка. Подумай над моим предложением. Я тебе телефон запишу... Ах да, ты же... — Он замялся, потом назвал ей номер. — Запомни. А если что — Полина знает.

— Он мне не понадобится. Никогда.

— Никогда не говори «никогда» — слышала такую истину?

— Всего доброго.

— Если надумаешь — одно условие: белое платье. Это он так хочет.

— У меня нет белого платья.

Дверь с шумом захлопнулась, и Данка снова отправилась на кухню — варить макароны к приходу Полины. Неприятный осадок в душе вскоре исчез — как обычно, когда Данка оставалась одна, ее мысли снова и снова возвращались к Андрею.

— Сегодня мы пойдем покупать тебе платье. И не смей возражать, — категорично заявила Полина, в последний раз проведя синей кисточкой по ресницам.

— А если посмею? — Данка сидела на диване, поджав колени и обхватив их тонкими руками.

— Только зря время потратишь. Ты же знаешь, я настойчивая и упрямая. Меня не переспоришь.

— Я пока еще не заработала себе на платье.

— Зато я заработала тебе на платье. Да не будь ты такой настырной, Данка! — Полина встала, одернула короткую юбку, вывинтила из колпачка узко сточенный темно-розовый уголок помады, медленно провела по губам. — Ну что нам с тобой считаться? Мы ведь почти родные... Подожди, придут мои тяжелые времена, тогда ты мне платья покупать начнешь...

— Полина, пойми, мне это ни к чему. Ну скажи, зачем мне новое платье?

— Затем, что ты — женщина. Молодая, красивая, привлекательная женщина. Затем, что у тебя сегодня день рождения.

— К нам никто не придет, — снова принялась возражать Данка, но Полина уже перестала ее слушать.

— Все, я готова. Иди сюда, я тебя причешу, рыжик.

Местом для покупки нового платья Полина выбрала недорогой, но очень приличный рынок, находящийся неподалеку от их квартиры. Вещи здесь продавались, конечно, не эксклюзивные, но и не тот польско-турецкий ширпотреб, которым завалено большинство прилавков на рынках. Еще одним существенным плюсом этого местечка была его относительная безлюдность — оптовикам здесь делать было нечего, к тому же ранним утром в понедельник, и москвичей, желающих приобрести обновку, было не так уж и много. В общем, целая куча преимуществ. Полина просто сияла от счастья — ей так хотелось порадовать подругу, сделать ей приятное, увидеть ее красивой... Она щебетала как птица ранним утром — практически не умолкая, лишь изредка прерывая свои монологи на то, чтобы предупредить Данку о возможных сложностях на дороге. Та крепко держала ее под руку и двигалась достаточно уверенно, уже привычно полагаясь на Полину и придерживаясь одного ритма движения. На глазах, как обычно, были темные очки, длинные, распущенные по плечам рыжие волосы полыхали на солнце — проходящие мужчины оборачивались им вслед.

— Значит, остановимся на салате из копченой грудинки, — резюмировала Полина долгую кулинарную тираду. — Данка, нам вдвоем будет просто замечательно! Мы же еще ни разу не отмечали твой день рождения вдвоем...

Данка молчала, вспоминая тот далекий день — один из ее счастливых и радостных дней рождения, который они отмечали вдвоем — но не с Полиной, а с Андреем. Он подарил ей девятнадцать белых роз и маленький флакончик духов с тонким свежим ароматом. Как давно это было — кажется, целая жизнь прошла...

— Постой.

Что-то изменилось в голосе Полины, рука напряглась, и Данка сразу почувствовала это напряжение, как слабый разряд электрического тока.

— Что, Полина?

— Ничего... все, идем.

— Спасибо, доченька, здоровья тебе... — услышала вдруг Данка, но голос уже остался позади, Полина ничего не ответила, возможно, только кивнула головой. Шаг, еще один шаг — и вдруг Данка остановилась как вкопанная: что-то было не так. Голос был мучительно знакомым.

— Подожди... кто это был?

— Да не знаю... просто женщина.

— Какая женщина? Какая она? Во что одета?

— Да что с тобой, Данилка? — удивилась Полина. — Обычная женщина, нормально одета... Деньги просит на какую-то операцию... Что случилось? Ты...

— Полька! — почти закричала она, и та вздрогнула, сжала ее ладонь. — Вернись! Вернись, пожалуйста, обратно.

Полина застыла — но только на мгновение, а потом послушно, словно под гипнозом, уже не спрашивая ни о чем, развернулась и повела Данку к тому месту, где возле бетонной стены стояла Екатерина Андреевна — случайная попутчица, за короткое время дороги ставшая для Данки такой близкой.

— Даночка, я рада, что у тебя все в порядке... — Екатерина Андреевна смущенно улыбалась, мелкие морщинки вокруг глаз разбегались тонкими лучиками, но глаза не светились радостью, а голос дрожал. — А я вот...

— Да что случилось? Что произошло, Екатерина Андреевна, почему...

Та вздохнула, словно извиняясь, ответила:

— Я ведь тебя сразу признала — только не хотела... Не хотела всего этого. Чтоб ты узнала. Внучек-то мой... Лешенька... В честь Алексея назвали, супруга моего покойного... Почка ему нужна. Нездоровый родился. Сказали, долго не проживет, если... Вот я и...

Она замолчала, глотая подступившие слезы.

— Почка? Но как же... Как же так, ведь, кажется, все нормально было...

— Да они мне просто не говорили... Поэтому и не хотели, чтобы я ехала. Квартиры у них тут своей нету, в общежитии живут, продать нечего, а мой частный дом в нашей провинциальной глуши столько не стоит... Нет у меня другого выхода, Дана.

Последнюю фразу она произнесла уже как бы с вызовом, впервые подняв глаза на Полину. Но осуждения в них не увидела — не таким человеком была Полинка, чтобы кого-то осуждать, Екатерина Андреевна сразу это почувствовала, и глаза ее засветились уже мягким светом. А Данка стояла молча, вспоминая, представляя себе лицо Екатерины Андреевны — таким, каким могла представить, по голосу, по едва различимому запаху парного молока, — доброе, открытое, простое лицо.

— Полина, знаешь что... Ты отдай деньги — те, что на платье... Отдай.

И Полина тут же, а может быть, даже секундой раньше принялась быстро расстегивать молнию на сумке. Платье они так и не купили.

Торт, свечи, салаты в маленьких хрустальных вазочках, пышный букет цветов — Полина постаралась и результатами своего труда осталась довольна. Сама она выглядела прекрасно — впрочем, как обычно, потому что выглядеть прекрасно было для нее вполне естественным и обычным состоянием.

— Данка, ну прекрати ты мучиться, — жалобно проговорила Полина, осторожно закалывая последнюю шпильку на ее волосах, — ведь ничем не поможешь. Все, что могла, уже сделала. Сидишь, молчишь, нос повесила! Что ж теперь поделаешь... Даночка, видела бы ты, какая ты у меня красавица!

Полина чмокнула подругу в щеку, отстранилась, придирчиво осмотрела прическу, оставшись, видимо, довольной, снова прижалась щекой:

— Просто прелесть! И зачем ты раньше волосы красила?

— Дура была. Спасибо тебе, Полинка. Ты у меня и парикмахер, и повар, и нянька...

— Ну, по поводу няньки ты загнула. Ты у меня девочка вполне самостоятельная, и не возражай. Данка! Ну нельзя же так все близко к сердцу принимать, родная! У тебя сегодня день рождения!

— Да нет… Не обращай внимания. Все в порядке. Давай садиться. Подведи меня к столу.

— Первый тост — в твою честь, Данилка! — Полина разлила шампанское по бокалам. — За тебя, за то, чтоб ты всегда была красивой, счастливой... Ой!

Пена полилась через край — стол тут же покрылся белой пышной лужицей, светлая жидкость заструилась вниз, и Полина еле успела поймать ее ладонью, чтобы не испачкать платье.

— Ну вот, шампанское разлила…

— Ничего, это к хорошему!

— Правда? — доверчиво спросила Полина, а Данка, не задумываясь, кивнула:

— Конечно, к хорошему. Все сбудется. Это правда.

— Ну вот видишь, оказывается, я молодец... — засмеялась Полина, и Данка улыбнулась в ответ. Им было хорошо вдвоем, и время текло незаметно. Жаркий день постепенно сдавался, уступая место прохладному и ласковому вечеру, потом на светлом еще небе появились первые звезды — Данка не видела, но чувствовала, что они есть, и вдруг — совершенно внезапно, словно из ниоткуда, налетел ветер, сильный и шумный, принес влажность, а вместе с ней — уже привычную, но все еще ноющую тоску...

Полина проснулась ночью совершенно случайно, даже не поняв, что ее разбудило. Данкина кровать была пуста. Она позвала — но ей никто не ответил. Вскочила, снова позвала, тревожно огляделась — ее не было... Не было и белого платья — того самого белого Полинкиного платья, в котором Данка, по собственному выбору, встречала свой двадцать первый день рождения.

Губить тело — но спасать душу. Где-то — наверное, в одной из прочитанных книг — она увидела и запомнила эти слова. Хотя в тот вечер она едва ли задумывалась над тем, что она губит, а что — спасает. Это был порыв — решение пришло внезапно, как-то сразу. Именно в тот момент, когда она услышала от Екатерины Андреевны слова «ему нужна почка», она уже знала, что будет. Странно — внутри ничего не дрогнуло, она приняла ситуацию спокойно. Не было колебаний, не было долгих раздумий и нерешительности. Вчера она точно знала, что этого не будет никогда, а сегодня она точно знала, что это случится сегодня. Скоро — вот только Полина заснет...

Но конечно же, она не могла знать, как это будет. Короткий миг, фрагмент жизни — всего лишь час... Сухое, горячее и жесткое дыхание, влажные, настойчивые руки, жадный рот, больной изгиб тела, глубинные, протяжные стоны — словно крики о помощи, и чужое тепло внутри — она не могла знать, насколько это ужасно, насколько страшно быть вещью. И эта гадкая вязкая жидкость, стекающая по ногам, спасительные струи холодного душа — а потом снова, и еще раз...

Этот час показался ей вечностью — и за эту вечность она не произнесла ни единого слова. Наспех надела платье и выбежала из душной комнаты, в которой тяжелым смогом стоял терпкий, кисловатый запах только что свершившегося совокупления, — комнаты, в которой она продала свое тело. Пусть!

Она шла, не разбирая дороги, не зная, не задумываясь, куда идет. На улице стояла черная, непроглядная ночь, дождь лил яростно и отчаянно. В глубине души она надеялась на несчастный случай — ведь запросто может такое быть, что она снова попадет под колеса машины, только на этот раз попадание будет более удачным... В тусклом желтоватом свете ночного фонаря на короткое мгновение отразилась картинка — девушка в длинном белом платье на черном фоне низкого неба. Мокрые волосы падают на лицо, глаза неподвижные и мертвые, слезы смешались с каплями дождя... Траурная рамка ночи геометрически четко обрамляла этот эпизод — и именно сейчас время остановилось.

— Девушка! — услышала она отчаянный, громкий крик и вздрогнула — голос шел как будто из ниоткуда. Она не могла не остановится, потому что почувствовала, что в ту секунду не властна над собой, что принадлежит уже не себе — сейчас вся ее жизнь уже во власти какой-то высшей силы. Частые, неритмичные шаги, шлепки по мокрому асфальту — и вот уже кто-то рядом. Дождь — как тогда...

— Девушка! Постойте! Пожалуйста, постойте! Едва отдышавшись, он протянул руку, сжал ее пальцы.

— Мне необходимо с вами поговорить. Меня зовут Артем, Артем Неверов... Мне нужна ваша помощь.

Артем Неверов был из тех людей, которым в жизни ничего и никогда просто так не давалось. У него не было влиятельных и обеспеченных родителей, не было знакомств, не было вообще ничего, что позволило бы иметь хоть какое-то преимущество среди толпы таких же среднестатистических ровесников. Вернее, единственное, и самое главное, неоспоримое преимущество у него все-таки было — целеустремленность. Трудолюбие, столь редкое в наше время, особенно среди молодежи, оптимизм и вера в себя — вот качества, которые и позволили ему стать Артемом Неверовым — тем самым Артемом Неверовым, которого знали по всей стране и даже за границей.

А когда-то он был обычным провинциальным школьником средней — во всех смыслах этого слова — провинциальной школы. По окончании этой школы ему был выдан диплом, пестрящий разнообразными оценками — на каждую пятерку была своя тройка, и родители, вполне довольные таким результатом, пророчили сыну будущее весьма достойное, а именно — учебу в одном из местных профессионально-технических училищ. Дед его был токарем, отец — токарем, почему же и сыну не стать токарем?

Но сын решил иначе. Он заявил, что станет кинематографистом.

Отец отреагировал бурно, заявил, что все эти длинноволосые киношники — пассивные гомики и сыну среди них не место. Мать всплакнула от жалости к единственному сыну — как же он там будет, один, в большом городе, среди чужих-то людей? Такой хрупкий, слабый, беспомощный... То, что у сына второй разряд по борьбе, в расчет как бы не принималось. В самом деле — если человек умеет драться, это еще не значит, что он способен вести самостоятельную жизнь. Остальная родня, все, кому судьба юнца была небезразлична, тоже встала на дыбы. Был прочитан курс лекций о том, как хорошо, быть токарем и как плохо быть кинематографистом. Тем более (это уже был второй курс лекций, не менее убедительных) что в этом киношном институте все куплено и поступить туда простому человеку невозможно.

Артем все лекции добросовестно выслушал, родственники успокоились — а в один прекрасный день родители просто были поставлены перед фактом, что билет в Москву уже лежит в кармане и приемные экзамены начинаются на следующей неделе. А ему еще нужно успеть подать документы...

Он уехал со скандалом, а отец вообще даже не пошел провожать единственного сына в дальнюю дорогу. Как ему и пророчили, в тот год в Институт кинематографии Артем не поступил.

Не поступил и на следующий год, и через год. Домой он так и не вернулся. Естественно, что ни копейки денег со стороны обозлившихся родственников ему не поступало. Соответственно, чтобы хоть как-то прожить и прокормиться в большом и полном соблазнов городе, требовалось эти деньги заработать. И он зарабатывал как только мог, не чураясь никакой работы.

В первый год московского жительства он успел сменить с десяток профессий. Сначала продавал в метро газеты, пытался распространять «Гербалайф». Потом работал одновременно грузчиком, санитаром и таксистом. График получился настолько плотным, что времени на сон практически не оставалось. Закончилось все плачевно — после сорока восьми часов сплошного бодрствования он уснул за рулем машины, влетел в столб и все заработанные за три с лишним месяца отложенные деньги отдал на ремонт такси. Из таксистов он ушел, пошел работать продавцом на оптовый рынок. Здесь познакомился с одним «крутым» дядей, с рынка ушел и несколько месяцев работал на него вышибалой. Тот платил щедро, в результате Артем сумел наконец осуществить свою давнюю заветную мечту — приобрел видеокамеру. Не простую, портативную, «домашнюю», а высококлассную, профессиональную. Начал снимать свадьбы, банкеты и дни рождения — для заработка, природу, животных и просто людей — для себя. И мечтал — о том, как будет снимать фильмы.

Так прошло еще два года. А потом случай свел его с одним человеком, который просмотрел его работы и помог организовать первую небольшую выставку. Событие нашло скромное отражение в более чем скромной газете. Предстояло сдавать экзамены на операторский факультет в четвертый раз. И наконец судьба ему улыбнулась — экзаменатор, оказывается, его выставку случайно посещал, работы его видел, оценил их как более чем достойные, перспективные и талантливые...

Так Артем Неверов стал кинооператором. Два курса уже были позади, когда на одной из музыкальных тусовок он познакомился с малоизвестным рок-музыкантом. За бутылкой горькой тот поведал ему о своей новой, не рожденной еще песне — и Артем эту новую песню сразу почувствовал, увидел и предложил снять на нее видеоролик. Картинка родилась в его воображении в считанные секунды, но воображение — это одно, а реальность — другое. В реальности — Артем это уже знал — бесплатно ничего не дается.

Малоизвестный музыкант был таким же бедным, как и никому не известный клипмейкер. А ролик — такой, как задумал Неверов, — был дорогим. Музыкант, загоревшись, вскоре остыл и забыл о своей песне и ее художественном оформлении. Почти два месяца Артем искал человека, который бы решился вложить средства в его работу. И наконец нашел.

Ради этого ему пришлось пойти на одну уступку — а именно, добавить в клип эпизод завуалированно рекламного характера. Он согласился скрепя сердце, не видя иного выхода. Через три недели клип был готов, а еще через месяц малоизвестный музыкант стал широко известным и популярным, а начинающий кинооператор стал клипмейкером нарасхват.

Постепенно к нему приходила все более широкая известность. Он шел к ней трудной дорогой. И далеко не всегда он делал то, что хотел, и так, как хотел. В основном все видеоролики были рекламного характера — Боже, как уставал он от этих зубных паст и тампонов, как надоедали ему алые рты и белые ноги на неоново-синих атласных простынях... Было несколько музыкальных клипов — но, увы, здесь ему часто приходилось соглашаться с условиями многочисленных третьих лиц, которые не позволяли ему делать так, как он видит. Рекламу и клипы крутили по телевизору, но радости не было. И только тот первый клип, снятый — теперь он это видел и понимал — не совсем профессионально, как-то неловко и неуверенно, был его единственной отдушиной.

И все же — он верил в себя. Верил в то, что наступит его час — звездный час, когда он наконец снимет то, что хочет, и так, как хочет, как мечтает. Заработанные за два года деньги позволили ему не только купить квартиру в Москве, но и открыть собственную студию. Именно здесь, в этой студии, он и услышал впервые музыку, которая потрясла его до глубины души, которая стала его озарением. С того дня она звучала в его голове, не смолкая. Целыми днями он тысячи раз прокручивал в голове эту удивительную мелодию, именно она заставляла его просыпаться по ночам. Но в этот раз все было по-другому — он слышал, но не видел этой музыки.

Было странное ощущение, которое трудно передать словами. Он был как будто слепой. Клип был — он точно знал, что уже давным-давно придумал его, нарисовал своей собственной рукой, подобрал все краски и оттенки, вычертил каждую, самую маленькую, деталь — но теперь почему-то не может разглядеть этот рисунок. Собственный рисунок... Дни проходили за днями. Он практически забросил работу, перестал брать заказы на рекламу, ходил мрачнее тучи. За эти дни он упустил с десяток выгодных контрактов — но ему было все равно, абсолютно все равно. Он слушал, ходил по улицам днем и ночью, пристально всматривался в лица прохожих...

И наконец увидел ее. Слепую девушку в длинном и мокром белом платье на черном фоне дождливой ночи.

— Все утро следующего дня мы посвятили прогулкам. Люсьена выглядела счастливой. Но говорила мало, а по сторонам смотрела с растерянностью... Дан, ты меня слушаешь?

Полина сидела на диване, поджав под себя босые ноги с детскими розовыми пятками, завернувшись в махровое полотенце после душа и с упоением — вот уже часа два — читала Данке повесть французского писателя под названием «Лучше, чем сладострастье».

— Конечно, слушаю.

— Тебе нравится?

— Нравится.

— Данка, — Полина слезла с дивана, прошлепала босиком к шкафу, сбросила на пол махровую простыню и накинула короткий шелковый халатик прямо на голое тело, — ты тоже какая-то растерянная... Устала от моего нудного бормотания? Я плохо читаю?

— Ты замечательно читаешь. У тебя — талант, тебе надо на радио.

— Ну а что тогда? Я же чувствую, ты какая-то напряженная.

— Может быть. Только я не знаю, в чем причина. Не могу объяснить, это где-то внутри, слишком глубоко и непонятно. Какой-то противный мятный комок в груди...

— Душа болит, — заключила Полина. — Знаешь, так бывает, когда сидишь в кресле у зубного врача или когда собираешься тянуть билет на экзамене, да?

— Точно, — подхватила Дана, — душа болит.

— Пошли, — предложила Полина, — полечим. Как насчет кофе с коньяком?

— Отрицательно. Боюсь, не усну после кофе, а у меня завтра съемка — мне выспаться надо.

— Съемка... Счастливая ты все-таки, Данка.

— Да уж, счастья — через край.

— А разве нет? — Полина подошла, потянула за руку. — Пойдем на кухню. Ну скажи, разве нет?

— Не знаю... Конечно, странно, что все так получилось. Никогда в жизни не могла бы подумать...

— Что станешь звездой телеэкрана! — восторженно подхватила Полина. — А вот станешь! Увидишь, так и будет!

Данка уселась на табуретку, по привычке поджала ноги, а Полина принялась греметь столовыми приборами.

— Да какая я звезда... Не знаю, что получится. Артем говорит, все в порядке, а мне кажется, что я не справляюсь, двигаюсь не так, делаю не то...

— Да брось ты, все в порядке будет. Вот увидишь, скоро твое лицо целыми днями будет мелькать на экранах!

— Не увижу, — грустно улыбнулась Данка.

— Прости... Не подумав, сказала.

— Да ладно... Ничего страшного. Я на самом деле счастлива. Да и вообще — почему не увижу? Ты мне все расскажешь — и я увижу. Правда ведь, Поль? Так ведь всегда бывает!

Они немного помолчали, думая каждая о своем.

— Соорудить тебе бутерброд с сыром? — наконец нарушила воцарившееся молчание Полина.

— Сооруди, — вяло согласилась Дана, сминая в комок попавшуюся под руку обертку от шоколадной конфеты. — Слушай, а знаешь... почему-то все важные события в моей жизни происходят, когда на улице идет дождь. Странно, правда?

— Совпадение, наверное, — ответила не склонная к мистицизму Полина. — А какие важные события? Ты имеешь в виду встречу с Неверовым?

— И ее — тоже. Ведь он увидел меня совершенно случайно. Доля секунды — и мы бы разминулись. А еще один дождь...

— Я прекрасно знаю, о чем ты. Можешь не договаривать. Только ведь это было давно... Данка, да сколько же еще ты будешь о нем думать?

— Не знаю, — откровенно призналась она, — наверное, всегда...

— Всегда — это философское понятие. Ничего не может быть всегда, потому что всему когда-то приходит конец. И у тебя пройдет. Поверь моему опыту.

— Может быть... Послушай, — Дана наконец решилась, — я знаю, в чем дело. Ты только не смейся надо мной, обещай, что не будешь смеяться. Обещаешь?

— Обещаю, — со вздохом ответила Полина, отложив в сторону нож. Вытерев руки, смяла полотенце, присела на пол, как когда-то, положила голову на колени подруги. — Ну и в чем же дело?

— Мне кажется... мне кажется, он где-то рядом. Я уверена в этом. Последние несколько дней я как будто чувствую его присутствие. А сегодня — особенно...

— Вряд ли, Данка, — с грустью ответила Полина, — он же в Америке... В Нью-Йорке работает, как он может быть рядом?

— Не знаю... Наверное, я ошибаюсь. Да ладно, не обращай внимания. У меня бывает... Давай о чем-нибудь другом поговорим.

— Давай, — охотно согласилась Полина, снова вспорхнула и принялась домазывать бутерброд. — Расскажи про съемки!

— Полька, — улыбнулась Дана, — да я тебе уже десять раз рассказывала.

— Десять — слишком тривиально. Давай пусть будет одиннадцать.

— Ребенок ты... Ну, слушай.

Она согласилась сразу. Такая странная, практически невозможная, мистическая ночь... Возможно, что при других обстоятельствах она расценила бы его сбивчивые, торопливые слова как насмешку, и ничего более — в самом деле, трудно поверить неизвестно откуда взявшемуся человеку, да еще не видя его глаза, когда он делает тебе такое странное предложение... Но Данка всегда была не такой, как все. А теперь, потеряв способность видеть людей, она научилась их чувствовать и безошибочно распознавать добро и зло. Услышав голос Артема Неверова, она не почувствовала зла. Тем более что на улице шел дождь — а ведь в ее жизни дождь часто имел какое-то таинственное, мистическое значение.

— Я режиссер... Меня зовут Артем Неверов, — в который раз повторил он, видимо, надеясь, что имя произведет на девушку впечатление. Она казалась ему призраком, миражом, он так боялся, что она исчезнет, боялся, что все рухнет в один момент, — вот сейчас она повернется в профиль, и он заметит грубоватость линий, рассмотрит, поймет, что ошибся, что это — не то, совсем не то, что этого просто не может быть. А если это так, то она просто растает, ускользнет — может, это просто сон?

— Я хочу предложить вам сняться в видеоролике. Музыкальном клипе...

Он всматривался в ее лицо, с каждой секундой понимая, что не ошибся, а значит, это была судьба. Только как удержать ее, как не спугнуть? Сквозь густую пелену дождевого потока он пытался рассмотреть ее лицо, глаза, и с каждой секундой в его душе нарастали страх и отчаяние — было такое ощущение, что она его не видит. Но она стояла, не уходила, и он снова попытался, взяв себя в руки и уняв нервную дрожь в голосе, сделать что-то, чтобы удержать это мгновение. Ветер бил в лицо. Ее длинные темно-красные волосы то откидывались назад, открывая мраморное, чуть желтоватое в свете фонаря лицо, то вдруг закрывая его совсем, а она стояла неподвижно, не убирая прядей, словно ничего не замечая и не чувствуя.

— Послушайте, вы только не подумайте, что я сумасшедший. Просто я увидел вас и понял, что именно вы мне нужны. Знаете, такое бывает. Возможно, это покажется вам странным...

Налетевший порыв сильного мокрого ветра больно хлестнул его по лицу, он инстинктивно подставил ладонь, словно защищаясь от удара. Где-то вдалеке сверкнула молния, за ней, как и полагается, последовал долгий и близкий раскат грома, тревожно заголосили автомобильные сигнализации — неподалеку, видимо, была стоянка. С дерева вспорхнула одинокая птица, пролетела низко, шумно ударила крыльями, и Данка испуганно заслонила лицо руками, доверчиво шагнула к нему.

— Это птица... Просто птица спорхнула с дерева. Что ты так испугалась?

Он взял ее руки в свои, заглянул в неподвижные черные глаза и внезапно понял, что она и правда его не видит. На мгновение ему снова стало страшно, а потом он вдруг ясно ощутил, что это не имеет абсолютно никакого значения. Что все так и должно было быть.

Обо всем договорившись с Даной, он проводил ее до самого подъезда. Они шли пешком через дождь и разговаривали. Она вернулась домой засветло, захлопнула дверь, а он долго стоял под окном, все еще не веря в то, что случилось. В этот же день он сумел организовать встречу с автором музыки — достаточно известным композитором, который его внимательно выслушал и сразу дал свое согласие на съемки клипа. А потом вернулся домой, прилег на диван и впервые за много недель заснул долгим и спокойным сном. На следующий день предстояло начать работу.

Съемки продолжались около недели. Данке было сложно — особенно в первый день. Незнакомые люди, незнакомые звуки, странная, сложная, какая-то многослойная атмосфера... Артем сразу понял ее состояние и постарался сделать все возможное для того, чтобы она смогла расслабиться.

Его идея снять клип с участием слепой, никому не известной девушки воспринималась окружающими по меньшей мере с иронией. Что-то в Данке было, но ее непрофессионализм бросался в глаза, неловкость движений коробила и раздражала. Раздражала всех, кого угодно, но только не Артема, и он всеми силами старался оградить ее от посторонних. В лучшем случае он слышал в свой адрес шутки по поводу того, что «Неверов открыл у себя в студии благотворительное общество помощи инвалидам». Никто не понимал, почему он не взял для съемок нормальную модель или актрису. Пусть хоть начинающую, да любую статистку, но зачем же — слепую, такую неуверенную, нелепую, жалкую девчонку. Блажь, прихоть капризной творческой натуры — и ничего больше.

Эти съемки были какими-то странными. Неверов предпочел обойтись минимумом спецэффектов — возможно, только ради того, чтобы сократить до минимума число людей, бросающих полупрезрительные взгляды. Его не понимали даже друзья. Искусственный дождь — наверное, самое простое и доступное из огромного арсенала специальных средств для съемок. Но и от него Неверов отказался. Он отложил время съемок финальной сцены до тех пор, пока на улице не пошел настоящий дождь — точно такой же, как в ту памятную ночь, и снимал эту сцену наедине с Даной. Он просто шел за ней по улице, снимал ее, снимал серую стену дождя, лужи в радужных разводах бензина, птиц, бьющих серыми крыльями, черное небо в редких заревах тонких молний. Снимал ее волосы — мокрые, потемневшие от дождя, лицо — издалека, потом все ближе, и вот уже — глаза, мокрые ресницы, какое-то слово, слетевшее с губ и растворившееся в шуме дождя, белое платье.

Оставалось лишь соединить кадры, наложить на них музыку... Артем был режиссером, постановщиком и оператором своего клипа. Он был его единственным автором. И он сумел сделать то, что задумал. И уже после того, как вся работа была проделана, после того, как на последний кадр наложили музыку, все — абсолютно все — поняли, как сильно они ошибались. Потому что Неверов создал нечто такое, чему еще не было аналогов. В рамки шестиминутного видеоролика он сумел вместить мини-фильм, драму, которая не могла оставить равнодушным ни одного человека. И почти каждому, кто знал Данку по съемкам, в тот момент в голову пришла мысль — как жаль, что эта странная девушка никогда не сможет увидеть себя...

А еще через неделю премьера нового клипа состоялась на одном из музыкальных каналов.

Дни полетели за днями. Музыка звучала в телевизионном эфире с каждым днем все чаще. Данкино лицо, как и предрекала Полина, не сходило с экранов телевизора. Данку это сильно не затрагивало — известность, популярность была ей ни к чему, она понятия не имела, что с ней делать. Хотя, естественно, она была рада — можно даже сказать, она была счастлива, что все так получилось. А Артем Неверов стал их частым гостем. Почти ни один вечер не проходил без него — как обычно, он забегал к «своим девчонкам» после работы. График был плотным, рабочий день — ненормированным. Снова рекламные ролики — в бесчисленном количестве, еще пара музыкальных клипов. Но они уже привыкли к тому, что он всегда приходит, ждали его допоздна и никогда не ложились спать, не дождавшись его. Он всегда приносил с собой что-нибудь к чаю — коробку шоколадных конфет, торт или маленькие пирожные, каждый раз вызывая восторг в глазах сладкоежки Полины. А однажды принес цветы. Смущенно улыбаясь, протянул букет Полине.

— Вот, купил по дороге... Это тебе.

Полина зарделась от счастья. В тот вечер она не произнесла почти ни одного слова, сидела задумчивая, смотрела куда-то вдаль, и Артем тоже был немногословен. Дана попыталась их разговорить, но вскоре поняла, что занятие это абсолютно бесполезное.

— Да что это с вами сегодня? — спросила она у подруги, когда Артем, попрощавшись, ушел. — Оба такие задумчивые, молчите, как будто воды в рот набрали?

— Не знаю, — неопределенно ответила Полина, но Данке такой ответ показался невразумительным.

— Что значит — не знаю? Все ты знаешь, моя дорогая, просто говорить не хочешь. Мне кажется, что даже я это знаю!

— Ты? Что ты знаешь, Данка?

— То, что ты от него без ума. Ну разве не так? Дана подошла сзади, обхватила подругу за плечи, повернула к себе, и та тут же зарылась лицом в ее волосах, прижалась крепко, не зная, плакать ей или смеяться.

— Не знаю, — снова сказала она, — я же ото всех без ума... Ты ведь меня знаешь, Данка, я влюбчивая.

— Но на этот раз... На этот раз мне почему-то кажется, что ты влюбилась как-то по-особенному. Да и он... Он ведь из-за тебя сюда ходит.

— Да брось ты! — попыталась протестовать Полина, в то же время заглядывая в глаза подруги с тревогой и надеждой. — С чего ты взяла?

— С того и взяла, что это очевидно. Не мне же он сегодня цветы принес, а тебе.

— Просто купил по дороге... Да что в этом особенного — цветы...

— Полька! — Данка встряхнула ее за плечи. — Жалко, я тебя не вижу... Не будь такой упрямой. Ты ведь всегда рассказывала мне, делилась... А в этот раз молчишь. Почему?

Полина помолчала минуту, а потом, решившись, вздохнула и произнесла осевшим голосом:

— Потому что в этот раз на самом деле все по-другому. Со мной никогда такого не было... Никогда! Ты не представляешь, как я жду вечера. Дни кажутся бесконечными, я постоянно на часы смотрю, часы — да что там часы — минуты считаю... И боюсь.

— Чего ты боишься, глупая? Разве этого надо бояться? Радоваться надо!

— Дана, пойми... У меня в жизни столько всего было, что я уже не могу поверить... Не могу тебе объяснить... Я боюсь, что это будет очередной эпизод. Очередная страница, приключение... Я этого не хочу. Не хочу, чтобы все было как всегда.

— И не будет! С чего ты взяла? Полька, да ведь он тоже по тебе с ума сходит! Неужели ты не видишь! — Возмущение в голосе Данки было искренним. — Я, слепая, и то заметила!

— Правда?

— Говорю тебе, он из-за тебя приходит! К тебе, а не ко мне!

— А почему же... Почему же тогда молчит? Не говорит ничего, даже не намекает? — снова засомневалась Полина.

— Да потому, что ты слишком колючая. Не пойму, что с тобой происходит. Ты же обычно мурлыкаешь, как кошка, а с ним...

— Знаю, знаю, — подхватила Полина, — сама не пойму, что со мной творится. Жду его целый день, он приходит, и я тут же как будто ледяным панцирем покрываюсь, хотя внутри — горю... Ой, Данка, как здорово, что я тебе наконец все рассказала! У меня прямо камень с души упал.

— А почему молчала? Я все-таки не пойму.

— Не знаю... Да я сама себе признаться боялась. И что теперь делать?

— Да ничего не надо делать. Все придет само. Вот увидишь. Поверь мне, я умею чувствовать людей. Не за горами твое счастье.

На следующий день Артем появился намного раньше обычного. Позвонил в дверь — настойчиво, несколько раз без перерыва. Полина тревожно взметнула брови — кто это может быть? А он влетел в комнату как ошпаренный.

— Данка! Где твои документы? У тебя есть документы?

— Естественно, у меня есть документы. А что, собственно, случилось?

— Случилось то, что тебе срочно нужно оформлять заграничный паспорт. Мы едем в Штаты снимать клип.

— Мы едем в Штаты снимать клип, — механически повторила она, словно не поняв смысла фразы. — Какой клип, в какие Штаты? Артем, ты вообще о чем?

— Мы едем в Штаты снимать клип. На фоне статуи Свободы. Этот клип мне заказали сегодня, с финансированием — никаких проблем. Ты будешь в главной роли. Нужно только оформить документы.

— Нужно еще меня спросить, — буркнула она слегка раздраженно, не понимая причины своего раздражения, — казалось бы, радоваться надо...

— Радоваться надо — Америку увидишь, а ты бурчишь, — растерялся Артем.

— Ничего я не увижу. Не забывай, что мне этого не дано. Если только услышать или понюхать.

— Прости. Да что с тобой? Откуда такая агрессия? Ты что, не согласна?

— Не знаю... Не знаю, Артем, я ничего не понимаю, дай мне прийти в себя.

— Приходи, — охотно согласился он, — только послушай... Без тебя я его не представляю. Именно ты должна в нем сниматься, Данка... Я не могу тебя заменить.

Он посидел еще с полчаса, тревожно посматривая на Данку, которая не принимала никакого участия в их с Полиной разговоре. Она сидела у окна, нервно перебирая и спутывая длинные пряди влажных волос.

— Мне страшно, Полька, — шептала она подруге. — Как я туда поеду? Без тебя...

— Перестань, это не важно. Артем же будет рядом, ты ведь знаешь, он надежный.

— И все равно — страшно.

— Почему?

— Не знаю...

— Все ты знаешь! Данка, — Полина отстранилась, встала, несколько раз прошлась по комнате, передвинула зачем-то горшки с цветами на подоконнике, — хватит нам с тобой друг с другом в прятки играть. Ну скажи, что тебя мучает!

— Да ты сама знаешь... Андрей.

— А что — Андрей?

— Он ведь там живет.

— Да не смеши, родная. Он живет в Нью-Йорке, а статуя Свободы...

— Там же. Там же, Полина. Ты разве этого не знала?..

— Не знала... Я думала, в Вашингтоне. Да это не важно. Послушай, Нью-Йорк — мегаполис, огромный город! Тысячи, миллионы людей, больше, чем в Москве! Представляешь? Не встретишь ты его, не бойся.

— А я — боюсь.

— Чего?

— Того, что не встречу. Вдруг я его не встречу, Полина? — И она рухнула на диван, обессиленная, скомкала в руке край подушки и разрыдалась.

Больше к этому разговору не возвращались. Полина прекрасно знала, что у Данки — один шанс на миллион, поэтому не могла ничем ее утешить, не могла обнадежить. Данка дала, свое согласие на отъезд только ради Артема. Документы были оформлены в максимально короткий срок — оставалось дождаться, пока вся съемочная группа и аппаратура будут подготовлены. Эти дни она жила как во сне. Так и не затянувшаяся рана снова начала кровоточить, ни дня, ни ночи не проходило без мучительных воспоминаний. Надежда, загораясь, тлела, и она в который раз говорила себе, что в одну реку нельзя войти дважды. То, что было, — уже было. Теперь у него другая жизнь, возможно, ребенок... То вдруг все ее существо начинало бунтовать, ей казалось, что все эти долгие месяцы она шла к тому, чтобы этот день наконец настал, что судьба наконец сжалилась над ней, подарив ей шанс снова обрести любимого человека. И тут же вспоминались слова Полины: Нью-Йорк — мегаполис, тысячи, миллионы людей — не бойся, ты его не встретишь... Не встретишь. Конечно же, ей глупо надеяться на то, что она его встретит. Но она не могла ничего поделать со своей глупой надеждой, она вдруг стала слабой. С каждым днем становилось все тяжелее — к дню отъезда она так вымотала себя, что ею овладело полное равнодушие.

День этот был каким-то суматошным. Полина суетилась, нервничала, Артем легонько обнимал ее и шептал, что скоро вернется, — Данка, отгородившись ото всех стеной своего страха, не успела заметить, как Артем и Полина наконец стали близки. На улице стояла страшная жара, ветер был горячим. Полина долго и старательно собирала Данкины вещи, долго не могла найти в шкафу ее любимую заколку для волос, отчаялась, расплакалась... А к середине дня, как раз ко времени отъезда, у нее от волнения так разболелась голова, что она даже не смогла поехать в аэропорт, чтобы проводить их. Они распрощались, присев на дорожку. Полина чмокнула подругу в подставленную щеку, ощутив тут же на своей щеке холодок ее сомкнутых губ.

— Все будет в порядке. Знаешь, вообще не думай об этом. Положись на судьбу, ведь в жизни всякое бывает...

Данка кивнула, вцепившись в руку Артема. Она больше не выпускала ее — ни по дороге в аэропорт, ни в аэропорту... И только в тот момент, когда объявили посадку, Артем вдруг вспомнил, что совсем забыл купить в киоске какую-то исключительно важную и необходимую ему в Америке российскую газету. Он оставил Данку невдалеке от выхода, строго-настрого велел ей не двигаться с места, сказал, что быстро вернется.

Он ушел, и она тут же почувствовала дрожь в коленях. Ноги подкашивались. Куда она едет, зачем? Разве можно быть такой жестокой по отношению к себе? Ведь это жестокость — снова давать себе надежду. Она прекрасно знала, что с надеждой жить легче, но расставаться с ней так больно... Так зачем же заставлять себя страдать?

Решение пришло внезапно — она сама не понимала, не сознавала отчетливо, что она будет делать, но в какой-то момент поняла, что эта поездка не состоится. Никогда, ни за что в жизни она не поедет туда, где — теперь она точно это знала — мог бы наконец состояться печальный финал ее жизни... Нет, уж лучше она будет — жить так, как живет. А значит, ехать нельзя. Нужно остаться.

Сделав первый шаг, она вдруг вспомнила свой поход в парикмахерскую — первые самостоятельные шаги в черной пустоте, которая за прошедшие два года стала такой привычной... Она дойдет, нужно только сделать это побыстрее, пока не заметил Артем, потому что она не сможет объяснить ему все так, как есть... Лучше — потом, после того, как улетит этот чертов самолет, но только не сейчас. Только не сейчас... Шаг, другой, третий... Она не чувствовала уверенности, никак не могла почувствовать пространство, пробить эту черную дыру — а ведь до этого у нее всегда получалось... Она прошла не больше пяти метров, сделала десять, может быть, пятнадцать шагов. Она шла медленно, неуверенно... И в следующее мгновение наткнулась на чью-то дорожную сумку, покачнулась и едва не упала.

Тридцать второй, тридцать первый, тридцатый, двадцать девятый... Скоростной лифт спускался вниз, методично отсчитывая этажи. Рабочий день был закончен.

На Ист-Ривер, прямо под окнами секретариата, его ждала служебная машина. Но в тот день ему не хотелось садиться в душный, хоть и освежаемый потоками искусственного свежего воздуха из кондиционера, но все-таки душный салон. В любом случае он всегда сможет остановить такси.

Холодная ясность очертаний гигантского комплекса Генеральной Ассамблеи не смогла обрести художественной выразительности — хотя, с другой стороны, строгость в данном случае была определенно более уместной. Ведь тридцатидевятиэтажное здание между 42-й улицей и Ист-Ривер — это не собор и не художественная галерея.

По другую сторону зданий Ассамблеи находились более живые здания — если, конечно, такое понятие вообще применимо к зданиям. Все это он видел уже тысячи раз, холодноватые и немного чопорные красоты нью-йоркской архитектуры уже перестали поражать и волновать его воображение — за прошедшие два года он стал воспринимать их привычно. Он просто устал — но так не хотелось идти домой, вечер был таким тихим, прохладным и влажным. Голубая, в редких белесых прожилках мелководья, вода в реке, строго очерченный рамками сероватого бетона бледно-розовый пласт вечернего неба, закат, отражающийся сотнями огней в окнах небоскребов... Серые птицы носились над водой хаотично, как будто обезумевшая толпа со всех сторон швыряла в реку камни. Здесь тоже было небо, была река и птицы. Можно было закрыть глаза и услышать шум московской улицы — память его была жива и щедра на картины из прошлого. У него всегда получалось легко — просто закрыть глаза, и вот уже река Гарлем — американская река — начинала шуметь как-то по-особенному, и снова — набережная, московская Замоскворецкая набережная...

За прошедшие два года он успел узнать, что такое ностальгия. Узнать и привыкнуть жить с этой тоской — она стала его постоянной спутницей, с каждый прошедшим днем напоминая о себе все чаще и настойчивее. От нее никуда нельзя было деться — зря говорят, что со временем ко всему привыкаешь. К чему угодно — но только не к этому... Старое здание издательства «Макгро» — аскетичный небоскреб, признанный шедевр архитектуры лет Великого кризиса, — вызывало в его душе настоящий страх. Он ничего не мог с этим поделать. Он видел только мертвый улей, покинутый пчелами по непонятой, какой-то таинственной и страшной причине. Он старался не смотреть на это здание, старался не проезжать мимо. Старался смотреть на людей, на лица, искал — чаще всего напрасно — улыбки жизни и радости... Но увы — знаменитая, широкая и белозубая американская улыбка, обитательница рекламного мира, нарисованная, но не живая. В жизни все было по-другому. Люди не спешили дарить кому-то свои улыбки, им было не до улыбок — здесь, как и везде, жизнь была полна проблем.

Он еще некоторое время побродил по городу, затем остановил такси и поехал в квартиру. Катя обычно говорила — «домой», но он никак не мог перебороть себя и назвать их жилище домом. Там был комфорт, был даже уют, но какой-то не домашний, а искусственный уют. Все было слишком правильным, слишком идеально сочеталось...

Хотя, конечно же, дело было совсем не в этом. Он это знал — и она тоже это знала. Только об этом всегда молчали. Никогда не говорили ни слова — как будто знали, что потом уже ничего не поправишь. Молчание — последний шаг, отделяющий их от пропасти. Но пока ни один из них не был в силах шагнуть в эту пропасть, предпочитая не смотреть вперед, а оглядываться назад, пытаясь рассмотреть что-то важное, что-то главное, что может спасти или хотя бы отдалить неминуемое. Но сзади была пелена — а впереди пропасть. Они были молчаливыми союзниками, лицедеями в одном театре. Они поддерживали друг друга, когда одному вдруг становилось тяжело играть, прятались друг от друга, когда тяжело было обоим, и продолжали яркими и пестрыми мазками грубоватой кисти рисовать свою жизнь. Они привыкли к этому, хотя каждый где-то в глубине души знал, что рано или поздно придется подвести черту, знал и надеялся на то, что сделать это придется не ему. Так проходили дни.

Машина, взвизгнув тормозами, уехала, подняв легкое, едва заметное облачко пыли. Четыре кнопки — код на входной двери, знакомый пустой лестничный пролет... Что-то было не так. Он сразу не понял, что именно, но чувство тревоги нарастало. Привычная тишина настораживала, и, только поднявшись наверх, на второй этаж, он понял, в чем дело — его не встречает Чип. Не трется и не путается под ногами, не мурлыкает, не смотрит зелеными заспанными глазами. Куда подевался кот?

Сначала он увидел Катю. Она сидела на полу, спиной, склонив голову вниз. Тонкие светлые пряди свисали до пола, плечи подрагивали.

— Катя?

Там, в Москве, он часто называл ее Кэт. Но это было там, а здесь она всегда была для него только Катей. «Кэт» почему-то вдруг стало резать слух, звучать грубовато, слишком коротко. Она не оборачивалась, и он торопливо прошел через комнату, приблизился к ней. Она наконец подняла к нему лицо, мокрое от слез. Обычно, когда Катя плакала, немного тусклые глаза ее становились пронзительно-синими, и слезы (редкий случай!) были ей к лицу — он тут же посмотрел вниз, туда, где на мягком сером ковре лежал серый котенок.

Он появился в квартире несколько месяцев назад. Естественно, его принесла Катя. Она и здесь, в Штатах, сумела-таки раздобыть маленькое беспризорное беспомощное существо, нуждающееся в ее заботе. Принесла, искупала, закутала в махровое полотенце, накормила молоком из блюдца и назвала Чипом — в честь одного из многочисленных своих бывших питомцев. Когда-то давно у Кати уже был Чип, точно такой же серый и пушистый, но он сорвался с балкона восьмого этажа и погиб. Теперь появился новый, американский Чип.

Андрей никогда не страдал сентиментальностью, тем более по отношению к кошкам. В детстве он не кидал в них камнями, не обрезал и не поджигал им усы и не привязывал к хвостам консервные банки, как это делали другие мальчишки. Но в то же время он никогда не брал их на руки, не тискал и не испытывал умиления от созерцания забавных кошачьих мордашек. Он был к ним абсолютно равнодушен, поэтому, вернувшись в один прекрасный день с работы домой — как обычно, уставший, — большой радости от того, что «теперь нас будет трое», не почувствовал. Возможно, он настоял бы на своем и уговорил жену отдать беспризорника «в добрые руки», если бы...

Если бы этот кот не был таким отчаянно серым и полосатым. Классический Васька — в российских подворотнях таких хоть пруд пруди, а здесь, в Штатах... Просто не верилось, что такой кот может жить в Штатах. Он показался ему иностранцем, вынужденным эмигрантом, случайно заброшенным судьбой черт знает куда. Он был совсем не похож на американца. В Америке вообще нет беспризорных кошек — по крайней мере в тех районах, где живут работники посольств и прочих крупных правительственных организаций. Наверное, они есть в бедных районах, но там Андрею за два прошедших года бывать не приходилось. Домашние кошки были холеными, породистыми, и, уж конечно же, среди них не могло попасться такого вот серого полосатого экземпляра, натуральной дешевой дворняжки. Откуда она его взяла?

— Откуда ты его взяла, Катя? — нахмурившись, спросил Андрей.

— Нашла. На улице. Я сегодня гуляла... так, бродила по окраинам. Его зовут Чип.

— Чип? — Андрей нахмурился еще больше, внутренне протестуя против этого имени. — Какой из него Чип, он же — натуральный Васька!

— Никакой он не Васька! — Катино возмущение, казалось, было искренним. — Он даже отзывается на Чипа! Вот, смотри! Чип! Чип! Чипонька!

Катя старалась, ее глаза блестели, но кот остался абсолютно равнодушным, так и не прореагировав на ее призыв. Он смотрел широко открытыми зелеными, детскими еще, глазами на Андрея. А потом зевнул во всю пасть, обнажив ряд белых маленьких зубов и розовый язык.

— Васька! — усмехнувшись, позвал Андрей.

Кот продолжал смотреть ему прямо в глаза, слегка прищурившись. Катины пальцы легонько перебирали его загривок, он щурился все сильнее, голова слегка покачивалась... А через минуту он уже спал.

— Пожалуйста, Андрей, пускай он будет Чипом, — шепотом произнесла Катя.

— Пускай, — так же тихо ответил Андрей, — если ты хочешь.

Так их стало трое. И вскоре, буквально через несколько дней, оба почувствовали, что им стало легче. Стало проще смотреть друг другу в глаза, отлегло, отпустило чувство вины друг перед другом, появился какой-то смысл в существовании. Маленький смысл — серый и полосатый.

Он лежал на сером ковре без движения в неестественной для кошки позе. На спине. Мордочка заострилась, передние лапы согнуты, беззащитно прижаты к груди, глаза... Глаза были полуоткрыты и уже подернулись белой пеленой. Чип был мертвым.

— Он умер. Чип умер, Андрей.

Он опустился на колени рядом с женой, положил руку ей на плечо, обнял немного неловко, молча коснулся губами холодной щеки.

— Знаешь, он плакал... Плакал по-настоящему...

— Что случилось?

— Не знаю. Я выпустила его во двор, как обычно... А потом он пришел... Мне кажется, его отравили. Не важно. Он умер, Андрей. Его больше нет. Последнее, что нас связывало. Больше — нет.

Катя уже не плакала, она просто смотрела неподвижными глазами на мертвого котенка и как будто не замечала, как вздрогнули пальцы мужа, не чувствовала, как забилось его сердце, хотя оно было близко. Так близко, что она не могла этого не почувствовать...

— Катя...

— Не надо, Андрей. Не надо ничего говорить, все и так понятно. Об этом вообще не надо говорить, мы ведь всегда, еще с детства, понимали друг друга без слов. Разве не так?

— Так.

— Ты ведь знаешь... Мы оба знаем, почему у нас до сих пор нет ребенка.

— Ты ведь сама говорила...

— Перестань! Слышишь, не смей сейчас врать. Мои почки здесь ни при чем, и ты это прекрасно знаешь. Мы тысячу раз откладывали это по разным причинам, мы будем откладывать это бесконечно, и ты знаешь почему! Знаешь!

Ее глаза полыхали огнем, щеки были мертвенно-бледными. Она ждала от него правды — он сразу понял, почувствовал это и не решился снова оскорблять ее ложью.

— Знаю, Катя. Прости меня.

— Это ты прости меня. Это я во всем виновата. Ты в тот момент был просто не в состоянии что-то решить, тебе было все равно, Что будет с твоей жизнью. Но и мне... Мне тоже было все равно, что будет с моей. Но равнодушие — оказывается, это не причина для того, чтобы делить жизнь, а уж тем более для того, чтобы заводить детей... Прости, я этого не понимала. Я верила... Правда верила, что у нас с тобой все получится. А оказалось, что жить без любви невозможно. Прости, я виновата перед тобой.

— Мы оба виноваты, Катя... Спасибо тебе. Я бы никогда не решился на этот разговор. Мне иногда кажется... Мне иногда кажется, что я на самом деле люблю тебя.

Он говорил искренне, и она это знала. Но знала она и другое.

— Тебе это только кажется. Но на самом деле ты любишь не меня, а ее. Ее, свою Данку. Хоть она и умерла два года назад. Но ты ее все равно любишь.

— Катя... ты ведь знаешь, это бессмысленно. Это просто тоска, но не любовь. Ведь ее нет... Это просто тоска.

— Возможно, — с неохотой согласилась она. — Называй как хочешь. Только я ведь знаю. Я видела ту девушку. Дождь, какие-то черные птицы, и девушка с длинными мокрыми волосами. В белом платье... Я видела, как ты на нее смотрел. В твоих глазах была не тоска, Андрей. Поверь мне, я знаю, что такое любовь. Я тоже однажды это испытала. Ты — здесь, в Нью-Йорке, а она — там, где-то...

— Это глупость, Катя. Я ведь знаю, что ее нет в живых.

— Я видела, Андрей, — снова повторила она, — видела, как ты на нее смотрел. Она для тебя — не просто телевизионная картинка. Ты слушал эту музыку тысячи раз, я знаю, я чутко сплю. Ты всегда смотришь на нее. А знаешь... Она действительно на нее похожа.

— Извини, — в который раз повторил Андрей, — я не знал... Не знал, что ты знаешь. Катя...

Он поднял на нее глаза. Мелькнула картинка — мертвый котенок, но он не задержал взгляда. Он смотрел на нее пристально, полностью погрузившись в синеву ее глаз. Таких родных, с детства знакомых глаз...

— Катя, родная... она слишком сильно на нее похожа. И я больше не могу с этим жить.

Он медленно опустил голову, и она порывисто прижала его к груди, принялась перебирать пальцами непослушные, жесткие пряди, легонько касаясь губами, а он вжался в нее, почти не дыша, лишая и ее возможности свободного дыхания. Минута, другая... Они сидели без движения почти полчаса, прижавшись друг к другу, жалея друг друга и чувствуя, как постепенно становится легче. А потом она отстранилась.

— Андрей... отпусти меня. Пожалуйста, отпусти.

Потом они хоронили Чипа. Андрей положил его в коробку из-под обуви, выкопал могилу, аккуратно погрузил коробку с мертвым Чипом в яму, засыпал землей. Потом они вернулись, Катя пошла на кухню заварить чай, а он снова уселся пред телевизором и принялся ловить спутниковый музыкальный канал. В тот момент когда она входила в комнату с подносом в руках, она не могла видеть глаза Андрея, потому что он сидел к ней спиной. Но она видела другие глаза. Они смотрели на нее с большого телевизионного экрана сквозь капли дождя. Они были большими, черными и неподвижными. Настолько неподвижными, что ей стало страшно. Тихо играла музыка — слов не было, звуки скрипки плавно перемешивались с фортепианными аккордами. Она стояла как завороженная и слушала. Последние аккорды постепенно стихали, и вот в уголке экрана появилась маленькая, медленно бегущая строчка. Следом за фамилией автора музыки шло ее название — «Слепая любовь»...

Она бессильно разжала пальцы, уронила руки — поднос упал на пол, чашки звякнули друг о друга, но не разбились — поверхность была слишком мягкой, темно-коричневая жидкость сочной лужицей тут же впиталась в ковер...

А он даже не обернулся, не вздрогнул, не заметил ее присутствия. Он продолжал смотреть на экран, где сквозь слабые помехи эфира звучала уже другая музыка.

— Андрей, — Катя наконец нарушила молчание, — ты должен найти эту девушку, увидеть ее. Ты должен узнать, кто она.

— Какой в этом смысл, Катя! — Он обернулся, и она ужаснулась, увидев выражение его лица — застывшая маска, перекошенная едва ли не предсмертной судорогой. Она не знала, что ему ответить, но молчать было еще страшнее.

— Не знаю. Но ты должен сделать это. Пожалуйста, прошу тебя. Ради меня — если, конечно, я хоть что-нибудь для тебя значу.

И он полетел к ней. Он полетел в Россию, в далекую Москву, к той девушке, которую увидел случайно на экране телевизора и которая так сильно напомнила ему его первую и единственную любовь. Он летел, не зная, что она в это же время собирается лететь к нему. Самолет из Нью-Йорка прилетел в Москву в четырнадцать двадцать девять, а самолет из Москвы должен был отправиться в Нью-Йорк всего лишь на полчаса позже. Погода в Москве стояла прекрасная, светлая, так что задержать рейс не могли.

В аэропорту, в толпе проходящих людей, он не сразу заметил ее. А увидев, остановился как вкопанный, не в силах поверить в то, что перед ним на самом деле она — та девушка с экрана телевизора, в последние несколько недель ставшая его бредом, его навязчивой идеей... Она была со спутником — молодым мужчиной в небрежно надетом тренировочном костюме. Крепко, словно страшась отпустить, держала его под руку. Она была в темных очках, но он сразу узнал ее, понял, что это она. Та самая девушка с телевизионного экрана. Он стоял посреди зала, не улавливая уже ничего — ни голосов, ни звуков, ни людей. Он видел только ее, пораженный странным стечением обстоятельств — неужели такое может быть? Он видел ее и не думал, не мог предположить, что из всех окружающих людей только она одна не может видеть его. Потом ее спутник отошел, она стояла возле стены — недолго, а потом вдруг шагнула вперед — неуверенно, слегка пошатнувшись, словно...

Словно слепая. Эта мысль пронзила его сознание, но он еще не мог понять, не мог связать воедино все то, что так внезапно нахлынуло на него за эти короткие минуты. А в следующее мгновение она споткнулась, пошатнулась, едва не упала, и он, повинуясь инстинкту, внезапному порыву, протянул к ней руки.

— Дана, — прошептал он одними губами, но она, естественно, не услышала. Ему лишь показалось, что она вздрогнула. В этот момент к ней подбежал тот самый парень в тренировочном костюме, с сумкой через плечо. Крепко схватил под руку, наклонившись, что-то прошептал, потянул за собой... И она пошла — послушно и покорно, не оглядываясь... Они уходили все дальше и дальше, а он все никак не мог сдвинуться с места, уже зная, что это — она, что она жива, что она здесь, рядом...

— Дана, — попробовал он закричать, но голос не слушался, словно во сне, и он крикнул снова. — Дана!

В следующее мгновение она обернулась и застыла на месте. А он, вдруг снова обретя способность двигаться, заспешил к ней, натыкаясь, словно слепой, на проходящих мимо людей...

Подбежав, он схватил ее за плечи, развернул к себе лицом. Она дрожала, он сдернул с ее лица темные очки, пристально всмотрелся в глаза...

— Не молчи, — вдруг прошептала она, — прошу, тебя, не молчи, дай мне услышать твой голос!

А он только прижал ее к себе, не зная, что сказать, не в силах найти нужные слова.

Парень в тренировочном костюме прислонился к стене и смотрел на них пристальным, тревожным взглядом.

— Дана... что случилось? Объясни. Через тридцать минут вылет.

— Кажется, вылет придется отложить. Знаете, мы слишком долго не виделись... — ответил ему Андрей, а Данка, услышав наконец его голос, сильнее прижалась к нему и вздохнула:

— Ты лети, Артем. Лети без меня, а я... А мы — попозже.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Елена Лагутина
Слепая любовь

ЧАСТЬ I Злой бог

ЧАСТЬ II Пятьсот четыре часа разлуки