Фантастическая династия Абрамовых

Артем Абрамов, Сергей Абрамов

Цикл "Мой престол - Небо"

Место покоя Моего

Светлой памяти Замечательного писателя Александра АБРАМОВА, любимого деда и отца — посвящается…

ПРОЛОГ

ГАЛИЛЕЯ, НАЗАРЕТ, 33 год от Р.Х., месяц Нисан

Кормчий промахнулся — по обыкновению уже. Считалось: несколько миль туда, несколько — сюда, невелика погрешность. А идти шесть почти миль по склонам Фавора — каменистым и колючим от прямо-таки сабельно-острых кустов, но все же красивых — низких, зеленых, с пушистыми кисточками красных цветов, второй на исходе час уже плестись, сбивая ноги, проклиная и Кормчего, и страну эту, Богом зачем-то избранную, душную, — это, конечно же, работенка для низших в Службе, для Номеров.

У Номеров нет имен, им не положено. Им надлежит беспрекословно принять назначенный Путь, точно и в срок пройти его, а потом вернуться и принести данные Пути, чтобы Большой Совет решил: стоит ли его, Путь этот, вести дальше, к точке финала, а если стоит, то как и кому.

Так что усталость — пустое, главное — Путь, а он, похоже, выводит к цели.

Впрочем, где искать цель?

Говорили: лучше бы сразу в Иерусалим, лучше бы сразу в самую гущу. Другие возражали: а если промах, если попадешь в лето или даже осень — кого и что тогда искать в Иерусалиме? Воспоминания? Мифы?..

Но, судя по всему, здесь сейчас — весна. Может быть — апрель. Может быть, скоро — Пасха…

Шестой присел на горячий камень под невысоким, но разлапистым и оттого тенистым дубом — их много росло на склоне, — снял сандалии, вытряхнул из них песок, застрявшие в ремешках камни, вытер краем груботканой льняной туники гудящие подошвы ног. Впереди, в четверти часа дороги, лежал крохотный грязно-белый Назарет. По-местному — Нацрат. Или Нацерет. Сколько домов? Вряд ли больше сотни, если считать по крышам, белыми грибами прилепившимся к зеленому склону. Конец Пути? Лучше бы-Начало, Печка, от которой назначено плясать. Сказано в Книге: «Из Назарета может ли быть что доброе?» Это и надо узнать Шестому — может или не может, но если уйти от иносказаний Книги к местной реальности, то вряд ли стоит чужаку-путнику ожидать в городе что-либо доброе: жители его, как считалось, пользовались весьма дурной репутацией.

Впрочем, что Шестому до их репутации! У него — Сила, о коей они не ведают.

Однако сегодня он был стариком. Еще крепким, жилистым, седобородым, сухим от солнца и дорог, но уже согнувшимся под грузом лет и той спокойной мудрости, которую дарят человеку эти лета.

Он неторопливо, устало шаркая кожаными мягкими сандалиями, шел по узкой и пыльной улице, не улице даже — тропинке, утоптанной сотнями подошв, вдоль неровных и низких известняковых стен домов, пещерами вросших в мертвую землю. Он ловил на себе настороженные взгляды жителей, взгляды исподлобья, из-под бровей, из-под платков, надвинутых на брови. Он не хотел замечать эти взгляды, он легко кланялся каждому встречному, даже детям, кланялся, бесстрашно выбегавшим к нему, он должен казаться очень утомленным, прошедшим длинную и трудную дорогу, но не просящим ни еды, ни ночлега. На куске ткани, в несколько раз сложенной и опоясывающей бедра, висела кожаная фляга с водой, а в сумке лежал хлеб, ему ничего не требовалось от жителей Назарета, он не отяготит их ничем, разве что — вопросом.

Шестой остановился у темного, не впустившего полуденного солнца квадрата входа в низкий дом, вбитый в гору, у которого стояли две женщины, одна, молодая — в голубом платье (или тоже тунике?) и синем платке, покрывавшем голову и плечи, другая, постарше — в белом, а поверх — в темно-сером покрывале, прихваченном на плече железной пряжкой.

— Мир вам, — склонил голову перед ними Шестой, — могу ли я узнать у вас правильную для себя дорогу?

— Мир и тебе, почтенный, — вежливо, но равнодушно ответила одна — та, что постарше. — Спрашивай.

Смотрела на странника острыми черными зрачками — будто колола.

— Я ищу дом обручника Йосефа сына Элиягу.

— Древодела?

— Да, уважаемая.

— Пойдешь этой дорогой, отец, — она указала рукой вдоль витой улочки, — у синагоги свернешь к востоку; вниз, минуешь Источник, потом опять немножко вверх, в гору, а там сам увидишь. Это недалеко… — и с сомнением добавила: Хотя ты, наверно, давно в пути?

— Я не устал, моя госпожа, — ушел от ответа Шестой. — Я признателен тебе за помощь. Да будут светлы твои одежды и в горе ив радости…

Он еще раз поклонился и медленно, шаркая нарочито, двинулся прочь, согнутой жесткой спиной ощущая долгий колючий взгляд.

Услыхал между тем вслед прощальное:

— И тебе того же, почтенный.

Недоверие, боязнь пришлеца, даже слабого старика — горькая мета времени, думал он, не слишком хорошо знающий это время и этот мир, разве что по Книге, так она — не учебник истории, но свод легенд, по ней разве что Дух почувствуешь, но не Букву. Они привыкли бояться всего: священников и солдат, прохожих и проезжих, зноя и холода, ветра и дождя. К слову, галилеяне — люди для власти и ближних соседей опасные, так считается почему-то, да и вся Земля Израилева сегодня и во все времена — котел кипящий, а что выплеснется — один Бог знает.

А между тем дошел до синагоги.

У местной синагоги народу мало было. Торговцы — всего четверо — раскинули свои товары по грязным холстинам, брошенным прямо на пыль дорог: глиняная посуда, кожаные сандалии, краски, платки… Терпеливо стояли ослы, жались к ним маленькие ослики. По крохотной площади, если можно было так громко назвать пятачок земли среди домов, бродили редкие пыльные овцы, которых хозяева не увели в хлев. Ну и дети, конечно, любопытные, шумные, жестковолосые, смуглые, они мгновенно окружили прохожего, молча шли около: хотелось думать уважительно.

Шестого не оставляло ни на миг опасение, что в его одежде, в его поведении, в говоре, в осанке и походке, наконец, могло быть что-то не то, что-то чужое, чуждое этому миру и этому времени. Он, Шестой, был первым здесь, до сих пор никто не доставал до этого временного порога, поле-генераторам не хватало мощности, и только новое поколение тайм-капсул позволило увеличить дистанцию броска сразу на два столетия, к сожалению, автоматически увеличив погрешность попадания во время. На таких расстояниях — до полугода погрешность, может даже больше. Он ушел первым в первый век на первой тайм-капсуле, и его, конечно же, готовили к броску «на глазок», хотя на Службу работали серьезные Хроно-счетчики, история давно стала почти точной наукой. Но ее точность проверяется работой «в поле», и полевые разведчики, Номера по терминологии Службы, бывало, горели именно на мелочах, которые впрямую зависят от меры этого зыбкого «почти».

Пока, правда, все шло по расчетам, вон и апрель на дворе, подходящий месяц, и образ старика недурен, но эти взгляды, это наг стороженное молчание, эта внешняя неприветливость жителей — что в том?..

Шестой был из лучших, Служба надеялась на его практически звериное чутье, звериную реакцию. Пока они не подводили ни разу, а он ходил в прошлое первым не однажды. Век двенадцатый, Киев. Век девятый, Карпаты. Век шестой, бритты… Да мало ли!.. И всегда возвращался. А другие, случалось, не смогли…

У Источника толпились женщины с глиняными узкогорлыми кувшинами, набирали воду, которая в Назарете считалась целебной, даже раны, говорят, залечивала.

Шестой поклонился женщинам.

— Мир вам, — сказал смиренно. — Мне нужен дом Йосефа-древодела.

— Я провожу, почтенный, — неожиданно вызвалась пожилая, скорее, даже старая женщина, маленькая, худая, с морщинистым желтым лицом, подняла наполненный водой кувшин, поставила на плечо, пошла впереди, чуть скособочившись от тяжести, подхватив свободной рукой концы черного длинного платья.

Шестой попытался было забрать у нее кувшин, но она отвела руку, с удивлением глянула на него, и он опять со страхом подумал, что делает что-то не то, не принятое здесь. Или только этой женщине нежеланное? Хотя нет, он же старик, старше ее, она уважительно к нему относится, это традиция, зачем зря дергаться… Отступил. Пошел на полшага сзади. Думал: все идет хорошо, просто он не привык еще к новой оболочке, тем более что под ней — прежняя сила, прежняя ловкость. Не пытайся вспомнить о них — и тебя будут просто уважать, пусть даже не без инстинктивной настороженности…

Они быстро дошли до не маленького по здешним масштабам дома, тоже будто врытого в сухую галилейскую землю, но, видно, хозяева были побогаче иных, потому что к основному дому, около которого бродили три черно-серых овцы, примыкала дополнительная каменная пристройка, возле входа в нее, Прислоненные к стене, стояли свежеструганые колья. Или не колья — черенки для чего-то. Для мотыг?..

— Он там, — сказала женщина. — С сынами.

Насторожился: с какими именно сынами?..

Женщина пошла к дому, навстречу ей выбежала другая, молодая, молча приняла тяжелый кувшин, понесла к двери, откуда, из черноты, выглянули на свет две курчавые детские головенки…

Дочь?.. Невестка?.. Внуки?..

Надо подождать, прекратить гадания, на то он и Номер, чтобы понять все.

Он шагнул в прохладную полутьму пристройки.

— Мир дому вашему, — сказал. — Хлеба и воды вашему столу. Рукам-работы…

Глаза мгновенно привыкли к темноте, которая и темнотой-то не была, низкая дверь и два маленьких окошка-бойницы у потолка позволяли все видеть. Даже работать позволяли. Что и делали у грубого низкого стола — вероятно, потомки назвали бы его верстаком — двое мужчин: старый и помоложе, хотя тоже в годах. Третий, совсем молодой, в углу собирал что-то похожее на колесо с лопастями так, во всяком случае, показалось. А первые двое ладили из струганных досок нечто вроде небольшого корыта или просто ящика. Шестой не знал, не был посвящен в такие «древнеплотницкие» подробности: визит его короток и точечно нацелен, лишние знания обретать ни к чему да и некогда. Хотя он за свою работу в Службе не раз убеждался в простой истине: ничего нельзя считать лишним, пока ты в броске…

— И тебе того же, — ответил старший. — С чем пришел, незнакомец?

Был он невысок, чуть лыс спереди, традиционно густобород, еще крепок и кряжист. Руки, тяжелые, жилистые, великоватые для его тела, не прекратили работы. Он только взглянул на пришлеца и продолжил дело, а второй — сын? — даже глаз не поднял. Старшие говорят, младшие молчат — так, что ли?.. А ведь тоже не так уж молод, сын его, хотя повыше отца, строен, лицо тонкое, словно резное, бородка черная, редковатая, короткая, волосы уже с сединой, курчавые, длиннее, чем положено приличиями. Третий — с «колесом», — напротив, явно заинтересовался вошедшим. Перестал работать, смотрел во все глаза: юный, куда более на отца смахивающий, любопытный.

— Я просто иду, — начал Шестой.

Он знал, что ему надо говорить. Он знал, что ему надо говорить в любом просчитанном случае. И этот текст, как и многие другие, Операторы тысячу раз проигрывали на Биг-Брэйне, пока тот не положил на выходе акцептованный конечный вариант. Или иначе: конечный вариант со множеством вариаций развития. Шестой знал, что точность акцепта — не выше ноль-пяти, риск достаточно высок, но это уж был его риск — Номера. Он просто механически помнил все варианты и знал, когда что сказать — в зависимости от возможной, тоже просчитанной, реакции собеседников. Он не понимал, почему надо говорить именно этот текст и именно в таких случаях, и не задумывался о том. Не его дело. У операторов — свое, они спецы, у него — свое, он в нем тоже — спец.

— Я просто иду, — медленно повторил он положенное, — иду и ищу. Ибо сказано: пусть тот, кто ищет, не устает искать, пока не найдет. А я до сих пор не нашел…

Трое смотрели на него без недоумения, что было, знал Шестой, хорошей реакцией, верной, смотрели и молчали, будто ждали какого-то продолжения.

Оно последовало.

— Я брожу среди людей и смотрю им в глаза, а они или смотрят мне в глаза, или отворачиваются. Скажите мне, кто из них прав? Отец и старший сын переглянулись. Сын сказал осторожно:

— Те, что смотрят…

Нежелательный ответ, опасный, вызывающий подозрения, но, как и следует, тоже просчитанный.

— Нет, — не согласился Шестой, — те, что смотрят, не могут увидеть. А те, что отворачиваются, боятся, ибо догадываются, что однажды я увижу их души, и вот они-то и правы. Ибо сказано: познай то, что перед лицом твоим, и тогда увидишь то, что скрыто. Произнес и — замер в ожидании встречной реплики.

— Кем сказано? — резко спросил старший сын. — Нет в Законе таких слов, не оставил их Моше.

— Разве за Моше не пришел другой?

Это была фраза-ключ. И она не сработала. Абсолютно нежелательный, минимально возможный, практически флуктуационный вариант, который Биг-Брэйн, естественно, тоже просчитал, иначе быть не могло, иначе не стоило посылать Шестого в бросок, но вариант, грозящий наиболее страшным для Истории сломом…

— Какой другой? Кого ты имеешь ввиду?

Значит, все-таки — слом… И судя по всему, очень сильный и очень опасный. Печально, что он. Шестой, принесет весть о нем…

Старый-престарый усталый путник тяжело опустился на колени на холодный земляной пол, вытянул руки, уложил в ладони лицо. Прошептал с горечью, но так, чтобы его услыхали:

— Никто не бросил огонь в мир, и значит, мне нечего охранять… — Поднял голову: — Кто вы, добрые люди? Кто ты, Йосеф-древодел, и кто твои сыновья? Кто их жены и кто их дети? Я никого не вижу…

Шестой не ждал, что придется прибегнуть и к этой вариации. Иосиф, — так привычнее для современного Шестому слуха, — 'шагнул к старику.

— Откуда ты знаешь мое имя?

— Наверно, я прочитал его… Где — не спрашивай. Я очень устал. Мне страшно.

Это звучало абсолютной правдой: Шестому было страшно. Иосиф и сын его подхватили Шестого под руки, легко подняли.

— Ты отдохнешь у нас, — сказал отец. — Девочки снимут с тебя сандалии и омоют ноги. Мирьям, жена, подаст всем обед, ты сядешь с нами за стол и всех увидишь. У меня пятеро сынов, две дочери, только дочери не с нами живут, они живут в семьях мужей. А внуков у меня уже семеро. Только у младшего, у Яакова, — он кивнул на юного плотника, который тоже подошел к отцу, — у него пока нет жены, а у меня нет внуков от него… — Говоря все это, он и сыновья медленно вели Шестого на воздух, на солнце, где и впрямь толпились шесть или семь ребятишек, старшей, девочке, было на вид лет двенадцать — тринадцать, а на руках у нее пускал слюни, видимо, младший. — Вот они, внуки мои, — терпеливо, как с больным, говорил Иосиф с Шестым, ведя его к дому. — Трое — дети моего старшего, троих он мне уже подарил, а остальные…

— Кто твой старший? — перебил его Шестой, быстро, словно не было мучительной усталости, выпрямляясь и поднимая голову.

— Да вот же он, ты видишь его…

Тот, высокий, с тонким лицом, легко и радостно улыбнулся Шестому. За этой улыбкой не пряталось ничего, кроме обыкновенного душевного равновесия, рожденного миром в семье и относительным миром в окружающих людях, доброй работой, заметным достатком, спокойным и ясным завтрашним днем.

— Старший мой, — говорил Иосиф. — Иешуа, Иегошуа… Древодел получше меня. Да и то сказать — пора, сорок лет зимой минуло. А мальчишкой был — никакого сладу…

Это был конец Пути. Шестому больше нечего делать в Галилее, не надо идти в Иерусалим, не надо ждать Пасхи, последней субботы и первого воскресенья. Или, точнее, — Воскресения, с привычно бо-о-льшой буквы. Его не будет. Будет только то — с маленькой. А оно Шестого не интересует.

Номера находят слом. Дальше — работа для Мастеров.

ПРОЛОГ — 2

ЕВРОПА, ДОВИЛЬ, 2157 год от Р.Х., месяц январь

СРОЧНО. СЕКРЕТНО

ГЛАВНОМУ ИНСПЕКТОРУ СЛУЖБЫ ВРЕМЕНИ ОТ НАЧАЛЬНИКА ДЕПАРТАМЕНТА ТЕМПОРАЛЬНОЙ РАЗВЕДКИ

ОБ ИТОГАХ ПЕРВОГО БРОСКА В РАМКАХ ОПЕРАЦИИ «СВЯТАЯ ЗЕМЛЯ»

Довожу до Вашего сведения, что первый, экспериментальный, бросок, проведенный с использованием тайм-капсулы третьего поколения, с технической стороны прошел успешно. Прогнозы относительно сильных отклонений по фактору «t» не оправдались. Точность попадания во время признана достаточно высокой. Пространственные координаты были искажены несущественно. По мнению Техников, погрешность в шесть-семь миль при использовании проектной мощности адекватна. Работа техперсонала удовлетворительна. К оборудованию претензий нет.

Материалы, собранные Полевым Агентом номер шесть, переданы на изучение в соответствующие подразделения Службы Времени (Исх. СР-1267/89-У).

Бактериологическая обстановка в исследуемом районе признана безопасной. Коэффициент безопасности — 3,2. Это ниже среднего уровня.

После расшифровки видеозаписи, произведенной Шестым, были Даны рекомендации Отделу Подбора Службы Соответствия, касающиеся одежды, обуви, атрибутов и материалов для их изготовления (Исх. СР-1267/90-У).

Сведению специалистов по лингстике также переданы данные о некоторых особенностях языка изучаемого периода, ранее им неизвестные (Исх. СР-1267/91-У).

Психофизическое состояние Номера нормальное, с учетом обычных изменений, сопутствующих броскам вообще и особо дальним, в частности. Все опасения Медицинской Службы относительно высокой мощности силы инерции Поля в момент торможения и ее влияния на мозг Номера оказались неподтвержденными.

В ходе проведения операции «Святая Земля», на стадии номер один — «Путь», — полевой агент Шестой, залегендированный под местного жителя, старика, 67–68 лет, вступил в непосредственный контакт с несколькими людьми, преимущественно женщинами и детьми. Во время контактов проводилось обязательное, по стандартным параметрам, сканирование объектов общения. Данные расшифрованы и обработаны. (Приложение 1.)

При контактах с местным населением на агента не производилось никакого эмоционального или физического воздействия, способного исказить данные. Сверх необходимости агент не входил в тактильные контакты с людьми. Вербальные контакты строились согласно ранее подготовленным сценариям. Обращаю Ваше внимание на то, что в ходе броска был задействован резервный сценарий общения, разработанный по коду «Слом». Это произошло во время стадии два — «Семья», второй и основной части Операции. Был установлен контакт с семьей объекта «М» центрального объекта изучения. Параллельно контакту агентом был осуществлен сбор данных об окружающей обстановке.

Детекторы полей показали полное отсутствие каких-либо сформированных излучений. Радиологическая обстановка спокойная. Однако при замере Тау-фона было выявлено полное отсутствие каких-либо скачков его уровня во время контакта с объектом «М». Позволю себе напомнить, что Служба Соответствия прогнозировала в этом случае высокий показатель Тау-фона, так как объект «М» является «Ключевым». Проверка производилась несколько раз, датчики для измерения фона исправны. Результаты обработки данных указывают на подтверждение ситуации «Слом».

В ходе контакта был проведен анализ достоверности получаемых от населения данных. Недостоверных данных не получено. Родственные связи в семье, с которой контактировал Шестой, проверены, несоответствий не выявлено. Службой Соответствия были дополнительно изучены связи объекта «М» с его родственниками особенно с детьми (проведен экспресс-анализ ДНК), родство подтверждается. Биологический возраст объекта «М» также не соответствует утверждениям Службы Соответствия (см, доклад Хроно-счетчика «Агий», исх. А-1775-во), ссылающейся не на апробированные исторические источники, а на чисто литературные. Все эти факторы свидетельствуют о развитии событий по коду «Слом».

Имеющиеся доказательства указывают на то, что мы имеем дело с крайне опасным историческим сломом, требующим немедленной корректировки. Прошу Вашего согласия на проведение экстренного совещания руководства Служб с последующим оперативным вмешательством в ход Истории.

ПРИЛОЖЕНИЕ 1

К сведению всех Служб, занятых в операции «Святая Земля»

Список объектов (людей), контактировавших с Полевым Агентом номер шесть во время пребывания в г. Назарет (Нацрат)

Объект номер 1.

Женщина. Возраст: 36 лет. Вид контакта: близкий вербальный. Бактерицидной опасности не выявлено. Интенсивность фона: низкая (норма).

Объект номер 2.

Женщина. Возраст: 18 лет. Вид контакта: близкий визуальный. Бактерицидной опасности не выявлено. Интенсивность фона: низкая.

Объекты номер 3, 4, 5, 6, 7, 8.

Дети. Возраст: от 4 до 12 лет. Вид контакта: визуальный, тактильный. Бактерицидная опасность; низкая. Интенсивность фона: низкая.

Объекты номер 9,10,11.

Женщины. Возраст; 20, 22 и 55 лет соответственно. Вид контакта: визуальный. Со старшей женщиной (имя: Мирьям, совр. Мария): вербальный и тактильный. Бактерицидная опасность: низкая. Интенсивность фона: выше нормы.

Объект номер 12.

Мужчина. Возраст: 61 год (имя: Йосеф, совр. Иосиф). Вид контакта: вербальный, тактильный. Бактерицидная опасность: низкая. Интенсивность фона: низкая.

Объект номер 13.

Мужчина. Возраст: 19 лет (имя: Яаков, совр. Иаков). Вид контакта: вербальный, тактильный. Бактерицидная опасность: низкая. Интенсивность фона: крайне низкая.

Объекты номер 14, 15, 16, 17, 18.

Дети. Возраст: 3 мес., 2,5 года, 5, 7,12 лет соответственно. Вид контакта: вербальный, тактильный. Бактерицидная опасность объектов 14,15,16: низкая. Объектов 17,18: в пределах нормы. Интенсивность фона: не измерялась.

Объект номер 19.

Код «М» — «Ключевой». Мужчина. Возраст: 40 лет (имя: Иешуа, совр. Иисус).

Вид контакта: вербальный, тактильный. Бактерицидной опасности не выявлено. Интенсивность фона: крайне низкая.

Примечание.

Прогноз Службы Соответствия: расчетный уровень Тау-фона объекта «М» должен находиться в пределах 60–65 единиц. Измеренный на месте уровень не превышает 12–15 единиц.

Конец документа.

ПРОЛОГ — 3

ЕВРОПА. ДОВИЛЬ. 2157 год от Р.Х., месяц январь

Степень секретности «О»

ФРАГМЕНТЫ СТЕНОГРАММЫ ЭКСТРЕННОГО СОВЕЩАНИЯ БОЛЬШОГО СОВЕТА СЛУЖБЫ ВРЕМЕНИ

Тема: Операция «Святая Земля»

Присутствуют:

Майкл Дэнис — Главный инспектор Службы.

Стефан Джереми — Начальник Отдела перемещений и расчетов Технической Службы.

Уильям Соммерсон — Начальник Службы Темпоральной Разведки.

Закари Уайт — Начальник Службы Соответствия.

Клэр Роджерс — Эксперт Службы Соответствия, Доктор истории, Доктор психологии.

Борис Зернов — Начальник Отдела коррекции Службы Соответетвия.

Том Айронс — Начальник Технической Службы.

Дэнис — Господа, прошу прощения у вас за то, что пришлось поднять всех по тревоге, но…

Зернов — Майк, все прекрасно понимают, в чем дело. Если уж нас вызвали среди ночи по коду «Слом», то извиняться тут куда как бессмысленно…

Дэнис — Спасибо, мистер Зернов. Господа, сразу к делу: у нас — слом. Во всяком случае, по-другому я ситуацию оценить не могу. Господин Соммерсон два часа назад представил мне отчет об итогах плановой операции разведки под кодовым обозначением «Святая Земля», и они, доложу вам, крайне неутешительны. Вилли, пожалуйста.

Соммерсон — Спасибо, мистер Дэнис. Сегодня вернулся из броска наш полевой агент номер шесть. Господа из Технической Службы знают: мы впервые использовали тайм-капсулу третьего поколения с новыми поле-генераторами, что дало нам возможность продвинуться еще на двести лет назад от прежней крайней точки.

Айронс — Как, кстати, наша машинка сработала?

Соммерсон — Ваше оборудование работает, кстати, как часы, извините за литературный штамп. Но вот сами часы, кажется, сбились, и очень круто. Дело в том, что наш человек нашел в прошлом сорокалетнего Иисуса, известного в истории как Христос, обремененного семьей и постоянной работой…

Джереми — Ах, вот в чем слом! А я-то голову ломал… Ни черта себе!.. Господа, а вы, случаем, не ошиблись? Я имею в виду, — того ли человека вы приняли за Христа? Он же вроде…

Роджерс — Того, мистер Джереми. К великому сожалению, того самого.

Соммерсон — Я продолжу. Точность данных, доставленных агентом, — причем Шестой является одним из лучших! — не оставляет нам ни малейшей возможности усомниться. Иисус Христос, по этим данным, — никакой не Мессия, а простой плотник в городе Назарет в 33 году нашей эры. Или иначе: от Рождества Христова… Имеет детей, живет с семьей, чувствует себя прекрасно.

Джереми — Раз такое дело, то чье же распятие я видел сегодня утром над собственной кроватью? В чью честь выстроен храм на бульваре Сен-Жак? А тысячи… нет, миллионы других храмов?.. Или Мессия взял в качестве псевдонима имя простого плотника и под ним творил чудеса? Да это же нонсенс!

Дэнис — Позволю себе заметить, Кормчий, что ликвидация нонсенса, если он ломает ход Истории, — это и есть наша прямая обязанность. Поиск и ликвидация! Прости, что я вынужден напоминать тебе азбуку, но твои шуточки, знаешь ли… Не время и не место… С тех самых пор, как Исиро Насаки перенес свою долбаную муху в своей долбаной лаборатории на пять минут назад, у нас начался перманентный нонсенс. Ты же со временем работаешь, что за идиотские вопросы! Ты за своим Биг-Брэйном уже совсем чувство реальности потерял.

Джереми — Я, конечно, прошу прощения, но как же тогда…

Дэнис — Мы здесь для того и сидим в черт знает каком часу ночи, чтобы выяснить, «как же тогда»!

Уайт — Три часа сорок минут, сэр.

Дэнис — Спасибо, Зак. Миссис Роджерс, вы, как историк Службы, попробуйте привести аргументы в пользу того, что мы имеем дело со сломом. А то некоторые что-то слишком весело настроены…

Роджерс — Для начала сразу скажу, чтобы предварить ваши вопросы: мы абсолютно уверены в том, что найденный Шестым человек является именно Иисусом Христом. Это подтвердилось анализом ДНК клеток кожи, привезенных агентом.

Айронс — Я и не подозревал, что мы имеем в своем распоряжении образец ДНК Христа!

Роджерс — Имеем. Мы немедленно обратились в Ватикан, и нам прислали эти образцы, взятые с плащаницы, известной под названием «туринская», в которую, по преданию, завернули тело Иисуса, снятого с креста.

Айронс — Кто сказал, что в Ватикане — подлинная плащаница? Это до сих пор никем не доказано, если я правильно помню.

Роджерс — Теперь доказано. Нами.

Уайт — Парадокс! Наш сорокалетний плотник, который не Христос, оказывается, был распят, снят с креста и завернут в плащаницу, которая, как реликвия, хранится в Ватикане. Бред!

Роджерс — Соглашусь. Но вот вам странность: этот бред абсолютно непонятным для меня образом подтверждает не просто необходимость, но и реальность проекта по исправлению слома. Раз Иисуса распяли, значит, он БЫЛ Мессией. БЫЛ, несмотря на то, что Шестой встретил плотника, а не богочеловека.

Уайт — А может, его распяли за… ну, не знаю… ну, за то, что он что-то украл… или убил кого-то…

Дэнис — Напомню тебе, Зак, что плащаница принадлежит не вору или убийце, а Мессии.

Уайт — Хорошо. Еще вариант, извините за настырность. Он был плотником в тридцать третьем году, в тридцать четвертом или тридцать пятом его малость озарило, а где-нибудь в тридцать восьмом его распяли и завернули в плащаницу.

Роджерс — Тридцать третий год — последний возможный срок, По многим расчетам, его распяли раньше, например, в тридцатом. Или, что скорее, в двадцать седьмом.

Уайт — Тогда я вообще ничего не понимаю…

Роджерс — Может, я продолжу и попытаюсь вкратце объяснить путаницу в датах?

Дэнис — Прошу вас.

Роджерс — Спасибо. Так вот. Человек по имени Иисус, как свидетельствует евангелист Матфей, родился в Вифлееме в год появления в небе так называемой Вифлеемской звезды. Еще одна временная библейская координата: царь Иудеи Ирод Великий, узнав от волхвов, что рожден грядущий Царь Иудейский, повелел уничтожить в Вифлееме всех младенцев — внимание! — возрастом от двух лет и ниже. Теперь исторические факты. Начнем с действительно реальной фигуры — с Ирода. Известно, что он умер весной четвертого года до нашей эры. Некоторые историки даже называют почти точную дату — начало марта. По Матфею, «избиение младенцев» произошло сразу после рождения Иисуса, то есть в декабре пятого года или в январе четвертого. Иными словами, Иисус мог родиться не позже двадцать четвертого декабря пятого года до… извините… Рождества Христова. Тогда еще вопрос: почему Ирод требует уничтожить всех младенцев, начиная с двух лет? Естественно предположить — подчеркиваю: только предположить, — что он не знал точного года рождения Иисуса — первое, или Иисус родился двумя декабрями ранее. Так возникает вторая возможная дата рождения — двадцать четвертое декабря седьмого года до нашей эры. Я склонна с этим согласиться. По крайней мере с годом — склонна. Почему? Ну, во-первых, Шестой определил возраст объекта «М» в сорок лет. А во-вторых, еще в семнадцатом веке великий Кеплер высчитал, на основании наблюдений своего ученика Бруновского, наблюдавшего в декабре 1603 года сочетание Юпитера и Сатурна в зодиакальном знаке Рыб, что это сочетание, естественно, повторяется после прохождения планетами всего Зодиака и оно — с возможными погрешностями — могло иметь место в седьмом году до нашей эры. Иначе: соединение иудейского Сатурна и эллинского Юпитера и есть знамение Мессии. Вывод. Скорее всего Иисус родился в седьмом году до своего официального рождения. Не нравится — пусть будет в четвертом. Но тогда Шестой ошибся в определении возраста объекта «М», с чем не согласится уважаемый мистер Соммерсон.

Соммерсон — Естественно.

Зернов — Вы оговорились, что его распяли в тридцатом…

Роджерс — Не оговорилась. Есть и такая версия, как есть и другие. Жил талантливый священник и ученый в двадцатом веке, Александр Мень, принял мученическую смерть, его позже канонизировали. Вот как он доказывает свою версию. В Евангелии от Иоанна Христос — когда изгонял из Храма торговцев, сказал: «Разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его». Противники его возражали: «Храм строился сорок шесть лет, и Ты в три дня воздвигнешь его?» Мень считал — это его мнение, — что начало строительства Храма относится к двадцатому году до нашей эры. Выходит, что этот диалог мог произойти не позже двадцать седьмого года. Плюс три года до казни — считайте… И это всего лишь один из вариантов исчисления года смерти.

Уайт — С ума сойти!..

Роджерс — Повторяю: это мнение священника Меня и других. Есть иные, которые для меня более убедительны…

Пропуск в стенограмме. Продолжение стенограммы.

Дэнис — Зак, ты работаешь в Службе больше меня. Такого слома ведь, не было, да?

Уайт — Да, мистер Дэнис. ТАКОГО еще не было. Сломы, как вы знаете, обнаруживаются с грустной регулярностью, но совсем не таких масштабов, конечно же. Даже сравнивать бессмысленно. Бывало, сами рассасывались… Но здесь явно не тот случай. Слишком много времени потеряно. У объекта «М», я имею в виду. Если вспомнить Новый Завет, объект уже три года как проповедовал…

Дэнис — Иисус, Зак.

Уайт — Мистер Дэнис, они все для меня объекты. Даже Иисус… У объекта есть жена, дети… Биография! Нет, все совсем не так, все куда более страшно, чем мы здесь хотим себе представить. Это катастрофа. Слом с точно прогнозируемыми последствиями на две с лишним тысячи лет вперед! До наших дней, господа. А главное, я пока не могу понять, что надо делать. В случае с русским химиком Менделеевым, к примеру, мы применяли гипносуггестию периодической таблицы элементов. Пять минут работы — и домой. А он проснулся озаренный. И то мы тогда на месяц опоздали! Но этому объекту, Иисусу, ведь не внушишь во сне, что он Мессия. Слишком много событий в его жизни уже успело произойти. Не знаю…

Айронс — А если мы попробуем продвинуться еще на три года назад?

Джереми — Том, тогда мы рискуем закинуть агента куда-нибудь в Средиземное море. Шестому пришлось шесть миль пешком идти. А мы рассчитали все до миллиметра и все равно промахнулись. Нам надо еще работать и работать над коррекцией. Чем больше мощность поля, тем больше пространственная погрешность.

Айронс — Ничего, доберется. Ведь ты же у нас Кормчий… Спасательный жилет ему дадим. Закопает потом. Шучу… Придется рассчитать все как следует. Выхода-то у нас нет, правильно? К тому же, я полагаю, наши новые тайм-капсулки способны и на большее. Вот только как, по-вашему, превратить обыкновенного человека в Мессию? Библию ему прочитать?

Уайт — Надо будет — прочитаем!

Дэнис — А в самом деле, Зак, какие методы тут возможны?

Уайт — Мистер Дэнис, прислушайтесь ко мне, повторяю, я, честно говоря, пока не знаю. Нам никогда прежде не приходилось сталкиваться с такими фантастическими по значимости задачами. Да, мы делали многое. Мы помогли бежать Наполеону с острова Эльба. Мы спасли Паганини от перелома руки. И третье, и десятое, и сорок девятое… Но все прежние сломы — если сравнивать с этим, скорее сломчики, — их все мы всегда корректировали простым оперативным вмешательством. А здесь нам придется, видимо, создавать с нуля новую личность… Нет, пока не могу ничего предложить…

Дэнис — О'кей, Уайт, кончайте паниковать. По сути, вы уже предложили: создать личность. В конце концов, это всего лишь техническая проблема. Да, до сих пор нами не встреченная, но решаемая. Плюс к тому: мы ОБЯЗАНЫ ее решить. Господа, давайте рассуждать так; при ликвидации всех сломов мы непременно находили критическую точку в истории или жизни объекта, в которой и проводили более или менее локальную коррекцию. С сорокалетним многодетным плотником мы ничего локально сделать не можем. То есть можем, но что это нам даст?.. Значит, нам следует найти в его жизни некий переломный момент, когда возможно на него кардинально воздействовать. Это ясно. Другое дело — как воздействовать?.. Вопрос остается открытым. Давайте прервемся, пожалуй. От кофе, полагаю, никто не откажется?

Пропуск в стенограмме. Продолжение стенограммы.

Джереми — Мистер Дэнис!

Дэнис — Слушаю, Кормчий.

Джереми — Биг-Брэйн, я считаю, может разработать систему причин и событий, которые были бы способны изменить взгляды объекта на окружающую реальность. То есть мы сможем сделать его как бы «не от мира сего», но… с религиозным уклоном, что ли… Наверное, так.

Дэнис — Ну-ка, Стеф, поподробнее.

Джереми — Эта программа называется «Психо-матрица». Разработка закончена, мы собирались вам докладывать… Матрица позволяет перестроить сознание человека в несколько этапов. В итоге человек должен отвечать требованиям, заложенным в него программой. Однако это не зомбирование. Перестройка сознания происходит с участием собственно объекта, но абсолютно незаметно для него самого. Главное — обозначить цель. Тогда психо-матрица будет плавно подводить к ней своего носителя. Таким образом, нам не нужны многочисленные полевые агенты, создающие необходимые условия и контролирующие обстановку. Человек сам устроит все, как ему надо. В нашем случае, как надо Истории. Как было в Истории. Но для того, чтобы объект смог более или менее успешно моделировать благоприятные для себя обстоятельства, он должен обладать хотя бы минимальными парапсихологическими способностями. Если мы сможем обнаружить их у объекта, потом ввести в него психо-матрицу и активировать паранормальность, то с большой долей вероятности через какое-то время у нас получится некое подобие Мессии.

Дэнис — Некое подобие? Подобие не проходит, Стеф.

Джереми — Мистер Дэнис, мы еще ни на ком это не проверяли. Эта матрица вообще лабораторный образец. Все, что я о ней только что рассказывал, пока теория. Я не знаю, как поведет себя психо-матрица в мозгу у человека первого века нашей эры. Пока она развивается, за ней контроль не нужен, но когда она активируется, за объектом должен кто-то следить. И корректировать любые отклонения от программы. Объект элементарно может забывать принимать пищу. Ну, это так, к примеру…

Дэнис — Стало быть, нашему Пастырю надо назначить пастыря… Интересно получается. Где же вы были раньше со своей матрицей, а, Кормчий?

Джереми — Раньше не было таких сломов, и раньше не было такой матрицы.

Дэнис — Да уж. Так значит, когда нам нужно будет вводить в Иисуса психо-матрицу, чтобы она успела развиться? И вообще, как все это происходит?

Джереми — Происходит-то просто. Нам нужно зафиксировать объект на два, максимум — три часа. Естественно, изолировать его от посторонних глаз. За это время Техники введут в мозг психоматрицу и отпустят его с миром, но уже потенциально новым человеком. Само собой разумеется, ни о каком внешнем воздействии он помнить не будет. А вот когда это делать… По нашим расчетам, формирование матрицы должно потребовать около двадцати лет…

Дэнис — Сколько? Да вы что?

Джереми — Что поделать! Иначе объект станет непредсказуем. Мы так предполагаем. Например, сойдет с ума, и мы его окончательно потеряем… Я повторяю, человек с матрицей до всего доходит сам, она просто помогает ему в этом, как бы подсказывает ему его возможности. Разве можно сформировать новую личность за короткий срок? Для этого требуется целая жизнь!

Дэнис — Вы хотите сказать, что мы должны ввести матрицу Иисусу в подростковом возрасте?

Джереми — Определенно. Тридцать три минус двадцать — тринадцать. Примерно так…

Роджерс — Двенадцать. Такой возраст вам подойдет?

Джереми — Почему именно двенадцать?

Роджерс — Позволю себе напомнить вам, коллеги, некий фрагмент из Нового Завета. Конкретно — из писания евангелиста Луки. Это единственный источник — я имею в виду канонический, признанный Церковью, — в котором есть упоминаниео детских годах Иисуса. И тоже — единственное. Каждый год семья Иосифа и Марий вместе с детьми, конечно, — совершали из Назарета паломничество в Иерусалим, на праздник Пасхи. Когда Иисусу уже исполнилось двенадцать, они тоже проделали этот отнюдь не короткий — более ста километров — путь. Праздник закончился, и они пошли обратно. Видимо, шли толпой, родственники, соседи… И по прошествии дня обнаружили, что Иисуса с ними нет. Они вернулись в Иерусалим, искали сына везде, целых три дня искали, как пишет Лука, а нашли — в Храме. И то, что они увидели — опять, если верить Луке, — поразило:-это был совсем незнакомый им Иисус. Он сидел среди учителей — видимо, священников, — задавал им вопросы, слушал ответы и тут же возражал, предлагал собственные варианты. Как пишет Лука: «Все слушавшие дивились разуму и ответам Его». А дальше — весьма странная для примерного двенадцатилетнего мальчика реакция. На упреки родителей он ответил так: «Зачем было вам искать меня? Или вы не знали, что мне должно быть в том, что принадлежит Отцу моему?» И замечательная реплика Луки: «Но они не поняли сказанных им слов».

Джереми — И я не понял.

Роджерс — Все говорит о том, что это был другой Иисус. Может быть, ваши Техники, Джереми, уже подсадили ему психо-матрицу?.. Тогда, кстати, совпадение проб ДНК на плащанице и проб, привезенных из броска Шестым, может получить объяснение…

Дэнис — Спасибо, Клэр, я читал о петлях времени, но я не люблю фантастику… Полагаю, господа, вопрос решается однозначно. Готовим проект по ликвидации слома. Всем службам предоставить планы своих действий. Срок — сутки. Как назовем проект?

Роджерс — И все-таки — «Мессия».

Дэнис — Принято.

Зернов — Минутку, Дэнис. Нам готовить соответствие для группы. Понимаю, что три — пять лет — не срок, но все же: в какой именно год пойдет группа Мастера? Я задаю этот вопрос, исходя из той путаницы в датах смерти и рождения Христа, о которой говорила Клэр. Тридцатый, тридцать третий. Седьмой, четвертый. И наконец: по Библии, Христос умер и вознесся в возрасте тридцати трех лет, а по данным разведки ему — сорок…

Дэнис — Борис, я дал сутки на подготовку планов. За это время вы должны ответить на все вопросы друг друга.

Роджерс — Мистер Дэнис, дайте мне пару минут. Вопрос и вправду принципиальный.

Дэнис — Ну, хорошо, Клэр. Две минуты.

Роджерс — Борис, подумайте сами: какая, в сущности, разница — в каком году он родился и в каком принял смерть? Две с лишним тысячи лет мы ведем наше летосчисление от Рождества Христова. Разве уточненные варианты даты его рождения что-нибудь изменили в мире? Ни-че-го! Ноль возмущений. Две с лишним тысячи лет мы называем тридцать три года — возрастом Христа, потому что принято считать, что его распяли в этом возрасте. Обратили внимание? Я сказала: принято считать. И даже если завтра мы будем знать точно, что он погиб в сорок или позже, разве это знание что-то изменит в нашем отношении к самому великому мифу Истории?.. Да, Иисус был реальной личностью, это вам сегодня человек Соммерсона подтвердил безоговорочно. Да если б и не был? Что бы это изменило? Еще раз повторю: ни-че-го. Потому что его последователи — ученики, апостолы, евангелисты канонические и апокрифические — выстроили Миф. И там сказано четко: тридцать три года — это возраст Иисуса Христа, вернее — возраст, когда он погиб, воскрес и вознесся. И к черту все исторические несоответствия! Мастера пойдут создавать Миф. А уж как они это будут делать — с психо-матрицей или с чем-нибудь еще, — вопрос техники. Поэтому я, как эксперт Службы Соответствия, утверждаю: абсолютно не важно, какую дату мы примем за момент рождения объекта «М» и в какой именно год уйдет группа Мастера. Предлагаю — шестой год нашей эры. Иисусу — двенадцать с лишним лет. Да и разве на таком огромном временном расстоянии — две тысячи сто пятьдесят один год! — погрешность, в пару-тройку лет что-то сломает?

Дэнис — Ваше время истекло, Клэр. Спасибо за страстность. Юмор у нас уже был, а вот темперамента среди ночи явно не хватало. Что же до сути сказанного соглашусь: берем предложение миссис Роджерс за исходное. Пара-тройка лет на таком отрезке времени возмущений не создаст. И еще. Клэр права: в данном случае мы только убираем слом и начинаем Историю. А создавать ее, строить — тем, кто пойдет за объектом «М». Все, господа. Беспокойной вам ночи и такого же дня.

Конец стенограммы.

ПРОЛОГ — 4

ЕВРОПА. ДОВИЛЬ, 2157 год от Р.Х., месяц январь

ВСЕМ ПОДРАЗДЕЛЕНИЯМ СЛУЖБЫ ВРЕМЕНИ СРОЧНО

ПРИКАЗ

В связи с экстренным проведением операции коррекции в рамках проекта «Мессия», приказываю:

1. Всем службам и подразделениям перейти на усиленный режим работы. Находящихся в отпуске сотрудников немедленно вызвать на рабочие места.

2. Командование оперативной частью проекта «Мессия» возложить на Мастера-3 Петра Анохина.

3. Технической Службе в срок.24 часа подготовить тайм-капсулы № 3, 9, 12 к работе.

3.1. Установить круглосуточное дежурство Техников при поле-генераторах.

3.2. Выделить для переброски следующее оборудование:

— генераторы поля массового восприятия (три комплекта);

— молекулярные синтезаторы органики (два комплекта с необходимыми расходными материалами);

— прибор для внедрения психо-матрицы СВ-1;

— программный продукт для СВ-1.

Все оборудование снабдить соответствующей маскировкой.

4. Отделу Коррекции:

4.1. провести регламентный инструктаж среди оперативных работников;

4.2. подобрать двух кандидатов из Технической Службы для последующего тестирования и переброски;

4.3. передать руководство отобранными кандидатами Мастеру-3 Петру Анохину на весь период операции «Мессия» без ограничения времени.

5. Службе Соответствия рассчитать «легенды» для Мастера-3 и Техников, приготовив необходимый реквизит.

6. Лингвистическому Отделу произвести коррекцию языковой программы согласно обновленным по итогам разведки-1 требованиям и снабдить ею участников операции.

7. Отделу Перемещений и Расчетов подготовить координаты точек для переброски людей и оборудования.

8. Медицинской службе:

8.1. установить усиленный режим дежурства у Створа Приема тайм-капсул;

8.2. провести психологическую и физическую подготовку участников операции;

8.3. снабдить участников операции устройствами контроля жизнедеятельности и индивидуальными медицинскими наборами.

9. Стратегическое руководство проектом «Мессия» принимаю на себя.

10. В случае успешного завершения операции и проекта «Мессия» в целом всем непосредственным участникам будет выплачена внеочередная премия и предоставлены полностью оплаченные отпуска.

Да хранит нас Бог!

Главный инспектор службы времени Майкл Дэнис

ДЕЙСТВИЕ — 1

ЭПИЗОД — 1

ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 6 год от Р.Х., месяц Нисан

Петр шел по улице, по единственной, имеющей название — Терапийонская, шел от Северных ворот — вниз, мимо Храма, в Нижний город, а вернее, протискивался сквозь предпасхальную толпу, сквозь бело-черно-золото-красно-голубую, шумную и жаркую людскую мешанину, он наступал на чьи-то ноги, ему наступали на ноги, несильно били локтями в живот и грудь, подталкивали в спину, да и он вел себя столь же бесцеремонно, легко и походя распускал руки, вполголоса огрызаясь на древнееврейском, на арамейском, на греческом, слышал в ответ тоже ласковые пожелания на разных языках, однако все было вполне безобидно, просто уличная дневная толпа жила давно привычным ритуалом движения, которое вполне возможно было бы описать красивым математическим уравнением. Впрочем, Петр был далек от математики, в частности, и от прочих точных наук вообще. Он назывался Мастером, а эта фантастически редкая профессия — или все-таки образ жизни? — позволяла ему быть чистым эклектиком, знать всего понемногу, все быстро схватывать и запоминать, обо всем обязательно иметь представление, поскольку людей много и все они — разные, и знания у них — разные, и интересы, и желания, и мечты, и мысли. Да, истина куда как банальна, но мир-то как раз и держится на банальных истинах, небанальные его то и дело норовят сковырнуть. Но пока, к счастью для мира, не выходит.

Петр, повторим, протискивался сквозь толпу, которая ближе к Храму, к лестнице и мосту, ведущим на торговую галерею, становилась максимально непроходимой, вязкой, и привычно блокировал в мозгу оглушительный фон из множества знаний, интересов, желаний и мыслей, в избытке копившихся в головах встречных и попутных прохожих, тем более что знания эти — по определению! — были невелики и зачастую неверны, интересы примитивны, желания наивны, а мысли…

Но прорвалась сквозь барьер одна опасная — вдруг прорвалась: какая у мужика, то есть у него, у Петра, красивая золотая пряжка с золотой же цепочкой на поясе… То ли восхищение, то ли все-таки жадная зависть с подспудным желанием срезать означенную пряжку, когда Петр зазевается: в такой толпе это сделать несложно. Прислушался: да, желание срезать все отчетливее, сильнее…

Петр невольно поднял глаза и встретился с юным и по-юношески длинноволосым парнем, с едва проросшей темной бородкой, одетым в одну нижнюю рубаху бедняка, сделанную из грубой толстой ткани, в довольно-таки грязную прямую рубаху, малость тронутую — скользяще отметил Петр — серой плесенью, так называемой платяной проказой, частой болезнью одежды нищих.

Парень двигался чуть слева и сзади Петра, поспевая за ним в тесноте. Скорее всего поначалу он продирался навстречу, заметил богатую пряжку на богатом и праздном прохожем, вот и развернулся мгновенно — в надежде на поживу. А Петр, сражаясь с фоном, упустил маневр. А может, и славно, что упустил?..

— Что тебе понравилось? — Петр быстро, наотмашь, огорошил парня коротким и неожиданным для того вопросом, так же быстро, предупреждая паническое бегство, ухватил его за руку, поддернул к себе. — Пряжка? Зачем она тебе?

— Откуда… — Парень не сдержал изумления, но — честь ему и хвала! — сумел собраться и с максимально возможным достоинством спросить: — Мне она не нужна, досточтимый. Разве я не вправе восхититься прекрасным?.. Но я поражен вашей проницательностью.

Говорили на арамейском. Скорее всего парень пришел в город с севера.

Петр по-прежнему крепко держал его руку, хотя это казалось странным и не слишком приличным: что нужно богатому господину от нищего прощелыги? Но в данном случае Петру плевать было на все местные правила приличий: впервые за двое суток своего бытия в Иерусалиме Петр услышал паранорма, пусть слабенького, пусть неумелого, не знающего о своей паранормальности, но все же, все же. Даже если этот парень в итоге окажется пустышкой, Петр радовался: есть начало.

Он не просто умел, говоря по-бытовому, как, кстати, любили говорить его коллеги по Службе, слышать мысли. Он умел выискивать людей с паранормальными способностями, с пси-полем, а отыскав подобного, умел развить в нем эти способности — естественно, до того максимального предела, который допускает конкретный человеческий мозг. У всех известных Петру паранормов, у всех, лично обученных им, этот предел различен: у кого — ближе, у кого — дальше. Вероятно, и у самого Петра тоже был — где-то, когда-то, как-то! — такой предел, но Петр не знал его. Не дошел. Не уперся.

Пока? Может быть — пока. Но именно потому, что Петр не ведал предела своим паранормальным способностям, он и звался Мастером. Их всего — пятнадцать. На целую планету Земля о ее двенадцатимиллиардным населением. Всего пятнадцать человек!

В самом деле, Петр имел право не любить точные науки и считать себя эклектиком.

Тем более что все пятнадцать работали на Службу Времени, а у Службы имелись лучшие математики, лучшие технари, лучшие историки, лучшие лингвисты, лучшие все-кто-бы-то-там-ни-был, плюс в любом желаемом количестве, а Мастеров всего пятнадцать. Можно бы сказать: каждый — на вес золота, да только не придумали, еще столько золота, чтобы уравновесить ценность этих пятнадцати для Службы. Да что там — для Службы! Для Земли! Так, во всяком случае, любил говорить Первый — главный инспектор Майкл Дэнис, и Петру нравилось, как он говорил.

— Как тебя зовут? — спросил, стараясь высокомерно, Петр, не ответив на толковый вопрос парня.

— Шауль, — сказал парень, хотя и упираясь, но все же идя за Петром: ах, любопытство, любопытство, которое сгубило какую-то английскую кошку, еще неизвестную в местных палестинах. Кстати, буквально: в Палестинах…

— Щауль, сын Закарии из рода Хавакука. Я из Галили.

— Из Галили — это хорошо, — проговорил Петр, опять поражаясь, как ему славно везет сегодня. Паранорм, да еще и из Галилеи!.. — А что ты делаешь в Иершалаиме, сын Закарии? Только не говори, что ты пришел сюда на Хаг Песах, на праздник опресноков. Я все равно не поверю.

— Почему? — к месту удивился Шауль.

— А где же твой отец Закария? А где твоя мать… Как, кстати, имя твоей уважаемой матери?

— Ее имя Элишева, она из рода Агарона… Она и все родственники здесь, в городе. Мы остановились неподалеку от Храма. А отец — дома, он — священник в нашей синагоге, служит сейчас. Он не мог пойти с нами… А я просто пошел погулять. Сам. Один. Я же недалеко…

Петр отчетливо слышал, как в голове Шауля — или Саула, Савла, по-современному, — живут, сосуществуя, не смешиваясь, несколько пластов. Пласт явный — проговариваемый, пустой, заболтанный. Пласт иной — скрыть истинное, тайное, но такое по-детски смешное; ну сбежал он от родственников, ну не сказал им о том, захотелось и впрямь пошляться по великому городу, может, даже и спереть чего подороже. Вот пряжку, например… И третий пласт — интерес, интерес жадный: кто он — незнакомец, богач, что хочет? И ведь ни малейшего страха — только желание знать.

Хороший мальчик, очень перспективный.

Только почему сын священника так бедно одет? Что, этот Закария экономит на сыне?..

Впрочем, это пустое любопытство.

— Помнишь слова из книги Шмот нашего Учителя Моше:

«Пройду мимо вас, и не будет между вами язвы губительной»? А ты прошел и что? Пряжка тебе моя понравилась, украсть решился… — Петр смухлевал, передернул истинный смысл слов Моисея, справедливо полагая, что мальчик, даже сын священника, не слишком силен в знании Торы. — Я подарю тебе ее, если ты пойдешь со мной.

— Куда? — Умен, пронырлив, а ведь испугался. Петр явственно почувствовал липкое. С этим чувством у него ассоциировался страх.

— Не бойся. Я не имею дела с мальчиками. Я люблю женщин. Я просто хочу говорить с тобой.

— О чем? — Липкое мгновенно ушло.

Поверил? Или почувствовал, что Петр говорит правду? Скорее второе…

— О жизни, мальчик. О твоей жизни. О жизни других людей, которые умеют видеть и слышать. Ты понимаешь, что это редкое свойство — умение видеть и слышать? Умеющий видеть — увидит многое, о чем не подозревают другие. Умеющий слышать — услышит… — И быстро, опять наотмашь, не давая расслабиться:- Скажи — что?

— Не знаю… — Парень явно задумался. Шел, уже не сопротивляясь, и Петр отпустил его руку. — Может быть, других людей? Может быть, ветер? Воду? Деревья? Траву? Я прав?

— Ты прав. Но мне кажется, что главное — слышать то, о чем люди не хотят говорить. Боятся, что их услышат.

— Но если они боятся, зачем их слышать?

— Чтобы знать, чего не надо бояться. И чтоб не боялись.

— Чужих? Врагов?

— Не бояться врагов — это очень просто, мальчик. Куда труднее — не бояться самого себя.

— Я не боюсь, — жестко сказал Саул.

— Я надеюсь, — ответил Петр.

И вдруг — как крепки мы задним умом, мы все, даже Мастера, великие из великих! — осенило: Закария и Элишева, Елисавета из Галили, то есть Галилеи! Совпадение? Мало ли людей с такими именами в Галилее? Но Закария — священник, а его жена — из рода Ааронова…

— У тебя есть братья?

— Есть. Один. Только он младше меня — Йешайагу. А еще — сестра…

Сестра Петра не интересовала.

— Сколько тебе лет? — перебил он Шауля.

— Четырнадцать исполнилось зимой. В прошлом году. Я прошел бармицву, я уже взрослый.

Петр замолчал, вспоминал намертво вдолбленное в него Биг-Брэйном. Если Иисусу сейчас — двенадцать, то два года разницы — это многовато. Но многовато — если опираться только на канонические тексты, а они — неточны, это уже ясно. По канону разница между мальчиками — едва полгода, год. Ну и что? И полгода или два года — не разница на дистанции в два тысячелетия, права Клэр. А мальчик-то, Саул, — перспективен, с ним можно работать, из него может получиться неплохой проводник.

— Почему же тебя назвали Шаулем?

Дурацкий, конечно, вопрос. Мальчик с недоумением смотрел на Петра:

— Я не знаю. Просто назвали…

Дурацкий вопрос — для Саула. Для Петра — вполне закономерный. Как отцу-священнику по имени Закария назвать первенца, если некто, известный в надмирных пространствах как Архангел Гавриил, явил себя Закарии во время службы в храме и возвестил тому о грядущем рождении в семье сына Иоанна, то есть Йоханана, который станет предтечей Мессии. Или — в позднейшей транскрипции Предтечей, с большой буквы.

Однако назвали Саулом.

Не явился Архангел, не объявил пророчества? Или евангелист Лука выдал желаемое за действительное?

Петр предпочел второе. Это объяснение в путанице имен куда надежнее коррелировалось с причиной броска…

— Знаешь, я буду звать тебя Йохананом, — мягко сказал Петр вторгся в податливый мозг парня, закрепил там этот нехитрый трюк со сменой имен, сделал это для Саула естественным и, главное, легко принимаемым. — И отцу с матерью скажи: ты теперь Йоханан.

И все-таки парень сопротивлялся. Сильным он мог оказаться, понимал Петр, его паранормальность очевидна. А разве Петру нужно что-то иное? Психо-матрица готова только для Иисуса. Саул-Иоанн изменит себя сам — с помощью Петра, естественно.

— Как я им объясню? Они не поймут. Я для них — Шауль.

— Поймут. Придется понять. Скажешь: так решил Учитель. И если будут у них еще сыновья, пусть знают: Йоханан уже есть.

— Вряд ли еще будут. Родители немолоды…

Что ж, с возрастом Закарии и Елисавета Лука не напутал. А с именами… Значит, он, Петр, и вправду станет для Саула-Иоанна Учителем. Петр был абсолютно уверен: он нашел — неожиданно, случайно, странно, словно ниспослано свыше! — человека, который может быть предельно необходим проекту «Мессия». Другое дело: необходимо ли сие самому мальчику…

Впрочем, Петр — Мастер, для него главное — Цель, а все остальное — вспомогательные средства. В том числе и люди.

Хотя парня жаль, жаль…

И все же, несмотря на лишние высокие чувства, первый урок/ следовало закрепить. Да и проверить — закрепленное…

Петр остановился, хотя в плывущей толпе это было и нелегко, положил руки на голову парня. Помыслил:

— Ты запомнил — как тебя зовут?

И услышал в ответ еле различимое, далекое-далекое, тоже по-мысленное:

— Запомнил, Учитель. Йохананом…

А между тем они пришли.

Пора познакомить Иоанна — именно так, забыли Саула! — со спутниками. Да и, кстати, следует сообщить в Службу о нежданной вариации Пути.

Они свернули в узкий отросток, убегающий круто вверх от шумной торговой улицы, и остановились перед двухэтажным грязно-белым каменным домом, выглядящим весьма богато для Нижнего города, как, впрочем, и должно быть в районе богатой улицы и практически на границе с действительно парадным районом — Верхним городом. Как, добавим, и должно соответствовать социальному уровню того, кем Петр существовал в Иерусалиме.

— Входи. — Петр толкнул дверь перед Иоанном.

— Вы здесь живете?

— Когда я в Иершалаиме, то здесь. Заходи. Я познакомлю тебя с моими друзьями. Они тоже станут тебя учить.

— Чему? — Петр чувствовал робость, вдруг возникшую в Иоанне. Если страх у него ассоциировался с липкостью, то чувство робости вызывало вкус лимонной кислоты. Это очень индивидуальные ощущения, присущие только Петру. У каждого Мастера они были свои.

В большой комнате за круглым низким столом возлежали на кушетках двое. Первый — молодой еврей в голубом хитоне без пояса, босой, короткобородый, лицо холеное, жесткое, с маленькими черными глазами. Второй — пожилой, толстый, длиннобородый, явно мерзнущий в каменном зале, поэтому кутающийся в шерстяной плащ, гиматий, не снявший с ног высокие закрытые сандалии. Это были помощники Петра, пришедшие в бросок вместе с ним: Жан-Пьер Мерсье, Старший Техник Службы, и Кевин Бакстер, тоже Техник, но еще психолог и историк. Они тянули легкое галилейское вино из серебряных кубков и о чем-то лихо беседовали друг с другом.

— Знакомься, — сказал Петр Иоанну, нерешительно остановившемуся на пороге. — Доктор Давид бен Матари… — толстый улыбнулся Иоанну, — и доктор Асаф бен Кайаффа, — молодой чуть кивнул, глядя на гостя поверх кубка.

— Кого ты привел к нам, Петр? — надменно Спросил доктор Асаф. — Надеюсь, он достоин знакомства с нами…

— Несомненно, — ответил Петр, улыбаясь. — Он — хороший мальчик и будет нам полезен. Его зовут Йоханан. Он из Галили, сын Закарии и Элишевы. Он способен учиться, у него хорошее поле. Мы станем учить его, пока сможем, пока хватит времени. А когда придет пора покинуть Иершалаим, мы покажем ему, куда надо идти и куда должен привести его Путь, назначенный нами, и назовем его Предтечей…

Молодой, Асаф или Жан-Пьер, резко поднялся, подошел к Иоанну, взял того двумя пальцами за подбородок, пристально всмотрелся в глаза.

Иоанн терпеливо ждал.

— Ты уверен? — спросил Асаф у Петра.

— Я редко ошибаюсь.

— Матрица у нас одна.

— Вторая не понадобится.

Асаф отпустил Иоанна, быстро пошел по залу — от стены к стене, как привык у себя в лаборатории.

Давид-Кевин, продолжая возлежать на кушетке, лениво сказал:

— Пусть мальчик подождет в другой комнате. — И к Иоанну: — Не обижайся, друг. Все будет хорошо, Петр никогда никого не обманывал.

Иоанн взглянул на Петра. Тот кивнул:

— Я позову…

Иоанн вышел, и Давид-Кевин, отхлебнув кислого галилейско-го, столь же лениво спросил:

— Сколько тебе понадобится времени, чтобы сделать из него Крестителя?

— Говори: Предтечу, Нет пока такого слова — Креститель, время не пришло… А сроку?.. Неделя, — сказал Петр. — Или две. Или месяц. Я не знаю пока.

— Это сейчас, — усмехнулся Давид-Кевин. — а через двадцать лет?

— Вряд ли больше. Я заложу в него спящую программу. А в следующий бросок — разбужу. Он — не Мессия, он — только проводник, паранорм одной функции.

— А с чего ты взял, что этот малый — тот самый Иоанн? Закария, Елисавета сколько таких пар в Галилее? Две, пять, десять?.. Сейчас ты заложишь в него монопрограмму на проповедь Крещения или Очищения, так и вправду точнее, на проповедь явления Мессии, а где-то рядом растет настоящий Иоанн, который к этой проповеди придет сам. Что будем делать тогда?

— Ты паникер, Давид. Будет только один Иоанн Креститель. Второй Галилее не явится. Я так решил, и это моя проблема. Оставь ее мне.

Асаф прекратил пустое хождение по залу, затормозил перед Петром — только за подбородок его не взял, как Иоанна.

— У нас есть Цель, — яростно проговорил. — Мы не можем отвлекаться. Ты не имеешь права!..

И тут Петр закаменел лицом. Сказал жестко:

— Вы не можете отвлекаться — вы и не станете. А я имею право на все. Ты забыл, Асаф, кто я…

И Асаф будто сдулся, как воздушный шарик, будто даже ростом стал меньше.

Сказал виновато:

— Извини, Мастер. Не держи на меня зла.

— И в самом деле, — засмеялся Давид, — это ж его операция, ты чего, Жан-Пьер?.. Кончайте спорить, зовите парня, нальем ему вина и начнем разговоры. Неделя, две, месяц — Мастер определяет… Да, кстати, Петр, ему бы надо рубашку постирать: совсем заплесневела…

— Мы ему сегодня новую купим. — засмеялся Петр.

ОТСТУПЛЕНИЕ

Из бесед Мастера-3 Петра Анохина (далее — М.) с экспертом-историком Службы Соответствия Клэр Роджерс (далее — Э.)

М. У меня времени — кот наплакал, а вопросов к вам — миллион.

Э. Попробуйте успеть.

М. Я уже помню наизусть весь Новый Завет, сейчас работаю с Ветхим…

Э. По логике, надо было наоборот. Начинают сначала.

М. Да знаю я! Торопился. Исправлять затруднительно, сами понимаете… Я читал стенограмму совещания Большого Совета плюс — знание всех канонических евангелий плюс добротное, в свое время, изучение истории…

Э. И ваш миллион вопросов — о хронологических нестыковках, так?

М. Угадали. У вас есть ответы?

Э. Точных — нет ни у кого. Существуют варианты. Среди них есть для меня предпочтительные.

М. Предпочтительные — по каким принципам?

Э. Предпочтительные — по исторической логике. Я же не только историк, я же еще и психолог… Не тратьте время зря, задавайте свои вопросы. Начнем с первой сотни, если ваш миллион — не фигура речи. Первый — дата рождения Христа, угадала?

М. Естественно. Когда же он все-таки родился?

Э. Точно скажу одно: не в ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое декабря нулевого года по христианскому летосчислению.

М. Это-то я понял, это даже Церковь давно признает. Но когда: в четвертом году до, извините, Рождества Христова? В пятом? В седьмом? И как быть с ежегодно празднуемой датой Рождества?

Э. Начнем с жизни и смерти Ирода Великого, поскольку евангелистские тексты однозначно утверждают, что Мессия родился в период его правления. Он и впрямь был великим правителем — со знаком «минус» или со знаком «плюс», это на абсолютную величину не влияет. Иудейскую провинцию Римской империи при Ироде можно назвать процветающей. Расцвет — по сравнению с предшествующими периодами — строительства, торговли; великолепные отношения с Римом; спокойствие внутри страны, правда, выстроенное на хорошо отлаженной системе тотального сыска и немедленных наказаний за неповиновение, очень часто — массовых наказаний. Да, он был диктатор, тиран, деспот, самодур, параноик, везде и всюду видевший заговоры, даже в собственной семье. Он повелел казнить истинно любимую им жену Мариамну — абсолютно параноидальный поступок, который, по свидетельству историков, еще более повлиял на психику Ирода. Позже он казнил своих сыновей Александра и Аристобула, это восьмой год до Р.Х., извините за аббревиатуру…

М. Я слушаю, слушаю…

Э. Незадолго до смерти, а именно — в пятом году, у Ирода возникают подозрения в отношении третьего сына — Антипатра. Кстати, вот слова императора Августа, с которым у Ирода при жизни сложились прекрасные отношения, но сказанные после смерти царя: «Лучше быть свиньей Ирода, чем его сыном»… Годом раньше наместником Рима в Сирийской провинции, куда входила Иудея, стал Публий Квинтилий Вар…

М. В Евангелии от Луки — Квириний…

Э. Либо ошибка евангелиста, либо результат последующих правок. Ну и похожесть имен: Квинтилий — Квириний… Так вот, Квинтилий судил Антипатра по просьбе Ирода, Антипатр не смог доказать свою невиновность, был заточен в темницу и за несколько дней до смерти отца предан казни. Еще раз извините за архаичность терминологии: это влияние стиля Иосифа Флавия… Кстати, вы его не успели прочесть? Я имею в виду «Иудейские древности»?

М. Когда?

Э. Найдите время, это необходимо. Я подготовлю вам максимально краткий список книг, который вы просто обязаны усвоить. Вы же — Мастер, у вас — свои методы во всем, в том числе — в чтении… Но — дальше. Ироду было уже за семьдесят, он был тяжело болен. В начале марта четвертого года он умер. Когда же он успел отдать приказ об «избиении младенцев» в Вифлееме?.. Напрягите память, выдайте соответствующую цитату из Матфея.

М. И напрягать не надо… «тогда Ирод, увидев себяосмеянным волхвами, весьма разгневался и послал избить всех младенцев в Вифлееме и во всех пределах его, от двух лет и ниже, по времени, которое выведал от волхвов».

Э. Спасибо. Потрясена, как всегда… Полагаю, приказ «об избиении» был отдан в дни максимального психического надлома — практически доказанное предательство третьего сына, обострившаяся смертельная болезнь… Я думала об этом с точки зрения психологии. Здесь возможны частые моменты эпилептиформного выпадения сознания — не только неуправляемые реакции… Но — вопрос: зачем уничтожать всех младенцев «от двух лет и ниже», если Мессия родился только что? Например, в декабре пятого года… Не проще ли уничтожить только новорожденных? Куда меньше шуму! Рим боялся всех Израильских земель вообще и Иудеи, в частности. Рим считал провинцию котлом страстей и внимательно следил за поступками Ирода. Казнь жены, сыновей, несомненное раскаяние: он — по Флавию сам занялся воспитанием детей казненных Александра и Аристобула, пятерых мальчиков и двух девочек, он гордился внуками, вероятно, даже любил их… Но тиран есть тиран, даже физически угасающий. В стране продолжаются массовые казни — легитимные, по мнению Ирода, поскольку он казнил лишь тех, кто выступал против власти Рима: оттуда внимательно следили за ситуацией в Иудее, лишние немотивированные массовые смерти Риму не были нужны. А тут — младенцы. Вифлеем — городок крохотный, амфитеатром расположенный на горе, одноэтажный, точнее полупещерный. Сколько могло быть в нем жителей тогда? Две тысячи? Три? Вряд ли больше. Сколько новорожденных? Едва ли два десятка. Никто бы из римлян и не узнал… Но слово сказано: «от двух лет и ниже». Это уже под сотню детей. Тоже, конечно, можно скрыть. Вот вам первый аргумент в пользу того, что младенец Иисус родился не позже декабря седьмого года… Следующий аргумент — перепись населения…

ДЕЙСТВИЕ — 1

ЭПИЗОД — 2

ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 6 год от Р.Х., месяц Нисан

— Ну, где же вы были, не отставайте, идите скорее! Иосиф нервничал, махал руками, стараясь не потерять в толпе бело-голубой платок своей жены. Марию жестко влекло бесконечным людским потоком через северные ворота в гигантской стене Иершалаима. Она испуганно прижимала к себе дочек, сбивая им шаг, но опасения, что девочки потеряются, были сильнее здравого смысла просто спешить за мужем — ходили слухи о том, что в городе пропадают дети. То ли их крадут, то ли еще что-то — страшнее, непонятнее…

Вот уже который год семья Иосифа, как и многие другие семьи Назарета, в полном — и куда как немалом! — составе приходила на Песах в Великий город. Лишь однажды Иосиф паломничал без Марии — она побоялась тронуться в четырехдневный почти путь с новорожденной дочкой. А так — ежегодно, как и положено правоверным… И каждый год, после праздника, они собирались у внешней высоченной, до облаков! — стены Великого города, возле ворот, и ждали своих соседей и родственников, чтобы дорогу домой преодолевать вместе. Так легче. Да и безопаснее, к слову…

В Иерусалиме, однако, оставалось еще немало пришлого люда — из Галили, Шомрона, со склонов Рамат а-Голан, да отовсюду; шел третий день праздника, можно было уже возвращаться, верно, но люди стремились задержаться подольше в большом городе. Первые два дня в Храме и его окрестностях народу было великое множество — это Святые дни, и каждый иудей, пришедший на Песах, старался не покидать своего найденного места на Гар а-Баит, Храмовой горе: принесение в жертву ягненка — это, конечно, главное, это само собой, но необходимо молиться Богу в положенные для этого часы. А сегодня можно и осмотреться, побродить по улицам, сделать покупки или просто прицениться к заморским и местным товарам.

Но Иосиф задерживаться в городе не мог. Дома, в Назарете, все хозяйство осталось под присмотром соседа — безногого Ашера. Старик к тому же слаб слухом, да и без этого обидеть калеку каждый может, а воров и лиходеев всяческих в Назарете всегда доставало.

По окончании Святых дней Иосиф собрал семью и велел всем готовиться к походу домой. На рассвете сказал всем:

— Ахим с семьей в полдень отходит в Нацерет. Еще кое-кто пойдет. Я думаю, нам надо быть с ними. Собирайтесь к полудню — справа от ворот я вас буду ждать. И пойдем с Божьей помощью. Только не потеряйтесь. Мирьям, ты знаешь дорогу. Купи себе что-нибудь, платок или украшения, но недорогое. И береги детей — люди говорят: здесь теперь опасно. Иешуа, пойдешь со мной, я тебе город покажу.

Иешуа в Святом городе был уже второй раз. В прошлом году Иосиф решил, что сын его уже достаточно вырос, чтобы приступить к изучению Закона, присутствовать при богослужениях, учиться понимать их и, конечно же, неуклонно соблюдать посты. Скоро — время бармицвы, время прийти к Торе и прочесть раввину заранее подготовленную драшу, что означает — стать взрослым. Подвижному, живому Иешуа отцовское обучение казалось неимоверно скучным, а высокие головные уборы священников в Храме мальчика просто очень смешили. Однако Иосиф не отступал от задуманного — сделать из сына правоверного еврея — и вколачивал в него знания, иногда в буквальном смысле: рука у древодела была тяжелой. В их захолустном городке сына некуда было отдать учить Закону, а педагог из Иосифа нетерпеливый и нетерпимый, и Иешуа частенько ходил с синяками — весьма болезненной расплатой за собственную непонятливость…

— Йосеф! Смотри, что я купила! — Мария наконец выбралась из толпы к мужу, в одиночестве ожидавшему ее на насыпи возле стены.

Она достала из большой кожаной сумы бронзовое ожерелье и браслет широкий, с ажурными узорами. Иосиф лишь мельком посмотрел на украшения, кивнул и начал озираться по сторонам. Мария отдышалась, померила еще раз браслет, вытянув руку перед собой, удовлетворенно покачала головой: да, красиво! — спросила:

— А где Иешуа?

— Я сам хотел бы узнать, где этот щенок, — зло сказал Иосиф. — Пять минут назад еще вместе шли, а пришел сюда — его нет! То ли я проглядел, как он сбежал куда-то, то ли…

Мария удивилась — нечасто ее непогрешимый муженек прилюдно признавался в собственных ошибках, но уж если и признавался, то злился на себя очень сильно. А заодно и на окружающих. Она по себе знала, что значит — попасться под руку обозленного мужа, поэтому отошла в сторонку и детей поближе посадила. Вот ведь история вышла: муж решил погулять с сыном по городу, то есть взялся за нечастую для себя обязанность — следить за ним, да только не уследил, сам Иешуа и потерял.

За сына Мария особо не тревожилась. Знала; парень толковый, да и битый: выкрутится, найдется…

— Мирьям!

— Слушаю тебя… — Иосиф встретил взгляд, полный готовности исполнить все, что угодно, лишь бы муж не сердился.

— Карауль детей и вещи, я пойду поищу этого паршивца.

— Конечно, Йосеф.

Он любит Иешуа, все-таки любит, думала Мария, кричит на него то и дело, колотит частенько, но ведь любит. Нелюбимого не стал бы он так усердно обучать Закону и своему ремеслу — древодела, плотника. Да и как можно мальчика не любить, ведь Иешуа — первенец, а это для мужчины, для отца значит очень многое. И дочек Иосиф любит… А характер?.. Так ведь — мужчина. Хозяин-Мария посмотрела на детей — сидят, сосредоточенно из камешков складывают что-то, улыбнулась: хорошая у нее семья. Да и вообще, где дети, там всегда хорошо.

А солнце меж тем, задержавшись в зените, начало свой долгий дневной путь к закату. Мария по-прежнему терпеливо сидела на сухой, горячей насыпи, обняв руками колени. Она могла долго сидеть так. Она умела ждать, как умели ждать все жены галилейские. Дочки, уставшие от игр, спали рядышком, носами уткнувшись друг в друга. Как щенята. Подходил Ахим, спрашивал Иосифа, говорил, что ждать опасно, скоро начнет темнеть, он с семьей уже собирается отходить в сторону дома, да и многие другие семьи тоже. Мария умолила подождать еще немного, сказала, что Иеиуа пропал, они боятся, как бы с ним не случилось чего, парень-то любопытный, к людям доверчивый.

Ахим обещал подождать. Отошел, недовольный.

Из северных ворот Иершалаима нескончаемым потоком текли люди. Паломники, пришедшие на Песах, возвращались в свои города и поселки. Лица у людей усталые — оно и понятно: жизнь вне дома, вне бытовых привычек во все времена утомительна… Много калек. Они приходят в Святой город в надежде на чудесное исцеление. Мало кто его находит, чудеса редки. Кое-кто не выдерживает дороги. Еще по пути на праздник Мария видела у дороги немощных стариков, мертво лежащих в пыли. Их покинули силы, и они уже никогда не дойдут ни до Иершалаима, ни до своего дома. Путь в обе стороны оказался длиннее их жизни. И маленьким тоже трудно… Закон в принципе позволяет женщинам и детям оставаться дома, но раз муж приказал, значит, надо идти. В их семье — так, да и во многих других, похоже, то же самое. И нельзя иначе.

Иосиф расположил свою семью слишком близко к воротам. Шум, пыль, крики животных — и как только детям удается спокойно спать? По обе стороны от ворот прохаживались воины в плотных кожаных панцирях на груди и в круглых шлемах. На поясе у каждого висел короткий меч. Бойцы пристрастно вглядывались в толпу, вероятно, ждали волнений, но по случаю праздника у усталых и все же веселых, довольных людей не было, похоже, никакого желания — да и сил? — нарушать порядок. Мария не знала, откуда эти воины, знала лишь, что римские, значит варвары. Они всегда приходили в Иершалаим в дни праздника: в Риме побаивались волнений, и часть гарнизона прокуратора, обосновавшегося в спокойной Кесарии, на эти дни перебиралась в притертую стеной к Храму крепость Антония.

Впрочем, Марию это ничуть не заботило.

В многоголосье толпы она уловила наконец знакомые голоса. Привстала, всматриваясь: и вправду Иосиф тащит сына за ухо, тот брыкается, орет — то ли от боли, то ли от обиды, а отец ему вторит — этот уж точно от ярости…

И все же нашелся, слава Богу!

— Пусти, пусти! Больно!

— Сейчас я тебя пущу! — Иосиф отпустил ухо мальчика и отвесил пинок под зад.

Иешуа, не удержавшись, шлепнулся прямо в пыль у ног матери. Мария присела возле него, пригладила волосы, поправила рубашку.

— Ты знаешь, где я его нашел? — Иосиф привычно злился, лицо его было красным, на лбу проступил пот. — В самом Нижнем городе! Он, видишь ли, решил прогуляться с каким-то богато разодетым толстяком! Чуть ли не в обнимку!..

— Отец, он обещал мне показать… — Иешуа размазывал по лицу слезы.

— Что же, интересно, он тебе обещал показать?.. Будто ты не слыхал, что такие вот богачи и отлавливают глупых непослушных мальчишек, обещают им все, что на ум придет, а потом… — Иосиф осекся: пожалуй, сыну еще рановато знать, что бывает потом.

Иешуа был другого мнения.

— Что потом, отец? — Мальчик немного успокоился под ласковой рукой матери, смотрел на отца снизу вверх — покорно, сама смиренность.

— Потом будет потом. Собирайся давай. Домой идем…

Подтянулся Ахим, другие соседи. И впрямь скоро темнеть станет, а ночевки в пути не менее опасны, чем сам путь. Люди всякие попадаются…

А «богатый толстяк» в это время тоже горестно переживал происшедшее.

Туника у Кевина Бакстера — Давида, как он теперь звался, — порвалась мощно, почти до пояса. Со смачным хрустом. Странно, что он еще успел подумать о низком качестве местной ткани — кулаки Иосифа рассекали воздух в опасной близости от его головы — только и успевай уворачиваться. Усиливать конфликт ответными ударами Кевин-Давид не стал, хотя мог легко справиться с могучим плотником, но — инструкция не позволяла. Она, инструкция всеучитывающая, почти ничего не позволяла, вот разве что убежать от разъяренного отца, наконец отыскавшего любимого сына. Убежать — по инструкции это было в самый раз. Спеша узкими улочками, проходами проще говоря, Нижнего города подальше от места стычки, вверх, домой, Кевин успокаивал себя мыслью о том, что самый лучший воин — это тот, что никогда не воевал. Уходить от конфликтов — тоже мастерство. Это, кажется, не только инструкция, но и древняя китайская мудрость. Только вот что Петр скажет?.. Ему плевать и на инструкцию, и на древних китайцев со всей их хваленой мудростью… Прав оказался Кевин!

— Что значит не привел? — Петр выглядел спокойным, да и спросил вполне мирно, но Кевин преотлично знал, что таится за этими спокойствием и миром.

Он стоял в низком дверном проеме, легко умещался в нем — низкорослый, и тщетно пытался унять частое, сбившееся дыхание: бегать с таким пузом — тяжкий труд. Ох уж эти Мастера, горестно думал он, все-то у них получается, никогда-то они не ошибаются…

— То и значит — не привел! Взял вот и не привел… — Он пытался одновременно оправдаться и сохранить остатки собственного достоинства. — Нет, правда, я уже и поговорил с ним, и заинтересовал, повел было с собой, но тут налетел его папаша, как ураган Эль-Ниньо, и ну махать кулаками. Отобрал парня у меня, тунику вот порвал…

— Постой. Не тараторь. Ты хочешь сказать, что мальчишку мы упустили, так? И где же его прикажешь теперь искать? — Петр по-прежнему сидел — сама внимательность.

— Я узнал, что они отходят в Назарет от северных ворот. Все вместе: родня, соседи… Сейчас они, наверное, еще недалеко. Можно догнать…

Последнюю фразу Кевин-Давид сказал без особой настойчивости. Еще одна пробежка по жаре доконала бы его совсем. Да и в конце-то концов — не его это работа: гоняться за объектами, хотя Петр всегда утверждал, что в броске у всех — одно дело…

Но Петр вдруг проявил несвойственное ему милосердие.

— Ладно, Давид. — Он всегда называл партнеров теми именами, которые они носили в броске. — Отдышись, сядь. Перекуси, наконец. Вот барашек, вино, маца вполне съедобная.

Петр умел не усугублять ситуацию. Он мог бы наехать на Кевина, заставить все переделывать, даже настучать на него начальству, наконец. Ну и что бы это дало? Кевин — обыкновенный человек, ему можно и — более того — положено ошибаться. Никто Петру помощников не навязывал, сам выбрал, потому что ходил с ними не в первый бросок, привык, сдружился даже, по-своему, правда, — не сближаясь, не умел и не хотел лезть в чужую душу, а в свою тем более не пускал. Партнеры — да. Добрые приятели — несомненно. Но — не больше. Ибо «больше» не позволяло неукоснительно действующее правило: когда «обыкновенные люди» ошибаются, вдело вступают Мастера. Это нормально, так — всегда, все к этому привыкли, да и сам он-тоже…

А когда ошибаются Мастера?… Нет, лучше иначе спросить: а ошибаются ли Мастера вообще?..

Оборвал себя: не до рассуждений сейчас, надо догонять Иешуа.

— Асаф, вставай! — Петр легко коснулся лба спящего на кушетке техника. Просыпайтесь, сир, вас ждут великие дела…

Кому, как не французу, должно отреагировать на классическую цитату из далекой книжной истории его родины?

— Что? Какие дела? Что случилось? — Жан-Пьер щурился спросонья, глядя на улыбающегося Петра.

История прекрасной Франции была от него столь же далека, как и сама Франция.

— Вставай. Пойдем мальчишку искать.

— Как искать? — Техник с трудом встал, помотал головой, поискал глазами кувшин с вином — спать днем в таком климате в душном помещении — тяжко. А просыпаться — еще тяжелее. — Как искать? А Кевин разве…

— Кевин — разве. Упустил. Проиграл бой. Хорошо, что по очкам… Пошли. По дороге проснешься.

Они прошли Иерусалим насквозь за полчаса. С юга, из Нижнего города, — на север, по все еще забитому народом бесконечно длинному Терапийону. Празднующая и праздная толпа сильно затрудняла движение. Петр и Жан-Пьер поначалу протискивались, как могли, вовсю работая локтями, но, быстро сообразив, что так они и к закату не дойдут до выхода из Иерусалима, Петр создал перед собой мысленный блок.

В данном случае он звучал примерно так: «Расступись!» Именно — примерно, потому что в голове каждого, кто мешал им пройти, возникало некое неодолимое желание зачем-то податься в сторону: то ли окликнул кто-то, то ли увидел у торговца нечто яркое, позарез нужное, то ли именно в сию секунду понадобилось свернуть в переулок… Люди бессознательно повиновались мысленному приказу Мастера, но не ощущали никакого приказа, да его и не было — общего. Ну, случилось так, что единственными кто не, отвлекся ни на миг, шел, не сворачивая, оказались двое — Жан-Пьер и Петр. Жан-Пьер даже не удивился. Он к месту вспомнил давнее: Париж, двадцатые годы двадцатого века, раннее-прераннее осеннее утро, дождливая полутьма, пустынная рю де Риволи и — будто взявшийся ниоткуда, мчавшийся на бешеной для того времени скорости автомобиль. Мастер-семь Крис тогда просто вытянул вперед руку — и машина остановилась. В метре от Мастера. Водитель, правда, через стекло вылетел, резковато получилось. В том броске надо было спасти одного физика. Капица, кажется, его звали…

Но — дошли.

У выхода из города было очень людно. Толпа, конечно, не такая плотная, как на улице, но суматохи не меньше. Торговцы, животные, дети, солдаты… Если бы пришлось искать мальчика здесь, то куда проще — визуально, без сканирования. Уж очень много разных мыслей?; мешанина, скопище, хаос, невозможно сосредоточиться. В прошлый раз семью Иосифа или Йосефа Петр нашел относительно просто. Во время общей молитвы, на площади перед Храмом. Все думали об одном и том же. Почти синхронно, Легко было просканировать эфир и услышать мысль маленького Иешуа. А дальше — слежка. И такой бездарный результат — спасибо Кевину. Но в этой толпе… Петр сообразил: объект же уже на пути к Назарету. Уйти далеко не успели…

— Асаф, курс — на север. Дорога в Назарет.

— Понятно, Мастер…

Назаретяне шли вместе, лишь разбившись на небольшие группы — по разговорам, по интересам. Все паломники знали друг друга давно, многие были соседями, а иные — родственниками. Все обсуждали большой город Иершалаим все-таки с завистью обсуждали, хотя и с почтительной завистью, с уважением: уж больно он отличался от их маленького, грязного Нацрата. Женщины наперебой говорили об украшениях и платьях из невиданных материй, привезенных финикийскими купцами, мужчины судили о женщинах и ценах на скот. Кое-кто вел беседы о Законе, вспоминались слова священников Храма. Шли не спеша, дорога длинная, хотя и знакомая: некоторые ходили по ней трижды в год: на Песах, Шаву-от, или Пятидесятницу, и праздник Кущей. Каждый израильтянин согласно Закону должен посещать Иершалаим по этим праздникам. Бросить хозяйство могли, конечно, не все, да и длинный — трех-, а то и четырехсуточный! — переход тяжеловат, вот и получается: в Иершалаим — только на Песах и Гамацот, на праздник опресноков.

Но сейчас все мысли уже о доме.

Позади всех, чуть поотстав, шли двое: один высокий, чернобородый, в белых одеждах, с богатой золотой пряжкой на поясе, второй — в голубом хитоне, с короткой бородой, моложе первого. И никто их не замечал, никому, казалось, до них дела не было, хотя и странно: чужие они явно, не из Нацерета. Здесь о каждом знали почти все: кто где живет, как кого зовут, у кого сколько детей, но эти двое…

Петр непрерывно внушал окружающим: «Смотри сквозь нас…» И неторопливо искал нужную мысль.

«…синее платье с голубой накидкой…» — это вон та молодая женщина. Муж пожалел денег — купить ей подарок.

«… колеса скрипучие какие, придем — смажу…» — мужчина, ведущий осла, запряженного в одноосную повозку.

«…как болит спина. А до ночлега еще далеко. Дойти бы…» — старуха с мешком через плечо, на лице — боль.

Нет, не то, все не то…

«…толстый мужик в красивых сандалиях… что он хотел от меня?» — о чем подумал отец?

Ага! Вот ты где, маленький Иешуа! Спасибо за «толстого мужика», Кевину понравилось бы…

Петр всмотрелся в бредущих людей и увидел мальчика, чьи мысли он только что слышал. Да, Иешуа, вчера еще у тебя не было этой ссадины на коленке… Пацан, что и говорить. Петр усмехнулся: будущий Мессия с оттопыренными ушами и разбитыми коленками.

Однако работа. Мастер и Техник ускорили шаг и поравнялись с семьей Йосефа. Петр лишь на секунду задержался — подошел к смертельно усталой старухе с мешком, слегка коснулся плеча.

И как реакция — мгновенная мысль.

«…вот странно! Ветерок подул, и спину отпустило…»

Петр улыбнулся — довольный. Подумал: давненько не лечил людей прикосновениями, как библейский — книжный! — Иисус, навыка, однако, не потерял. Ничего, маленький Иешуа, все своим чередом, я и тебя этому научу…

Иосиф, как и многие, вел на длинной веревке ослицу, запряженную в повозку. На повозке сидела Мария с двумя дочками. Иешуа шел впереди. Как взрослый мужчина, которому не пристало праздно сидеть, а положено следить за дорогой: то и дело попадаются крупные камни, их надо столкнуть с пути, колеса не должны на них наезжать.

Вдруг в голове мальчика прозвучал тихий, но очень отчетливый вопрос:

«Ты хотел бы быть таким, как твой отец?»

Иешуа испугался — такого с ним никогда не случалось! — но скорее машинально, по инерции, нежели осознанно, ответил мысленно:

«Да».

Новый вопрос, чуть погромче, но все равно — как бы изнутри:

«А тебе хочется узнать, что хотел от тебя тот толстяк в красивых сандалиях?»

«Да».

Иешуа начал оглядываться по сторонам и увидал шедшего рядом высокого, красивого, богато одетого мужчину. Откуда он взялся? Никого на дороге не было, кроме назаретян…

Встретился с ним глазами, и опять в мозгу прозвучало:

«Я расскажу тебе. Пойдем со мной».

Странно, но Иешуа не испытывал страха, он знал: страх должен быть, но незнакомец казался мальчику таким добрым…

«Ты ангел?»

«Да».

Мужчина протянул руку, Иешуа взял ее, они отошли к обочине дороги, остановились.

«А родители…» — подумал мальчик, но тут же услышал мысль незнакомца:

«Не бойся, ты их скоро увидишь»…

— А где Иешуа? Мирьям, ты не видела сына? — Иосиф притормозил ослицу, оглянулся по сторонам. Он привычно начинал злиться: опять этот непоседа пропал.

«Иешуа идет с детьми Салмона-кузнеца», — возникла в голове Иосифа успокаивающая мысль.

— С детьми… Салмона… — пробормотал растерянно Иосиф и потянул ослицу дальше.

А Жан-Пьер веселился по дороге в Иершалаим:

— Два богатых извращенца похитили мальчишку у родителей и ведут его к третьему в дом…

— Успокойся, Техник! — Петр резко оборвал Жан-Пьера.

Мало того, что он молол полную чепуху, он еще мешал Петру сосредоточиться на мысленной беседе с мальчиком.

«А ты по-прежнему не боишься. Молодец!»

«Не боюсь. А откуда вы знаете?»

«Я знаю все про тебя».

«Все-все?»

«Все-все».

«А что вам от меня надо?»

Петр почувствовал во рту лимонный привкус — парнишка все-таки робеет.

«Не бойся. Мы сделаем тебе подарок и отпустим».

«Подарок… подарок».

Это слово вихрем завертелось у Иешуа в голове. Петр чувствовал сладкую радость, имбирный запах предвкушения чего-то приятного, еще какие-то запахи и вкусы. Эх, мальчик, мальчик… Нечасто же ты слышал слово «подарок» за свою жизнь.

Петр замолчал. Вернее, остановил мысль-беседу. Думал: сильные эмоции можно почти трогать. Страх — липкий и кислый, радость сладкая, мягкая, как сахарная вата, — вот уж древний продукт! Зависть, ревность — выпуклые, скользкие, горьковатые на вкус. Иногда такая трансформация чувств мешала. Особенно за едой. Ешь, предположим, рыбу, а твой сосед по столу радуется собственной шутке. И рыба получается приторной, как мед… Петру еще повезло. Иные Мастера чувствуют человеческие эмоции как боль, а иные как звуки. Приходится постоянно себя блокировать, чтобы не сойти с ума от моря ощущений. А Петру общение — что лавка с пряностями: все время чем-то пахнет.

Впрочем, бывают и неприятные запахи. Горе, например. Оно пахнет тлением. Страшный запах…

И все же эта ноша — жизненная необходимость для Мастеров. Приходится работать с разными людьми, думающими по-разному, на разных языках. Иной раз в мыслях и хозяину-то трудно разобраться — не то что стороннему человеку, пускай он хоть трижды Мастер. А эмоции у всех одни и те же. Житель двадцать первого века и монах инквизиции радуются, завидуют, боятся совершенно одинаково. Налицо — удобство и простота. Для Мастера, естественно…

Он снова начал мысленный монолог, обращенный к Иешуа. Монолог — ни о чем, просто набор добрых, теплых, успокаивающих слов. Они сейчас были очень нужны мальчишке. Да и Петру — тоже. Иешуа должен научиться думать в резонанс с Мастером. Как близкие люди умеют понимать друг друга с полуслова, так Петр и Иешуа должны — и как можно скорее, времени нет вовсе! — начать понимать друг друга с полумысли. Да что там — совсем без слов, даже мысленных! Импульс поступок. Жесткая причинная связь. Тем более что она должна установиться сейчас и на долгие годы вперед…

Узкими, извилистыми улочками Иершалаима, то и дело натыкаясь на без устали празднующие компании, Петр, Жан-Пьер и Иешуа дошли до дома, где их ждал, похоже, славно отдохнувший Кевин.

— Это Давид бен Матари, доктор, ученый. — Петр представил Кевина. Похоже, ты с ним уже знаком. Он посмотрит твою коленку.

— А она у меня и не болит, — весело ответил Иешуа.

Давид-Кевин встал с кресла, улыбнулся знакомцу протянул руки.

Они не раз работали вместе, Кевин знал, как поступит Петр.

— Спи! — Петр крикнул — именно крикнул! — громко и резко Маленькое загорелое тело обмякло на вовремя подставленных руках Кевина. Он поднял его и бережно уложил на низкий топчан укрыл шерстяным плащом.

— Пусть поспит, нам нужно все подготовить. Чем меньше он увидит, тем меньше придется чистить ему память.

Петр присел возле спящего мальчика, прожил ему ладонь на лоб. Лоб был сухим и прохладным.

— История только начинается, мальчик — тихо сказал Петр. — Твоя и наша История…

— Ксожалению начинаются вечер и темень, — проворчал сзади Кевин. — А я понятая не имею как зажигается эта чертова лампада.

Аппарат для внедрения психо-матрицы, придуманный и по роенный умельцами из Технической Службы, был довольно громоздким. Массивный деревянный сундук, ящик с простыми геометрическими узорами на крышке. Обыкновенный атрибут обыкновенного жилища обыкновенного еврея. В таком ящике, например, хранят пресный хлеб для Песаха, а в другие дни — что-то другое, что положено хранить. Такие сундуки есть в каждом доме, и в доме Иосифа — наверняка. Техники, открыв ящик, осторожно извлекли из него большой черный металлический параллелепипед и несколько маленьких прозрачных кубиков. Далее на свет появились провода и ажурная сетка.

Плотно закрыв дверь и завесив холстиною окна, Жан-Пьер и Кевин приступили к сборке агрегата. Петр тоже знал и как его собирать, и как им пользоваться, но справедливо решил, что третий в работе профессионалов будет лишним. Он сидел и смотрел на мир но спящего Иешуа. В неровном свете масляных горелок и дешевых жировых свечей — собрали все источники света, какие смогли, — лицо мальчика казалось темно-желтым, почти коричневым. Привычному ко всяким временным передрягам Петру было почему-то зябко, несмотря на жару. Он взглянул на Техников: они слаженно выполняли свою прозаичную работу — для них прозаичную. «Черный ящик» — точный прибор для корректировки самой неточной в мире науки Истории — уже почти был собран, оставалось лишь подсоединить к нему ту самую ажурную сеточку и надеть ее на голову Иешуа. Петр, повидавший — и исправивший! — на своем, статочно длинном профессиональном веку множество сломав, больших и маленьких, все никак не мог избавиться от невесть откуда взявшейся сентиментальности, доселе абсолютно ему несвойственной. Вот он — Мессия, спит перед ним, улыбается чему-то и пускает слюни в подушку. Ангелы не трубят, небеса не раскрывайте никакого божественного света, лишь дрожащие огоньки свечек… В сознании Петра возникло вдруг дурацкое номенклатурное слов «профнепригодность». Ты же Мастер. Ты должен быть хладнокровен, отстранен от происходящего. Все — театр. Ты — режиссер, а не зритель, рыдающий в темноте зала. Почему ты вдруг начал распускать сопли перед этим мальчишкой? Что за идиотские слова: «пенсия», «неполное служебное соответствие», почему они крутятся мозгу? Тебе же всего сорок два!..

— Мастер, все готово. — Шепот Кевина прервал мысленный — или, точнее, бессмысленный! — монолог Петра.

— Секунду, коллеги…

Петр поднялся, открыл дверь и вышел во дворик.

Прохладный ветерок, стрекот и звон ночных насекомых, отдаленные крики празднующих людей… Свежо. Боже, какая тяжелая голова, это, наверно, из-за масляных горелок. Коптят… Надышался…

Он вошел в дом, посмотрел на Техников.

— Ну?

Жан-Пьер и Кевин переглянулись: что так ломает Мастера, что за сопли в рабочее время? Обычное дело, обычные сроки…

— Давайте команду, Мастер.

Петр еще раз взглянул на спящего Иешуа. На голову мальчика была натянуга сетка, непослушные волосы перепугались с проводами.

— Поехали.

Кевин вложил в прибор заранее приготовленный диск, чуть помедлил и нажал кнопку.

«Поехали». Вот ведь словечко-то какое. С него началась космическая эра, и с него же начинается христианство на планете Земля. Даже смешно.

Впрочем, об этом Петр думал много позже.

ОТСТУПЛЕНИЕ — 2

Из бесед Мастера-3 Петра Анохина (далее — М.) с экспертом-историком Службы Соответствия Клэр Роджерс (далее — Э.)

М. Что за перепись? У Луки: «И пошли все записываться, каждый в свой город». Вы это имеете в виду?

Э. Да. Продолжите цитату.

М. «Пошел также Иосиф из Галилеи, из города Назарета, в Иудею, в город Давидов, называемый Вифлеем, потому что он был из рода Давидова…»

Э. Точно. В Римской империи перепись населения происходила раз в пять лет. Власти хотели знать, сколько в державе налогоплательщиков. Правила переписи соблюдались неукоснительно. Одно из правил — проходить цензовую перепись там, откуда родом отец или дед, и подвластность потомка любого колена далекому «отцу» или «деду» не нарушалась, пожалуй, со второго века до нашей эры. Объявлена перепись — и те, кто когда-либо покинул Отчий дом, обязаны вернуться туда. Даже если никакого дома давно нет. Последнее — как раз об истории рождения Христа. У семьи Иосифа в Вифлееме ничего не было, ребенок — по Матфею — родился в хлеву: там, где семья нашла временный приют… Логично, что Ирод взял на вооружение римскую методику… Иосиф Флавий подробно пишет о «второй переписи» шестого-седьмого года нашей эры, а о первой упоминает вскользь. Кстати, вторую перепись действительно провел в Иудее бывший консул Сульпиций Квириний, и весьма успешно провел… Что же до первой, то думаю, что это еще не была перепись в чистом виде. Скорее, своего рода — «проба пера», нечто вроде клятвы на верность императору Августу, которую должны были принести абсолютно все жители провинции. Флавий относит это событие к седьмому либо шестому году до нашей эры и пишет о наказании шести тысяч фарисеев, отказавшихся принести клятву. Забавная подробность; все шесть тысяч были приговорены всего лишь к уплате денежного штрафа. Правда, немалого.

М. Августу нужны были деньги, а не казни?

Э. Верно. Он — прагматик, в отличие от Ирода. Тем более что Иудея приносила не так уж много денег в виде прямых налогов, так что лишние не помешали бы…

М. А почему Ирод не добавил некую физическую кару от себя?

Э. Какой смысл? Акция фарисеев не направлена лично против него, есть прекрасная возможность немножко побыть гуманистом… Но вопрос в другом. Зачем проводить столь масштабную акцию, как перепись, в середине зимы, когда страна становится практически малоподвижной? Из северных территорий, из Итуреи, из Трахрнитиды, даже из Галилеи зимой трудно куда-либо уходить, особенно беднякам. Там в декабре отнюдь не тепло — два-три градуса выше нуля, в это время люди сидят по домами, а скот — по хлевам и стойлам.

М. А как же Лука, рождение младенца: «В той стране были на поле пастухи, которые содержали ночную стражу у стада своего»?

Э. Хороший вопрос. В Талмуде сказано, что стада следует пасти с марта по начало ноября. Так что появление стада на вольном выпасе именно в дни Рождества — сомнительный факт. Скорее он говорит в пользу «летней» или «осенней» версии… Еще одно. Мария — на последнем месяце беременности. Неужели Иосиф повел бы ее в неблизкий путь в декабрьские холода? Сомневаюсь. Для клятвы Августу хватило бы его одного, как главы семьи. Другое дело — летом или весной… Носам факт переписи — еще одно указание на то, что Иисус родился в седьмом или, в крайнем случае, шестом году.

М. И вовсе не в конце декабря?

Э. Точно.

М. Что касается года — согласен. Но лето, осень или весна… Простите, Клэр, пока все вами сказанное — весьма косвенное доказательство.

Э. Вернемся к прямому. Вифлеемская звезда. В седьмом году — вы читали стенограмму совещания, помните мое выступление — Юпитер и Сатурн действительно сошлись в Рыбах, Кеплер все вычислил верно. Он же вычислил, что соединение планет происходило трижды в течение года. Впоследствии расчеты Кеплера не однажды подтверждались. Началось сближение в конце февраля.

Юпитер вышел из Водолея и двинулся к Сатурну в Рыбах. Гелиактический, то есть отчетливо видимый, восход планет случился в апреле, они находились на расстоянии восьми градусов долготы друг от друга. Двадцать девятого мая произошло полное сближение планет в двадцать первом градусе созвездия Рыб. Оно продолжалось два часа. Второе соединение было третьего октября в восемнадцатом градусе Рыб. Четвертого декабря — третье, а в январе шестого года Юпитер ушел в Овен.

М. Откуда пришли волхвы? «С востока» — слишком широкое понятие…

Э. А не важно — откуда. Из Вавилона. Явление отлично наблюдалось на всем Ближнем Востоке. Там, к слову, астрология была куда как почитаема. Рыбы — знак Запада, знак Средиземноморья. В иудейских традициях — это знак Израиля и Мессии. Юпитер — планета царей. Сатурн — покровитель Израиля, вавилонские астрологи считали его покровителем земель Палестины. Итак, следите за мыслью. Волхвы — или ученые, халдеи, — впервые наблюдали соединение двух планет в конце мая. Посчитав это знамением, они тронулись в путь — в земли Израилевы. Считайте, что путешествие заняло месяца полтора. Тогда они появились в Иерусалиме в июле. Иначе — Христос мог родиться в июле…

М. Мог?.. Что-то вам в этой версии не по душе.

Э. Верно. Не стал бы Ирод назначать перепись до исхода июня, не стал бы будоражить народ, испортив им праздники Пасхи и Пятидесятницы. Да и вряд ли волхвы сразу пошли в Иерусалим: восток нетороплив, да и второе сближение вполне возможно было рассчитать — даже в те времена… Они и дождались второго знамения — третьего октября. Тут-то трое волхвов отправляются в дорогу. Сияние Вифлеемской звезды постоянно сопровождало их. В это время вполне могла проходить перепись: жара спадает, праздников нет… К концу переписи Иосиф с Марией уходят в Вифлеем. Четвертого декабря, повторим, происходит третье соединение Юпитера и Сатурна, в ночь на пятое — под свет звезды! — мог родиться Иисус.

М. Но почему Ирод так легко поверил волхвам в том, что «родился Царь Иудейский»?

Э. Помните у Матфея: «…собрав всех первосвященников и книжников народных, спрашивал у них: где должно родиться Христу?» Первосвященники и книжники свое дело знали профессионально. Вряд ли они не вспомнили — причем быстро, времени нет! — предсказание пророка Михея, сделанное за семь столетий до того: «И ты, Вифлеем — Ефрафа, мал ли ты между тысячами Иудиными? Из тебя произойдет мне Тот, который должен быть владыкою в Израиле». Не исключено, что и вспоминать не пришлось: волхвы шли именно в Вифлеем, руководствуясь этим пророчеством.

М. Значит, ночь с четвертого на пятое декабря седьмого года до нашей эры… Все равно — версия, только версия…

Э. Согласна. Но — максимально достоверная. Кстати, известный историк Климент Александрийский, живший во втором-третьем веках уже нашей эры, в прекрасной и таинственно запутанной книге «Строматы» называет — точнее, рассчитывает! — четыре возможные даты рождения Христа: двенадцатое марта, девятнадцатое мая, семнадцатое июня и — совсем близко! — восемнадцатое ноября седьмого года. И никакое не двадцать пятое декабря…

М. А оно откуда взялось?

Э. Римляне-христиане постарались. В триста двадцать пятом году на Никейском Соборе этот день был назначен днем Рождества. В принципе, логично, поскольку даты рождения Мессии никто не ведал, а совместить ее с традиционными языческими праздниками зимнего солнцестояния — Брюмалиями — отличная идея. Двадцать пятое декабря — последний день сатурналий, карнавальной недели. Совместить два праздника, чтобы сначала христианам не опасаться гонений, а впоследствии одним вытеснить другой…

М. Спасибо. Я, кстати, закончил читать Ветхий Завет и перешел к вашему списку. Еще два дня — и мне будет с вами полегче. А то вы меня просто придавили эрудицией.

Э. Милый Петр, это — не эрудиция. Это — примитивный ликбез, поскольку ваша любознательность торопливее ваших непостижимых способностей.

М. Я снова тороплюсь. С днем рождения — более или менее… А день смерти? То есть год…

Э. Давайте не станем посягать на то, что зовется возрастом Христа, я уже говорила. Тридцать три года. Прекрасная цифра! Прибавьте ее к году рождения, добавьте еще четыре месяца — до апреля, до песаха — получится двадцать седьмой…

ДЕЙСТВИЕ — 1

ЭПИЗОД — 3

ИУДЕЯ. ИЕРШАЛАИМ, 6 год от Р.Х., месяц Нисан

Салмон-кузнец пытался расстелить на земле большое покрывало, но не давал ветер, вздымал его парусом, сворачивал, рвал из рук. Детей это страшно веселило, они то забирались под летающее покрывало, то скакали поверх.

Солнце уже садилось, но пока еще не стемнело, путники, шедшие из Иершалаима домой, в Назарет, спешили устроиться на ночлег.

— Ну-ка прочь, неугомонные! — Салмон не злился. Он вообще редко злился на детей. — Лучше бы помогли мне… Мара! Возьми ребят!

Жена кузнеца изловила за концы рубашек сразу всех четверых визжащих ребятишек, усадила в стороне. Пятый, самый старший, которого она не сумела поймать, бегал вокруг, дразнился и кричал что-то маловразумительное, но воинственное.

— Салмон, а где Иешуа?

Кузнец поднял глаза и увидел Иосифа-древодела.

— Йесеф, а мне-то почем знать, где твой сын? Мне вон за своими уследить бы.

— Но ведь мой сын шел всю дорогу с твоими детьми… — Иосиф знал: Салмон любил пошутить и мог сейчас просто над ним потешаться. По-доброму, по-соседски. Но Иосифу было не до шуток. Мальчика надо было найти, накормить и уложить спать: завтра, чуть свет — опять в дорогу. А мальчишка пропал. И тут еще этот Салмон со своими дурацкими шутками…

Однако кузнец говорил сейчас серьезно:

— Да не было его с нами, Йосеф. Правду говорю. Мара! Ты не видала Иешуа, сына древодела?

Женщина укутывала детей в одеяла — ночи нынче холодные, и хоть огонь хорошо горит, озябнуть все равно можно. На окрик мужа повернулась, отвлеклась, ослабила внимание: мальчишки тотчас же воспользовались этим и бросились врассыпную. Вот бесенята! Да устают они когда-нибудь или нет?!

— Салмон, теперь сам будешь их ловить. — Все-таки Мара была чуть раздражена: сказывалась усталость от целого дня пути. — Что ты спрашивал?

— Я-то поймаю… Я спрашивал… то есть Йосеф спрашивал: не было ли с нами Иешуа, сына его?

— Да, нет, не было. С чего ему быть с нами? — Она пожала плечами и отошла.

Пусть разговаривают: пока муж соберется, она сама уже детей отловит и спать уложит.

В глазах Иосифа было отчаянье. Он опять потерял сына. Не в городе, где можно запросто исчезнуть в толпе, а на дороге, на открытой местности. Как? Да и куда ему здесь деться?

— Салмон, но где же тогда Иешуа? — Иосиф задал совершенно бессмысленный вопрос.

— Сосед, успокойся. Найдется твой парень. Поспрашивай у людей, может, кто и видел, может, с кем из наших и заболтался. Но с нами его не было, это точно. А был бы, разве я стал бы скрывать?..

Салмону не до меня, думал Иосиф, да и то понятно: у самого вон сколько ребят. И с чего только я решил, что Иешуа с ними? Словно шепнул кто… Мирьям тоже не видела, как и когда он пропал. Это понятно: ей за девочками следить надо. Зря я на нее накричал при людях, плачет сейчас небось. Это я потерял Иешуа, я, прах меня побери!.. Темнеет уже… Что же делать? Наверно, надо возвращаться в Иершалаим, смотреть по дороге, а если нет — искать в городе…

Иосиф был прав: искать Иешуа следовало в городе. Иешуа сладко спал в доме в Иерусалиме, а Петр и Техники уже с нетерпеливым опасением ждали его пробуждения.

— Мастер, может, с ним что не так? — Лицо Техника Кевина было потным и красным: духотища в доме — невыносимая.

Петр и сам видел, что мальчик спит, как и спал все время после операции: крепко, не шелохнувшись. Если бы не чуть заметное дыхание, стоило бы заподозрить неладное. А может, его и следует уже заподозрить — это неладное. Процесс внедрения матрицы прошел гладко, без сложностей. Слишком даже гладко. Перестраховщики из Технической Службы напророчили, что во время передачи данных в мозг объекта может происходить все, что угодно: конвульсии, судороги, повышенная двигательная активность. Даже внешние изменения произойти могут: например, появится седина. Никто ничего пока про матрицу не знает… Но с Иешуа внешне все было в порядке. Спал себе спокойно и ухом не вел. Странно. Петр всерьез начал волноваться: а может, вообще ничего не вышло? Может, чудо-аппарат подвел? Может, какой-нибудь «внедритель» в аппарате неисправен? Да нет, невероятно, чушь какая… Жан-Пьер словно угадал его мысли.

— Не нравится мне все это, Мастер. Мальчик никак не отреагировал на операцию. Даже не проснулся. Более того: ни один параметр не изменился. А если… — не договорил, словно испугался собственной мысли.

И правильно сделал.

Кевин-Давид, начавший было споро упаковывать оборудование, притормозил, подозрительно взглянул на Мастера и Техника, утер в который раз пот. Сказал категорично:

— Даже и не думайте. Повторно мы его не можем обрабатывать. У него мозги просто закипят. Что в инструкции написано? Симптомы могут проявиться. А могут и не проявиться. Мы все сделали правильно. И нечего волноваться. Ждем. Еще не вечер… Открыли бы лучше окна, а то задохнемся все здесь.

— Дай-то Бог, чтобы ты оказался прав, — пробормотал Петр, помогая Жан-Пьеру снимать с окон холщовые, узкие полотнища, придуманные ими в качестве занавесок: ну не нашлось такого предмета в городе.

В голове появилась парадоксальная мысль: с чего бы это Богу помогать им? Если он сам не создал Мессию, то уж помощи от него в этом не жди… Скорее наоборот.

— Мастер, нам бы спать лечь. Завтра ночью — домой. Выспаться надо бы… Жан-Пьер смотрел на Петра с усталой улыбкой: мол, мы-то не Мастера, а простые люди. Слабые и немощные. Вымотаться себе позволили…

— Да-да, конечно, — поспешно разрешил Петр. — Ложитесь, отдыхайте, я вас разбужу.

Техники с явным облегчением переглянулись и улеглись, не раздеваясь, на топчаны в разных углах комнаты. Через минуту они уже крепко спали.

А вот к Мастеру сон не шел. Вообще, в бросках он всегда был напряжен настолько, что сон привык считать пустой тратой исключительно ценного времени. Да ему и легко удавалось проработать трое и более суток подряд безо всякой усталости. Разве что сделаешь четыре-пять коротких — минутных! — подзарядок, и опять — как огурчик. Так и сейчас… Со стороны это, конечно, выглядит странно: босой здоровый мужик сидит в какой-то странной позе, глаза полуприкрыты, раскачивается чуть-чуть. Но на самом деле в это время в тело босого мужика входит энергия, легко забираемая от всего окружающего: от деревьев, от земли, от электрических проводов… Очень хорошо помогает!.. А вид?.. Да что вид?.. Техники привыкли, они и не такие штучки Мастеров видали, а всем остальным это наблюдать не обязательно.

Утром чуть свет всех поднял сам Иешуа.

— Равви, Равви… — шепотом звал мальчик, тормоша спящих за плечи.

Петр, который прилег-таки поспать, мгновенно открыл глаза.

— Проснулся?.. Чего шумишь?

— Я хочу… Ну…

— Понятно. Там, во внутреннем дворике. — Петр показал рукой на дверь. Поищи, найдешь.

Иешуа резво выбежал из комнаты.

Дворик — небольшая, четыре примерно метра на четыре, открытая площадка, куда имелся выход из дома, с полупустым каменным бассейном и чахлым оливковым деревом посередине, — был со всех сторон окружен высокими, в рост человека, известняковыми стенами. Жили бы хозяева — был бы двор чистым и ухоженным. А так, здесь валялось всякое ненужное барахло: сломанная мебель, какие-то деревяшки, треснувшие кувшины — хозяин дома обитал в другом месте и не слишком усердно следил за чистотой. В углу высилась каменная загородка с дырявой полотняной занавеской. Там-то и располагалось то, что в Иерусалиме считалось туалетом.

Из комнаты, где жили Мастер и Техники, на этот дворик выходило одно окно. Петр встал возле него и принялся наблюдать за эволюциями мальчика. Стены-то, конечно, высокие, но если ему захочется убежать, то при известной изобретательности это может получиться. Так что лучше проконтролировать…

Вспомнились вчерашние дурачества Асафа: двое извращенцев поймали мальчика. Теперь один извращенец подглядывает в окошко…

А Иешуа убегать и не собирался. Вернулся в комнату, забрался с ногами на топчан, сидит, молчит.

— Ты как себя чувствуешь? — Петр спрашивал в полный голос: Техники уже проснулись и с любопытством наблюдали за подопечным.

— Хорошо, Учитель. Только…

— Что только?

— Только я не помню… кто вы. — Мальчик уже окончательно пришел в себя, и в нем начал расти страх.

Петр чувствовал это. Ласково, стараясь страх погасить, произнес:

— Не бойся, сегодня тебя заберут твои родители. Хочешь есть? Мастер произносил что-то еще, столь же случайное, малозначащее — просто чтобы не молчать, а сам посылал в мозг Иешуа успокаивающие сигналы: «безопасность», «уют», «спокойствие».

— Да, я бы поел. — Глаза мальчика потеплели, страх проходил.

Любопытно, что Иешуа никак не отреагировал на упоминание о родителях, отметил Петр. Как будто ему все равно. Вчера он хотя бы спрашивал о них, а сегодня… Петр постоянно сканировал мысли мальчика, но в них никак не отображалась тоска по матери и отцу, по дому, по сестрам. Интересно…

Интересно-то интересно, но Петр не преминул мысленно усмехнуться: все-таки профессиональные реакции Мастера куда как далеки от общечеловеческих. Другой бы обеспокоился: как так, ребенок не помнит о родителях, не думает, не волнуется, — а Петру всего лишь интересно. Научный, стало быть, интерес…

Пока Кевин Бакстер собирал на стол, Жан-Пьер с Мастером вышли из дома на улицу, точнее — в проулок между стенами домов, такой провинциально тихий, мертвый даже. Только у стены напротив тяжко, со стонами ворочался нищий: ему вчера, видимо, по случаю праздника много и часто наливали кислого, вроде бы легкого, но коварного галилейского вина, и он, до конца, похоже, не протрезвев, тупо глазел на двух богато одетых господ. Проворчал что-то, отвернулся, улегся поудобнее.

Иерусалим — город контрастов. Истина банальная, но, как оказывается, исторически справедливая.

— Мастер, — сказал Жан-Пьер, — я так понял, вы уже почистили мальчика? Он ничего не помнит…

— Да, Асаф, вчера ночью я им позанимался. Кое-что стер, кое-чему научил. Снял блокаду с биополя. Оно пока слабенькое, но должно развиться. Вот что меня волнует, так это матрица. Точнее, ее молчание. Что-то здесь не так. — Петр смотрел Сквозь дверной проем на Иешуа, жадно уплетающего холодное мясо.

— А мы и не знаем, что так, а что не так, Мастер. Мы — первые. На нашем опыте станут учиться;

— Если станут, если будет — чему… Право, очень хотелось бы… задумчиво сказал Петр. Поежился. — Пошли-ка в дом, зябко что-то.

Давид-Кевин полностью занял внимание мальчика, рассказывая ему какую-то смешную историю. Техник не просто рассказывал — он ее играл: строил рожи, жестикулировал, менял голос, коверкал слова. Иешуа заливался смехом: от настороженности не осталось и следа. Все-таки не зря Петр обратил внимание на еще одно — педагогическое — образование Кевина Бакстера, когда перечитывал перед броском его досье. И ведь раньше не раз читал, но прихотлива память человеческая: не нужен был Бакстер-педагог — Петр и не помнил о нем…

— Иешуа, ты поел? — Петр сел за низкий столик напротив мальчика. — Доктор, уберите, пожалуйста, все со стола. Хотя нет, чашку оставьте.

На низком мраморном столе, в самом центре одиноко осталась небольшая глиняная чаша без ручек. Обыкновенная дешевая чашка, грубая, тяжелая, каких много в небогатых еврейских домах.

— Смотри, Иешуа…

Мастер поймал взгляд мальчика, глазами указал ему на чашку. Она чуть пошевелилась, словно раздумывая, а потом стала двигаться к мальчику. Телекинез, трюк из начальной школы… Глаза Иешуа округлились, он закричал, отскочил неловко. В следующее мгновение он уже сидел на корточках в дальнем углу комнаты. Обхватил руками коленки, дрожал. Петр поймал чашку, вздохнул, посмотрел на Техников. Те посмеивались.

— Нечего хихикать. — Подошел к Иешуа, сел рядом. — Ну, чего ты боишься, глупый. Это же не страшно…

— Она… сама! — Мальчик источал едко кислый запах, ощущаемый только Петром — запах страха.

— Она не сама. Это я ее двигал. Успокойся. Ты тоже так можешь. Я тебя научу, хочешь? — Кислота становилась не такой резкой, к страху примешалось любопытство.

— Я смогу ее подвинуть? Как? — Иешуа недоверчиво глядел на Мастера: что же он за человек? Кто эти двое? Как я здесь оказался? Как двигалась чашка?..

Петр легко читал мысленные вопросы мальчика.

— Если ты не будешь убегать, я тебе все покажу. — Взял за руку, подвел к столику, усадил на подушку. — Смотри…

Чашка, постукивая донышком о столешницу, затанцевала на середине стола. Мальчик секундно вздрогнул, в глазах промелькнул испуг, но сразу же пропал. Без моего вмешательства, подумал Петр, успокаивать не пришлось. Молодец Иешуа, ты быстро учишься…

— Как это, Учитель?!

— Смотри на чашку. Упрись в нее взглядом. Представь, что ты двигаешь ее рукой… Да нет, руки убери! Глазами, только глазами… Иешуа выпучил глаза, уставился на чашку, подался вперед…

— Не получается. Учитель. Я не понимаю, что надо делать.

— Получится. Не торопись, попробуй еще. Представь, что ты толкаешь большой камень. Тебе тяжело. Напрягись… Да убери же ты руки!.. Ну!..

Мальчик набрал воздуха, задержал дыхание, сжался — чашка не шелохнулась.

— Не получается.

Петр встал позади Иешуа, положил ему руку на затылок, прошептал на ухо:

— Сейчас получится. Ты только верь, что получится… Ну, давай…

Чашка как бы нехотя, медленно поползла к краю стола.

— Я чувствую это, Учитель! — радостно крикнул Иешуа, повернул сияющую рожицу к Петру. Чашка затормозила.

— Не отвлекайся. — Мастер чуть отстранил руку от головы мальчика: дальше сам. — Продолжай.

Чашка под взглядом Иешуа, чуть подрагивая на ровной поверхности стола, медленно, ползком перемещалась к краю. Доползла, остановилась. Мальчик взглянул на Мастера, тот слегка кивнул: давай дальше. Чашка резко дернулась, соскочила со стола на подушку для сидения, затем на пол. Под восторженным взглядом мальчика каталась по полу, подскакивала, переворачивалась, пока наконец не раскололась, ударившись о стену.

— Простите, — с сожалением произнес Иешуа.

— Не страшно. — Петр улыбался. — Новую купим. А ты молодец, Иешуа. Не устал?

— Нет, Учитель! — Мальчик явно готов был двигать в комнате все — от мебели до стен.

— На сегодня хватит. Делай так иногда, чтобы не забыть, но никому не показывай свое умение. Понял?

— Понял. — Мальчик кивнул. — А почему?

— Просто не показывай. Об этом никто не должен знать… — Сказал, закрепил мысленным блоком в голове Иешуа: «никому не показывать».

Все-таки мальчик чуть изменился… Петр смотрел на Иешуа, собирающего глиняные черепки разбитой чашки. Что-то неуловимое, непонятное даже Мастеру… Чуть сдержаннее стали реакции на происходящее вокруг? Да. Поумерилась детская восторженность? Пожалуй… И еще — этот взгляд… Как будто он понимает, что с ним происходит… Только как понимает? И что понимает?..

— Иешуа, зачем они тебе? — Пётр смотрел на кучку глиняных обломков в руках мальчика.

— Я возьму на память. Один. — Иешуа аккуратно сложил черепки на стол, выбрал самый ровный, почти прямоугольный, зажал в кулаке.

— Хорошо, — улыбнулся Мастер. — Не хочешь прогуляться? Ответом был молчаливый кивок. Иешуа взял протянутую руку Петра, и они вышли на улицу. Жан-Пьер сказал:

— Похоже, надо потихоньку готовиться к обратному броску. Петр вернется, все должно быть собрано; Эй, Давид бен Матари, вставай!

Кевин был иного мнения.

— Успеем. Петр вернется не скоро. Давай лучше сходим, галилейского еще купим. Оно здесь очень ничего.

— Вот именно: ничего, — презрительно сказал Жан-Пьер. — Пустое место…

По его справедливому мнению, настоящее вино могло быть родом лишь из одной страны. И это явно не Галилея первого века.

— Ты сноб, Жан-Пьер. — Кевин подтолкнул француза к выходу. — Пойдем проверим: может, в местные супермаркеты бордо завезли…

А Мастер и главный персонаж проекта «Мессия» в это время шли не торопясь по утреннему Терапийону, приходящему в себя после вчерашнего гулянья. Впрочем, праздник продолжался и сегодня, но в городе уже почти не осталось паломников; догуливал свое в основном местный люд. Суетливая жизнь большой улицы большого города уже не впечатляла Иешуа, как раньше. Мальчик успел насмотреться на всякое за мигом промчавшиеся четыре дня. Да и мысли его были заняты беседой с Петром — легкой беседой ни о чем. Обсуждали погоду, одежду богатых иноземных купцов. Мальчик рассуждал о том, как было бы здорово, если бы люди могли летать по воздуху как птицы и передвигаться по воде безо всяких лодок. И все это мысленно, не произнося ни звука. Петр настойчиво тренировал Иешуа: пусть привыкает к чужому голосу, звучащему в мозгу. И пусть учится строить свои мысли четко, как фразы.

Дошли до Храма.

По широкой каменной лестнице поднялись на тоже широкий, просторный даже, арочный мост, вошли в крытую высокую галерею. В ней было прохладно и оживленно. Близилось самое бойкое торговое время — полдень. Купцы побогаче раскладывали свой товар на прилавках — каменных высоких столах, торговцы победнее расстилали холсты прямо на земле. Из-за поворота, из перпендикулярно уходящего продолжения галереи раздавалось мучительное блеяние: там еще торговали ягнятами и баранами, жертвенник еще ждал новой крови. А здесь кричали менялы. Здесь можно было обменять все, что угодно, любые монеты любых стран, объединенных Римом; да не только их — вообще любых! Благодатное время праздника позволяло неплохо заработать на паломниках. Выменянные вчера у приезжих купцов товары продавались сегодня по совсем другой, более высокой, цене — другим купцам, которые повезут купленное в иные города. Крики торговцев, перебранки покупателей, шарканье ног, звон металла, стук дерева и камня — такие обычные для торгового места звуки сливались в единый шумовой фон — достаточно высокий. Поневоле приходилось напрягать голос, чтобы быть услышанным. Но не Петру и Иешуа. Пробираясь сквозь толпу, они продолжали вести безмолвную беседу.

«Не устал? Давай спустимся»… «Нет, не устал… Такие высокие стены… У нас в Нацрате таких не видели…»

Они снова спустились вниз, к подножию стен Храма. Несмотря на архитектурное единство комплекса — да, с точки зрения Петра, именно так и следовало называть Храм! — в нем четко и строго соблюдалось социальное и ритуальное деление. Храм — это всего лишь понятие, включившее в себя разностороннюю жизнь евреев вообще и священнослужителей, левитов, коэнов в частности. Храм был всем! Местом ритуальных жертвоприношений. Местом молитв не обязательно, но все же, все же. Местом торговли. Местом встреч деловых людей со всего мира: если они — верующие евреи, конечно. Или не евреи — греки, критяне, римляне. Новообращенные, прозелиты. Иными словами — торговой биржей, где в дни праздников совершалось множество внушительных сделок, и Храм имел с них положенную долю. Поэтому и банком был Храм, ибо также и десятая часть дохода каждого жителя доставалась Храму. И деньги не лежали мертво — работали. Выдавались ссуды, возвращались долги с процентами. Зря, что ли, римляне — и не только они! — с назойливой регулярностью покушались на богатства Храма. Законными и абсолютно незаконными способами. Конечно же, священникам это не нравилось…

Петр смотрел на Иешуа. Если верить Евангелиям, много лет спустя этот ставший взрослым и мудрым — мальчик скажет таинственное; Кесарю — кесарево…

Из галерей нельзя было попасть в собственно Храм. И наоборот тоже. Путь непосредственно на площадь — к самому Храму — начинался от южной стены. Сначала следовало омыть себя в многочисленных — крохотных и не очень — бассейнах, миквах, ибо никто не мог идти к Храму, не совершив короткого, в дни праздников весьма делового обряда очищения.

Петр и Иешуа не миновали микв, вошли в высокие ворота, спустились в просторное подземелье через тоже подземный каменный ход. Мокрая одежда мгновенно стала холодной, неприятно облегла тело. Впрочем, ненадолго. Они поднялись по ступеням на свет и оказались на огромной площади вокруг Храма. Крытые галереи, где Петр с Иешуа только что бродили, отсюда казались просто глухими высокими стенами, ограждающими площадь по периметру, в которых выступали вмурованные в известняковые камни колонны. Да они и были, по сути, стенами: орущий и спешащий мир остался по ту сторону подземелья.

Здесь было существенно тише. Бело-розово-голубая мраморная громада Храма с остро заточенными золочеными кольями по крыше вдоль фасада, с тоже золотыми капителями на витых колоннах у входа, внушала благоговение: что ж, перед лицом Господа не очень-то и пошумишь. Зато и загажено перед его лицом было — не пройдешь, не замаравшись. Идти приходилось через потоки крови животных, которую смывали в финале празднеств: открывали водяные ворота и заполняли площадь водой. Потом левиты, стоя в воде по бедра, скребками чистили камень, сгоняя кровь и воду в ущелье Кидрон через редко открываемые ворота Милосердия.

А пока приходилось идти по крови. Сандалии мгновенно промокли, мерзко хлюпали.

Огромный левит-охранник у ворот, ведущих во двор женщин, Эзрат Нашим, встретился взглядом с Петром. Мастер ощутил неприятный холод, исходящий от мощного и мрачного представителя второй храмовой касты. И еще подозрительность: без повода, но по привычке.

Иешуа тоже почувствовал:

«Какой неприятный человек».

«Почему ты так подумал?»

«Не знаю. Холодно…»

Занятно: те же ощущения, что у Петра. Почему? Случайность? Надо будет проверить реакцию на другие проявления чувств…

Вошли в Эзрат Нашим — последнее место, куда допускались женщины. Их много было здесь: галдели, судачили. Похоже, совсем не ощущали святости места. Сквозь их толпу, мимо двора Назореев, мимо двора Прокаженных — в ворота Никанора, в Эзрат Исраэль, дальше которого могли идти только левиты. Там был жертвенник, там была бойня. Простых евреев туда не допускали.

Зато сюда к ним, в Эзрат Исраэль, священники приходили сами. Вот и сейчас в углу двора на низких каменных лавочках сидели двое — в длинных льняных рубашках, ефодах, перетянутых разноцветными, зелено-красно-пурпурными поясами, и в круглых тяжелых, тоже льняных тюрбанах. А рядом, прямо на камнях, собрались верующие люди, в основном — молодежь. Голоса раввинов в нагретом воздухе звучали громко, распевно. Петр прислушался: священники, естественно, вели привычную послепасхальную беседу об Исходе, о далекой даже для этих дней истории рождения праздника Пасхи, опресноков, Хаг Гамацот. Слушали их рассеянно, больше глазели по сторонам, впечатленные золотой реальностью Храма, а история — она ж давно была, к тому ж не раз слышана…

— Моисей и Аарон пришли к фараону страны Айгиптос, — скучно говорил один из раввинов, повторял тысячи раз повторяемое, не вкладывая в слова не то что страстности, — даже грамма эмоций, — и сделали так, как повелел им Господь. Аарон бросил жезл свой перед фараоном и перед рабами его, и жезл сразу превратился в змею! — Раввин опять заученно сделал положенную в этом месте паузу, чтобы усилить впечатление от рассказа. Но то ли слушатели не желали впечатляться, то ли все как один попались исторически подкованные, поэтому ожидаемого священником гула восхищения Божьей силой не последовало.

Помолчав малость для приличия, раввин продолжил. Он рассказывал историю про десять египетских казней, ее Иешуа узнал сразу — не прошло зря отцовское «ударное» обучение. Но сейчас мальчик впервые осмысливал сказанное, вникал, чувствовал интерес, даже ощутимую потребность в этой истории. Он неотрывно смотрел на священника, ловил каждое его слово. Странно, но давно знакомый рассказ звучал почему-то по-другому — как новый.

— …и, увидев такое дело, призвал фараон своих мудрецов и чародеев: пусть теперь они попробуют сделать то же самое своими чарами. Каждый из них бросил на землю свой жезл, и жезлы их тоже превратились в змей, но… — указательный перст горе, — жезл Ааронов поглотил их жезлы. Фараон сильно разозлился, его сердце ожесточилось, и он не послушал Моисея и Аарона, о чем Господь их заранее предупредил.

— Как это — поглотил?

Обычай позволял задавать вопросы раввину, даже вступать в дискуссию, излагать свое мнение, но услышанный тонкий мальчишеский голос заставил священника поморщиться: ох уж эти дети! Нет — просто слушать, так с глупыми вопросами лезут. Как это — поглотил? Взял — и поглотил. Дураку ясно…

Но тем не менее оглянулся, глазами поискал перебившего.

— Чего ты не понял, мальчик?

— Я не понял, как это жезл Ааронов поглотил их жезлы? Священник вздохнул и сказал:

— У Аарона был жезл, осененный чудом Господним, и чудо это оказалось сильнее того, что творили волхвы фараона. Ясно тебе?

— Ясно. А откуда у волхвов такие жезлы? — не унимался Иешуа.

— Боги земли Мицраима дали их волхвам.

— Какие боги? — Иешуа удивленно смотрел на священника. Слишком, подумал Петр, удивленно.

— Ну… какие у них там были боги? — Раввин повернулся к сидящему рядом коллеге, ища поддержки, — Ну, вот, например, бог солнца Ра… Кто еще?.. Другие, много их…

— Но ведь Бог — один?

По толпе слушающих прошел ропот: экий наглый мальчишка — спорит с самими раввинами!

— Да, мальчик, Бог — один. Это единственно верная истина. И имя его мы произносить не вправе, ты знаешь, так он завещал Моше… — В беседу вступил второй священнослужитель. — А всякий, кто исповедует многобожие заблуждающийся язычник.

— Тогда кто же помог фараоновым волхвам творить чудеса с жезлами? Может, сам Господь наш?

Раввины удивленно переглянулись. Этот наглый малец с разбитой коленкой говорил совсем не по-детски.

— Мальчик, — священник наклонился к Иешуа, — подумай сам, как Господь мог помогать чародеям фараона творить все эти чудеса? Он же обещал свою помощь Моше и всему народу Израильскому, а не фараону. Ты ведь помнишь?

— Помню. Но зачем тогда Бог говорил, что он ожесточит сердце фараоново? Неужели он не мог смягчить его, и тогда не пришлось бы Аигиптосу страдать от всех этих мучений?

Раввин нервно погладил бороду.

— Слушай, мальчик… Как твое имя?

— Иешуа, сын Йосефа из Нацерета.

— Ох, Нацрат, Нацрат… Слушай, Иешуа. Фараон должен был сам отпустить еврейский народ, своим собственным решением. Господь всемогущ, но справедлив. Он не стал фараона подталкивать к этому.

— Но он же… — Иешуа поднялся с земли и теперь Стоял глаза в глаза с сидящим раввином. — Он же сам сказал: «Я ожесточу сердце фараоново, и явлю множество знамений Моих и чудес Моих… Фараон не послушает вас…» Получается, Господь мешал сам себе. Так?

— Нет. Он хотел показать свое могущество египтянам, чтобы эти язычники уверовали: вот он: бог — Един и Велик. Так-то! — Священник для вескости стукнул оземь своим посохом, как будто тоже хотел показать какое-нибудь чудо.

Чуда не произошло. Иешуа не унялся:

— Но он же мучил не только египтян, но и всех евреев! Жабы, кровавая река, мошки… Зачем ему было заставлять страдать избранный им же народ?

Иешуа говорил так складно, что раввин, похоже, забыл: перед ним — всего лишь подросток. Ему-то было невдомек, что все слова, произносимые мальчиком, сначала говорил высокий, богато одетый мужчина, стоявший неподалеку. Говорил не вслух, мысленно…

— А я тебе объясню! — кипятился священник. — Сначала Бог давал понять, что все кары, спускаемые Им на землю Айгиптоса, предназначаются для всех без исключения людей, и лишь когда понял, что фараон не поддается, Он стал оберегать евреев от своих казней.

Люди, сначала сторонне наблюдавшие за спором мальчика и священника, теперк слушали внимательно, заинтересованно. Кто-то из толпы подал голос:

— А как волхвы фараона смогли повторить Господни чудеса?

— Да, — подхватил Иешуа, — как им удалось это? Ведь Бог один, и египтянам, как вы говорите, не помогал. Неужто они обладали силой, равной силе Господа?

Раввин улыбнулся:

— Если они и смогли сотворить нескольких змей, подобно тому, как это сделал Господь, то уж сотворить Мир и людей на Земле им никак не удалось бы. Не равняйте силу Господа с жалкими умениями египетских жрецов.

Хороший ответ, подумал Петр. В умении полемизировать священнику не откажешь. Эка он ловко ушел от опасной для него дискуссии весьма древним, выходит, демагогическим приемом. А ну, кто усомнился в силе и славе правителя, военачальника, партии, Бога, наконец? В кандалы его, в застенки, в лагеря!.. Проходили. Не было народа, который через все это не проходил бы… Надо заканчивать. Становится опасно. В первую очередь для Иешуа и его родителей: опасно в буквальном смысле слова. Ересь никогда не прощалась… Другое дело, что сам Иешуа даже не вспомнит, о чем таком опасном он беседовал в Храме…

Священник снисходительно смотрел на умолкнувшего мальчика и на окружающих слушателей. В тишине спросил — не без легкой угрозы:

— Ну что, еще вопросы будут?

Вопросов, в принципе, могло быть много, но задавать их не стоило. Тем более что в Эзрат Исраэль вбежал мужчина. Иосиф. Остановился, дыша тяжко. Мать не могла пройти, осталась в Эзрат Нашим.

— Откуда ты, мальчик? — спросил раввин. — Где твои родители?

Я был прав, подумал Петр, пора сворачивать комедию. Финальные реплики и — на поклон.

«Скажи им, что ты дома. У Отца своего».

«Дома? Но я ведь…»

Иешуа, милый, не время спорить!..

«Говори!» — Петр послал Иешуа мощный импульс.

Взгляд мальчика стал стеклянным. Громко, чеканя слова, он произнес:

— Я дома здесь. У Отца своего.

«Молодец! Повтори еще раз. Они должны это запомнить».

Иешуа повторил, несколько произвольно:

— Мне должно быть здесь. В доме, который принадлежит Отцу моему. А вы здесь — только слуги… Раввины опешили.

— Какой отец? Здесь — Храм. Да как ты смеешь, наглец, мальчишка!..

И тут Иосиф, молчавший доселе, подал голос. Испуганный, надо сказать.

— Иешуа, сынок!..

— Вот и отец объявился. Хозяин Храма, — тихо, будто сам себе, сказал кто-то.

Шутку оценили. Дружный хохот громом зазвучал среди каменных колонн.

Иешуа равнодушно посмотрел на Иосифа, отвернулся, продолжая сидеть ровно, с прямой спиной — каменно сидеть.

Буквально: каменным болванчиком, подумал Петр. Чрезмерная зажатость… Хочется надеяться, что это пройдет: контакт должен быть легким и естественным для окружающих…

Иосиф, не обращая внимания на смешки и дурацкие шутки, упал на колени, обнял мальчика.

— Наконец-то ты нашелся! Мы уж думали, потеряли тебя совсем… Ну, куда ж ты пропал? — причитал он, торопливо гладя волосы Иешуа.

Все это было совсем не похоже на жесткого, жестокого иной раз, отца.

— Мы вернулись в Иершалаим, искали тебя по дороге, целый день шли… Как ты здесь очутился? — Иосиф спрашивал и сам себе удивлялся: никакой обычной злости, только отчаянная радость от встречи. — Иешуа, ответь, не молчи!

Мальчик смотрел на отца все тем же стеклянным взглядом. Ответил ровно:

— Зачем меня искать? Или вы не знали, что мне надлежит быть в доме Отца моего?

Опять смешки раздались. Ну чем не радость для публики: мальчик-дурачок, совсем болезный…

Хорошо, Иосиф, поглощенный своим неожиданным счастьем, не услышал ответ сына.

— Вставай, сынок, пойдем… — Он рывком поднял мальчика, взял за плечи, повел прочь.

И Петру пришла пора уходить. В общем он был доволен первым контактом. Да, есть шероховатости, мальчик еще сырой, но потенциально — возможности гигантские. А ведь это — только момент подсадки матрицы. Она еще практически не работает: Петр вел мальчика. Но вряд ли он смог бы его вести, если бы не она, не ее присутствие в мозгу Иешуа. Напрасно боялся Кевин, что внедрение не заладилось. Еще как заладилось! Да, матрице еще вживаться и вживаться — в мозг, в сознание, в душу. Особенно — в душу, если быть максималистом. Плюс — немножко мистиком. Через девятнадцать лет сегодняшний маленький мудрец станет взрослым и мудрым чудотворцем. Сейчас Петр уверен был в том. Матрица если и не действует пока в прямом смысле этого слова, то существует наверняка, Техники хлеб зря не едят. Все прошло нормально. Точно по инструкции.

Однако какой цинизм: называть Библию — инструкцией…

И еще. Вероятно, те, кто две без малого тысячи лет вгрызался и вгрызается в самое по-крестьянски обстоятельное — да простится Петру это определение! — из писаний апостолов — Евангелие от Луки, вероятно, они прочитывали между строк рассказа о двенадцатилетнем отроке куда больше, нежели произошло только что. Как там? «И все дивились ответам его…» Скорее, возмущались. Смеялись.

Настроение было отличным. Идя по Иерусалиму в сторону дома, Мастер насвистывал услышанную здесь же мелодию, удивительно похожую на одну песню из его времени.

А вопрос уже возникал сам собой: какое время — его?..

ОТСТУПЛЕНИЕ — 3

Из бесед Мастера-3 Петра Анохина (далее — М.) с экспертом-историком Службы Соответствия Клэр Роджерс (далее — Э.)

М. Интересно, что было бы, если б мы не послали Шестого в первый век…

Э. Вам работать, Петр. Но запомните, загните где-нибудь в памяти уголок: вы делаете то, что в любом случае кто-нибудь да сделал бы. Или, скорее, все само собой сложилось бы — рано или поздно…

М. Что вы имеете в виду?

Э. Я имею в виду Христа. Мессию. А уж как его звали бы — Иисус, Иоанн или Павел, — для Истории решающего значения не имеет.

М. Клэр, вы что? Как не имеет? История знает именно Иисуса, Иешуа из Назарета, Назаретянина…

Э. Наша история — да. Но агент Шестой увидел пожилого плотника в Назарете…

М. И ничего не услышал о том, что в пределах Галилеи или Иудеи объявился Мессия под другим именем.

Э. В тот год не объявился. А годом позже или десятилетием позже объявился. Иначе быть не могло. Надо учитывать революционную ситуацию.

М. Какой революции?

Э. Христианской. Самой великой революции в истории человечества.

М. Эка вы! В чем же ее величие?

Э. Петр, вы специально прикидываетесь дауном, да? Для чего? Для того, чтобы я для вас сформулировала идею? Вы все прекрасно понимаете сами! Вы просто используете меня, причем — даром. И вопросики эти ваши провокационные, с которых вы беседы начинаете. Вы думаете, я ученая дура и купилась?

М. Поймали, Клэр. Прикидываюсь дауном. Но именно потому, что никоим образом не считаю вас дурой, использую напропалую. Каюсь, посыпаю главу пеплом. Хотите — прогоните. И никогда со мной не разговаривайте. Но мне действительно позарез нужно проверить свои куцые соображения — вашими. Вы заметили: как только я возвращаюсь из броска-сразу к вам…

Э. Что ж мне, плакать от счастья?

М. Лучше говорите со мной. У вас есть мнения, а у меня — сомнения, простите за дурную рифму. Моих знаний хватает только на них. А ваши чаще всего превращают их тоже во мнения…

Э. Чаще всего?

М. Сомнения — вещь упрямая. А я ведь почти все время-там…

Э. И как там?..

М. Трудно, Клэр. Люди — живые. Им больно. Поэтому я и мучаю вас, и буду мучить. И прошу вас: все-таки считайте меня хитрым дауном, так и мне и вам будет легче. Мне — задавать глупые вопросы, вам — отвечать на них. Ладно?

Э. А вы и впрямь Мастер, Петр… Если не секрет, сколько вам отроду?

М. Какой тут секрет! Сорок два.

Э. И сколько чужих жизней вы прожили?

М. Не так и много. Всего — одиннадцать. Просто двенадцатая какой — то другой оказалась…

Э. Берегитесь ее, Петр. Мне — шестьдесят шесть. Из них сорок три я живу в вашей двенадцатой жизни. Не так, как вы, конечно, но не легче от того. Это время — заразно. Оно затягивает намертво, а иногда даже убивает…

М. Я живучий, Клэр. Это время действительно мертво затягивает, тут вы правы, но я же — Мастер. Сумею сладить…

Э. Дай вам Бог, Петр. Или не дай Бог… Ну, ладно, забыли лирику. Итак революция. Почему великая? По многим причинам. Во-первых, она зрела более тысячи лет. Во-вторых, она произошла не спонтанно, взрывом, как известные нам революции типа тоже Великой Французской или еще более великой — Октябрьской, а почти незаметно, мягко, медленно и продолжалась долго, столетия… В-третьих, она сначала захватывала души, потом сознания, а только потом телеграф и почту. И то — телеграф и почту, извините за вольность, захватывали не революционеры, а те, кто всегда приходит на их место — собиратели падали…

М. Это вы об отцах Церкви?

Э. Нужна формулировка? Извольте — об отчимах. Настоящие отцы были ловцами человеков, ловцами душ, а не их собственности…

М. Тут, знаете ли, тоже были свои… э-э… перегибы, мягко говоря. Кровищи-то…

Э. Революции не бывают бескровными. Только сначала казнят революционеров первых, и только третьи или десятые, прикрываясь святостью первых, приступают к пролитию крови в промышленных масштабах.

М. Я позволю себе добавить «в-четвертых»: в этой революции первые возникали спустя столетия друг от друга, и их было много…

Э. Не так и много. Просто революционная ситуация накапливалась столетиями, а прорывалась в те моменты, которые и были революционными. Как там у классика: «низы не хотят, а верхи не могут…»

М. Первый — Авраам, так?

Э. Естественно.

М. И что у него были за «верхи»?

Э. Что за дурацкая манера все понимать буквально!

М. Не злитесь, Клэр. Я же — даун.

Э. Да, верно, дорогой даун… Авраам дал евреям Бога, веру, свою собственную — то есть Богом данную — землю и, главное, единство, основанное на идее богоизбранности народа. Именно с Авраама начинается история евреев как народа, именно ему Бог отдал вечные права на землю Ханаанскую, которые с тех пор напропалую оспариваются кем ни попадя, именно Авраам повел свой народ на разрыв с язычеством — это ли не революция! Монотеизм в истории человечества начался с Авраама. Так что он — революционер, принадлежащий сегодня всем народам, исповедующим единобожие, а не только евреям.

М. «Я сделаю тебя отцом множества народов…» Э. И сделал. Христианство. Иудаизм. Мусульманство. Три четверти мира! Куда какое множество!.. М. Иудаизм?

Э. А что вы удивляетесь? Да, иудаизм. До конца Иудейской войны, до семидесятого года нашей эры иудей был всего лишь жителем Иудеи, а не последователем иудаизма.

М. А до того…

Э. До того без малого две тысячи лет существовал Бог, множилась Вера, росла, крепла, процветала Религия. Вот так: просто Бог, просто Вера, просто Религия. И еще — просто Храм. Без имени… Имя Бога, как вы знаете, вообще не упоминалось. Третья заповедь: «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно, ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно».

М. А не напрасно?

Э. Словесная эквилибристика, Петр, вам ли к ней прибегать… Откуда кто знает, что напрасно, а что нет? Если, тем более, за ошибкой следует наказание!

М. Иудаизм и по сей день не изменяет третьей заповеди.

Э. Он не изменил заповеди. Он изменил принципы Богослужения. В основе Религии в течение девятнадцати веков было жертвоприношение Богу. Вот идея: если ты хочешь обратиться к Богу, делай это не с пустыми руками. Сам Господь подтвердил это: «…и пусть не являются пред лицо Мое с пустыми руками»… Может быть, я пристрастна, но Религия до появления иудаизма, как такового, была яркой, многолюдной, звонкой, внушительной. Что я вам говорю: вы видели Храм… Иудаисты предпочли камерность, молитву, явную обособленность от внешнего мира. Мне кажется, что испуг, поселившийся в душах Йоханана Бен Заккая и его учеников в дни страшной Иудейской войны, стал некой подспудной доминантой иудаизма. Я не сравниваю, не говорю, что лучше и что хуже, что правильно, а что нет. Я лишь высказываю свою точку зрения.

М. Можно еще вопрос, Клэр?

Э. Завтра, Петр. Я устала, простите. Вы же все равно завтра заявитесь и начнете меня выжимать, да?.. Ну, так потерпите… Кстати, ваш мальчик уже удивил разумом и ответами своими храмовых учителей?

М. Э-э… ну, вообще-то да. А что?

Э. Ваша работа?

М. Наша.

Э. А вы никогда не задумывались, перечитывая Евангелие от Луки, что апостол описал в этом эпизоде всего лишь процедуру бар-мицвы? Поймите, я не о вашей работе в поле, я лишь по-своему толкую евангельскую историю от Луки, которой придается бессмысленно, на мой взгляд, большое значение… Вашему Иешуа тринадцать?

М. Нашему?.. Нашему — двенадцать с хвостиком. Э. Не обижайтесь. Нашему, нашему… Семья приходила в Иерусалим раз в год, чаще Иосиф не мог позволить отлучаться от дома и хозяйства. Значит, в следующий раз они придут в Храм, когда Иисусу будет тринадцать с хвостиком. То есть бар-мицву он вынужден будет пройти в деревенской синагоге у малообразованного раввина. А ему хотелось — в Храме… Он просто решил поправить своих родителей, поэтому и сбежал от них — в Храм. А они застали его как раз во время службы, где он публично выполнял мицву, чтобы стать «сыном заповеди» и, как взрослый уже, выполнять законы, данные Моисею Богом… Я ничего не знаю, Петр, что задра-шу, то есть лекцию, вы ему приготовили, какими знаниями его напичкали — вероятно, все было, как подразумевал Лука, — но в одном уверена: в этом эпизоде, Петр, заложен ключ к будущему характеру мальчика. Он всегда будет стремиться стать первым и всегда будет поступать по-своему. Запомните, Петр, это — ключ к его характеру, а значит, и ко всем его грядущим поступкам: он — первый. А вы, как вам это ни грустно, всегда будете после него…

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 1

ИУДЕЯ, КУМРАНСКОЕ УЩЕЛЬЕ, 24 год от P.X., месяц Шеват

Петру было зябко, он кутался в шерстяной плащ, закрывал им лицо от ветра, но все эти мелкие ухищрения не спасали от холода — еще зимнего, конец января на дворе, зима в этом году оказалась холоднее обычного, а в горах — особенно. Как они здесь живут, думал Петр, не в силах унять внутреннюю дрожь, как они терпят эти вечные изнуряющие холода, сюда ведь даже летом не доходит жара из долины Иордана.

Петру было искренне жалко Иоанна: столько лет в Кумране, столько лет немыслимых самоограничений — и это с его характером, и по сей день тяжело выносящим изоляцию и от мира, и от ближайших соратников. О такой ли судьбе для единственного сына мечтал священник Закария?.. Вряд ли, вряд ли… Хотя Иоанн не слишком озабочен переживаниями старых родителей. У него иная судьба, и причиной ее стала та — давняя для Иоанна и невероятно близкая для Петра встреча Учителя и Ученика на забитой гуляющим народом тесной улице Терапийон празднующего Песах Иершалаима.

Тогда был шестой год, сейчас — двадцать четвертый. Тогда Иоанну было тринадцать, совершеннолетие по иудейским понятиям, изучение всерьез Закона, правил и таинств богослужения под руководством отца, и все-таки — мальчишеские игры, все-таки острое не по-детски желание мирского вопреки предначертанному отцом жизненному пути, он еще Саулом был, а никаким не Иоанном — до встречи с Петром… А сейчас ему — тридцать два, не так давно исполнилось, взрослый мужчина, прошедший длинный и невероятно трудный для него путь служения аскетическому Богу ессеев в Кумранской обители и уже начавший исполнять свое евангельское предназначение — Крещение, которое еще не стало Крещением, а называется Иоанном то Посвящением, то Очищением, и проповедь явления грядущего Мессии. И это ему — с его яростным, непримиримым характером, с его постоянным желанием не просто найти во всем истину, а вгрызться в нее, не поверить ей, а проверить ее на прочность, — как же ему бесконечно трудно!

Если быть честным перед самим собой — а Петр всегда предпочитал честность, если к тому же ее не надо выносить на суд внешний, а можно оставить внутри себя, в душе, в тайной области самокопаний, — то он-то и есть главный виновник совсем не слабых жизненных испытаний ученика.

Хотел ли их ученик?

Кто сейчас скажет?!

Да и кто спрашивает ученика…

Иоанн неожиданно возник из темноты, научно говоря — материализовался, спросил:

— Не замерз, Раввуни?

Раввуни, Равви. Буквально — великий господин. Практически — Учитель. Иоанн привык называть так Петра, а Петр легко принимал это имя: он ведь и был Учителем, кем еще…

— Замерз, — сварливо ответил Петр. — Ты опоздал.

— Кто из нас опоздал… — Петр не видел в ночи, но, судя по изменившемуся тону, Иоанн позволил себе иронию. — Я — на мгновения, ты — на месяцы. Я тебя давно заждался, Раввуни.

— Я не видел тебя месяц, как ты начал посвящать людей. Что изменилось?

— Многое. Например, людей стало больше.

— Это же хорошо.

— Кому?

— Тебе. Ты знаешь, что говорят о тебе в пределах Израилевых. Даже в Шомроне. Даже в Десятиградии.

— Знаю. Слухи здесь легкокрылы. Они опережают дела.

— Что тормозит дела?

— Какие дела? — Иоанн рассмеялся. — Посвящение? Проповеди? Рукопись?.. Я в начале дороги, Равви, а слухи кричат, что я и есть Машиах и ждать иного не стоит… — Он оборвал смех. — Вставай, Равви. Камень холоден. Надо носить с собой козлиную шкуру, а я вижу — у тебя ее нет.

— Спасибо. — Петр встал. — Ты хорошо видишь в темноте.

— Привычка. Я слишком долго живу в горах. — Петру показалось, что он голосом подчеркнул слово «слишком». А может — только показалось…

— Ты устал?

— Разве это важно, Раввуни? Оставим ненужный разговор. Скоро начнет светать, мы едва успеваем к броду. А люди уже собрались. Давно собрались, ждут. Я не был в долине три дня. Не стоит испытывать их терпение…

Он пошел первым, легко находя в темноте горную тропу. Петр шел не отставая: он-то уж точно видел ее, эту каменистую узкую дорожку, бегущую по ущелью, как видел широкую прямую спину ученика, словно летящего над землей. Петр давно не мог слышать его, как это получалось девятнадцать лет назад, в Иерусалиме, а потом в Вифлееме, в доме Закарии и Елисаветы. Иоанн научился блокировать мысли и делал это сознательно и когда хотел. По крайней мере когда Петр рядом… Иоанн, как и предполагал Петр, оказался отличным паранормом, более того — куда сильнее, чем предполагал Петр. Петру с ним становилось все труднее и труднее: характер, опыт, талант — взрывная оказалась смесь, трудноуправляемая. Особенно — на расстоянии в две с лишним тысячи лет. Здесь, в Иудее, Петр — по местному времени — бывал сначала два-три раза в год, потом чаще, последнее время — ежемесячно, оставаясь здесь по неделям, но все равно этого оказывалось мало.

Петр давно отказался от выполнения каких-либо побочных заданий Службы Времени, и Совет согласился с ним, сосредоточив его только на проекте «Мессия». И все равно — постоянная необходимость общаться с Биг-Брэйном, со специалистами Службы Соответствия, с Клэр Роджерс, отличной, хотя и малость суховатой, необходимой позарез собеседницей, с книгами, которые она не уставала подбрасывать Петру, с Техниками, которые капризничали и не желали неделями торчать в первом веке, и, поскольку с их нежеланием никто в Службе не считался, капризы изливались на Петра, а он уж точно — не железный, ему вон на холодном камне сидеть вредно…

А Иоанн оказался очень сильным объектом. Посильнее Основного. Во всяком случае, пока…

Когда спускались в долину Иордана, начало светать.

Петр не устал поражаться неожиданным и резким контрастам природы края. Из горной уныло-каменной январской зимы — в нежаркую, конечно, но уже по-весеннему теплую долинную зиму, в по-весеннему яркую зиму — с широкими листьями пальм, с еще не распустившимися, но уже зелеными розовыми кустами, со странными на вид, давно вымершими во времена Петра бальзамовыми деревьями, с колючим кустарником, — конечно, как без него, — однако даже он ухитрялся не испортить контраст.

У плоского широкого каменистого брода через реку их ждали. Естественно, не их, кому был нужен Петр, ждали Предтечу, ждали человека, которого всерьез считали Машиахом, Мессией — вопреки тому, что он еще только возвещал о явлении настоящего Мессии. Но людям свойственно верить глазам, а не ушам.

Их еще не заметили, еще надо было спуститься в долину, но Иоанн, по-прежнему молча идущий впереди, заметно прибавил шаг.

О чем он думает?.. Петр мучительно желал услышать ученика, давно желал, но не получалось, не мог пробить блок. Ученик оказался под стать Учителю. Правда, плюс упрямство… Петр иногда размышлял, что, родись Иоанн на пару тысяч лет позже, он легко мог бы стать шестнадцатым Мастером Службы Времени.

Как-то он сказал о том Майклу Дэнису, Главному инспектору Службы.

— Давайте перебросим его к нам, — засмеялся Дэнис.

— Невозможно, — ответил Петр, удивляясь легкости предложения Инспектора. Он нужен там.

— Когда-то он станет ненужным…

— Извините, Главный, — сказал Петр, — разве вы не знаете о его конце?

— А что там было? — Дэнис не утруждал себя знанием исторических подробностей многочисленных проектов Службы.

— Ему отсекли голову. До сих пор существует в христианстве печальный праздник — День усекновения главы Иоанна Предтечи…

— Вот как? — Дэнис нимало не удивился. Он вообще не любил удивляться. Удивление, считал, — помеха действию, тормоз, нет на него времени. — Жаль, жаль… Тогда вас пока по-прежнему останется пятнадцать, увы.

И все. И весь разговор. А Петру идти шаг в шаг за самым лучшим из когда-либо бывших у него учеников, мучиться полным неведением того, что варится в его голове, какие планы вынашиваются, какие решения зреют, и жалеть, что все остальные были там — в двадцать втором веке, а этот, лучший, — навсегда останется в первом.

Иногда Петру казалось, что Иоанн догадывается о своей судьбе. Он гнал от себя эту мысль: она больно напоминала о холодной бесчувственности его, Петра, уникальной профессии… Извечная человеческая самозащита: этого не может быть, потому что…

Потому что — и точка.

Кстати, о какой рукописи проговорился Иоанн? Он что, начал что-то писать? Бог мой, как интересно! Надо бы спросить, так ведь не захочет — не скажет. А непросчитанное действие ведомого в проекте может — и бывало так! — повлиять на конечный результат. И тут Петр — со всеми его хвалеными талантами — не успеет, не вмешается, не исправит, что там еще с «не» начинается…

Их увидели.

Толпа — человек сто, сто с лишним на первый взгляд — оживилась, издалека слышно — зашумела. Сидевшие, лежавшие поднялись, подались навстречу, замахали руками.

Петр разобрал слова, вернее, слово, скандируемое: мессия, мессия… Иоанн приветственно поднял руки, как марафонец, победно промчавшийся по дистанции, так и шел к людям — с поднятыми руками. Даже не шел — бежал почти. И Петр за ним, как никому не известный и абсолютно ненужный попутчик. Забавно: он легко поймал ровную глухую ревность, текущую из толпы. Ревность имела горький вкус йода, не морской воды, на нем настоянной, а чистый, медицинский, малоприятный вкус. Чувство было понятным: почему кто-то лучше остальных, почему избран? Иоанн словно тоже поймал это чувство, почти побежал вперед, напрочь забыв о Петре, оставив его позади. И вкус йода мало-помалу стал исчезать.

Из толпы навстречу выступил белобородый старец в белых, уже не слишком чистых одеждах.

— Мы заждались тебя, Раввуни…

Странно, но Петр ощутил, как где-то глубоко в груди неприятно кольнуло. Тоже ревность? Смешно. И никакого йода.

— Сколько раз я повторял вам, люди, чтобы вы не называли меня Учителем. Иоанн шел сквозь толпу, легко касаясь ладонями голов, лиц, рук. — Сколько раз я повторял вам, что Учитель грядет к нам и приход Его будет неожиданным, но скорым, я чувствую, чувствую Его шаги. Я лишь предтеча Учителя, я очищаю души ваши в воде на покаяние, но идущий следом сильнее меня…

Петр прекрасно понимал, давным-давно убедился, что слова евангелистов, вложенные ими в уста персонажей Святой Истории, не суть точны, куда как условны. Они — литература, не более того. Но, помня наизусть все тексты Нового Завета, он невольно оценил почти точную цитату из Матфея, произнесенную сейчас Иоанном: «Я крещу вас в воде в покаяние, но Идущий за мною сильнее меня…» так запомнил Петр русский перевод. И отметил тут же: Иоанн не произнес — не захотел? не подумал? в голову не пришло? — финала цитаты: «…я недостоин понести обувь его».

К чему он ведет? Что за свою игру затеял?

Петр всерьез начинал опасаться. Месяц он не видел ученика — тот здорово изменился, внутренне изменился. Впрочем, бессмысленное добавление: никаких внешних проявлений чувств Иоанн себе давно не позволял.

В лучах не по-январски теплого солнца Иоанн и вправду выглядел больше чем просто Предтечей. Высокий, вровень с Петром, а у того законные метр восемьдесят восемь, широкоплечий, бронзоволицый и бронзовотелый, несмотря на январь солнце днем в горах хорошо поджаривает, мускулистый, скорее даже накачанный тяжелая работа в обители действует на мускулатуру не хуже силовых тренажеров, когда-то темноволосый, а сейчас — посветлевшие длинные волосы, тоже светлая борода, узкое точеное, как из камня, лицо, ярко-голубые, взлетевшие к вискам глаза. И яростная — почти на крике! — речь.

— Я очищаю вас в воде, а Он будет очищать вас духом и огнем, ибо вслед за водой всегда приходит огонь, который сжигает наши сердца верой в Бога и ненавистью к врагам Его. И только сильные духом выдержат силу этого огня. Знайте: Он соберет пшеницу Свою в житницу Свою, а пустую солому уничтожит огонь, который Он зажжет в ваших душах…

Петр впервые слушал проповедь Иоанна, одновременно восхищался и недоумевал. Восхищался великолепной лексикой, яростным темпом, идущей изнутри силой убеждения, чеканной простотой формулировок, истинно библейской простотой. И одновременно недоумевал: откуда Иоанн взял эти библейские формулировки. Ну не прочел же он Евангелие от Матфея, чушь, чушь!.. Или все же они, эти канонические формулировки, не были сочинены евангелистами, но были услышаны ими?..

И поневоле — в Службе осудили бы его за намеренную провокацию ведомого, вырвалось у Петра, как у одного из толпы:

— Почему ты говоришь, что несущий дух и огонь идет следом за тобой? Если это так, то ты — первый, ты…

Иоанн медленно-медленно — словно рапидом снятый эпизод — повернул к Петру лицо. Солнце висело точно над его головой, золотом подсвечивая волосы, а лицо было в тени, почти не видно лица. Может быть, так и возникла у иконописцев идея нимба, машинально и отстранение подумал Петр.

— Зачем ты спросил меня об этом, книжник? — Иоанн, прервав проповедь, обращался к Петру, но никто не возроптал, все слушали, сочтя это естественным продолжением проповеди, говоря современно Петру — этаким ораторским ходом. — Не тебе о том судить, потому что вижу: ты знаешь больше, чем спрашиваешь. Тогда зачем спрашивать? Тебе ведомо тайное, книжник, ты пришел проверить меня. Но я умею прочесть твои мысли, а ты мои — нет. И я скажу тебе то, что должен сказать, что ты — и, быть может, люди, пришедшие в долину Ярдена, чтобы очистить с себя грехи земные и посвятить души Богу единому, — что ты и они хотите услышать от меня, от всего лишь Предтечи. Да, я не ошибся, несущий дух и огонь идет следом за мной, но он есть Муж, который давно стал впереди меня, потому что Он был прежде меня. Я удовлетворил тебя, книжник?

Он не стал дожидаться ответа Петра, сбросил с себя давно развязанное, распахнутое черное покрывало, оставшись в белой набедренной повязке и в легких кожаных сандалиях, и вошел по пояс в воду.

Петр невольно внутренне содрогнулся: вряд ли температура воды в Иордане превышала сейчас десять градусов.

Но люди привычно — вот вам вневременная странность! — выстроившись в очередь, легко, не страшась и, похоже, не ощущая холода, входили в реку, не снимая одежд, покорно склоняли головы перед Иоанном, а он медленно проводил пальцами по лицам — от лба до подбородка, и безжалостно, трижды каждого, окунал в воду с головой.

Петр сел под невысокой пальмой, закрыл глаза. Если оценивать со стороны этот неожиданный или, точнее, не ожидаемый Петром эпизод, судить его… ну, скажем, по правилам бокса, по вечным правилам какого-то древнего маркиза Куинсберри, то Иоанн выиграл его. И не по очкам — нокаутом. Начисто. Петр лежит и отдыхает.

Господи, опять неожиданно — ну все сегодня не по замыслу! — взмолился Петр, помоги понять человека. Я же — Мастер! Я же из невесть какого века прибыл сюда на замечательной машине времени, я же умнее, опытнее и мудрее всех их, вместе взятых. А он, этот вчерашний уличный воришка, оказался мне не по зубам. А если завтра то же случится с главным объектом? Нет, нет, сам себя оборвал, там этого быть не может, там — психо-матрица, процесс управляем по определению, хотя тоже сложностей — навалом. Но здесь Предтечу создал он сам, Петр-Мастер, он вложил в него то, что хотел, что мог, что замышлял, тогда откуда взялось остальное? Да черт бы с ним, с остальным! С какого такого ляда он дословно шпарит Евангелие от Иоанна? Да еще вроде показывает Петру, что знает, что тот знает, откуда цитаты, да простится Мастеру столь неловкий литературный оборот.

Он пишет рукопись? Какую рукопись? С какой стати? Никакой книги Креститель не написал, она даже в апокрифах неизвестна! Логично предположить то, что уже предположил: смысл фраз, касающихся истории Крещения и попавших в синоптические тексты, — точен, евангелисты знали его из одного источника и практически одинаково повторили в своих евангелиях. Логично, логично, а все нелогичное, вздорное, не вписывающееся в запрограммированную в двадцать втором веке на основании — вот ведь парадокс сродни бреду! — документов первого-второго, все это, мешающее делу — прочь, прочь!

Легко сказать, однако…

Посвящение продолжалось уже больше часа. Петр малость замерз, сидя под деревом на холодной — уж ненамного теплее того кумранского камня! — земле. А Иоанну, казалось, — хоть бы что! Он работал истово, как — знал Петр — делал в жизни все. Он верил в то, что делал, он видел, что нужен людям, ежедневно толпами приходящим в долину Иордана, что их и впрямь становится с каждым днем больше и что явление Мессии — хочет он того или нет! — состоится вот-вот: иначе с чего бы Петр вернулся так неожиданно, А вообще-то для него, для Иоанна, — всегда неожиданно. Петр не, предупреждал его о своих приходах. Да никого он не предупреждал, не считал нужным.

Случайна ли оговорка, думал Петр: «хочет он того или нет»? И сам себе отвечал: нет, не случайна. Иоанн — паранорм, он чувствует неизмеримо сильнее любого нормального человека, а стало быть, он ловит не сказанное Петром, даже не помысленное, хранимое в подсознании. Все предыдущие — многолетние для Иоанна — беседы о его миссии, о его предназначении явить миру осязаемую веру в давно ожидаемое явление Машиаха, обрести славу Предтечи и Посвящением — Крещением оно станет потом, после креста! — заставить людей измениться нравственно, — все эти разговоры — летними, осенними, зимними, весенними ночами в горах Кумрана, а до того — в Вифлееме, в доме родителей, — надежно и прочно определили и построили судьбу Иоанна. Казалось Петру и его начальству — без сбоев, ан нет, явные сбои!..

Иоанн рвется на откровенный и, не исключено, чрезвычайно важный для него разговор. Отлично! Петр готов к нему. Как всегда. Хотя и не ведает, о чем он пойдет…

В стороне от брода, от места Посвящения, стояла палаточка, сложенная из козьих шкур. В ней ночевал Иоанн, когда не возвращался в Кумранскую обитель, коротал темное время суток. Поодаль, метрах в двухстах, грудились еще подобные палатки. Их сложили паломники: кто-то для себя — сначала, а потом они остались для всех, кто не успел очиститься днем и должен был дождаться нового утра. Впрочем, знал Петр, были и такие, кто просто жил здесь постоянно — в терпеливом ожидании обещанного прихода Мессии.

Солнце стояло высоко, уже чуть-чуть грело. Иоанн вышел из воды, принял от какой-то женщины большую чистую холстину, крепко растер ею тело. Набросил плащ.

Сказал людям:

— Время. Покормите детей и поешьте сами. Нельзя терять силы, Богу нужны здоровые не только духом, но и телом. А я вернусь скоро.

Быстро пошел к своей палатке, махнул рукой Петру.

Они сидели вдвоем в тесной и теплой полутьме, резко пахнущей скверно выделанной кожей. У Петра в сумке был хлеб и овечий сыр, немного зелени, а кто-то из паломников принес к палатке кувшин с козьим молоком.

Ели молча. Иоанн явно проголодался, ел жадно, плохо прожевывая, торопясь. Его утомлял размеренно однообразный процесс Посвящения, повторяющийся изо дня в день. Его темперамент, отлично ведомый Петру, требовал новых действий, новых шагов, даже новых слов, ибо — опять-таки Петру было известно — все проповеди Иоанна на берегу реки Иордан в общем-то сводились к одному: к завтрашнему, к послезавтрашнему, к скоро-ожидаемому-но-невесть-когда-назначенному явлению Иисуса. Он, Иоанн, и рад был бы изменить тему, но так его наставил Петр, а при всех своих предсказуемых или непредсказуемых взбрыках Иоанн был послушным учеником. Плюс — адресно направленное воздействие паранорма. И пусть — на паранорма тоже, но заблокировать мысли — это вам не высшая математика, это просто природный талант и сила, а у Петра еще — умение, опыт и суперпрофессионализм.

Поэтому он с нетерпением ждал разговора с Иоанном, ждал, когда тот не выдержит молчания, начнет, невольно раскроется.

Так и вышло.

— Расскажи мне о Машиахе, Равви. — Иоанн все-таки был спокоен, и вопрос прозвучал непринужденно и вполне естественно: кому, как не Предтече, знать о том, кто идет следом.

Тем более что Петр никогда не скрывал от ученика ни его, Иоанна, задачи, ни собственного знания об идущем следом.

— Что знаю я, Йоханан, то знаешь и ты. — Для начала Петр попробовал уклониться от разговора, выманивал Иоанна, заставлял раскрываться.

Что знает Петр — это Петр сам знает. А вот что знает, вернее, предполагает Иоанн, то есть Йоханан?

— Каждый раз, ведая мне о нем, ты говорил чуть больше, чуть подробнее. Выходит, от раза к разу твои знания о Машиахе умножались. На какую величину они умножились теперь?

Петр усмехнулся: осторожничает ученик, не хочет ломиться напропалую. Умный.

— Шауль… — Иногда, очень редко, когда разговор предполагал высокую степень доверия, даже интимности, Петр называл его старым именем, и Иоанн не возражал, не сопротивлялся.

А сейчас резко перебил:

— Меня зовут Йоханан!

— Хорошо, Йоханан, — послушно согласился Петр. — Ты помнишь все предсказания Пророков о грядущем явлении Христа…

— Их все помнят, — опять перебил Иоанн. И опять Петр стерпел. Понимал: вопрос слишком долго зрел. Как нарыв. И наконец — прорвался.

— Но ты знаешь время, когда он придет.

— Ты назвал мне его.

— Более того: я тебя вел к нему. Я готовил тебя ко встрече с Мессией, и, кроме тебя, никто в мире не может и не должен быть первым на пути его к Истине.

— Почему я?

— Помнишь день, когда мы впервые встретились?

— Конечно.

— Это было много лет назад, ты был совсем ребенком: тебе моя пряжка понравилась…

— При чем здесь она?

— Здесь — ни при чем. То твое смешное желание сказало мне o тебе многое. И главное — то, что ты — паранорм.

— Что это значит?

— Не притворяйся. Ты знаешь греческий. Ты умеешь слышать мысли. Ты умеешь внушать другим свои мысли. Ты умеешь управлять людьми, и тебе все равно, сколько их — один или сотня. Ты умеешь видеть сквозь стену и сквозь землю. Ты умеешь заставить цветок — расти, а зверя — слушаться. Даже сейчас мы говорим с тобой вслух, потому что ты не хочешь, чтобы я услышал твою боль…

— Ты научил меня всему…

— Спасибо за то, что ты понимаешь это… Я увидел в тебе паранорма и сумел выпустить его наружу. Разве тебе плохо?

Иоанн молчал, отвернувшись. Он не хотел, не умел врать. Он раскрылся неожиданно, и Петр буквально вздрогнул от могучего импульса боли, обрушившегося на него. Она ничем не пахла — эта боль. Она просто передалась Петру, и он увидел себя — маленького слабого человека, стоящего перед холодной и беспросветной тьмой Завтра.

— Когда он придет, я стану тебе не нужен? — тихо спросил Иоанн.

Спросил по-прежнему вслух, хотя блок был снят. Теперь молчал Петр. Он тоже не умел врать — близким людям.

А ближе Иоанна здесь ему был только Иешуа. Или — наоборот.

Как говорят: оба ближе…

— Хорошо, — сказал Иоанн. В голосе его прорезалась жесткость. — Я понимаю: у каждого — своя дорога. Я свою пройду до конца. Вероятно, мне придется умереть?

Петр закрылся наглухо — ни щелочки, ни просвета. Буркнул:

— Не сходи с ума. Ты пойдешь дальше, но — следом. Это же твои слова, вспомни: там, у реки…

— Нет, не мои. Когда-то давно я подслушал их у тебя… Скажи: почему он, а не я? Правда, что он — лучше?

Странно, но Петр не мог точно ответить. Он и сам не знал, почему должен считать, что кто-то из его учеников лучше, а кто-то слабее, кто-то нужнее, а кто-то бесполезнее, кто-то — на века, а кто-то — на время, отпущенное даже не для жизни — для выполнения конкретной и ограниченной во времени задачи. Как на войне…

История виновата? Та, что была всегда, с которой рождались и умирали сотни поколений, и в то же время — та, которую он, Петр, должен начать и подарить этим грядущим поколениям?.. Легко все валить на нее. Привычно. А для него никто не лучше — ни Иоанн, ни Иешуа. Они оба — его рук дело. Ну, не рук — опыта, знаний, желания, воли. Но — его. И впервые за годы своей невероятной профессии Петр встал перед вопросом, который тоже пришел в его жизнь из давней Истории, но которым он до сих пор ни разу не задавался: почему цель оправдывает средства?

В данном конкретном случае цель шла сейчас из далекого Назарета сюда, в теплую долину реки Иордан, цель шла, чтобы начать отсюда свой бесконечный Путь во времени, чтобы совершить — как Клэр говорила? — самую великую в истории человечества революцию — куда там Французской или Октябрьской! А средство сидело в душной козьей палатке и не понимало, почему его Путь — конечен.

Петр протянул руку и коснулся кончиками пальцев губ Иоанна.

— Разве я тебя когда-нибудь обманывал?

Иоанн не отстранился, сидел каменно. Сказал:

— Не было этого.

— И не будет, — сказал Петр. — Ты не хуже, и он не лучше. Вы оба — мои ученики. Вы оба мне одинаково дороги. И я никогда не оставлю ни одного из вас. Мы вместе начали великое дело, и, если мне не изменяет интуиция, конец его еще очень далек.

В общем-то он ни в чем не соврал Иоанну, если иметь в виду двухтысячелетнюю историю христианства. Но вот ведь какая странная штука: он сейчас вообще не думал о христианстве. Он думал только о двух мальчиках, которых встретил двадцать лет назад: одного — случайно, другого спланированно. Он думал о них, о весьма странном для себя чувстве буквально отеческой любви к ним, давно выросшим и сформировавшимся, чувстве, которого он, профессионал бросков, никогда ни к кому не испытывал и права испытывать не имел, думал о нем и абсолютно непрофессионально верил в абсолютно непрофессиональную правдивость своего странного обещания.

Как там у любимого им Даля: и на старуху бывает проруха. И Мастера могут иной раз выдавать желаемое за действительное.

ОТСТУПЛЕНИЕ — 4

Из бесед Мастера-3 Петра Анохина (далее — М.) с экспертом-историком Службы Соответствия Клэр Роджерс (далее — Э.)

М. Мы остановились на монотеизме евреев, который вы считаете величайшей религией в истории человечества. Я не перепутал формулировку? Мог перепутать, много событий прошло гам, давно с вами не встречались…

Э. Да, давненько… Перепутали, конечно. Я говорила о революции в сознании, которую совершила Религия — простите, я ее называю с большой буквы…

М. Я слышу.

Э. Не сомневалась… Знаете, иногда у меня складывается ощущение, что здесь поработали наши спецы — из Службы: настолько все продумано точно и без сбоев на огромный срок — два тысячелетия.

М. Увы, Клэр, мы знали бы…

Э. Значит, евреи сами такие умные и дальновидные. Нет, серьезно, развитие Религииот Авраама до Христа — это идеальный пример для учебника по «public relations» на все времена. Нужно кому-то выстроить пропагандистскую кампанию читай Тору или Ветхий Завет, изучай, вгрызайся в строчки и влезай между них. Все мудро продумано по этапам…

М. Валяйте по этапам.

Э. Сначала — прелюдия. Время до появления Религии. То есть — до рождения Авраама… Где Бог, по утверждению Торы, поселил первого человека?

М. Э-э… в раю…

Э. А где был рай, то есть Эдем?

М. Ну, на востоке.

Э. Точно, мой милый даун, все вы знаете, но прикидываетесь изо всех сил… Ладно, я же приняла ваши правила игры — играем дальше… Эдем или Ган-Эден — по Книге Бытия — находился там, откуда вытекала река, орошающая райский сад и разделяющаяся на четыре других реки: Фисон, Гихон, Хиддекель, или Тигр, и Евфрат. Тигр и Евфрат — уже мощный современный ориентир. Фисон и Гихон — реки, так сказать, спорные, но спор никогда не выходил за пределы Колхиды, Каспийского моря, Персии и, самое дальнее, Индии. Все-таки, говоря сегодняшним языком, — Ближний Восток. И даже будучи изгнанными из рая, юноша Адам и девушка Ева далёко уходить не захотели, поселились рядышком…

М. Откуда в вас эта ирония: юноша Адам, девушка Ева… Вы же любите этих героев…

Э. Конечно, люблю. Я же говорила: я живу в них во всех… Но не могу ж я читать экспресс-лекцию некоему дауну абсолютно всерьез. Да и если всерьез, то и Адам был юношей, а Ева — девушкой.

М. Думаете, даун всерьез не врубится?

Э. Помните: «человечество, смеясь, расстается со своим прошлым»?.. Чушь это! Человечество, смеясь, живет и помнит. А библейская история — не всегда и не везде логична и ясна, огромное количество недоговоренностей, временных лакун, противоречий… Не надо книгу считать Историей, надо искать в ней Историю, а найдя — смеяться от радости. Мне очень часто удавалось смеяться от радости.

М. Убедили.

Э. Значит, добрались мы до Аврама или Авраама. Кстати, жил он — по Библии — в Уре Халдейском, и археолог же сэр Чарльз Леонард Вулли считал, что обнаружил в раскопках Ура остатки дома Фарры и его сына Аврама… Так вот, Фарра жил себе в Уре и вдруг взял Аврама, жену его Сару, своего внука Лота сына Арана, и пошел себе в землю Ханаанскую, но по дороге, в Харране, умер в возрасте двухсот пяти лет. А Аврааму — я буду так его называть, через два «а», так мне удобнее, — было уже семьдесят пять…

М. Вопрос. Откуда такие огромные сроки жизни? Кажется, человечество знало секрет долголетия. Адам прожил девятьсот тридцать лет. Сиф — девятьсот двенадцать. Енос — девятьсот пять. Каинан — девятьсот десять. И так далее…

Э. Полагаю, это не возраст лично человека. Это тот срок, в течение которого жила память о нем в его потомках. Иносказательно — время, которое он, давно умерший, оставался живым для детей, внуков, правнуков, праправнуков. Своего рода память поколений. О самом человеке. О его делах. О его заветах. О том, что он оставил после себя. Не случайно Иисуса называли сыном Давидовым, ибо он был из рода Давидова, а царь Давид — фигура не просто знаменитая, но даже культовая.

М. Еще вопрос. Земля Ханаанская — это по имени Ханаана, сына Хама и внука Ноя?

Э. Нет, есть версия, что слово «ханаан» означает «низменность». Так называлась полоса вдоль Средиземного моря, где и жили хананеяне — люди низменности, в прямом смысле термина. Пророк Исайя этим именем зовет Финикию, пророк Софония — землю филистимлян. Поэтому, полагаю, впоследствии землей Ханаанской стала называться местность к западу от реки Иордан. Есть и другой вариант происхождения названия. В начале третьего тысячелетия до нашей эры, когда, собственно, и возникла древнейшая цивилизация, эта земля оказалась между весьма крупными конгломератами — Месопотамией и Египтом. Через эту землю шли караванные пути, здесь возникло уникальное мастерство красить льняные и шерстяные, белые изначально ткани в разные цвета с помощью моллюсков, обитающих в прибрежных водах. На языке Междуречья — аккадском — краска значит «кнаа», отсюда слово «Кнаан» или «Ханаан» — «Страна красок». Этот вариант красивее, поэтому мне нравится больше… Туда, в «Страну красок», и шел Фарра.

М. Не дошел.

Э. Зато дошел Авраам. И тут начинается первый этап развития Религии. Казалось бы, единый Бог уже был известен, он создал небо и землю, он создал первого человека, он не просто давал людям о себе знать, но делал это куда как настойчиво и мощно. Всемирный потоп. Разделение языков и возникновение многоязычия. Разрушение Вавилонской башни… Лень перечислять, перечитывайте Книгу Бытия. Но глупые недалекие люди по-прежнему приносили жертвы множеству керамических, каменных, деревянных божков. И тогда Бог избрал среди людского племени нового носителя идеи монотеизма. Им стал Авраам, тогда еще Аврам. «И сказал Господь Авраму: пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего в землю, которую Я укажу тебе; и Я произведу от тебя великий народ, и благословлю тебя, и возвеличу имя твое…»

Аврам безропотно послушался, взял с собой Сару, жену, и Лота, племянника, и всех своих людей. И пришли они в землю Ханаанскую. Там он сделал первый жертвенник Господу. Потом — голод в Ханаане заставил их уйти в Египет, потом вполне приличная жизнь там, уход обратно — к месту жертвенника, разделение с Лотом — тот ушел к востоку, раскинув «шатры до Содома», еще одно общение с Богом по поводу земли, данной Аврааму, и, наконец, — внимание! — получения от Бога Завета: «потомству твоему дам Я землю сию, от реки Египетской до великой реки, реки Евфрата: Кенеев, Кенезеев, Кедмонеев, Хеттеев, Ферезеев, Рефаимов; Аморреев, Хананеев, Гергесеев и Иевусеев». Это, по сути, был официальный договор с Богом, который сделал Аврама своим избранником. Иначе — вот Начало Религии: Завет. Договор о земле. Декрет, если угодно.

М. Вы стали называть его Аврам — через одно «а»…

Э. Да. Авраамом — через два «а» — он стал позже, когда ему стукнуло девяносто девять. Он был бездетен, и это его с женой очень мучило. И тогда Бог продлил Завет. Он явился герою и сказал: «И поставлю завет Мой между Мною и тобой, и весьма, весьма размножу тебя… Я — вот завет Мой: ты будешь отцом множества народов, и не будешь ты больше называться Аврамом, но будет тебе имя: Авраам, ибо Я сделаю тебя отцом множества народов». Не обращайте внимания на тавтологию, в Библии это — один из обычных литературных приемов… И дальше сказал Бог: «Я буду Богом твоим и потомков твоих после тебя… ты же соблюди завет Мой, ты и потомки твои после тебя в роды их…» Знамением же Завета, договора между Богом и Авраамом, стал обряд обрезания, довольно подробно Богом же Аврааму и проясненный… Кое-кто из ученых считал и считает, что, объявив себя Богом Авраама и его потомков, Господь не назвал себя единым, одним Богом. То есть не дал прямого указания — отказаться от многобожия и принять монотеизм. Мол, впрямую об этом он сказал только через пять веков Моисею. Никогда не разделяла мнения буквоедов! Все сказано! Один народ — один Бог! Поэтому историю монотеизма, уверена, следует вести именно от Авраама, получившего Завет…

М. И обрезание… Но с обрезанием — понятно. И я не склонен спорить с вами по поводу примата Авраама в монотеизме. Согласен полностью. Но что дает лишняя буква в имени?

Э. Буквально? Сына Исаака, которого Аврааму родила Сара, ставшая по велению Господа Саррой — через два «р». Тогда считалось, что любое изменение имени человека, даже добавление всего одной буквы, мгновенно вело к кардинальному изменению судьбы. В данном случае — старики Авраам и Сарра родили сына. Заметьте: Бог выбрал Авраама и все его потомство. Вот первое свидетельство богоизбранности народа. Но мало засвидетельствовать и успокоиться. Законы «public relations» диктуют непрерывность кампании. И в этой непрерывности уместны и даже необходимы как боковые мероприятия — например, разрушение Содома и Гоморры и спасения Богом по просьбе Авраама племянника Лота, — так и работающие на основную линию. Таким событием — едва ли не главным в истории Религии! — стало требование Бога принести ему в жертву единственного, выстраданного сына Исаака. И Авраам согласен. Он покорно три дня ведет сына к месту жертвы, сам готовит жертвенник и собирает дрова для сожжения. Но Богу не нужна жертва, ему важна лишь готовность ее принести: он отводит руку отца, Исаак остается жить. То есть Бог измерил верность Авраама нечеловеческой мерой страдания. И Авраам прошел испытание, подтвердив свою богоизбранность… Кстати, опять кстати — очень много «кстати», но что поделаешь! — с этого момента Богом наложен запрет на человеческие жертвоприношения и подарен ритуал, который будет жить вплоть до рождения христианства: в жертву принесен был к месту подвернувшийся баран…

М. Итак, земля на веки вечные, богоизбранность народа, ритуал, рожденный из испытания на веру — вехи Завета.

Э. Да. Религия родилась. Дата — примерно девятнадцать веков до рождения Христа… Авраам перед смертью благословил Исаака, и тот стал носителем Завета. Когда Исаак умирал, он тоже благословил своего сына Иакова и передал ему Завет. Как и сказал Бог, Религия, Вера продолжались в потомках Авраамовых… Еще «кстати». Один эпизод из жизни Иакова, внука Авраама. Однажды он боролся с чужаком всю ночь до зари, никто никого не мог одолеть, лишь чужак повредил Исааку бедро. А поутру взмолился: отпусти! Исаак, видимо, что-то подозревая, заявил: не отпущу, пока не благословишь меня. И тот не отказался: «отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль, ибо ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь»… Еще один «РЯ»-ход: Бог не оставляет избранных им, время от времени является им в том или ином обличье. Исаак отметил: «Я видел Бога лицом к лицу, и сохранилась душа моя». Слово «Израиль», означающее «боровшийся с Богом», стало таким образом этнонимом, именем праотца, переходящим к потомкам как название народа. У Иакова было двенадцать сыновей, каждый стал родоначальником, в русском варианте слово «род» превратилось в «колено». Отсюда — двенадцать колен Израилевых. То есть родов, идущих от Исаака-Израиля. И здесь имя каждого родоначальника, то есть главы колена, тоже превращается в этноним. И очень важным становится отцовское благословение, которое по обычаю может получить только старший сын. Исаак-Израиль отдал его не старшему, Рувиму, а четвертому сыну — Иуде, первые три, Рувим, Симеон и Левий, — из-за разных проступков упустили возможность получить благословение отца. Со временем колено Иудино дало царскую династию, получила наибольшую долю в Земле Израилевой — или Стране Обетованной — и даже сохранилось поныне…

М. Иуда получил благословение от отца и Завет, поскольку не успел к тому времени нагрешить, как три его старших брата. А ведь именно ему принадлежала идея продать купцам Мадиамским младшего брата Иосифа, которого братья не любили и завидовали любви отца к нему. А купцы продали Иосифа в Египет. А отцу наврали, что Иосифа разорвал некий хищный зверь… Поступок, прямо скажем, не из гуманных…

Э. Не спорю. Сюжет «Предательство Иосифа своими братьями» имеет явные литературные корни. Скажем, египетское «Сказание о двух братьях»… Да и по разным деталям библейской истории про Иосифа легко предположить, что сюжет вставной и более поздний. Скажем, упоминание о серебряных деньгах — они появились в Египте не ранее шестого века до нашей эры… Да, не важно! Красивая история с прекрасным финалом. Иосиф из египетского пленника в итоге превращается в наместника фараона, во второе лицо в иерархии власти Египта. А тут подоспели в Ханаане очередные голодные годы, Иаков с сыновьями переселился в Египет, встретился с потерянным сыном, тот братьев простил, а добрый фараон велел поселить их в прекрасной плодородной местности. Идиллия! Но она положила начало, очередному — теперь долгому! — египетскому житию израильтян. Сказано в Книге Исход: «А сыны Израилевы расплодились, и размножились, и возросли, и усилились чрезвычайно, и наполнилась ими земля та»… Вот ведь как!.. Я сказала бы, что любовь к сытной жизни позволила сынам Израилевым предать Завет, данный Богом Аврааму… Сначала жили они, как почетные гости и равные соседи, но позже, когда в Египте завершилось правление чужеземцев — гиксосов, идиллии пришел естественный конец. Как утверждали наши недавние предки, «награда нашла героя». Еще из Исхода: «И восстал в Египте новый царь, который не знал Иосифа, и сказал народу своему: вот, народ сынов Израилевых многочислен и сильнее нас; перехитрим же его, чтобы он не размножался… И поставили над ним начальников работ, чтобы изнуряли его тяжкими работами». То есть начались десятилетия рабства. И вот тут пришел черед следующему великому этапу в развитии Религии родился Моисей.

М. Я уже достаточно неплохо помню историю Исхода.

Э. Дословно?

М. Иначе не умею.

Э. Тогда я не стану повторять этапы биографии Моисея. Начнем сразу с явления Господа. Именно явления! Авраам мог лишь слышать голос, а Моисею было позволено увидеть сначала Ангела в «пламени огня из среды тернового куста», а потом оттуда же услышать голос Бога: «Я Бог отца твоего, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова». И приказ: «Выведи из Египта народ Мой, сынов Израилевых».

М. «Являлся Я Аврааму, Исааку и Иакову с именем „Бог Всемогущий“, а с именем Моим „Господь“ не открылся им; и Я поставил завет Мой с ними, чтобы дать им землю Ханаанскую… Я Господь, и выведу вас из-под ига Египтян, и избавлю вас от рабства их… И приму вас к Себе в народ и буду вам Богом… И введу вас в ту землю, о которой Я, подняв руку Мою, клялся дать ее Аврааму, Исааку и Иакову, и дам вам ее в наследие. Я Господь». Прямо подпись под приказом…

Э. Заметьте, разговор этот был тогда, когда Моисей занимался вполне будничным делом: пас овец своего тестя. Но пас он их на горе Хорив, на Божьей горе, которую мы знаем как Синай. И с тех пор почти все-встречи — именно встречи! — Моисея с Господом происходили на горе Синай. Кстати, сыны Израилевы, ведомые Моисеем, в начале пути почти год прожили там «станом против горы»… Моисей — как и Авраам, как и Ной, — без колебаний, на одной вере, исполнил все повеления Бога. Вывел свой народ из Египта, с помощью «казней Египетских» преодолев сопротивление фараона. Путь из Египта в землю Ханаанскую вынужден был растянуть на сорок лет, чтобы выросло сильное, готовое к любым тяготам поколение, не знающее рабства. На горе Синай Моисей провел сорок дней и ночей, и там Бог дал ему и народу Своему десять заповедей, множество предписаний, касающихся как общественной жизни, так и богослужения. С горы Синай Моисей принес две скрижали Завета с десятью заповедями, позволил себе в гневе — увидел золотого тельца, идола! — разбить их, высек новые скрижали, и Бог вновь начертал на них заповеди после второго сорокасуточного пребывания Моисея на Синае… Какое уважение к человеку! Впрочем, кое-какие наставления Бог дал Моисею и в. Синайской пустыне — в специально поставленной скинии. Там же, в пустыне, Моисей принес жертву Завета, которой посвятил свой народ Господу и обязал исполнять Закон, поставил жертвенник и двенадцать камней — по числу колен Израилевых… Впрочем, я все это перечисляю больше для себя, чем для вас: стройнее приходим к выводу, что с Моисеем Бог поработал куда серьезнее, нежели с Авраамом и сыновьями…

М. Итак, первый Завет или договор — о земле. Второй — о Законе. А третий?

Э. Третий — это уже ваша тема: Сын Божий. Но до него «PR-акции» продолжались последовательно и обильно. Я имею в виду пророков. То есть тех святых людей, которых именно Бог выбирал из сынов Израилевых, чтобы так или иначе разъяснять уже данный и написанный Моисеем Закон: предупреждать, предостерегать, возвещать волю, напоминать о делах Божьих в прошлом. Ну и предсказывать будущее. Пророки — это репродукторы или микрофоны — поправьте меня, я не сильна в технике, — с помощью которых Бог разговаривал со своим народом. И они предсказывали, и весьма точно предсказали, явление Христа…

М. И на нем заканчивается божественный «пи-ар»…

Э. Последовательный, продуманный, умный — да. Две тысячи лет без малого. Дальше пошел хаос и разброд — тоже две тысячи лет.

М. Уже с малым.

Э. Рождение Мессии. Откровения Мессии. Распятие Мессии. Воскресение Мессии. И самое гениальное — финал: Вознесение Мессии. Иными словами — обещание вернуться. Вот этапы. Первый разговор с Богом и — надежда на встречу. Встреча с Богом и — надежда на свободу и мир в собственной земле. Еще несколько встреч с Богом и — надежда жить на этой земле по Закону, данному Богом. Жизнь по Закону и — надежда на присутствие Бога на земле, пусть даже в образе Сына Божьего. И наконец, обретение уже не просто Закона, но Учения, и — надежда на Второе Пришествие.

М. То есть на Страшный Суд, Армагеддон, Апокалипсис…

Э. В первую очередь — на возможность обрести на земле Ханаанской, земле предков — Царство Божье…

М. В этой двухтысячелетней выстроенности, продуманности вы видите величие Религии?

Э. А вы нет?.. Именно так! Она выстраивалась от зарождения, от начала — до финала. Надеялись — до промежуточного. Оказалось — до последнего, буквально. Дальше — потихоньку, но верно дробящееся христианство. Дальше — агрессивное мусульманство. Дальше — робкий, ушедший в моления иудаизм. Ну, и секты — как протест против затянувшегося ожидания Второго Пришествия. Протест против обмана.

М. Считаете, был обман?

Э. Любой «пи-ар» всегда — обман. «Пи-аровцы» выродились. Шапито осталось, а клоуны уехали.

М. Что же, по-вашему, может спасти веру? Или многие веры, извините за дурной стиль…

Э. Что? Второе Пришествие.

М. Выходит, нет спасения…

Э. Выходит, что нет…

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 2

ИУДЕЯ, ДОЛИНА РЕКИ ИОРДАН, 24 год от Р.Х., месяц Шеват

Иешуа был уже близко — естественно, что Петр чувствовал это. Они с Иоанном все-таки сумели завершить вчерашний день без особого напряга. Иоанн закончил посвящать народ, когда уже совсем стемнело, ночевать в долине осталось человек тридцать. Иоанн еще долго сидел с ними под деревьями, говорили о вполне земном: о детях, о стариках, которые так и не сумели и не сумеют прийти к Предтече, о незлой на сей раз зиме, о том, хватит ли до весны припасов самим, да и скоту тоже… Иоанн ничего никому не проповедовал, говорил с людьми просто и вполголоса, словно боясь потревожить вечернюю темно-претемно-синюю тишину, в которой позволено было жить лишь речному говору, шелесту жестких пальмовых листьев на легком ветру, да иногда — обиженному, пронзительному крику птицы. Что за птица — Петр не знал.

Только в конце вечера Иоанн взрывом нарушил мирный, вполне домашний настрой беседы. Когда кто-то из темноты негромко посетовал, что, мол, шестой день здесь ночует, дома дела стоят, а Машиах все не идет и не идет, Иоанн ответил резко, даже грубо:

— Кто звал тебя сюда? Никто! Сам пришел. А не нравится — уходи. Машиах вряд ли будет рад твоему присутствию, нетерпеливый…

Взлетел с земли, быстро ушел в сторону, к реке, стоял там, молча смотрел в ночь. Петр видел — мог видеть, — как часто и глубоко дышит ученик, будто успокаивает себя, задувает раздражение, вызванное нечаянным, искренним, но больным для Иоанна вопросом. Откуда ж тот, спрашивающий, мог знать, что больно Предтече?..

Петру казалось даже, что он слышит стук сердца ученика — сильный и частый, конечно же — только казалось, поэтому он даже не поднялся, не подошел: пусть сам с собой справляется, сколько можно!

А кто-то из старших счел нужным подойти.

Сказал, как извинился:

— Не сердись, Предтеча. Он же не со зла — по глупости. Что взять с землепашца? Не хотел он…

— Я знаю, — неожиданно мирно ответил Иоанн. — И ты меня прости, отец.

— За что же? — удивился старик. — Вижу: устал ты. Отдохни, поспи. Дни у тебя сейчас дли-и-инные…

Иоанн заснул быстро и спал беззвучно. А Петр долго лежал без сна, словно оттягивая приход дня завтрашнего: бессонница легко удлиняет ночные часы… Потом тоже уснул — едва ли на час и проснулся раньше Иоанна, выбрался из палатки в предутренний холод, стараясь не разбудить ученика. Спустился к реке, умылся, нашарил в потайном карманчике, спрятанном с изнанки плаща, капсулу со стимулятором, проглотил. Не любил химии, но не сидеть же, в самом деле, медитируя, впитывая необходимую для жизни энергию, на виду у просыпающихся паломников. Не поймут.

Вот тогда и почувствовал приближение Иешуа.

И понял, что Иоанн тоже его почувствовал.

Он вышел из палатки и замер, повернув лицо на север. Закрыл глаза.

Петр подошел, встал рядом. Иоанн, не открывая глаз, не поворачивая головы, спросил:

— Он идет?

— Да, — ответил Петр.

— Как я его узнаю?

— Так же, как сейчас почуял.

— Он — тоже… — запнулся на мгновенье на чужом слове, — паранорм?

— Конечно. Как ты. Как я. Иначе не могло быть.

— Что мне делать?

— Что обычно. Посвящать людей.

— И его?

— Он — как все.

— А после?

— Все будет так, как задумано.

— Кем? Тобой, Раввуни?

Как искусительно было бы ответить: да, мною! Но Петр избежал искушения: дело — да, его, но слава — нет, она принадлежит здесь другому. Или пошире другим. Пусть она останется с ними.

— К чему пустые вопросы? Я только Учитель — твой и его. А вы — Учителя человеков. Но задумано и предначертано все — Господом, ты знаешь это не хуже меня… — И сменил тему: — Позавтракаешь? Остался сыр, хлеб…

— Потом…

Иоанн сбежал к реке, на ходу сбрасывая темное ночное покрывало, с шумом, с брызгами ухнул в воду — мальчишка, а не муж тридцатидвухлетний. И словно сигнал какой подал: из палаток люди пошли к нему, на дороге в долину показались первые сегодняшние паломники. Начинался день — как другие.

А Петр от завтрака отказываться не стал.

Жевал подсохший сыр, запивал молоком. Думал: какие они разные — Иешуа и Иоанн. Один — огонь, сила, мощь, постоянное нетерпение, желание объять необъятное и, кстати, умение это сделать: знания Иоанна для его времени велики, едва ли не энциклопедичны, паранормальные возможности — удивительны. Восемнадцать лет назад Петр разбудил мозг мальчика, как ни высокопарно это звучит, а уж дальше учителю приходилось только направлять ученика, путь показывать. Далеко он прошел по этому пути…

Но и другой на своем не тормозил.

Петру иной раз казалось, что матрица, подсаженная Иешуа тоже восемнадцать лет назад, так себя толком и не проявила. Он не однажды теребил Техников, те наотрез: нет, не может быть, это все — матрица. А для Петра «это все» было обычным развитием тоже очень сильного паранорма, способного в итоге на все известные в двадцать втором веке паранормальные проявления. Петр, появляясь в Назарете, так же профессионально учил Иешуа, как и любого своего ученика, лишь объективно и с некоторым мистическим страхом отмечая, что таких учеников у него никогда не было и, по идее, быть не может. Вот тогда он вспоминал о матрице…

С Иешуа было легче, чем с Иоанном. Можно сказать, что он — более послушный ученик, только слово «послушный» удобно плохому учителю. Петр был превосходным, поэтому он считал Иешуа учеником-единомышленником, который легко и с желанием принимал учебу — не послушанием, а пронзительным видением цели.

Мальчиком еще он полюбил читать. Ему не хватало скудной библиотеки, если можно так назвать те рукописи, что имелись в синагоге Назарета. Поэтому он постоянно совершал вылазки в соседние городки, а приходя в Иерусалим трижды в год — один, родители ходили с ним только на Песах, — зарывался в чтение с головой. Петр сам очень много вложил в него, в его память — вот, кстати, еще зачем приходилось постоянно возвращаться в свое время, в итоге Петр сам стал ходячей библиотекой — Клэр Роджерс просто отдыхает… Странно, но книжная премудрость нравилась Иешуа больше, чем постоянные тренировки телепатических, телекинетических и прочих ларанормальных способностей. Нет, давалось ему все легко, просто знания Иешуа ценил явно больше, чем умение.

Но не брезговал и работой с отцом. Плотничал, столярничал, неплохо у него выходило, отец давно перестал злиться на некогда нерадивого сына: того словно подменили. Знал бы, что не словно…

С годами Иешуа полюбил уходить в горы, на пастбища, забирал семейное небольшое стадо, а то и у родственников и соседей прихватывал, пропадал там в одиночестве. Его тянуло к одиночеству, пастушеские обязанности были явным, хотя и полезным предлогом. Часто Петр делил с ним это одиночество, но однажды почувствовал, что Иешуа стал тяготиться его присутствием на пастбищах. И наоборот: после того, как побыл один, Иешуа особенно стремился к общению с Петром — словно хотел проговорить с учителем что-то, передуманное и перечувствованное наедине с самим собой. Или все-таки — с Богом, который для Иешуа реально существовал.

Петр спрашивал у Техников: что это — такие частые уходы в себя? Те отвечали — довольные: матрица приживается, все идет преотлично. Что значит «приживается», как она там приживается — всего этого Петр не понимал и считал, что Техники тоже толком не понимают и не могут внятно объяснить. Но всякий раз после таких «приживаний» Иешуа становился все более и более отстраненным и отстраненным — именно так, от слова «странный»! — словно матрица пробуждала в нем нечто, Петру непонятное. Но в общем-то ожидаемое: проект, напомним, звался «Мессия»…

Трудные у Петра ученики. Каждый — по-своему. И впервые в его долгом педагогическом опыте ученики постепенно, но верно — осознанно! — уходили от него. Или точнее: настойчиво растягивали тот невидимый поводок, на котором он все-таки пока старался удерживать их. Оставалось не так уж много времени впереди, Петр надеялся, что удержит — до конца…

Иешуа появился перед закатом.

Он шел в небольшой — человек десять — толпе паломников, которые, понял сразу Петр, не ведали — с кем идут. Просто попутчики.

Иоанн услышал Машиаха. Прервал посвящение толпящихся у берега и уже в воде людей, повернул голову к идущим, потом растерянно — Петр чувствовал, что растерянно, — поискал глазами Петра. Увидел его сидящим на склоне, вроде успокоился, сказал громко:

— Помните — кто вчера был здесь со мной, — я сказал вам, что скоро явится человек, который идет впереди меня и который был прежде меня? Помните? Так вот он… — Иоанн простер руку к спускающемуся в долину Иешуа.

Люди у реки застыли: обещанное — свершалось… Иешуа ничем не выделялся из спутников, разве что — ростом. Он тоже был высоким — под стать Иоанну. Только волосы его были длинными и темными, как и коротко подрезанная борода. Он не видел Петра, да и не искал его. Он смотрел только на Иоанна, потому что знал о том, что Предтеча, чья слава действительно гуляла от Беэр-Шевы до Кесарии, тоже обучен Петром. Иешуа — в отличие от Иоанна — не ревновал Петра к сопернику и не сравнивал свое предназначение с его, не пытался выяснить — чье круче. Он редко расспрашивал Петра об Иоанне — даже когда тот стал посвящать народ. Не потому, что не любопытен, но лишь потому, что судьба Иоанна пока не пересеклась с его судьбой. Всему свой час, считал. Лишь в последнюю встречу сказал:

— Я приду к твоему ученику в ближайшие дни. Я чувствую, что пришла пора. Ты будешь там?

Как и Иоанн, Иешуа называл Петра на «ты». Сначала, в детстве, было «вы», а потом, с годами, когда ученики взрослели и мужали, а Петр оставался все таким же, каким они впервые увидели его, «вы» естественно умерло и возникло «ты». И уж конечно — не Петр, а Кифа, что тоже означало «камень». Петру это даже нравилось.

— Конечно, я буду там, — подтвердил Петр.

— Вот и славно, — улыбнулся Иешуа. — Вот и познакомимся.

И все. И никаких переживаний. Посвящение или Очищение — необходимый и неизбежный этап в служении Иешуа. А то, что Предтеча — собрат по, так сказать, школе, так это и вправду славно!

Пожалуй, стоит сознаться, что Петр сейчас нервничал куда более их двоих вместе взятых. В Технической Службе уточнили время полной активации психо-матрицы. Оно вот-вот должно наступить. Может быть — сегодня. Может быть завтра или послезавтра. Но момент активации, предупреждали Петра, непременно будет связан с каким-то событием в жизни или даже судьбе Объекта — с каким-то серьезным событием. Ничего более серьезного в эти дни, чем Посвящение, Петр не знал. Поэтому и дергался: вдруг да что произойдет с учеником — непредсказанное и непредсказуемое. Произойдет, а он, Петр, не сможет вмешаться — как не мог в свое время вмешаться в постоянные «уходы» Иешуа: тот не давал. Понимал, конечно: не давал и ничего плохого не случилось, напротив. И сейчас не может случиться. Не должно.

Все умеют логично утешать себя. Мало кто умеет утешить.

— Как ты узнал его? — спросил Иоанна тот старик, что накануне вечером уговаривал не обижаться на собеседника. — Вы встречались раньше?

— Нет, не встречались. Ни разу… — оглянулся на Петра, словно ища поддержки. Или — нужные слова. Впрочем, они у него всегда сами находились нужные… — Я не знал его, но для того я и пришел крестить людей, чтобы увидеть его и узнать.

— Тебе был знак свыше?

Иоанн опять посмотрел на Петра.

Сказал — вдруг легко и радостно улыбнувшись:

— Конечно. Как же иначе? А разве ты не замечаешь?.. Заходящее красное солнце, внезапно показавшееся из-за легких облаков, нимбом висело над головой Иешуа. А облако, все же надвинувшееся на диск, при большом желании можно было принять за голубя. Не объяснять же, в самом деле, что Иоанн просто почувствовав Мессию. Или услыхал. Впрочем, для телепатии это — синонимы.

— Да-да, я вижу! — закричал старик и, упав на колени, протянул сухие руки навстречу идущему.

И все остальные последовали примеру старшего. И те, кто шел с Иешуа всю дорогу, тоже вполне ко времени и к месту прозрели, пали ниц, а Петр в миллионный раз подумал, что ментально Иешуа полностью готов к своей великой миссии: вон, как говорится, даже глазом не моргнул, принял происходящее как должное. Вот и ладушки! Как, скажите, иначе должны люди встречать Мессию? Только так. Естественная реакция.

Мудрый Иешуа не стал подходить к Петру — с чего бы? Один из паломников, незнакомый человек. Он лишь улыбнулся ему, как улыбался всем здесь, он знал, зачем шел, и все знали, зачем он пришел, и Иоанн знал и молча ждал, стоя по колени в холодной воде. Иешуа аккуратно снял с себя темно-коричневое шерстяное покрывало, положил его на камень и вошел в реку прямо в кожаной обуви — как и Иоанн вчера. И протянул руки Иоанну. И Иоанн взял их в свои, склонил голову и поцеловал их.

Петр знал, как трудно дался ученику этот поступок, а Иешуа, видимо, понял, услышал Иоанна, бесчисленные и назойливые сомнения его услышал, тоже наклонился и поцеловал Иоанна в лоб.

Ах, какие они у меня молодцы, совсем не по-библейски счастливо подумал Петр.

— Посвяти меня, Предтеча, и очисти душу мою, — просто сказал Иешуа, прекрасно сознавая, что все сказанные сейчас слова будут запомнены и разнесены по стране и сказать надо то и так, чтобы легко было запомнить и разнести.

И Иоанн почувствовал серьезность момента.

— Посвящаю тебя тем, что дал мне Господь для Посвящения Ему человеков водой, — громко и достаточно торжественно произнес он, — чищу тело твое для того, чтобы ты, идущий впереди, мог чистить души людей — тем, что тебе для Посвящения дал Господь: Духом святости Его…

Сложно, подумал Петр. Но ничего: евангелисты потом упростят и подредактируют — как все должно быть. И уж конечно, заменят Посвящение на привычное и, увы, логичное Крещение.

Иоанн провел пальцами по лицу Иешуа и — Петр не исключил, что не без тайного, тщательно скрытого от подслушивающих, удовольствия! — окунул с головой в воду. И еще два раза повторил процедуру. Абсолютно мокрый и, судя по всему, вполне счастливый Иешуа обнял тоже не сухого Иоанна, и они расцеловались.

В Библии об этом — ни слова.

Но народ — принял. Зашумел, задвигался вокруг Предтечи и Машиаха, кто-то запел маловнятное, кто-то тянулся к благословению, кто-то просто и незатейливо прыгал от радости.

Момент, если честно, был не просто серьезный — исторический. Первое явление Машиаха народу! Первый выход Иешуа-назаретянина не в качестве вечного ученика, но в роли Учителя. Именно с этого момента начался звездный и скорбный путь Иисуса как по земле Сынов Израилевых, так и дальше — по времени, в страшную даль! И для первого выхода он выглядел очень убедительно — никаких замечаний к роли. Хотя чего восхищаться? Он же не играл ее — жил в ней. Или лучше — просто жил.

Петр внезапно почувствовал, как страшно устал. Вдруг навалилось что-то, в глазах потемнело — грань обморока. Полез в давешний карман за капсулой стимулятора, проглотил — вроде отпустило. Увидел встревоженные лица учеников. Помыслил им: все в порядке, жив я, жив… Встал, потащился к палатке — подальше от празднества. Лег и сразу заснул. Как выключили.

А включили обратно — Иешуа с Иоанном, которые вторглись в тесное козлиное пространство, затормошили, разбудили Петра.

— Сколько я проспал? — ошарашенно спросил Петр.

— Долго, Равви, — засмеялся Иешуа. — Ночь уже пришла.

— Надо бы поесть, — сказал Иоанн. — Что-нибудь осталось?

Осталось от вчерашнего, и сегодняшнее добрые люди донесли: все те же хлеб, сыр, зелень, молоко. Дорожная пища. Петр всегда был неприхотлив в еде, профессия приучила.

Ели молча.

Петр нет-нет да поглядывал: что изменилось в Иешуа? И отмечал: ничего не изменилось. Как был — спокойный, не слишком торопливый в движениях, часто улыбающийся не только собеседнику — в данном случае сотрапезникам, — но и самому себе, чему-то внутри себя. Опять появились мысленные блоки — и у Иешуа, и У Иоанна. Петр полагал, что блоки — не от него, а друг от друга: все-таки сторожатся ученики, не хотят открываться. Иоанн — это понятно, это предполагалось. А Иешуа-то с чего? Иоанн ему — не соперник, скорее — помощник. Если уж совсем принизить роль Предтечи — всего лишь человек, громогласно объявивший о приходе Назаретянина. Конферансье. Мавр сделал свое дело…

Но сказать так, значит абсолютно не понимать те общественные законы, которые неписано существовали в религиозной ситуации первого века. Вне зависимости от роли — и заслуг! — Службы Времени вообще и Петра лично, более того — задолго до их незваного прибытия в Палестину в этом ближневосточном котле религий готовилась акция явления Сына Божьего. Отлично спланированная «пи-аровская», как говорится, акция! Клэр права: религия евреев, как величайшая монотеистская религия, едва родившись, начала готовить логичные, продуманные, на века растянутые действия, разделенные на этапы и долженствующие не просто сохранить религию на те же века, но и завоевать ею мир. Сначала — души, то есть нематериальную составляющую мира. Потом — все то, что за душами, то есть земли, страны, собственность, власть.

И Бог бы с тем, что Религия в итоге послужила лишь основой, фундаментом для христианства! Как без фундамента? Да к тому же такого прочного, абсолютно неразрушаемого, времени неподвластного. Плюс хитрость, в том фундаменте запрятанная — богоизбранность одного народа. Все остальные народы — лишь следующие за ним, Бог их не избрал…

Аарон… Моисей… Иисус Христос… Три ключевых имени на многотысячелетнем пути монотеизма. Все остальные персонажи истории, уложенной в книги Ветхого Завета, лишь предсказывали появление следующих. Сам Моисей, пророки смутных лет существования Сынов Израилевых и их веры — все обещали явление Мессии. Он, Христос, был придуман едва ли не с самого начала, и Иоанн последнее звено между надеждой, тысячу с лишним лет, со времени Моисея, питавшей веру, и реальностью, исполненной — тут Петр мог законно погордиться! — современниками Петра.

Иоанн и Иешуа — неразрывная пара. Последний из пророков, не просто предсказавший Мессию, но явивший его миру. И совершивший над ним таинство крещения, на котором две с лишним тысячи лет держится христианство. Жаль, что сегодня они всего лишь — два живых человека, не могущих понять свои роли в грядущей Истории…

— Спасибо за ужин, — сказал Иешуа, вытирая губы краем платка. — Пора и поговорить…

— О чем ты хочешь говорить? — спросил Петр.

— Обо мне. О брате моем, ныне обретенном, о Йоханане. О тебе, Равви…

— Начинай… — Петр отдал инициативу, хотел помолчать, послушать.

— Йоханан знаменит, — осторожно начал Иешуа, — весть о нем и его деяниях разлетелась повсюду. Он посвящает людей Богу и предсказывает явление Машиаха. Сегодня он сказал, что Машиах — я, и люди поверили, что я, четыре дня и три ночи шедший с ними из Галиля на юг, деливший с ними хлеб и ночлег, что я и есть Помазанник Божий…

— Ну, поверили, — сказал Петр. — И что?.. Будь попроще, Иешуа, ты не перед толпой выступаешь…

Иоанн молчал. Не он начал разговор — не ему встревать. Плюс — непонятно, Что хочет «обретенный брат».

— А если не я? Если Йоханан ошибся?

Иоанн в темноте хмыкнул.

— Йоханан не ошибся, — раздраженно сказал Петр. — Йоханан просто не мог ошибиться, потому что он знает то, что знаю я. И что знаешь ты, кстати… — не удержался, подколол.

И тут же подумал: зря подколол. В голове Иешуа варилась сейчас немыслимая каша. Все, что Петр годами вкладывал в него — знания, образы, умение, силу, память, волю, что еще?.. — в один момент ни с того ни с сего перемешалось и потерялось в мешанине. Еще вчера знавший свое предназначение в жизни, более того — абсолюта уверенный и своих знаниях, сейчас Иешуа растерялся или, точнее, потерялся — в знаниях как раз и потерялся. Петр отчетливо слышал просьбу о помощи и почувствовал угрызения совести: надо помочь. И надо, чтоб Иоанн помог тоже.

Что происходит? Да просто все, что Иешуа затвердил в теории, сегодня стало практикой. Реальностью. Как если бы человек, долго и тщательно учивший чужой язык по учебникам, вдруг разом оказался бы в стране, где этот язык — родной, И назад пути нет. И надо проверять: не врали ли учебники.

Л Иоанн опять заблокировал мозг, паранорм хренов, и помощи от него, похоже, ждать не следует. Пока он не разберется, кто здесь кто…

Впрочем, можно грешить и на матрицу. Тогда — скверно. Тогда — неизвестно, что будет дальше.

Ничего нет сейчас опаснее, чем растерявшийся Иешуа — рядом с Иоанном. У того и так крыша едет от ощущения собственной неполноценности перед объявленным Мессией, он вон все сделал, как должен был сделать, себя ломал, гордость свою непомерную уродовал, а долгожданный Мессия — весь в сомнениях…

Плевать на матрицу! Она виной или не она, а ситуацию надо исправлять… Петр сосредоточился, закрыл глаза и вторгся в означенную кашу из образов, умения, силы и т. д., мягко вторгся в мозг Иешуа и стал бережно расставлять все по полочкам, раскладывать по ячейкам, это — сюда, то — туда, сортировать «по уму», или иначе — выводить пациента из состояния внезапного стресса. Именно пациента! У психиатров, современников Петра, — а среди них есть сильные паранормы, правда, только в своей профессиональной области сильные, не дальше, — этот процесс почему-то именовался «гольфом». Но почему «почему-то»? Образно. Все белые шарики — по своим лункам… Только у психиатров всегда имеет место толковый помощник — мощный прибор, под названием «сортер», многократно усиливающий силу мозгового воздействия или пси-атаки — тоже термин оттуда. А у Петра — только он, Петр, и есть. А это страшно тяжело…

И вдруг он ощутил, что ему помогают. Кто-то второй существует в мозгу «пациента», кто-то робко, по-ученически влез в «гольф» и не стал сразу бить по шарам клюшкой, а принялся подавать эти клюшки игроку. Если сказать по-людски усилил воздействие Петра, наложил свою пси-атаку на его. И стало легче. И дело быстрей поехало. И ушли опасения — мешавшие, кстати, «гольфу», отвлекавшие, что ученики не поймут друг друга, не договорятся, не станут пусть не друзьями, но непременно — партнерами. И когда Петр понял, что Иешуа — в порядке, что он снова стал самим собой — знающим, умеющим, сильным, волевым, продолжать бессмысленно, — Петр отключился, посидел пару секунд с закрытыми глазами, пряча силу, гася ее, утишая, а потом открыл их и сказал:

— Спасибо, Йоханан. Я горжусь тобой. А теперь поговори с Иешуа.

И Иоанн ответил:

— Конечно, поговорю, Кифа. Нам есть о чем поговорить.

Он впервые назвал Петра не привычным — Учитель, Раввуни, а по тому имени, которым Петр здесь себя сам называл. «Петрос» — камень по-гречески. Значит, по-арамейски — Кифа. Кольнуло что-то внутри? Нет, подумал Петр, ничто не кольнуло. Период ученичества закончен. Нет больше учителя и учеников, есть партнеры, соратники. А по определению Учитель — вот он: сидит напряженно, медленно приходит в себя. И то верно: пси-атака — штука серьезная, реальные пациенты вышеназванных психиатров сутки от нее отходят, а Иешуа — практически сразу.

И еще облегченно подумал Петр: счастье, что не матрица виной… И тут же мелькнуло: а если все же, все же?..

Они говорили долго. Почти до рассвета. Петр не вмешивался. Просто слушал. Да и никому из них не требовалось его вмешательства. Сами все оговорили, взвесили, отмерили, по местам расставили. Они — не соперники, они — соратники. Иоанн остается, Иешуа уходит. Иоанн продолжает начатое, Иешуа идет дальше. Придет срок — они объединятся. Они сразу узнают, когда срок придет. И тогда Иешуа станет впереди, а Иоанн будет рядом, но — вторым. И сила двоих станет общей силой.

И страшной силой, подумал Петр. Только не станет. Не назначено так. Но пусть их! Они пойдут порознь, но будут чувствовать себя вместе — до той поры, пока один не уйдет совсем. Как назначено.

И еще подумал Петр: странно, что ему не нашлось места в образовавшемся союзе сил. Забыли сгоряча?..

Не стал напоминать.

А между тем пришла пора уходить — для Иешуа. Петр собирался задержаться, а если честно — вернуться в Службу: дела были. А если совсем честно — не хотелось тащиться по пустыне четверо суток. Он встретит Иешуа в Назарете.

— С тобой пойдет мой ученик, — сказал Иоанн Иешуа. — Он тоже из обители, правоверный ессей. Но слушал меня и понимал меня. Я знаю, ты найдешь себе спутников сам, но не отказывайся от первого. Ему нечего делать в обители, ему тесно там. Он умеет думать и может смотреть вперед.

— Я возьму его, — согласился Иешуа. — Как его имя?

— Ашер. Сам из Галиля, а родители умерли. Он очень сильный и мужественный.

Мужественный? По-гречески — Андреус. Иначе — Андрей. Один из будущих апостолов? Странно, подумал Петр, что Иоанн ничего ему не сказал о том, что собирается кого-то послать с Иешуа. Петр знал Ашера. Хороший парень. Действительно сильный… Иоанну нужен свой человек в окружении Иешуа?..

Положа руку на сердце, Петр начинал опасаться ученика. А если еще куда-нибудь руку положить, то можно бы и поймать себя на крамольной мысли: славно для дела, что однажды один уйдет совсем…

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 3

ИУДЕЯ, ДОЛИНА РЕКИ ИОРДАН, 24 год от Р.Х., месяц Шеват

Иешуа и Ашер отправились в путь, когда солнце, буквально протиснувшись сквозь низкие январские облака, подсветило и реку, и зелень на берегу, и камни — подсветило, но не согрело. Для «согрело» — рано еще. Зима.

Петр пообещал догнать путников, попрощался с ними, а сам полегоньку собрался в Иерусалим: там, в Нижнем городе, в давно купленном доме, в вырезанном в известняке подвале или подземелье — уж как ни назови, так все верным окажется, — Техники в свое время смонтировали приемный блок для тайм-капсулы. На всю Израильскую землю таких блоков было всего два: этот, в Иерусалиме, и второй — неподалеку от Назарета, Каны, Капернаума, в пещере на склоне Фавора. Не исключено — там, где впервые высадился Шестой, Петр не знал точно.

Он простился и с Иоанном, ему-то как раз ничего не обещая. Мол, возникнет надобность — увидимся, ты знаешь, где я буду, там я сейчас нужнее. Иоанн все понял или сделал вид, что понял, но никак внешне не рефлексировал: его, похоже, успокоил долгий разговор с Иешуа. Или не успокоил — примирил с неизбежным. Неизбежное привычно толпилось у воды, терпеливо ждало процесса. Иоанн столь же привычно разделся, вошел в холодную воду Иордана и начал ожидаемый процесс Посвящения. Который день по счету?.. Сколько людей прошло через эту зимнюю купель?.. Сотни? Пожалуй, за тысячу перевалило. Сколько из них пойдет за Христом, Помазанником, официально — кто усомнится в слове Иоанна? — названным так вчера народу? Говоря книжно — декларированным. Сегодня — нисколько не пойдет. Сегодня только весть вперед побежит — о том, что Мессия наконец-то явился. И примут ее к сведению. И будут ждать доказательств: никто нигде и никогда не верил декларациям. Раз Мессия, Машиах — докажи. Предъяви силу. Подари чудо…

В общем, логично, считал Петр. Но за чудесами как раз дело не станет. Какое там первое? Где?.. Если ничего не изменится — через несколько дней, в Кане Галилейской. И дальше — по писаному…

Он еще раз бросил взгляд на реку, подождал, не обернется ли Иоанн. Тот не обернулся. Не до того. И Петр, не торопясь, пошел в сторону Великого города это недалеко, часа три хорошего ходу, И еще через час он окажется в Службе, а там — горячий душ, сауна, ионный массаж, шелковые простыни на постели, Гайдн или Малер в квадропространстве комнаты… Представил все это и даже засмеялся. Вслух. Этакий местный одержимый бесом. О чем размечтался? Действительно смешно. Петр понимал, что все перечисленное сейчас не имеет для него никакой реальной ценности — даже в воспоминаниях. Человек — существо неприхотливое, как бы он ни хотел иного. Он легко привыкает к отсутствию горячей воды, к однообразной пище, к неудобному, подчас холодному ночлегу. Он — ментально! легко делает окружающее своей жизнью и не ищет иной. Разве что в первые минуты, часы или дни — у кого как. И для Петра сейчас не было ничего удобнее, чем его не слишком свежая, но хорошо обношенная туника, или кутонет по-местному, его меиль, длинная темно-коричневая безрукавка и сверху — плащ или, точнее, мантия — теплая, в полы которой запрятано немало нужных технических штучек. Действительно нужных — из будущего. Вот без них — это как без рук. Но чего о них беспокоиться? Они — здесь. Всегда с собой. И он сам — здесь. И ему хорошо здесь. Он здесь — дома. И пусть кому-то сие странным покажется — плевать. Сказано в Законе Моисеевом: «всякое место, на которое ступит нога ваша, будет вашим». Так оно и есть, все верно. Этот мир — его место. А остальное действительно — от лукавого.

Он легко поднялся на склон и — замер в удивлении. Было от чего. Навстречу, далекая еще, метрах в пятистах отсюда, двигалась к реке процессия. Впереди шли латники, если уместно использовать «чужой», римский термин. В любом случае это были вооруженные короткими копьями и маленькими круглыми кожаными щитами люди в коротких красных юбках, в кожаных же нагрудниках, в наколенниках, в остроконечных кожаных шлемах. Похожи на римлян, но не римляне: те имели право на ношение мечей, да и щиты у них были большие, прямоугольные, и доспехи металлические. А эти скорее — дворцовая стража. Так, вероятно, и было: они приближались, и Петр видел, что позади них четыре здоровенных мужика тащат на плечах нечто вроде паланкина, деревянного, богато украшенного золотом. И сзади шла стража.

Кто это? Зачем?..

Петр резко развернулся и побежал вниз к воде — предупредить Иоанна, скорей, скорей. Но тот сам что-то, видно, почувствовал, повернул голову к западу, прислушался. Буквально прислушался, хотя процессия позади Петра шла тихо. Петр встретился глазами с Иоанном, поймал просьбу: останься, не уходи пока, я не слышу, кто это…

Впрочем, тревоги в мыслях ученика не обнаружилось.

А Петр начал дергаться: он-то как раз остро чувствовал опасность, ее болотный запах просто заполнил, заполонил окружающее пространство, воздух болотным духом пропитался. И не понимал Петр — откуда это. Он тоже не слышал ничего тревожного оттуда — из этой компактной группы воинов-стражников, даже из паланкина тоже ничего тревожного не слышалось, а ведь кто-то там сидел. Иначе: он не мог объяснить внезапно и страшно возникшее чувство опасности, оно шло откуда-то из подсознания, откуда-то из-за объяснимых пределов его паранормальности. Да, были и необъяснимые. Они проявлялись редко, но всегда оттуда, из-за этих пределов, приходили точные сигналы. И нечего искать объяснений: раз есть сигнал опасности, значит, опасно.

Вопрос: кому? Или для кого?

В любом случае поход в Иерусалим временно откладывается. Он не может уйти и оставить Иоанна одного — каким бы тот великим и могучим себя ни считал.

Иоанн лишь на мгновение отвлекся от Посвящения паломников, когда процессия появилась на склоне и начала спускаться к воде. Глянул лишь и — вернулся к старику в белой рубахе, пожелавшему очиститься перед долгой дорогой в Царство Божье. Привычно окунул его в реку, привычно провел пальцами по лбу и лицу, стирая, сбрасывая в воду дурные помыслы, привычно что-то говорил ему, неслышное Петру.

А процессия достигла берега. Стражники остановились, тяжело и часто дыша: видимо, темп путешествия был высок. И здоровяки осторожно опустили паланкин на траву. Петр впервые видел подобное средство передвижения, не встречалось оно ему в землях Израилевых. Казалось, оно пришло откуда-то с далекого востока, а может, даже из другого времени, где-то читал он о том, вон даже термин «паланкин» вспомнил. А из оного паланкина змейкой высунулась смуглая женская рука в золотых персидских браслетах на узком запястье, и на тонких пальцах сверкнули огоньками рубины и сапфиры, вправленные в золото знаменитыми египетскими мастерами. Рука отбросила красную, тоже шитую золотом занавесь, и взошло лицо.

Это Петр, донельзя ошарашенный явлением, почему-то вспомнил строчку из каких-то старых стихов: «Когда взошло твое лицо…» И чего-то там дальше, дальше не вспоминалось…

А на самом деле лицо просто возникло, и немедленно из паланкина возникла женщина, так сказать, целиком и во плоти. Что касается плоти — слов у Петра, всякое повидавшего в разных временах и странах, не было. Она вышла из паланкина — ослепительно красивая, приветливо улыбающаяся, высокая (метр семьдесят шесть, автоматически определил Петр), в длинной, шитой золотом мантии из дорогого пурпура, с золотым обручем на черных, смоляных волосах, собранных на затылке в огромный тяжелый шар, спрятанный опять-таки в золотую сеть, а посреди лба на обруче имел место очень немаленький алмаз.

Короче, дорогая явилась женщина. Золотая. Драгоценная.

Ну, Петр оказался не одинок в своей ошарашенности, все в легком ступоре пребывали, даже Иоанн на минуту замер, застыл. Смотрел на нее, не понимая: кто она? Откуда? Зачем сюда?.. А она на сей эффект явно и рассчитывала, засмеялась, чуть склонила голову и сказала мягко:

— Здравствуй, Предтеча. Я очень давно шла к тебе, трудно шла, сквозь сомнения и страхи, сквозь неверие и боязнь поверить, и вот, наконец, пришла. Спасибо тебе, что дождался меня.

Иоанн ожил и немедленно спросил. Однако вежливо. С уважением.

— Кто ты, госпожа моя? Назови свое имя.

— Имя, данное мне при рождении матерью Мирьям и отцом Аристобулом, несчастным сыном Ирода Великого, потерялось во многих зимах и во многих летах, которые прошли с тех пор, а люди давно называют меня — Иродиадой. Зови и ты так.

Так вот кто она! Жена тетрарха — четвертовластника — Иудеи Ирода Антипы, сына Ирода Великого… Легкость браков здесь всегда поражала Петра. Иродиада замужем за собственным дядей. А он ее увел от своего старшего сводного брата, тоже — ее дяди. Ирода Филиппа первого. Знаменита в истории своей лютой ненавистью к Иоанну Крестителю, который — по евангелистам — без устали обличал ее и ее нового «мужа» в блуде, в разврате. И дообличался в итоге, сложил голову. Буквально…

Вот откуда ощущение опасности, подумал Петр. Все-таки она была здесь, все-таки пришла, а мы ее не просчитывали так, мы предполагали, что все случится заочно, поскольку ни в одном Евангелии ничего нет о ее приходе к Крестителю. И то, что должно случиться, случится позже, много позже. Месяца через два. Иоанн не сказал о ней пока ни одного дурного слова, он ее вообще не упоминал в своих проповедях на Иордане. По проекту «Мессия» все это — впереди. Какого лешего она вообще приперлась сюда? Ведь не креститься же, в самом деле, хочет…

И мгновенно — Иоанну:

«Будь осторожным. Это — опасность. Я чувствую опасность».

И тут же — ответ:

«Откуда опасность, Кифа? Какая опасность? Просто женщина… Ну, блудница, да, грязная, скверная, но всего лишь женщина. Красивая… Я ее прогоню, ей здесь не место».

И опять — Петр:

«Ни в коем случае! Ты веришь мне? Я тебя никогда не обманывал. Будь с ней вежлив, сначала выслушай и только потом — решай. А лучше посоветуйся. Я остаюсь…»

И снова — Иоанн, с усмешкой:

«Спасибо, что остаешься, мне приятно… Я не стану спешить, согласен. Я буду вежлив и выслушаю ее. В конце концов, и блудница имеет право на свое слово…»

— Я знаю о тебе, — сказал Иоанн женщине.

Именно так: «знаю». Кто в Иудее о ней не знал!..

Иоанн вышел из воды и стоял рядом с ней — огромный, мощный, загорелый, мокрый. От него несло холодом реки и чуть-чуть — терпким мужским потом, поскольку работа его — пусть даже и в воде, — была физически утомительной. Конвейерной. Потливой.

А от женщины пахло сладкими благовониями, разнообразием которых была славна и богата Иудея в цивилизованном торговом мире и секрет которых, с сожалением подумал Петр, утерян, исчез в веках. Похоже, вместе с бальзамовыми деревьями, которыми во множестве засадил сад своего дворца в Ерихо, в Иерихоне, дед Иродиады Ирод Великий, отлично соображавший, что именно в его стране приносит прибыль.

— Ты, я слышала, говоришь людям о Царстве Божьем, — ноздри женщины раздулись, словно почувствовав этот мужской запах, и не противным он ей показался, а напротив — привлекательным, звериным, злым, — ты очищаешь людей водой и святым прикосновением от грехов их земных, и дело твое зовется атбала, то есть погружение и очищение. Не может человек, который грешен, помыслы которого нечисты, мечтать о Царстве. Я правильно понимаю?

— Ну-у… в общем, да, — очень осторожно сказал Иоанн.

Петр внимательно слушал женщину и не слышал опасности, а между тем запах болота не исчезал, может, только стал потише, поглуше. Петр легко читал ее мысли, они были просты и незатейливы: ей нравился Иоанн. Она шла — или, точнее, ехала — сюда из обыкновенного любопытства: слышала о Предтече, встречала людей, которые прошли атбалу, чисто по-бабски, — вожжа под хвост попала, — захотела сама увидать этого сумасшедшего, ни на миг, ни на йоту не верила ни в какое Посвящение-Очищение, ни в какое Царство, ни даже в Мессию, обещаемого пророком. А он, пророк, — вон какой оказался!

Она ж его просто-напросто хотела! Как баба. Или как царица — ну, жена тетрарха, да, а все равно царица! — может хотеть простолюдина, и связь с ним ни по каким царским уложениям о наказаниях не сочтется греховной и, соответственно, наказуемой.

Она засунула руку под мантию, пошарила где-то в складках, выпростала ладонь: на ней лежали два камня — рубин и сапфир, и большая, неровная жемчужина.

Она протянула ладонь Иоанну.

— Ты помнишь? — спросила с улыбкой. — «Я положу камни твои на рубине и сделаю основание твое из сапфиров; и сделаю окна твои из рубинов и ворота твои из жемчужин, и всю ограду твою — из драгоценных камней». Ты же помнишь, я уверена! Пророк Йешаягу говорил это именно о Царстве Божьем… А теперь так говорю я. Я принесла тебе камни, возьми их. Пусть они станут всего лишь символом слов Пророка, но пусть они будут у тебя, поскольку ты готовишь людей в дорогу.

— Но поведу-то их туда не я… — хрипло сказал Иоанн. Не то он сказал!

Петр видел, что ученик растерялся, что долгие темные годы в обители, где женщины серыми мышками скользят мимо и сквозь, долгие годы работы и учения в тесноте скал, годы смирения духа и плоти, годы поста, абсолютное неумение вести себя с этим чудом из мифа, из легенды, из Торы, — например, из книги Притчей Соломоновых, — боязнь даже этого чуда — все тормозит Иоанна, его обычно стремительно летящая мысль с лету напоролась на преграду, которую и не преодолеть.

А женщина видела смущение Предтечи и наслаждалась им. И тогда Петр счел необходимым вмешаться:

«Возьми камни. Смотри ей в глаза!» Иоанн не понял:

«Зачем? Я не нуждаюсь ни в каких символах. Что мне с ними делать?»

Петр настаивал:

«Возьми. Держи их в открытой руке. Потом поймешь». Иоанн подставил ладонь — большую, грубую от постоянной, тяжкой физической работы, изрезанную линиями, по которым ему никто никогда не гадал, да и зачем? — и женщина ссыпала в нее камни.

Петр продолжил:

«А теперь стань перед ней на колени, вырой у ног ее ямку…» Иоанн перебил, и Петр услышал торжество:

«Я вспомнил! Спасибо, Раввуни, ты опять мне помог! Она все соврала. Я вижу игру…»

Что ж, отлично, что видит. Там, в Книге Книг, была не игра, там все было всерьез, на истерике, на надрыве. Там евангельский персонаж Иоанн всерьез и настойчиво обличал грязную женщину, блудницу — за греховную связь с собственным дядей при живом муже, тоже, кстати, собственном дяде. Долго обличал. Орал во весь голос. И на всю Иудею. Поневоле возненавидишь такого и потребуешь его головы. А здесь — игра. Здесь — по-другому. Но результат будет тот же: отсеченная голова Предтечи. Иначе, к несчастью, невозможно…

Но вот только что он вспомнил? Петр ничего не хотел ему напомнить, лишь подсказать ход. Уместнее было бы сказать: «Я понял». Ну да ладно, все сомнения — потом, после…

Иоанн — уже другой, привычный, уверенный в себе и в своих поступках, которого Петр знал и всегда хотел знать, — медленно опустился на колени перед Иродиадой, по-прежнему держа камни на раскрытой ладони. Другой рукой, сильными пальцами с задубевшими плоскими ногтями — что твои лопаты! — начал осторожно рыть ямки у самых носков глухих кожаных сапожек женщины. Она даже не сдвинулась, с любопытством смотрела вниз, на руки Иоанна, на его могучую спину, по которой вполне можно было изучать мышечное строение: supraspinatus, trapezius, deltoideus, latissimus dorsi… Она просто ждала, что же учудит этот великолепный мужик, для кого не жаль ни рубина с сапфиром, ни морской жемчужины, которых к тому же у нее навалом, девать некуда.

И все ждали. И Петр тоже.

Иоанн вырыл три ямки, аккуратно опустил в каждую по камню, засыпал землей. Потом резко повернулся к Петру, бросил:

— Подай нож мне, брат.

Петр мгновенно вытащил из кармана в поясе маленький острый нож, протянул Иоанну.

Тот, по-прежнему не вставая с колен, поднял голову, сказал Иродиаде:

— Смотри, женщина…

Сделал на левом запястье глубокий надрез, поднес руку к засыпанным ямкам кровь закапала на землю, легко уходила в нее, сухую, сыпучую…

— По Закону все очищается кровью, — объяснил Иоанн. — Без пролития крови не может быть прощения.

Иоанн был открыт для Петра — сознательно? — и Петр легко слышал его, понимая, что он делает, что задумал, и в общем-то соглашаясь с ним: сейчас полезна проповедь, подкрепленная действием. Люди смотрят, слушают и слышат, а Иродиада сама, в конце концов, напросилась…

Иоанн поднялся, посмотрел по сторонам.

«Тридцать локтей — вправо. Под деревом…» — подсказал ему Петр.

Иоанн обернулся, увидел в указанном Петром месте здоровенный камень, глыбу просто — серый, обточенный временем, вросший в землю.

«Примерно семь талантов…» — еще раз подсказал Петр, умеющий максимально точно определять на глаз и веса, и размеры, и расстояния. Камень весил двести двадцать — двести тридцать килограммов. Семь талантов — как раз около двухсот.

Иоанн подошел к камню, нагнулся, обхватил его половчее, напрягся, мышцы взбугрились от непомерной нагрузки… Не мог он поднять эту дуру, никак не мог — хотя бы потому, что размеры камня требовали строп или сетки, руками тут нечего было делать даже Гераклу. Но никто и не собирался — руками. Как когда-то в Иерусалиме, в доме в Нижнем городе, подросток Иешуа двигал по столу каменную чашку, а потом разбил ее, сохранив на память отколотый черепок, — он, знал Петр, и по сей день бережно хранил этот черепок, — так и Иоанн довольно рано и стремительно овладел искусством телекинеза. Он — как, впрочем, и Иешуа — не считал свое умение чем-то чудесным и использовал его исключительно в подручных целях. Как сейчас, например. Камень, конечно, не чашка, но Петр поможет ему. Двести с лишним килограммов — ерунда для пары хороших спецов телекинеза…

Но игра есть игра.

Иоанн с огромным напряжением — даже мышцы лица мелко дрожали! — вырвал из земли камень, медленно выпрямился и, медленно выжав его на полусогнутых руках, опустил на шею. Шел, тяжко ступая, вдавливая подошвы в землю. Убедительно выглядело, совсем по Станиславскому. Театр.

Зал, как говорится, замер. Люди воочию увидали чудо и реагировали на него соответственно: остолбенели, рты пооткрывали, глаза повыпучивали — нормальная реакция. И пусть это чудо никак не лежит рядом с грядущими чудесами Христа — ну силач, ну подъемный кран, всего-то… — Иоанн имел на него моральное право. И славно, считал Петр, что не чужд ученик сценических эффектов. Се человек?.. Вот он донес камень до политых собственной кровью схронов и бухнул его на них с двухметровой высоты. Камень упал на место, как будто сто лет там лежал. А что до отсутствия этого чуда в синопсисах, так там вообще об Иоанне — кот наплакал…

И тогда Петр, отключившись от Иоанна, смог услышать Иродиаду.

Восхищение, восторг, непонимание, всплывшее из каких-то дальних недр почитание и желание, желание, желание, тысячу раз желание — все это лавиной ворвалось в мозг Петра. Он немедленно обалдел и заблокировался. Однообразная женщина. И к цели своей идет неуклонно и неустанно. Несгибаемо. Другой бы сдался на милость, даже — наверняка! — удовольствие получил бы, но тогда это была бы совсем другая история с совсем другими персонажами. Не с Петром и главное! — не с Иоанном.

Он встал перед ней во весь рост, поставил ногу на камень.: — Мы говорили о Царстве Божьем? — спросил, дождался ответного кивка, продолжил: — Но не поможет богатство в День Гнева, так написано Соломоном, а не прожив этот День, не взойти в Царство Божье. Вот — камень, положенный на твои сокровища. Никто не сдвинет его и не возьмет себе тобой принесенное. А тебе — за то, что принесла, — прощается через мою кровь…

— Что прощается? Что я сделала не так?

— Зачем ты вообще пришла?

— Я же сказала: поговорить с тобой. Посмотреть…

Капризно, сердито, на повышенных тонах, но Петр слышал растерянность. Или, точнее, все-таки больше — недоумение. И понимал природу этого недоумения. Проста была природа, проста, как тот камень на земле. Она красавица-раскрасавица, любой мужик при виде ее должен падать ниц и целовать следы ног ее, чтобы она хотя бы заметила его. А тут — сама пришла, сама! И ее, видите ли, прощают — за то, что пришла…

Честно говоря, Петр на ее месте тоже недоумевал бы. Он и на своем недоумевал: Иоанн безжалостно ломал канон. Вел, похоже, к адекватному каноническому финалу, но — совсем другим путем. Как быть? Опять надеяться на то, что грядущие евангелисты все подкорректируют?..

— Я не римская статуя, на которые, говорят, римляне любят подолгу смотреть. Что ж, это их дело, я не судья им. А мое — вот… — Он обвел рукой реку, берег, деревья, людей, по-прежнему в молчании слушающих этот странный, абсолютно непонятный диалог. — Если ты пришла очиститься и посвятить душу свою Богу, как все эти люди, то зачем драгоценные камни? Я — не царь Шломо, и ты — не царица Савская. А на пути к Богу, к Царству Его не нужны сапфиры и рубины. Сказано: лучше знания, чем отборное золото, а мудрость лучше жемчуга. И раз уж ты сослалась на пророка Йешаягу, то вспомни, чьи слова ты вложила в свои уста…

Что-то темное, глухое, недоброе рождалось в женщине, поднималось из глубины, растекалось, горело. И Петр опять ощутил запах болота.

Иродиада стояла молча, смотрела, не мигая, на Иоанна.

— Не помнишь, — сказал Иоанн. — А это — не слова Пророка, но слова самого Господа нашего, которые он обратил к трижды несчастной земле Израильской. Разве ты вправе говорить его словами?

— Но ты же взял камни! И руки мои целовал!

Иоанн неожиданно засмеялся. Весело. Громко.

— Я просто не хотел тебя обижать. Ты очень красивая. Зачем обижать красивых женщин? Это все равно что обидеть ребенка… Я же сказал, что ты прощена, нет греха на тебе. Вернись в дом человека, с которым решила жить, подумай: вдруг сумеешь поверить. А если поверишь по-настоящему — приходи вновь: я с радостью проведу тебя через атбалу, через Посвящение.

Что ж, Петр опять был прав, не подвело его предчувствие. Буквально: то, что перед чувством. До. А часто — вместо, как сейчас. Вот она — опасность. И от того, что на сей раз пришла в облике красивой женщины, меньше она не становится.

— Но ты же взял камни… — уже со слышимой злостью повторила она, не очень понимая, похоже, что именно повторяет. Так — слова…

К болотному духу примешался удушливый запах пожарища. Так пахнет ненависть.

А Иоанн вновь засмеялся.

— Забери их… — и указал на валун.

И молчавшие до сей секунды люди засмеялись. Возможно, представили себе картиночку… И впрямь — смешно.

Иродиада резко повернулась, нырнула в паланкин. Крикнула оттуда:

— Домой!

И стражники тяжко — устали! — потрусили обратно. И скоро скрылись. А запах пожара, залитого болотной жижей, не исчез.

Петр кивком позвал Иоанна за собой, отошел в сторону — так, чтоб люди не слышали.

— Ты ее обидел, — сказал Иоанну.

— Я знаю, — жестко ответил тот. — Но она позволила себе присвоить слова Господа. Ты же сам мне напомнил. Это не просто грех, это преступление. Я еще слишком мало наказал ее.

Опять он говорит: «напомнил». Это сейчас Петр сообразил, что Иродиада процитировала слова из книги пророка Исайи, вложенные им в уста Бога. А тогда Петр этого сам не вспомнил, он лишь хотел подтолкнуть Иоанна к легкой игре, к некоему таинству ради таинства, без особого смысла, которое должно было завлечь женщину, заинтриговать, и, главное — не спугнуть, а значит, отодвинуть во времени трагический евангельский конфликт. Петру требовался срок, чтобы толково подготовить его. И Иоанна — тоже. Чтобы все соответствовало канону. А Иоанну не потребовалось. Он все сделал по-другому, но — сразу.

— Ты ее смертельно обидел, — сказал Петр. — Ничего нет страшнее смертельно обиженной женщины.

— Страшнее? Мне ли бояться ее?

— Тебе, — сказал Петр. — Кому ж еще… — Он подтянул пояс, запахнул мантию. На миг прижался щекой к щеке Иоанна. — Прощай, Йоханан.

— Легкого тебе пути, Кифа… — Иоанн стоял, смотрел вслед. Отойдя на десяток шагов, Петр обернулся:

— Я хотел спросить… Почему ж ты не осудил ее за то, что она вышла замуж за Антипу? При живом муже…

— А за что ее осуждать? — недоуменно спросил Иоанн. — Это не мое дело. Это ее жизнь. Ее и Антипы. Грех, конечно, но… Она ж красавица, она имеет право выбирать…

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 4

ГАЛИЛЕЯ. НАЗАРЕТ. КАНА, 24 год от Р.Х., месяц Адар

— Унылый же здесь пейзаж!.. — Петр сидел на большом, теплом камне, вросшем в землю, у порога дома Иешуа.

Кругом не было ни души.

Назарет, — Нацерет, Нацрат, — мягко говоря, не самый густонаселенный город в Галилее, а рано утром он кажется совсем мертвым. Город! Да какой это город, так — едва деревушка, приклеившаяся к склону горы, где все достопримечательности — лишь крохотная синагога да родник, источник, считающийся здесь целебным, а проще — святым.

Насчет святости — Петр не знал, но вода ему нравилась. Она была мягкой и чуть сладковатой, от нее ломило зубы, как в детстве: Петр отлично помнил родник в городке Синий Бор, что под Новосибирском, где он проводил летние месяцы в доме бабушки.

Впрочем, пейзаж в Синем Бору тоже не отличался разнообразием.

— Очень унылый пейзаж! — повторил Петр, но уже по-русски. Да хоть по-марсиански говори, все равно до тебя никому нет дела.

Пыльную тишину лишь изредка нарушало отдаленное блеяние овцы. Почему-то одной. Остальные спали, что ли?..

Почти неделя прошла с того времени, как Петр, Иешуа и Ашер, еще не ставший Андреем, пришли в этот город и остановились в родном доме Иешуа. Четыре долгих дня пути вдоль Иордана по однообразной до отупения степи, потом сразу, как фокус — по-зимнему выцветшая, приглушенная, но все же отчаянно яркая и богатая растительность Галилеи, финал пути, и вот теперь — полное ничегонеделанье, от которого тоже, впрочем, устаешь. Петр, конечно же, привык к Назарету за много лет общения — или все-таки работы?.. — с Иешуа, даже полюбил городок по-своему, но сейчас хотелось просто поворчать. И еще — расколоть эту треклятую тишину, помочь овце.

— Скука смертная! — выкрикнул Мастер.

— Что за странный язык, на котором ты иногда говоришь? — Голос Иешуа, стоящего в дверном проеме, был тих и спокоен.

Казалось, здешняя тишина для жителей Назарета священна и всячески ими охраняется. Они даже говорят полушепотом.

— Проснулся? С добрым утром! Прости, если я тебя разбудил. — Петр спрыгнул с камня и подошел к Иешуа. — Как вы тут живете? — Привычно, в тысячный, наверное, раз удивился: — Здесь такая скукотища!

— В Нацерете людям некогда скучать, — по-прежнему тихо и тоже в тысячный раз произнес Иешуа. Он не стал поддерживать игру Мастера, он никогда ее не поддерживал. — Здесь все работают… Нам скоро идти, Равви. Я разбужу Ашера.

— Вот уж где давно не был, так это на свадьбах, — вслух пробормотал Петр.

Вчера Мария ушла в Кану, на праздник бракосочетания каких-то друзей-родственников, и просила Иешуа не задерживаться.

— Бери своих друзей и приходите, — сказала она. — Встретишь кого из соседей — тоже приглашай, еды и вина всем хватит.

Как же, хватит!.. Мастер тогда только ухмыльнулся про себя: вина-то как раз хватить не должно. Иначе… Сколько раз за время его работы в Службе звучало это слово: иначе. Должно быть именно так, а не иначе, а если будет иначе, следует сделать так-то, иначе будет то-то… От этих постоянных расчетов, во время коротких визитов домой, голова уже напоминает Биг-Брэйн. Техники, счетчики, зануды из Службы Соответствия роем крутятся подле Мастера, иной раз мимолетно вспоминающего об отдыхе но тут же понимающего, что это непозволительная роскошь и до него еще ой как далеко! Им всем надо отвечать, соглашаться или возражать, спорить, запоминать информацию, которую они вываливают на работающий в предельных режимах мозг, а он у Петра вовсе не Биг, а, напротив, самых обычных размеров, разве что умеет поболе иных. От этой суеты скрываешься в глубочайшем прошлом, а тут — пожалуйста: тоска изумрудного цвета. Бездействие. Вязкое, текучее время… Воистину человек — вечно недовольное животное. Даже Macтер, который на самом деле — суперчеловек. Тем более: ему следует быть супернедовольным.

— Равви, вы будете завтракать? — Раздумья Петра прервал Ашер, невысокий, крепкий парень, лет двадцати пяти, с редкой бороденкой и намечающейся лысиной.

— Зови меня просто Кифой, хорошо?

Еще там, в Кумране, когда Иоанн представил Мастеру Ашера, своего лучшего ученика, он сказал:

— Это Учитель.

Петру это тогда не понравилось — какой он учитель, если рядом — Иешуа, который и станет единственно Учителем, у него по определению не может быть никаких учителей, тем более — кто такой Петр? Чему и когда он учил? Откуда взялся?.. Пришло время г скрывать свое наставничество, а если и можно оставить что-то, так всего лишь — старшинство… Но Петр ничего не сказал, и всю дорогу Ашер так и называл его — Учитель. Но теперь хватит. Его роль и впрямь меняется, он теперь даже не намек на учителя, он просто Кифа. Камень. В смысле кремень-человек. А если хотите — один из учеников. Пусть и первый.

— Просто Кифа. Хорошо, — с улыбкой ответил Ашер. — Садись, поедим.

Раз по имени, значит, на «ты». Логично. Поесть действительно не мешало бы, до Каны четыре часа пешего хода.

— До Каны три часа хода. Если быстрым шагом, то можно дойти за два. Иешуа, разламывая хлеб, не без легкого ехидства смотрел на Петра.

Ничего себе! Теперь постоянно держать мысленный блок надо, так, что ли? Как с Иоанном?.. Петр слегка опешил. Иешуа сызмальства умел читать мысли Петра, но делал это только по необходимости. А тут — поди ж ты! Подкрался незаметно. Теперь уже и не отвлекись и не расслабься.

Петр заперся в своем сознании и стал пристально наблюдать за Иешуа выдаст ли он себя, обнаружит ли свои тщетные попытки проникнуть в его, Мастера, мысли. Это вам не Иоанн — стихийный паранорм, способный на большее, чем многие Мастера Службы, но запрещенными приемами не пользующийся. А у Иешуа — матрица. Сколько дали — столько и используй, выше головы не прыгнешь. А дали-то на самом деле очень много. Куда больше, чем ты догадываешься, дорогой мой будущий Мессия. И теперь уже понятно: куда больше, чем он, Петр, считал, чем предполагали Техники, эту матрицу сочинившие. Или кто там у них ее сочинил…

Вот и еще одна проблемка появилась: надо постоянно себя контролировать, не пускать пронзительный взгляд Иешуа за бетонную стену мысленного блока. Тебе, Иешуа, многого знать не положено по штату. Очень многого.

А он и не пытался проникнуть.

Спокойно завершили трапезу, посидели чуть-чуть, помолчали, да и в дорогу тронулись.

Мрачное низкое февральское небо сообщало всему окружающему грязно-серый цвет. Изреельская долина, остающаяся красивой и величественной круглый год, даже зимой, сейчас, в феврале, в период дождей, столь нечастых и оттого всегда нетерпеливо ожидаемых в Галилее, была похожа на раскисшее футбольное поле гигантских размеров. Туман скрывал от глаз окружавшие долину горы, даже Фавор скрывал — основной ориентир на местности, и поэтому казалось, что путники идут наугад. В тумане все направления одинаковы. Но Иешуа, родившийся и выросший в этих местах, хорошо знал, куда он ведет Петра и Ашера. Ему не одну сотню раз приходилось ходить из Назарета в Кану и обратно, по различным — поручениям родителей, к друзьям, даже к той симпатичной черноглазой девушке… О ней Иешуа предпочитает не вспоминать. Петр знал почему: поезд давно ушел, как говорится, девушка замужем, и сейчас, вспомнив эту историю из жизни будущего Мессии, грустно улыбнулся про себя. Кто бы мог позволить Пророку земную любовь? Уж не Петр, точно…

Опыт — сын ошибок трудных. Пушкин. Кана — деревня еще меньше Назарета, но вот удивительно — опрятнее и чище. И дома здесь как-то ровнее, и люди улыбчивее. Или, может, просто солнце выглянуло из-за туч, пока они шли?.. Петр изучал обстановку, осматриваясь по сторонам. Кто-то из Номеров здесь уже наверняка был, Разведслужба работает тщательно: Кана — важный этап в операции «Мессия», и случайностей быть не должно.

По пути на свадьбу встретились люди, знакомые семьи Иешуа, он пригласил их идти с собой, и теперь к дому, где слышалось шумное веселье праздника, подходили не трое, а семеро.

Это был богатый по местным меркам дом. По местным: где-нибудь в большом городе, в Иерусалиме, например, он выглядел бы куда как убого — вряд ли лучше тех, что тесно заполнили пространство Нижнего города. Двухэтажное, щербатое строение с малым количеством узких, выложенных в пористом, грязно-сером известняке окон, высоким — в шесть ступеней, крыльцом и маленьким внутренним двором. Два этажа — редкость для галилейских деревень. Да и дом сложен из известняковых блоков, а не из земляного кирпича. Есть достаток…

У входа стоял кто-то из родни то ли жениха, то ли невесты и радостно встречал каждого пришедшего — как родного брата. Улыбался желтозубо, хлопал по плечу, пытался шутить даже. Наверное, от таких, как он, через семнадцать столетий и произошли американцы — нация с вечной резиновой улыбкой на лице: Петр думал беззлобно, даже весело. Хорошее настроение с утра никуда не делось.

Внутри висел тяжелый чад от коптящих свечей и лампад, который не выветривался, несмотря на не по сезону продуваемые окна. Но это ничуть не смущало гостей, коих набилось сюда весьма солидно.

Халява. Воистину доисторическое явление! И никто никогда не посвящал этому научному вопросу отдельное исследование, думал Петр, окончательно поддавшись общему веселью. За все время, что существовал проект «Мессия», Мастеру не так уж и часто приходилось смеяться. Все больше мудро поучать, указуя перстом на небо — иногда в переносном смысле, а иногда и в прямом. Этакий волхв. А волхву не след веселиться и ликовать. Но на то он и Мастер, чтобы и волхвом быть, и книжником, и пророком, и актером, и психологом, и еще — Кем понадобится. В одном, как говорится, флаконе…

Пришельцев, казалось, никто и не заметил, все готовились к главной части праздника — собственно обряду. Гости, шумя и толкаясь, располагались у стен центральной комнаты: садиться во время обряда нельзя, а из второго ряда смотреть никто не хотел. Раввин, облаченный в светлую шерстяную накидку с голубыми полосами, ждал посередине комнаты, пока все не угомонятся. Перед ним, на небольшом возвышении, покрытом дубленой, овечьей шкурой, стоял жених совсем молодой парень. Красивый, высокий, худощавый.

Церемония началась. Невеста, девушка с острыми чертами лица, черными волосами и удивительно белой кожей, в сопровождении родителей прошла к помосту, где ее ждал жених, встала рядом. Бросила на своего суженого едва заметный игривый взгляд и сразу же посерьезнела: свадьба — мероприятие ответственное.

Над головой брачующихся — жуткое словечко всплыло в памяти Петра — висел специальный свадебный балдахин, хупа. В полумраке комнаты он казался кроваво-красным.

Мать Иешуа стояла у стены, в группе женщин, они улыбались, перешептывались. Петр поймал взгляд Иешуа, кивнул в сторону Марии: вон, мол, матушка. Иешуа посмотрел в ее сторону и улыбнулся. Отношения с матерью у сына были не вполне библейские — вовсе не враждебные, добрые, не как с другими родственниками. После смерти отца год назад — в марте двадцать шестого, Петр застал похороны — вся родня откровенно осуждала Иешуа за то, что тот практически совсем отстранился от работы по дому, по хозяйству, не понимала и не принимала его — странного для них — ухода… куда? Сначала — в себя, пока в себя, понимал Петр. И впрямь: разобраться в себе, в собственных ощущениях это и есть начало. И опять Петр понимал: разборки эти оказались трудными, болезненными для Иешуа. И абсолютно непонятными для родных.

Но они дали результат. Иешуа вернулся к делу отца, потому что заказы не прекращались, а жить на что-то надо было, тем более что Иешуа остался единственным мужчиной в маленькой семье: мать и он сам. Сестры повыходили замуж еще при жизни Иосифа, обитали отдельно.

В этом варианте жизни Бог не дал Иешуа братьев. А что до сегодняшнего настроения, так ему было не слишком уютно на чужой свадьбе. Мастер отчетливо улавливал смесь из легкого раздражения, ожидания и… стеснения. Терпи, Иешуа, усмиряй себя, учись собой властвовать, тебе же и не с таким количеством людей придется общаться… Впрочем, сейчас в мозгу Иешуа, как и было назначено, просыпалась матрица, а техники заранее обещали всякие аномалии в поведении объекта во время этого процесса. Так что Петр не сильно беспокоился. Вспомнил свои давние сомнения: а проникла ли матрица в мозг маленького тогда еще Иешуа? Теперь-то все однозначно: работает. Осталось выяснить — как…

Раввин прокашлялся, показал рукой куда-то в глубь комнаты а затем на жениха и невесту. От теснящихся у стены людей отделилась группа из десяти человек — все мужчины, которые встали полукругом позади молодых. В комнате повисла тишина, только слышно было потрескивание жировых светильников. Священник оглядел собравшихся и, видимо, удовлетворенный, принялся читать шева брахот — семь специальных благословений. Читал громко, зычно, но при этом на удивление нудно. Мастер отвлекся от зрелища, даже слушать перестал, просто разглядывал пришедших на праздник людей. Очень они были разные. Что побогаче стояли поближе к жениху и невесте, а победнее — теснились вторыми рядами. Женщины располагались отдельно — в самом дальнем углу комнаты. Юные и старухи все вместе.

Возможно, еще что-то происходило в церемонии — Петр не уловил. Стоял, полуприкрыв глаза, снимал напряжение. Устал…

Молитвы закончились, и молодоженам поднесли чашу с вином. Они по очереди отпили из нее по глотку — символ того, что молодые обещают друг другу разделять все беды и радости семейной жизни. Под пристальными взглядами собравшихся жених взял руку невесты и, что-то ей сказав, отчего она опять заулыбалась, надел на указательный палец бронзовое кольцо.

Петр наклонился к Андрею:

— Что он ей сказал?

— Они всегда говорят одно и то же, — чуть удивленно ответил юноша. — По Моисееву закону, через это кольцо ты посвящена мне.

Раввин громко сказал:

— Ктуба!

Люди одобрительно зашептались. Ктуба — это своеобразный брачный контракт. В нем перечислены права и обязанности молодоженов. Это вызвало живой интерес у публики, потому что в документе рассказывается о приданом, работах по хозяйству и даже кое-что интимное.

Петр внимательно выслушал священника. Ктуба, писанная на старом листе папируса, норовящего вырваться из рук раввина и свернуться в трубочку — так, как она издревле хранилась в синагоге, — оказалась стандартной и без особых пикантностей, единой для всех, кто вступал и будет вступать в брак в Кане. Папирус недешев, а типовой договор подходит всем законопослушным евреям. Так и обещала Клэр, когда загружала Петра литературой с описанием различных обрядов. Добрая половина этих знаний Мастеру в жизни не пригодится, но миссис Роджерс, видимо, пеклась об общем энциклопедическом развитии Петра и не щадила его память. А Петр, как прилежный ученик, запоминал все предложенное, благо это не требовало особых усилий — мнемотехника у Мастера на высоте.

Тем временем обряд закончился. Раввин повернулся к гостям, сделал театральную паузу, после чего резко вскинул вверх руки — знак того, что официальная часть завершена и можно переходить к пиру и веселью, Тут же заиграли спрятанные в соседней комнате музыканты, люди сломали ряды, стало тесно. Звенел всеми восемью струнами киннор, свистел халил, легкая свирелька из тростника, громко бухал тоф. Петр еще раз отметил, что хозяева — не бедны. Скорее, напротив, раз смогли пригласить хоть и крохотный, вполне деревенский, если судить по набору недорогих инструментов, но все же оркестрик. Музыкантам даже если они соседи, — надо платить. Кстати, покойный Иосиф, отец Иешуа, иной раз получал заказы на изготовление киннора или небела — струнных инструментов на деревянных рамах… Добровольные помощники из соседей разносили глиняные блюда с кушаньями, в основном — рыба, овощное пюре, хлеб, фрукты и кувшинчики с вином.

Петр думал: вино — главный герой сегодняшнего праздника. При подготовке проекта «Мессия» персонал Службы Времени, в той или иной степени занятый в проекте, заставили прочитать Новый Завет. Абсолютно всех: начиная от оперативных работников, заканчивая лаборантами и референтами. Про чудо в Кане тоже, естественно. И именно один из младших лаборантов и предложил ошеломляюще простой способ претворения библейского чуда в жизнь. В общем-то он пришел со своей до идиотизма примитивной и оттого обидной для высоколобых спецов идеей еще до того, как группа, разрабатывавшая проект, озадачилась проблемой превращения воды в благородный напиток. Но его выслушали, пожали руку, выписали премию и… помчались в ближайший супермаркет — покупать винный концентрат. Незатейливое дитя высоких химических технологий — красненький кристаллик, который при попадании в воду растворяется, превращая ее в нечто весьма похожее на обычное столовое вино. Конечно, Техник Жан-Пьер Мерсье долго морщился и выступал по поводу качества этого напитка, который он даже вином не называл, но по большому счету вкуса древнего галилейского вина никто не знал, современное же не слишком отличалось по качеству от недорогих южноафриканских, австралийских или чилийских, так что этот выход команде разработчиков проекта показался наиболее приемлемым. Кстати, Жан-Пьеру впоследствии довелось-таки оценить вкус здешних вин, и он признал, что от концентратного местные «напитки» мало отличаются.

Если бы юный лаборант не появился со своей бытовой идеей, то скорее всего был бы рассмотрен вариант массового гипноза. Люди пьют воду, а им кажется, что это вино. Метод трудоемкий и малонадежный. Любят же в Службе делать все через… Усложнять, в общем.

Сейчас Мастер нащупывал в потайном кармашке своего плаща коробочку с красными кристаллами, призванными творить историю, и от осознания того, что все идет «чертовски по плану», ему было тепло на душе.

Иешуа сидел на длинной низкой скамье у стены и отрешенно наблюдал за происходящим. Играла музыка, праздно толпились люди в ожидании начала застолья, метались женщины, умудряясь проскальзывать в тесноте между гостями и при этом ничего не рассыпать и не разлить. Петр подошел, сел рядом.

— Что, Иешуа, не весел, что головушку повесил? — На арамейском эта фраза не звучала рифмованной, но Мастеру нравилось говорить русскими пословицами и цитатами, переводя их на древний язык.

— Да нет, Равви, просто задумался о своем. — Иешуа не обманул Петра, да и как обманешь человека, видящего все твои мысли насквозь?

Да и зачем? Он действительно думал о своем. Думал о посвящении, о том, что с ним что-то не так после купания в холодном Иордане. Мир стал выглядеть по-другому, Иешуа стал по-другому себя в нем ощущать. Теперь люди больше не делятся на добрых и злых, на жадных и щедрых. Как-то все иначе… Все посвященные так себя чувствуют? Или только он? Какие-то изменения произошли в нем, но какие — понять он пока не мог.

Ничего, скоро поймешь. Петр сделал так, чтобы Иешуа отчетливо услышал эти слова. Услышал мысленно. Иешуа отреагировать не успел — рядом присела Мария, взяла сына за руку, улыбаясь, начала говорить.

— Ну, вот, свободная минутка выдалась. — Она говорила быстро, сбивчиво, часто переводя дыхание. — Ты обязательно должен попробовать рыбу — она получилась просто необыкновенной. Это — Хана, я так не умею. Иешуа, ты попробуешь? — Не дожидаясь ответа, заговорила вновь: — Только вот вина не хватает. Не рассчитали, что столько гостей будет. А я предупреждала Хану, что вина не хватит, а она, ну ты же ее знаешь, только отмахивалась. Теперь не знает, как быть. Иешуа, как быть?

Иешуа, казалось, слушал мать внимательно, даже почтительно, но лишь Петру было ведомо, что на самом деле будущий Мессия внутренне морщился: о чем она хлопочет? Какие пустяки.

Мария продолжала:

— Вот и я не знаю, что делать. Как же так? Вина всем не хватит. Ты представляешь, что скажут потом люди? Хана устроила своей дочери свадьбу и пожалела вина для гостей. Это же позор! Иешуа, как ты думаешь, что можно сделать?

— Чудо, — тихо сказал Иешуа.

Мария засмеялась:

— Ну, сделай. Сделай, пожалуйста, сын, избавь свою тетку от позора.

Мария умела с улыбкой относиться к проблемам. Чудо! Даже смешно. Она уже встала, собралась уходить обратно, помогать Хане, но Иешуа схватил ее за руку и спросил:

— Мать, ты правда хочешь, чтобы я сделал чудо? Чтобы вина всем хватило? — спросил резко, повысив голос.

— Сынок, о чем ты говоришь? Это, конечно, весело, но сейчас и верно надо что-то придумывать. Пусти, я пойду.

— Я сделаю это! — Иешуа встал со скамьи. Мария посмотрела на сына удивленно: что это он? Но еще больше недоумевал Петр. С чего это Иешуа раньше времени собрался делать чудеса? И главное, как? Мастер сам намеревался сказать. Иешуа о том, что ему следует сотворить чудо — превратить воду в вино. Волшебный кристалл делает свое красное дело, а Иешуа остается только пожинать плоды успеха — Петр бы внушил ему, что это он совершил невозможное. А тут вдруг нате вам — сам ринулся в атаку. Ох уж эта матрица! Сказать о ней, что она ведет себя непредсказуемо, — просто промолчать. Ну да ладно. Собрался делать чудо делай. Кристаллики-то все равно у Петра. Слегка озадаченный, Петр обратился к Иешуа:

— Как это ты, любопытно мне, собираешься решить эту проблему?

— Не знаю. Пока. Но чувствую — могу. Ты понимаешь меня, Учитель?

— Честно говоря — нет. Но раз чувствуешь — твое дело. Иешуа промолчал. Петр тоже ждал. Что же начнет делать его ученик? Куда толкает его психо-матрица? А главное — с чего это вдруг? Петр не успел ему дать никаких инструкций! Собирался прямо сейчас, но не успел!

Иешуа резко двинулся в сторону «кухни». Готовка происходила под открытым небом во внутреннем дворике дома. Петр поспешил за Иешуа — ситуация начинала выходить из-под контроля.

В углу двора, по горло зарытые в землю, торчали три больших глиняных кувшина, где хозяева держали вино. Их заполняли осенью, после сбора винограда. Три кувшина — не так уж много на семью. Вино, давно знал и на себе испытал Петр, в галилейских семьях часто употреблялось вместо воды. Как и козье молоко: воды в стране было мало, да и стоячая, собираемая в дворовые каменные или глиняные ямы, она была небезопасной для питья. Правда, в Назарете и Кане с водой неплохо — есть родники. Но какая жизнь без вина! То ли хозяева не рассчитали, то ли не учли свадебные потребности, но теперь кувшины были почти пусты. Можно послать за вином, купить, но в Кане и неподалеку вряд ли кто пожертвует своими запасами, а до склонов Рамат а-Голан, где в деревнях всегда есть вино на продажу, далеко. И вправду — беда…

Иешуа нагнулся над кувшинами, всмотрелся в черную холодную пустоту. Люди, бывшие при кухне, заинтересованно смотрели на высокого человека в светлой одежде.

— Эй, уважаемый! Там почти ничего нет. Хочешь вина — иди к гостям, мы сейчас принесем все, что осталось. — Какой-то толстый человек, следивший за огнем, неторопливо шел к Иешуа. — Давай, давай, иди, нечего тебе здесь делать.

Иешуа резко повернулся к нему, вытянул руку:

— Стой! Не подходи ко мне. Лучше принеси воды.

— Какой воды?! Кому ты приказываешь?! Иди отсюда… Толстяк схватил Иешуа за руку и потянул было к выходу, но вмешался Петр:

— Не кипятись, добрый человек. Ты что, не местный? Это ж родственник хозяев. Из Нацрата. Тебе следует быть повежливей. — Мастер был сама доброжелательность.

— Но здесь кухня, гостям не должно сюда заходить… Вам что-то надо, чего нет на столе? Скажите, мы принесем, если найдем. Что?

— Принеси воды, — повторил Иешуа.

Мужчина удивленно взглянул на Иешуа, затем на Петра.

— Ты слышал его. Наполни водой пустые кувшины. Пожалуйста. — Мастер улыбнулся.

Иногда можно убедить человека, не прибегая к парапсихологии. Простой улыбкой.

Толстяк, пожав плечами, пошел за водой.

— Почему ты велел ему налить воду в кувшины из-под вина? — Иешуа спросил спокойно, но в голосе его чувствовалась подозрительность.

— Ну-у… я подумал… — Мастер, подыскивая ответ на заставший его врасплох вопрос, как бы невзначай подошел к углу, где из земли торчали горлышки кувшинов. Рука сжимала кристаллики. Одно незаметное движение…

«Кифа, остановись!» — Слова Иешуа прозвучали в мозгу Мастера.

Он прорвал блокаду, промелькнула мысль. По крайней мере в одну сторону.

— Ведь тебе же нужна вода… — Петр сделал вид, что ничего не почувствовал, — Ее можно налить в эти кувшины.

— Учитель, я сам, — отчеканил Иешуа.

Петр ощущал исходящую от него абсолютную уверенность в своих действиях. Осознанное убеждение в том, что ошибки быть не может. Самоуверенный болван, разозлился Петр. Хочешь превратить воду в вино? Сам? Пожалуйста! Действуйте, коллега! Очень интересно понаблюдать, как ты будешь это делать…

— Учитель, я хочу остаться один. Да что же он, опять мысли читает?

— Ты хочешь прогнать со двора всех людей? — Петр не скрывал иронии в голосе. — А как же готовка? Они ведь заняты.

— Много времени это не займет.

Вот ты и проговорился, Иешуа!

— А что это, позволь полюбопытствовать? — Мастер вскинул брови и наклонил голову — само внимание.

— Чудо, — просто ответил Иешуа. — Кифа, попроси, пожалуйста, всех удалиться, у тебя это хорошо получится.

Спокойствие Иешуа еще сильнее раздражало Петра, но он, естественно, не подавал виду. Хотя все понятно — матрица бушует, объект совершает немотивированные поступки, может неадекватно реагировать на действительность. Ладно, Бог с тобой, делай как знаешь, подумал Петр, внутренне сдаваясь.

— Бог со мной… Не волнуйся. — По лицу Иешуа скользнула легкая улыбка. Спасибо, Кифа.

Господи, как же от него надо теперь блокировать мозг? Бетонной стеной, что ли?..

Петру в самом деле не составило труда убедить людей, занятых приготовлением пищи, что они сейчас нужнее внутри дома. Через пару минут двор был свободен. Мастер подождал лишь толстяка, который притащил для Иешуа с десяток больших бурдюков, полных родниковой воды, умощенных на тачку с маленькими колесиками.

— Спасибо, — кивнул Иешуа, — теперь иди.

Толстяк покорно подчинился. Петр, заходя за ним в дом, оглянулся на Иешуа: одинокая светлая фигура в пустом дворике-колодце. Мастер вздохнул и задернул за собой холщовую завесу.

Минут пятнадцать Петру удавалось удерживать людей в комнатах дома. Просто: он внушил им всем внезапную усталость, желание сесть, лечь, упасть, где стоишь… Но сильнее усталости голод: гости желали горячего, вина, фруктов. Продолжения свадьбы хотели. Так что Мастеру пришлось отпустить двух человек. Тем более Иешуа просил лишь немного времени.

Спустя пару минут один из отпущенных примчался назад с круглыми глазами, подбежал к хозяйке дома и стал что-то ей нашептывать. Петр быстро вышел во двор. Иешуа сидел в углу двора, рядом с кувшинами, тупо уставившись в землю. Блока не было: Петр чувствовал, как ученик смертельно устал.

— Кому вина?! — Звонкий голос самого молодого из гостей бодро прозвучал в шуме праздника.

Ответом ему стал гул оживления.

То там, то здесь Петр улавливал одобрительные реплики, смысл которых сводился к простому: «Ну, наконец-то!» Многие гости давно ощутили на собственных желудках нехватку вина, но лишь некоторые знали, что оно опять внезапно появилось. И так бы и не узнали, не растрезвонь об этом тот самый толстяк, что принес воду.

Уже через полчаса всем гостям было известно, что вон тот тихий молодой человек, Иешуа из Нацерета, опорожнил кожаные бурдюки с родниковой водой, а в пустых кувшинах непонятно откуда появилось замечательное вино. Многие так и не поверили в рассказ толстого восторженно изумленного гостя, даже услышать его не пожелали: чего голову-то ломать, если вина — залейся. Иные, опасливо оглядываясь на Иешуа, старались не приближаться к тому углу, где он по-прежнему сидел, обхватив голову руками. Вино-то и впрямь было каким-то необычным, такого никогда никто не пробовал ни в городах Изреельской долины, ни в самом Иершалаиме. Петр чувствовал исходящую от людей прохладу настороженности с небольшим количеством загнанного поглубже первобытного страха перед чудом. Праздник продолжался, но уже не так легко и весело, как вначале. Разговоры были только о вине и различных чудесных явлениях, которые доводилось так или иначе наблюдать каждому из присутствующих. Кто-то припомнил, как спасся, чуть было не утонув в реке, благодаря какому-то божественному свету. Кто-то рассказывал о чудесном излечении ребенка от проказы. Иешуа никто как бы и не замечал. Лишь Петр, подойдя к нему и сев рядом, увидел, что он плачет. Сквозь прижатые к лицу ладони проскальзывали слезы, а тело сотрясалось мелкой дрожью. Мастер положил руку на плечо Иешуа, тот встрепенулся, отнял руки от лица, взглянул на Петра полными страха раскрасневшимися глазами.

— Как это, Учитель? — Петр ощутил ледяную волну отрицательных эмоций. Как я это сделал?

— А что именно ты сделал, Иешуа? — Мастер старался держаться спокойно.

— Я… ну, я просто захотел… я даже не знаю как… я перелил воду в кувшины, не прикасаясь ни к чему. Захотел, чтобы она там оказалась… А потом… захотел почувствовать, что это не вода, а вино. Я подумал, что это наваждение… но они-то все нормальные, они-то все пьют настоящее вино! Учитель, что я сделал?! — Последние фразы Иешуа практически прокричал, обратив в свою сторону несколько боязливо-удивленных взглядов.

А в самом деле, что он сделал? Переместил большой объем воды из одной емкости в другую — нехитрый телекинетический трюк. Разве что многовато воды было — вес большой, но тренированному мозгу Иешуа, да еще с помощью матрицы, будь она неладна, это по силам. А вот превратить воду в вино… Может, и впрямь массовый гипноз, как и предполагалось ранее, при разработке плана? Мастер протянул руку с чашкой, показал на нее мальчишке с кувшином, сновавшему между гостей, и через мгновение в ней уже плескалось вино. Настоящее. Вкусное. Только холодное, как вода из родника. Мастер не поддавался гипнозу никогда, иначе он не был бы Мастером. Осушив чашку до дна, он по-прежнему не понимал, что происходит. Это настоящее вино!

Неожиданная мысль, легко все объясняющая, вдруг возникла в сознании Петра: ну конечно же! Телекинез!.. Петр сунул руку за пазуху, в потайной кармашек, где лежали заготовленные заранее кристаллы винного концентрата…

Кристаллы были на месте. Все до одного.

В кувшинах стыло доброе галилейское вино.

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 5

ГАЛИЛЕЯ, НАЗАРЕТ. КАПЕРНАУМ, 24 год от Р.Х., месяц Адар

Народная молва — великая сила! На следующий день после Свадьбы в Кане, похоже, вся Галилея знала о некоем чудотворце, который превращает воду в вино, разгоняет на небе облака, поворачивает реки и двигает горы, но самое главное лечит людей. О своей неожиданной популярности Иешуа узнал сразу, как проснулся.

Ну, может быть, вся Галилея — гипербола, преувеличение, страна велика, но из Назарета казалось именно так.

С праздника вчера вернулись очень поздно, практически к утру. Всю дорогу от Каны до Назарета Иешуа шел молча, глядя в землю. Впрочем, помалкивали все: и Андрей, и Петр, и обычно говорливая Мария. После того, что произошло, а именно — после явного, никому не понятного и оттого страшного для обыкновенного человеческого менталитета чуда, болтать на отвлеченные темы не хотелось. О самом чуде спрашивать тоже побаивались: мало ли как Иешуа отреагирует? Петр чувствовал, как от Андрея и Марии исходят волны недоумения, легкого страха и отстраненности.

Да и как себя вести, когда сталкиваешься с чудом? Этому никто никого никогда и ни в каком времени не учил.

Неловкая, в общем, обстановочка для спутников чудотворца…

Поспать удалось часа четыре. Уже было совсем светло, когда Мария тихо вошла в комнату Иешуа, наклонилась над сыном и шепотом, чтобы не разбудить Петра и Андрея, сказала:

— Иешуа, сынок, проснись! Там к тебе пришел кто-то…

Он, казалось, и не спал вовсе. Повернулся к матери, посмотрел на нее красными, опухшими глазами и спокойно спросил:

— Кто?

Петр и Андрей, конечно, проснулись.

У ограды дома Иосифа-древодела сидели двое бедно одетых людей, рядом с ними на носилках лежал укутанный в плащ молодой паренек с очень худым лицом. Увидев выходящих из дома троих мужчин и женщину, сидящие быстро поднялись с земли и сразу же согнулись в поклоне. Повисла пауза. Иешуа молча смотрел на нежданных визитеров, а те продолжали стоять склоненными.

Тишину нарушил Петр:

— Здравствуйте, уважаемые! Легка ли была дорога?

— Здравствуй, почтенный! Мир дому вашему, семье — здоровья. Когда есть надежда — путь всегда в радость. — Говоривший, мужчина среднего возраста, выглядел очень уставшим, но, похоже, изо всех сил крепился, чтобы никто этого не заметил.

Мария — чуткая женщина — предложила:

— Пройдите в дом, поешьте, отдохните… — Вдруг осеклась, бросив взгляд на лежащего на носилках юношу. — А это кто?

— Это сын мой, — Сказал мужчина. — Он болен. Мы пришли к вам из Ципора, нам рассказали, что у вас живет человек, творящий чудеса. Он сможет вылечить его. — Последняя фраза была произнесена утвердительно.

Пришелец смотрел на Петра, видимо, полагая, что наиболее солидно выглядящий мужчина и есть тот самый кудесник. А остальные — не в счет.

— Что с вашим сыном? — подавшись вперед, спросил Иешуа. Спросил ровным тоном, с легкой долей заинтересованности, как заправский врач, которому не до эмоций: работа — рутина! Мужчина не понял, растерялся даже, смотрел то на Петра, то на Иешуа, а тот продолжал допытываться:

— Как его имя? Как ваше имя? Давно это с ним? — Ни дать ни взять профи от медицины, только стетоскопа не хватает и истории болезни в руках.

— Я — Реувен, а сын мой — Хаим. — Пришелец отвечал нерешительно, все еще не понимая, кто же здесь главный. — Лихорадка у него. Неделю уж как. Горячий весь, бредит постоянно.

Молчавший все время второй мужчина, пришедший с Реуве-ном или, привычнее для Петра, Рувимом, дополнил:

— Хаим наступил на что-то и потом заболел. Вот, посмотрите… — Он откинул плащ с ног юноши, и всем стало видно, что на стопе у того жуткий гнойный нарыв. Ступня распухла и посинела.

— Э-э, братец, да тут без антибиотиков не обойтись, — подумал Петр, едва увидал рану. Заражение налицо. Вернее, на ноге. Подумал спокойно, так как перед броском его снабдили неимоверно обширным набором лекарств от множества болезней. Даже от таких, которых в древней Иудее не могло быть по историческим причинам. Причем весь набор спокойно уместился в обычную походную суму, какие в здешних местах популярны у кочевого народа.

Иешуа же тем временем продолжал проявлять активность:

— Мать, покорми людей, видишь, они устали с дороги. Ашер, помоги ей, хорошо?

Тактичный Андрей только кивнул и скрылся в доме. Мария, чуть задержав на сыне удивленный взгляд, жестом пригласила пришельцев внутрь. Рувиму не хотелось оставлять сына, но он, видимо, понимал, что мешать врачу-чудотворцу не должно. Какому из двух?.. Он так и не сообразил, кто же из оставшихся с сыном мужчин и есть тот самый, кто вылечит Хаима. Иного результата он не представлял. Петр слышал сто простенькие мысли и чувствовал мешанину: страх, жалость, усталость, голод, но — главное! — незыблемую веру в исцеление. Но означенные голод и усталость взяли свое, и он, чуть поколебавшись, прошел в дом. За ним последовал его безымянный спутник.

Когда во дворе стало пусто, Петр присел на свой любимый камень и с интересом стал наблюдать, что же будет делать Иешуа. Мастер ожидал услышать в мыслях ученика хоть какую-то растерянность, хоть какое-то сомнение в себе великом, даже, естественно, готов был к просьбе о помощи, но Иешуа действовал так уверенно, что можно было подумать, что он, во-первых, носит за пазухой диплом медицинского института, а во-вторых, всю жизнь специализировался на гнойных ранах. Присел, осмотрел внимательно нарыв, приподнял ногу юноши, потрогал отек. Хаим чуть слышно застонал: видимо, даже легкое прикосновение причиняло ему боль.

Иешуа поморщился, но продолжал щупать опухшую ступню. Наконец, опустил аккуратно на землю, прикрыл краем плаща. Обернувшись к Петру, попросил:

— Принеси, пожалуйста, воды. Чистой.

Ну разумеется. Вода — универсальное лекарство… Петр прошел в дом за водой, попутно заглянув в комнату, где находились его вещи. В том числе та самая сума странника, невзрачная, серая, сшитая из грубой кожи. В потайном ее кармашке лежала обойма ампул с разноцветными бирками, одну из которых Петр и прихватил с собой. Взяв не слишком большой кувшин с родниковой водой, он вытащил из горлышка деревянную пробку и, сломав ампулу, влил ее содержимое в воду. Закупорил кувшин, прихватил глиняную чашу, вынес все Иешуа.

«Доктор» по-прежнему сидел у ног Хаима на корточках, скрестив руки.

— Давай приподнимем его и дадим напиться — видишь, какие у него потрескавшиеся губы? — Мастер кивнул на бледное лицо больного.

Иешуа не возражал. Вдвоем кое-как напоили из чашки молодого человека, пролив изрядную долго воды мимо. Попив, Хаим едва-едва улыбнулся, не открывая глаз, — пусть едва-едва, зато верный признак облегчения хотя бы одной из мук жажды.

— Теперь дай мне кувшин. — Иешуа требовательно вытянул руку. — Дай кувшин, дальше я — сам.

— Пожалуйста. — Петр пожал плечами. — Посмотреть-то мне можно?

Ответа не последовало. Иешуа был занят. Он принес длинный кусок ткани, смочил его водой и повязал на ступню юноше. После этого обхватил забинтованную ногу ладонями, закрыл глаза и посидел так несколько минут.

Петр молча наблюдал. Просили не мешать — не мешаю. Тем более что тут ни помочь, ни помешать не получится. Все уже предрешено…

Иешуа резко встал, прихватил кувшин с остатками воды, взглянул на Петра. Довольно улыбался.

— Все с ним будет хорошо. Полей мне на руки, пожалуйста.

— Конечно.

Обеззаразить руки после того, как ты поковырялся в гнойной ране, кишащей болезнетворными бактериями, — здравый поступок. Тем более что водичка-то теперь волшебная — с примесью такого снадобья, которого ни в одной аптеке Земли двадцать второго века не сыщешь, — собственная разработка химотдела Технической Службы — «УПБМ». «Универсальный подавитель чего-то там». — Петр не помнил, как расшифровываются буквы «Б» и «М», но прекрасно знал, что одна такая ампулка способна творить настоящие чудеса, этот Хаим уже через пару дней ходить начнет, а еще через неделю — бегать и танцевать. Было бы с кем.

Мастер тоже был доволен собой. Он любил, когда ситуация не выходила из-под его контроля.

Закончив с омовением рук, Петр и Иешуа прошли в дом, где трапезничали отец Хаима и его спутник. Завидя вошедших, Рувим вскочил и взволнованно спросил у обоих:

— Ну что?

Петр наконец решил внести конкретику. Показав на Иешуа, он торжественно произнес:

— Машиах, в которого вы столь справедливо верите, сделал все, как нужно. Правда, Иешуа?

— Правда, — просто ответил Иешуа. Ему явно не понравился возвышенный тон Петра. Тем более что он уловил скрытую в его словах иронию.

— Я же говорил, что Хаим поправится! Я верил, верил!.. — Оставив еду, Рувим выбежал на улицу.

Иешуа и Петр, напротив, сели за стол. Мария поставила перед ними по миске с горячим чечевичным супом. Молчаливый спутник Рувима как ни в чем не бывало продолжал с наслаждением наворачивать похлебку — похоже, здоровье Хаима его не сильно заботило.

В комнату вернулся радостный Рувим и с грохотом пал ниц перед Иешуа. С грохотом — потому что на колени. Как бы мениски не выбил: Петр вправлять их не умел.

— Спасибо, Равви!

Петр быстро взглянул на Иешуа: было любопытно, как тот отреагирует на лежащего в его ногах благодарного человека — не смутится ли? Ничего подобного. Иешуа лишь приподнял бровь, посмотрел коротко, не переставая черпать ложкой похлебку.

Рувим заплакал:

— Равви! Ты спас моего сына! Равви! Как мне тебя благодарить? Вот, у меня есть… — Мужчина завозился, не вставая с колен, пытаясь достать что-то из складок одежды, но Иешуа остановил его:

— Не надо ничего. Лучшей благодарностью мне будет твоя вера в меня. Хорошо?

Рувим заплаканными глазами смотрел на Иешуа и, улыбаясь, кивал:

— Да, не сомневайся!

— И еще, — продолжил Иешуа, — никому пока не говори, что здесь произошло. Ты понял меня?

Иешуа переспрашивал, потому что безудержно ликующий Рувим не казался особо вменяемым. Он улыбался, по его лицу текли слезы, он часто и мелко кивал головой и громко всхлипывал.

Петр с сочувствием глядел на все это, думал: чего ж это он так рьяно благодарит Иешуа, если Хаим как лежал лежнем на улице, так и лежит, а первые признаки выздоровления появятся только через двадцать четыре часа? Если бы удалось сделать ему нормальную инъекцию, то тогда парень ожил бы уже к вечеру, а так — через сутки, не раньше. Верит, видать, папа Рувим в чудесное исцеление сына волшебником из Назарета.

Безымянный тем временем отложил пустую миску, хлопнул себя обеими руками по животу и громко произнес:

— Ну, раз дело сделано, нам пора отправляться назад. Поднялся, подошел к Рувиму, потянул за одежду: поднимайся, мол, пошли. Слегка поклонился Иешуа и Марии:

— Спасибо вам за все…

Рувим посеменил за ним, по-прежнему бормоча маловнятные благодарности.

Деловой мужик, подумал о его спутнике Петр. Интересно, на предстоящем пути, сотканном почти сплошь из чудес и волшебства, часто ли будут попадаться такие вот непробиваемые персонажи? Чудо? Хорошо! Мертвый воскрес? Замечательно! Пойдем — поедим… А может, к чуду так и надо относиться — по-потребительски, буднично?

Петр вышел из дома. Иешуа встал рядом. Впереди, метрах в трехстах уже, брели трое. Именно так — брели. Никто никого не нес. Лишь двое старших легонько поддерживали третьего, который пока неуверенно, но вполне самостоятельно передвигал ноги. И было предельно ясно: он дойдет…

— Почему ты ему запретил говорить об излечении сына? — поинтересовался Петр.

— Чтобы он немедленно всем об этом рассказал, — усмехнулся Иешуа. — Народ прост: чем страшнее запреты, тем слаще их нарушать…

Ну и что ж, что Петру это показалось довольно циничным? Ученик хотел известности, искал ее, а способ достижения — куда как безобиден. Маленькая хитрость…

В тот день Иешуа ни с кем почти не разговаривал — был занят своим первым ремеслом: правил лодку для одного рыбака из Капернаума. Конечно, в рыбацком городе были и свои плотники, но Иосиф, когда был жив, считался в округе самым лучшим в своем деле, и ради хорошей работы заказчики не ленились тащить на ослах, запряженных в повозки, свои прогнившие суда за тридцать с лишним километров. Или двадцать два поприща — как сказали бы здесь. Верили в то, что мастерство отца передалось по наследству сыну. Что в общем-то соответствовало действительности…

Лишь к вечеру, закончив работу, Иешуа подошел к Петру, сидящему на неизменном своем камне. Присел рядышком, потер покрытые мозолями ладони друг о друга, тихо спросил:

— Зачем ты помешал мне сегодня?

Петр слегка опешил: о чем это он?

— Ты что, Иешуа, я к твоей лодке и не приближался даже!

— Утром. Когда я хотел помочь юноше из Ципора, ты опередил меня. Ты сделал свое чудо раньше. Ты не дал мне даже попробовать! Думал, я не замечу? — Голос Иешуа постепенно повышался. — Ты не веришь в меня! А мне надо, чтобы в меня верили, понял? Иначе я ничего не смогу! — Иешуа теперь уже просто кричал. Лицо его покраснело, на шее взбухли вены. — Мне нужна людская вера! Твоя, Марии, Ашера! Вы должны в меня верить! Все! Ясно?.. Или не мешайте. — Последнее было произнесено тихо, почти шепотом.

Иешуа смотрел на Мастера прищуренными глазами, под кожей ходили желваки. Петра окатило холодной чернотой — зло, идущее извне, именно так его чувствовал Мастер.

Не знал Петр своего ученика — таким…

На крик сына из двери показалась Мария, но тут же скрылась в доме: мужчины спорят, женщина не суется.

— Хорошо, Иешуа. — Петр был серьезен и действительно озабочен. Матрица матрицей, но на нее все валить тоже не стоит. Иешуа обретает в себе — себя, это надо понимать не технически, а просто по-человечески. — Я не буду тебе впредь мешать. Но когда и если тебе понадобится моя помощь, знай: я рядом. Ты попросишь — я помогу. Не попросишь — не стану. Ладно? — Мастер говорил спокойно, одновременно посылая в сторону Иешуа успокаивающие импульсы.

Впрочем, безуспешно, он чувствовал, как они отскакивали от мощнейшей блокады, привычно уже выстроенной учеником.

Иешуа не ответил.

Так закончился день.

Наутро, встав пораньше, Иешуа, Андрей и Петр погрузили свежепочиненную лодку на специальную повозку, запряженную ослом, и отправились в Капернаум. Лодку следовало вернуть заказчику, получить с него деньги и, может быть, забрать следующую.

Предстоял полный день неспешного пути. Все это время Петр думал о том, что ему сказал Иешуа тем вечером.

Вера… Ему нужна вера людей в него. Чем больше людей, тем больше веры. Чтобы творить чудеса, ему просто необходима эта треклятая несчитанная вера! Что она для него значит? Как он может использовать ее? Как ее измерить, наконец? И вообще, есть ли что мерить? Вопросов больше, чем ответов! Впервые приходится сталкиваться с тем, что вера, как таковая, может помочь не духовному, но абсолютно материальному. Или это обыкновенное заблуждение Иешуа?.. В последнее время его ученик частенько стал темнить. Как знать, вдруг давешний его вопль о вере лишь плод фантазии или, что хуже, — хитрости? Как с запретом говорить о чуде….

Капернаум неожиданно открылся путникам, едва они взошли на очередной холм. Поселок, который тут почему-то называют городом, чуть больше Назарета, вплотную придвинутый горами к Генисаретскому озеру, озеру Генесар, которое тут почему-то называют морем. Уже отсюда, издалека, были видны лодки рыбаков, лежащие на берегу. Где-то там, в одном из рыбацких домиков, в изобилии раскиданных по побережью, жил хозяин той, которую Иешуа отремонтировал накануне.

День был слишком ветреным, и рыбаки не спешили выходить на промысел. На суше тоже работы хватало. Кто-то чинил сети, кто-то сортировал давешний улов по корзинам, чтобы отнести его на рынок, а там продать за бесценок. Рыбы в Капернауме слишком много, чтобы она стоила дорого. Петр давно отметил для себя любопытную вещь: в местном языке не существует названий видов рыб, всякая рыба — просто рыба. Большая или маленькая.

— А-а, плотник из Нацерета! Скоро же ты сделал работу. — Пузатый рыбак с радушно разведенными руками вышел из ветхого строения, служившего складом снастей и жильем одновременно.

Из соседнего домика тоже выглянул мужчина и крикнул куда-то в сторону:

— Эй, Яаков, иди сюда! Иешуа из Нацерета лодку привез! Очень скоро вокруг лодки собралась небольшая толпа — в основном рыбаки или их жены. Дружно сгрузили лодку с повозки, стали шумно обсуждать, как всегда, добротную работу известного плотника.

Иешуа отвлек мальчишка — оборванец, худющий, как скелет, он тянул его за край одежды.

— Что тебе от меня нужно, мальчик? — мягко спросил Иешуа.

— Ты ведь плотник из Нацерета? — Парнишка пытался выглядеть серьезно, хмурил брови, но хитринка в глазах была видна слишком отчетливо.

— А что ты хотел?

Парень не ответил. Хихикнув, он опрометью помчался куда-то в глубь города с воплем:

— Плотник из Нацерета уже здесь!

Внешне Иешуа никак на это не отреагировал, однако Мастер ощутил резкую перемену настроения своего ученика. Смесь каких-то непонятных чувств обуревала Иешуа. Неприятное предчувствие, неуверенность, может, даже боязнь чего-то. Петра вдруг осенило: Иешуа просто волнуется! Нервничает, как студент перед экзаменом. Учащенное сердцебиение, бледнота кожи, сумбур в мыслях… Все признаки. Вот только не из-за лодки это. За лодку Иешуа спокоен — он починил ее на славу: вон рыбаки все хвалят, никак нахвалить не могут. Значит, заплатят славно… Нет, здесь дело в другом.

Очень скоро Петру удалось подтвердить свою догадку. Рыбак, заказавший ремонт лодки — толстяк по имени Фома, — пригласил Иешуа, Петра и Андрея к себе в дом: поесть, отдохнуть с дороги и переночевать перед обратным переходом. На ужин (естественно, рыбный) пришло еще несколько мужчин — друзья Фомы. В самом разгаре пиршества, когда вино уже многим развязало языки и начались сугубо мужские разговоры, сдобренные крепкими выражениями и обычными для всех времен и народов физиологическими подробностями взаимоотношений полов, Петр заметил, что в дверях скромно стоит молодая женщина — крестьянка, а подле нее — ребенок. Непонятно только, мальчик или девочка — дитя было абсолютно лысо и настолько грязно, что определить пол не представлялось возможным.

— Полегче, братья, полегче! — Петр сказал это громко, чтобы услышали все. Непристойности прекратились. Мастер показал утихшим рыбакам на женщину. Давайте пощадим ее уши!

Всеобщий смех был ему ответом. Посыпались возгласы:

— Да она все лучше нас всех знает!

— Сама может рассказать и не такое!

— Эй, красавица, что тебе здесь надо?

Все время молчавший Иешуа произнес:

— Она пришла ко мне.

Хохот еще громче.

— К тебе, плотник? Зачем ты ей? Разве только починить руки ее дитяти?

Теперь Мастер заметил, что у мальчика-девочки совершенно сухие руки — две безвольно болтающиеся плети, тонкие, бледные. Кости, обтянутые кожей.

— Неужели вы думаете, что я могу чинить только лодки? — Иешуа встал и надменно — чужая для него реакция! — оглядел собравшихся.

— Погоди, я сейчас принесу тебе долото! — Один из напившихся вдрызг рыбаков попытался встать, но не удержался и повалился на сидящих.

Это вызвало новый приступ веселья. Да и шутка его многим острой показалась.

Иешуа, абсолютно не обращая на них внимания, выбрался из шумного дома, отвел женщину в сторону, за ним вышел Петр.

Ночь уже опустилась на рыбацкий поселок, с озера дул резкий ветер. Женщина ежилась от холода, закрывая полами одежды своего ребенка.

Придерживая растрепанные ветром длинные волосы, Иешуа спросил:

— Ты пришла ко мне? Можешь не отвечать, я знаю — ко мне. Скажи только зачем я тебе? Кто я, по-твоему?

— Ты Иешуа, чудотворец из Нацрата. Машиах. Ты лечишь немощных, избавляешь женщин от бесплодия и воскрешаешь мертвых. Так? Это люди говорят… — В голосе женщины сквозило сомнение.

Теперь Иешуа позволил себе рассмеяться. Посмотрел на Петра:

— Люди врать не станут! Так, Кифа?

Петр был ошеломлен. Вот тебе и беспроволочный телеграф — за два дня в разные концы Галилеи разнеслась весть об Иешуа-волшебнике, Иешуа-враче, Иешуа-еще-Бог-знает-ком. Да и обещание свое Рувим из Ципора, как и ожидалось, не сдержал: разболтал всем, кому смог, о чудесном исцелении сына. Мухой разболтал!

— Ты права, женщина, все так и есть. — Иешуа принимал игру: доктор значит, доктор!

Он присел возле ребенка, выпростал у него из-под одежды одну руку, внимательно изучил. Дитя глядело на собственную конечность, как на отвлеченную вещь, — пустым, ничего не выражающим взором.

— Я вылечу ей руки. — Иешуа, сидя на корточках, повернулся к Петру, смотрел пристально, серьезно. — Я сам вылечу ей руки.

На слове «сам», было сделано явное ударение. Впрочем, Мастер и не собирался вмешиваться в «чудотворение» Иешуа: дал обещание — изволь сдерживать, тем более что походная аптечка полевого агента Службы Времени была бы здесь бессильна. Ребенок родился с атрофированными руками — операция помогла бы, а так…

— Равви, это мальчик, — тихо произнесла женщина.

— Что? — Иешуа поднял на нее глаза.

— Ты сказал «вылечу ей», а это мальчик, Навот, мой младший сын.

— Мальчик, — рассеянно повторил Иешуа. — А какая разница? Скажи мне, женщина, ты веришь в меня?

Крестьянку вопрос смутил. Петр уловил недоумение: как это так? Что значит «веришь, не веришь»? Если лечишь людей и они выздоравливают, то чему здесь можно не верить?

— Ну… да… — нерешительно сказала.

— Послушай, — Иешуа встал перед ней в полный свой, немалый рост, — это простой вопрос, и мне важно знать правдивый ответ. Веришь ли ты, что я помогу твоему сыну?

Иешуа, прищурясь, вглядывался в растерянные глаза женщины. Усиливавшийся ветер срывал с ее головы платок.

Вообще, погода портилась. Причем стремительно. На озере зарождался настоящий шторм, низкие тучи, невидные в темноте, скрывали луну и звезды. Истерично кричали птицы, чутко реагирующие на изменения погоды. Иешуа выглядел если не грозно, то весьма величественно — высокий мужчина в светлых одеждах, с длинными развевающимися волосами, одухотворенным лицом, стоял ровно, незыблемо — неподвластный набирающей силу буре.

Очень кинематографично — Петр смотрел на эту картину глазами человека из будущего.

Из домика потихоньку выходили рыбаки — трое еще державшихся на ногах приятелей, интересовавшихся, куда подевался их дорогой гость. Увидев Иешуа, они оперлись о косяки двери, вглядываясь в ветреную темень, с пьяным любопытством ожидая, что же будет дальше.

Иешуа стоял к ним спиной. Вот он наклонился к женщине и, перекрикивая ветер, спросил:

— Так ты веришь?

— Да! — крикнула она в ответ.

Иешуа неожиданно развернулся к стоящим позади рыбакам и резким, как выстрел, указующим жестом невольно заставил их отпрянуть.

— Вы! Вы верите в меня? Верите, что я смогу вылечить сына этой женщины? Верите, что маленький Навот, возмужав и окрепнув, будет выходить с вами в море и тащить сети с рыбой? Верите, что он станет первым в Кфар-Нахуме силачом? Вы верите в то, что я сделаю его таким?

Иешуа говорил это громко, почти кричал, ветер относил его слова в сторону, но рыбаки все слышали. Они были ошарашены картиной медленно приближающегося к ним явно одержимого бесом человека, которого они всегда знали как добропорядочного плотника из Назарета. Теперь он смотрел на них, как смотрел бы сам Бог. Эмоциональное воздействие усиливалось вытянутой впе-, ред рукой, с перстом, указывающим на них, плюс бурей, штормом, гоном облаков по черному небу… И впрямь — кино.

Мастер искренне наслаждался зрелищем.

Впечатлительные капернаумские рыбаки, простые ребята, с трудом отведя взгляд от Иешуа, переглянулись, пожали плечами, перекинулись парой коротких фраз, утонувших в шуме ветра. Самый рослый из них — Яаков, чуть подавшись вперед, прокричал:

— Да! Иешуа, да!

— Люди верят в меня! — беглый взгляд на Петра. — Верят! Я чувствую! Воистину верят!

Преодолевая напор уже совсем разгулявшегося шквала, Иешуа подошел к Навоту, которого по-прежнему крепко держала мать, встал перед ним на колени, обхватил руками его голову. Держал так, будто хотел ее сдавить с двух сторон, как дыню. Мальчик смотрел на Иешуа испуганно, по щекам текли безмолвные слезы, тотчас мешавшиеся с каплями дождя, но вырваться он и не пытался. Отпустив мальчика, Иешуа, не вставая, оглянулся по сторонам, увидел, что под ногой у женщины застрял лист, обыкновенный лист, сорванный шальной стихией с какого-то дерева и теперь лежавший придавленным кожаной подошвой простой крестьянской сандалии. Иешуа осторожно взял его, расправил, положил перед Навотом на землю.

Тут уже Петру — не Мастеру Службы Времени из двадцать второго века, а страннику из первого — пришлось зримо, напоказ поражаться абсолютно ненаучному чуду, как какому-нибудь… ну, как, скажем, рыбакам из Капернаума, которые прямо рты поразевали.

Лист спокойно лежал на земле. Не придерживаемый, не придавленный ничем, просто лежал, будто и не выл кругом ураганной силы ветер, носящий вихрем по побережью Генисаретского озера тысячи его собратьев, таких же оторванных от родного дерева листьев.

Нет, удержать его под ветром было не так уж и сложно, обыкновенный телекинез наоборот — не двигать мыслью, но мешать движению, однако до сих пор Иешуа почему-то не стремился проявлять телекинетические способности. Разве что давно, еще ребенком…

Что он еще проявит, не без опаски подумал Петр, что дала ему матрица?..

Рыбакам, подошедшим поближе, все тоже было хорошо видно. Лист недвижно лежал у ног мальчика.

Иешуа шепнул ребенку на ухо что-то и положил руку ему на затылок. Петру вспомнилась сцена почти двадцатилетней давности в иерусалимском доме маленький Иешуа тоже проходил через это: дядя-паранорм, рука на затылке, прыгающая чашка. Это и в самом деле несложно.

Представление продолжалось.

Мальчик нагнулся к листку, невольно выбравшись из-под маминого прикрытия ветер с готовностью подхватил его лохмотья и принялся играть с ними. А лист спокойно ждал. Нерешительным жестом Навот потянулся к маленькому зеленому пятну на сером, мокром песке. В бывших безжизненными еще минуту назад пальцах вдруг возникло движение — неровное, ломаное. Рука ребенка, подрагивая, приблизилась к листку и медленно, очень осторожно подняла его с земли. Мальчик держал лист аккуратно, почти нежно, словно боясь повредить хрупкую паутину жилок, но ветер не вырывал его из слабых пока пальцев Навота, хотя так должно было случиться, не будь…

Петр удивленно поймал себя на странной мысли: не будь это… чудом? Да, только что он стал свидетелем настоящего чуда. Свидетелем не опосредованным, как в Кане, на свадьбе, а непосредственным, стоящим рядом… Непросто же признаться себе в том, что это чудо… Но как?.. В голове человека из насквозь материального времени, где электроника и химия творят то, что житель даже двадцатого, а не только первого века точно назвал бы чудом, не укладывалось: никаких приборов, никакой техники — просто чудо. Мальчик с парализованными руками поднял с земли лист, не улетевший под ураганным ветром.

Как?.. Вопрос, на который еще вчера Иешуа не знал ответа. А сегодня знает?..

Боже, из какого громоздкого, замороченного условностями времени он прибыл! Из времени, где нет места вере, где слово «верю» всегда подразумевает понятие «знаю». Верю, что получится, потому что знаю — как… А здесь — Петр ничего не знал и не понимал. С его огромной колокольни знаний было предельно ясно; никакими паранормальными способностями, будь они трижды, четырежды мощнее способностей Петра, нельзя за пару минут вылечить от рождения парализованного ребенка. Лист удержать под ветром — это просто. Но для Иешуа, не лишенного чувства театральности, лист — атрибут действа. А само действо…

Как все это описывать в отчете?..

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 5

ГАЛИЛЕЯ, КАПЕРНАУМ. 24 год от Р.Х., месяц Адар

(Окончание)

Вот, оказывается, как выглядит истинная слава! Толпа народа — с огнем в глазах и мольбами на устах. Иными словами, слава — это не то, когда тебя все знают, а то, когда ты всем нужен.

За последние несколько дней Петр думал о таких понятиях, как «вера», «слава», «чудо», чаще, чем, наверное, за всю свою довольно длинную уже жизнь. Да оно и понятно: работа Мастера, хоть и является самым необычным занятием, которое когда-либо приходилось изобретать человеческому разуму (шутка ли править историю, как кузов помятого автомобиля!), все же традиционно требует в ходе исполнения конкретных задач принимать конкретные решения и совершать конкретные поступки. Вот кнопка, вот лампочка. Кнопку нажал — лампочка зажглась. Все просто. Есть причина, есть следствие. Эфемерное и зыбкое «верю» никогда не подменяет грубое и зримое «знаю». И вот теперь Мастеру Службы Времени приходится сталкиваться с тем, что он сам, закоренелый материалист, апологет вышеназванного «грубого и зримого», классифицирует как «чудо». Как жить, господа?.. Но слишком много непонятного, не должного существовать встретилось ему на этом задании. Служба — полувоенная организация, в ней все подчинено дисциплине и порядку, на все есть инструкции и методические указания. В ходе броска не должно быть ни одного неучтенного камешка, ни одной пылинки, если он или она мешают каноническому или, если угодно, хрестоматийному ходу истории. «Потому что в кузнице не было гвоздя…» Мелочь, гвоздь, но именно он, ничтожная железяка, послужил причиной гибели командира большого воинского формирования. Детский стишок из глубин смутного времени очень хорошо иллюстрирует отношение к мелочам в Службе.

А тут вам, пожалуйста: некий индивид, объект по-нашему, непонятно каким способом врачует людей, да еще в таких количествах, что историей это не замечено не будет. А значит, и Службой. Кто ответственный? Мастер-3 Петр. Пожалте отчетец, полковник Анохин! А полковник, грызя перо, как школьник, отвечает: «А я не знаю, что писать-то». Идиотизм какой-то! Давным-давно расшифрованы, поняты и тысячи раз воспроизведены такие явления, как телекинез, телепатия, глубокий массовый гипноз. Даже телепортацию уже освоили, правда, только с неживыми предметами крайне малой массы и на небольшое расстояние. Да что там! — путешествия во времени — пусть и засекреченная, но реальность. Правда, еще не очень хорошо изученная, но это дело времени, простите за невольный каламбур.

Словом, про все Служба знает, все Служба умеет, а вот «чудо»… Такого наименования на складе нет. А значит, и в природе тоже. Ах, вы, сугубый материалист Петр, стали иного мнения? Отлично! Приносите сюда ваше «чудо», мы его измерим, взвесим, разрежем и посмотрим, какого оно состава и цвета внутри. Не можете? Значит, его нет, вашего «чуда». Что недоказуемо, то не существует. Как там у какого-то классика: «Если ты не можешь объяснить чудо, допусти существование Бога».

Ну, вот, допрыгался, Петр, уже сам с собой разговаривать начал.

В любом случае для отчета отговорка есть всегда: матрица. Сами изобрели, сами и расхлебывайте, как она там работает. Но для чего ей нужна «вера», которую ото всех постоянно требует носитель матрицы? Топливо она для нее, что ли?.. Мастер Петр не знает. Мастер Петр просил к психо-матрице подробные описание и инструкцию, но Техники отвечали уклончиво и таинственно показывали пальцем в потолок — это значит, что вся документация хранится под личным контролем Дэниса, шефа Службы. А объяснить устно или на пальцах? А устно или на пальцах — не можем, поскольку сами работаем вслепую. Матрица для нас — «черный ящик», артефакт, знаем, что на входе, видим, что на выходе, а как действует тайна сия велика есть. Ее, тайну эту ужасную, начальство сильно оберегает. Может, инопланетных шпионов опасается, может, еще кого или чего. Вот и ты. Мастер, работай вслепую, проще говоря — методом тыка.

Банальна истина, как всякая истина: человеческий мозг задействован процентов на двенадцать от свой мощности. У гениев — больше. У Бетховена, быть может, на пятнадцать, и эти три лишних процента сделали его великим композитором. Лишние — работающие! — проценты Эйнштейна подарили миру теорию относительности. А Леонардо? Винер? Галилей? Пушкин?.. Десятки, сотни имен людей, вырвавшихся за пределы, отведенные природой возможностям человеческого мозга. К слову, и Мастера… Тоже, наверно, лишние два-три процента у них работают, и славно работают…

А что до лечения… В конце концов, во все времена рождались целители, умеющие лечить наложением рук, то есть, говоря научно, управляющие биополем человека. Биополем в двадцать втором веке управлять худо-бедно умеем, скорее, всё-таки — бедно и худо, хотя кое-какая аппаратура придумана и создана, но вот целенаправленно готовить тех, кого в двадцатом веке назвали экстрасенсами, увы, никто не в силах. Ген экстрасенсорный не выявлен. Родился — значит, славно. Чистый самотек… Пока Иешуа творит понятные и приятные людям чудеса экстрасенсорики. Что дальше?..

Одно лишь было запрограммировано Биг-Брэйном изначально: если объект носитель матрицы опасно выходит из-под контроля, у Петра есть указание на ликвидацию оного. В физическом, естественно, смысле. Даст Бог, до этого не дойдет дело!..

Бог пока Мастеру благоволил.

Петр и Андрей стояли на крыше дома капернаумского рыбака Фомы. Домик располагался на самом берегу озера Генесар. В ясную погоду отсюда хорошо видно ущелье на другом берегу, похожее на голову лошади. Но смотреть вдаль, то есть отрешаться от мирской суеты, нынче повода не было. Вся суета, то есть все события вершились прямо здесь, в нескольких метрах от наблюдающих. Со стороны противоположной озеру, из поселка, местными жителями гордо именуемого городом, к дому стекался народ. Огромное количество. Насколько хватало глаз — все неровные и в общем-то условные улочки Капернаума, тропинки, скорее, были заполнены людьми.

Кричащими, молящими, молчащими, смердящими, больными и здоровыми, молодыми и дряхлыми. Казалось, вся Галилея явилась сюда, чтобы устроить этот странный митинг. Лишь два дня прошло с того момента, как Иешуа исцелил парализованные руки капернаумского парнишки. Два коротких дня. Для распространения новостей масса времени, как оказалось.

Иешуа сидел в доме и в буквальном смысле принимал больных. Этакий земский врач. В качестве ассистентов были местные рыбаки, третьего дня сильно пораженные увиденным чудом и крепко уверовавшие в чудесные умения плотника из Назарета. А ему, плотнику, только этого и надо. Больше веры — легче делать чудеса.

Материалист Петр уже усвоил эту рабочую закономерность…

Поток больных начался рано утром. Первым принесли местного калеку Исава. Старика в Капернауме знали все — он был завсегдатаем рыбного рынка. Выпрашивая подачку, ползал по земле, волоча за собой тонкие серые обездвиженные ноги. Исав был безумен и все время выкрикивал странные, никому не понятные фразы, но к его воплям все в поселке уже давно привыкли. Однако после той достопамятной бури, наутро, когда торговцы только раскладывали свой товар, никто не слышал знакомых криков безумца. Кто-то решил выяснить: часом, не умер ли старик, и, поискав, нашли его сидящим под деревом и плачущим. Увидев людей, он утер слезы и очень отчетливо сказал: «Здесь Спаситель!» После этого он больше не бредил, а только тихо просил прохожих отнести его «к Спасителю».

С него-то, с Исава, все и началось.

Теперь, когда солнце уже высоко, через руки Иешуа успело пройти человек сто — сто пятьдесят. Петр, начавший было считать, вскоре сбился и бросил это дело. Кому тут нужна документальная точность?.. Уж не ему лично. По предварительным прикидкам, Иешуа уже намного превысил количество излеченных, означенное в четырех Евангелиях.

Если поначалу Иешуа тратил на каждого пациента по пятнадцать или двадцать минут, то теперь только прикасался рукой к больному или, напротив, подносил его руку к своему лбу и отпускал. Люди благодарили его, пытались расплатиться, совали деньги, просили забрать скот, но Иешуа только улыбался в ответ. Эффективность лечения, правда, была всегда разной. С парализованными конечностями назаретянин справлялся довольно неплохо, а вот полностью недвижимых людей поставить на ноги ему пока не удавалось. Он просил не уносить их, обещал, что займется позже. Но так или иначе люди уходили счастливыми, даже если сразу не происходило резких изменений в лучшую сторону в их болезни. С абсолютно необъяснимым ехидством — с чего бы? — Петр отметил, что одним махом очистить кожу прокаженного Иешуа не может. Многое он, в общем, не может сразу, с ходу. Но люди веровали в свое выздоровление и, похоже, щедро делились верой со своим врачевателем. С каждым новым человеком Иешуа становился все менее напряженным, начал улыбаться, шутил с рыбаками, стоявшими у входа и сдерживавшими народ. Мастер явно ощущал изменения, происходившие в его подопечном — не было теперь темных мысленных блоков, не было придушенных эмоций. Иешуа источал дивный сладко-розовый запах, который был способен уловить только Петр, запах счастья.

Кстати, о запахе. Очень скоро воздух в доме пропитался теми ароматами, которые свойственны нищим, калекам, живущим на улице беднякам, да еще добавить к этому — гнойные раны у многих, тоже запашок — не из сладких… В общем, Петр вежливо удалился на крышу — и воздухом подышать, и масштабы нашествия сирых и убогих оценить.

Счастье. Вот вам еще одно эфемерное понятие, которого нет в скупом лексиконе докладных, объяснительных, рапортов и прочей отчетной макулатуры. Надо с этим мириться. Никогда не было, а теперь вот будет. Петр был настроен решительно — мало ли чего никогда не было! В его нынешнем задании все для всех впервые — и для Службы, и для него самого.

В ровном море толпы, почти на горизонте, Петр со своего наблюдательного пункта вдруг увидел нечто странное, нехарактерное для происходящих событий. С окраины поселка, взрезая людские массы, к побережью, а значит, и к дому Фомы двигались всадники. Плотный отряд порядка двадцати человек старался держать постоянную скорость, не обращая внимания на то и дело попадавшихся под копыта людей. Мастеру с его суперзрением было хорошо видно, что люди, ехавшие верхом, были вооружены дубинками, копьями и луками, а на голове у каждого повязан кроваво-красный платок.

Сомнений не было — это зилоты. Летучие, неплохо оснащенные, почти неуловимые отряды зилотов — борцов за независимость от римского правления, периодически возникали то там, то здесь, совершали налеты на римские патрули, грабили дома лояльных властям людей и безжалостно убивали всякого, кто симпатизировал чужеземцам. Все это вершилось под девизом: «Никакой власти, кроме власти Закона, и никакого царя, кроме Бога». На отряды зилотов римлянами периодически устраивались облавы, но, как правило, уничтожить полностью их не удавалось — хорошо знающие местность, родившиеся на этой земле люди легко терялись среди простого населения, которое к зилотам относилось хорошо, хотя и побаивалось. А как не опасаться вооруженного человека?..

Через несколько минут конный отряд, оттеснив от дома всех прочих людей, жаждавших чуда, занял пятачок перед входом. Всадники были возбуждены, несмотря на явную усталость, лошади фыркали, трясли мордами и роняли на песок пену. Зилоты привезли раненого. Он лежал на попоне ничком, уткнувшись лицом в гриву, привязанный к шее коня широким кожаным ремнем. Одежда на его спине пропиталась кровью: видимо, рана была большая и глубокая. Четверо спешившихся людей отвязали раненого, осторожно пронесли его в дом, положили перед Иешуа. Самый широкоплечий и мощный из приехавших — предводитель, склонил голову и произнес:

— Приветствуем тебя, Равви! Мы приехали за помощью к тебе. У нас раненый. Ты сможешь ему помочь?

Иешуа на секунду задержал взгляд на оружии, которое пришедшие не выпускали из рук, и ответил:

— Конечно. Как его имя?

— Его зовут Иуда. А я… — Говоривший чуть изменился в лице, горделиво приподнял голову. — Я — Варавва. Ты знаешь, кто мы такие?

— Мне все равно, кто вы. — Иешуа невозмутимо глядел Варавве в глаза. Этот человек ранен. Вот что важно. Кем бы он ни был, я вылечу его.

— Ты стал бы лечить римлянина или самарянина? — спросил Варавва с нажимом.

— А они разве не люди? Разве они не испытывают боли? Молодец Иешуа, подумал Петр. Спокоен, как скала. А от этого Чапаева иудейского ненависть ко всем и вся так и прет.

Варавва зло сплюнул на пол и вышел. За ним последовали остальные.

Иуда лежал перед Иешуа на низком топчане лицом вниз и тихо стонал. Назаретянин разорвал на нем одежду, обнажив огромную, через всю спину, рану с ровными краями. Не иначе римский меч, отметил Петр, скользящий удар наотмашь. По закону, только римлянам позволялось носить такое оружие. Но зилоты были бы плохими воинами, если бы не брали трофеи… Иешуа снял с раненого остатки одежды, явив взорам не только грязное, в синяках, тело, но и тот самый короткий римский меч, пристегнутый к поясу. На рукоятке, там, где должен был быть орел герб римского войска, красовались теперь вполне определенного вида шрамы: новый хозяин меча камнем стесал ненавистную эмблему.

Иешуа внимательно осмотрел рану, промокнул ее куском ткани, чем вызвал громкий стон, присел на корточки перед лицом Иуды, взяв за подбородок, поднял ему голову.

— Я помогу тебе. — Иешуа каждый раз произносил эту фразу перед тем, как творить очередное медицинское чудо.

— Не старайся, Равви, мне уже не помочь, — прохрипел Иуда, — силы оставляют меня.

— Ты знаешь, а я ведь могу и убить тебя, — раздумчиво сказал Иешуа, — могу отнять у тебя жизнь. Ты веришь в это?

— Добить меня сейчас нетрудно. — Иуда изобразил подобие: улыбки на лице.

Его не удивило, что кудесник-врачеватель предлагает ему смерть, Он сам хотел ее. Петр и Иешуа это явственно ощущали.

— Ты не хочешь жить, Иуда. Как мне исцелять тебя без твоего желания и без веры?

— Не старайся, Равви, оставь меня. Я не хочу жить калекой, я не чувствую своего тела, а воин без тела… Разве ж это воин?

Удивительная способность пусть обреченно, но все же иронизировать, несмотря на кровавые пузыри на губах и жуткую рану на спине, заставила Петра почувствовать уважение к разбойнику-зилоту. Вглядевшись, Мастер увидел, что удар римского меча сокрушил Иуде ребра и повредил позвоночник, — вот почему он жалуется на отсутствие чувствительности в теле.

— Нет, Иуда, ты хочешь жить. Это я знаю лучше тебя. Я даже знаю, зачем тебе следует жить. Ты еще не выполнил своего предназначения. Да! — Иешуа покивал головой, словно соглашаясь с самим собою. — Я вылечу тебя. Ты не будешь калекой. Ты не веришь — ну и не надо. Зато я верю. — Голос его становился все громче, тон яростней. — Потом ты пойдешь со мной, бросив все, чем жил раньше. Ты мне нужен, понял?

— Да, Равви. Я понял. Пусть будет так, как ты говоришь. — В хрипе Иуды слышалось удивление.

Вот вам и еще одна нестыковка, отметил Мастер, уже машинально отметил, привычно. Биг-Брэйн рассчитал, что своего Иуду Иешуа найдет среди капернаумских рыбаков, как это и должно быть, как это сказано в каноне, а он, поди ж ты, зилот…

Пока Петр размышлял о том, сколько еще непредвиденностей подкинет ему своенравная История, Иешуа занимался врачеванием пострадавшего разбойника. Методы, надо сказать, были те еще. Запустив сомнительной чистоты пальцы прямо в рану Иуде (бедняга аж взвыл от боли), Иешуа закрыл глаза и что-то прошептал. Затем наклонился и плюнул прямо в разрез. Кровотечение, как ни странно, почти сразу остановилось. Смоченной в вине длинной полосой ткани назаретянин обернул тело Иуды, закрыв тканью рану, и велел Андрею и Фоме отнести его в глубь дома прямо на топчане.

— Кончилась твоя война, Иуда.

Едва Иешуа успел произнести это, как во дворе послышался шум, крики, ржание лошадей и… звон оружия.

Петр рванул из дому и остолбенел: на крошечном пространстве между капернаумскими домишками шла тоже крошечная, но вполне настоящая война. Никуда не уехавшие зилоты, ждавшие результатов лечения своего соратника, отчаянно отбивались от невесть откуда взявшихся римских воинов. Римляне были пешими, но появление их было столь внезапным, что зилоты не успели вскочить на лошадей и поэтому не имели своего главного козыря — стремительности и мобильности. Да и сам «боевой плацдарм» и окружающая его толпа, никуда, к удивлению Петра, не сбежавшая, а, наоборот, с интересом и без боязни наблюдавшая за «войной», не дали бы всадникам пространства для маневра. А в пешей рукопашной схватке у легионеров было несомненное преимущество. Оно состояло в первую очередь в привычном, отточенном мастерстве, а во вторую — в очень удобном именно для пешей схватки вооружении: в больших прямоугольных щитах, которыми воины ловко отбивали свирепые удары зилотов и из-за которых производились точные выпады копьями и мечами. Да и численностью римляне превосходили эилотов значительно. Уже минуту спустя легко раненный в плечо Варавва сорвал с головы красную повязку, взмахнул ею, подавая знак товарищам, и весьма успешно исчез в толпе, охотно его скрывшей. Его примеру мгновенно последовали и остальные. Лишь один боец не успел убежать — его настиг тот же самый удар меча, который свалил Иуду: наискось через всю спину. Но в этом случае уже со смертельным исходом.

Стычка закончилась вдруг и сразу — как и началась. Зилоты исчезли, римлянам стало не с кем драться. Спокойно, почти равнодушно — вот уж работа так работа! — легионеры убрали мечи, кто-то оттащил в сторонку труп; К Петру подошел один из воинов, видимо, главный, вежливо спросил:

— Что здесь делали эти разбойники? Петр, показав рукой на Иешуа, стоящего позади, в проходе между домами, сказал:

— Это лекарь. Они принесли ему раненого. Легионер нахмурился:

— Где он? Где раненый? Несите его сюда!

— Он умер. — Голос Иешуа был тих, носолдат расслышал сказанное.

— Умер? От чего?

— Его ударили мечом в спину. Почти надвое рассекли. Его принесли уже мертвым, я не смог ничего сделать.

Петр впервые видел, как Иешуа лжет. Спросил мысленно:

«А если он попросит показать ему тело?»

«Не попросит». — Иешуа был уверен.

Легионер задумался, поскреб небритый подбородок. Помолчал. Петр отчетливо слышал, как тяжело, каменным жерновам подобно, ворочались в его голове под остроконечным шлемом медленные мысли. До чего-то доворочались, потому что он сказал:

— Это хорошо. Хорошо, что он умер. А то бы мы вас… ну, не важно. Эти зилоты час назад напали на сборщика налогов с охраной. Один из моих ребят полоснул мечом какого-то из разбойников. Теперь все сходится. Только вот, бараны тупоголовые, не уберегли самого мытаря. Ранен он. Боимся, что погибнет. Уж очень его покалечили… Тогда не сносить нам головы… И вам тоже.

Римлянин говорил спокойно, почти дружелюбно, но за этим спокойствием мощно ощущалась готовность вытащить опять свой короткий меч и укротить (или укоротить) всякого, кто будет ему перечить. Он это умел и своего умения таить не собирался.

— Покажите раненого, — спокойно сказал Иешуа. Вот уж кому наплевать было на умение легионера махать мечом. В рядах легионеров наметилось шевеление, двое воинов вынесли вперед лежащего на щите человека. У него был вспорот живот, лиловые внутренности вывалились, одежда залита кровью. По толпе, окружавшей дом и все это время покорно безмолвствовавшей, — для людей все было зрелищем, и смерть, и излечение, и бой, и все толково чувствовали, на что как реагировать, — прошел одобрительный ропот. Все здесь знали мытаря Левия — галилеянина, состоявшего на службе у Кесаря. Он ходил по домам с тремя легионерами охраны и собирал налоги, не делая разницы между богатым и бедным. Если последняя ледащая овечка подлежала изъятию, он ее изымал. То, что люди будут голодать после этого, его не заботило. Поэтому не слишком, мягко говоря, любящий Левия народ был весьма рад очередному зрелищу: злобный римский мытарь с кишками наружу.

Бесчувственного мытаря внесли в дом. Командир легионеров пожелал понаблюдать за процессом чудодейственного излечения и сел возле входа на деревянный ящик. Понятно было, что теперь он с Левия глаз не спустит — мало ли что иудейский врачеватель может сделать с местным врагом народа!

Но увидеть процесс ему не удалось. Равно как и всем остальным. Иешуа сел возле мытаря, потрогал его лоб, произнес:

— Он мертв. Вы принесли мертвого человека.

— Как мертв? — Легионер вскочил.

— Просто. Мертв. Как бывают мертвы люди.

Воин схватил Иешуа за Одежду:

— Он был жив! Ты убил его, гнусный колдун!

— Нет, — спокойно отвечал назаретянин. — Он мертв. И я этому рад. И ты этому рад. — Иешуа смотрел без улыбки, колко смотрел.

— Я. Этому. Рад, — механически произнес легионер.

Глаза его остекленели, он отпустил Иешуа, отошел — весь какой-то сгорбленный. Иешуа продолжал:

— Ты этому рад. Люди этому рады. Всем хорошо. Пойди и скажи, что мытарь умер, пусть назначат нового.

Воин, печатая шаг, как на параде, вышел из дома.

Петр улыбался про себя: его ученик неплохо освоил мастерство гипноза. Плюс, как уже понятно, к телекинезу. Всего пара слов — и этот вояка уже под контролем.

Снаружи римлянин устроил короткое шоу.

Подобно американскому проповеднику, он расставил руки и безумно закричал:

— Мытарь Левий умер! Вы рады?

Толпа сдерживать себя не стала. Очередной этап зрелища — очередная планированная реакция. Радостный гомон прошелся над Капернаумом и утих на самой его окраине.

Собрав свое крошечное войско, командир легионеров ушел в неизвестном ни Петру, ни Истории направлении.

А Левий оказался жив. И Иешуа знал об этом. К концу дня мытарь даже мог ходить, постанывая и держась за живот, на котором розовел совсем свежий, чудесным образом возникший шрам.

А Иешуа сегодня солгал. Любопытный для него поступок.

Вечером, прокручивая в памяти богатый событиями день, Петр понял: за все довольно долгое время, что он знает Иешуа, ему практически не приходилось уличать своего ученика во лжи. Правда, конкретных случаев не припомнить, и было это только в детстве, пожалуй… А нынче — ложь крупная, да еще два раза подряд, да еще кому лгал: отчаянным представителям власти — римлянам.

За ужином спросил:

— Иешуа, а ты не боялся, когда лгал этому римлянину?

Иешуа отложил кусок хлеба, задумался.

— Боялся?.. А чего мне бояться? То, что я ему сказал, для него ложью не является. Он ведь правды не знал. Ложь, Кифа, становится ложью только тогда, когда правда известна обоим. А то, что я его заставил поверить в смерть Левия, — это не обман. Это просто нечто, чего нет. А «нет» и «есть» — понятия зыбкие, разница между ними настолько незаметна, что любой, если кто-то захочет, может поверить и в «есть» и в «нет». Заметь: если кто-то захочет. Или по-другому: если кому-то надо. Мне было надо, Левию было надо, нам всем, и тебе тоже, было надо — и римлянин поверил. А ведь это именно ты, Кифа, научил меня внушать людям то, чего нет на самом деле! — Иешуа опять начинал говорить на повышенных тонах, закипать.

— Это называется «гипнос». По-гречески — «сон». — Петр попробовал увести ученика от темы.

Но ученик никуда уходить не хотел.

— По-гречески — быть может. А по-простому это называется обман! Чего ты от меня ждешь, Кифа? — Иешуа поднялся с подушки, на которой сидел, заходил по комнате.

Многочисленные свидетели этой сцены с удивлением наблюдали за происходящим. Рыбаки, Иуда, Андрей, сам Левий, вокруг которого и разгорелся спор, — все собрались нынче за ужином. А тут — такое дело, совсем непривычное: Машиах рассердился!

И похоже, не на шутку. Опять матрица гуляет, традиционно уже и все-таки с непониманием, замешанном на легком страхе, подумал Петр, опять немотивированная злость, опять неожиданные поступки. Матрица — чужим разумным существом, этаким захватчиком-инопланетянином! — ворочалась в мозгу Иешуа, умащивалась поудобнее, чтобы слиться с сознанием, стать незаметной… Нет, точнее, самим сознанием и стать.

— Ты ждешь от меня святости? — почти кричал Иешуа. — Как от Йоханана? Так вот, я — другой! Я точно знаю, чего хочу! Я вижу цель! И пойду к этой цели. Я избран, ты знаешь это, и знаешь, кем я избран! Он дал мне цель! И если надо, я стану обманывать, или, если хочешь, творить гипнос. И если надо… — Пауза, заполненная лишь потрескиванием масляных светильников и прерывистым дыханием молчащих слушателей, невольных свидетелей. — Если надо, буду убивать.

Мягко говоря, неожиданное заявление'…

А Иешуа продолжал:

— Да, Кифа, да. Ты не ослышался. Будь честен со мной и сам с собой. Признай — обман повсюду. Даже ты… Ты ведь давно обманываешь меня. Я помню, с чего все начиналось, Кифа! С обмана! Ведь так, Кифа, я прав?.. И даже теперь, спустя столько лет, я так и не знаю, кто же ты такой на самом деле… Ты показал мне, что я — избран, но кто послал тебя?..

В как обычно заблокированном мозгу Петра невольно проскользнула мысль, ни для кого, впрочем, не предназначенная; тебе и не следует знать, для твоего же блага.

Мощный блок рассыпался, как трухлявая доска. — Не следует знать? — Иешуа улыбался. — Кифа, ты признаешь свою ложь! Ложь во имя безопасности, ложь во спасение… Знаешь, Кифа, ты прав. Так и должно поступать, если есть настоящая цель. Я не ведаю твоей. Но у меня, повторяю, есть собственная, и ты пока идешь со мной по одной дороге. Верю, что и дальше дорога у нас одна. Значит, если тебе можно лгать, то мне и подавно.

Успокоился, как выключился. Сел обратно на подушку. Гости дома Фомы, да и сам хозяин, озадаченно молчали, пытаясь понять, зрителями чего они только что были — низвержения Машиаха либо, наоборот, его возвышения.

Страна крайностей, время крайностей. Черное и белое. Злое и доброе. Верное и неверное… А как насчет полутонов?..

У Петра остался еще один вопрос, который он хотел задать Иешуа без свидетелей. Для этого не нужно было уединяться — мысленную беседу подслушать невозможно.

«Иешуа, ты собираешь вокруг себя таких разных людей… Опасно разных. Например, зилот и римский прислужник — сборщик налогов… Они ведь — враги. И значит, в твоей команде — враги. Хорошо ли так?..»

«Нет, Кифа. Теперь они не враги. Они объединены общей идеей и не могут быть врагами. А прошлое их… Вот, Левий, мытарь: он обладает редким для людей свойством — умеет быть верным. Он был верным своему делу, даже понимая, что грабит своих земляков. Он оставался верным, невзирая на людскую ненависть к нему. Такая вера — драгоценный камень в горе пустой земли. Поверь, уж я-то знаю толк в вере…»

«А Иуда, зилот, зачем он тебе?»

Провокационный вопрос. Петр хотел услышать версию ответа Иешуа.

«Иуда умеет воевать. Он хороший воин. И опять редкое свойство: он не знает жалости, если сражается за правое дело. А нам воины будут нужны… Я ощущаю свою силу, Кифа, она рвется из меня, но у меня всего две руки, а мне нужны десятки, сотни рук!»

«Какова она, твоя цель?»

«Ты прекрасно знаешь ее. Ты вложил ее в меня — давно, когда я был ребенком. Вложил, потому что знал, что я — избран. Ты учил меня жить, но однажды я понял, что твои знания и твои желания — это всего лишь основа для большего. Меня называют Машиахом? Я и есть Машиах!»

«Ты торопишься, Иешуа…»

«Я не тороплюсь, ты ошибаешься. Я выжидаю. Я сказал: сила рвется у меня из рук. Это так. И с каждым днем ее становится все больше и больше. И однажды мне не удастся удержать ее».

«Я не вправе мешать тебе. Очень надеюсь, что ты умеешь понимать и видеть, и если ты поймешь, что поторопился, и увидишь, что ошибался, ты скажешь мне… Да, еще. Иметь силу — не штука. Уметь управлять ею — вот высшее мастерство. Ты умеешь?»

«Ты учил меня, Кифа, тебе ли не знать…»

И добавил вслух:

— Не беспокойся: мне ее еще копить и копить. Но когда я пойму, что накопилось достаточно, то сумею верно направить ее.

— И куда, если не секрет?

— Есть город, который ослеплен гордыней. Ты знаешь, о чем я говорю. Мне его дано вразумить…

Город, ослепленный гордыней, — это, конечно, Иерусалим. Только как Иешуа собирается его вразумлять? Силой слова?.. Как известно, это у него не получилось… Иначе? Каким-нибудь неканоническим способом?.. Петр не ведал такого способа. Разве что римская армия под командованием Тита Флавия? Но это произойдет не скоро, и Титу, и его солдатам надо пока подрасти, а может, и вообще — родиться. Тридцать пять лет еще до осады Иерусалима, до начала его гибели.

Что-то задумал Иешуа, что-то все-таки са-а-авсем неканоническое. Или вовсю пользуется тем, чему научил его Петр. Как он недавно сказал: «Ты научил меня внушать людям то, чего нет на самом деле!» Если так, то учеба дала хорошие результаты…

Знал бы Петр, где упадет, соломки бы подстелил.

А ведь Иешуа еще и другое сказал — о силе: «Мне ее еще копить и копить».

ОТСТУПЛЕНИЕ — 5

Из бесед Macтepa-3 Петра Анохина (далее — М.) с экспертом-историком Службы Соответствия Клэр Роджерс (далее — Э.)

М. Мне все реже и реже удается с вами побеседовать.

Э. Редко возвращаетесь в Службу?

М. И возвращаюсь редко, и провожу здесь крайне мало времени.

Э. Тянет назад? Ностальгия по первому веку?

М. Признаюсь.

Э. Понимаю вас. И завидую… Тогда что вас заставило потерять драгоценное время и прийти ко мне?

М. Потерять?.. Клэр, не заставляйте меня в полный голос страдать из-за того, что наши встречи стали редкими. Мне очень не хватает роли дауна, но проект требует моего почти постоянного присутствия. Это и есть главная причина, а ностальгия — довесок… Знаете, я уже научился сам превращать свои сомнения во мнения. Пришлось научиться…

Э. Давно пора. Все вы прочитали, все вы поняли, мозгами Бог не обидел… Что все же ко мне привело, сознавайтесь?

М. Абстрактный вопрос. Но для меня важный. Стоит ли мне, как Мастеру Службы, стремиться к тому, чтобы реальные события в ходе осуществления проекта во всем соответствовали текстам Евангелий?

Э. Однозначно — нет!

М. Однозначно? Отчего такая категоричность?

Э. Милый Петр, милый даун, вы читали… ну, что… ну, например, «Три мушкетера»?

М. Естественно.

Э. Дюма, как известно, пользовался подлинными записками Д'Артаньяна, реально существовавшего человека. Вы могли бы изучать по «Трем мушкетерам» историю правления Людовика XIII? Или хотя бы фрагменты истории корпуса мушкетеров? Или жизнь кардинала Ришелье? По глазам вижу ответ: нет. Правильно, это всего лишь — книга. Бумага с буквами, хитро сложенными в слова, а слова еще более хитро сложены во фразы. Такой вот фокус, называемый литературой… А что есть Библия вообще и евангелия в частности? Бумага с буквами, хитро сложенными в слова. Литература… Другое дело, что и в «Трех мушкетерах» немало достоверного, бывшего в действительности, и в евангелиях — тоже, наверняка. Но книга есть книга. Сначала капитан Д'Артаньян, сочиняя мемуары, тщательно правил жизнь, чтобы выглядеть лучше — красивее, умнее, сильнее. В общем, значительней. А евангельские тексты скорее всего сначала пересказывались из уст в уста первые потери правды, потом записывались по памяти — еще потери, еще коррекция, потом переписывались, потом переводились на греческий… И на каждом этапе вносилась, скажем так, необходимая для конъюнктуры времени правка. Так что не относитесь к ним как к историческим хроникам. Они написаны всего лишь людьми. Плюс — много позже описываемых событий. Самые древние переводы четырех евангелий — старый Сирийский и старый Латинский — датируются второй половиной второго века. Отсюда — вероятные сроки написания оригиналов. Точных данных нет, приблизительные — вторая половина, конец первого века. Нет и безупречных доказательств авторства. Кто-то считает, что Матфей, Марк и Лука — это лишь имена, титулы, а не реальные авторы. Кто-то считает — это и мое мнение, — что изначально был некий записанный оригинал, которым пользовались трое авторов трех синопсисов — от Матфея, от Марка, от Луки, созданных явно ранее четвертого — от Иоанна…

M. Это-то хоть точно?

Э. Полагаю, что оптимально точно. Абсолютно точного нет ничего. Но один только пример. В трех синоптических текстах есть предсказания Господа о гибели Иерусалима и разрушении Храма, а в Евангелии от Иоанна — ни слова. Для автора четвертого текста — это давным-давно прошедшее событие… И написаны четыре текста с разными целями и для разной аудитории. Скажем, Евангелие от Марка написано — так считается — для вновь обращенных христиан из язычников. Там подробно объясняются еврейские обычаи, еврейские выражения, мало выдержек из Ветхого Завета. Иоанн вообще писал позже всех, его текст явно предполагает, что читатели знакомы с тремя другими текстами, он не утруждает себя описанием подробностей жизни Христа. Кстати, именно поэтому Евангелие от Иоанна не считается синоптическим… Короче, подобьем итоги. Я оставила бы два предположения. Первое — что все четыре текста написаны либо по рассказам очевидцев — может быть, именно апостолов. Второе — что они основаны на каких-то записках плюс устные предания, бережно хранимые в общинах. Лука о том честно сообщает: «Как передали нам то бывшие с самого начала очевидцами и служителями Слова…»

А как они передали? Что передали? Что вспомнили, а что нет? Что захотели рассказать, а что скрыли?.. Повторяю, Петр: это — книга. Пусть Книга Книг, но все равно — бумага с буквами, сложенными в слова. Хотите верьте, хотите — нет. Ваше право. Право как человека, но и как Мастера, профессионала — тоже. Я бы на вашем месте вообще не относилась к описанному как к догме.

М. Тем более что в самих текстах много несовпадений, да?

Э. Тем более. Но бог бы с ними, с несовпадениями! Кто-то так помнит, кто-то иначе: «время — вещь необычайно длинная», немудрено запутаться. Нечаянно или намеренно — не суть важно. Любые воспоминания, повторяю, всегда скорректированы памятью в лучшую сторону. А вот на явные исторические ошибки я обратила бы внимание.

М. Что вы имеете в виду?

Э. То, чего не могло быть по определению.

М. Например?

Э. Например, не мог Синедрион судить Иисуса так, как описано. Законы в Иудее соблюдались точно. А по закону члены Синедриона не имели права разбирать уголовные дела вне Храма. Христос был официально обвинен в богохульстве, а заседание проходило не в казенном помещении, а в доме первосвященника. Это первое. Второе. Заседание проходило ночью, а Синедрион по закону обязан был начать и закончить любое слушание до захода солнца. Третье. Категорически запрещалось разбирательство уголовных дел накануне праздника и тем более в праздник. А тут — Пасха. Да Синедрион прекращал заседания за неделю до Пасхи!.. Лень перечислять, но буквально все, связанное с захватом Христа, с судом над ним, с его казнью, никак не соответствует той правовой реальности, что существовала и неуклонно соблюдалась в стране. Закон был действительно законом, и об уважении к Синедриону говорит то, что все обвиняемые сами приходили на слушание их дел, будучи вызванными на определенный день, и приходили безропотно — как, кстати, однажды произошло с самим тетрархом Галилеи Иродом Антипой: вызвали — и пришел как миленький. А за Христом послали стражников. Невероятный факт!.. Все это говорит о том, что смерть Христа была заранее предопределена священниками. А раз так, то зачем нарушать закон и делать вид, что соблюдаются какие-то процессуальные тонкости?.. Толкователи евангелий это понимали и придумывали всяческие оправдания: сдвигали время распятия, растягивали его, полагали, что ошибка в дате — лучше, чем ошибка в сути. Толковать-то легко. Но, как известно, что написано, того не сотрешь… Еще. Не мог прокуратор судить преступника на публике. Для этого была специальная комната, куда допускались только свидетели. Еще. Не найдены свидетельства о существовании «поправки о праздничном помиловании», то есть не было у Пилата оснований миловать ни Иисуса, ни Варавву. В те дни не было. Подобная поправка появилась в Риме много лет спустя, так что Пилат и авторы текстов опередили время… Есть прекрасные работы, убедительно доказывающие несоответствия мифа реалиям. Не стану отнимать ваше драгоценное время: влезьте в Сеть, прочтите сами; вы, знаю, читаете много быстрее, чем я говорю. Просто к чему я все это? Да к тому, что не держитесь за якобы факты, приведенные в евангелиях. Считайте их только литературными, но никак не историческими. И, если необходимо, не бойтесь самостоятельно творить Историю! У литературы есть замечательное свойство: она всегда умела исправлять происшедшее в жизни, превращая его в легенду, в сказку, в миф. Поэтому все предки человеческие — либо чудо-богатыри, либо чудо-злодеи. Так всегда было, так всегда и будет. Дерзайте, Петр, а писатели вас поправят. Это их работа.

М. А если поправят как-нибудь не так? Не так, как в существующих текстах евангелий?

Э. Ох, сомневаюсь! Тексты-то на диво хороши! Отточены-до запятой. Зачем им меняться? Они уже — Канон! А ваше дело грязное: творить основу для писателей, чтобы появилось то, на чем можно сей. Канон выстроить и отточить до запятой. Помните, Петр: ни одна война не похожа на последующие книги о ней. Ни одна историческая личность в литературном варианте не соответствует ее оригиналу. И в этом — великая миссия литературы: создавать Историю такой, чтобы ею можно было либо гордиться и оправдывать действия потомков, либо такой, чтобы ее можно было проклинать и тем самым тоже оправдывать действия потомков. История — наука неточная, а уж исторической литературе сам Бог велел быть только похожей на жизнь. Как портрет на холсте… Так что не бойтесь действовать по ситуации — в этом и заключается ваша работа, насколько я о ней знаю. Ваяйте Историю, а писатели вас все равно скорректируют.

М. Значит, карт-бланш?

Э. В рамках заданной темы, милый даун, в рамках темы…

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 6

ИУДЕЯ. ИЕРУСАЛИМ. 24 год от Р.Х., 1 месяц Таммуз

Петр шел по Иерусалиму, по привычно уже узкой кривой улочке, круто взбирающейся из Нижнего города в Верхний — к дворцу Ирода Великого. Царило лето, точнее — жаркий летний месяц Таммуз, только-только израильские хлеборобы убрали с полей пшеницу, урожай, к сожалению, оказался невеликим, опять придется где-то покупать зерно, а виноградари жили в ожидании скорого и богатого созревания винограда — в следующем месяце Ав, а там и месяц Элул не задержится, начнется сбор ягод, время готовить вино, время закладывать его, счастливое время праздника. Интродукция.

Петр был сегодня римлянином, богатым и, видимо, знатным. Поскольку, с одной стороны, жара стояла немыслимая, дождями даже не пахло, на нем была легкая тонкая лацерна, даже безо всякой туники под ней. Золотая пряжка с большим рубином, застегнутая на правом плече, прочно удерживала одежду даже от распахивания, и это особенно радовало Петра, поскольку он, как уважающий себя римлянин, был под лацерной абсолютно наг. А с другой стороны, раз он направлял свои сандалии не к кому-нибудь, а лично к тетрарху Галилеи Ироду Антипе, коему случилось в эти дни быть в Иершалаиме, то означенная легкая лацерна Петра была девственно бела. Таков протокол.

Он знал, что Антипа безвылазно торчал во дворце, он, как и Понтий Пилат, не любил Иершалаим, приезжал в него вынужденно, он уже имел однажды вызов на Санхедрин, или Синедрион, легко мог быть приговорен к смерти за казнь некоего галилеянина без суда — преступление, непрощаемое даже властителям, однако сумел выкрутиться, но некий подспудный страх перед Великим городом навсегда притаился в нем.

Петр запасся «железным» рекомендательным письмом к Антипе от его знакомого, римского патриция Максимилиана, проезжавшего через Иерусалим три года назад и славно отобедавшего с Антипой. Письмо, конечно же, было сделано в Службе, с некоторым трудом выбито Петром из начальников, поскольку и Кормчий, и, главное, Майкл Дэнис настойчиво не хотели понимать стремления Петра встретиться с тетрархом. Да и желание Мастера увидеть ученика, то есть Иоанна, прочно сидящего в неизвестном пока подземелье, казалось им абсурдным.

— Эта часть Проекта уже отработана, — говорил Дэнис. — Зачем тебе Иоанн? Дай ему спокойно умереть.

После давнего разговора с Петром о паранормальности Предтечи Главный инспектор Службы изволил ознакомиться с тремя синоптическими текстами и больше не задавал дилетантских вопросов о судьбах их персонажей.

— Во-первых, он пока не знает, что умрет, — терпеливо объяснял Петр. Во-вторых, я хочу хотя бы приблизительно понять, когда он умрет, — это важно для Иисуса: после смерти Крестителя он должен усилить активность в Галилее. В-третьих, я надеюсь узнать, где его держат: во дворце Ирода или в крепости Махерон. В-четвертых, имею я право в последний раз повидаться со своим лучшим учеником, имею или нет?

— На мой взгляд, нет, — отвечал Дэнис. — На мой взгляд, это сопли. И потом, с чего ты решил, что тебе удастся его увидеть?

Петр не стал обижаться на явные сомнения в его возможностях. Петр кротко ответил:

— Тогда останутся «во-вторых» и «в-третьих»… В конце концов разрешили. Уважили. И письмо сотворили. И вот он уже идет по прямой и достаточно широкой улице Верхнего города к дворцу, к воротам в его внутренней — западной — стене, где и предъявит письмо.

Иоанн сидел в подземелье уже больше недели. Петр действительно не знал где. Если здесь, в Иерусалиме, — тогда он сумеет встретиться с учеником. Если в крепости Махерон в Перее, то встреча станет куда проблематичней: крепость расположена достаточно высоко в горах — к востоку от Мертвого моря, дорог туда нет, одни только тропы, да и охрана там серьезная.

Его долго никто не трогал, Иоанна. Он все так же терпеливо существовал между Кумранской обителью и долиной Иордана, по-прежнему очищал верующих в водах реки, давно ставших теплыми и ласковыми, он аккуратно нес свою тяжкую ессейскую службу в монастыре и, не исключено, потихоньку писал так и неведомую Петру рукопись. И никуда не рвался. Он никогда никуда не рвался, он умел ждать. Даже когда не знал точно — чего ждать… Время шло, и Петр решил было, что переоценил обиду и гнев самой знаменитой и самой красивой сегодня женщины идумейского рода Ирода. Неужто простила она Предтече? И хотелось бы, чтоб так и было, но и не хотелось. Почему хотелось — это понятно. А вот не хотелось потому что пришлось бы сочинять смерть Иоанна Крестителя, и не просто смерть а мученическую: уж очень подробно описана она в синопсисах. Сочинять смерть и, если по-честному, осуществлять ее, так?.. Даже подумать о том Петру страшно было!.. Может, поэтому и не встречался он почти полгода со своим учеником, не приходил к нему на Иордан, тянул время.

И дотянул. Все-таки схватили Иоанна стражники Антипы. Ничего Иродиада не забыла. Такие не забывают. Такие помнят до смерти. До смерти обидчика, естественно… И все вроде стало на свои места. Евангельские волки — почти сыты, евангельские овцы — пока целы. Пока, Теперь Петра мучил другой вопрос: сколько продлится это зыбкое «пока»?..

Он тоже постоянно спрашивал себя: зачем? Зачем ему встречаться с Иоанном? Четыре ответа Дэнису что-то доказали Инспектору, если и впрямь доказали, но только не самому Петру. Дэнис, по сути, прав: эта часть дела сделана, Иоанн дождется казни, евангелисты ее толково опишут, а у Петра есть Иисус и работы с ним — невпроворот, отвлекаться не надо бы, не надо. Да и простился Петр с Иоанном — там, в долине Иордана, сразу после ухода Иродиады. Навсегда простился, знал, что скорее всего уже не увидятся, не стоит перед самим собой душою кривить. Не думал только, что прощание затянется на пять месяцев…

Но это Петр знал, что навсегда, Иоанн, отлично умевший читать мысли и эмоции Петра, ничего не понял, хотя Петр, помнится, себя не экранировал… Может, не захотел понять?.. А может, Петр и сам все-таки не верил и не верит вопреки до омерзения здравому смыслу! — что Иоанн умрет?..

Так что же, ему необходимо воочию убедиться в смерти, чтобы поверить в нее? Необходимо увидеть отрезанную голову Крестителя, заливающую кровью золотое персидское блюдо?..

Извращение какое-то…

Все прекрасно понимал Петр, но шел во дворец и шел, не сворачивая. Потому что чувство — да, было. Чувство свершившейся Истории, если выражаться высокопарно. А вот предчувствие смерти Иоанна — то, что до чувства имеет место, не появилось до сих пор и не появляется. Как его Петр ни вызывает из-за своих необъяснимых барьеров паранормальности. Что-то мешает ему появиться? Что?..

А вот чего действительно не понимал Петр, так это того, почему именно нынешний день выбрал он для визита к Антипе. Ведь разрешение на этот визит он получил в Службе аж шесть дней назад, но почему-то ждал до пятого дня недели, до начала седьмого часа, до завершения второй молитвы, то есть до половины первого пополудни примерно. В это самое время и подошел к воротам.

Стражники у ворот во дворец читать не умели, тем более — по-латыни, поэтому вызвали старшего стражи. Тот тоже довольно тупо повертел письмо и в меру вежливо пригласил Петра в колоннаду, где стояли тяжелые скамейки из розового карарского мрамора. Оставил его там и скрылся с письмом в левом, или южном, здании дворца. Правое, северное, абсолютный близнец левого, высилось напротив — у северной стены. Их соединяли выстроенные вдоль стен легкие колоннады, крытые частыми поперечными балками, пропускавшими, впрочем, и солнце, и дождь, несмотря на обилие вьющихся растений. Дождя, как известно, не ожидалось, а солнца под листьями все-таки было поменее.

А и ждать-то особо не пришлось.

Через несколько минут из дворца выбежал толстенький человечек в голубой тунике, расшитой по подолу и вороту золотом, подшустрил к Петру и, склонившись, подобострастно сказал на приличной латыни:

— Тетрарх рад узнать, что его посетил столь высокородный господин, и с нетерпением ждет вас во дворце.

И короткой ручкой изящно показал, где, значит, с нетерпением ждет тетрарх. Как раз в левом, южном, дворце, далеко идти не надо.

Петр так и не мог забыть таинственной красоты Иродиады, поэтому, когда увидел Ирода Антипу — впервые в жизни увидел, — разочарование его было болезненным. На стуле с высокой резной спинкой посреди большого и, надо отметить, прохладного зала сидел толстый, точнее — обширный, большой человек, с висячими брылами на красном жирном лице. Он сделал попытку встать, чтобы поприветствовать Петра, но она не слишком удалась, поэтому Петр не стал испытывать слабые физические возможности тетрарха, сам живо подошел к нему, чуть-чуть склонил голову — мы из Империи, знай наших! — и вежливо, но с некоей умеренной долей небрежности сказал:

— Рад, что застал тебя в Иершалаиме, тетрарх Антипа. Мой друг Максимилиан высоко отзывался о твоем гостеприимстве.

— Счастлив оказать тебе такое же, — сказал тетрарх. — Садись. Будь как дома, дорогой Вителлий, — указал на деревянную, обитую парчой скамейку, поставленную у кресла явно для посетителей.

Голос у него был звучный, низкий. Сейчас, когда Петр — ныне, естественно, римлянин Вителлий — сидел рядом, он видел, что Антипа, в принципе, мужик видный и симпатичный — был когда-то, во всяком случае, только разжирел, расплылся непомерно. Да и то сказать: говорят, что мать его, самарянка Мальфака, четвертая жена Ирода Великого, отличалась красотой и изяществом. Но чем он купил прекрасную Иродиаду? Уж точно не внешними данными. Впрочем, Петр не знал, как выглядел ее первый муж — Ирод Филипп, но вряд ли лучше. Жрут и пьют они здесь немерено, за формой не следят. Да и зачем, в самом деле, властителю спортивная форма? Теннис и гольф еще не изобрели, а в римских Олимпиадах участвуют, во-первых, только римляне, а во-вторых, люди происхождения низкого. А женщин завоевывать?.. Но для этого у него есть деньги и власть. Так что Иродиаду он скорее всего именно купил — в прямом смысле.

Хотя… Тут Петр вспомнил историю. Когда будущий римский цезарь Калигула сошлет Антипу к варварам — в Галлию, в тридцать девятом году это еще будет, Иродиада не бросит мужа, отправится в ссылку вместе с ним. Прямо жена декабриста…

— Что привело тебя в наши земли? — поинтересовался Антипа.

— Дела. Был на Кипре. Сейчас держу путь в Дамаск.

— Тебе проще было бы попасть в Дамаск из Тира.

— Разве мог я миновать Иершалаим? — засмеялся Петр.

— Тогда ты успел вовремя, — тоже засмеялся Антипа. — Сегодня — праздник. Сегодня мой день рождения. В гейхале Великого Ирода будет пир.

Что ж, вот и объяснение того странного для Петра факта, он оттягивал визит во дворец до сего дня. Браво! Его интуиция опять не подвела. Предчувствие выждать и прийти точно в срок — опять, по счастью, оказалось сильнее чувства поспешить, идти немедленно по получении письма, потому что Иоанн наверняка ждет… Эх, научиться бы объяснять эти предчувствия — сразу, а не тогда, когда они сбываются — насколько легче было бы работать!

— Прости меня, Антипа, — искренне сказал Петр, — я не знал. А если бы знал, то принес бы тебе достойный подарок.

— Для меня подарок — твое присутствие на празднике. Может быть, он покажется тебе жалким — по сравнению с теми, что ты знаешь в Риме. Тогда не обессудь. Мы в провинции живем просто…

— Не обижай меня, Антипа. Быть гостем тетрарха, да еще и в знаменитом гейхале твоего отца, — честь для любого.

Тут Антипа, похоже, счел обмен любезностями оконченным.

— Праздник начнется в десятом часу, после третьей молитвы. У тебя есть время отдохнуть. Мой слуга проводит тебя в твои покои, принесет тебе все необходимое и позовет, когда настанет час пира.

И в ту же секунду около кресла тетрарха возник, прямо-таки из воздуха материализовался давешний толстячок-коротышка.

Петр встал и поклонился Антипе — чуть ниже, нежели в первый раз. Повернулся и пошел прочь из зала. А коротышка побежал впереди, вывел Петра в колоннаду и повел во второе здание.

Покои, отведенные гостю, оказались всего лишь одной, но очень большой комнатой с тремя высокими окнами. У дальней стены стояла широкая кровать, сделанная из черного дерева, украшенная ярко-синим балдахином с золотыми кистями. Балдахин держали витые колонны, резанные из слоновой кости. Подушки и покрывало — из шитой золотом парчи, огромный персидский ковер на мраморном полу, традиционно низкий квадратный мраморный стол и три кушетки — триклинии около, два деревянных сундука для одежды…

— Где твои вещи, господин? — спросил толстячок. Прокол. О вещах Петр не подумал. А ведь и вправду богатому римлянину негоже путешествовать налегке.

— Я не ожидал подобного гостеприимства, — сказал Петр, — поэтому остановился в рекомендованном мне доме в Верхнем городе.

— Я пошлю за вещами? — полувопрос, полуутверждение.

— Может быть, позже. Пока пусть мне принесут вина. Да и поел бы я…

Третья молитва начинается в девять часов по местному исчислению, то есть в три пополудни — по римскому. Ждать не так уж и долго.

— Конечно, господин. Отдыхайте. Все сейчас принесут.

И исчез — опять в никуда. Может, он тоже — паранорм и владеет искусством телепортации?..

Но шутки шутками, а времени у Петра — кот наплакал. Если верить евангелистам Матфею и Марку, то казнь Иоанна произошла как раз в день рождения Ирода Антипы. В истории, творимой Службой вообще и Петром в частности, очень многое не совпадает с синопсисами. И ладно бы — время все поправит, время и историки. Но ведь не зря интуиция — никак не просчитываемая! — заставила Петра явиться к Антипе именно в этот день. Он хотел убедиться в смерти ученика? Вот возможность, пользуйся!.. Или все-таки что-то другое?.. Что другое?.. Молчала на сей раз интуиция. Видимо, выработала ресурс на день.

Две молодые женщины вкрались в покои и молча, стараясь прикинуться невидимками, расставили на столе блюда с фруктами, большой серебряный кувшин с галилейским вином, еще что-то — тоже в серебряной, большой чаше с крышкой, которую венчала литая из серебра виноградная лоза.

Опять материализовавшийся в дверях толстяк сообщил:

— Я позволил себе сейчас предложить вам легкую пищу, чтобы вы были в силах отдать должное мастерству наших поваров. Это будет совсем скоро…

— Я оценил, — сказал Петр. — Когда скоро?

— Через три или, может быть, три с половиной часа. Я приду за вами.

— Я оценил, — повторил Петр. — Не задерживаю.

Толстяк привычно исчез, и Петр остался один. И было у него в запасе три часа — не больше, не стоит рисковать.

Он выждал пять минут и вышел из покоев.

Он примерно представлял себе планировку дворца. Примерно — потому что в исторических документах она не сохранилась, а телеразведка давала, в принципе, весьма общее представление. И все же варианты имелись. Варианты местонахождения Иоанна, естественно, при условии, что он — здесь, а не в Махероне.

В полдневное пекло маловероятно было встретить кого-либо на территории дворца, со всех сторон, даже со стороны собственного города, закрытого высокой крепостной стеной. Крепость в крепости — вот что представлял собой дворец Ирода. Если Иоанн — в нем, то где могут находиться охраняемые подземные помещения? Вариант первый: под правым, северным, — как обозначили, так и будем называть — дворцом. Тогда скорее всего вход в подземелье — из сада, разведка показала там вход явно под землю. Точно такой же вход имел место с южной стороны — второй вариант. Однако разведчики сочли наиболее вероятным — третий. С севера стены дворца венчали три высокие башни: Мирьям, Фацаэль и Гиппикус, названные Иродом Великим, соответственно, в честь любимой жены, любимого брата и любимого же друга, командира царской кавалерии, и видимые из любого места Иерусалима. И почему-то их отделяла от дворца еще одна стена, создавая таким образом небольшое закрытое пространство. Еще одна крепость в крепости. А в нем, в пространстве, — здание. Двухэтажное, выстроенное закрытым каре, с невысокой башенкой, венчающей одну из стен. Распивание разведчиком Службы большого количества дешевого вина в грязном кабаке Нижнего города с одним из стражей ворот дворца принесло куцую, но кое-что обещающую информацию: в доме — стража. Так сказать, база охраны дворца. Они там ночуют, пьют-едят, короче — живут. И что привлекательно — сами себя не очень-то и охраняют.

Петр решил начать оттуда.

Он легко выбрался из дворца, никем не замеченный — да и некому было его замечать: все слуги, похоже, готовили пир на весь мир в южном здании, — малость пофланировал по пустынной западной галерее и спустился в сад. Сад был прекрасен: тенистые пальмы, алые цветы на ветвях гранатовых деревьев, традиционные смоковницы и масличные деревья, кусты разноцветных роз, явно привезенные сюда, тут и там — небольшие пруды, а в них — весьма экзотичные аквариумные рыбки… Впрочем, Петру было не до красот. Он прошел вдоль северной — внутренней — стены, обнаружил невысокую дверь в ней, толкнул ее и оказался в тесном и пыльном, без признаков растительности дворе, где и вправду стояло мрачноватое, с грязно-серыми потеками на стенах, здание.

Навстречу попались два стражника. Петра они не заметили: пьяны были отчаянно, как двигались — загадка. В день рождения Ирода Антипы от царских щедрот перепало всем. И это еще, как говорится, не вечер. Что будет вечером Петр не представлял, не довелось ему пока гулять на праздниках тезоименитства. Но надеялся, что дальше — больше. И очень это было на руку Петру, как же замечательно сработала его прославленная интуиция!

Он вошел в здание, по-прежнему никого не встретив, и сразу же увидел каменную щербатую лестницу, ведущую вниз, под землю. Согнувшись в три погибели — потолок нависал едва ли не в метре всего над ступенями, он спустился по трем пролетам и очутился в низком коридоре. Света в коридоре было — только от чадящего светильника в углублении, сделанном в стене, около лестницы. Подземелье традиционно образовалось посредством выемки камня для строительства дворца. Или — того же дома стражи, выросшего над подземельем. Практика извечна; снизу выбираем — сверху наваливаем, то есть строим. Все дома в Иерусалиме так выращены.

Тихо было в подземелье, как в могиле. А по сути, могилой оно и служило.

— Йоханан, — негромко позвал Петр. Темнота некоторое время молчала, даже эхо не откликнулось, но вдруг откуда-то возник голос:

— Кто здесь?

Если уж начало везти, так должно везти до конца, считал Петр, отдавая везению большую роль в своем деле… Мастерство мастерством, его, конечно, не пропьешь, но коли не везет, фишка не выпадает — так хоть упейся своим мастерством, ничего у тебя не получится.

Но фишка выпала: голос принадлежал Иоанну, никому иному, слишком давно и хорошо знал этот голос Петр.

— Ты где? — Петр вынул из углубления масляный глиняный светильник, похожий на заварной чайник с коротким носиком. — Ты здесь один?

— Похоже, что один.

В голосе Иоанна не было ни тревоги, ни страха. Обычный голос. Спокойный. Ну, может, удивления немного. И явно — радость.

Вытянув перед собой руку со светильником, Петр пошел вдоль холодной щербатой стены, то и дело спотыкаясь о неровности пола. Как выбирали известняк, так выемки и оставляли — пещера и пещера, не шлифовать же здесь пол и стены. Почти дошел до конца — фитилек вырвал из тьмы густую черноту каменного тупика, — как услышал короткое:

— Стой!

Голос шел откуда-то снизу. Петр опустил светильник и увидел глубоко внизу, в узком каменном мешке, лицо Иоанна, задранное к свету.

— Свалился бы — сейчас бы вместе в яме сидели, — философски заметил Иоанн. — У тебя же свет, Кифа, а ты ничего не видишь. А ведь паранорм… — с явным удовольствием произнес греческое слово, незнанием которого его когда-то упрекал Петр.

Петр присел на корточки, поставил светильник на краю мешка.

— С какой стати? — поинтересовался. — Я бы давно вылез и ушел. Не понимаю, чего ты здесь торчишь.

— Жду, — сказал Иоанн.

— Чего ждешь?

— Мало ли… Тебя, например. Очень давно жду.

— Не ворчи, не время. Я пришел. Давай руку, и пошли… Сказал так и похолодел: что же он предлагает? Бежать? А усекновение главы, а евангельские тексты, а христианский праздник, отмечаемый сотни лет?..

— Я хочу дождаться Антипу, — сказал Иоанн.

— Зачем?

— Я хочу поговорить с ним.

— О чем? — Петр невольно повысил голос и тут же оглянулся.

— Никого нет, — успокоил его Иоанн. — Ты же чувствуешь… И вправду никого кругом не было. А те, что наверху, — тех сейчас за людей держать бессмысленно. Пьяные скоты одинаковы во все времена в любых странах. Праздник. Опять к месту исторический термин «халява».

— Я хочу с ним просто поговорить, — сказал Иоанн. — Как с человеком. Ведь человек же он?.. Я должен сказать ему, что он не имел морального права отнимать жену у брата. Это не по Закону, а он должен блюсти Закон, потому что он сначала — правоверный еврей, и только потом — царь…

— Тетрарх, — машинально поправил Петр, медленно одуревая от слышимого.

Это, по его мнению, говорил не Иоанн. Это, по его мнению, говорил кто-то другой, незнакомый, никогда Петром не знаемый.

Но — голосом Иоанна.

— Все равно — царь, — не согласился голос Иоанна. — Что там Рим считает дело Рима, а сын Ирода Великого должен думать о том, что он властвует над Галилеей и Переей, да и в Иудее — не последний…

— Третий, — опять машинально поправил Петр, в то же время соображая: не сошел ли ученик с ума, с огромного, заметим, ума, с которого сойти — мало не покажется.

Петру уже мало не казалось.

— Имеешь в виду прокуратора и первосвященника? Да, тогда третий. А может, и второй. И его, и Кайафу, первосвященника, назначал Рим. Кто из них первый, а кто второй?.. Я хочу просто понять, что он за человек и имеет ли право царить в землях Ханаанских.

— А если не имеет?

Фигурально выражаясь, Петр дошел до конца, уперся в стену и вдруг обнаружил, что сзади — тоже стена. Идти некуда. Более того, он слышал только слова ученика, но не мысли. То ли их, мыслей, вообще не было, то ли Иоанн поставил мертвый блок и забыл о нем. А тот — стоит себе…

— А если не имеет, пусть откажется от власти.

— Ты ему это предложишь?

— Конечно.

— И он тебя послушается?

— Боюсь, что нет.

— А ты не бойся, — заорал Петр, пользуясь отсутствием всякого присутствия. — Он тебя не послушается, факт! Он тебя прикажет распять на первом попавшемся кресте, может быть, даже — вверх ногами, чтоб недолго мучиться. А сначала он отдаст тебя стражникам, которые как раз проспятся, протрезвеют и с великого бодуна так тебя уделают, что родная мама Элишева не узнает…

— Она умерла, — кротко напомнил Иоанн.

Что Петра еще более разозлило и понесло вразнос.

— Ты кретин, Йоханан! — орал он так, что огонек светильника качался, как под ветром. Орал на греческом, потому что и арамейский, и древнееврейский оказались бедноваты. — Ты блаженный и одновременно одержимый невесть каким бесом. Должно быть, бесом идиотизма. Если ты действительно сошел с ума, тогда я пошел, тогда я ничем тебе помочь не могу. Тогда тебя, наверно, даже не распнут, а выкинут на помойку. А если ты придуриваешься, тогда сними, к дьяволу, свой блок и пошли отсюда немедленно. У нас — Иешуа неизвестно куда понесло. У нас дел впереди — невпроворот. А ты здесь сидишь и несешь чушь…

Замолчал, потому что выговорился. Устал. И еще пока не понял до конца, что же именно он заставляет сделать Иоанна.

И тут же его услышал.

«Наконец-то… А я-то думал, что Кифа, Учитель, меня оставил. Предал».

— То есть? — не сразу врубился в ситуацию Петр. Но только произнес свое дурацкое «то есть», как все понял и-вот уж оказия! — обиделся. Великий Мастер, один из элитных пятнадцати в будущем мире, «могучий и ужасный» в этом, обиделся, как мальчишка, школьник, маменькин сынок. Выходит, все, что нес сейчас Иоанн, — обыкновенная провокация. Всерьез?.. В шутку?.. Ради чего?.. И время ли сейчас для провокаций?..

— Я тебя не провоцировал, — тоже вслух ответил Иоанн, — я хотел, чтобы тебе стало страшно и стыдно. Страшно — что я потерял ум. Стыдно — что ты так долго не шел.

— А ты был уверен, что я приду?

— Сначала — да. А потом стал сомневаться…

— А почему ты сам до сих пор не ушел отсюда? Тебе же это — раз плюнуть!

— Кифа, я не знаю, почему я вообще здесь. Я мог бы уйти и тогда, когда меня брали стражники Антипы, Я мог бы уйти и раньше, когда их только услышал. Но я подумал: а вдруг это нужно тебе? Ты же не шел ко мне не только сюда, ты и на Ярден не шел. Я очень много дней не видел и не слышал тебя.

— Что мне нужно?

— Чтобы меня взяли…

Господи, впервые Петр обратился к тому, чьим именем жил все последнее время. Господи всемогущий, за что Ты меня так?..

Иоанн легко добился своего: Петру сейчас было отчаянно страшно. И невероятно стыдно. Не за то, что он долго не шел: пришел когда задумал, когда, оказывается, и нужно было прийти. Но вот то, что он вообще не имел права сюда приходить, не имел — и по-прежнему не имеет! — права вселять в Иоанна даже надежду на спасение, — вот за это стыдно. За то, что не имеет… Впервые в жизни Петру, Мастеру Службы Времени, было страшно и стыдно потому, что он Мастер, что Служба его — или, точнее, служба, с маленькой буквы, — по определению считает тех, с кем приходится работать во времени, не за реальных людей, а только за некий рабочий материал. А рабочий материал может быть расходным, В Евангелии от Иоанна — другого Иоанна, Богослова, — первосвященник Кайафа выразил, по сути, философию Службы Времени: «Лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб». Куда там Достоевскому с его слезинкой ребенка!.. Нет, конечно, никто не ставит перед собой цель множить людские потери в многочисленных и порой жестких проектах по исправлению сломов. Более того, Мастера в бросках всегда стараются избежать любой смерти любого человека из времени броска — если можно. Вот ключ: «если можно». А если нельзя?.. Если нельзя, то… Что ж, тогда бывает… Нет, конечно, за каждую случайную и неслучайную смерть Мастер несет персональную ответственность, пишет кучу объяснительных записок, защищает свои действия на Большом Совете. И что с того? Петр не помнил ни одного случая, когда бы Совет не согласился с Мастером. Да и как его, Мастера, наказать? Выкинуть на улицу? А кто работать будет? Мастеров-то всего пятнадцать, а народу в прошлом — тьма… И если кто-то из этой тьмы погиб не случайно (ну виноват Мастер, ну бывает…), а именно неслучайно, то есть по Истории он должен был погибнуть, — за что и кого винить? Наоборот: поощрить и наградить. И поставить всем в пример. Иоанн должен погибнуть путем усекновения главы? Должен. Так написано в Истории Тогда, уважаемый Мастер Петр, вытрите сопли и займитесь делом.

— Вот что, — решительно сказал Петр, — вытри сопли и займись делом. Я пришел. Я тебя увидел: живой ты и на первый взгляд довольно здоровый. Не хочешь сам бежать отсюда — сиди в яме и жди меня. Я сейчас уйду, я тут, понимаешь ли, на день рождения к тетрарху Антипе приглашен, неудобно человеку отказывать, а вечером, когда все окончательно перепьются, я вернусь…

Сказал он так, и мысли у него были девственно чисты; ничего постороннего Иоанн в них услышать не мог.

— Хорошо, — согласился Иоанн, — я еще подожду.

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 6

ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 24 год от Р.Х., месяц Таммуз

(Продолжение)

В так называемые покои, выделенные ему во дворце, Петр вернулся без приключений. Никого не встретил сам, и — надеялся! — никто, им не замеченный, его не засек. Да если б и засек: почему бы это благородному римлянину не прогуляться по прекрасному саду?..

Вообще-то лучше бы ему прогуляться не по саду, а до Нижнего города, до «конспиративной квартиры», то есть до дома с тайм-капсулой в подполе, переодеться в нечто более шикарное, золотишка на себя понавесить потяжелее. Но — некогда. Время к трем пополудни подошло, вот-вот начнется третья молитва, а после нее за Петром придет давешний толстячок и поведет на гульбище. Белая лацерна — вполне официальная для оного гульбища одежда, особенно — для середины жаркого дня, а массивный золотой рубчатый обруч с пятью подвесками, перехватывающий правый бицепс Петра, — скромное, но достаточное для серьезного мужа украшение.

Непривычно кроткий Иоанн, настойчиво торчащий в каменном колодце, — ведь вполне вылезти можно, хоть пройтись туда-сюда, ноги размять! — не шел из головы. Вернуться? Уйти вместе?.. Уж столько отступлений от канонических текстов совершено! Одним больше — кто считает?.. Но одно дело вылечить Иуду, который наделе оказался воином-зилотом, о его профессии-происхождении можно впоследствии потихонечку забыть, а совсем другое — легализовать Крестителя, который живым остаться никак не может. А зная преотлично его бурный и неугомонный характер, Петр был уверен, что, пользуясь исторической терминологией, «лечь на дно», то есть полностью отстраниться от действий, Иоанн не захочет и не сможет. Для него — уж лучше умереть.

Да и надо бы посмотреть, как празднование дня рождения тетрарха пройдет. Вдруг что-то опять не по канону будет, не тай; как у Марка и Матфея описано…

Петр попил вина, съел яблоко, с удовольствием помылся теплой розовой — с плавающими поверх лепестками! — водичкой, попробовал благовония — из красного стеклянного, явно римского происхождения, флакона, а тут и толстячок объявился.

Сообщил почтительно:

— Время, господин. Гости уже собираются. Тетрарх просит вас к себе.

— Я готов, — сказал Петр.

Площадь между северным и южным дворцами явно ожила с тех пор, как Петр вернулся от Иоанна. Гости валом валили на праздник, толпились в колоннадах, среди них сновали юркие слуги, разнося напитки и сладости. Этакий местный аперитив. Преобладали либо чисто-белые, либо назойливо яркие цвета, много золота на туниках — в виде шитья, много золота и драгоценных камней — на шеях, на пальцах рук, на запястьях, на женских прическах, сделанных часто по римской моде: локоны, косы, валики.

Толстяк провел Петра прямо во дворец, где тоже было людно, только публика здесь была явно побогаче и познатнее.

Антипа сидел на том же кресле, что и при знакомстве с Петром, увидел его, махнул рукой, приглашая подойти.

Петр склонился перед тетрархом малость пониже, чем утром, не жалко, пусть двор оценит отношение Рима к правителю Галилеи.

Как двор — Петр не понял, но Антипа оценил.

— Слушайте все! — зычно провозгласил он, голос у него был вполне командирский. — Сегодня в нашем гейхале почетный и приятный нам гость высокородный римский патриций Вителлий…

Он повысил Петра в ранге, тот не называл себя патрицием, и в рекомендательном письме действительно патриция Максимилиана о том — ни слова. Но логика проста: если уж патриций кого рекомендует, так только патриция, и можно ли осудить именинника за легкое тщеславие? Впрочем, и Петру — невредно…

Гости приняли сообщение к сведению, великого волнения Петр не заметил, чему втайне порадовался. При всех театрально-публичных составляющих своей профессии, он светиться не любил. С кем надо будет — сам познакомится.

А Антипа не отставал.

Кто-то из слуг подал Петру большой кубок зеленого матового стекла, налил в него вина.

— Выпьем, римлянин. — Антипа тянул к нему свой кубок. В историческом образовании Петра обнаружился пробел: он не ведал, как в Иудее поздравляют с днем рождения, какие произносят тосты. Однако решил, что стандартный набор пожеланий еще никому никогда не вредил. И не удивит, кстати.

— Твое здоровье, — сказал. Петр. — Удачи тебе в управлении твоими землями, умножения богатств, любви женщин, спокойствия в народе.

— Хорошо сказал! — оценил Антипа и залпом выпил кубок. Петр не отстал. Он не боялся опьянения, легко умел уходить от него, а вот обвинение в неуважении к хозяину — как так не допил за здоровье?! — было бы сейчас для него лишним.

Вино оказалось легким и прохладным, а на вкус — явно лучше тех вин, что попадались ему в странствиях по стране. Тонкий, быстро уходящий — вино-то молодое — след послевкусия требовал повторения дегустации, и Петр шарил глазами в поисках слуги…

— Тебе понравилось? — Голос пришел сзади, нежданно, и Петр мгновенно повернулся, застигнутый врасплох. Очень он этого не любил! Но повернулся и застыл этакою женою Лота. Сравнение из Торы было здесь вполне уместным.

Перед Петром стояла Иродиада, он ее, конечно, сразу узнал. А она его — не могла. Во-первых, вряд ли она запомнила хоть кого-то, кроме Иоанна, — тогда, у реки. Во-вторых, даже если и запомнила, то Петра, а не Вителлия: вместе с одеждой Петр изменил и внешность — волосы, цвет глаз, форма губ… Мелочи, легкая и привычная работа, а эффект — стопроцентный. Тыщу раз проверено.

Петр узнал Иродиаду, но не мог не отметить с изумлением: это была она и-не она. Честное слово, она владела своей внешностью не хуже Петра. В долину Иордана пришла яркая, уверенная в себе и своей броской красоте женщина, пришла царица, и все в ней тогда было пышным, жарким, броским — царским. Как там у классика: «от гребенок до ног». А сейчас перед римлянином Вителлием стояла юная и нежная красавица — тонкая, воздушная, пастельная. Стиль «арт-нуво», которому до рождения — две тысячи лет без малого. На ней почти не было драгоценностей только тонкий золотой обруч на распущенных, чуть волнистых длинных — до пояса волосах да грозди тоже тончайших золотых браслетов на запястьях. Длинная и широкая, волочащаяся по земле туника, ничем не подпоясанная, была практически прозрачна, разве что чуть зафильтрована голубым цветом ткани, и почти не скрывала небольшую, но отменной формы грудь словно бы и нерожавшей женщины: недавняя римская мода, безумно дорогая знаменитая коийская ткань, даже для Рима это было — на грани приличий, а уж для Иудеи…

— Моя жена, — с гордостью сказал Антипа. — Ее назвали Мирьям, как и мать ее отца, моего покойного сводного брата, но в народе ее называют Иродиадой, женщиной Ирода.

— Прости, я не ответил тебе, — Петр склонил перед женщиной голову, — но лишь потому, что потерял дар речи от твоей красоты. А что до вина — да, прекрасное…

— Я хочу с тобой выпить, — сказала Иродиада. И сразу же рядом вырос слуга, налил вина госпоже, Петру, Антипе, но Иродиада словно бы не видела мужа, она смотрела только на Петра, глаза у нее были зеленые-зеленые, как омут. И так же — глубоки.

Странно, но сейчас Петр не слышал ее. Может быть, потому, что поплыл: от глаз этих, от прозрачной туники, от тяжелых волос, от неведомого стиля «арт-нуво» поплыл великий Мастер, который, если честно, никаких земных удовольствий, кроме работы, не имел в землях Израильских. Так что понять можно. И даже простить.

Но не Петру — самого себя.

Тяжко, будто преодолевая сопротивление вязкой и теплой воды, он вынырнул, выплыл, отдышался, пришел в себя.

— За твою небесную красоту! — сказал он и выпил опять до дна. К слову, он же сам хотел выпить еще, он искал слугу, так при чем здесь глаза Иродиады?

— Скажи мне, римлянин, где я могла тебя видеть? — спросила она.

Вот тебе и стопроцентный эффект от «легкой и привычной работы». Еще один паранорм в этой Богом избранной земле?.. Нет, не может быть, Петр услыхал бы, почувствовал бы еще в прошлый раз. Скорее — тысячелетиями знаменитая женская интуиция, фантастическое чутье кошки, коей и являлась эта волшебница — да, злая, но и у злых волшебниц не отнять их волшебных способностей. Хорошее название для рассказа: «Волшебница и Мастер». Был бы Петр писателем — сочинил бы…

— Не думаю, моя госпожа, — сказал Петр. — Разве что во снах… Но вряд ли я мог тебе присниться. Ты мне — наверно, часто, теперь я понимаю…

Она засмеялась. Смех у нее — звонкий, холодноватый, будто льдинки рассыпались… Некорректное сравнение, подумал Петр; откуда здесь льдинки? И сам же себя поправил: вот они. Омут в глазах Иродиады словно бы загустел, потемнел, стал черно-зеленым и отчетливо холодным. Уж на что Петр — волчара опытный, а и ему стало зябко. Неужто вспомнила? Нет, быть того не может! Просто глаза, как писали древние салонные романисты, — зеркало души. Или кто-то другой писал, Петр не помнил. И в зеркале Иродиады никакой души не наблюдалось, ничего не отражало зеркало, пусто в нем было. Зато Петр отчетливо слышал ее: она уже о нем и думать забыла.

— Муж мой, — обратилась она к Антипе, — я хочу сделать тебе подарок. Моя дочь Саломия приготовила для тебя новый танец. Он тебе понравится.

— Прекрасно! — возбудился Антипа. — Всем расступиться!

Он трижды хлопнул в ладоши, и толпа растеклась по стенам, освободив пространство в середине и перед креслом хозяина. Петр остался рядом, а Иродиада скрылась и через минуту вывела в зал совсем юную девушку, почти девочку, лет тринадцати, хотя по еврейским законам она уже могла называться невестой. Саломия, дочь Иродиады от брака с Иродом Филиппом первым, сводным братом Антипы, все-таки выглядела, по мнению Петра, еще ребенком: едва оформившаяся грудь под тонкой белой туникой, короткой, открывающей почти до колен стройные и на удивление сильные ноги. Балетные ноги, сказали бы специалисты из времени Петра. Худые, непропорционально длинные руки, детское, вообще не накрашенное лицо, длинные, как у матери, черные, только прямые волосы. И никаких украшений — кроме множества тонких золотых браслетов на запястьях и лодыжках.

Мамина дочка. Тоже, в сущности, «арт-нуво», ничего на земле нет нового, все уже когда-то было. И не раз, не раз…

Мать отошла, девочка осталась одна.

Она стоял посреди зала под десятками острых глаз, как брошенный птенец, чуть ссутулившись, бессильно вытянув руки вдоль тела, опустив голову. Одна-одинешенька.

Петру бы пожалеть ребенка, посочувствовать, а он, холодный профессионал, всего лишь машинально отметил: пока — никаких отклонений от канона.

Откуда-то сверху зазвучала музыка, оркестр у Антипы был знатный. Петр слышал кинноры или небелы, а может, и то и другое, слышал жесткие и длинные, резонирующие струнные звуки, а что точно за инструменты — узнать не мог. И гортанные трубные голоса вмешались в струнную идиллию: герены и шофары, духовые инструменты, сделанные из рогов животных. А вот их перекрыла серебряная хазозра, означила свой призывный, приказной металлический голос и вдруг притихла, уступив дорогу тонким детским голосам тростниковых дудочек, халилов…

И девочка в центре зала вдруг словно очнулась. Словно именно простого звука деревенской дудочки не хватало ей, чтобы ожить, поднять голову, открыть глаза и посмотреть по сторонам. И увидеть людей. И испугаться. И рефлекторно съежиться, чуть присев, и закрыть лицо ладонями, слегка раздвинув пальцы и выпустив из-под них любопытный взгляд.

И тут жутко бабахнул тоф и нагло вмазали медные кимвалы, мецилтаим.

И это был знак.

Потому что девочка мгновенно выпрямилась, выгнулась, взметнула вверх длинные легкие руки, понеслась по кругу, не касаясь — так показалось Петру! — босыми ступнями мраморного пола, и туника надулась парусом, и исчезли стены, и лето вломилось в пространство танца, и ветер споро понес по небу белые облака, и большие птицы, может быть даже гостящие здесь журавли, долгим клином пропороли глубокую голубизну, и терпко запахло морем, и водорослями, и мокрым песком, что, ясное дело, было вообще бредом, потому что никакого моря в Иершалаиме никогда не наличествовало… Как можно описать танец?

Специалисты-балетоманы, вероятно, вывалили бы целый набор всяких умных терминов, и им самим стало бы понятно все — от первого до последнего па. Но никому больше. Потому что танец неописываем или, точнее, неописуем, особенно если танцует некто, рожденный Богом специально для танца. И ни для чего больше. Эта девочка была рождена для танца, о котором бессмысленно говорить словами, поскольку не придумал никто таких слов! И исчез куда-то угловатый и длиннорукий, худой подросток, журавленок, не ведавший неба. В низком дворцовом небе летела красавица, в сравнении с которой ее великая мама вспоминалась смутно и неопределенно: так, что-то…

И вдруг музыка выдохлась, смолкла. И опять из ниоткуда возник нескладный журавлик, сложивший крылья-руки на узкой груди, робко склонивший лицо, укрытое черным покрывалом волос. Всякое чудо имеет свой финал. К сожалению. А публика вела себя ничуть не слабее, чем где-нибудь в Ла-Скала, Гранд-опера или Большом. Бесконечный длиннющий вопль, а внутри него — отдельные, но многочисленные выкрики, то и дело свист, топот ног, какие-то женщины, видел Петр, плакали, не стесняясь слез. И похоже, танец Саломии был откровением не только для Петра, но и для всех приглашенных, даже для самого Анти-пы. Неужели Иродиада-Мирьям так тщательно — почему? какой смысл? — скрывала и от мужа, и ото всех безудержный дар дочери? Петр с удовольствием послушал бы сейчас Иродиаду, но она стояла далеко, ее фон перекрывался сумасшедшим по накалу фоном десятков зрителей. А девочка неторопливо пошла к маме, словно весь этот орущий восторг не имел к ней никакого отношения. Подошла, ткнулась лицом в шею Иродиады: рост у них одинаковый. Мать что-то шептала дочери.

И еще чудо: Антипа встал со своего кресла. Стоял, опершись рукой о спинку, — огромный, тяжелый, неуловимо похожий на памятник древнему правителю Великобритании Уинстону Черчиллю, до сих пор стоящий в Лондоне.

— Саломия! — крикнул он, перекрывая шум зала. — Девочка моя! Ты — великая танцовщица. Я сделаю для тебя все, что ты хочешь. Проси. Я прошу: проси!..

Петр внутренне принял положение низкого старта. Что дальше?..

Саломия подняла глаза на мать. Та смотрела поверх, не встретившись с глазами дочери. Специально? Все уже сказано?..

Саломия оторвалась от матери, снова пошла к центру зала, по-прежнему свободному от гостей, словно те еще ожидали продолжения танца, остановилась, нескольких шагов не сделав до Антипы смотрела в пол. Так — в пол — и произнесла глухо:

— Прикажи убить твоего пленника.

Зал почти притих, многие не услышали просьбы, зашептались, переспрашивая.

Антипа совершенно искренне изумился:

— И все?

— Все, — все еще уставившись в пол, подтвердила девочка. Петр взглянул на Иродиаду. Та стояла отрешенно, будто просьба дочери вовсе ее не касалась. Каприз взрослого ребенка. Или юной женщины, как хотите.

— Зачем тебе это? — продолжал недоумевать Антипа. Что ж, его можно понять. Он готов был услышать любой каприз. Алмаз в пятьдесят каратов. Дворец в Иерихоне. Ну, наконец, — это уж современные Петру аналогии — отправить девушку в Рим, танцевать перед Цезарем…

— Я хочу, чтобы ты убил пленника.

— Предтечу?

— Мне все равно, как его называет чернь.

Антипа тяжело вздохнул. Петр услышал: не от жалости к Иоанну, он, Антипа, никого никогда не жалел, а об Иоанне, похоже, услыхал только, когда кто-то Иродиада, наверное, — потребовал его ареста. Антипа недоумевал. Просьба была вне его разумения. Слишком сложно для уставшего от обжорства и пьянства мозга.

— Да пожалуйста, — сказал он, — хоть сейчас… Но все-таки: может, еще что-то, посерьезнее?

— Ничего, — тихо ответила Саломия. — И именно сейчас.

— Стража! — крикнул Антипа. И тут Петр шагнул вперед:

— Подожди, господин мой.

— В чем дело? — недовольно спросил тетрарх.

А сквозь толпу лихо продирались стражники.

— Я много путешествовал и многое повидал, — начал Петр, глядя не на Антипу, а на Саломию, которая соизволила малость удивиться и тоже взглянуть на римлянина. — Я знаю искусство танца Айгиптоса-Мицраима и Эллады. Я видел, как поют и танцуют северные варвары. Я наблюдал танцы лучших ритуальных танцовщиц далекой и таинственной Ходду. Я уже немолод, я думал, что давно научился изумляться. Но танец Саломии снова сделал меня молодым и восторженным… Ты выполняешь ее странную просьбу — быть этому. Но дай и мне возможность хоть в малой степени отблагодарить Саломию…

Люди приумолкли. Люди здесь вообще становились не очень-то говорливыми, когда речь держал римлянин. Мало ли что он подумает…

Вот и Антипа спросил осторожно:

— Что ты задумал, Вителлий?

— Позволь мне убить твоего пленника.

В зале опять зашумели: просьба девочки плюс просьба гостя — не чересчур ли?

И тогда вновь заговорила Саломия.

— Как я могу верить тебе, римлянин? — спросила она. — Как я узнаю, что ты не обманул?

Петр ухватил край большого золотого блюда, рванул — посыпались на пол финики, сливы, яблоки.

— Я принесу его голову на этом блюде и положу к твоим ногам, Саломия… Не дожидаясь ответа, выхватил из рук стражника короткий меч, который, кстати, тот не имел права носить. Только римляне могли носить холодное оружие. Но Петр не стал мелочиться. — Пусть стража проводит меня.

— А что, — засмеялся Антипа, — неплохая мысль. И весело. Давай, Вителлий! Это будет отличное блюдо на моем дне рождения. — И сам первый оглушительно захохотал над собственной шуткой.

И все, конечно, его дружно поддержали.

А Петр, взметнув вверх правую руку — с мечом и левую — с отличным блюдом ко дню рождения тетрарха, пошел из дворца. И стража шла вокруг него.

И уже на ходу ликующий взгляд Петра встретился со взглядом Иродиады. Странно она на него смотрела: недоверчиво, настороженно, что-то подозревая, а что — самой непонятно.

Но было уже поздно.

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 6

ИУДЕЯ. ИЕРУСАЛИМ, 24 год от Р.Х., месяц Таммуз

(Окончание)

В подземелье, где сидел Иоанн, было по-прежнему тихо и темно. Что, в принципе, совсем не странно. Стража довела Петра до каменной лестницы, ведущей в естественную, Природой подаренную тюрьму, и осталась ждать наверху: так захотел Петр.

Старший стражи попытался было возразить:

— Как же вы один, мой господин?.. Преступник опасен…

— Мне?

В голосе Петра слышалось столько презрения, что старший не счел возможным дальше убеждать гостя. Хочет сам — пусть сам на рожон и лезет. В конце концов, им приказано только проводить римлянина. Он все же рискнул предложить Петру:

— Возьмите хороший светильник, — протянул ему большой глиняный сосуд-чайник с высоким языком пламени. — Там темно, как во время тьмы в земле Мацора…

Петр светильник взял.

Спросил для приличия:

— Где он там, пленник этот?

— В самом конце, в яме… Яма-то глубокая. Как вы станете ему голову рубить? Его ж вытащить надо, а он сильный… — Он все еще сомневался в возможностях человека, вволю накушавшегося доброго вина и слегка потерявшего разум от буйных плясок малолетней дочки хозяйки. — Может, мы с вами?..

— Я же сказал, солдат, — надменно произнес Петр, — ждите меня в доме. Никому не расходиться…

Он спустился в подземелье и быстро — светильник хорошо освещал путь дошел до ямы. Иоанна в ней не было, но в одной из штолен тускло мерцал огонек.

— Выбрался все-таки, — с искренним облегчением сказал Петр, влезая, согнувшись в три погибели, в низкую штольню каменоломни. — А то прямо как сирота…

— А кто ж я, по-твоему? — удивился Иоанн. — Родителей у меня уже нет…

Он сидел на корточках, с упором на пятки, положив локти на колени — как сидят, отдыхая, буддийские монахи. Петр тоже сел так, хотя поза эта удобной ему не показалась, бережно положил меч на каменный пол.

— Откуда оружие? — походя, равнодушно поинтересовался Иоанн. — И зачем?

— Меч принадлежит одному из стражников Антипы, — полным ответом удовлетворил Петр любопытство ученика. — Местная стража не имеет права носить при себе холодное оружие, я должен был бы сообщить о явном нарушении прокуратору, но не стал. Поскольку меч нужен мне. А нужен он мне для того, чтобы отрубить тебе голову и принести ее на блюде во дворец — некой Саломии, дочке любимой тобой Иродиады. У меня для этого и блюдо есть… — Он подтянул в штольню из темноты золотое блюдо.

— Что за бред? — теперь уже всерьез удивился Иоанн. — Ты можешь подробнее и без шуток?

— Какие уж тут шутки, — тяжко вздохнул Петр. — Смерть твоя пришла. Послушай…

Ему не хотелось долго пересказывать происшедшее, поэтому он просто сосредоточил себя на нем, а Иоанн легко считал информацию. Все это заняло от силы пятнадцать секунд.

— Я же тебя предупреждал, — сказал Петр. — Ты обидел жену Антипы. Она мстительна и жестока. Сначала тебя взяли по ее, полагаю, наущению, а теперь…

— Теперь понятно… — Иоанн задумчиво смотрел на огонь, шевелил над ним пальцами, словно грел их. — Мстительная — да. Я — дурак, ты прав, Кифа. Мне надо учиться скрывать свои эмоции. Несдержанность вредит делу… Но ведь и смерть моя делу тоже не поможет…

— Это точно, — согласился Петр, не утешая ученика.

— Но почему такие сложности? Почему не проще убить меня без лишнего шума, а не устраивать римский театр с отсеченной головой?

Все-таки странно: Петр не слышал ни малейшего волнения в спокойных размышлениях Иоанна. Только — удивление.

— Римский театр — потому что я и есть римлянин. Кому, как не мне, устраивать здесь спектакли? Это я предложил отсечь тебе голову и принести ее во дворец на блюде. К началу пира. Все, как ты понимаешь, легко и с радостью согласились.

— Зачем?

— Что — зачем?

— Зачем это тебе?

И мог бы сдержаться Петр — сколько раз сдерживался! — а тут не сумел.

— Знаешь, Йоханан, иногда мне плакать хочется от собственного бессилия и твоей прямолинейности. Столько я в тебя вложил — умений, знаний, сил! — а иной раз слушаю тебя и с ужасом соображаю: все зря, все впустую. Ты становишься тупым, как осел… Что значит: зачем это мне? Ответ однозначен: спасти тебя, увести из этой дыры. Ну, полюбопытствовал бы ты лучше на тему: почему такие сложности — с отсечением головы. Что я принесу на блюде, если хочу, чтоб твоя голова оставалась на твоих же плечах?.. Или почему я, а не любой из стражников?.. Это меня бы утешило, поскольку вопросы небезынтересны…

— Почему ты — это понятно, — перебил его Иоанн. — У Антипы были уже неприятности с Санхедрином из-за казни галилеянина без суда…

— Правильно. Я ему благородно помогаю безнаказанно исполнить желание Саломии, вернее — ее мамочки…

— А вот что ты принесешь на блюде — это, наверно, просто, — спокойно сказал Иоанн.

Петр малость опешил. Именно решение этого вопроса простым ему как раз не казалось. Он его пока не нашел — решение. Или, точнее, не искал. Считал: само объявится, когда час пробьет… А часы между тем тикали, стражники наверху могли и заволноваться: не случилось ли чего со знатным гостем, не свалился ли он в ямку, не нужна ли ему посильная помощь?.. Могли спуститься вниз и обнаружить гостя и пленника мирно беседующими. Скандал! Римляне в Иудее ни с кем ни о чем впустую не беседовали, тем более со смертниками: коль надо убить зачем тянуть время… А оно преступно, понимал Петр, тянулось — и здесь, в доме стражи, и, главное, во дворце, где тоже с понятным нетерпением ждали возвращения храброго римского патриция-воина Вителлия, любителя балета, с трофеем на блюде. Особенно одна — ждала…

— Что ты имеешь в виду?

— Тыкву, — сказал Иоанн. — Ты же помнишь… А что, подумал Петр, толковый вариант. Он-то помнит, как не помнить. Только вариант сей потребует и нервного и ментального напряжения — с ума бы не сойти ненароком, с катушек не соскочить, крышу не упустить! Напряжение тем больше, чем больше людей подлежат — или здесь подстоят? — внушению. А гостей у Ирода — человек триста, специально не считал, но много, много… Но никто его, Петра то есть, за язык не тянул — про голову Крестителя. Сам вызвался принести…

— Можно, конечно, проще, — сказал Иоанн, — Можно, конечно, просто встать и уйти, даже не попрощавшись. Но ведь ты же не можешь — не попрощавшись, да, Кифа? Ты ведь должен сделать все точно — так, как тобой запланировано, да? Ты ведь не случайно придумал про отрезанную голову, что-то это для тебя значит?..

Петр знал: ученик не допускает в своих словах ни грана издевки или хотя бы иронии. Чувство юмора у Иоанна — далеко не самое сильное качество, он всегда, на взгляд Петра, чрезмерно серьезен, а если Петру иногда и чудится ирония в его словах, то тут самое время креститься, раз чудится: Иоанн чужд иронии, он такого слова в словаре не держит. Все — всерьез. Всегда. А значит — и Петр не впервые убеждался в том! — Иоанн догадывается, что все действия Петра, начиная с той, давней-предавней встречи с подростком Саулом на людной улице Иершалаима, все они подчинены какой-то цели, неведомой Иоанну, но явно им ощущаемой. От самого первого, когда Петр потребовал, чтобы Саул с тех пор назывался Иоанном, — до последнего, когда он сказал о своем аресте: «Я подумал: а вдруг это нужно тебе». Только Иоанн сказал эти слова без ярости, без подспудных обвинений, а даже с неким смирением, отнюдь доселе не свойственным ему, а Иешуа, который тоже умный, тоже давно понимает, что Петр знает куда больше, чем говорит — как его прорвало в Капернауме! — тот чуть ли не с ненавистью высказал Петру — нет, не претензии даже, а лишь именно прорвавшееся обвинение учителю, который обманывает ученика. Точнее — недоговаривает. Но Иешуа, который тоже не похож на себя прежнего — они как будто поменялись с Иоанном характерами, хорошо, если на время! — не стремится помочь Петру вслепую, он сначала хочет прозреть, а уж потом… А Иоанн; «Я подумал: а вдруг это нужно тебе…»

Верно подумал. Нужно.

А он, к слову, всегда верно думал.

Петр иногда прикидывал: скажи он Иоанну правду — про живое время, про его Службу, про тайм-капсулы, про все остальное, включая идею проекта «Мессия», как тот отреагирует? И сам себе отвечал: очень не исключено, что — всерьез, что — вполне адекватно.

Может, и придется когда-нибудь сказать, кто это сейчас сможет предвидеть? Может, и придется… Тем более что решение, которое, если уж быть окончательно честным с самим собой, зрело давным-давно, где-то глубоко в подсознании зрело вопреки всяким правилам, уложениям и даже логике, решение это, наконец, созрело. Иоанн останется жить. Кем он станет жить, не Крестителем же, не Предтечей — так это второй вопрос, его и решать — во вторую очередь. А Предтеча умрет, как точно сообщено «городу и миру» евангелистом Матфеем, бывшим римским сборщиком податей; уже попавшим в число верных учеников Христа.

— Тыква, говоришь… — задумчиво сказал Петр. — Где я тебе ее возьму?

— Думаю, в доме есть… — размышлял Иоанн. — Где-нибудь рядом с кухней… Усыпим стражу, пусть отдохнут немного, а тыкву поищем. А потом они проснутся, не вспомнят о том, что спали, и ты с ними пойдешь во дворец. И все будет, как тогда…

Тогда была не тыква. Тогда были камни.

Они с Иоанном — в тот год ему, кажется, исполнилось двадцать пять — шли теплым вечером по дороге из Кумранской обители в Иерусалим. Было тоже лето, темнело поздно, но воздух уже подернулся серо-сизой туманной дымкой сумерек. Пришли почти, оставалось километров шесть, то есть примерно четыре поприща, когда далеко впереди показались всадники. Римский разъезд. Вероятно, они ехали из крепости Антония в Иерихон, во дворец Ирода. Встречаться с ними желания, разумеется, не возникло. И тогда Петр превратил себя и ученика в камни. С собой у него — в одном из множества карманов мантии — был крохотный креатор, прибор, действие которого основано на принципе голографического построения. Вообще-то мощный стационарный креатор может что угодно превратить во что угодно. Человека — в слона. Дерево — в самолет. И так далее, было бы что превращать, была бы основа… Ну, не превратить, конечно, а заставить наблюдателя видеть навязанное. А креатор у Петра был махонький, слабосильный, он даже кустов из двух людей сделать не мог — только камни, нечто бесформенное… Ну, римляне и не обратили внимания, проскочили мимо…

Иоанн прав: из тыквы на блюде получилась бы преотличная голова, да только не было у Петра с собой креатора, как не было ни одного кармана в его легкой лацерне. А мчаться за креатором в известный дом в Нижнем городе — поздно, поезд ушел. Правда, сейчас их двое — паранормов, можно попробовать без креатора, но как проверить — получится или нет? Дело в том, что хороший паранорм может навязать постороннему — или нескольким посторонним — иллюзию, или, точнее, создать наведенную галлюцинацию, да только сам он по-прежнему будет видеть то, из чего эту галлюцинацию сотворил. Иначе — она разваливается.

Было дело: развлекался так Петр в дружеских компаниях с застольями…

— Смотри внимательно, — сказал Петр. — Что ты видишь? Он сосредоточил себя на светильнике, закрыл глаза.

— Вижу кувшин, — сообщил Иоанн, — а теперь в нем — роза… Нет, уже две розы…

Петр открыл глаза: перед ним по-прежнему горел светильник.

— А теперь? — спросил.

— Кувшин с розами, — подтвердил Иоанн. — Хороший кувшин. Подробный. Видимо, римская работа — глазировка очень тонкая…

— А розы?

— Одна красная, другая белая… Слушай, на них капли росы появились…

— Ну, все, — сказал Петр. — Представление окончено.

— Только начинается, — не согласился Иоанн. — Пойдем искать тыкву.

Стражников они уложили спать без всяких сложностей — тем легче, что двое из шести, пришедших с Петром, уже славно кемарили, привалившись затылками к стене первой комнаты.

Тыкву они нашли в заднем дворе под навесом. Хорошую тыкву, желто-коричневую, твердую. Главное — большую. Иоанну очень понравилась.

— Хорошая у меня голова, — порадовался он, — крепкая, здоровая.

— А кровь? — спросил Петр. — Я же должен быть весь в крови. И на себя и на твою голову меня не хватит. Никогда не считал себя сильным гипнотизером.

— Гипнотизер… — Иоанн изучающе повторил новое слово. — От греческого «гипнос», сон… А что? Точно. Все как во сне. Так? — вдруг спросил.

И Петр немедленно обнаружил кровь на своей белой лацерне, кровь на руках, кровь на мече, даже на сандалиях брызги крови.

Засмеялся:

— Неплохо! Побереги силы, они, как я теперь вижу, нам понадобятся. А кровь мы найдем легко…

С кровью и впрямь проблем не возникло: одного жирного голубя хватило, чтобы извозить Петра в крови по уши. Как из боя вышел. Тыкву положили на блюдо и накрыли чудовищно грязной туникой Иоанна — или что там от нее осталось после шести дней отсидки в антисанитарных условиях каменоломни.

— Может, сначала на мне проверишь? — осторожно спросил Иоанн.

— Не буду, — нахально ответил Петр. — Лучше экспромтом. Надежнее. Я себя знаю…

Он отчетливо представлял то, что должны увидеть тетрарх, Иро-диада, Саломия, многочисленные гости. Он так ярко представлял себе это, что суеверно боялся реализовать представление до назначенного срока: боялся растратить силы. Он действительно не числил мастерство гипнотизера в списке своих сильных качеств, если и мог что, то так — на четверочку. Очень надеялся на то, что четверки здесь хватит за глаза.

— Найди в доме какую-нибудь одежду, — сказал он Иоанну, — и поспеши прочь из города на северо-восток. Выйдешь к Ярдену — уйди на два поприща к северу от того места, где ты посвящал людей, и жди меня там. Только спрячься, а я услышу тебя.

— Может, мне все-таки остаться и помочь тебе? Вдвоем надежнее…

— Не стоит. Справлюсь. Лучше, чтобы тебя здесь не видели.

— Тогда я возьму в доме еды и питья на двоих.

— Естественно, — рассеянно согласился Петр.

Ему было не до житейских мелочей. Он уже мысленно входил в дворцовый зал с накрытым тряпкой блюдом на вытянутых руках, он уже шел по мраморным; плитам в напряженном до разрыва воздухе — ожидание, замешанное на любопытстве, страхе, ужасе, торжестве, зависти, восхищении, на множестве чувств замешанное ожидание напрягло атмосферу так, что Петр шел по залу, как сквозь воду, физически ощущая мощную плотность воздуха.

Так все и вышло — как он предвидел.

Только в действительности все оказалось труднее, потому что под грязной тряпкой на золотом блюде лежала не желтая спелая тыква, а окровавленная голова Предтечи, разметавшая по тусклому золоту длинные грязные, свалявшиеся волосы, и мертвые глаза его были широко открыты и тоже напряженно смотрели вперед, будто только они и остались жить — вопреки смерти.

Петр неторопливо двигался по залу, оставив охрану у входа, — окровавленная лацерна, кровь на лезвии меча, брызги крови, размазанные по лицу, и люди расступались, то ли в страхе, то ли брезгливо, оставляя ему широкий пустой проход к креслу, на котором, как и прежде, тяжко восседал Антипа.

— Я выполнил твою просьбу, моя госпожа, — сказал Петр, обращаясь к Саломии, которая, все так же прижавшись к матери, стояла рядом с креслом Антипы.

Петр осторожно положил поднос на пол и резким движением сдернул тряпку.

Выдох ужаса пронесся по залу, именно — выдох, который оборвался бездыханным молчанием: люди стояли не дыша, смотрели, словно загипнотизированные — а какими они были? — и не знали, как поступить, что предпринять. А ведь многие толком и не видели в подробностях, что лежало на блюде и как это «что» выглядело.

Впрочем, для Петра была важна реакция главных действующих лиц. А она оказалась вполне ожидаемой.

Антипа привстал на толстых трясущихся ногах, не отрывая взгляда от головы Предтечи. Петр очень старался. Кровь, по логике, должна была уже вытечь из головы, но по желанию Петра она все еще текла неторопливыми ручейками, заполняла чашу подноса, грозила вылиться на мрамор пола. Так представлял Петр. Сам-то он по-прежнему ничего, кроме спелой тыквы, не видел… Перепуганная Саломия рефлекторно встала на цыпочки, вжалась лицом в мамину подмышку, и только мама, только жена, только женщина с забытым всеми именем Мирьям и отзывающаяся на унизительную кличку — Иродиада, только она, не отрываясь, смотрела на отсеченную голову того, кто посмел ее — лучшую среди лучших! — смертельно обидеть. Смертельно — для обидчика.

Она перевела взгляд на Петра.

Он видел и слышал — злое победное торжество медленно гасло в ней, стихая и уступая место нервной настороженности: как все происходило? что он успел сказать? поминал ли ее? кричал ли от страха неминуемой смерти?.. И неожиданно, вразрез со всем остальным — по-бабски жалостливое: а может, не надо было?.. Жил бы и жил, неизвестно, как бы все могло повернуться…

И опять она спросила Петра:

— Где я могла тебя видеть, римлянин?

И Петр на этот раз ответил жестко и даже зло:

— Женщины Рима, получив однажды ответ на свой вопрос, не переспрашивают вновь. Им хватает здравого смысла не раздражать мужчину непониманием.

Можно считать, он слегка отомстил за Иоанна.

Снова услышал мгновенно вспыхнувшую злость и следом — бессилие: что она против него.

Даже Антипа счел необходимым вмешаться:

— В самом деле, Иродиада, ты переходишь всякую грань… — И к девочке: Ты довольна, Саломия? Твоя просьба исполнена…

— Да, мой господин, — чуть слышно ответила девочка, не отрывая лица от материнской туники. — Спасибо, мой господин.

— И тебе — моя благодарность, почтенный Вителлий. — Антипа даже сделал попытку изобразить поклон. — А теперь пора унести эту гадость прочь, я прикажу слугам.

— Я ее принес, я ее унесу. — Петр-Вителлий поднял поднос, набросил на голову Предтечи остатки туники. — Тем более, мне — пора. Меня ждут в Дамаске, я говорил тебе. Благодарю тебя, тетрарх, за гостеприимство. Возвратясь в Рим, я непременно передам моему другу Максимилиану, что он недооценил его весьма высокую степень.

— Ты не можешь остаться и поехать завтра с утра? — Антипа обиженно надул губы.

— Увы. — Петр из последних сил держал наведение галлюцинации. Мог бы и перестать, конечно, то, что казалось всем головой, было закрыто от глаз, но мало ли что может случиться… — Дела ждать не хотят, они сильнее нас. Я вернусь на обратном пути, если позволишь.

— Конечно, — вскричал Антипа. — Буду счастлив…

Петр понимал, что его скорейший уход был удобен не только ему самому, но и Антипе и всем гостям. Слишком громкой и эффектной получалась смерть, которая по негласным обычаям — должна была быть тихой и никому не известной. Кроме заинтересованных лиц. А так, глядишь — этот римлянин растреплет в столице метрополии о тех развлечениях, которым предаются в провинции. Мало может не показаться… Хорошо еще, что он, римлянин, сам в деле замазан, а то бы опять пришлось встречаться с Санхедрином…

— Да здравствует Цезарь Тиберий! — неизвестно с какой стати крикнул ему вслед Антипа.

А может, так было положено в высших кругах Иудеи — Петр не знал. Но гости весьма дружно подхватили здравицу, и Петр выходил из зала, реально ощущая себя римским императором.

Чужая слава не давила. Давила усталость: все-таки гипнозом должны заниматься гипнотизеры-профи, каждому свое. Только он здесь — как в старину в России земский врач: мастер на все руки. Хотя это же он подумал о Иешуа, но буквально: тот пока — только врач…

Он выкинул тыкву в кусты граната, а поднос оставил на скамейке в колоннаде. Кто-нибудь заберет. Или украдет, от хозяйства не убудет… Надо было еще заскочить в дом в Нижнем городе, переодеться и спешить в месту встречи с Иоанном. Он мог успеть дотемна.

И кстати, успел.

Голова Иоанна была на месте, он сумел где-то помыться и помыть голову, срезал длинные волосы, бороду укоротил — помолодел даже, выглядел вполне достойно в краденном в доме стражи одеянии — в застиранной голубой тунике, прихваченной в талии белым кушаком, в стареньких, ношеных, но вполне прочных сандалиях. Даже легкую мантию прихватил; а вдруг ночи холодными выпадут… Поинтересовался мимоходом:

— Как все прошло?

— Как задумано, — столь же мимоходом ответил Петр.

Хочет — пусть читает, Петр не блокировался. А что прошло, то прошло, бессмысленно перетирать впустую. Впереди — новая проблема: куда девать Иоанна…

Если когда-нибудь Петр решит написать о своем «христианском периоде», если ему дадут о нем написать, то добрую треть книги должно будет посвятить пешим переходам с севера земли Израилевой на ее юг, с запада на восток. Как в древней песне, слышанной когда-то на каком-то бард-сейшене, Петр в юности любил на них бывать: «И только пыль, пыль, пыль от шагающих сапог…» Пыль весной, летом, осенью, зимой, хотя зимой иногда и грязь. Кажется, вся страна передвигается по дорогам туда-сюда, туда-сюда, в праздники — больше, в будни — меньше, встретил человека, поздоровался, поговорил о жизни накоротке, смотришь — а через год снова его встречаешь, идешь вместе с десяток поприщ и вновь расстаешься, и только пыль, пыль, пыль в памяти…

Когда Петру приходилось путешествовать в одиночестве, он предпочитал тайм-капсулы: приятно плюс полезно, и ноги целы. А если с кем-то — с Иоанном, с Иешуа, с их семьями в свое время, — то пешедралом. Так и сейчас — до Галилеи, до Капернаума, до временной «штаб-квартиры» Иешуа, обустроенной им в доме тещи своего ученика-последователя Филиппа, которую он вылечил от пневмонии. Вот, кстати, еще одно несоответствие канону: капернаумская теща Филиппа, а вовсе не Петра. Да и то сказать: Петр — это он сам, откуда у него здесь теща? И в своем времени он не женат, Мастера — как монахи, обет безбрачия для них логичен: какая жена сможет вытерпеть их профессию!..

Пока шли, говорили мало: торопились очень. А о происшедшем в Иерусалиме и вообще помалкивали, будто не было его. И о будущем Иоанна — тоже. Иоанн молчал, хотя Петр слышал: что-то невнятное, не умеющее обрести точно сформулированную форму вертелось в голове ученика, но сам он предполагаемое решение сформулировать почему-то не мог, а точнее, не хотел, полностью отдав инициативу учителю. Петру казалось, что эти несколько месяцев вообще ожидания его, Петра, и бесконечная неделя сидения в каменном мешке Иродова дворца не то чтобы сломали Иоанна, но как-то утишили его, усмирили прыть. Вдруг откуда-то объявилось терпение, умение ждать, не торопиться. Ушла постоянно присутствующая в глубоком колодце подсознания простая детская обида: мол, я-не первый… Что это? Мудрость? За шесть-то дней?.. Хотя — плюс пять месяцев, это уже — срок. И еще говорят: тюрьма ломает. Тогда Иоанна она — выстроила… Хорошо бы — так. Хорошо бы — надолго…

А что с ним делать?.. Петр не знал пока решения. Как всегда, ждал: само придет. Как, к слову, пришло в Иерусалиме, во дворце. И будет единственно правильным… А пока — торопиться надо.

В итоге дотопали до Капернаума за двое суток — чуть ли не рекорд.

Петр в дороге вдруг вспомнил давнее уже, спросил:

— А что ты, говорил мне, пишешь?

Иоанн ответил нехотя:

— Так, понемногу обо всем. О том, что вижу, слышу, запоминаю… Мысли свои еще, слова…

— О чем слова?

— О чем могут быть мои слова, Кифа? О Боге, конечно… Не хочет рассказывать — не надо. Хорошо, что факт подтвердил. Пригодится, быть может… Да, еще был разговор. Петр сказал:

— Тебе придется изменить внешность. Немного, чуть-чуть. Предтечи нет, а тебе — жить.

— Немного — это как? Как ты изменил себя, став римлянином?

— Примерно так. Это несложно. Я научу.

— Как скажешь, Кифа… А как ты скажешь, так и будет верно… Выходит, я должен стать другим?

— Другим?.. Не так прямо, не в лоб. Но подумай: зачем нам дурацкие вопросы?.. «А ты, случайно, не Предтеча?..», «Не ты ли меня посвящал на Ярдене?..» Тебя очень многие видели, Йоханан, тебя трудно не запомнить. Так что внешность придется малость изменить… А внутренне… Если сам не захочешь, никто не сможет.

— Хорошо хоть так…

Иешуа встречал их в двух поприщах от Капернаума. Сидел на траве под оливой, смотрел куда-то за пределы человеческого видения. Петр придумал определение, оно ему нравилось. Да и довольно точно описывало отстраненное состояние Иисуса, когда тот упирался взглядом в горизонт и уходил в себя, сидел недвижимо, даже, казалось, не моргал.

Подошли, сели рядом, Петр сказал:

— Иешуа, очнись. Ты откуда тут взялся?

Тот вздрогнул, вернулся, значит, «из-за пределов». Улыбнулся радостно:

— Вас жду.

— Услышал?

— Конечно. Два часа назад. И сразу пошел навстречу… — Обнял Иоанна, прижался лицом к лицу. — Как я скучал без тебя, брат! Кифа, спасибо тебе, что ты выручил Йоханана.

— Всегда готов служить, — буркнул Петр.

Хотя, что душой кривить: он действительно доволен был такой встрече своих двух любимцев, и в первую очередь тому, что все в ней искренне было — и радость, и надежда, и уверенность в том, что все теперь пойдет преотлично. И даже приятное для Петра объяснение этой уверенности: они наконец вместе. Все трое.

И тогда пришло решение — как и должно было прийти.

— Принимай нового ученика, Иешуа. Он пойдет с нами. До конца. Имя его Йоханан, ты знаешь, оно все то же. Только — не Предтеча, тот, к великому несчастью, погиб. А этого назовем Богословом. Йоханан Богослов — звучит?..

— Звучит, — согласился Иешуа. — А Йоханан согласится идти с нами?

Боже ж ты мой, восхитился Петр, он спрашивает у меня, потому что ему неловко спросить у самого Иоанна: пойдет ли он позади — не только на словах, как утверждал во время посвящения Иешуа январской водой Ярдена, а на деле, — в реальности, жизни? Сказать — куда легче, чем сделать. Тем более тому Иоанну, Предтече, Крестителю, которого впервые узнал Иисус и которого много лет знал Петр.

Но ответил Иоанн — другой, который шесть дней ждал Петра в подземелья Иродового дворца:

— Я пойду с тобой до конца. — И повернулся к Петру: — А ты знаешь конец, Кифа? Каким он будет?

— Понятия не имею, — засмеялся Петр.

И в данный конкретный момент он был абсолютно искренен в своих словах, но в то же время знал точно, что впереди у них — огромное множество конкретных моментов и каждый будет корректировать конец или, точнее, финал этой долгой истории. Хотя он все равно получится таким, каким должен получиться.

Шли в Капернаум — по новой иерархии. Впереди — Иешуа, чуть сзади — Петр и Иоанн, самые близкие ученики Мессии, если верить евангелистам.

Иоанн спросил Петра — непривычно робко, будто и не надеясь на ответ, который только что не получил:

— Не обманывай меня, Кифа. Ты знал, как будет сегодня. И знаешь, как будет дальше. Так?

И Петр ответил — серьезно и максимально честно:

— Я знаю, как должно быть. А как будет — знает только Бог. Иоанн помолчал, осмысливая услышанное. Спросил снова:

— Ты когда-нибудь расскажешь мне, как должно быть? Петр молчал. Иоанн не переспрашивал. Так, в тишине, дошли до Капернаума, до дома Филиппа. И тут Петр решился:

— Когда-нибудь расскажу, Йоханан. И очень надеюсь, что ты сумеешь все понять. Только не торопи меня…

В конце концов, что он терял, давая обещание? Ничего ровным счетом. Ему очень нужен был в проекте — а дальше больше! — помощник, соратник, единомышленник. Техники — не в счет, они — вне действия, а внутри действия только он, Петр, и никого рядом. Трудно? Не то слово. Как говорится: знал бы соломки подстелил бы… А Иоанн?.. Если он и вправду — другой, не яростный и бескомпромиссный вчерашний Предтеча, а спокойный и мудрый сегодняшний Богослов, то почему бы и нет? Лучшей кандидатуры Петр и не желал…

Как там в вечной, столетья не умирающей книге Владимира Ивановича Даля?.. Поживем — увидим. Время покажет. Что хорошо, то не скоро. Этой песни — конца нет…

ДЕЙСТВИЕ — 3

ЭПИЗОД — 1

ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 25 год от Р.Х., месяц Адар

Доморощенная гвардия Иешуавступила в Иершалаим в середине марта, или по-местному в самом конце месяца Адар. Город не сопротивлялся, напротив, встретил Машиаха с соратниками гостеприимно: тихой и ясной погодой, призывными криками торговцев, навязчивым людским гамом — непременным атрибутом столицы, и теплом нагретого весенним солнцем камня мостовых.

Теперь их было девять: Иешуа, Петр, Иоанн, с измененными Мастером чертами лица — легко измененными, почти неуловимо, а все ж никто в нем не должен распознать Крестителя, он теперь просто ученик; Андрей, который согласно Истории окажется через много лет Первозванным, рыбаки Фома и Иаков, бывший зилот Иуда, Левий-мытарь, и совсем молодой паренек из Каны по имени Натаниэль или просто Натан. Ему Иешуа вылечил ногу, неправильно сросшуюся после травмы: парень до встречи с Машиахом сильно и уродливо хромал. Выпрямившаяся на глазах у изумленного народа кость заставила Петра в очередной раз мысленно, — а, точнее уже, бессмысленно! — воззвать к небу: о Боги! Что же еще сможет эта матрица? Под Богами, очевидно, подразумевался шеф Службы Времени Дэнис, знавший про матрицу нечто, не положенное никому. Или тоже ни хрена не знавший и поэтому все затемнивший донельзя… Определение «бессмысленно» для Петра — не случайно. К собственному опасению — а, скорее, даже к некоему подспудному страху, — он давно понял, что глупо удивляться все новым и новым проявлениям матрицы в действиях Иешуа, надо просто быть всегда готовым к ним — любым! Как говорили древние, кстати, может, и недалекие современники сотоварищей Петра: «Nil admirari!» — «Ничему не удивляться!»…

Да, о Натане. После чуда, происшедшего с ногой, Натан сам попросился в ученики к Иешуа, а тот не отказал.

Они пришли в Иершалаимпо дороге, тысячи раз исхоженной галилеянами, вытекавшей узкими ручейками из городишек и деревушек северной приозерной земли, ручейками, сливавшимися в итоге в одну реку-дорогу, долгую, упиравшуюся в северные, естественно, городские ворота, по мере приближения к городу обраставшую все большим количеством хижин, лачуг и прочих сооружений, в которых шла жизнь абсолютно такая же, как и внутри городских стен. Но эти места не считались городом. В лучшем случае — пригород. Здесь жили те, кому в городе по тем или иным причинам жить было нельзя — чистильщики одежды со своими зловонными чанами, пожароопасные кузнецы, скотники, державшие в обширных загонах овец для жертвоприношений… Еще здесь обреталось немало тех, кто не хотел бы часто попадаться на глаза представителям закона — римской претории уследить бы за порядком в городе, а уж до трущоб руки точно не скоро дойдут.

Петр с интересом наблюдал за реакцией Натана и Яакова — из всех только они посещали Иерусалим впервые. Громада стены, опоясывающей город, величие башен, многоязыкая разноголосица — все это ошеломило их до крайности. Они вертели головами, то и дело останавливались, терялись в толпе, нагоняя, отставали опять. Классический, хотя и хамоватый, термин — деревня…

Интересный момент: у сопровождающих Машиаха людей, простых, в общем-то от сохи ребят, не было ни грамма напыщенности и высокомерия от осознания того, что они — свита. История знает множество примеров, когда члены свиты были куда пафоснее своего хозяина. Вернее: обратных примеров почти нет, Петр, во всяком случае, не вспомнил. Свита делает вождя. Свита играет короля… Затертые до дыр поговорки. Но всегда работающие. Даже если король — гол. Даже если никакого короля — нет. Свита — самодостаточна. А эти — непосредственны, как дети: охают, удивляясь, кричат, теребят друг друга за одежду — смотри, смотри! Казалось бы малообразованный крестьянин или рыбак должен моментально вздернуть нос: как же, я нахожусь среди избранных! Я приближен к Великому Чудотворцу, которого знает каждый в Галилее. А теперь еще и в Иершалаим пришли — а ну, скорей любите нас! Ничего подобного. Не ведающие, что за фрукт — слава, ученики Иешуа являют мудрость, которая должна быть присуща людям, уже прошедшим непростое испытание славой. И кстати, что редко, вышедшим из него без потерь. Хотя и сам Иешуа не очень похож на требующего великих почестей — идет себе простой, скромно одетый человек, каких здесь многие тысячи, а вокруг — друзья. Просто друзья. Или все же иначе, нереалистичнее — пока друзья… Но Мастер явно ощущал присутствующую у этих «друзей» скрытую гордость, похожую на ту, что испытывает солдат-новобранец, которого только что зачислили в элитное подразделение. Для него слово «счесть» далеко не пустой звук, и он готов за эту честь голову сложить, если понадобится.

Эх, хорошо бы, не понадобилось… Но охрана у Иешуа подобралась неплохая.

Петр предполагал, что ему и всем остальным ученикам придется исполнять некие охранные функции. По крайней мере во время визита в Иерусалим. Уж больно воинственно был настроен Иешуа. Всю дорогу теоретизировал на тему, как, в принципе, можно захватить город небольшим отрядом воинов, кому, как и где располагаться, какие объекты занимать в первую очередь. С Иудой они быстро нашли общий язык на этой почве. Оно и понятно — зилоты в своих кругах частенько ведут такие беседы. Но все, конечно, понимают, что занять город — не штука: если нет никаких праздников, количество легионеров там минимально. А вот удержать захваченное — это уже нереально: за пару дней к городу подтянется огромное войско римских солдат. А они свое дело знают — им города брать не впервой. Так что зилотам оставалось лишь горестно вздыхать, понимая, что многотысячную армию бесстрашных бойцов собрать не удастся. Да и устраивало их, как считал Петр, состояние постоянной партизанской войны. Его прелесть — в термине «постоянной». То есть — непрекращающейся. И, по сути, неостановимой. Никем… Но поупражняться в теории — не зазорно.

Слушая эти беседы, Иоанн загадочно ухмылялся в короткую бороду и качал головой.

А Иешуа подозрительно нравились такие разговоры. У него зажигались глаза, он размахивал руками, объясняя, как следует действовать во время штурма, чертил на песке схемы захвата Храма и дворца Ирода.

Откуда в нем столько воинственности-то? Петр недоумевал: рядовой плотник довольно грамотно, выстраивает — пусть безнадежно теоретически! — военную операцию, над которой даже во время Петра — пацифичное насквозь время трудился бы целый штаб. Помнится, в начале XX века в России уже была похожая история — недоучившийся, обиженный за брата разночинец, с группой единомышленников, за одну ночь захватил власть в столице, а затем и во всей стране. Это оказалось нетрудно — была бы идеология. А уж под ее знаменами сплотятся голодные солдаты, крестьяне и прочий трудовой и тоже вечно обиженный и недовольный люд. Кем-кем, а уж идеологом Иешуа мог быть знатным. Харизматическая личность, слова, подкрепленные делами. Не успел оглянуться, а за тобой уже толпа народа идет.

Кстати, тогда в России, во время революции, среди соратников главного смутьяна, неустанно трудился некий тип со странной фамилией Парвус — личность таинственная и Историей плохо изученная. Точнее, совсем неизученная. Оно и понятно — хороший Мастер Службы Времени не должен светиться уж особо сильно, Парвусом был Мастер-Двенадцать Карл. Среди коллег известный как Карл Двенадцатый. Неплохой мужик, настоящий бюргер с пивным пузом, свойский, не замкнутый, как большинство Мастеров, Петр с ним давно дружит…

— Господин! Господин! — Петра вырвал из раздумий тонкий детский голос. Господин, купите голубя!

Чумазый пацаненок лет шести протягивал Петру активно трепыхающуюся птицу. Голубь, видимо, был только что пойман и с неволей своей пока не смирился. Мастер рассмеялся: доходный бизнес нашел парнишка — ловить голубей и продавать их вдали от Храма за бесценок, перебивая доход торговцев голубями, которые сбывали свой живой товар в Царской Галерее — в непосредственной близости от места жертвоприношения.

— Нет, малыш, мне твоя птица не нужна. — Мастер похлопал паренька по тощему плечу. — Спасибо.

Ребенок, ничуть не разочарованный, отстал от Петра. Иешуа, заметивший эту сцену, улыбнулся и загадочно произнес:

— Голубь — птица хорошая. Святая.

И отвернулся.

Сколько раз Петр бывал в Иершалаиме, пока идет операция? Он не знает. Может, и знают какие-то Техники в Службе, а сам он уже со счета сбился. Сотню раз, не меньше, И каждый раз Храм останавливал на себе взгляд много повидавшего Мастера. Пора бы привыкнуть уже, ан нет — Храм гипнотизирует, как хороший паранорм. Вот и теперь, когда из-за домов, неожиданно нырнувших вниз, к подножию Сиона, стала видна Святая гора Мориа с белоснежной громадой Храма на ней, Петр невольно застыл, в очередной раз пораженный красотой зрелища. Что уж говорить о впечатлительных Натане и Яакове — они вообще дар речи потеряли.

— Нравится? — по-хозяйски спросил их Иешуа. Те закивали:

— Да! Да! Конечно нравится! Он такой… такой…

— Красивый! — по-простому помог им Фома. Все согласились, хотя и понимали, что это слово слишком слабо, чтобы сказать так о Храме.

— Он может стать вашим. — Иешуа задумчиво смотрел на белую башню. — Это для меня совсем нетрудно. Легко.

Ученики насторожились — Машиах опять говорит что-то странное, а значит, важное.

— Только зачем? — Иешуа обернулся, посмотрел вопросительно. — Ответьте, он вам нужен? Я могу его вам подарить, если вы скажете, нужен вам Храм или нет?

Вконец ошарашенные галилеяне испуганно молчали. Странные вопросы задает Машиах.

Обстановку разрядил Петр:

— Да, Учитель. Конечно. Хозяин Храма обладает властью. Властью духовной, которая превыше любой другой власти. Только этот Храм принадлежит Богу — как ты можешь им распоряжаться?

Говоря, Петр сканировал мысли Иешуа: тот не поставил блок. Мысли были странные.

«…Он принадлежит Богу… Именно поэтому я могу им распоряжаться… разрушить… построить…»

Однако вслух было сказано совсем другое:

— Это они думают, что Храм принадлежит Богу. — Иешуа повел рукой вокруг, как бы показывая на людей. — Так думаете вы. А я знаю, что в этом Храме никогда не было настоящего духа, настоящей веры. Поэтому он недостоин стоять здесь. Из его камней нельзя даже построить жилье — они осквернены человеческими заблуждениями, обманом, кровью!

По малоприятному обыкновению уже, Иешуа начал повышать голос.

— Люди в этом Храме приносят жертвы Богу, имя которого они боятся произнести. Опомнитесь, люди! Бог не живет в Храме. Он среди вас! Он везде! Подними камень — там Бог. Преломи ветку дерева — там Бог! Зачерпни в горсть воды из реки — и там Он… Этот Храм — не святое место. Это место, где не прозвучало ни слова правды. А Бог — это правда! На этом месте должен стоять другой Храм, в тысячу раз прекраснее. Потому что он будет истинным! А это… нагромождение камней, скрепленных кровью человеческой. Кто его построил?! Ирод! Человек, перерезавший половину своей же родни, разве может дать что-либо хорошее, святое? Вдумайтесь, слепцы безверные!

Безверные и так стояли в задумчивости. Фома даже перевернул носком ноги булыжник, наполовину вросший в землю, и, ничего под ним не найдя — в смысле, следов Бога, — вернул его обратно.

Следующие десять минут прошли в полном безмолвии. Даже балагурившие раньше Натан и Яаков молчали, изредка поглядывая на Иешуа. А он как будто и не бушевал только что — шел себе спокойно, как на прогулке, мурлыкал что-то под нос. Сказал и сказал. Проехали. Настроение у него менялось-чуть ли не поминутно…

Так и дошли до храмовой горы.

Войти в храмовый комплекс можно разными путями. С западной стороны — двое ворот: ворота Кознов и ворота для неевреев. С северной стороны, возле крепости Антония, — ворота для скота. С юга — Тройные и Двойные ворота: для входа и выхода, соответственно. Из города к ним ведет лестница со ступенями разной величины — поднимающемуся приходилось постоянно смотреть под ноги, иначе оступишься. А сделано это для того, чтобы люди не могли подойти к Храму с высоко поднятой головой. Гордыню оставь, входящий в Храм!.. Дальше — проход через подземную часть, через конюшни и местный скотный двор — и выход на площадь перед Храмом. Этот путь избирают праведники, ведь перед лестницей оборудовано большое количество микв — специальных ванн, для ритуального омовения: нельзя идти в Храм, не смыв с себя грехи. Когда-то давно этим путем в Храм вошел Петр, ведя с собой двенадцатилетнего Иешуа…

Сегодня Иешуа избрал совсем другой путь. Он шел в Царскую Базилику. Торговая галерея, носящая это название, располагалась внутри южной стены комплекса. Выхода на площадь из нее не было, но зато вид открывался самый лучший.

Путники поднялись с Терапийона — улицы, идущей параллельно восточной стене, на лестницу, которая ведет к Царской Базилике. Несколько шагов, по горячим камням, отполированным тысячами ног, и вот она — долгожданная прохлада. Непомерной длины галерея никогда не видела солнечных лучей. Скудный свет, который проникал между колонн, падал лишь на спины торговцев да на их товар. Кстати, торговать на освещенной стороне галереи было куда престижнее, чем у стены, где даже днем горели масляные светильники и факелы.

Толстый слой грязи на полу делал шаги бесшумными, но сандалии и босые ноги в них сразу пачкались — верный путь к грибковым заболеваниям. Подумать только, сколько гадости гнездится в этой жуткой смеси голубиного помета, пыли, плевков я прочих нечистот! Вообще, удивительно, как половина Иудеи еще не вымерла от разнообразных болезней, для распространения которых здесь имеются все условия: жара, влажность, грязища. А чего стоят эти омовения в общественных бассейнах и миквах? Естественно, Петр привит от всего, что известно медицине, а простые иудеи как живут?

Как, как… Так и живут. Забавно осознавать, считал Пётр, что скорректировать ход Истории в любой момент может не нёпонятный «слом», а простая инфекция, подхвати ее главный объект операции. Хотя что тут забавного?..

Петр протискивался вслед за Иешуа в гудящей толпе разномастного люда, как всегда-в любое время, будь оно праздничным или нет, — набившегося в галерею. Иешуа шел целеустремленно, будто собирался что-то здесь приобрести, а ученики и Мастер старались удержаться за ним, хоть это было и непросто.

Он остановился у голубятников. Целый ряд разновеликих клеток, плетенных из лозы, располагался в самой середине Царской Базилики. Голуби — очень ходкий товар. Чистая птица. И пусть не вполне адекватная — в смысле почтения к Богу! — но позволительная замена: ее можно принести в жертву, если нет средств купить ягненка.

Остановка Иешуа заставила Петра напрячься. Согласно Писанию здесь и сейчас должно произойти то, что потомки назовут «изгнанием торговцев из Храма». Как там, у евангелиста… «И, сделав бич из веревок, выгнал из храма всех…» Невежды! Где имение, а где наводнение. Торговая галерея к Храму никакого отношения не имеет, хотя бы по архитектурному расположению. Царская Базилика специально построена так, чтобы из нее к Храму попасть нельзя было, не пройдя ритуального очищения. Фигурально выражаясь: мухи отдельно…

И опять что-то шло не так.

Никакого раскидывания товара, никаких веревочных плеток, никакого буйства. Вся дорожная воинственность Иешуа мгновенно куда-то пропала. Сейчас он покладистый покупатель, с улыбкой торгующийся с продавцами голубей. Вокруг ученики. Мир и спокойствие. Ошибочка вышла, господин Биг-Брэйн! Опять просчет. Уже в который раз. Причина? Загадка, загадка, сколько можно повторять!.. Легко придумать десятки причин, и все они окажутся неверными. То ли матрица уже успокоилась и вжилась в сознание объекта, то ли это очередное затишье перед бурей. А может, Иешуа просто струсил? Он так активно собирался покорить Иершалаим, поставить этот город на колени, а теперь что? Никакой злобы Мастер не чувствует. Даже святой.

Тем временем между Иешуа и одним из торговцев происходил диалог:

— Доброго дня, хорошей торговли. — Обезоруживающая улыбка Иешуа, и в ответ ему такая же — профессиональная, торговая, в гнилозубом исполнении иудея средних лет в грязном хитоне.

— И ты здравствуй, добрый человек. Голубка купить желаешь? Пожалуйста, белые, сизые, черные. Какого тебе?

— Дай мне белого. Вот этого. — Иешуа просунул палец меж прутьев клетки, погладил птицу по спине.

— Пожалуйста! — Голубь моментально вынимается из своей ажурной тюрьмы и вручается Иешуа. — Держи крепче, а то улетит. Иешуа подержал птицу, улыбнулся, прильнул к ней щекой:

— Хороший голубь. Добрый. Кифа, подержи, я расплачусь. Из складок одежды была извлечена горсть мелких монет, и две крохотные лепты упали в грязную ладонь продавца. И сразу Иешуа забрал у Петра покупку.

— Равви! Это же равви из Галилеи! — Голос с дальней стороны голубиного ряда заставил обернуться Иешуа и его провожатых.

— Равви! Ты помнишь меня? — Расталкивая коллег, к назаретянину бежал низенький полный мужичок — Равви! Это я, Иорам…

Иешуа с вежливым удивлением посмотрел на подбежавшего толстячка, нахмурился, вспоминая.

— Ты вылечил мне болячку, помнишь? Смотри, уже ничего не осталось. Мужичок распахнул рубаху на груди, и удивленной публике стало видно розовое пятно — след от зажившего нарыва.

Теперь даже Петр вспомнил этого пациента. Он пришел в первый день врачевания в Капернауме, и Иешуа избавил его от здоровенного карбункула.

— Да, Иорам, я помню тебя. — Иешуа заулыбался опять.

— Равви! Как я рад! — Он полез обниматься, но Иешуа продолжал держать обеими руками голубя и не мог ответить Иораму взаимностью.

Потискав Машиаха, Иорам громко произнес, обращаясь к торговцам:

— Этот человек вылечил меня от страшной болезни. Это равви Иешуа из Нацерета. Он волшебник и чудотворец!

Тут Петру пришлось опять удивиться. Оказывается, в Иерусалиме уже слышали про Иешуа.

— Как? Это он? Где? Пропустите! — со всех сторон слышались голоса, и к Иешуа и его спутникам начали подходить люди.

Очень скоро в галерее образовался затор. Каждый старался прикоснуться к Машиаху, обратить на себя его внимание. А он стоял среди людской массы, прижимая к груди белого голубя, чуть растерянный, но в общем довольный и радостный. Агрессии — ноль.

Со всех сторон раздавались крики:

— Машиах! Излечи меня! Помоги мне!

— Равви! Пойдем со мной, у меня жена рожает, побудь с ней!

— И ко мне, и ко мне тоже! Ко мне зайди!

Петр и ученики потерялись в толпе окончательно. Мастеру, высокому по здешним меркам, было видно поверх голов, как Иешуа, улыбаясь, касается рукой людей, чуть кланяется, говорит что-то. Продавец, у которого была приобретена птица, тянет деньги:

— Машиах, возьми назад! Бери голубя так!

Бог весть, сколько это еще продолжалось бы, не появись в толпе двое священнослужителей. Белые одежды, красные перевязи высокие головные уборы — не заметить невозможно. Что привело их в галерею — неизвестно, но, видно, заслышав опасное слово «Машиах», они, естественно, заинтересовались. Без труда подойдя к Иещуа — люди расступились перед ними, — священники молча оглядели его, переглянулись. Один спросил без преамбул:

— Почему тебя называют Машиах?

Чуть помедлив, Иешуа ответил:

— Спросите у них, — показал рукой на людей.

— У них-то мы спросим, но ты ведь должен был что-то сделать, чтобы тебя так называли. Или ты хочешь сказать, что ты тот, о котором писали пророки?

— А я похож на того, о ком написано? — Иешуа громко рассмеялся. — Народ меня так называет. Значит, ему так хочется.

Священники смотрели на Иешуа с явным неодобрением. Безумцы, провозглашающие себя «мессиями», появлялись в Иершалаиме едва ли не каждую неделю, но только этот собрал вокруг себя столько народа. Народа, который, похоже, верит ему, любит его, стремится к нему. На всех лицах — радость, как будто встретили того, кого ждали очень долго. И еще странность: он ведет себя спокойно, не кричит, не обвиняет Кесаря и первосвященника во всех грехах. Не стремится никого свергнуть; Стоит себе с голубем, тихо, а его все Машиахом называют. Обычно все наоборот — сами псевдомессии вопят о себе, а на них никто внимания не обращает, привыкли уже. Странно…

— Скажи-ка, называющий себя Машиахом, родом ты откуда?

— Нацеретянин я. Из Галили.

Священники улыбнулись. Машиах, как же! В пророчествах сказано, что он должен быть из Бейт-Лехема, а этот из Нацерета.

— Нацеретянин, еще вопрос. Почему ты спокойно с нами говоришь, не винишь нас в грехах и лжи? Ведь мы должны быть противны тебе? — Говоривший раввин наслаждался собой.

Развенчать малограмотного деревенского мужика, возомнившего о себе невесть что, да еще на глазах у толпы, — это удовольствие.

— А может, ты боишься гнева левитов? — добавил второй.

Иешуа не ответил. Люди, окружавшие место разговора, начали возмущаться: вечно эти раввины, жирные свиньи, суют свой нос во все.

— Иешуа; не бойся, скажи им! Они грабят нас, отнимают последнее!

— Да! А сами жируют?

— Скажи им, Машиах!

Народное негодование начало набирать силу. Злобные выкрики в адрес священников стали доноситься отовсюду, еще немного — и дело дошло бы до потасовки, но…

Пустота. Молчание. Словно замолчало постоянно шепчущее море, словно перестал шуметь лес. Тишина вонзилась в сознание Петра, как мог бы вонзиться резкий звук. Он перестал слышать Иешуа. Эмоциональный фон, который Мастер сканировал уже автоматически, на подсознательном уровне, вдруг пропал. Это не блок, не подавление эмоций, это просто отсутствие всякого сигнала, будто бы Иешуа умер. Петр не на шутку испугался. Привстал на цыпочки, вгляделся.

Лицо Иешуа стало спокойным. Никакого веселья, никаких улыбок. Не лицо маска. Он поднял руку, призывая к тишине, гомон потихоньку стих.

— Вы говорите, они грабят вас? — резко спросил Иешуа. Глаза — лазеры, в голосе — металл.

— Ну, да, — как-то нерешительно произнесли в толпе.

— Кифа! Дай мне динарий! — Иешуа безошибочно нашел Петра среди людей.

Поймав монетку, он показал ее всем окружающим и спросил:

— Кто здесь изображен?

Молчание.

— Я вас спрашиваю — кто? Или вы не знаете его имени?

— Кесарь. Тиберий… — донеслось сзади.

— Верно. Тиберий. — Иешуа обернулся на голос. — Значит, эта монета принадлежит ему. Так что же вы ропщете? Отдайте кесарю кесарево. Не жалко. Но никогда не забывайте отдавать Богу — Божье!

Похоже, с самого момента постройки Царская Базилика не знала такой тишины. Слышно было только, как возятся голуби в клетках, как блеют овцы, привязанные к вбитым в стены кольцам. Народ молчал. Молчали и священники.

Вкрадчиво, тихонечко один из них произнес:

— Расходитесь. Это не Машиах.

И как по команде, разочарованная толпа загудела, зашевелилась, зажила. Возникла обычная сутолока, среди которой неподвижно стоял Иешуа с голубем. На лице по-прежнему — ни одной эмоции. Проходящие люди старались толкнуть его, наступить на ногу, плюнуть на одежду.

— А мы тебе почти поверили. Обманул ты нас, галилеянин. — Горбатый старик с укором смотрел на Иешуа.

Отвернулся, пропал в людском потоке.

Иешуа вздрогнул, поискал глазами рассеянных по толпе учеников, показал на выход. Встретились на лестнице, у выхода из Царской Базилики. На лицах вопрос: а за тем ли мы сюда шли? И вообще — зачем мы сюда шли?

Петр внимательно смотрел на Иешуа, ждал его реакции. Проникнуть в его мысли он по-прежнему не мог, будто и не было никаких мыслей. А Иешуа задумчиво чертил носком сандалии на камне невидимые узоры, прижимал к груди голубя, молчал.

— Равви, ты был прав. — Иуда заговорил первым. — У них нет веры.

— У них нет, — кивнул Иешуа. — А у вас есть?

Неловкая пауза. Обмен взглядами.

— Да. — Иуда выступил вперед.

— Да. — Яаков.

— Да. — Левий.

— Да. — Андрей.

— Да. — Натан.

— Да. — Фома.

— Да. — Иоанн.

Открывшего было рот Петра Иешуа остановил жестом:

— Не отвечай, Кифа. Про тебя я все знаю. Вздохнул, оглядел учеников, сказал:

— Спасибо вам за веру. Пойдем отсюда. Здесь нам пока подчеркнул голосом слово «пока», — делать нечего. Короткая пауза — смена настроения.

— Давайте-ка, друзья, перед дорогой в Галиль зайдем в Бейт-Хананию, к моему хорошему другу Лазарю. Это близко, грех не зайти, я его давно не видел… Да и вы познакомитесь, у него замечательные сестры — Марфа и Мирьям. Йоханан, тебе они понравятся! — Иешуа задорно подмигнул.

Кумранский аскет, похоже, даже смутился от этих слов: отношения с противоположным полом у него всегда строились неважно.

Когда окраина Иершалаима осталась позади, а Бейт-Ханания только завиднелась в конце безлюдной дороги, Фома спросил Иешуа:

— Равви, твои слова «Богу — Божье», это про жертвоприношения?

— Нет, Фома. Господу не нужны жертвы. Вспомни пророка Йешаягу: «К чему мне множество жертв ваших? Я пресыщен всесожжениями овнов и туком откормленного скота, и крови тельцов и агнцев и козлов не хочу. Не носите больше даров тщетных; курение отвратительно для меня; новомесячий и суббот, праздничных собраний не могу терпеть». Помнишь?

Фома неуверенно кивнул. Этих строк пророчества он не слыхал, видимо, раввины сознательно не читали их людям. Но Иешуа он верил.

Назаретянин, подумав, продолжал:

— Богу… Богу нужно вот что!

Из-за пазухи резким движением был выпущен голубь, купленный накануне. Птица, не сразу осознав, что ей предоставлена свобода, несколько секунд летела возле земли, а потом взмыла вверх.

— Вот что нужно Богу! — закричал Иешуа, глядя в небо. Ученики подняли головы и увидели, как рядом с отпущенным голубем возник второй — тоже белый, и сразу — третий, и четвертый, и пятый… и восьмой, и девятый. Девять голубей летели невысоко, летели скошенным строем, что, по мнению Петра, голубям свойственно не было — не журавли, но летели странно неторопливо, почти паря, описывая длинный круг над головами девяти странников, стоящих на пустой дороге, повторивших этот круг еще раз, а потом, тем же строем, устремившихся к северу.

Был один голубь за две лепты — стало девять. Чудо. К слову, в каноны не попавшее, Петр не помнил. Разве что в апокрифе, в детском Евангелии от Фомы… Так там мальчик Иисус оживил глиняных птичек… Впрочем, Фома — вот он. Как преломится в его голове только что увиденное, а потом в головах тех, кто понесет это чудо дальше — по векам?..

— Он же был один, — растерянно сказал Фома. — Я тоже был один, — засмеялся Иешуа. — А теперь нас — тоже девять. А этот город… — Иешуа обернулся к скрывающемуся в дымке Иершалаиму, — этот город будет наказан за безверие. Жестоко наказан. Но не сейчас. Сейчас — рано. Потом. Позже. Пойдемте, нам предстоит радостная встреча и теплый прием в доме друга.

И по-прежнему — тишина. Ни одной мысли, ни одной эмоции. Как ни старался Мастер, он никак не мог услышать Иешуа. Такое с ним было впервые. Даже Иоанна куда более сильного паранорма, по возможностям сравнимого с Петром, всегда было слышно, даже когда тот блокировался, слышно, хотя бы, что блокировался, а здесь… Матрица, матрица, что ж ты за штука такая страшная? И где предел твоей силы? Да и есть ли он, предел? Но тогда — что станется с Иешуа завтра? Через год? Через десять лет?.. Уже сегодня Иешуа сильнее его, Петра. Да что там сильнее всех Мастеров, работающих на Службу! Двенадцать процентов мозга, двадцать, тридцать… А если все сто?.. Страшно!.. Только ста — не будет. Финал известен и неизбежен, и матрица тут — ни при чем…

Но отныне, по сути, Мастер Петр превращался из руководителя операцией в обычного зрителя. Разве что очень активного. Иешуа не вышел из-под контроля он взял контроль в свои руки. Что-то будет?..

Поживем — увидим.

А к Бейт-Ханании тем временем уже подошли.

ДЕЙСТВИЕ — 3

ЭПИЗОД — 2

ИУДЕЯ, ВИФАНИЯ, 25 год от Р.Х., месяц Адар

Очередная иудейская деревня, думал Петр, очередная дыра посреди земли. От Иерусалима полтора часа ходу, а бывать здесь не приходилось. Да разве только здесь? Тысячи подобных деревень, и все — мимо Петра. Да и зачем они ему? Он не экскурсант, а дел здесь никаких ни у Службы, ни у него, Мастера, нет и, хотелось бы верить, не предвидится. А вот Иешуа неспроста сюда направился… К другу в гости, видите ли!.. Винца галилейского попить!.. Как же, ждите! Все идет по канону. Еще одно чудо нас ждет, господа апостолы. Готовьтесь. Богатый сегодня денек на чудеса выдался, однако…

Петр размышлял об этом спокойно, или, точнее, успокоенно. Чудо значит чудо. Хватит бессмысленно удивляться, проехали. Удивлялка сломалась. По названному канону здесь, в Вифании или, если угодно, в Бейт-Ханании, должно произойти воскрешение из мертвых. Раз должно, значит, произойдет. Или не произойдет. Канон, как много раз подтверждалось жизнью и экспертом Службы Клэр Роджерс, — не догма для Истории. Он вторичен. Или третичен. Или даже десятеричен, не подсчитать. А от живой и назойливо реальной Истории Петр уже подустал маленько — больно много сюрпризов. Голуби эти, опять же…

— Поглядите-ка, братья, кто идет. — Иешуа вытянул руку, указывая на женскую фигурку, торопливо спускающуюся с холма.

Путники стали вглядываться: вроде женщина идет, в руках несет что-то… Почему Иешуа обратил на нее внимание?

— Кто это, Равви? Мы неузнаем…

Иешуа, улыбаясь, продолжал смотреть на приближающуюся фигурку.

— Это чудесная девушка, братья. Ее зовут Марфа, и она — младшая сестра Лазаря, тоже очень доброго человека. Поспешите же, я познакомлю вас с нею.

Они ускорили шаг и вскоре встретились с «чудесной девушкой Марфой». Петр еще за сотню метров почувствовал, что девушка переживает, несет в себе сильное горе, Иоанн тоже это ощутил, а обычно проницательный Иешуа — как будто и ничего. То ли притворился, то ли действительно не уловил совершенно отчетливых волн скорби и горя — хотя должен был. А посему следовало предположить, что Иешуа опять что-то задумал.

— Марфа! Здравствуй, Марфа! Сколько ж мы с тобой не виделись?..

Иешуа спешил к девушке с буквально широко открытыми объятьями, на лице самая приветливая из улыбок.

— Иешуа? Ты?.. Откуда ты здесь?.. — Она подняла глаза от дороги, явно удивилась, увидев неожиданных путников и среди них — старого знакомого, но радости — никакой.

Было видно, что женщина заплакана. Молодая, симпатичная, тоненькая — глаз не оторвать. Даже припухлость лица от обильных недавних слез не убивает красоту. Ученики Иешуа, все, как один, уставились на нее — ничего себе подруга у Машиаха! Иоанн — тот вообще рот открыл. Буквально.

— Марфа! Что случилось? Кто тебя обидел? Куда ты идешь? — Веселость Иешуа мгновенно пропала, появилась озабоченность, посыпались вопросы.

— В Иершалаим, Иешуа… Я вправду рада тебя видеть, но…

— Не ходи туда, Марфа, там нет ничего хорошего. Все хорошее само к вам идет. — Еще одна бездарная попытка пошутить.

Петр, все понимающий, знающий ситуацию, в которую Иешуа — сознательно или нет — вел учеников, начинал раздражаться. Если несознательно, если он не знает ничего — почему такая крестьянская тупая веселость? Видно же, что у девушки горе… А если осознанно, что тогда за игра в театр? К чему?..

— Иешуа, ты не знаешь… Лазарь… Брат мой…

— Твой брат — мой старый друг. Вот веду своих новых друзей с ним познакомиться.

— Он умер, Иешуа. Четыре дня назад.

Все-таки осознанно, решил Петр. А ты неплохой актер, назаретянин, я всегда это знал… Он наблюдал за мимикой Иешуа, когда Марфа произнесла первые два слова: «Он умер». Удивление, ужас, боль, горе — все это последовательно проявилось на лице Иешуа. Он обернулся к ученикам — в глазах слезы! — сказал:

— Вы слышали? Лазарь умер!

Бедняги! Они даже не знали, как реагировать. Жалко, конечно человека, но Лазарь-то этот — чужой им, скорбь изображать нелепо, но Машиах так убивается…

А Иешуа продолжал с абсолютно искренней — Петр руку на отсечение готов был дать! — болью:

— Лазарь… Друг мой… Марфа, отведи меня к Мирьям, покажите мне его могилу! — Иешуа взял женщину за руку и поспешил, чуть ли не бегом, вверх по дороге.

— Иешуа, я… — Марфа попыталась высвободить руку, — я в Иершалаим собралась, возлить миро на жертвенник, голубя принести в жертву — в память о брате. Ты лучше отпусти меня, а сам иди к сестре, утешь ее, если сможешь.

— Не надо больше жертв. Лазарь умер — не убивай еще и голубя. Пусть поживет птица. Это дурной обычай — приносить в жертву Богу живых существ. И миро побереги… Пойдем скорее домой.

Слова Иешуа возымели действие: Марфа, утирая слезы и по-прежнему всхлипывая, повела путников в Вифанию, к дому Лазаря.

Там было много народу. Немудрено! Богатый человек, хорошо известный и в своей Вифании, и в соседних Виффагии и Вифлееме — Лазарь был любим многими за свою доброту и гостеприимство. Поэтому около дома толпились десятки желающих проститься с другом и добрым соседом. Мария, которая осталась в доме за главную, уже пятый день принимала сочувствующих и скорбящих. В день похорон Лазаря, по обычаю, она собрала поминальный пир, на который стеклись люди со всей округи. Припасы давно бы кончились, не пусти кто-то клич о том, что сестрам Лазаря надо помочь после смерти брата, и теперь в дом нанесли множество всякой снеди и несколько десятков больших кувшинов вина. Однако употребить все это можно было лишь через три дня — соблюдение недельного траурного поста позволяло прикасаться пока только к хлебу и воде.

Друзья брата все приходили и приходили. Многие — со сбритыми в знак траура бородами, почти все — в голубых траурных вретищах. Вот и еще идут, печально подумала Мария, глядя на дорогу, по которой поднимались какие-то незнакомые путники. Странно — с ними же идет Марфа. Забыла, может, что…

Мария — старшая сестра Марфы, женщина не слишком красивая, но всегда добрая и приветливая, стояла на крыльце огромного, по здешним масштабам, дома, совсем по-русски, по-бабски, умиленно заметил Петр, сложив руки на груди, и пыталась разглядеть, кто же еще прибывает к ним. Она уже отплакала свое: бытовые хлопоты отвлекают от горя, и теперь на ее лице не было той открытой печати скорби, которую все еще носила более эмоциональная и куда болеет юная Марфа.

— Мирьям! — Один из пришельцев, лица его пока было не разобрать, отделился от поднимающейся по улице группы и бегом пустился к крыльцу дома.

Да это же Иешуа-назаретянин, сын древодела Иосифа!.. Женщина удивленно подняла брови: вот уж кого не ожидала увидеть…

Иешуа подбежал к ней, обнял, уткнул лицо в волосы, забормотал:

— Ох, Мирьям, Мирьям! Как же мы теперь без Лазаря?..

— Здравствуй, Иешуа, я рада тебе. Хорошо, что ты пришел. Я слышала — ты учишь людей в Галилее. Вот уж не думала, что ты так скоро узнаешь о нашей беде…

— Я учу не только в Галилее, но всюду… А узнал я только что, от Марфы. Мы шли к вам, просто погостить шли, были в Иершалаиме, и вот…

— Проходи в дом, отдохни, умойся, — перебила Мария. За эти бесконечные дни ей стало тяжко по многу раз выслушивать слова утешения и скорби, и ладно бы искренние, как у Иешуа, а все же лучше оборвать… — С тобой твои спутники?

Ученики скромно стояли возле крыльца, молча наблюдали за происходящим.

— Да, это друзья мои, — кивнул Иешуа, — очень хорошие люди. Это Андрей, это Фома, тот — Натан, а это…

— Заходите все, — опять прервала Мария поток случайных слов. — Не стесняйтесь. Мы всем… рады.

Последнее слово из уст женщины прозвучало как-то глухо и смято: в самом деле, какая тут радость может быть — после смерти близкого человека? Тоже в общем машинальное слово, не к месту и не ко времени…

— В обширном внутреннем дворе дома Лазаря тоже собралось немало людей. Все традиционно для поминок обсуждали, каким славным человеком был усопший. Звучали даже шутки — добрые, наивные, нет-нет да и засмеется кто. Поминки выходили не грустными. Лазарь был бы рад, что его провожают без напускного уныния и долгих пафосных речей. Так, во всяком случае, думалось Петру, хотя Лазаря он знал лишь по скупым строкам канонических писаний. Но не это занимало его мысли сейчас, совсем не это…

Когда же? Когда?.. Очередное библейское чудо, во славу которого будут ставить по земле храмы, должно случиться сегодня? Или завтра? Или вовсе не должно?.. Лазарь уже четыре дня как похоронен, в евангелиях — тот же срок, но на самом-то деле в такой жаре тело разлагается быстро…

Из разговоров стало ясно, что Лазарь, мужчина сорока пяти лет, долго болел непонятно чем, часто кашлял кровью и умер внезапно — заснул и не проснулся. Похоронили его тем же вечером. Было это четыре дня назад.

— Мирьям, покажи мне могилу Лазаря, — попросил Иешуа.

— Конечно. Пойдем.

Другие гости тоже засобирались к могиле. В итоге из дома вышла целая процессия, человек сорок — пятьдесят.

Могила Лазаря находилась примерно в километре к югу от поселка, у подножия холма, среди множества других, подобных ей могил-пещер. Белый круглый камень, диаметром метра два с лишним, закрывал вход в пещеру, где покоилось тело.

Уже на подходе многие стали доставать заранее приготовленные мешочки с древесным пеплом, чтобы посыпать им голову, — к трауру здесь относятся серьезно, подумал Петр, поглаживая свою темную бороду, хоть и не длинную, но которой, согласно обряду, вовсе быть сейчас не должно. Но он не один такой, вон — все ученики, да и сам Иешуа тоже с бородой, и пусть не косятся на них с неодобрением эти правоверные иудеи: в конце концов, они не на похороны шли, а знакомиться с другом Иешуа. Он же не предупредил о своей смерти.

Хотя… Иешуа-то как раз знал, что их ждет здесь. Не зря он вдруг вспомнил о Лазаре из Бейт-Ханании. Все осознанно, все — и напускная веселость при встрече с Марфой, и блистательно сыгранное горе, когда она сказала о смерти брата… Не Петру вмешиваться в замысел ученика. Это — его поляна, его театр, его жизнь…

Поводы повозмущаться для правоверных иудеев еще не закончились. Вопреки всем законам Иешуа подошел вплотную к могиле, коснулся рукой белого круглого камня. Среди людей прошел ропот, кто-то выкрикнул:

— Что делаешь, неразумный?

Действительно, Иешуа нарушал еще одно правило: к могиле прикасаться может только родственник, да и то с последующим омовением в микве — для восстановления ритуальной чистоты.

Но, словно не слыша голосов осуждения, Иешуа стоял, опершись обеими руками о камень, потом Иешуа прикоснулся к нему лбом: теперь, уже в полной, вдруг упавшей тишине, наблюдающие ждали, что же этот странный — неправильный! — галилеянин будет делать дальше. Иоанн и Петр переглянулись: оба чувствовали нарастающее напряжение, исходящее от друзей Лазаря, готовых применить силу к наглецу, оскверняющему ладно — себя, но главное — могилу.

Дальше — больше.

Иешуа решил повыступать. Как в далеком будущем, в родной Петру России, будут выступать с могилы вождя другие вожди.

— Лазарь умер, — громко, отчетливо, как всегда говорил с многими людьми, произнес Иешуа, — но смерть его лишь во славу!

В аудитории — недоумение: какая слава? Что он говорит?

— Во славу Господа, во славу его наместника на Земле! Вот увидите, продолжал Машиах, — смерть нашего друга принесет вам веру! Веру праведную, единственно приемлемую Богом. Отряхните пепел с голов ваших! Скиньте траурные одежды! Возрадуйтесь, ибо обретаете самое ценное, что можете обрести, возможность вступить в другую жизнь, лучшую и Богу угодную.

Отнюдь не похоронную речь Иешуа прервал громкий женский возглас — Мария заплакала, закричала, заблажила:

— Негодяй, предатель! Что ты говоришь? Какую радость может принести смерть моего брата? Уходи! Уходи сейчас же!

В сторону оратора двинулись трое самых крепких мужчин — в глазах решимость, руки сжаты в кулаки.

Иоанн и Петр отреагировали мгновенно. Короткий мысленный импульс — и девять человек встали перед Иешуа живой стеной.

Ученики, видимо, сами не поняли, что заставило их так поступить, но ни один из них не сомневался, что делает правильно, — Машиаху угрожают, его надо защитить. Три иудейских активиста, завидев такую картину, в бой бросаться раздумали, притормозили, но злость осталась. Она хорошо чувствовалась.

— Мирьям! Люди! Верьте мне! Я покажу вам, что слова из уст моих правдивы… Вы любите Лазаря?

Тяжелое молчание.

— Это простой вопрос, — повторил Иешуа. — Вы любите Лазаря?

Он медленно оглядел собравшихся, словно желая заглянуть каждому в глаза.

— Любим, — подал голос один из трех иудейских богатырей, — и не позволим тебе, галилеянин, осквернять его могилу!

Иешуа остался доволен ответом. Тем более что решительное «не позволим» так и осталось ничем не подкреплено. Как стояли, так и стоят — только глазами полными ярости его поедают. Миг — и съедят, ничего не останется. Конец проекту «Мессия».

Но Иешуа точно знал, что до конца еще ох как далеко. Петр в данном случае имел в виду, естественно, никакой не проект, а именно маленький театр под открытым небом Вифании.

Теперь Машиах решил апеллировать к родственникам.

— Марфа, Мирьям! Мы знакомы давно. Наши отцы были хорошими друзьями. Между нами никогда не было раздоров. Вы знаете, как я люблю вашего брата. Так скажите мне, разве не были бы вы рады, если бы Лазарь был жив?

— Зачем задаешь пустые вопросы? Зачем издеваешься над нами? — Мария, не стесняясь слез, гневно смотрела на Иешуа. — Уходи, прошу тебя! Не мучай нас!

— Меньше всего я хочу причинить вам боль. Верите мне?

— Не верим! — хор голосов.

Удивительное единодушие. Петр даже удивился. Веры нет, нет того топлива, на котором, по его, Мастера, разумению, работает фабрика чудес в голове Иешуа. Есть только ненависть, желание избавиться от этого выскочки-назаретянина…

— Ну и не надо, — неожиданно сказал Иешуа. — Похоже на то, что Лазарь живой нужен только мне, а этого вполне хватит. — Это было произнесено тихо, почти про себя. — Иуда, Яаков, помогите мне отодвинуть камень.

— Он хочет отодвинуть камень! — Три молодца не выдержали, тяжело сопя, поперли на стоящих цепью защитников Иешуа. К ним присоединились еще семь или восемь человек. Перевес, однако…

Первым объектом атаки был избран субтильный Варфоломей. Юношу схватили за грудки и просто отбросили назад, исключив тем самым из дальнейшего «веселья». Но те, кто остался…

Вряд ли Дэнис или тем более Клэр поддержали бы сейчас Петра. Но он был Мастером, он имел право принимать решения, и плевать ему было на мнение любого начальства. Включая самое высокое.

Мастер взял на себя тех троих. Аккуратным ударом ребра ладони по кадыку вывел из строя одного, затем руки сами сцепились под прямым углом в замок, и правый локоть мощно обрушился в височную кость второго, а третий был выключен простым и неэлегантным ударом ногой в пах. На все про все — пятнадцать секунд: зачетная норма по самообороне в Службе, по пять секунд на каждого. Молодец старичок, покоптишь еще небо! А что там на других фронтах?..

Картина была живописная. Двое повисли на громиле Яакове — тот вертелся, не в состоянии их сбросить. Андрею сразу не повезло: он уже лежал с разбитым носом в пыли, а его мутузили ногами три иудея. Еще один схватился с Иоанном и, похоже, проигрывал: годы занятий в Кумране научили Богослова-Предтечу суровой мужской игре — рукопашному бою без правил, или по-простому — безжалостной драке. Иуда тоже не дал себя в обиду — его поверженный противник валялся лицом вниз с окровавленным затылком, а бывший зилот уже искал глазами, кому бы помочь.

— Бери Яакова, я к Андрею! — крикнул Петр и получил в ответ короткий кивок.

За Фому беспокоиться было нечего — тот, кажется, просто своей массой задавил двух нападавших и теперь тоже спешил на помощь друзьям.

Яакова быстро, освободили от груза двух иудеев, зафиксировав их на вифанийской сухой земле нокаутирующими ударами, а вот Андрей успел получить свое — впоследствии обнаружилось, что у него поломаны ребра и отбиты почки. Троих усердных драчунов от него оттащили и убедительными, хотя и болезненными жестами объяснили им, что драться нехорошо.

Потери после битвы оказались небольшими, если не считать стонущего Андрея; ушибся, падая, Натан; Иоанн в кровь разбил кулак, Фоме порвали рубаху, а Левию вообще врагов не досталось. По сравнению с плачевным состоянием нападавших трое без сознания, у одного сломана рука, еще один так и не разогнулся, все за ушибленное достоинство держится, а остальные ковыляют прочь с поля брани, ученики отделались очень легко.

Петр вовремя вспомнил: тот, который от него в кадык получил, так и лежит, хрипя, посинел весь, задохнется не ровен час. Это уже смертоубийство будет, некрасиво. Мастер подошел к нему, энергично, обеими руками сдавил шею с боков, и кадык встал на место. Пострадавший задышал часто и жадно, лицо его стало розоветь.

Самое интересное, что за время потасовки ни один из напавших не покушался на Иешуа. Дрались только с учениками, а о самом главном возмутителе спокойствия как бы и забыли. Впрочем, Петр был спокоен за Иешуа: кто-кто, а он-то защитить себя сможет. И драку мог бы предотвратить, да, видимо, хотел посмотреть, на что способна его команда. Что ж, экзамен — если это и впрямь был экзамен — они выдержали…

Но оказалось, что никакой не экзамен, а обыкновенный, хотя и жестокий маневр, имеющий целью отвлечь всех присутствующих от действий самого Иешуа.

Драка остановилась, и все увидели: круглый камень, который, закрывал вход в могильную пещеру, был отодвинут. Образовался неширокий проем, внутри чернота. Логично, усмехнулся Петр, пока все били друг друга почем зря, Иешуа откатил камень без помех. Вряд ли он, этот круглый известняковый блин, был тяжелее того, что Иоанн поднимал перед Иродиадой; Простое дело для паранорма.

Это надругательство над могилой зрители снесли молча. Даже Марфа и Мария, видимо, уже смирились с тем, что воинство Иешуа пришло сюда осквернять святыни и грабить мирных жителей. Женщины молчали, смотрели зло, даже не плакали.

Злобы, надо сказать, было вообще много. Темная, острая, пахнущая гнилью, она ощущалась Петром очень явно. Странно, но в пестрой палитре запахов Мастера запах злобы был близок запаху горя… Впрочем, реальный запах тлена чувствовал не только он. Все, кто стоял близ входа в могилу, невольно поморщились: четыре жарких дня для тела Лазаря не прошли даром.

Невзирая на это, Иешуа вошел внутрь и растворился в темноте.

Все ждали, что же будет дальше. Иешуа не выходил долго. Люди стали усаживаться на землю: никто не хотел уходить, не узнав, чем закончится злая комедия.

Кто-то выкрикнул:

— Он что, Лазаря оживить хочет?

В ответ ему засмеялись — о сохранении благоговейного уважения к мертвому после такого уже никто и не думал.

Ученики на смех не ответили. Они хранили каменное выражение лиц, и только Андрей морщился от боли — досталось ему изрядно.

В душе же у каждого из учеников сейчас был полный сумбур: правоверный израильтянин вел невидимую борьбу с раскольником-революционером. Иешуа, будь он хоть трижды Машиах, осквернил могилу. Это факт. Но почему-то ученики верили в то, что дело, которое задумал Равви, — правое, и потревоженный мертвец — ничто по сравнению с…

С чем? С «правым» делом? Но никто из них, думал Петр, замечательных ребят, не может сформулировать ту идею, за которую они бросились в драку пять минут назад. Машиах повел, а они пошли… Эх, ребятишки! Знали бы вы, во что ввязались. Самое крамольное, что вы можете себе представить — именно это ваш Машиах и задумал. Покамест вы идете, влекомые силой его личности, но потом, гораздо позже, пойдете сами по той дороге, что Он вам укажет. И вести вас будет его Вера, которая станет вашей. Та самая, которую не измерить и не взвесить, за которую Петр сам готов был буйную голову сложить в местном иудейском бурьяне. Не за свою веру, а, по сути, за веру всех тех своих современников, над чьими кроватями висит распятие, тех, кто ходит по воскресеньям в церковь и у кого слом мог отнять эту веру…

А вот, к слову, и Лазарь.

… Петр услышал, а точнее, это вломилось ему в мозг: что? как? почему?..

Все, бывшие в этот момент возле могилы, задали себе эти немые, но очень для Петра громкие вопросы. Даже не себе, а своим глазам. Но увиденное было реальностью — в проходе, чуть пригнувшись, стоял ч amp;ловек, целиком, с головой, замотанный в белую ткань, пропитанную маслом, — так обычно хоронят здесь покойников. На полсекунды в сознании каждого появилась суперкрамольная мысль это сам Иешуа, обмотавшись покрывалом, стянутым с мертвеца, решил так пошутить. Но назаретянин с довольной улыбкой возник в проходе следом за человеком в белом, чуть подтолкнул его в спину — иди, мол, нечего тебе здесь делать больше.

Лазарь — то есть тот, кто, по идее, должен быть Лазарем, — сделал несколько шагов вперед, споткнулся, схватился за камень, чтоб не упасть. Иешуа позади хлопнул себя ладонью по лбу — вот ведь не сообразил! — и со смехом стянул материю с головы человека.

Все это время наблюдавшие сие странное действо не проронили ни звука, но теперь, когда в вышедшем из могилы они узнали Лазаря, поднялся крик, началась паника, кое-кто развернулся и пустился наутек. Мария и Марфа плакали молча, глядя на воскресшего брата, как на… чудо? Да, чудо и есть. Остатки сомнения еще пытались возразить, что это не Лазарь, а заранее посаженный в могилу человек, похожий на их брата, и все это — не более чем издевательский розыгрыш злого Иешуа, но эти мысли стремительно исчезали. Перед ними был действительно их брат. Настоящий. Бледноватый, конечно, да и глаза слегка ошарашенные, но ведь оно и понятно — полежи-ка в могиле четверо суток!

Иешуа, легонько поддерживая Лазаря за руки, свел его вниз, к сестрам, взъерошил ему волосы, улыбаясь, сказал:

— Ну, что, неплохо сохранился? Не испортился?

Марфа осторожно дотронулась до лица брата, который до сих пор не проронил ни единого слова.

— Лазарь… Брат… Это ты? — Женщина не верила тому, что видит.

— А кому… — сказал Лазарь хрипло. Откашлялся. — А кому ж еще быть, как не мне?

— Брат! — Теперь уже Мария бросилась на него с объятьями, стала разматывать белое полотно, облепившее Лазаря, вытирать ему тело краем своего платка.

Петр, наблюдая эту мелодраматичную картину, не забывал проверять эмоциональный фон учеников Иешуа и в который раз попытался услышать самого Машиаха. Это, конечно, не удалось, а мысли ребят отчетливо улавливались. Странно — никакого удивления. Будто так и должно быть. Та самая гордость за своего Учителя — есть, удовлетворенность от выполненного дела — тоже имеется, но восхищения, шока, восторга — ничего такого нет. Будто они уже привыкли к причастности чудесам, творимым Машиахом, и воспринимают воскрешение Лазаря просто как очередной успешный эксперимент. Похоже, промыл ты им мозги, Иешуа, прежде чем приблизить к себе. А может, оно и правильно — лишние эмоции могут повредить в решающий момент.

А театр между тем продолжался.

Марфа и Мария повели брата под руки домой, щебеча наперебой всякую всячину, начиная от того, как они по нему скучали, заканчивая тем, что дома много еды. Лазарь рассеянно кивал головой и все оглядывался на Иешуа — идет ли тот следом? Интересно, понял ли он, что с ним произошло?..

— Пока нет. — Иешуа, как всегда, внезапно ответил на мысленный вопрос расслабившегося Петра. — Пока не понял, но я ему еще объясню. Ему нужно время. Иешуа явно был доволен собой.

— Завтра пол-Иудеи заговорит об этом, как ты думаешь, Кифа?

Петр кивнул:

— Точно. А послезавтра — вся Иудея. А еще через пару дней об этом узнает первосвященник, и вот тогда у нас начнутся проблемы.

— Ну, к этому времени мы уже будем почти дома. Хватит, Погостили в Иудее и будет. Пора домой. Там еще немало дел. Ты готов, Кифа?

— Всегда готов, Иешуа.

Как юный пионер, добавил он мысленно, не блокируясь, — пусть Машиах в очередной раз удивится странным мыслям странного человека.

К Иешуа подбежала Мария, ничего не говоря, упала перед ним на колени, опустила голову, обняла ему ноги.

— Ну, Мирьям, перестань. Что ты, вставай! — Иешуа попытался высвободиться.

— Иешуа, прости нас, неразумных, пожалуйста, прости! — Женщина перевыполняла дневной план по слезам — лицо ее опять было мокрым.

— Да о чем ты говоришь, Мирьям? Я знаю, как тяжело начать верить. — Иешуа присел перед ней. — Но теперь-то у тебя сомнений нет?

— Нет, Иешуа, нет! Я думала, что…

— Я знаю, о чем ты думала. Не надо, не рассказывай. Иди к брату, ты ему сейчас нужна — у негомного вопросов, постарайся на них ответить. А мы скоро подойдем, хорошо?

— Да, Иешуа, приходи! И друзей своих бери. Мы устроим праздник. Иешуа, спасибо! — Мария плакала и смеялась одновременно, размазывала по пыльному лицу слезы.

— Не за что. Иди, Мирьям, мы скоро. Женщина, шепча благодарности, попятилась, а Иешуа махнул ей рукой:

— Да иди же, смешная…

И тут же обратился ко все еще стонущему Андрею:

— Где больно, Андрей?

Петр облегченно вздохнул — все, еще одно маленькое чудо, и хватит на сегодня. И так денек выдался напряженный.

Спустя десять минут, а именно столько потребовалось на приведение Андрея в порядок, Иешуа с учениками уже бодро шагал в сторону дома Лазаря. Петру не давал покоя вопрос — что все-таки заставило Иешуа зайти в Вифанию?

Сняв все мысленные блоки, он обратился напрямую к Машиаху:

«Ты ведь знал о смерти Лазаря? Мы неспроста сюда пришли?» Чуть помедлив с ответом, не оглядываясь, Иешуа ответил:

«Да. Знал. Он позвал меня».

«Позвал? Как?»

«Во сне. Он мой старый друг, я чувствую его очень хорошо. Ты ведь знаешь о связи матери и ребенка? Когда ребенку больно — мать это чувствует».

«Да, конечно».

«Вот и между старыми друзьями тоже есть нечто подобное…» Петр не мог сопоставить услышанное с личным опытом — работа Мастера не располагает к приобретению друзей. Приятели — да. Надежные партнеры — обязательно. Но друзья…

«Тогда к чему этот спектакль, Иешуа?»

«…Мы зайдем познакомиться с другом…»

«Спектакль?.. Это что-то римское, да?.. Решил поберечь учеников — они и так уже чудес насмотрелись».

«Да уж? Поберег. Не ты ли их лишил способности удивляться?»

«Для их же блага, Кифа. И ты это понимаешь».

Петр понимал.

Вечером того же дня многочисленные съестные запасы, накопившиеся в доме Лазаря, были существенно сокращены. Еще недавно скорбевшие люди вовсю веселились по странному поводу — сформулировать его никто толком не мог. Воскрешение? Да, наверное, но звучит слишком напыщенно. Выздоровление? Но умершие не выздоравливают. Впрочем, какая разница — Лазарь жив, весел, как всегда, остро шутит, и ладно. Что еще надо? А о путях его возвращения на грешную землю никто не задумывался — Иешуа позаботился, чтобы гости не относились к вновь обретенному Лазарю как к воскресшему из мертвых. Все были просто рады его видеть. Такого напряжения, как в Кане, после чуда с вином — не было.

Мария долго не могла подобрать слов благодарности и, так их и не подобрав, просто подошла к Иешуа, лежащему за столом, села у его ног, поставив рядом кувшин с дорогущим, сногсшибательно пахнущим миром.

Петр подумал: это не должно уйти от внимания публики, это важный исторический момент. И в тот же миг все жующие, пьющие и разговаривающие люди затихли и повернули головы в сторону Иешуа.

Мастер поймал укоряющий взгляд Машиаха: зачем, Кифа?

Мария молча смочила в масле кусок ткани и начала обтирать им ноги Иешуа. По комнате распространилось благоухание.

Она делала это медленно, размеренно, по нескольку раз окуная платок в сосуд, не жалея драгоценного масла. Затем распустила волосы — высвободила их из тугого пучка, они распались по спине тяжелой черной волной. Собрав их в подобие кисти, Мария стала вытирать ими ноги Иешуа.

Публика безмолвствовала.

Это было сильнее всяких слов благодарности.

Постепенно праздник вернулся в прежнее русло, люди заговорили, кто-то запел, зазвенела посуда.

Простак Иуда, сокрушенно покачав головой, с сожалением произнес:

— Такое дорогое миро… Лучше бы было его продать. Даже сквозь шум Иешуа услышал это и метнул на Иуду сердитый взгляд. Иуда понял, что сказал глупость, и решил реабилитироваться:

— Ну… продать, а деньги бедным раздать.

Но это не удовлетворило Иешуа. Он подошел и сказал зилоту:

— Иуда, у тебя есть деньги? Сейчас, с собой?

— Да, есть немного. А что, Равви?

— Так вот, пойди и раздай их бедным, если хочешь. А миро это принадлежит Марии, и она применила его сейчас по назначению.

Иуда сидел подавленным — идти искать в темноте бедняков и раздавать им свои скромные сбережения ему не улыбалось. Петр похлопал его по плечу:

— Машиах пошутил, успокойся. — Оглянулся вокруг, спросил: — А где Йоханан? Ты его не видел?

— Там. — Иуда махнул рукой в сторону выхода. — Лучшую девицу себе отхватил и ушел с ней. Шустрый парень.

Девицу? Аскет Иоанн? Интересно… Петр не поленился, встал, вышел из дома в жаркие сумерки. В свете луны он увидел, что под далекой смоковницей сидит Иоанн и что-то рассказывает, возбужденно жестикулируя, а рядом с ним, на почтительном, впрочем, расстоянии, — Марфа. Обхватила руками колени, слушает завороженно.

Мальчик с девочкой дружил, мальчик дружбой дорожил. Детский стишок из любимого Петром двадцатого века.

ДЕЙСТВИЕ — 3

ЭПИЗОД — 3

ГАЛИЛЕЯ, гора ФАВОР, 25 год от Р.Х., месяц Сиван

Вот уже два месяца сидим д этом Богом забытом Назарете, думал Мастер, и до сих пор ничего не произошло. И не происходит. Буквально: Богом забытый городишко! Бог куда-то надолго отвлекся и не вспоминает о своем избраннике, о Мессии, да и сам Иешуа будто забыл о своем высоком предназначении — забросил любимые народом чудеса, никого не лечит, не оживляет, вовсю продолжает плотничать, и делает это с видимым удовольствием. Руки помнят… Ученики недоумевают: неужели все, финита? Походили, пошумели, человека даже воскресили и — конец? Всякий раз, как кто-то пытался завести с Иешуа разговор о продолжении, скажем, высоко, мессианской деятельности, тот тактично или бестактно, в зависимости от настроения, сворачивал на другую тему, давая понять, что об этом он беседовать не желает…

Мать Мария, в отличие от активных учеников, была очень рада тому, что сын наконец надолго возвратился домой, да не один, ас друзьями: в натуральном хозяйстве лишних рук не бывает. И все руки задействованы, все друзья с пользой существуют, зря хлеб не едят.

А может, не стоит зря дергаться, может, оно и к добру — незапланированный отпуск получается. Конец весны выдался сухим, жарким, но не душным — благодать, одним словом. Вот только в Службе скорее всего публика с ума скатывается: столько времени ничего не происходит, и это сейчас, когда операция находится в самой активной фазе! В связи с предполагаемым «скатыванием с ума» Петр отлучки в Службу прекратил, лишних вопросов бежал, затаился, закуклился. Иными словами — расслабился.

Дни его состояли из праздного безделья, необременительных работ по дому, да изредка Иуда с Яаковом приставали к нему, чтоб обучал их приемам рукопашного боя. Такие занятия были полезны для всех. И для Петра в том числе. Какая-никакая, а тренировка. На полянке с мягкой травой он с удовольствием преподавал будущим апостолам азы самбо, карате, таэквондо, ушу и прочих иных рукопашных наук, коим в Службе уделялась масса внимания. Воодушевленные новыми знаниями, ученики тут же старались применить их на молчаливом богатыре Иоанне, но тот лениво и походя блокировал их пока еще неумелые выпады какими-то странными грубоватыми, но очень действенными приемами, которым научился в своей Кумранской обители.

Такая размеренная, неспешная жизнь могла продолжаться еще неизвестно сколько, не скажи Иешуа одним прекрасным, как всегда, утром следующие заветные слова:

— Через три дня будет большое… большая…

Тусовка — мысленно, наугад подсказал Петр, переживавший в тот момент очередной приступ ностальгии по любимым девяностым годам двадцатого века.

— Да, что-то вроде того, — на удивление спокойно, понимающе отреагировал Иешуа. — Большое количество народа соберется на склоне Фавора. И нам надо там быть.

— Как скажешь, Машиах. — Петр внутренне порадовался, что однообразное ничегонеделание, похоже, кончается.

— А с чего это они вдруг все на Фавор придут? — спросил тяжело дышащий после очередной интенсивной «тренировки» Иуда.

— Я их позвал, — просто ответил Машиах. Куда проще: позвал и — точка. А они, значит, услышали… Следующие два дня никто не вспоминал о грядущем событии, а утром третьего встали пораньше да и направились к Фавору. На месте были к полудню. И впрямь: уж позвал так позвал!

Именно с такой мыслью Петр оглядывал тесно разместившуюся на склоне толпу — тысяч пять, не меньше!

— Даже больше. — Иешуа тоже смотрел снизу вверх на собравшийся народ и, как обычно, незаметно читал мысли Петра. — Их здесь пять тысяч двадцать два человека.

Следовало бы в очередной раз удивиться умению Иешуа не навскидку, как легко делал Петр, а абсолютно точно определять количество людей в толпе (читай дальше: овец в стаде, лодок на промысле, рыбы в косяке, звезд на небе и так далее…), но такие мелочи уже не волновали, тем более что занимало иное:

— Но как ты сумел, Иешуа, докричаться до каждого?.. Воображение Мастера Службы Времени не подсказало никакого метода, — кроме, разумеется, технических! — с помощью которого можно было бы собрать в одном месте такое количество людей. Не по радио же он им объявил об этом? До радио, до Маркони с Поповым, еще надо дожить, а возможности телепатии, как это знали современники Петра, пока не предполагали такого мощного влияния…

— Просто все они хотят верить, а значит, могут слышать, — туманно объяснил Иешуа. Он явно торопился. Махнул рукой ученикам: — Пойдемте, братья…

Им предстояло подняться по не очень-то и пологому травянистому склону к плоскому камню метрах в восьмистах выше, который мог служить отличной трибуной. Они шли напрямик, не обходя собравшихся стороной, шли насквозь — через людскую массу, мимо сидевших, лежавших, стоявших мужчин, женщин, стариков, детей, объединенных общим; все они были полны напряжением ожидания. Ожиданием очередного чуда, непреходящим ожиданием Машиаха, ожиданием его слов напутствия, совета или даже приказа, который были готовы выполнить беспрекословно, ибо приказ этот прозвучит из уст того, кому они верят. По-настоящему. Так как ему нужно, как он требует. Вот услышали же и пришли!

Вопрос: что услышали?

Впрочем, Петр не любил бессмысленных вопросов. Бессмысленных в конкретном случае значило — не имевших логического, то есть материалистического ответа. А нематериалистический Петру не требовался. Он его уже знал: услышали…

А тысячами услышанный Машиах поднимался наверх, в гору, как обычный человек, даже не альпинист, а за ним шли его ученики, которые, в отличие от Петра, не искали никаких ответов, особенно материалистических, они такого слова не знали, они просто безоглядно верили в Иешуа. Принцип веры несложен: Учитель всегда прав.

И лишь один из них, то есть Петр, естественно, знал о нем куда больше остальных и не мог не думать постоянно: опасная же игрушка у тебя в руках, точнее — в голове, Иешуа, ох какая опасная!

С ее помощью ты родил самое страшное оружие — веру. Человеческая вера может творить революции, перевороты, войны. Неправедное обращать в святое. Черное — в белое. Может и будет! И сие, к несчастью, совсем не зависит от того, кто принес веру. Будь она в Бога, в дьявола, в коммунизм, в национальную идею, в атомную бомбу или в синдром приобретенного иммунодефицита, так и не побежденного во время Петра. Все, дающие веру, сами искренни в том, что она, ими взлелеянная, принесет только добро и пользу. Вот ты, Машиах из Галилеи, сейчас впервые выступишь перед своим новым войском, — перед первыми завербованными, а сколько их будет впереди! — дашь им понять, что ты хороший командир и никогда не позволишь себе или кому-то еще отдавать бессмысленных приказов. И это правда. Но правда и то, что их не столь уж дальние потомки, дети их детей и внуки их внуков, станут уничтожать друг друга во имя тебя. Бесконечные и лишенные хоть как-нибудь объяснимого смысла войны разгорятся только потому, что одни будут думать, будто верят в тебя правильнее других. Даже понятие возникнет — «религиозные войны»… Ты показал людям, что такое вера, но не успеешь научить ею пользоваться. А если бы и успел?.. Ничего бы это не дало! Потому что вера — оружие, помощнее иного самого смертоносного. Дайте ребенку пистолет и скажите: только не нажимай на этот крючок. Что он сразу же сделает? То-то и оно… Но ты еще ничего не ведаешь, ведь нынче — только начало. Первый камень, который заставит идти круги по воде, будет брошен сегодня. Пять тысяч и двадцать два человека — это уже сила. Быть бы осторожным с нею, да только это — благие намерения знающего будущее Петра и тем не менее исправно осуществляющего операцию «Мессия».

Кстати, об операции.

Позавчера, как только в Службе узнали о готовящемся на горе Фавор сборе народных масс, в эти места были заброшены Техники с аппаратурой, призванной копировать и множить органические объекты. Молекулярные синтезаторы органики полезные в хозяйстве устройства, давно и успешно применяемые во времени Петра. Руководство Службы справедливо рассудило, что именно сейчас должно произойти то, что впоследствии История назовет «кормлением пяти тысяч народа двумя рыбами и пятью хлебами». Петр возражать не стал, хотя уверенно подозревал, что сложная аппаратура не пригодится. Однако эти железяки приволокли-таки сюда, замаскировав под здоровенные каменные валуны и снабдив необходимым количеством расходных материалов для производства не только хлеба и рыбы, но и мяса и вина. Подстраховались, значит. Подумали: а вдруг народ шикануть захочет? Ну-ну. Генераторы-усилители пси-поля тоже были заброшены в свое время, еще в самом начале операции и зарыты неглубоко — чтобы, значит, быстро достать. И зачем, спрашивается? Иешуа и без них, никого не предупредив заранее, уйму народа собрал. Безо всякой техники.

Интересно, а не забыли ли оные Техники, где все это закопано? А то ведь конфуз выйти может — потом, когда операция закончится. Возьмут и не отыщут, где спрятали. А отыщут предки. И это будет поводом к нежданному слому. Потом будет. Может быть.

Опять это «потом всплыло. До „потом“ еще неблизко, нам бы с „сейчас“ разобраться.

Иешуа забрался на высокий камень, как на трибуну, и некоторое время молча смотрел на толпу, расползшуюся по склону. Толпа, в свой черед, тоже молча смотрела на него.

— Я рад, что вы пришли. — Иешуа сказал это и не тихо и не громко, как при обычной беседе.

В первых рядах еще могли поймать его голос, но вот остальные… Однако Иешуа продолжал говорить:

— Это хорошо, что вы услышали зов ваших сердец и не стали сопротивляться ему. Вам воздается. Вы станете, первыми, кто узнает о Царстве Божьем, первыми, кто, может быть, вступит в него!

Машиах по-прежнему говорил, не напрягая голос, не пытаясь кричать, но чем дольше это продолжалось, тем сильнее становилась уверенность Петра, что все доединого в толпе слышат Иешуа, как будто он — рядом. И слух тут ни при чем. Слова, произносимые Машиахом, звучали у каждого в мозгу — отчетливо и громко. Вот и еще раз подтвердилась бесполезность генераторов пси-поля. Матрица и здесь преуспела. Пора бы понять, что — кроме нее! — ничего больше не требуется…

— Вы можете спросить меня, — вещал Иешуа, — о каком царстве ты толкуешь? Я отвечу вам. Не о том, в котором вы привыкли жить, но о другом, которое только ждет вас. Оно существует здесь, на земле, и попасть в него совсем нетрудно, надо лишь верить. Всякий человек, рожденный женой человеческой, живет на нашей земле по древним, непоколебимым законам, казалось бы, свято соблюдаемым священниками и правителями. Но давайте усомнимся в их святости, потому что не надо быть пророком, чтобы понять: никто из власть имущих не соблюдает их, подминает их под себя, делает удобными, выкидывает из них одни слова и вставляет иные, калеча и убивая смысл того, что завещал Господь отцу нашему Моше. И жить по этим искалеченным законам становится все тяжелее. В Царстве Божьем все пойдет по-другому, так, как завещано, но мало родиться на свет, чтобы попасть туда, мало, говорю вам истинно! Надо еще родиться духовно, а это очень непросто. При рождении плоти переживает муки мать ваша, а при рождении духа придется мучиться самому. И многие не вынесут мук этих, откажутся от испытания и не познают никогда благ чудесных, что в Царстве Божьем для них уготованы!

Иешуа постепенно начинал говорить громче, но не для того, чтобы было лучше слышно; а потому, что сам заводился. Речь его становилась все эмоциональнее, все красочнее. Ни единой оговорки, ни одного сбоя — говорил как… Как по писаному? Но ведь это еще не написано нигде. Только будет. Вон Иоанн как слушает внимательно. Им и будет написано. Может статься…

Петр наблюдал за слушателями, фиксируя одновременно каждое слово, произнесенное Машиахом, — ничего пропускать нельзя! — а слушали все по-разному. Те, кто находился в ближайших к оратору рядах, внимали сосредоточенно, едва рты не открыв. Кто стоял или сидел подальше, не являли собой образцовых слушателей — вертели головами, переговаривались, занимались своими делами. Но тем не менее Петр был уверен — вот странность! — что каждое слово, произнесенное сейчас, четко звучит в их разуме и обязательно откладывается на особую полочку, чтобы никогда не забыться. Иначе и быть не может. Иешуа не стал бы всем этим заниматься, если бы не был уверен в результате.

Неожиданно один из стоящих рядом мужчин подался вперед и спросил Иешуа:

— Машиахкак же попасть туда? В то царство, о котором ты говоришь?

— Как твое имя? — Иешуа спокойно отнесся к тому, что его перебили.

— Фаддей, — ответил мужчина.

— Послушай, Фаддей… Послушайте все! Царствие Божье открыто для всех. Дверь в него всегда рядом. Надо только подобрать ключ. В каждом из вас есть малая толика веры. Увеличьте ее, умножьте, пусть она станет огромной, больше неба, и тогда дверь в Царство отворится. Вера ваша будет ключом!

— Но как же мы можем верить в то, о чем не знаем? — В голосе Фаддея сквозило недоверие к самому Иешуа.

Иешуа нагнулся к спрашивающему, пристально поглядел на него, произнес:

— Скажи, ты знал о том, что больного проказой можно излечить одним прикосновением руки?

— Ну, я… — замялся Фаддей. — Нет, не знал. Даже врачи не могут, а так, рукой…

— Ты видел, как я это делаю?

— Нет, мне только рассказывали…

— Смотри. — Иешуа взял руку Фаддея. Та была покрыта весьма неприятного вида язвами. Петр поручиться мог, что еще пару секунд назад с кожей этого упрямца все было в порядке. А теперь… Ну, проказа не проказа, а что-то кожно-венерологическое — это точно. И хотя Петр в этой отрасли медицины силен не был, даже ему было ясно, что болезнь имеет вид очень застарелый и запущенный. Всего за мгновение Иешуа наградил беднягу Фаддея жутким и, не исключено, смертельным заболеванием. Не перестаешь удивлять, Иешуа, слегка оторопел Мастер, раньше ты только лечил недуги, а теперь, оказывается, еще и раздаешь их. Ученики, стоявшие здесь же и видевшие все с самого начала, тоже были явно озадачены.

Но больше всех изумился сам Фаддей. Сначала он молча, округлившимися глазами смотрел на свою руку, потом закричал:

— Этого ведь не было! Машиах! Что со мной? Ты же говорил об излечении! Машиах!

Иешуа наблюдал за испуганным Фаддеем с широкой улыбкой. В контексте факта она представлялась издевательской.

Спросил:

— Теперь скажи, ты хочешь, чтобы это пропало?

— Да! Машиах, да! — Фаддей был бледен от ужаса.

— А ты веришь в то, что я смогу тебя вылечить?

— Верю! Машиах, избавь меня от этого, пожалуйста!

— Воистину веришь?

— Воистину! Машиах!

— Веришь? — Иешуа кричал.

— Верю!

— Хочешь?

— Хочу, Машиах, хочу!

„Зачем издеваешься над человеком?“ — Петру стало противно наблюдать за страданиями Фаддея и за нездоровым наслаждением в глазах Иешуа.

„Я не издеваюсь. Это муки рождения. Рождения веры. Это больно! Не мешай, Кифа“. — Иешуа метнул на Петра сердитый взгляд.

Фаддей рыдал, стоя на коленях перед торжественно и сейчас страшно возвышавшимся Иешуа. Рука Фаддея представляла собой одну сплошную гноящуюся рану.

— Дай. — Иешуа потянулся к нему, взял его за больную руку. — Верь! Верь сильнее! Еще сильнее! Еще! Фаддей зажмурился.

— Теперь смотри.

Рука, еще минуту назад выглядевшая как кроваво-гнойное месиво, теперь была, как и полагается галилеянину, смугловатой, жилистой, а главное, абсолютно здоровой. Кожа как кожа, без каких-либо следов недавней болезни.

— Чудо! Машиах сделал чудо! — Фаддей едва не запрыгал, от счастья.

Он был настолько оглоушен счастьем излечения, что напрочь забыл его причину, навязанную именно врачевателем. Счастье убивает память. Оно как снайпер: стреляет избирательно и точно. Зачем Фаддею память о причине чуда? Он счастлив здоровьем, а значит, и чудом.

Ближние ряды толпы, наблюдавшие за этой сценой, подхватили радость излеченного человека, засмеялись, загалдели.

— Вот всегда они так, — скучно сказал Иешуа. — Поют, радуются, орут безостановочно… „Машиах сделал чудо!“… Глупцы неразумные! Не воспринимайте форму, но ощущайте содержание. Фаддей, Фаддей, — Иешуа раздражался, — да угомонись ты, наконец!

Мужчина, улыбаясь недоукомплектованным зубами ртом, счастливо и преданно смотрел на Иешуа:

— Да, мой Машиах?

— Я все это сделал не для того, чтобы доказать, как я умею творить чудеса, а чтобы ты понял, как ты — именно ты, и никто другой! — умеешь верить.

— Да, да! Я понял! Я могу!

— Что ты понял?

— Ну, как… Вера… я…

— Я ведь тебя не лечил, неужели до тебя не дошло? — Машиах опять сорвался на крик. — Ты сам себя вылечил, своей верой? Я тебе только дал силу, толчок, чтобы она в тебе возникла и окрепла… Как ты не понимаешь?

— Я сам? — удивился Фаддей.

— Люди! — Иешуа снова обратился к толпе. — Вот вам пример того, какие чудеса может творить вера.

У Петра опять возникло твердое ощущение, что даже самые дальние ряды знали о том, что происходило на пятачке возле камня, где стоял Машиах.

— Это просто, — продолжал Иешуа, — сложите свое желание и свое незнание и получите веру. Чем сильнее хочешь и чем меньше знаешь, тем крепче вера… Взглянул на Петра, поймал его встречный, очень недоуменный взгляд, засмеялся. Вот ученик мой близкий не понимает меня. Он думает, что я дал странное, мягко говоря, определение человека верующего — как невежественного, дремучего и одновременно — алчного, жаждущего, желающего. И что человек знающий никогда не станет человеком верующим… Я согласен с ним, но — только в последнем; Сказано в книге Когелет, написанной, как утверждают мудрецы, самим Царем нашим Шломо: „Потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь“. Это — истина! Мы, идя по жизни, медленно, но верно умножаем скорбь. А ведь когда рождается ребенок, что знает он? Что мир ярок. Что ночь темна. Что сон сладок. Что молоко матери вкусно и сытно. Что нет страха в жизни, потому что есть мать и она защитит от всего, что пугает… Он счастлив, этот крохотный человечек, потому что вера его во всесилие матери, вложенная в него Богом при появлении на свет, заменяет ему любое знание; Бог не требует от него веры в Себя, но лишь в мать, ибо Всеведущий дарит самое главное — умение верить. Первое умение человека! Он еще не знает Бога, он еще не понял, что Бог — в нем самом, но он уже умеет верить; Именно потому, что в нем — Бог, в каждом из нас изначально — его легкий вздох. Мы осенены им, и поэтому каждый-всемогущ. А потом, к сожалению, приходит пора разочарований, и вера, изначально вложенная в каждого, начинает сжиматься, таять. Мать, увы, не всесильна — понимание этого есть начало конца веры. Но разве кто-то из вас задумался, что такое понимание ложно, ибо оно пришло вместе со знанием? Разве замученная бытом мать, не прибежавшая на крик ребенка, поскольку занята другим, не единственно виновата в том, что убивает в нем веру в себя саму, а значит, и веру вообще?.. Разве она не добивает ее, подняв не однажды руку на дитя своего? Не услышав его вопроса? Отмахнувшись от него? Не захотев понять?.. И человечек, получивший весь мир в подарок от Бога, начинает осознавать, что мир этот устроен враждебно по отношению к нему… Но однажды он узнает, что мир создал Господь наш, и создал его для человеков, ибо они, как сказано, — венец Его творения. А значит, враждебность мира — вымышлена нами самими, ибо не мог Господь создать враждебное, поскольку Он — в каждом из нас, но создал лишь ежечасно испытывающее нашу веру в Него, наше умение ощутить в себе его дыхание. Да, он постоянно посылал человечеству в целом и человеку конкретному испытания силы, а значит, и веры. И только лучшие проходили эти испытания и осталисб в нашей памяти. Вот вера Авеля: он принес жизнью своей первую жертву за грех. Вот вера Ноя: он построил ковчег, когда никто не верил, что он понадобится, что придет обещанный Богом потоп. Вот вера Авраама: он готов был принести в жертву единственного сына, веря, что Господь воскресит его. Вот вера Моисея: он хотел встречи с Господом и обрел ее, увидел Невидимого. Вот вера Иешуа Навина: только по вере его пали стены Ерихо. Вот вера Шломо: он стал сильным из немощного. Вот вера Елиягу: он воскрешал ею мертвых… Можно долго перечислять славные имена людей, которые сохранили веру и пронесли ее до наших дней. Но разве Господь понимает веру так; поверь в Меня, и ты совершишь небывалое? Это было бы слишком просто и немудро для Того, кто видит бесконечность. Он говорит: поверь в Меня Я в тебе всегда, и ты тогда сможешь поверить в себя, в свои силы и верой этой совершить небывалое… Вот беда человека знающего: он знает, что не сможет сделать то-то, сказать так-то, поступить эдак. Он не вылечит прокаженного, потому что знает: проказа неизлечима. Он не воскресит умершего, потому что знает: умерший ушел навсегда. Он не поднимется в воздух, потому что знает: человек — не птица. Он слишком много знает, чтобы суметь поверить… Но значит ли это, что знающий никогда не станет верующим? Я противоречу сам себе: нет, не значит. Ему просто однажды следует понять: знания его слишком малы, чтобы ощутить силу и могущество веры. Они пришли со стороны и через голову, а истинны лишь те, что прошли сквозь сердце. Надо поверить — и вера даст ему новые знания, о которых он не только не подозревал, но-в страхе бежал их. Но верящий в Господа искренне и беззаветно изначально обретает веру в себя, потому что вера в Бога делает его сильным. Вера дает знание: я могу, потому что Бог во мне! Я могу вылечиться, потому что верю, — и Фаддей, который стоит рядом со мной, здоров и чист. Завтра он поверит, что может летать, — и перелетит пропасть. Завтра он поверит, что Бог в нем позволит ему… что?.. ну, например, говорить с римлянами на их языке, а с эллинами — на их, и — научится. Сила веры неотвратимо превращается в силу знания. Но никогда — наоборот! Вот тебе и ответ на твой вопрос, Фаддей. — Машиах опустил глаза на стоящего перед ним на коленях мужчину. — Ты пойдешь со мной? Я помогу тебе учить людей вере.

— Да, Машиах, конечно, — прошептал Фаддей. — Я пойду за тобой, куда бы ты ни шел!

— Вот и хорошо! — просто сказал Иешуа. — Кифа, познакомь Фаддея с братьями.

Петр, кивнув, подвел новенького к кучковавшимся позади Машиаха ученикам, а Иешуа возобновил разговор с толпой.

Когда солнце, незаметно подобравшееся к горизонту, превратилось в огромный, ярко-красный диск, как это бывает весенними вечерами, и по всей Галилее разлился багровый закатный цвет, Иоанн подошел к Иешуа и шепнул:

— Равви, люди устали. Уже вечер, многие издалека пришли. Надо бы что-нибудь придумать с ночлегом и пищей.

— Верно, брат, — ответил Иешуа, — что-то я увлекся. В самом деле, пора отдохнуть.

Спустившись с камня, подошел к ученикам и озабоченно спросил:

— Ну, что будем делать?

Забавно! Сам Машиах не представляет, что делать с голодной пятитысячной толпой, и обращается за советом к заведомо менее искушенным в таких вопросах людям. Петр внимательно всмотрелся в освещенное закатным солнцем лицо Иешуа. Просто он устал. Причем сильно. Продолжительное общение с таким количеством народа на уровне телепатии — это вам не игрушки.

Пока Иешуа с учениками соображали, что бы такое придумать, Мастер незаметно отошел от них и направился к небольшому лесочку, росшему чуть выше от места проповеди. Там, среди деревьев должны находиться те самые агрегаты, которые способны решить назревшую проблему. По пути Петр размышлял, что правильно сделал, не отказавшись от поддержки Службы. Слишком много возложил на Иешуа и его всесильную Матрицу. Машиаху вон в голову даже не пришло, что можно сделать этакое чудо — накормить пять тысяч человек несколькими кусками хлеба и рыбы. Честно говоря, и выглядит это как-то нелогично, не в стиле мышления Иешуа. Он прагматик и материалист, хотя и чудотворец. Но чудеса его математические и строго выверенные. В большинстве случаев Петр мог объяснить, что происходит во время того или иного „чуда“. Механизм воздействия непонятен, это — да. А процесс… Химия. Биология. Физика…

Вот и он, заветный камушек.

Припоминая инструкцию по использованию органических синтезаторов, Петр нащупал в бутафорском камне выемку для пальца, подцепил задвижку, и взору открылась панель управления: аппарат находился в режиме „stand by“. Несложные манипуляции с кнопками-и устройство ожило, выдвинув лоток для образца. За пару минут можно создать внушительное количество точных копий любого органического соединения.

Петр остался доволен. Задвинув лоток назад со словами: „Погоди пока…“, он быстрым шагом направился назад к Машиаху.

Солнце уже исчезло за горизонтом, и над Фавором распространились серые сумерки.

Иешуа с учениками сидел точно так же, как Петр их оставил. Творческий кризис, значит. Ничего не придумывается. Что ж, поможем Машиаху.

— Иешуа, можно тебя на минутку? — позвал Петр. Назаретянин поднялся, подошел к Мастеру.

— Да?

— Знаешь, Иешуа, я, кажется, придумал, как нам накормить всех этих людей.

— Как же? — Машиах не проявлял энтузиазма.

— Надо только обставить все так, будто это твое чудо, а я займусь всей грязной работой. И еще нужно раздобыть несколько кусков хлеба, рыбы, может быть мяса.

— Кифа, их там пять тысяч.

— Да я знаю. Иешуа, послушай меня, я все продумал. Кусок хлеба можно превратить в пять тысяч кусков. То же самое — с рыбой и мясом…

И в очередной раз события абсолютно нелогично вышли из-под контроля Мастера.

— Верно, Кифа! — Иешуа неожиданно возликовал. — Как же я не догадался? Спасибо, брат!

Машиах словно ожил. Налет усталости куда-то исчез, в глазах зажегся знакомый огонек.

Петр ничего не понимал.

— Натан, Матфей! — Иешуа махнул рукой сидящим неподалеку ученикам. Возьмите взаймы у кого-нибудь немного еды. Все равно какой. Поторопитесь, скоро совсем стемнеет!

Ученики пошли выполнять задание.

Справедливости ради следует отметить, что сурового голода никто из пришедших в тот день на Фавор не испытал бы. Во-первых, рядом, в часе-двух ходьбы, находятся Назарет и Наин, где можно всегда найти себе пищу, во-вторых, многие пришли со своей провизией и могли бы поделиться с теми, кто не оказался столь предусмотрителен.

Поэтому Натану и Матфею не составило труда уже через пять минут принести корзину с рыбой, мясом, хлебом и зеленью, да еще небольшой мех вина в придачу.

— Отлично! — Машиах хлопнул в ладоши. — Поставьте. Теперь надо сделать вот что: всех собравшихся разделите на группы по сто человек, и рассадите так, чтобы они не смешались. А то я не смогу подойти к каждому… Кифа, что стоишь? Помогай братьям!

Петру стало ясно, что Иешуа собирается совершить то самое чудо, которого ждут в Службе от него, от Мастера. А „объект“ должен быть ни при чем… Теперь оказывается, что при чем. И чудо-то это готовилось только ради соответствия букве Канона, столь чтимой высшим руководством Службы Времени. Раз в Библии есть такой эпизод, раз в нем участвует столько людей, значит, это должно быть воспроизведено. Так решил Дэнис. Иешуа и не собирался никого кормить, еды у всех и так достаточно, но Петр-Кифа, энтузиаст хренов, подал ему идею нового, оригинального чуда, за которую Машиах крепко ухватился, и теперь…

Теперь Петр, как, впрочем, и остальные восемь учеников, занимался сортировкой народных масс, которые не хотели разбиваться на сотни, а хотели спать.

К полуночи все было готово. На склоне Фавора, с высоты птичьего полета можно было быразличить пятьдесят бесформенных темных пятен — группы людей по девяносто — сто человек. Некоторые ушли еще вечером, и теперь пяти тысяч не насчитывалось. Усталые ученики Машиаха ходили между группами и упрашивали не расходиться.

Озаренный бледным лунным светом, Иешуа опять забрался на свой камень и обратился к людям:

— Вы готовы к чуду?

В ответ на прозвучавший у всех в сознании вопрос над Фавором раскатилось стройное: „Да!“

— Вот и хорошо, — удовлетворенно сказал Машиах, легко спрыгнул с камня и, взяв корзину с едой, пошел по рядам.

Как и всякое чудо, это тоже далось видимо просто. Проходя мимо сидящих на земле людей, он запускал руку в корзину и доставал оттуда хлеб, куски вареного мяса, рыбу, зелень. Впечатление было такое, будто у Машиаха корзина бездонная. Вроде бы еда должна уже кончиться, но нет — наружу извлекаются все новые и новые куски.

Грандиозная халява, вошедшая в историю…

Люди охотно принимали из рук Машиаха пищу, даже если у них и была своя, кто жив каком времени отказывался от дареного! — благодарили, начинали есть. Иешуа ходил со счастливым видом, рядом шли Андрей и Яаков, помогали.

Наблюдая за происходящим, Петр понимал, что он сейчас пойдет в давешний лесочек и выключит молекулярный синтезатор органики, чтобы ненароком не перегрелся впустую. И не перегорел. Но не спешил, хотел дождаться ученика. Пусть закончит свою благотворительность — на сей раз не очень и математическую, хотя, вероятно, тоже строго выверенную. Чем только?..

Иешуа подошел к Петру, тяжко плюхнулся рядом. Пожаловался:

— Устал — сил никаких не осталось…

— Сам того хотел… — Петр усмехнулся. — А как бы мне, Иешуа, свою могучую веру перевести в хоть какие-нибудь хилые знания?

— О чем ты?

— Иешуа, из одной корзины не достать пять тысяч хлебов и всего прочего. Это нереально.

— Я же достал…

— Как?

— Ты слишком много знаешь, Кифа. Очень много! Знания у тебя совсем не хилые, а могучие — мне бы такие. Но они — извне. Они не от веры, Кифа. Ты всякий раз пытаешься проверить мои поступки, рожденные моей верой, своими знаниями. Ну, что, получается?

— Когда как, — закручинился Петр. — Иногда — получается, иногда — облом полный…

— И крыша едет? — участливо поинтересовался Иешуа.

— Откуда термин? — изумился Петр нежданному знанию чужого жаргона, ловко переложенного на арамейский.

— От тебя. Подслушал. В общем-то верный образ: крыша над человеком — вещь непрочная… Ведь ты так и не понял, как я накормил людей…

— Не понял, — честно признал Петр. — Объяснишь?

— Запросто, — согласился Иешуа. — Я догадался проделать в днище корзины дыру…

Упал на землю навзничь, не накрывшись даже плащом, взятым „на всякий случай“, климат здесь всегда был резким, упал, отвернувшись от Петра, и засопел ровно.

Петр послушал, понял: спит, не притворяется. И вправду устал обалденно, если уж к жаргону пришли…

И еще подумал Петр: и где же здесь химия, биология, физика? Продырявленное днище корзины — это примитивная, ничего не объясняющая механика…

ДЕЙСТВИЕ — 3

ЭПИЗОД — 3

ГАЛИЛЕЯ, гора ФАВОР, 25 год от Р.Х., месяц Сиван

(Окончание)

Наутро обнаружилось, что за ночь склон Фавора покинула еще добрая сотня людей. Об этом Петру сказал Иешуа, окинув взглядом спящих, просыпающихся, наскоро завтракающих, болтающих, но все же терпеливо ждущих чего-то людей. Сказал между делом, вскользь, будто и не волновал его нисколько этот неспрошенный уход. Но Петр ощутил-таки еле слышимую нотку сожаления в голосе ученика. То ли Машиах спросонья забыл выставить свои мысленные блоки, то ли намеренно открылся на мгновение: дескать, вот, пожалуйте, ничто человеческое мне не чуждо. А человеческое — это и была зыбкая, едва уловимая обида именно на „неспрошенность“: как же так — ушли, не сказавшись…

Мальчишество, расценил Петр, пройдет. И вообще когда-то пройдет — через месяц, через год, словом — в свое время, а сейчас — из-за конкретного смешного повода — и вовсе сразу улетучится. Что Машиаху уходящие? Понадобилось — мигом задержал бы. Одной мыслью!

Петр не ошибся, как показали события.

Давешняя корзина, из которой осуществлялось программно-тематическое кормление народа, прозаично валялась неподалеку, будучи абсолютно целой, разве что чуть испачканной в земле. Петр повертел ее, потрогал дно, которое Иешуа, по его словам, продырявил, но, не найдя никаких повреждений или лишних отверстий, задумчиво отложил в сторону и принялся припоминать: как же это было…

А как это было?.. Иешуа быстро идет по склону. В руках у него злополучная — или доброполучная? как вернее? — корзина. Он бродит среди людей и периодически запускает в нее руку. И всякий раз достает оттуда какую-нибудь снедь. Куски вареного мяса, завернутые в листья, рыбин, нанизанных на прут по нескольку штук, ломти хлеба, пучки зелени… Но вот странность: все, что Машиах извлекал из корзины, было разным! Четыре группы продуктов — неизменно. Но иной раз на прутке висело две рыбы, а иной — три-четыре. То же — с хлебом и мясом: кому-то доставались куски побольше, а кому-то поменьше. Органический синтезатор, находись он в той корзине в уменьшенном виде, клепал бы абсолютно идентичные предметы, одинаковые до последней молекулы, а тут… Размышления Мастера прервал подбежавший Андрей.

— Кифа, смотри, — зашептал на ухо, — они уходят! Действительно, остававшиеся до утра люди начали потихоньку собираться восвояси. С горы, по тропинке спускалась вереница уже ушедших, остальные копошились, собирая остатки нехитрой еды, складывая покрывала и палатки.

— Уходят… — рассеянно повторил Петр, сразу не врубившийся в причины волнений товарища. — Ну и что?

— Как что? — Андрей с негодованием смотрел то на собирающихся в путь людей, то на брата Кифу, который, как ему правильно казалось, не понимал всей обидной, даже оскорбительной важности происходящего. В нем билась именно та же, еле уловимая обида Иешуа, но возведенная в степень без счета и смысла.

Вообще, Андрей, из имеющихся уже в наличии девяти учеников Иешуа, был самым деятельным и инициативным. Иногда, правда, инициативным не к месту и не ко времени, что вызывало у его „коллег“, да и у самого Иешуа беззлобные смешки и давало повод для добрых шуток. Но что с характером сделаешь: Андрей ко всему относился крайне серьезно и ответственно. Если его просили, к примеру, принести воды, то это простое действие виделось ему целой миссией, направленной, как минимум, на спасение мира. При сильно развитой мнительности (ах, меня не поняли! я что-то не доделал! мне доверили, а сумею ли!..) Андрей был на самом деле исключительно надежным человеком. Петр, привыкший мерить все на свете мерками Службы, за дни странствий и житья бок о бок, изучив нехитрый характер Андрея, пришел к выводу, что из него получился бы очень хороший номер-разведчик. Любую информацию добыл бы. Даже из-под земли, как ни банально это звучит.

Кумранское воспитание!..

А теперь Андрей болезненно чувствовал себя ответственным за то, что Фавор покидают люди, которых собрал Машиах для учения. Покидают, ничего не сказав, не попрощавшись, не поблагодарив. К тому же Андрею было неясно отношение самого Иешуа к происходящему, а потому он еще сильнее волновался. Петр это хорошо слышал. Да и не он один. Иешуа, лежавший на спине в сотне метров от Андрея и задумчиво рассматривающий утреннее галилейское небо, вдруг поднялся и, выпутывая из волос травинки, направился к невольному источнику беспокойства.

Источник по-прежнему негодовал, бормоча, что „их надо остановить, они обижают Машиаха“, и тому подобную чушь.

Подойдя, Иешуа мягко положил руку Андрею на плечо, сразу заставив того замолчать, и произнес:

— Люди уходят.

— Да, Машиах, мы тоже заметили, — Андрей закивал головой, — как их остановить?

— Их не надо останавливать. Пусть идут. Это я их отпустил. У них дома хозяйство, работа, семьи. Они там сейчас нужнее.

Ага, отпустил, значит. Секунду пообижался, все понял и всех отпустил. Телепатически — как обычно. Сказал: идите с миром, они услышали и пошли с миром. Так что, господа Техники, откапывайте свою громоздкую машинерию и сдавайте ее в утиль за ненадобностью. Воздействовать на сознание больших народных масс теперь можно безо всякой техники — одного носителя матрицы достаточно. В сознании всплыла парадоксальная картина: некая бунтующая толпа, сметающая все на своем пути, беспомощные полицейские, тщетно пытающиеся усмирить эту стихию, и Иешуа на броневике, на танке, на флаере, просто на асфальте или на земле — одной мыслью превращающий бешеных варваров в покорных овечек… Быть может, быть может…

По счастью, блок, усиленно лелеемый Петром, оказался крепким и Машиах не услышал всего этого. Или сделал вид…

Он говорил:

— Теперь они пойдут по домам и расскажут обо всем своим родным и соседям. Многие им не поверят, иные сочтут безумцами, но будут и те, кто проникнется их словами и станет искать встречи со мной.

Иешуа помолчал немного и добавил:

— А уйдут сегодня не все.

Так и произошло.

К середине дня зеленый склон главной галилейской горы опустел. Осталась примятая трава, немного мусора да забытое кем-то шерстяное покрывало, которое хозяйственный Андрей, не найдя рассеянного владельца, приобщил к скудному имуществу Машиаха и компании.

Но, как и было обещано, кое-кто из людей не покинул Фавор. Небольшая группа, числом семьдесят человек, — ровно семьдесят, Петр оценил точно! плотно сбившись, ожидала чего-то, а чего — никто не имел понятия. Но не было в них, в этих семидесяти, ни тревоги, ни страха, ни даже простого вопроса: зачем? Машиах приказал им (уж как приказал — вопрос пустой…): обождите. Они и ждали.

Иешуа махнул им рукой:

— Подходите!

Оставшиеся люди были сплошь крепкими мужчинами среднего возраста. Никто из них не был знаком друг с другом, хотя некоторые являлись земляками. Они стояли — живыми оловянными солдатиками, терпеливо и стойко, как и положено солдатикам, но в каждом, ощущал Петр, билось счастье, что они понадобились назаретянину, который делает удивительные чудеса и которого все называют Машиахом.

Сканируя каждого из них, Петр все сильнее укреплялся в уверенности, что Иешуа отобрал самых стойких, самых невосприимчивых, тех, кого так, запросто, не обратишь в веру, показав примитивный фокус. Это — умные, умеющие думать и рассуждать люди, способные отстаивать свое мнение. Сильные духом, одним словом. Евангелие от Луки, глава десятая, стих первый… И в Службе будут довольны. Еще один этап операции соответствует Канону. И Петру ни к каким ухищрениям не пришлось прибегать…

Поздоровавшись с каждым, Машиах забрался на свой камень-трибуну и приступил к делу без вступлений и преамбул. Таким образом какой-нибудь среднестатистический командир взвода на утренней поверке распределяет наряды между среднестатистическими бойцами. А бойцы не задают неуместных вопросов. Они вообще не задают вопросов. Умение не любопытствовать по-пустому, а действовать — это тоже свойство оловянных солдатиков. И ничего нет уничижительного или просто обидного в этом сказочном андерсеновском образе. Иешуа набирал армию, вернее — завтрашних командиров послезавтрашних бойцов. Вера в правоту приказа тоже вера, а если она еще помножена на истовую веру в того, кто этот приказ отдал, то можно ли сломить такую армию? История христианства любезно Подсказывала Петру единственно верный ответ: нельзя.

— Из всех, кто пришел сюда по моему зову, я выбрал вас. Не спрашивайте меня — как. Я отвечу: не знаю. Но впереди у нас много жатвы — справиться бы, успеть, потому что жнецов пока очень мало. Но именно в вас я чувствую не просто веру, но веру действенную, сильную, по-мужски земную, умеющую ломать каменные преграды безверия и примером своим вести за собой людей. Вы мастеровые по жизни, какую профессию вы ни несете. Землеробы, сеятели, каменщики, плотники, ученые люди и даже книжники и раввины — вы все здесь, со мной… И не подумайте, что я оговорился, назвав всех — мастеровыми. Я правильно сказал. Тот, кто относится к делу своему — каким бы оно ни было! всерьез, с уважением и любовью, кто не бежит его, кто ощущает себя составной его частицей, тому и оно отвечает добром. Значит, и веру нашу вы понесете в жизнь, не боясь оступиться и не позволив себе отступить, ибо что это за мастеровой, который бросает дело на полдороге! Нет, братья, вы пойдете до конца, ибо ваше предназначение теперь — знать Бога, любить Его и служить Ему. Бог всех людей сделал способными понять Его, и познать, и ответить Ему. Но эта способность, как и множество других, все еще спит в людях. А в вас — я чувствую! — она уже родилась, окрепла, живет. И будет усиливаться с каждым моментом времени — будь он длиною в миг, в час или в год. Как костер, который только-только зажжен, но уже уверенно горит, дарит свет и тепло, и становится больше, выше, мощнее, и на свет его и тепло идут люди. Вам согревать их души. Вам светить им в глухой темноте неверия…

Камень, на котором стоял Иешуа, был плоским и невысоким, но ровная поверхность его едва позволяла встать взрослому человеку. Петр заметил, что правая нога Машиаха помещается на камне лишь краем ступни, по всем законам стоящий таким образом человек должен был скоро устать: ведь ему приходилось постоянно балансировать, чтобы не упасть. А Иешуа на этом самом камне вчера весь день отстоял — и ничего. И сегодня тоже… И еще странность: мягкая кожаная подошва сандалии Иешуа должна изогнуться, ведь под ней нет никакой опоры, а она выглядит ровной — так, будто стоит на чем-то невидимом. Вглядевшись, Петр увидел, что ни пальцы ног Иешуа, ни икры не напряжены, как это должно быть у зыбко стоящего на пятачке человека. Вот вам и вывод: Машиах только делает вид, что стоит на камне.

Мастер давно перестал вообще удивляться. Его даже не удивляла эта однажды и, похоже, навсегда возникшая способность ничему не удивляться на этой избранной Богом земле. Каждый новый финт Иешуа Петр воспринимал всего лишь как повод поразмышлять над разгадкой — пусть не с точки зрения физики или химии, но хотя бы с точки зрения логики паранормальности, если допустить, что в оной есть хоть какая-то логика. И почти все, кроме, пожалуй, недавнего чуда с корзиной, Мастеру удавалось так или иначе объяснить. Но это…

Это явление, известное в теории — больше, и в практике — крайне редко, называется левитацией. Занятие трудоемкое, утомительное и малоэффективное. Из пятнадцати великих Мастеров только трое умеют приподниматься над землей всего лишь на несколько сантиметров и удерживают себя в таком состоянии не больше минуты. И почти всегда оно сопровождается глубоким трансом, из которого выходить потом надо аккуратно и грамотно.

Петр левитировать не умел.

Понятно, конечно, что именно матрица позволяет Машиаху без видимого напряжения парить в миллиметре над камнем — так, что этого никто не замечает, и при всем при том еще разговаривать об отвлеченных вещах. Неясно только, зачем ему сей трюк, который он даже не пытается выдать за очередное чудо? Кругом полно камней куда более комфортных для произнесения долгих речей, любой, даже самый тяжелый, можно переместить в удобное место, благо Иоанн уже имел такую практику. В конце концов, с семьюдесятью людьми можно говорить и с земли, не такая уж это и большая толпа… Тогда зачем?

Но тем временем завязывался диалог между мало что пока понявшими „избранными“ и тем, кто их избрал. Вперед выступил крепкий, смуглый мужчина в не по сезону высокой обуви и задал простой вопрос простого и по-земному рационального мастерового:

— А что нам придется делать, Машиах?

— Вот Об этом я и хотел сказать, Надав. — Иешуа улыбнулся.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут? — удивился мужчина.

— Я знаю все ваши имена, имена ваших жен и детей, я знаю о ваших бедах и радостях. Кстати, братья, поздравим Надава, он недавно стал отцом!

Петр явно ощутил исчезновение последних флюидов недоверия к Машиаху со стороны собравшихся. По счастливой улыбке Надава всем стало понятно, что Машиах говорит правду. На то он и Машиах, естественно.

— Верно, — подтвердил Надав, — у меня недавно родилась дочка. Я пришел сюда один, потому что жена не захотела уносить ее из дома: она еще совсем маленькая.

— А про меня, Машиах, про меня что ты знаешь?.. Подобные вопросы сыпались отовсюду. Люди, малость пришибленные великой, осознанно необходимой, но все же малопонятной миссией, выпавшей им, обрадовались неожиданной возможности отвлечься и услышать от всеведущего Машиаха хоть что-нибудь про свою жизнь. В конце концов, здраво рассудил Петр, любой пророк вынужден иногда работать обыкновенной гадалкой. А Иешуа не захотел — гадалкой.

— Погодите, погодите, всему свое время. — Он вытянул вперед руки. Сначала поговорим о деле.

Руки вперед — знак внушения, привычно определил Петр. Он стоял позади Иешуа, но все же уловил край волны, даже его на мгновение заставившей ощутить желание слушать и слышать говорящего. Он-то легко сбросил с себя этот край, слушал, как обычно, но видел, что люди стали предельно внимательными, сосредоточенными на словах Машиаха, которые он произносил размеренно и жестко, как бросал в толпу:

— Вас семьдесят. Вы разобьетесь по двое. Вы пойдете в города и села. Вы будете рассказывать о моем учении. Вы будете наделять людей верой. Вы умеете это делать. Входите безбоязненно в дома богатых и бедных, оставайтесь там, принимайте с благодарностью еду и питье из рук хозяев. Исцеляйте больных — вы сможете исцелять, я дал вам этот дар, а вера ваша усилит его многократно. Может случиться, что вам станут противиться. Не переубеждайте их. Давайте веру только тем, кто хочет ее. Говорите от моего имени. Не обещайте того, что не обещал вам я. Слушающий вас — меня слушает, а отвергающий вас — меня отвергает. Но, отвергая меня, он отвергает Того, кто послал меня. Так что Бог им всем судья. И вам да поможет Бог.

С последней фразой Иешуа опять взмахнул рукой и снял гипнотическое воздействие.

Очнувшись, люди стали заметно рассеянными, неловкими, как будто их внезапно вырвали из теплого сна, принялись расспрашивать друг друга, сверяя и сравнивая впечатления. Естественно, выяснилось, что все слышали одно и то же. И у каждого появилась странная, доселе неизвестная решимость, желание действовать прямо сейчас, не откладывая. Но было и немало вопросов.

— Машиах, но мы не знаем Закона настолько, чтобы учить людей, — неуверенно сказал кто-то. — Да и священники нам мешать будут.

— И Тору мы знаем не так, как они, — подхватил еще один. — Они вон наизусть каждую фразу шпарят, как по писаному…

— Зачем вам наизусть? — спросил Иешуа. — Вы все прекрасно знаете Тору, читали ее много раз. Она рассказана людьми, и пересказана людьми/и написана людьми. Она наполнена светом обычных житейских законов. Самых понятных, простых, логичных, земных, которые вы знаете с детства. Законов нашей с вами жизни. Законов человеческой совести и морали. Может, вы думаете, что если ваши слова не будут подкреплены точным текстом, как это делают книжники, то вас не станут слушать? Вздор! Кто-то запомнил слова Закона наизусть — хвала ему! Кто-то точно помнит смысл его — и это хорошо. Дело не в форме, а в сути, а суть вы знаете из Торы и из собственной жизни, но главное, суть вы почувствовали, поверив мне и в меня. Поэтому, говоря людям о Боге, вы должны быть просто уверены в правдивости ваших слов, и тогда искренность, с которой вы будете учить, растопит людское недоверие. Не стремитесь прибегнуть к помощи написанного слова, но зовите слово пережитое и прочувствованное.

— Но как же без Торы?.. — Будущие посланники все еще сомневались.

Школа фарисеев, школа холодного цитатничества, крепко засела в каждом.

Тут-то Иешуа не на шутку рассердился.

— Что за фарисейское отношение к Торе — Спрыгнув (а может, слетев?) с камня, Иешуа заходил взад-вперед перед собравшимися. — Тора в первую очередь это книга. А любая книга — повторяю, вбейте это себе в головы! — всегда написана человеком. Или людьми, которые либо сами были свидетелями того, о чем пишут, либо — что чаще! — слышали рассказ свидетелей, или людей, которые слышали рассказ свидетелей, или людей, которые слышали рассказ людей, которые слышали рассказ свидетелей… И так — до бесконечности! Но кто был свидетелем событий, о коих поведано в начале книги Брейшит? Только Господь наш, а он, как вы знаете, немногословен. Кто был свидетелем жизни Адама и Евы в райском саду? Змий-искуситель? Горе тому, кто слышал адский голос его!..

Иешуа остановился, посмотрел на небо, словно припоминал этот» самый голос. Вспомнил, продолжил:

— Кто был свидетелем жизни Адама и Евы на грешной земле? Свидетелем первых лет жизни их потомков и потомков их потомков? Свидетелем явлений сынов Божиих к земным женщинам? Кто видел детей, родившихся у земных женщин от сынов Божиих? Сказано: «В то время были на земле исполины, особенно же с того времени, как сыны Божий стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им: это сильные, издревле славные люди». Что значит исполины? Куда делось это племя? Погибло в Великом потопе?.. Но почему Господь так поздно увидел, что «велико развращение человеков на земле»? Чего он ждал так долго? И почему закрывал глаза на поведение сынов своих?..

Подойдя вплотную к одному из внимательно слушающих мужчин, едва не касаясь своим дыханием его лица, спросил риторически:

— И зачем он решил так: «истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил, от человека до скотов, и гадов и птиц небесных истреблю, ибо Я раскаялся, что создал их»? Неужели всемогущий и всеведущий Господь ошибся и признал свою ошибку?

Ответа, естественно, не последовало, и Машиах спросил уже у всех:

— И зачем, задумав истребить все живое, созданное им изначально и по четкому замыслу, он все же решил оставить жить семью праведника Ноя, приказав ему спасти «из всех животных, и от всякой плоти по паре, чтобы они остались с тобою в живых»? Почему? Ведь всякая пара, спасшаяся после потопа, есть плоть от плоти погибших, а значит, все равно несет в себе пусть даже самую малую частицу того зла, которое хотел истребить Господь. И ведь я прав сейчас: разве зло исчезло с земли? Разве исчезли убийства, воровство, прелюбодейство и прочие беды рода людского?.. И чем плохи были звери или птицы? Ведь это люди убивают себе подобных просто так, а не ради жизни своей или детей своих, и прелюбодействуют, и грабят, и наживаются на награбленном, а в животном мире все существует по однажды созданным Богом и с тех пор нерушимым, логичным и четким законам…

Люди молчали. Слушали. Машиах говорил громко, энергично, зло. И смотрел каждому в глаза. Пристально, колко. Именно так: всем сразу и каждому в отдельности. И продолжал странные вопросы:

— И кто был свидетелем всего того, о чем рассказывает книга Брейшит? Тех, кто жил до потопа, никого не осталось. Тех, кто выжил и вновь начал род человеческий, — тех многие тысячи, но откуда взялись они? Ведь у Ноя была только жена, и три сына, и жены сынов. Откуда пошел род людской? Неизбежно кровосмешение! Нет и не могло быть свидетелей того, что не было и не могло быть в реальности! Я не пытаюсь усомниться в правоте книги Брейшит. Это великая книга! Но повторяю: не относитесь к ней как к документу. Это — начала Закона, начала Религии, начала философии, по которым мы живем не одно тысячелетие. Не говорите, как говорят фарисеи: как написано, так точно и было. Говорите: как написано, так и поступайте, ибо так нам записано поступать. Не ищите в фактах книги жизнеподобия — ищите в них глубокий жизненный смысл. Ради него все написано не теми, кто ВИДЕЛ, но теми, кто ЗНАЕТ. А знающих всегда много меньше, чем видевших. У минувших событий свидетелей всегда много больше, чем вообще могло быть. Как у усопшего человека, если он был известен и славен, возникают друзья и приятели, о коих он и не слыхал при жизни. А знающие знают не факт, ло Истину. И факт ими может быть просто придуман, чтобы облечь Истину в форму, удобную для понимания, как для философа, так и для крестьянина. Разве в притче вы ищете сюжет, а не глубокий философский смысл?

Иешуа смягчился, перевел дух, опять взглянул на пронзительно голубое галилейекое небо.

— А что до сынов Божиих… Так ведь когда создавалась книга, Брейшит? Когда о едином Боге никто на этой земле не ведал. Когда еще Бог не избрал для исполнения миссии Его на земле народ Израильский. Когда люди, жившие в земле Ханаанской, еще не отданной Богом по Завету Аврааму, знали только придуманных богов, число которых у разных народов и по сей день сосчитать трудно, Кто такие сыны Божий, кого имели в виду записчики книги? Ангелов? Но это не по законам Господа нашего — отпускать Ангелов своих творить дела — а особенно грехи! земные. Это скорее идет из традиций эллинства или римского пантеона богов. Это опять-таки всего лишь знаки, позаимствованные из чужих, но знакомых людям, религий. Знаки, на которых начинал строиться Закон нашего народа.

Посмотрел внимательно на аудиторию, словно задавая немой вопрос: «Ну что, понимаете меня, наконец?» Видимо, узрел что-то, решил закрепить:

— Еще раз повторю: не ищите здесь бывшего в жизни, но пытайтесь отыскать сущее, главное, ибо Тора — это свод законов, по которым мы живем, законов философии, логики, поведения, быта… Относитесь к притче как к поводу для того, чтобы подумать: так ли ты поступаешь? Верно ли? По заветам ли Господа нашего? И живите спокойно и счастливо. Еще раз повторяю вам: идите с миром. Бог будет с вами…

Последние слова Машиах произнес тихо, подняв руки, будто сдаваясь в плен, и опустив голову.

Никто не шелохнулся, несмотря на однозначное «идите». Оглушенные неожиданной проповедью, слушатели стояли, переваривая услышанное, накладывая его на свое новое ощущение решимости, недавно поселенное в них Иешуа. Тишину нарушали лишь галдящие птицы да необычно разгулявшийся ветер.

Не иначе погода портится.

Ученики размышляли над утвержденным: Тора — не документ. Простая вроде бы истина, но почему для ее постижения требуется ни много ни мало, а целый Машиах, краснеющий от напряжения и расхаживающий по траве, даже не приминая ее?..

Петр заметил, что они заметили.

Когда Иешуа говорил, Фома толкнул Иуду локтем в бок, кивнул головой в сторону Машиаха: мол, ничего необычного не видишь? Иуда присмотрелся, тихо охнул от удивления, шепнул что-то Натану, ну а тот дальше…

Теперь Машиах уже стоял как обычный человек. Всем своим в общем-то небольшим весом — на зеленой, жесткой траве Фавора. Вертел в руках конец веревки-пояса, с рассеянным видом думал о чем-то.

Постепенно выходящие из оцепенения семьдесят избранных зашевелились, тихо заговорили. Никто из них не понимал, что же теперь делать: уходить, как было ведено, или подождать еще каких-нибудь инструкций? От группы отделился Надав, тихо подошел к Иешуа, тронул за плечо, спросил:

— Ну, так мы пойдем?

Машиах вздрогнул, будто его испугало прикосновение Надава. Видимо, опять ушел в себя, спрятался, думал о завтрашнем, послезавтрашнем, послепослезавтрашнем. Сегодняшнее для него — уже в прошлом. Сделано.

— Да, идите. Спасибо вам. — Иешуа улыбнулся.

— Спасибо и тебе, Машиах! — Кланяясь, Надав попятился назад. — Мы сделаем все, как ты говоришь. Мы не ошибемся ни на перст. А потом вернемся и расскажем. И каждый раз будем возвращаться и рассказывать. И с нами придут другие понявшие и поверившие.

— Только вот еще… — Иешуа поднял палец, будто вспомнил что-то. И верно вспомнил: — Не учите никого в своих городах и селах. Даже не пытайтесь. Ибо не бывает пророка в отечестве своем. Ведь и врач не может лечить соседей своих, знающих его издавна. И нет здесь разницы: врач лечит тело, а пророк — душу. Но и тот и другой могут принести как пользу, так и вред. Бойтесь навредить…

— Как скажешь, Машиах…

Что ж, в исполнении Канона, христианской истории, уместившейся в тоненькую книжку под названием «Новый Завет» (в отличие от Ветхого, старого, заключенного Богом с Авраамом…), для Иешуа, не имевшего о нем ни малейшего представления, был свой собственный смысл. Ему еще предстоит впереди согласиться с новым для себя именем и званием — Царя Иудейского, с именем и званием, которые для него будут не просто высоким сочетанием слов, но — высшим смыслом его пророческой, проповеднической деятельности, законным финалом ее плюс все-таки удовлетворением неизжитых детских амбиций. Царь Горы, блин… Это будет позже, но и ныне он прав, тысячу раз прав: ему пора множить число преданных, число тех, кто понесет его Веру и его Слово в каждый дом, в каждую семью — сначала здесь, в Иудее, в Идумее, в Самарии, потом дальше — в Элладу, на Апеннинский полуостров, в земли персов. А потом и в Европу… Семьдесят — это тоже только начало. Семьдесят миссионеров Христа, кто пусть неловко, неумело, но искренне и честно произнесет людям что-нибудь этакое: «По предвидению Бога Отца, при освящении от Духа, к послушанию и окроплению кровью Иисуса Христа: благодать вам и мир да умножится».

Петр усмехнулся: со своих слов начал, уложенных в текст первого послания апостола Петра. А что? Они уже каноничны. Почему бы не записать их нынче — для будущих интерпретаторов?..

Пустое! Слова еще придут. Ко всем семидесяти придут, поскольку есть вера и желание. Но вот почему именно семьдесят? Потому что у будущего Царя Иудейского должен быть свой синедрион, свое летучее правительство, числом не меньше, чем у первосвященника?.. Ровно семьдесят. А почему не больше? Уж чем-чем, а числом истовых — а не купленных или запуганных! — соратников Иешуа своего дружбана Кайафу запросто побьет…

Под вечер на склоне Фавора осталось только десятеро — Иешуа и его ученики. Погода явно вознамерилась смыть с величественной галилейской горы все следы массового присутствия человека и нагнала для этих целей легион черных плотных туч, готовых разразиться ливнем по первой же команде. Чтобы не участвовать в этом спектакле, природой подготовленном, было решено поспешить домой, в Назарет, хотя и над ним небо тоже гляделось черным-черным. Но там есть где укрыться… Цепочкой шагая по тропинке, ведущей вниз, будущие апостолы перебрасывались короткими веселыми фразами, пошучивали друг над другом. Обычное настроение людей, которые понимают, что сейчас вымокнут до нитки, но расстраиваться по этому поводу не собираются.

У Петра же все никак не шло из головы увиденное сегодня. Он впервые видел наяву полноценный акт левитации. И прежде понимал, что левитация — не фантастика, завидовал трем своим коллегам-современникам, умеющим хоть оторваться от земли, не говоря уж о предшественнике — о великом бароне Мюнхгаузене, вытащившим с помощью оного процесса из болота себя вместе с лошадью. Но и у современников, и у книжного предшественника все проходит и проходило с великим напряжением. А у Иешуа получилось так непринужденно, как бы мимоходом… Завидовал ему Петр? Странно, но завидовал. Понимал, что самому слабо. Как там в поговорке: рожденный ползать…

«Как тебе это удавалось?» — Петр мысленно спросил идущего впереди Иешуа, послав ему образ его же самого, парящего над камнем.

«Вот уж не знаю, Кифа. Помнишь Кану, воду, превращенную в вино?.. Тогда меня тоже очень волновал этот вопрос. А теперь не волнует. Теперь ты у нас полюбил выяснять „как“, а я делаю и — все».

«Не ожидал другого ответа. Кстати, то чудо с корзиной я тоже неразгадан…»

«Ничего, брат. — Иешуа думал, улыбаясь, — Может; и расскажу тебе когда-нибудь про это чудо с корзиной. И покажу. Всем расскажу и покажу. Если сам пойму».

«Ладно, подождем. Но все-таки, если не говоришь, как ты умеешь ходить, не приминая травы, то хотя бы скажи: зачем ты сегодня это делал? Ведь особой надобности не было. И братьев ты тоже изумил немало…»

«Не знаю, Кифа, не знаю. Мне просто было как-то… легко. Вот точное объяснение: легко! И я не думал об этом. А что, это было так заметно?»

«Еще бы!.. Но почему ты послал в путь со Словом именно семьдесят, не больше и не меньше? Не обижайся, но я подумал, что тебе захотелось иметь не просто новых учеников, знающих и могущих, но — свой Санхедрин. Те тоже умеют и могут, хотя и другое… Я не прав?»

«Не прав».

Мастер не почувствовал, как Машиах поставил блок и поставил ли. Просто перестал мыслить вслух и — все. Ушел в себя, забрал с собой все думы, тихо притворил дверь сознания, а та даже и не скрипнула, видать, смазана хорошо. И как ты ни стучись, тебе не откроют, пока не сочтут нужным с тобой пообщаться.

Но Петру и не надо было, чтоб открывали. Он знал ответ: Иешуа солгал. Неужто стыдно стало? Неужто сам собственное мальчишество сознает и стыдится его? А как насчет того, что нарушена заповедь Моисеева: не лжесвидетельствуй?.. Ну да ладно, Бог простит, это уж точно. А заповеди, по мнению Петра, это некий божественный тест, решить который по определению невозможно. Возможно только экспоненциально приблизиться к решению…

И снова — к левитации. Если бы в Службе могли рассчитать эту ситуацию заранее, если бы могли предположить, что таинственная матрица сможет оставить далеко позади все чудо-возможности суперпаранорма, то подсадили бы и Петру такую же? Однозначно — нет. Ведь про объект все известно: родился, жил и, как ни прискорбно, умер в расцвете лет, умер вместе с матрицей. А Петру возвращаться в свое время. Жить и работать дальше. И тоже вместе с матрицей? Нет. Не позволили бы. У Службы, кстати, есть много неприглядных методов заставить человека замолчать. Навеки. Правда, к Мастерам еще ни разу такие меры не применялись — больно кадры ценные, чтобы ими разбрасываться. Но, судя по тому, как дома боятся этой матрицы, начальство не колебалось бы в принятии решения. Очень просто потерять человека во времени — создать маленькую нештатную ситуацию в приемном створе тайм-капсулы — и блудный сын двадцать второго века рассыпается на атомы, так и не успев ничего понять. Из прошлого вылетел, а домой не попал. Как бы…

Видимо, мрачные мысли Петра были той самой последней каплей черноты, которой недоставало хмурому грозовому небу, чтобы, победно громыхнув, обрушить-таки на путников весь свой любовно, по капельке, собранный запас воды. Довольно холодной, кстати.

И уже выдавая мощный марафон по пересеченной местности, насквозь промокший Петр на бегу пожалел, что не догадался запомнить лица и имена всех семидесяти. Сканировал, слушал, просто слышал и видел, а в память не уложил. А Иешуа-то всех до одного занес в свой «компьютер», наверняка никого не пропустил. Но все они не ему завтра понадобятся, а Петру или Иоанну. Кто составит основу христианской общины в Иершалаиме? Они и составят — семьдесят. А информация о них уйдет вместе с Мессией.

Ошибся Мастер.

Неприемлемое для Службы словосочетание, а ведь сочлись слова. Что-то будет теперь?..

ДЕЙСТВИЕ — 3

ЭПИЗОД — 4

ГАЛИЛЕЯ, НАЗАРЕТ, 25 год от Р.Х., месяц Сиван

Вымокли тогда изрядно. До дома бежали, радуясь как дети, не обращая внимания на потяжелевшие одежды, нарочно топали по лужам, обдавая друг друга водой — мокрый насквозь мокрее не станет. В дом Марии ворвались шумной толпой, со смехом и криками, не застав, впрочем, пожилую женщину врасплох. По-матерински дидактично она отчитала десятерых здоровенных мужиков за то, что они наволокли с собой кучи грязи, приказала раздеваться и развесить одежду возле очага. Все это было сказано строго, тоном, не терпящим возражений, но все-таки по-доброму: не может же мать злиться на сына за то, что на улице идет дождь? А ученики Иешуа для нее были такими же близкими людьми, как и сын. Вот и едва познакомившись с новеньким — Фаддеем, Мария общалась с ним, будто знала с рождения.

Наевшиеся досыта, высохшие и неожиданно осознавшие грандиозную усталость, завалились спать, чтобы проснуться лишь к середине следующего дня. Даже Мастер, с его профессиональным умением отдыхать за рекордно короткое время, решил позволить себе роскошь выспаться по-человечески, а не по-мастерски.

Следующие несколько дней не принесли никакого разнообразия. Иешуа и ученики постепенно вливались в неспешный ритм жизни, какой был и до событий на Фаворе, Опять привычные до уныния, до ломоты рук сельхозработы, опять бесконечные занятия рукопашным боем, опять деревенская скука. В новоприобретенном Фаддее неожиданно вскрылся талант певца, и он вечерами развлекал жителей Назарета высоким, почти фальцетным пением. Петру оставалось иной раз бездумно сожалеть о том, что его невозможно увезти в двадцать второй век, где из него быстро сделали бы звезду глобальной величины, а Петр мог бы почивать на лаврах, став продюсером… Ну что за дурь в голову лезет со скуки!

Однажды, когда тоскливое безделье достигло апогея и Петр уже было решил совершить что-нибудь грандиозное — выкопать колодец в одиночку, например, или порубить на дрова с десяток дубов на склоне Фавора, — в Назарет явились зилоты. Их появление было, мягко говоря, неожиданным. Группа из двадцати человек с копьями и гладко обструганными дубинами вошла в деревушку с севера. Дойдя до того места, которое здесь громко именовалось площадью, они расположились возле источника, утолили жажду и принялись чего-то ждать. У каждого на голове, как и полагается, имела место отличительная красная повязка — здесь-то, в Галилее, им бояться некого, и маскировка ни к чему. Вид у бойцов был довольно мрачный, и это заставляло мирных жителей, остерегаясь неприятностей, обходить группу далеко стороной. А уж если идти по воду, то — не глядя на незваных гостей, вроде бы не замечая их. Ну фантом, ну показалось…

Прознавший о визите зилотов Иуда извлек припрятанную до поры свою красную повязку и, нацепив ее, бесстрашно направился к бывшим «коллегам по цеху», чтобы выяснить цель их визита.

Иуду в «цеху» помнили. Наблюдавшие за происходящим Натан и Фома увидели: лишь Иуда приблизился к сидящим прямо на земле зилотам, те вскочили и с радостными криками принялись его обнимать, хлопать по плечам и по спине могучими ладонями. Потом уселись вместе и долго о чем-то беседовали. Натан даже заволновался: а не переметнется ли Иуда назад, к своим братьям по нехитрому оружию?

Не переметнулся.

Вернулся как миленький, немедленно доложил, что зилоты намерены оставаться здесь до воссоединения с другим отрядом, ожидаемым к вечеру. После того они двинутся в пределы Иерихонские, чтобы примкнуть к силам предводителя всех воинов Вараввы. Что дальше собирается делать такое войско, зилоты и сами не знали, а если бы и знали, то отщепившемуся от стаи волку — ну не другу же! — не сказали бы. Оно и правильно: если ты не с нами, то зачем тебе знать чужие секреты? Меньше знаешь — дольше живешь.

— Неправильная истина, — пробормотал Иешуа, работая долотом: из Магдалы привезли чинить очередную лодку, и Машиах опять превратился в древодела.

Слава плотника Иешуа в Галилее вполне могла посостязаться со славой Иешуа-учителя.

Утерев пот и завязав веревочкой растрепавшиеся волосы, Иешуа вышел из мастерской, где вкусно пахло свежими стружками, на пыльную улицу с совсем иным запахом. Впрочем, не хуже, но — другим: близкого жилья, дальнего поля, очень дальней воды… Вздохнул полной грудью, сказал:

— Среди этих зилотов есть один… Я его чувствую. Он сегодня должен остаться здесь, в Нацрате.

Вошедшие в роль подмастерий плотника Матфей и Яаков недоуменно переглянулись: опять Машиах говорит загадками. А Иуда прозаично прояснил картину:

— Да, это, наверное, будет Шимон. У него со здоровьем что-то неладное. Кровью кашляет. Они его не хотят брать с собой, боятся, что по дороге ему станет хуже. Но он не желает оставаться, страшится одиночества, говорит, что с ним все в порядке. Лжет?..

«Кифа, приведешь ко мне его?» — Иешуа мысленно спросил Петра. «Конечно! Какие вопросы?» — Петр ответил утвердительно, хотя еще не знал, каким образом он будет действовать. Ну не силой же…

Машиах вернулся к работе: лодку следовало закончить к нынешнему вечеру, к вечеру пятого дня недели, проще говоря — к вечеру пятницы. Иначе все отложится до воскресенья: шабат помешает, суббота, категорически нерабочий день.

Петр внутренне порадовался неожиданно свалившемуся на него пустячному, в общем, заданию. Тем более надо подойти к вопросу творчески. Безделье, тянущееся уже, как Петру казалось, целую вечность, наконец-то, пусть и на короткий срок, отступит. Машиах знал, кому предлагать такое дело. Он видел, как томится Петр, не в состоянии применить себя куда-либо с пользой и толком. Рукопашный бой да, сад и огород — тоже можно, но он же — Мастер…

Но настолько нестандартного подхода Петр не ожидал даже от себя.

Зилоты по-прежнему сидели на площади возле источника. Редкие женщины с кувшинами, боязливо поглядывая на разомлевших от жары звероватого вида мужиков с оружием, торопливо набирали воду и уходили прочь быстрым шагом. И хотя галилеянам вроде бы незачем бояться зилотов, кто знает — чего можно ждать от этих разбойников…

И тут из узкой улочки на площадь выбрался старичок. Дряхленький седой дедушка, каких немало в любом городишке, опираясь на сучковатую клюку, ковылял в сторону источника. Шел медленно, громко шаркая и поднимая тучи пыли. Очень скоро внимание зилотов было обращено на него полностью. Добрые бойцы, вяло перебрасываясь фразами, спорили: споткнется дед, пропашет носом пыль или доберется до воды без потерь?

Дедушка шел очень колоритно. Натужно кряхтя, то и дело роняя свой посох, он через каждую пару шагов останавливался для отдыха, стоял, сгорбившись, потом вздыхал обреченно и отправлялся дальше. Кривые тонкие ноги, украшенные синей сеточкой вен, казалось, сейчас под ним подломятся. Тощие руки судорожно хватались за воздух, помогая удерживать равновесие, когда слабые пальцы в очередной раз отпускали спасительную палку. Дед явно очень давно не передвигался самостоятельно. Наверняка он последние несколько лет обузой для родных лежал в доме, капризничая и скандаля, а вот теперь решил доказать миру, что еще на что-то способен. Дойти до источника, например, и напиться, не прося воды у молодой родни. Но не судьба. На пути попался крупный камень, не замеченный подслеповатым старичком, — он-то и стал причиной нелепого падения в пыль. Дедушка упал как подкошенный, всем телом, даже не попытавшись выставить вперед руки. Может, кстати, и правильно, что не выставил: сломал бы напрочь, Машиах бы не срастил… Дружный смех зилотов стал финальным аккордом комического представления. Все было бы действительно смешно, если бы старик не продолжал неподвижно лежать на земле, не подавая признаков жизни.

— Так и не попил водички! — Громогласная шутка одного из бойцов отозвалась новым взрывом хохота.

Но оный взрыв был потише и покороче: не звери же зилоты, воины они: что смешно, то смешно, а жалкое — жалко.

Тем более что дедушка все лежал.

Тогда один из зилотов поднялся, подошел к лежащему в пыли старику, присел возле него, потрогал. Спросил с опаской:

— Эй, дед! Ты жив?

— Не знаю! — склочно ответил старик.

Зилот от неожиданности даже свалился с корточек на пятую точку. Здоровое оживление в стане зрителей последовало незамедлительно. Напомним: что смешно, то смешно, а что не жалко, то тоже смешно. Дед явно был жив и цел.

— А чего ты валяешься тогда? Вставай, давай помогу.

— Не могу я встать, — голос у старичка был на удивление громким, но скрипучим и визгливым, — в спине что-то сломалось совсем…

— Ну-ка, дед, давай… — Боец попытался поставить старика на ноги, но тот с мощным болезненным криком повис на зилоте, уцепившись за одежду.

Закричал:

— Да больно же мне!

— Что с тобой, дед? — Теперь воин держал старика на руках, как младенца, и с удивлением разглядывал пыльное морщинистое лицо с темными цепкими глазами.

— Не знаю я! Больно. Спина болит.

— Эй, Шимон! А вы смотритесь неплохо! — Остряк из отряда зилотов подал голос.

В самом деле — картинка живописная. Растерянный зилот нежно держит на руках визгливого старика и не ведает, что с ним делать. На землю не поставишь больно. Положить обратно, где взял? Зачем тогда поднимал?..

— Ну и чего мне с тобой делать?

— Неси меня к лекарю, — проскрежетал дед.

— Куда? К какому? Я здесь не знаю никого…

— Куда! К какому! — Дед, несмотря на боль, не утратил способности склочничать, — Ты иди, я покажу. Вон туда, — кивнул в сторону улочки, из которой вышел.

Шимон нерешительно двинулся в указанном направлении, оглядываясь на своих. Но те только смеялись по-прежнему: очень их веселил вид зилота, исполняющего роль сиделки при старике. Точнее говоря — носилок.

— Палку! — заверещал дед. — Палку мою подбери! Едва не уронив не по-стариковски тяжелое тело, Шимон подобрал палку и понес свою ношу, куда она велела. По пути ноша вела себя неспокойно.

— Как ты несешь? — ворчал старик.. — Я тебе не мешок с мукой, неси аккуратно, а то рассыплешь.

Дошли до небольшого перекрестка. На выбор — три направления.

— Куда теперь?

Дедушка попался говорливый и неконкретный.

— Ты сам-то откуда будешь, зилот?

— Из Каны. А что?

— А что! — опять передразнил дед. — А то, что всякий должен знать лекаря Иешуа из Нацрата! Тем более, в Кане. Два шага отсюда, не слышишь, что под носом делается. Зилот называется!.. Пошли вон туда.

Повинуясь очередному указанию, Шимон потащил старика дальше, узкими проходами между домами. Он уже сам не рад был, что проявил заботу о немощном. Кто же знал, что немощный этот окажется таким склочным и вдобавок тяжелым? И кстати, зачем он перся к источнику, в такую для себя даль? Хоть бы для приличия воды попросил…

Поплутав по закоулкам, вышли наконец к большому дому-с пристройкой-мастерской. По характерным звукам и обилию стружек вокруг пристройки Шимон догадался, что здесь работает древодел.

— Дед, ты куда меня привел? Или ты хочешь, чтобы тебя починил плотник? Построгать или подпилить? Ты решай, решай, я подожду.

— Он еще и шутить умеет, — проворчал старик. — Куда надо, туда и пришли. Хозяева! Эй, хозяева!

На вопль деда из мастерской показался молодой человек. С полминуты, явно недоумевая, смотрел на зилота со стариком на руках, вдруг до чего-то додумался, рассмеялся и исчез. Чуть погодя оттуда же вышел высокий, по пояс голый мужчина с длинными волосами, перевязанными веревочкой, спросил:

— Кого вы ищете?

— Да вот, мы… — начал было Шимон, но дед его перебил:

— Мы ищем Иешуа, знатного лекаря и чудотворца, известного всей Галили! Голос старика был торжественен, хотя и так же склочен.

— А это я и есть, — престо ответил плотник; — Что стряслось, люди добрые?

Шимон, ничего не понимая, разглядывал простого трудягу с мозолистыми руками и явно старался увидеть в нем хоть какие-нибудь мелкие признаки чудотворца. Похоже, ему это не удавалось или он просто не знал, как выглядят чудотворцы. Может, так и выглядят: в стружках и с руками в мозолях от чудес.

Дед не отпускал инициативу из своих трясущихся — тоже, к слову, не без мозолей — рук. К вящему удивлению зилота, он бодро спрыгнул на землю, поправил тунику и, тяжко хлопнув Шимона по плечу, произнес:

— Вот, больного тебе привел, о могущественнейший из чудодеев. Вылечи, не откажи в милости.

— Этот? — с сомнением спросил плотник-лекарь, оглядывая откровенно богатырскую фигуру воина.

— Этот, этот, — закивал дед. — Очень нуждается в лечении.

— Дед, да ты что? — Шимона начинал злить весь этот фарс, да и старикан, оказывается, просто проехался на нем: ведь с ногами у него все в порядке — вон как бодро соскочил! — Ты чего, издеваешься надо мной?

Дед не слушал:

— Болен, болен. Очень болен! Кровью кашляет! Ну-ка покашляй.

Внезапно к горлу Шимона подступила знакомая боль — та, которую он так тщательно скрывал от друзей-зилотов, чтобы его не сочли больным и непригодным для военного дела. Они, конечно, все равно заметили, но Шимон старался не кашлять при них, чтобы они не видели, как он отплевывается какими-то кровавыми ошметками. А теперь боль была нестерпимо сильна, и Шимон, резко согнувшись, закашлял, окропляя землю красными брызгами.

— Вот, видишь? — отчего-то радостно закричал дед. — Он болен…

— Да, теперь вижу. — Плотник огорченно покивал головой. — Будем лечить. Проходи в дом.

Шимон попытался было возразить: мол, ждут его, не может он задерживаться тут, но новый приступ кашля заставил его замолчать и смириться с судьбой.

Шимона положили в доме на топчан, раздели, умыли и дали поесть. Сильный кашель не проходил. Поднялась температура, он впал в забытье и не видел, как заходил в комнату Иуда с командиром отряда зилотов, которые с удивлением и уже тревогой ждали пропавшего на площади возле источника. Командир посмотрел на бойца, с сожалением почмокал губами и приказал оставить его здесь до полного выздоровления, буде таковое наступит. Именно приказал: чего попусту церемониться. Затем он забрал Шимоново оружие, дал хозяйке несколько лепт на содержание больного и ушел. Вечером того же дня отряд покинул Назарет. То ли не дождались однополчан, или как их там, то ли решили объединиться с ними за пределами городка. Военная тактика — дело серьезное, простым крестьянам ее не понять.

А старичок пропал. Про него бойцы забыли в суматохе передислокации, а он о себе и не напоминал. Оно и понятно: ведь этот склочный дед-обманщик существовал только в воображении зилота Шимона и его братков по оружию. Петр, используя свои в общем-то, по его собственному мнению, слабоватые гипноспособности, предстал перед бойцами в образе дряхлого старичка, оставаясь при этом, естественно, высоким, здоровым, плечистым дядькой. Отнюдь не немощным. И Яаков, выглянув из мастерской и увидев, как их друга Кифу тащит на руках зилот в полной боевой выкладке, понятное дело, не смог сдержать смеха. Иешуа оказался в этом смысле крепче, себя не выдал, Кифу тоже. А заставить пациента кашлять целый вечер и ввести в глубокий сон было совсем нетрудно.

За ужином Петр в красках рассказывал о реакции зилотов на скандального деда. Что делает скука! Малейшее развлечение, вернее, отвлечение — и душа спокойна. Мало душе надобно. Вон Петра неподдельно радовала собственная придумка, которой он воспользовался, чтобы заманить Шимона. Буквально: придумано ради смеха. Чего проще было бы откуда-нибудь из-за угла послать мощный гипнотический импульс, и Шимон как миленький пришел бы сам, а его коллеги и не вспомнили бы о нем. Но так ведь неинтересно!

В общем, всем — смех, все довольны. Особенно Иешуа, получивший желаемое. Точнее, желаемого. Зачем ему именно Шимон — это уже вопрос не к Петру.

А наутро Щимон проснулся крайне удивленный и абсолютнс здоровый. По случаю субботы Иешуа не был занят в мастерской и целый день посвятил чтению проповедей зилоту, не забывая обрабатывать его на подсознательном уровне. Делал это он наедине с мнимым больным, никого в комнату не пускал, и к закату солнца у Машиаха появился еще один верный ученик.

В воскресенье поутру в Магдалу пошли втроем. Иешуа вел осла, а Иоанн и Петр шли позади, страхуя лодку, лежащую на повозке. Под тяжестью свежеотремонтированного судна повозка кряхтела и трещала, но Иешуа за нее был спокоен: всю свою жизнь ее помнит, не одна сотня лодок на ней уже перевезена, и еще столько же перевезено будет. Вот только кем? Это уже Петр размышлял о том, что со временем галилейские рыбаки лишатся своего спасителя-древодела, а весь остальной мир приобретет спасителя Христа. Со словом Божьим все будет в полном порядке. Но кто же тогда примется чинить лодки?..

То ли услыхав мысли Мастера, то ли по случайному совпадению, но Иешуа заговорил о том, что в Хоразине живет очень неплохой плотник, который составляет ему неслабую конкуренцию. Да и ближе Хоразин к Галилейскому морю, ближе значительно, нежели Нацрат. Этого человека обучал мастерству Иосиф, отец Иешуа, так что в качестве его работы сомневаться не приходится. Машиах рассуждал об этом без зависти, скорее — с озабоченностью. Видимо, ему тоже было не все равно, кто станет помогать галилейским рыбакам после…

А кстати, после чего?

Петр и Иоанн, конечно, могли бы, наглухо заблокировавшйсь, попробовать обсудить странное настроение Машиаха в мысленном диалоге — вдруг бы да не подслушал Иешуа! Да только делать этого совсем не хотелось. Чудесная погода, длинная, но нетрудная дорога в безлюдной гористой местности, легкий и теплый ветерок, пахнущий и горами и водой (такая вот смесь!), — все это вызывало удивительное чувство единения трех паранормов, трех людей, которые многое если не все! — знают друг о друге. Трех друзей, говоря коротко. И заспинные потаенные беседы неуместны. Сейчас можно обсудить любой вопрос, не шифруясь и не боясь оказаться непонятым.

Петр давно внимательно прислушивался к своим ощущениям, понимал, что этих двоих он, совершенно не колеблясь, может назвать своими друзьями. Братьями, если угодно. Вот ведь — в родном веке никого, кроме коллег и приятелей, не нажил, не сумел, не успел, а за две тыщи лет до собственного рождения пожалуйста, друзья нашлись… В этом времени ему ощущалось — именно так: не жилось, а ощущалось! — явно комфортнее, чем в своем. Спокойнее? Нет, не то, какое тут спокойствие! Скорее — надежнее…

Человек, заказавший Иешуа ремонт лодки, дома отсутствовал. Его сын объяснил, что отец, взяв лодку у соседа, ушел на промысел и, видимо, скоро вернется. А пока можно отдохнуть с дороги и слегка перекусить.

Молодой человек крикнул в сторону внутреннего двора дома:

— Мирьям! Принеси гостям вина и еды!

— Сейчас принесу, — отозвался издалека тонкий женский голосок.

Однако «сейчас» растянулось до четверти часа. В комнату вошла девушка с подносом в руках, нагруженным нежной рыбой, приготовленной на пару, зеленью, хлебом. Переставив все это с подноса на низенький стол, она встретилась взглядом с Иешуа, но не отвела глаза сразу, а пристально посмотрела, улыбнулась и медленно вышла из комнаты, не забыв оглянуться и еще раз подарить Машиаху очаровательную улыбку.

— Славная, — только и сказал Иешуа, принимаясь за еду. Странноватый комплимент, подумал Петр. Давно забытый в его времени, сохранившийся лишь в старых хороших книгах.

После трапезы «славная», убрав со стола, не исчезла, как полагалось бы, а села рядом с Иешуа и, совсем не стесняясь, взяла его за руку и стала расспрашивать о плотницкой работенке, будто бы ей и вправду это было любопытно. Петр и Иоанн, картинно извйнившись, покинули помещение, чтобы не мешать женщине охмурять Машиаха. Охмурять — так Петр подумал. Видно было невооруженным глазом, что плотник понравился незамужней девице, хотя, не исключено, и слава его — не плотницкая, вестимо! — тоже помогала симпатии. Сам же Иешуа, словно и не понимая, в чем дело, а то и не желая понимать, простодушно рассказывал о запахе стружек, о легкости и податливости дерева, о том, как на ощупь отличить тело дуба от тела оливы… Романтика, в общем.

Сидя возле самой воды на перевернутой лодке, Петр подкалывал Иоанна:

— Не понимаю, что она в нем нашла? Взять хотя бы меня — высокий, красивый, в возрасте о пять же. Женщины любят мужиков в возрасте. Или вот ты…

Надо было что-то говорить. О чем-то серьезном — лень, не хотелось, обстановка явно мешала, расслабляла. А так — самое оно. Тем более что Иешуа, как ни странно, не был избалован вниманием женщин к нему — не как к Мессии, а как к обыкновенному мужику. Как к плотнику. А впрочем, что тут странного-то? Обычная история. Богу — Богово…

— Женщины… — только и ответил Иоанн, тяжело вздохнув.

Его Марфа была сейчас далеко, и неизвестно, когда еще он к ней попадет.

Петр услышал, о чем думает друг, и свернул тему, чтобы не бередить душу. Паранормальность, конечно, паранормальностыо, а как дело до любви доходит, так все сразу обычными людьми становятся.

Кстати. Мирьям. Мария из Магдалы. Мария Магдалина? Совпадение или так и случится?.. Было бы логично: интерес юной прелестницы к молодому красивому мужику — это куда житейски понятнее, нежели абсолютно необъяснимая синопсисами верность Марии Магдалины Иисусу Христу…

Вскоре вернулся с промысла заказчик. Худощавый жилистый мужчина по имени Алфей, абсолютно седой, хотя и не старый еще. Поприветствовав гостей, он сразу же устремился к своей лодке и начал пристрастно осматривать отремонтированную красавицу. Казалось — искал, к чему придраться. Не нашел: Иешуа хорошо потрудился. Потом прошли в дом, добавили вина, тут соседи-рыбаки подгребли, и началась обычная мужская посиделка-говорилка-выпивалка. Хозяин не отпускал Иешуа и его друзей, просил остаться на ночь, а утром обещал взять с собой на промысел, испытывать обновленную лодку.

Так и поступили, не стали спорить.

Поднявшись чуть свет, снарядили судно, взяли еды и питья и волоком оттащили лодку к воде. Петр, проникнувшись торжественностью момента, пристойно просвистел еще неизвестный в здешних палестинах туш, нисколько, впрочем, не удивив легкой музычкой окружающих рыбаков, Еще пять минут — и шестеро мужчин гости и хозяин с сыновьями Яаковом и Филиппом — отправились-в плаванье, держа курс на ущелье Гиппос, смутно похожее издали на голову лошади.

Лодка держалась молодцом. Точно пригнанные доски, заботливо вымоченные в хитром веществе, придуманном еще Иосифом для предотвращения течи, были изнутри абсолютно сухими. Алфей не уставал нахваливать мастерство Иешуа. Петру никогда не нравилась эта все-таки восточная манера — преувеличивать хвалу и хулу. Он по жизни не терпел лишних слов, особенно — громких и высокопарных, поэтому, кстати, тесно сошелся с Иешуа и Иоанном, так похожими на него и друг на друга в лаконичности, даже скупости проявления чувств. Сделал — спасибо. Пришел здравствуй. Уходишь — счастливо… Петру чудились в этих излишествах некие потаенные комплексы, он всегда испуганно бежал их. Но тут — что уж поделать! Отечество, как известно, не выбирают, а Галилея теперь была его Отечеством…

Расположившийся на корме Петр молча наблюдал за манипуляциями рыбаков, готовящих снасти и напевающих какую-то специальную рыбацкую песню. К его, Петра, изумлению, Иешуа тоже ее знал и слегка подпевал, помогая, кстати, очень сноровисто, разматывать сети. Долгое общение с рыбацким людом не прошло даром. Но самым удивительным было то, что за все время, что Иешуа находится здесь, в Магдале, никто не заикнулся о его просветительских — божественных! — деяниях. Редкий человек в Галилее не знал об Иешуа-лекаре, многие приходили на Фавор, слушали проповеди, но, видимо, людям казалось комфортнее лично общаться с Иешуа-древоделом. Что сам Машиах думает по этому поводу, было, конечно, тайной. Можно лишь строить предположения о том, что Иешуа не позволяет окружающим вспоминать о его паранормальных талантах. Видимо, имеется на то некая причина.

Лодка отплыла на положенное расстояние от берега, сеть была выброшена, на борту начались приготовления к подъему ожидаемого улова. Петр и Иоанн сразу почувствовали себя лишними, так как, куда бы они ни пересаживались, чтобы не мешать сосредоточенным рыбакам, сразу же именно это место требовалось освободить. Для шестерых лодка в общем-то маловата.

Подогнав сеть к мелкому месту и собрав ее в кольцо, начали поднимать. Иоанн предложил свою помощь, но Алфей вяло мотнул головой и расстроенно сказал;

— Да тут и вытаскивать-то нечего.

В самом деле, сеть оказалась почти пустой. Бились в ней какие-то рыбешки, посверкивали серебром, но такого улова и на обед недостаточно.

Немного посовещавшись, рыбаки решили уходить на другое место. Расправляя парус, Алфей ворчал, что сегодня день неудачный для промысла, что обновленная лодка теперь будет несчастливой, что рыба смеется над ними, и так далее.

В том месте, куда они пришли, их ждало такое же разочарование. Несколько мелких рыбин, запутавшихся в сети, издевательски смотрели на рыбаков и безмолвно разевали рты.

Третья и четвертая попытка тоже не принесли удачи.

Напряжение росло. Если бы Петр и Иоанн могли уйти, они бы ушли, чтобы еще сильнее не раздражать и без того обозленного Алфея.

Шесть часов безрезультатных блужданий по озеру Генесар под безжалостным галилейским солнцем заставили нервничать всех находящихся в лодке. Петр с Иоанном — не исключение. Все это могло бы так и закончиться ничем — неудача и в Галилее неудача, обычное дело, — не потеряй Алфей над собой контроль окончательно.

Пнув ногой борт лодки, он повернулся к Иешуа и зло сказал:

— Это ты во всем виноват, колдун!

Вопросительное выражение лица Иешуа было столь красноречиво, что Алфей счел возможным ответить на незаданный вопрос:

— Да, да, ты! Именно ты! Твой отец сделал мне эту лодку, и первый раз, когда я вышел на ней в море, у меня был огромный улов. После твоих рук она больше не приносит удачу!

Вот ведь милый рыбацкий люд — какое важное значение для них имеют приметы! Если нет улова во время первого рейса лодки, после ее постройки или ремонта, то удачи она не принесет.

— Алфей, я… — попытался мирно возразить Иешуа. Но Алфея несло.

— Ты заколдовал ее! Ты хочешь, чтобы моя семья голодала? Да? Зачем тебе это, скажи, нацеретянин? Твои колдовские штучки известны всей Галили! Так теперь ты захотел их применить против меня?

Он был готов к драке. Даже не драке — избиению обидчика. Вряд ли он, нерослый, но полный силы рыбак, мог предположить, что нечего ему со всеми его мышцами делать рядом с даже внешне отнюдь не хилым плотником. У него рыбацкий багор? Но багор легко ломается от короткого и резкого удара ребром ладони… Да и в стане рыбарей не было единства. Двое сыновей Алфея явно осуждающе смотрели на отца. Петр поймал мысль Яакова: остановить, не допустить драки, нельзя трогать Машиаха… Вот вам и легкое противоречие ранее обдуманному: отнюдь не для всех в Магдале Иешуа — плотник и сын плотника. Для двух молодых парней он именно Машиах, а что лодку славно отремонтировал, так это обычное дело. Машиах — он ведь тоже человек с руками-ногами. И руки, как у всякого человека, должны что-то уметь делать, и, как положено, профессионально уметь. Пророчества и чудотворство к рукам никакого отношения не имеют…

Нормальное крестьянское — или в данном случае рыбацкое — отношение к человеческим функциям. Машиаха должно почитать и даже обожествлять — уж кому как нравится. А хорошего древодела следует ценить и уважать за мастерство — это правило. И кстати, не давать в обиду. Никому. Даже отцу родному.

Петр отметил, что Иешуа не предпринимал никаких действий, чтобы успокоить не на шутку разошедшегося Алфея. Хотя ему ничего не стоило бы это сделать. И для Иоанна и для Петра такая работа — раз плюнуть, а для Машиаха уж и подавно. Но раз Иешуа ничего не предпринимает, то и Петр с Иоанном вмешиваться не станут. Принцип корпоративного невмешательства.

— Послушай, Алфей, — Иешуа заговорил, по обыкновению, спокойно, — я никому не хочу зла. Я не понимаю, о каком колдовстве ты говоришь. Сегодня просто неудачный день для рыбной ловли, вот и все. Не надо кипятиться.

— Ты все прекрасно понимаешь! — перебил Алфей. — Скажи только, зачем тебе нужно, чтобы я мучился? Что я тебе плохого сделал? Почему ты заговорил лодку на неудачу?

Иешуа не отвечал. Он сидел на борту и смотрел в одну точку. Произнеси он одно неосторожное слово — и Алфей набросится-таки на Иешуа с багром. Смешно, конечно, но все-таки неприятно.

— Ты всерьез веришь, что я колдун? — Иешуа вскинул голову.

— Да об этом все знают! — расхохотался Алфей. — Колдун и есть. И выходит, что злой. А со злыми знаешь как поступают?..

Он резко вскинул багор и мгновенно был схвачен сыновьями, прямо-таки спеленут их мощными лапищами.

— Не надо, отец, — спокойно сказал Яаков.

Алфей вырвался из рук сыновей, злобно глянул на них: будет семейная разборка, как не быть. Но — потом, позже, не на людях.

Интересно, как доброе «чудотворец» по обстоятельствам быстро превращается в злое «колдун». Комфубуляция — выдавание желаемого за действительное. Петр с удовольствием вспомнил богатой словечко из лексикона психологов.

— Так вот тебе еще одно колдовство! — неожиданно произнес Иешуа. — Ты никогда не заболеешь, твоя семья тоже будет здорова, в вашем доме не переведется еда и вино, а сейчас ты закинешь сеть и получишь самый богатый улов в своей жизни!

Где логика? — подумал удивленный Мастер.

Видимо, то же самое, но в несколько упрощенном варианте возникло в голове Алфея. Он непонимающим взором глядел на Иешуа, который, произнеся все эти странные слова, вдруг начал перелезать через борт лодки, с явным намерением окунуться в теплое озеро Генесар.

— Что, утопиться решил, колдун? Это правильный поступок! — Рыбак хотел подтолкнуть Иешуа острым багром, но не успел: Машиах спрыгнул с борта.

А Яаков опять перехватил руку отца.

Логика по-прежнему отсутствовала. Видимо, в Галилее ей живется совсем некомфортно.

Ожидаемого плеска воды после прыжка Иешуа не последовало. Напротив, Машиах возвышался над бортом лодки, будто стоял возле нее прямо на воде.

— Все будет так, как я сказал, — тихо произнес Иешуа и начал Удаляться в сторону берега.

Пешком.

Он шел по воде, едва касаясь поверхности ступнями. Как по траве — там, на склоне Фавора. Какая ему разница — что под ногами! Шел обычной своей походкой, с ровной спиной, не размахивая руками. Не оглядываясь.

До берега идти километра три — машинально прикинул Петр, слегка запнувшись на обыденном «идти». Ну да, именно «идти». Он же не плывет, не летит, хотя это и было бы понятней, но он просто идет по спокойному озеру, как шел бы по любой дороге — неторопливо и в то же время целеустремленно.

— Колдун! — только и выдохнул Алфей.

Они провожали его взором до тех пор, пока солнечные блики, танцующие на поверхности воды, окончательно не замаскировали удаляющуюся фигурку, облаченную в светлую одежду.

— Надо бы домой, — нерешительно произнес один из рыбаков, нарушив созерцательное молчание.

— Да, — рассеянно согласился Алфей, — давайте собираться.

— Сделайте, что вам ведено! — Иоанн выпрямился во весь свой богатырский рост и теперь сурово смотрел на Алфея.

— Ты приспешник этого колдуна? — Алфей спросил без агрессии, скорее с испугом — впечатление, произведенное чудом Иешуа, возымело действие.

— Не важно, кто я. Он вам велел закинуть невод? Выполняйте!

Тон Иоанна не терпел возражений. Он был не на шутку рассержен пренебрежительным отношением к Машиаху со стороны неблагодарного магдальского рыбака.

Невод закинули, произвели все необходимые эволюции, и вот теперь уже потребовалась помощь Петра и Иоанна — втроем рыбаки были не в силах поднять тяжеленную сеть. Пророчество Иешуа сбылось: рыба пошла. Да в таких количествах, что буквально через час вся лодка была заполнена живым серебром до самых краев. Еще немного — и судно отправилось бы ко дну из-за перегруза, но, слава Богу, Алфею не отказало чувство меры, и он вовремя остановился. В Магдалу вернулись еще засветло.

Иешуа не стал дожидаться друзей на берегу, забрал повозку и пошел домой. Иоанн и Петр тоже сразу отправились в Назарет, даже не попрощавшись с рыбаками и гостеприимными — в отличие от самого хозяина — домочадцами Алфея.

Выйдя на дорогу, ведущую на запад, они услышали:

«Я жду вас у развилки. Хорошо бы попасть домой до полуночи». Через пару километров стали видны та самая развилка и дерево, под которым притулилась одинокая светлая фигурка. Рядом стоял задумчивый ослик, впряженный в знакомую повозку.

— Нет, вы видали, какой мнительный? Колдун я, видите ли! — Улыбаясь, Машиах показывал рукой в сторону Магдалы. — Лодку я ему заговорил, понимаешь! Без Машиаха даже рыбы поймать не может толком!

Нормально: Иешуа шутит — значит, все в порядке. Значит история с Алфеем не расстроила и не обозлила его, все им сделанное — незапланированный, но очень уместный акт.

Иоанн решил поддержать тон:

— Да! Еще и не заплатил за ремонт!

Машиах вмиг посерьезнел.

— Заплатит. Очень скоро. И очень дорого. Пойдемте, братья, уже поздно.

ДЕЙСТВИЕ — 3

ЭПИЗОД — 5

ГАЛИЛЕЯ, НАЗАРЕТ, 25 год от Р.Х., месяц Сиван

Плата, предсказанная Иешуа, не заставила себя ждать: она напомнила о себе уже на следующий день. Не очень складно: плата — не заставила ждать, напомнила… Но что делать, если плата эта выражалась не в лептах или динариях, а… в душах. В отличие от гоголевских — живых.

Ходившие ранним утром за водой Андрей и Мария, мать Иешуа, по возвращении встретили возле дома троих человек — двух молодых мужчин и одну девушку. Они сидели у ограды, не решаясь войти во двор, мужчины молча и безнадежно смотрели куда-то в пустоту, ничего, судя по всему, не видя, просто ждали и ждали. А девушка бесшумно плакала, причем, похоже, уже давно.

Мария, привыкшая, что к сыну часто приходят разные люди, в том числе и плачущие, без лишних предисловий обратилась к ожидающим:

— Вы к Иешуа? — и, не дожидаясь ответа: — Сейчас я позову его, а вы пока проходите.

Молодые люди поднялись, так же молча — кивками — поблагодарили женщину, прошли в дом, скромно сели у стены на толстый, плетенный из соломы коврик. Девушка плакать не перестала, слезы струились по щекам, будто кто-то просто забыл завернуть кран.

Через несколько минут к ним вышел Иешуа.

— Филипп? Яаков? Мирьям? — В его голосе не было даже намека на удивление. Казалось, он ждал всех троих, знал всех троих и лишь чуток удивился столь раннему их появлению в Назарете. А с другой стороны, как ему не знать вчерашних знакомцев — детей магдальского рыбака Алфея… — Рад видеть вас вновь. Что привело вас ко мне в это утро?

— Отец… мы… — Мария попыталась было ответить, но не выдержала и уже всерьез — в полный голос — разрыдалась. За нее ответил Яаков:

— Отец прогнал нас из дома. Обозвал Мирьям шлюхой сказал что она сошлась с колдуном, а мы… — Яаков кинул взор на красноречивый синяк под глазом старшего брата, — мы попытались защитить ее…

— Нам некуда было больше идти, Иешуа… — добавил Филипп.

— Вы правильно сделали, что пришли, — сказал Иешуа серьезно и тихо. И тут же сменил тон на приказной: — Мирьям, да не реви ты! Остановись, слушать тошно. Все в порядке; ты у друзей.

Погладил девушку по голове, легонько щелкнул по носу. Мария-Мирьям тут же просияла. Забавно: мокрое от слез лицо, красные глаза, и — счастливая улыбка. Женщины! Всего-то для счастья и нужно, что ласковый щелчок по носу… Однако, к вящей справедливости, следует оговориться: не просто щелчок — от щелчка по носу слезам впору смениться по-женски неистовым и неуправляемым гневом! — но щелчок как ласка, подаренная человеком, о котором думаешь…

«Любовь ее к тебе, брат, уже по всему дому разлилась! Я даже проснулся!» Петр через стенку послал Иешуа еще сонную мысль.

Нежно-розовое, с ванильным запахом, ощущение чужой любви… Давненько Мастер не диагностировал такое.

Иешуа не ответил. Видимо, счел себя выше подобных инсинуаций.

В течение следующего часа проснулись остальные постояльцы дома Иешуа и Марии, за завтраком познакомились с вновь прибывшими, не поленились гостеприимно рассказать им, что собрало в одном месте столь разных людей и почему они, эти разные люди, так нагло пользуются гостеприимством семьи плотника Иешуа, сына Иосифа.

Говорил в основном Иоанн. Говорил много и весело, пересыпая рассказ забавными подробностями галилейского быта учеников Иешуа, заставляя неожиданных гостей потихоньку забывать о своем тоже неожиданном, но достаточно непривычном и нелегком положении: вдруг остаться без дома, без семьи, и все это, если уж по совести, — беспричинно, по злой прихоти какого-никакого, а все ж отца. В Галилее привыкли уважать родителей, любое их приказание — закон. Но и закон может вызывать горькое недоумение…

А Иоанн описывал ситуации, которые сопутствовали появлению в компании Иешуа каждого из учеников. И почти все они были тоже неожиданными для них. Не таясь, говорил о зилотском прошлом Иуды и Шимона, о неприглядной бывшей работке Левия. С молчаливого согласия главных персонажей, естественно: все прекрасно понимали, что вновь прибывших следует сначала накормить-напоить, а потом утешить вообще и утишить отчаяние и непонимание, в частности.

О себе Иоанн сказал скромно:

— Мы с Иешуа встретились однажды у реки Ярден… И все. Больше ни слова. О других подробностях встречи, об ее непростой предыстории не знал никто. Кроме, разумеется, Петра.

Частое употребление слова «ученики» без объяснения Иоанном его потаенной сути навело Филиппа, Яакова и Марию на мысль о том, что Иешуа всех этих людей учит плотницкому мастерству.

— Я бы, наверно, тоже мог быть учеником древодела, — вздохнул Яаков, чинил бы лодки рыбакам… И вообще…

В голосе его не слышалось такого уж страстного желания обрести плотницкое умение. Вежливость плюс здравый смысл: в чей дом явился, те правила и выполняй. Плотнику — плотницкое.

Присутствующие, включая Иешуа, рассмеялись.

— Оставайся, парень, я научу тебя всему, что знаю сам. — Ма-шиах улыбался. — Будешь чинить не только лодки рыбацкие, но и души людские.

— Души? — Яаков явно не понял, чему все смеются и как можно чинить то, что даже рукой не потрогать.

— Что ты имеешь в виду? — серьезно спросил у Иешуа Филипп.

— Скоро узнаете. Вот доедим, и объясню. — Иешуа оглядел возлежащих за трапезой людей и добавил: — Кстати, всем объясню. Пришло время в очередной раз поговорить всерьез…

Для объяснений он, как обычно, выбрал хорошо знакомый склон Фавора. Хоть и не рядом, но место стало традиционным и, вполне естественно, ритуальным.

Четырнадцать человек, включая Иешуа и Марию, дочь Алфея, разместились кружком на траве. Прозаично и буднично. Никаких тебе чудес, никаких полетов над землей, никаких внушений на расстоянии. Машиах не собирался изумлять публику. Те, кому следовало быть изумленными, уже таковыми сделались, а перед самыми близкими учениками Иешуа уже давно не показушничал.

— Хороший сегодня день, — Иешуа, сощурившись, взглянул на небо, — нежаркий и ясный. А небо-то какое чистое!.. Помните, братья, я говорил о Царствии Божьем или, если хотите, Небесном? Много говорил, часто. Помните?

Слушающие закивали: помним, мол, как не помнить о Царстве, все слышали, да вот только не все поняли…

Может, ничего такого кивающие не имели в виду, но Иешуа решил понять их именно так.

— Знаю, вам интересно, что же я называю Царством Божьим. Вроде слова понятные и смысл не темный, но — где, что, как, почему?.. Много вопросов, я знаю. Кое-кто из вас пытал меня, но я до поры таился, отвечал уклончиво. Так?

— Так, — подал голос Петр. Он тоже был этим «кое-кем».

— Так, — повторил Иешуа, — все так. Таился, потому что сам не ведал ответа. Точного ответа. Но, повторю, время пришло, и теперь я готов разъяснить все, что до сих пор было вам непонятно.

— А почему именно сегодня? — ни с того ни с сего решил подколоть Машиаха Мастер.

— А день сегодня хороший. И может, ты не услышал, Кифа, может, у тебя что-то с ушами, так я повторю: не знал я ответов до прихода этого хорошего дня. А пришел день — и знаю. Доволен? Не подкололся. Сам не преминул подколоть друга. Друг съел. Не введенные в курс дела новички — Филипп и Яаков Алфеевы шепотом поинтересовались у сидящего подле них Натана: о чем толкует древодел?

— Это не древодел, это Машиах, о котором говорили пророки! Вы что, в подземелье живете? Да о нем вся Галиль гудит, а вы — древодел, древодел… обиженно прошептал юноша в ответ.

— Отчего же это я не древодел? — От слуха Иешуа не ускользнули слова Натана. — Очень даже древодел. Ибо как еще меня называть?

— Машиах, — неуверенно произнес Яаков.

— Машиах… — Иешуа повторил слово, как продегустировал. Посмаковал. Нет, братья, Машиах — это не ремесло. Машиах семью не прокормит. Машиах — это судьба, но она не должна мешать плотницкому промыслу… — Понял, что переборщил. Добавил: — По крайней мере до поры….

Настроение у Иешуа было сегодня какое-то несерьезное, игривое. По лицу блуждает хитрая улыбка, в глазах искорки. Опять же разговоры эти кокетливые, и пустые: Машиах, не Машиах. А то он сомневается!.. Петр ждал: Иешуа что-то замыслил в очередной раз, но не торопится раскрывать замысел. Чудо все-таки? Или новая проповедь, опять крушащая каноны библейской философии?.. Что ж, подождем, чай не впервой…

— Так кто же я все-таки, по-вашему? — Вопрос был задан всем сразу.

— Машиах, — почти хором уверенно ответили ученики.

— Ну, раз так… — Иешуа сделал паузу, вроде бы даже задумался на минуточку, — …то я должен вас учить жизни, уму-разуму и вести за собой… Но вот куда вести-то?

Куда?.. Немой вопрос в глазах учеников. Ответа — даже немого — не наблюдается. Переглядываются, пожимают плечами, не решаются сказать: а вдруг ляпнешь что-то не то?

Но Петру-то терять нечего.

— В Царствие Божье, Машиах, куда ж еще! В то самое, в него, таинственное, о котором ты так много говорил, а дороги не указывал. Обидно, брат…

Прилежный ответ прилежного ученика. То, что надо учителю. А что до скрытой от посторонних иронии — так это ж Кифа, неуж-то Иешуа за двадцать лет не привык к нему? Привык. Изумился бы, бели б учитель вдруг да потерял склонность иронизировать по поводу и без оного.

— Ну наконец-то! Вот один отважный нашелся. Правильно! — громко согласился он.

— Садись, пять, — тихо, сам себе под нос пробормотал Петр. Никто нe услышал. А кто услышал, не подал виду.

— Последнее время я частенько сталкиваюсь с тем, что люди не умеют как следует хотеть. — Иешуа поднялся с травы, заходил туда-сюда — явный признак того, что он собирается порассуждать вслух. Значит, не чудо. Значит, проповедь. — Никто не подходит и не говорит: Иешуа, отведи меня в Царствие Божье, я так хочу туда попасть. Нет! Люди сидят и ждут, когда я сам их попрошу: проходите, пожалуйста, вот дверь… Стесняются? Боятся? Не уверены в себе? Не верят? Ну почему? Все же просто: хочешь — скажи: я хочу.

Иешуа развел руки, словно собирался обнять всех слушающих его. Помолчал, продолжил:

— Понятное дело, к древоделу с такой просьбой не обратишься. У него другие умения. Но я-то, по-вашему, — Машиах! Что же вы молчите? Чего ждете? Пока я не скажу «можно»? А если никогда не скажу? Так и будем сидеть в Нацрате, пасти овец и ждать неизвестно чего?.. Братья, я не могу, да и не хочу тянуть все в одиночку. Вы уже достаточно много видели, много поняли и много знаете, чтобы перестать быть просто учениками, но превратиться в помощников. Не бойтесь говорить, предлагать, придумывать. Не бойтесь… хотеть. Вы же помните: из желания вырастает вера.

Неожиданно встал Левий.

— Иешуа, я думаю, что сейчас буду говорить от имени всех здесь сидящих. Кроме, пожалуй… — он взглянул на Яакова, Филиппа и Марию, которые вообще не понимали, что происходит, но слушали очень внимательно, — да и от их имени тоже. Я хочу, чтобы ты знал: мы все вовсе не собираемся быть тебе обузой, не хотим, чтобы ты считал нас бесполезными и никчемными. Просто наша прошлая жизнь, полная зависти, обмана и прочих грехов, по-прежнему довлеет над нами. Словно напоминая: вот какими вы были. Будьте смиренны и благодарны Машиаху за то, что он сделал для вас. Ощущение собственной греховности — вот что заставляет нас слушать больше, чем говорить, думать больше, чем делать. А по сравнению с тобой, Машиах, мы так и останемся грешниками до самой смерти. Спасибо тебе и прости нас…

— Глупости, — сказал Иешуа коротко.

Он слушал Левия, терпеливо стоя на одном месте, а теперь снова привычно заходил туда-сюда, меряя поляну длинными быстрыми шагами.

— Очень легко высечь себя, чтобы оправдаться перед толпой. Смотрите: я виноват! Что с меня взять? Куда труднее с осознанием своих, как ты говоришь, грехов смело смотреть в глаза людям и искупать эти грехи делами, но не словами.

Машиах поворошил ногой траву, будто нашел что-то. Ничего. Просто жук. Сверкая на солнце, потревоженное насекомое улетело в сторону Назарета с обиженным басовитым гудением.

— И потом, почему вы считаете меня святым? — Иешуа вопросительно вскинул брови. — Я такой же человек, как и вы. Те же руки, те же ноги. И грешны мы с вами одинаково! И безгрешны поровну! Ибо грех — это то, о чем ты думаешь, что это грех. Почему говорят: человек грешен изначально? Почему говорят: человек рожден в грехе?

Опять риторические вопросы. Опять смущение на лицах учеников. Пардон, помощников.

— Только что рожденный ребенок — в чем грех его? В том, что он криком возвестил о своем существовании на этом свете? Но Господь сказал Ною: «Вы же плодитесь и размножайтесь, и распространяйтесь по земле, и умножайтесь на ней». Что же, выходит, он хотел, чтобы люди творили грех? Нет, он всего лишь хотел, чтобы они плодились и размножались…

Последние слова были произнесены с нажимом. Петру показалось, что Иешуа сейчас опять начнет ораторски закипать, взвинчивать голос, но Машиах, напротив, сложил руки на груди и брюзгливым тоном университетского профессора продолжил:

— Меня всегда удивляли фарисеи, которые вкладывают в слова Закона тот смысл, которого там нет и не было. Если Господь наказал человеку — в данном случае Ною, — чтобы он плодился и размножался, значит, он не считает рождение нового человека грехом, Наоборот, явление человека на свет Божий — это чудо великое. Это единственное чудо, которое не приедается, к которому нельзя привыкнуть, ибо все люди разные и каждый ребенок всегда — новое чудо. А грехи приходят потом, позже: «помышление сердца человеческого — зло от юности его», так в Законе. Вот слова Господа:

«Если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит; он влечет тебя к себе, но ты господствуй над ним». Это — ключ. Делай добро и властвуй над своими порывами. Нет человека, который бы не согрешил хоть невольно. Что же, казнить его за каждый грех? Пусть покается и больше не поступает так. Если он господствует над лежащим у дверей грехом, он не повторит его… — Все-таки не выдержал профессорского тона, сорвался, говорил страстно и ярко: тема вела…

Низко, прямо над головами неожиданно пронеслась Стая ласточек, заставив вскрикнуть увлеченную речью Иешуа Марию. Машиах улыбнулся коротко, но тут же сосредоточился так, будто потерял мысль. Нет. Нашел.

— Другое дело, что человек может совершить новый грех. Вся жизнь человека — это цепочка содеянных грехов и всякий раз обретаемого умения господствовать над ними. Но бессмысленно каяться, не веря в то, что Господь может услышать и простить. Он ведь сказал: «Когда он возопиет ко Мне, Я услышу, ибо Я милосерд». Вот вам второй ключ: Господь милосерд. Тот, кто слушает меня сейчас, может подумать: легко совершить грех и покаяться, и снова совершить, и снова покаяться, ибо покаяние — дело несложное: исповедался перед Богом в поступке своем, а тот простил, поскольку сам назвал себя милосердным. — Иешуа отрицательно покачал головой. — Он ошибается: нет более сложного дела, чем истинное покаяние, ибо, чтобы Господь проявил милосердие, он должен не только услышать кающегося, но и поверить, что тот сможет теперь господствовать над грехом своим. Не считайте Бога милосердным по определению, это вздор. Он очень конкретно милосерден. Поэтому вы, ученики мои, знайте: к вам пойдут люди и станут просить вас быть посредниками между ними и Господом. Они будут думать: Бог далеко, он не услышит, а я расскажу о поступке своем святому человеку, и он походатайствует за меня перед Ним. И страшно будет, если кто-то из вас, ученики мои, или из учеников ваших, станет пользоваться слепым доверием людей и сам впадать в грех властолюбия или корыстолюбия. Как легко сказать: положи динарий в чашку у алтаря Бога нашего, а я замолвлю за тебя словечко. Но Бог не прощает за деньги. Бог жестоко карает продавца имени и милосердия Его…

Вот тебе, пожалуйста: то помощники, то ученики… Петр мысленно одернул сам себя — негоже цепляться к словам. Дельные вещи, между прочим, говорит Иешуа. Дельные и вневременные. Крамольные для первого века, они остаются, по мнению Петра, столь же крамольными, а значит, революционными и для века двадцать; второго. Двадцать два века догмы — косной, неподвижной, запрещенной к любому пересмотру. А выходит — ее и не было! Был живой, живо и легко мыслящий пророк, мысль которого своевременно заловили, запихнули в клетку, пообрывали перья: сиди и не летай…

А Иешуа продолжал:

— Бог не прощает за вещественное, но — только за духовное. Чиста душа твоя — тебе не нужны посредники для разговора с Богом. Я говорил: Бог везде. В дереве, в цветке, в капле росы и капле дождя. Кто рискнет стать посредником между человеком и каплей росы? Пусть беды падут на его голову, он не ученик мне! Где бы вы ни были, скажите грешнику: повернись лицом в ту сторону, откуда начался мир наш, и попроси Господа. Если ты понял грех свой и осознал, что господствуешь над ним, Он услышит и простит, ибо Он вправду милосерд. Но боюсь и тех, кто в каждом человеке видит грешника и требует от него: покайся, покайся. А тот спросит: в чем мне каяться? Подскажи, если знаешь… И начнут эти лжесвятые подсказывать человеку неведающему: ты наверняка делал то-то, и поступал так-то, и говорил это, и отрицал то. А человек ответит: не помню, учитель, не было того, о чем ты говоришь. Неужели ты после таких слов станешь настаивать на утверждении, о коем только предполагаешь, но не знаешь точно? Тогда ты сам согрешишь, ибо грех — обвинять человека в том, что он не понимает. Я бы сказал, что это — огульный грех или грех огула, то есть обвинение без оснований на то.

Иешуа перевел дыхание. Подустал маленько, уж больно эмоциональная проповедь получается.

— Все грешны, да, но не ждите к себе грешника, если он не почувствовал грех свой. Я жду тех людей, которые верят и хотят войти в Царство Божье, а тех, кто не хочет, — зачем их ждать? Они идут прямиком в глубокую пропасть, идут по собственной воле и по собственному неверию… Но коли ты однажды понял и закричал: верую, Господи! — с того момента поверяй каждый поступок свой самой высшей мерой, как будто Бог смотрит только на тебя, и видит только тебя, и слышит постоянно. Говори с Ним, но помни: Он прощает лишь господствующих над чувствами и поступками своими, а не впустую болтающих о них. Ведь слова — это просто колебания воздуха. Ветер. Говори с Богом сердцем…

Ветер. Зашумел, оживил траву и деревья, запутался у людей в волосах, разогнал тепло, щедро подаренное Фавору белым галилей-ским солнцем. Внезапно пропал, унеся с собой сказанные слова, подтверждая тем их тщетность. Машиах посмотрел — куда-то вдаль, словно провожая его взглядом.

— Еще раз повторю: «помышление сердце человеческого — зло от юности его». Я бы добавил: и от зрелости тоже. А вот старость мудра и безгрешна, потому что старый человек все больше и боль-ше смотрит на мир глазами малого дитяти, пока не придет к мигу, совпадающему, как близнец, с тем, что был много лет назад при его рождении на свет Божий. Рождение и смерть — два великих момента безгрешия на долгом пути земном. А вы — пастухи на этом пути. И не стегать вы должны стадо свое, но мудро и спокойно вести его. И не дай вам Бог впасть в роли своей пастушеской в гордыню всезнания и всепонимания. Вы — такие же, как и овцы ваши, только с большею верой. А большая вера — неизмеримо более тяжкая ноша. Пророчествую: многие из вас не вынесут ее, сломаются и — вот парадокс! — впадут в грехи многие. Тогда лучше уйти в сторону, и не пасти, и не учить. Ибо много званых, но мало избранных. И все беды нашей Веры начнутся тогда, когда просто званые заставят людей поверить, что именно они и есть избранные, и станут служить Богу, а вернее — делать вид, что служат. И многие тогда отшатнутся от Веры и уйдут в безверие или, того хуже, придумают для себя свою маленькую ложь и назовут ее Большой Верой. Товда не вините их — вините только себя. Идите в дорогу, которую я положил вам, и помните; все в руках Господа, но слово Его — в устах Ваших. Как аукнется, так и откликнется.

Затянувшаяся пауза указывала на то, что проповедь завершена. Иешуа расслабился, уселся на траву, оглядел серьезных слушателей, усмехнулся чему-то своему.

Он ждет. Петр точно знал — он ждет, чтобы его попросили показать ту самую дорогу, о которой только что шла речь. Вот еще несколько секунд выдержки, как бы на обдумывание сказанного, и…

— Машиах…

— Да, Кифа. — Хитрый заинтересованный взгляд.

— Покажи нам нашу дорогу, по которой мы поведем людей. Объясни, как пройти в Царство Божье…

— Это просто, Кифа. Всякий истинно верующий сможет узнать эту дорогу. Она всегда — рядом. Верующий да замечает… Смотри и поверь…

Машиах опять встал, вытянул руки по швам. Спросил:

— Все меня видят?

Естественно, его видели все. Тринадцать утвердительных кивков головами, тринадцать раз произнесенное «да».

— Следите внимательно!

Иешуа поднял правую руку, отвел ее в сторону и сделал два маленьких шажка вправо…

И опять, в который раз, Петр нарушил свой обет ничему не удивляться. Иешуа, медленно и плавно двигаясь боком, постепенно, медленно и плавно исчезал. Растворялся в воздухе. Сначала пальцы вытянутой руки слились с небом, пропали в нем, растворились, затем сама рука, плечо, и вот уже половина туловища Иешуа словно размыта голубой акварелью… Когда Машиах исчез ровно наполовину, так что только левая часть лица улыбалась ошарашенным ученикам, Петр аккуратно встал и, не веря своим глазам, протянул руку туда, где по всем законам должно находиться тело Иешуа. Возникшая было у Мастера бредовая, не подтвержденная ничьим опытом паранормальных способностей гипотеза о том, что Машиах научился становиться невидимым и делает это постепенно, рухнула в тот самый момент, когда Петр ничего не нащупал. Правая половина тела человека, стоящего перед ним, не была невидимой, она просто отсутствовала! Мастер помахал в воздухе рукой, отдернул, ее, будто ошпарился, обернулся на сидящих позади людей. Воплощенное удивление. Неподдельное. Даже у Петра, исповедующего пифагорейское: «Nil admirari» — ничему не удивляйся. Не вышло — ничему… Андрей — тот вообще рот открыл.

— Это… что? — Петр спросил тихо, в горле застрял какой-то ком, проглотить который Мастер забыл. Или не мог.

— Это то, что вы так хотели увидеть, — ответила половина лица Иешуа.

— А… где… где остальное? Где рука? Где туловище?

— Там. — Голова Машиаха на мгновение пропала: это он кивнул вправо.

Петр, впоследствии думая об этом моменте, с гордостью вспоминал свое хладнокровие, с которым он встретил сие абсолютно паранормальное действо. Повторим; не подтвержденное известным Петру опытом коллег или предшественников, но именно паранормальное. Какое ж еще?.. Сверх всяких норм…

— Машиах, — сказал он спокойно, — ты знаешь все вопросы, которые у нас сейчас возникли. Ответь на них нам, пожалуйста, не заставляя их задавать. К чему пустое сотрясение воздуха?

— Ты прав, Кифа, ни к чему. — Иешуа сделал резкий шаг влево, и все недостающее в нем мгновенно материализовалось.

Он опять уселся на траву и пригласительным жестом указал Петру на место возле себя:

— Садись. Петр сел.

— Как это выглядело со стороны, братья? — Иешуа откровенно веселился.

— Машиах! Ты пропал наполовину! Растворился! — с круглыми то ли от ужаса, то ли от удивления глазами тучный Фома залепетал, размахивая руками, что для него никогда характерно не было. Обычно степенный человек сейчас принялся вести себя как герой немого кино — все движения ускорены, все жесты резки. А мало ли что для кого характерно… Вон для Иешуа тоже нехарактерно раньше было исчезать частями.

— Интересно, — задумчиво произнес Машиах, — вот бы посмотреть.

Поймал пристальный, ожидающий взгляд Петра, откашлялся, заговорил:

— Там есть мир. Очень похожий на наш. Почти такой же. Одно различие — там нет людей. Я, во всяком случае, не видел. Пусто. Абсолютно. А если нет людей, то, значит, нет и врагов, нет друзей, нет правителей, нет первосвященников. Никого! Да, в этот мир можно зайти и пройти дальше, дальше, так далеко, как хватит сил и желания, но вот можно ли оттуда вернуться — не знаю. Не пробовал. Пока не пробовал. Если честно — не решался. Сердцем чувствую: не пришло еще время… Но ведь всякий истинно верующий, — а таковым нетрудно стать после моей демонстрации, верно? — сможет проникнуть туда, забрав с собой всех, кого пожелает. Открыть им дверь… Единственное, что нельзя туда пронести, так это неживые предметы. Приходящий в тот мир оказывается нагим, будто рожден заново. Если мы научим людей верить так сильно, чтобы они сумели сами, без моей помощи, преодолеть порог между двумя мирами, то мы сможем построить там новую жизнь. Жизнь, которая будет подчинена не фарисейским правилам, а Божьим Законам. Начав жить заново, мы попытаемся не совершить тех ошибок, что совершали наши отцы. Мы будем там свободны от прошлого. Свободны от всего! Мы будем там просто свободны…

В тот день Иешуа еще долго рассказывал обо все-таки, на взгляд Петра, теоретических возможностях параллельного мира, в который он научился проникать. Именно проникать — не входить хозяином. Сам сказал: не время… Ученики внимали его речам и искренне верили в то, что каждый из них когда-нибудь сможет повторить шаг Машиаха отсюда-туда.

Поздно ночью, сидя на любимом камне перед крыльцом дома Иешуа, Петр думал о первом (а может, и не первом, кто считает…) грандиозном заблуждении, постигшем Машиаха: он думает, что любой увидевший, понявший, поверивший сумеет вслед за ним проникнуть в этот иллюзорный — или все же реальный? — параллельный мир. Конечно реальный! Никто пока не нашел пути в параллельные миры, но теория их существования, когда-то придуманная фантастами, в дни жизни Петра уже существует на уровне фундаментально разработанной гипотезы. Пока гипотезы… Иешуа опять все совершил не в нужное время и не в нужном месте… Хотя место-то при чем? Место как раз самое правильное!.. Ошибка Иешуа в ином. Когда-то обыкновенный парнишка из Назарета, чья психоматрица совершила последний из представляемых простым разумом рывков, теперь требует чуда от обычных людей. Это ж не людское чудо, но техническое, чудо матрицы! Да и это ее нежданное качество в голову никому прийти не могло! Лечить — да. Левитиро-вать бесспорно. Гипноз и телекинез — легко. Но видеть параллельный мир… Да что там видеть — суметь в него проникнуть, просто, без усилий! Что будет дальше? Может, перемещения во времени без дополнительных устройств? Или телепортация на большие расстояния? В голову больше ничего не идет. Все, фантазия кончилась. Пока что матрица покорила себе только физическое пространство, но если она сумеет покорить еще и время… Лучше не думать об этом. Лучше пойти спать…

Тихий всхлип донесся из-за угла дома. Спрыгнув с камня, Петр пошел выяснить, кто там спрятался, уже предполагая ответ.

Так и есть.

— Мирьям, ты что здесь делаешь? Почему не идешь спать?

Плечи девушки тряслись мелко и часто. Она рыдала, стараясь не выдавать себя звуками. Получалось не очень. То и дело всхлипы вырывались на волю, отчетливо давая понять, что происходит.

Петр присел перед ней на корточки, мучительно соображая, что ему сейчас делать. Ну почему в Службе учат всему на свете кроме простых вещей? Например, что говорить плачущей женщине и говорить ли ей что-либо вообще? Можно, конечно, метнуть в нее мощный успокаивающий гипноимпульс, но ведь есть наверняка и другой метод. Человеческий, а не Мастерский. Петру надоели до зла горя все эти паранормальные штучки, сильно, впрочем, облегчающие жизнь. Облегчающие — да, но и делающие из Петра какого-то монстра рядом с обыкновенными людьми. Близкими. Родными. Ведь живут же они без умения гипнотизировать все и вся и прекрасно себя чувствуют!

Мария сама разрешила проблему. Она подняла на Петра мокрые глаза, утерла рукавом слезы, сказала:

— Я плачу, потому что чувствую, что не вернусь домой больше никогда.

— А… это хорошо или плохо?

— Не знаю пока. Поэтому и плачу.

Интересно, когда и какая матрица — или что это там будет! — научит человека, мужика, рыцаря понимать женщину? Петр всерьез полагал, что сам он не доживет до подобного изобретения. И слава Богу, что не доживет! Должна же в жизни остаться хоть одна тайна.

ДЕЙСТВИЕ — 4

ЭПИЗОД — 1

ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 26 год от Р. X., месяц Тишри

Стоял теплый и разноцветный, радостный месяц Тишри, только что отшумел веселый праздник Кущей, суккот, осенний праздник сбора созревших плодов, отговорили горячие молитвы о грядущих зимних дождях, которые, даст Бог, позволят следующему году стать не менее плодородным, чем нынешний, а нынешний в общем-то выдался неплохим, сытным, и праздник оттого промелькнул ярко, и даже Иисус, утверждают, воскликнул по сему славному поводу в момент святого изливания воды: «Кто жаждет, иди ко Мне и пей; кто верует в Меня, у того, как сказано в Писании, из чрева потекут реки воды живой».

Впрочем, ничего такого Петр от Иисуса не слыхал, хотя все семь дней праздника и восьмой, тоже святой, день собрания они провели вместе, и Иоанн был рядом и тоже ничего подобного слышать не должен был, посему цитата из Евангелия от — sic! — Иоанна будет, похоже, в свое время присочинена к месту.

Петр давно махнул рукой на явно бессмысленную необходимость блюсти по жизни слова и дела хотя бы приблизительно похоже на тексты священных писаний. Великая Литература, Книгой Книг продравшаяся сквозь тысячелетия, здесь, в ее реальных истоках, все более подтверждала критическую истину о несоответствии придуманного любым писателем и бывшего на самом деле, как бы тот писатель ни клялся в строгой документальности. Коли совпало что — ликуй. Это — к Петру, поначалу весьма страдавшему от разных несоответствий. Впрочем, его привычно утешительное: «Евангелисты подправят» — уже и не произносилось им по поводу и без оного: сколько «небиблейского» он сам наворотил, сколько другие, а сколько еще будет наворочено!.. Пустое, господа, нет повода для волнений, евангелисты подправят. Или, точнее, напишут, как надо.

Праздник отгуляли в Галилее, после чего Петр отбыл в Иерусалим, туманно объяснив поход срочной надобностью. Да Иешуа не особо интересовался самостоятельными передвижениями Петра, его в последние недели весьма занимали полутайные-полуявные разговоры с то и дело возникавшими на горизонте зилотами друзьями Иуды и Симона, да много времени и сил отняла подготовка собственного «синедриона».

Петр махнул в Иерусалим, как обычно — через Службу Времени, а Иоанн, который был ему нужен в столице Иудеи, шел сам по себе — с заходом в Вифанию, к Лазарю. Забавно, но Петр полагал, что спокойному и могучему аскету весьма по душе пришлись тихие беседы с милейшей юной Марфой, которые велись ими вдвоем но наедине! — по вечерам под старой смоковницей, когда Иешуа с учениками останавливался в Вифании или, точнее, в Бейт-Ханании. Но это — так, к слову…

Петр сидел в своем доме в Нижнем городе, в котором в общем-то прижился за минувшие годы, хотя никогда подолгу здесь не оставался: день-второй, не дольше… Он потягивал из хорошего стеклянного цветного бокала хорошее прошлогоднее вино из виноделен с Голанских склонов и невесело думал о том невеселом деле, что предстояло начать и, как бы кто тому ни противился, завершить. Года полтора назад, когда Иешуа впервые понесло в Иерусалим с мимолетной разрушительной миссией, которая, к счастью, закончилась всего лишь мирной покупкой белого голубя в торговых рядах Царской Базилики, а потом произвольным размножением оного до девяти персон в голубом небе пригорода, в тот самый момент Петр, уже плюнувший на необходимость реальных объяснений каждого чуда, совершаемого Иешуа, успокоил себя привычной мыслишкой, что, мол, не так уж долго терпеть осталось все эти незапланированные и необъяснимые чудеса, все полегоньку идет к четырежды описанной в вышеназванной Книге Книг развязке. Наивный — он тогда верил, что уж развязка-то произойдет точно по Канону: арест, распятие, воскресение, вознесение и — дальше со всеми положенными остановками типа крестовых походов, крещения Руси, инквизиции etc. Сегодня он не поставил бы и затертой лепты против новенького динария за то, что Иешуа позволит кому-либо когда-либо планировать события помимо него. Он просто не заметит ни планирующего, ни его планов, а пойдет так и туда, как и куда решит пойти сам — заранее ли, спонтанно ли. Другое дело, смех смехом, но события в общем-то не сильно отклонялись от некоего жесткого стержня, на который их потом нанижут (или давно нанизали, если быть точным…) евангелисты канонические и апокрифические. От совсем голого стержня. Да, они, события; не слишком походили на описанные в подробностях, но Петр, повторим, давно не заботился о подробностях. А заботило его этакое милое и простенькое несоответствие именно стержню: Иешуа совсем не собирался подвергать свою персону аресту, распятию и прочим евангелическим радостям. Он, напротив, собирался жить и действовать — причем весьма активно и вопреки мрачному несогласию Петра с этими действиями. Считал: не согласен — не участвуй, никто тебя не заставляет, у тебя, дорогой Кифа, и так дел по горло, а с зилотами я и сам разберусь…

Зилоты в Канон не вписывались. Они вообще никуда не вписывались — дикие, невежественные, агрессивные и заряженные вздорной ненавистью ко всем, кто не с ними. Обыкновенные бандиты — по ментальности, лишь вольно взявшие на вооружение нехитрую антиримскую идеологию, скорее даже — прикрывающие ею обычный разбой. Если честно, считал Петр, они использовали Иешуа, его бешеную в Галилее популярность, а он, напротив, был уверен, что сам использует их. Когда будет надо, тогда и использует.

Иоанн, к слову, был согласен с Иешуа — но в том лишь, что тот работает с зилотами втемную, вертит ими, как хочет. Иоанну совсем не нравилась сама идея активной борьбы. Он утверждал, что любая действенная активность, любая собранная в крепкий, но небольшой кулак сила достаточно быстро будет подавлена куда большей силой, которую и собирать-то не надо, она сама по себе существует и весьма соскучилась по живому делу. В крепости Антония, например, существует. Не говоря уж о Кесарии. И уж совсем не говоря о недалекой Сирии… А когда сила, запальчиво и неразумно собранная зилотами под флагом мирного, по сути, галилейского Машиаха, будет подавлена, неизбежно умрет и дух, который как раз медленно, но очень верно овладел едва ли не половиной земли Израильской и вживается дальше, дальше — в души, в головы, в мысли. В землю эту нищую вживается, корни пустил, ростками пробился. И сам всерьез становится силой. Которую не сломать и не уничтожить — она, в отличие от силы оружия, невидна, — нематериальна.

Сила эта — вера, которую дал людям Иешуа. И он отлично знает, что она сила, извините за невольную тавтологию, но почему-то хочет разбавить ее теми, для кого слово «вера» — пустой и невнятный звук. Зачем? Для каких таких высших целей?.. Нет ничего выше веры, вздор, вздор!..

— Пора спасать Иешуа, — сказал Иоанн однажды. Был Назарет, был поздний вечер, был злой спор между Иешуа и двенадцатью. — Пора спасать веру. Пора спасать дело наше.

— Пора, — согласился Петр.

Похоже, они разное вкладывали в понятие «спасать», но дело стало общим. За этим Петр и ждал Иоанна в Нижнем городе. Иоанн вошел без стука, неслышно ступая по камню мягкими кожаными подошвами.

— Я не опоздал? — спросил, не здороваясь.

— У нас пока есть время, — сказал Петр. — Кайафа ждет меня только вечером.

— Кайафа? Первосвященник? Тебя?!

— Нет, конечно. Он ждет тайного визита эллинского посланника, о приезде которого ему сообщили на той неделе.

— Кто сообщил?

— Было кому, — привычно ушел от ответа Петр, и Иоанн неожиданно обозлился:

— Послушай, Кифа, я трое суток иду к тебе в этот странный дом из Нацрата, я даже не захожу к Лазарю в Бейт-Хананию, чтобы повидать Марфу. Ты сказал в тот вечер, когда мы поссорились с Иешуа, — прийти, и я пошел не спрашивая — как всегда, как обычно. И вот я здесь, я устал, как последний верблюд в караване, я день и ночь не держал во рту даже гнилой смоквы, а ты — вместо того чтобы объяснить, что происходит, вместо того чтобы дать мне д хотя бы кусок хлеба, ты смеешься надо мной… Какой Кайафа? Какие эллины? Что за бред?..

Петр встал с кушетки, сходил в соседнюю комнату и вынес оттуда поднос с холодным бараньим мясом, зеленью, хлебом. Поставил на стол перед Иоанном, долил тому вина из узкогорлого египетского кувшина. Равнодушный по жизни ко всякого рода роскоши, он почему-то время от времени покупал в этот дом дорогие вещи, словно не он сам, а именно дом того требовал для себя, ибо изначально, от первого хозяина, был добротным и небедным. Разбитая дешевая глиняная кружка, которую сто лет назад двигал по столу — по этому самому, кстати, мраморному, дорогому, — двенадцатилетний Иешуа, обучавшийся телекинезу, сегодня в доме и не нашлась бы…

— Извини меня, — сказал Петр. — Поешь, конечно, сначала. Я не подумал… Что Марфу не повидал — ну, не беда, она привыкла ждать, она хорошая девочка. На обратном пути вместе зайдем, я с Лазарем как раз побеседую… А сейчас давай выпьем за то, чтобы все у нас получилось… — Он поднял кубок с вином.

— Что получилось? — уже невнятно, уже с набитым ртом — видно, и впрямь проголодался мощно, — спросил Иоанн, подымая в ответ свой кубок и чокаясь с Петром, что вообще-то не принято было в этом мире, но что ненавязчиво насадил Петр — по крайней мере в их компании.

— Ты ешь, ешь, а я стану рассказывать.

Как начать, думал Петр, с чего начать? Как сказать одному из самых близких Иешуа людей, что тот должен погибнуть? И не просто умереть, но — мученической, страшной смертью. Да, ради веры! Да, ради собственного Воскресения! Но это-то, кстати, как объяснить? И еще кстати — как сделать, чтобы Иешуа не умер на кресте?.. Впрочем, не здесь сложность, это как раз проще простого, даже не чудо — так, прихоти физиологии. А вот что насчет Вознесения?..

Не одному Иешуа, выходит, творить чудеса…

Но до сотворения чудес еще пахать и пахать. Вот, в частности, род пахоты: объяснить Иоанну задуманное. Или пока — не задуманное, а лишь вчерне намечаемое. Впрочем, причины Иоанн понимает сам, вот выводы из них — это даже Петру, к ним пришедшему, пока до конца понять, вернее, принять — сложновато…

— Понимаешь, Йоханан, — занудно начал Петр и вдруг сам на себя обозлился: чего он резину тянет?

Иоанн с ним — двадцать с лишним лет, едва ли не день в день, особенно — в последние годы, и уже нельзя однозначно сказать, кто из них в кого больше вложил за эти бесконечные два десятилетия — Петр в Иоанна или наоборот. Высокопарно выражаясь, они — сообщающиеся сосуды, и, кстати, без добавления всякой технической мистики вроде пресловутой матрицы — что было, что имелось в наличии, то и вложено, а что вложено, то и выросло. Близнецы-братья, кто более матери-истории ценен? Время покажет — кто более. А пока его вовсе нет, особенно — на дурацкие политесы.

— Сиди и не падай, — сказал Петр. — Мы говорили в Нацрате, тогда, ночью, что веру и дело пора спасать. Пора — не то слово. Иешуа по-прежнему радеет о Царстве Божьем, здесь, полагаю, ни у тебя, ни у меня к нему нет претензий. Но не слишком ли конкретно и приземленно начал он понимать этот термин?.. Царство Божье на земле — так. Царь — он сам, допустим, я не против. Но для меня, Йоханан, Царство Божье — это царство духа, в первую и главную очередь. Так считали у вас в Кумране, так всегда считал сам Иешуа. Это царство истинной и непоколебимой веры, для которой состояние материи — дело двадцать пятое, а если веру надо подкреплять физическими действиями — я не имею в виду чудеса, которые творит Машиах, я имею в виду вполне реальную силу, на которой он хочет выстроить Царство, — то грош цена такой вере. Мы вон ее имеем в избытке… — Он кивнул в сторону двери, за которой — где-то не слишком далеко, — стоял Храм. Бесконечные жертвоприношения, деньги, воровство… «Всесожжения ваши неугодны и жертвы ваши неприятны мне» — помнишь, в книге пророка Ермиягу?.. А если еще оружие?..

— Тебя беспокоит его постоянное общение с зилотами? — спросил Иоанн. — С Вараввой?

— Да какая разница — Варавва или кто-то еще? Спешка — вот что меня пугает. Спешка и, как следствие, выбор неверных путей. Капля камень точит, и это правильно, она неуклонно ищет свою в нем дорожку, а Иешуа хочет его — одним ударом.

— Он хочет все сделать сам. Зилоты — это так, на всякий случай…

— На какой случай? Если у самого — не получится?.. Скольких за это время он вылечил? Сотни! Но ведь кого-то, ты помнишь, не смог сразу… Я не знаю, обратил ли ты на это внимание, но он всегда — раньше или позже, но находил невылеченного и помогал ему, когда вырастала его собственная сила и вера в него болящего. Он не спешил и добивался результата — всегда. Так зачем он спешит сейчас?

— Что ты хочешь, Кифа? — тихо-тихо спросил Иоанн.

— Я хочу спасти веру и дело, — повторил Петр, но Иоанн не принял повторения, а сам повторил:

— Что ты хочешь, Кифа?

Петр встал и прошелся по комнате. Он-то знал, что хотел. Но как бесконечно трудно было всего лишь сформулировать желание — сформулировать для человека, который был Петру жизненно необходим и который мог просто не понять Петра.

— Я хочу, чтобы Иешуа умер, — тяжело проговорил Петр. И ничего не произошло. Небосвод не рухнул. Земля не разверзлась. Иоанн как сидел на кушетке, так и остался сидеть — не потрясло его страшное признание Петра. Или сказать иначе — предательство, потому что во все времена ученики — а кем Петр должен был официально считать себя? — однажды предавали учителя, оправдывая всякий раз предательство единственно высокой целью — спасением Идеи, которую учитель либо слишком жестко консервировал, либо начинал развивать не в ту сторону — по мнению учеников. Второй случай — как раз их.

— Просто умер? — абсолютно спокойно, без каких-либо оттенков в голосе спросил Иоанн.

— Совсем не просто! — яростно выдохнул Петр. Оперся руками о края стола, приблизил лицо к лицу Иоанна. — Вера держится на чуде. Вера всегда держалась на чуде. Вспомни историю Авраама, Ицхака, Яакова, вспомни жертвенник в пустыне, вспомни руку Авраама, которую отвел Бог от сына его. Вспомни борьбу Яакова с незнакомцем, который оказался Богом, и имя Израиль, полученное им от Бога. Вспомни Моше, сорок лет в пустыне, десять казней земли Мицраима, обретение Ковчега Завета. Я могу перечислять бесконечно, список чудес огромен и прекрасен. Вспомни слова всех пророков о явлении Машиаха… Вся наша великая вера выстроена на ожидании чуда и на непременном обретении его. Сегодня мы свидетели и современники, наверно, самого главного чуда в истории нашей веры. Это главное обретенное чудо — сам Иешуа. Почти два года он непрерывно творит маленькие и великие чудеса, словно разбрасывает горячие искры от самого себя. И искры зажигают множество огоньков — вера растет, ширится, крепнет. Я уже говорил это, прости, повторяюсь… Но не может обыкновенный человек — а кругом нас обыкновенные люди, и мы тоже обыкновенные, ну, ладно, мы с тобой не очень обыкновенные… — не может крестьянин, рыбарь, плотник, дажезилот, которому вообще на все наплевать, не может он верить в одно и то же чудо год, два, десять лет. Приедается. Скучно. Если завтра… где?.. ну, на горе Сион, например, зажжется столб пламени и станет гореть днем и ночью — чудо?

Иоанн кивнул.

— А если этот столб не погаснет много лет чудо?

Иоанн опять кивнул.

— Согласен, да, чудо. Только куда большим чудом для обыкновенного человека будет тот миг, когда пламя погаснет, потому что к чуду горения он давно привык. Ежедневное чудо, Йоханан, — не чудо. Чудо, ставшее привычным, теряет привлекательность. Наша вера каждый раз дарила нам все новые и новые чудеса, и они вспыхивали, как пламя на горе, и исчезали, оставив память и дела, чтобы пришло другое чудо. Ты думаешь, почему Иешуа мечется, не может найти себе места?.. Да потому что он отлично понимает, что стал привычным. Кто-то заболел? Придет Машиах и вылечит. Кто-то умер? Надо верить, и Машиах оживит умершего. Река грозит потопом? Надо верить всем вместе очень сильно, и Машиах остановит потоп… Он есть, он здесь, он ручной — это очень страшно для Иешуа, и поэтому он все время ищет способа многократно увеличить энергию веры в самого себя, взорвать ситуацию, как река в половодье ищет выхода, нового русла для большой воды…

— Он сровняет Храм с землей и возведет новый…

— Даже если так — зачем ему зилоты? Чтобы убивать тех, кто ме захочет потерять старый Храм? Плоха та вера, которая строится на убийстве… Да ладно, пустое! Главное — в другом. Ну выстроит он Храм — великий, чистый, светлый. А что скажет Рим, которому не Храм в Иудее нужен, а покой и смирение? Как сам Иешуа сказал в Храме, помнишь: кесарю — кесарево… У них, у римлян, — другая вера, чужая… Так что же, война?

— Да, скорее всего…

— Смерть, кровь, голод… Это чудо?

— Что ты говоришь, Кифа…

— Слишком много и долго я думал обо всем этом, Йоханан. Я согласен с Иешуа, что нужен взрыв, который продвинет веру на новый рубеж, может быть даже так высоко, как мы не ждем, как мы и представить себе не можем. Да, требуется чудо. Но не то, которое ищет Иешуа, то окажется слишком дорогим для нашей веры, не дай, Бог — смертельным. Оно похоронит веру под ее же обломками. Нужно другое. Которое, повторяю, вознесет ее…

— И все-таки смерть?

— Опять повторяю: не просто смерть…

— Я тебя не понимаю. Что значит «не просто»?

— Смерть, которая станет чудом. Смерть, которая принесет миру обещание грядущих чудес.

— Как это? И какому миру?

Петр знал, как это. Петр вообще-то был удивлен спокойно-рассудительной реакцией Иоанна на все им услышанное. Впервые услышанное. Петр превосходно знал ученика, знал его холодный прагматизм, усиленный многократно с тех пор, когда он шесть дней сидел в ожидании учителя в яме под дворцом Ирода Великого. Да, прагматизм имел место всегда, только поначалу он был густо замешан на максимализме избранного, вернее, недоизбранного, поскольку обида плюс зависть к неведомому тогда сопернику лишала Иоанна душевного равновесия. Знакомство с Иисусом, четкое понимание разных способностей, возможностей и, наконец, функций, куда более нормальная, чем в Кумранской общине, жизнь — все это постепенно похоронило максимализм, и появился сильный, умный, расчетливый мужик, хорошая опора Петру всегда и во всем. И все же с ходу, с колес принять мысль о смерти соратника ради продвижения Идеи — Петр считал, что для этого надо быть Мастером.

Хотя не он ли сам давным-давно — или недавно совсем? по какому времени считать?.. — предлагал Дэнису спасти Иоанна и сделать его Мастером? Или это Дэнис предлагал Петру?.. Забылось все, затянулось бесконечными днями, как тиной, да и стоит ли вспоминать…

И еще нюанс. При всей фактической близости Иешуа и Иоанна они все же никогда не были близки душевно. Они никогда не разговаривали вдвоем на какие-нибудь отвлеченные темы, никогда вместе не веселились, не шутили, не дурачились, и если Иоанн мог себе позволить и шутку, и даже дружескую насмешку, розыгрыш — над тем же Петром, или вот Андрей стал любимым объектом для веселых подначек в их компании, то Иешуа всегда был только серьезен, слишком строг. Нет, он шутил, конечно, позволял себе едкую и тонкую иронию, и частенько позволял, но все это было как-то… слишком всерьез, что ли… У Петра иногда складывалось ощущение, что чувством юмора Создатель обделил ребенка… Или нет — ребенком он был куда как шаловливым, смешливым… Опять матрица? Или все-таки характер, ею запрограммированный? Характер-цель… Короче, Иоанн и Иешуа были очень близкими, но — только соратниками. Выходит, отсюда такое холодное, расчетливое восприятие Иоанном страшненького признания Петра?.. Или это просто-напросто мир такой, время такое, когда жизнь человеческая — мало что стоит, Бог дал, Бог и взял, жить — живым… А если чья-то смерть принесет пользу общему делу, то и возникает всего лишь деловой, прагматический вопрос: как это?

Петр знал, как это. Но счел преждевременным объяснять Иоанну. Прагматизм прагматизмом, но дом строить следует с фундамента и поэтапно. Не разом. В конце концов, за что Петром осуждаем Иешуа? Как раз за кавалерийские методы.

Поэтому Петр решил пока ответить на вторую часть вопроса. — Какому миру? Всему. Цивилизованному. Мне кажется, Йо-ханан, даже сам Иешуа не очень представляет себе, как далеко пошла и особенно пойдет вера, которую он принес на землю Израильскую. Посмотри кругом. Эллины. Римляне. Жители Айгиптоса или далекой Ходду. Совсем дикие варвары на севере Римской империи — всякие франки, галлы… Разве есть у них Бог? У них десятки, сотни божков, которые развратничают, гадят друг другу и людям, ссорятся, воюют… Разве это вера? Разве тысячам людей в этих землях есть на кого уповать в радости или беде? Разве они давным-давно не завидовали нашему Богу? Даже угнетая нас, убивая нас, разделяя отцов и сыновей — разве не завидовали, ненавидя нас за нашу веру? За наше великое единство в вере?.. У меня были разговоры с богатыми эллинами здесь, в Иершалаиме. Я имею в виду чистых эллинов, не римлян, а тех, что говорят на эллинском и хорошо знают текст Торы — он переведен на эллинский и у них называется Септуагинта. Впрочем, они говорили со мной не только от себя, но и от кое-кого из Рима. Они знают о Иешуа. Они очень внимательно следят за его деяниями. Они верят, что он — именно тот Машиах, приход которого предсказывали пророки. Они считают, что люди в самой Элладе, на Крите, в землях Арама готовы принять учение Иешуа, основанное на Законе евреев. Они ждут… как они сказали — знамения. Знака свыше. Слова Господа.

Иоанн позволил себе чуть усмехнуться.

— Вот, значит, будет знак, и все сразу придут к вере в Посланца Господнего, в Машиаха, в нашего Иешуа из крохотного Нацрата, о котором они даже не слышали никогда?

Петр не захотел принять иронии.

— Я не идиот. Это только наша вера, это только наш Бог, это только наш Машиах. Чтобы он стал Божьим Посланцем для всего мира, должно пройти много времени и, к сожалению, пролиться много крови. Наверно так. Но знак — я называл это чудом — нужен в первую очередь нам. А эллины… Я говорю только о том, что Бог начал творить мир с нашей земли, и дал Завет Аврааму на нашу землю, и объявил богоизбранным наш народ, но разве он не Бог для всех остальных земель? Просто люди оттуда пока не догадывались о том, Бог не давал им знака. Не спешил? Может быть. Вот они и напридумали себе идолов… И кто знает, появление Иешуа, как Машиаха, — не начало ли это разговора нашего Бога со всеми народами?.. Для меня интерес эллинов — всего только интерес, всего только робкое понимание, что истина лежит где-то рядом, — для меня это подтверждение того, что мы правы.

— Все-таки мы? — Иоанн встал и подошел к Петру. Они стояли лицом к лицу огромные, загорелые, оба рано начавшие седеть, а ведь еще пару лет назад у обоих седого волоса найти нельзя было, — И только мы?

— Думаю, что не только, — ответил Петр. — Думаю, что будут еще — те, кто поймет нас. Но не в них дело. Нас было трое — с самого начала. Нас и сейчас должно быть трое.

— Ты хочешь объяснить Иешуа, что он должен умереть?

— Я хочу объяснить Иешуа, что он должен жить вечно.

— Это будет непросто, — усмехнулся Иоанн. — Не говоря уж о том, что я лично не знаю худо-бедно приемлемого способа жить вечно. Если только не в памяти народной, а это — слабая замена личной жизни. Пусть даже короткой.

Он был прав, Петр понимал. Отговорился общими словами, привычным лозунгом из будущих времен, а Иоанн задал вполне конкретный вопрос, ожидая вполне конкретного ответа.

Ответ Петр знал. Но не вполне конкретный. Ясно, что просто допустить смерть Иешуа на кресте невозможно: он должен остаться живым и еще сорок дней нравоучительно являться родным и соратникам. Так написано. Так и следует быть. И технически, в общем, пустяки. А вот Вознесение?.. Опять-таки сам процесс да соспособ-ностями Иешуа к левитации и прочая, и прочая — рутина. А что потом? Потом-то Он должен навсегда исчезнуть из этой жизни, из этого мира, из этой действительности, оставив всех на две с лишним тысячи лет в ожидании возвращения. Напрасном ожидании, насколько известно… Так что ответа у Петра пока не было — конкретного. Но он не шибко волновался. Здешняя жизнь, полная всяких неожиданных и малообъяснимых чудес, позволяла надеяться: что-нибудь да придумается. Или случится.

Или если Иешуа и впрямь станет третьим в заговоре — все-таки в заговоре, так? — то почему бы ему самому не объяснить Вознесение? Или сочинить нечто, что «евангелисты подправят», обозвав Вознесением?..

Поживем — увидим.

Подошел к двери, распахнул ее во двор. Оттуда пахнуло жарой осеннего вечера.

— Темнеет, — сказал Иоанн. — Зачем тебе Кайафа?

— Мне понадобится не только он.

— Может быть, и прокуратор?

— А что? — удивился Петр. — Это мысль. Еще не забыть бы о твоем дружке Ироде Антипе.

— Чем же они нам помогут? Чудес они не делают, разве что какие-нибудь гадкие… А Пилат, наверно, вообще ничего не слышал о Машиахе. Ему докладывают только о бунтовщиках. Вот о Варавве он, не исключаю, знает.

— Нам не надо, чтобы они помогали, — ответил Петр. — Нам надо, чтобы они не мешали.

ДЕЙСТВИЕ — 4

ЭПИЗОД — 2

ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 26 год от Р.Х., месяц Тишри

Кайафа назначил Петру встречу не в Храме — да и где в Храме можно встретиться тайно? все и вся на виду… — но в своем доме в Верхнем городе. Дом его, большой, богатый, окруженный высокими стенами, стоял чуть ниже восточной стены дворца Ирода Великого, в самом сердце Верхнего города, и вниз, в Нижний город, от него вела прямая, как стрела, уличка-лестничка, разливавшаяся на множество кривых и грязных Нижнего, легко тонувшая в них.

Идти Петру было недалеко, хотя и выбрал он кружной путь, норовя подойти к дому первосвященника со стороны дворца Ирода: ведь не может же, в самом деле, богатый эллин из Коринфа возникнуть откуда-то снизу, из бедноты и грязи? Хотя так принято было считать, — что из грязи. В Нижнем городе частенько попадались совсем небедные дома. Город становился многолюдным и тесным, стены зажимали его, не давали расти, и многие богатые людишки задешево выкупали у бедноты дома в Нижнем городе, разрушали их и строили на их месте свои — куда как покруче. Дом самого Петра, в котором он давно обосновался, — тому примером.

А третья стена, расширившая Иерусалим почти на четверть его площади, появится значительно позже…

Но эллин из Коринфа по имени Доментиус, или просто Доментий, явился в Иерусалим тайно и с тайной миссией, а значит — ниоткуда. Он шел вдоль стены дворца Ирода — высокий, с гордо поднятой головой, длиннобородый, слегка завитые волосы схвачены золотым обручем. Длинный дорийский хитон, мягко подпоясанный и оттого спускающийся вдоль бедер волнообразными складками, был оторочен по вороту и подолу изящной вышивкой, а поскольку месяц Тишри, несмотря на откровенную жару, был все же официально, по календарю, осенним, Петр набросил поверх хитона короткую дорожную накидку, прикрывавшую грудь и спияу. Легкий грим изменил лицо, даже Иоанн, провежая Петра иа дома, позволил себе восхищенную улыбку.

Добравшись до дома Кайафы и побарабанив кулаком в дверь, Петр дождался, что из нее возник здоровенный и мрачный левит-охранник, сказал тому нагло:

— Гость из Коринфа к первосвященнику. Доложи.

И был сразу пропущен в сад, поскольку левита явно предупредили о госте.

Тайна, да еще и не очень понятная, — сладкая приманка, а если ты к тому же служишь тоже таинственному и не очень понятному Богу, то тайна на тайну всегда желанный и ожидаемый коктейль. Кайафа по должности обязан был любить все, для чего пока еще не придумали привычный для времени Петра гриф «top secret». Номер — Петр не помнил, кто именно, а может, и не знал, — посланный Службой с предупреждением к Кайафе о визите таинственного коринфянина, объяснил первосвященнику, встреченному вечером в Храме, что гость желает сообщить кое-что, известное в Метрополии, о заговоре, плетущемся на севере против Рима в первую очередь, но во вторую и в главную — против власти Храма. Объяснил так и, в общем, не соврал, потому что Петр желал говорить с Кайафой именно о заговоре. Более того, он хотел, чтобы почтенный первосвященник активно в нем поучаствовал и сыграл ту роль, которая ему отведена Историей по канону. Но сыграл, как принято говорить в неких кругах, втемную, что ни в каком каноне не прописано.

Раз уж употреблен исторически сомнительный, но оставшийся у дел в кругах, близких Службе Времени, термин «втемную», самое время употребить еще один — из той же серии, а именно — «разводка». То есть расстановка участников намечаемого действия — иди игроков! — по местам, не объясняя им ни правил игры, ни истинных причин необходимости их присутствия именно на данных местах. Подменяя реальность легендой. Чего скажу, то и надо чисто конкретно делать. Разводка втемную.

Славное, кстати, для этого время, считал Петр. Доверчивое.

Еще кстати. Он давно перестал-дивиться обилию и многообразию странного профессионального жаргона, широко бытующего на Службе и собранного туда из самых разных времен, где приходилось действовать Номерам, Техникам, Мастерам и прочим специалистам по броскам.

Левит провел Петра к бассейну, завел в беседку, где Петр устроился на жесткой кушетке перед традиционным столом с традиционной же керамической вазой, обильной разнообразными спелейшими фруктами, словно иллюстрирующими земное богатство только что закончившегося праздника Кущей. Петр отщипнул виноградину, кинул в рот и стал ждать.

Кайафа появился из темноты сада неслышно, остановился на пороге и, сложив ладони перед грудью, замер вежливо, чуть наклонив голову, укрытую, несмотря на домашнюю обстановку, кидаром — тюрбаном, увенчанным золотой табличкой на голубом шнурке. В остальном одеянии Кайафа соблюдал домашний обиход: обычная рубаха, обычный пояс, сандалии. Петр подумал, что табличку с традиционной надписью «Святыня Господня» он перенес с парадного кидара на этот, чтобы хоть мелочью, да напомнить гостю о великом сане своем. — Петр помнил.

Он немедленно встал, выказывая положенное уважение, тоже склонил голову и сложил вместе ладони, но сам промолчал, дождался вопроса:

— Чем обязан чести видеть тебя в моем скромном доме, уважаемый господин, и как мне называть тебя?

Кайафа отлично говорил по-гречески, что, впрочем, неудивительно: образование коэнов было в Израиле самым высоким и энциклопедичным для своего времени.

— Я проделал долгую дорогу только для того, чтобы увидеть тебя, почтеннейший Кайафа, и иметь счастье поведать тебе о том, что не должно, по нашему мнению, произойти в Иудее. А называй меня просто — Доментиус.

— Почему уважаемые мной эллины столь обеспокоены возможными событиями в такой маленькой и далекой от настоящей цивилизации провинции, как Иудея?

— Обеспокоены, — коротко отрезал Петр. — Почтенный Кайафа, давай перейдем к делу, а не будем сотрясать воздух высоко мной ценимыми, но абсолютно лишними сейчас политесами. У меня мало времени. Завтра утром я должен быть в Тире, а это неблизкий путь. Караван ждет; Сядь напротив меня и послушай. И прости, что я позволяю себе командовать в твоем доме.

— Ты просил о встрече… — несколько растерянно сказал Кайафа, садясь на кушетку напротив Петра.

Он и впрямь был растерян. Тайна тайною, но все хорошо в меру.

А незнакомец, похоже, действительно проделал неблизкий путь, чтобы только пару часов — или сколько там у него осталось? — провести наедине с первосвященником. Видимо, ему и вправду есть о чем рассказать, и это совсем не нравилось первосвященнику, поскольку он, привыкнув к размеренной, по часам выстроенной жизни без особых треволнений или сколько-нибудь опасных всплесков, не умел и совсем не хотел слышать нечто такое, что эту жизнь могло хоть как-то поколебать, растормошить, разбудить — хоть рябью по воде, а все равно не стоило бы, не стоило…

— Что ты слышал о Машиахе из Галили? — спросил Петр.

— Может быть, бокал вина? — все еще сопротивлялся Кайафа, все еще надеялся оттянуть неприятный — видно уже! — разговор. — У меня отличное…

— Не пью, — совсем не по-иудейски отрезал Петр, которому изрядно надоел осторожный первосвященник, всем своим улиточным поведением представляющий типичный объект для хрестоматийной разводки. — Берегу здоровье… Мне повторить вопрос?

В общем-то он хоть чуть-чуть, но рисковал: Кайафа мог вспомнить о своем сане, ощетиниться и послать хама туда-то и туда-то — пусть он хоть трижды из Коринфа. Но убойная наглость и ошеломляющий натиск — отличительные качества не только воина, но и Мастера.

Не ощетинился Кайафа и не послал.

— Я слышал, — сказал он осторожно. — Какой-то Иешуа из Нацерета… А что? Один из многих. Этих машиахов у нас — по десятку на землю. В Шомроне вон ходят… В Эдоме тоже…

— Вздор! — оборвал его Петр. — Кто тебе докладывает? Убей его!.. Никого нет сейчас ни в Шомроне, ни в Эдоме, ни в Иудее. Только в Галили и только один. И никто больше не появится, потому что он один заменил всех. И если мы в Метрополии обеспокоены растущим влиянием этого Машиаха из Нацерета, то почему ты и твои люди в самом сердце его преступной деятельности спите, как голуби на крыше, были бы крылья — головы бы под них засунули?..

— Он был здесь, в Иершалаиме, мне докладывали, — попробовал защищаться Кайафа, сам не понимая, от чего он должен защищаться, — но он был только в Царской Базилике и даже не зашел в Храм. Это было давно, год или два тому… И с тех пор он никуда не выходит из Галили. Он не призывает к бунту. Он законопослушен, и его люди не носят оружия. Он просто проповедует…

Кайафа, похоже, лукавил: он знал о Иешуа, интересовался, запоминал. Вон полуторагодичной давности проходное событие, а как помнит!.. Петр сей факт отметил, но гнуть свою линию не прекратил.

— Он — не выходит, так. Но Галиль — не тюрьма. Ее не запрешь на замок. И если он сам оттуда не выходит, то уж входят в нее — десятки, сотни. Ежедневно. И из твоего безопасного Иершалаима — тоже. А потом выходят назад. По домам. И уносят с собой самое опасное. Что?

— Что? — насторожился Кайафа.

— Он не призывает к бунту, говоришь? А знаешь, что опасней оружия?.. Мысль. Она не материальна. Ее нельзя потрогать, попробовать на зуб. Ее можно только услышать, понять и принять, а потом затаить, запомнить и передать другому, третьему, сотому. И она полетит, поползет, польется от двери к двери, от головы к голове, ей нет ни границ, ни запоров, и знаешь, что самое главное?.. Она заставляет шевелить мозгами, даже если эти мозги с рождения закаменели. Особенно если она — проста и доступна каждому, эта мысль…

— Какая мысль? — почему-то прошептал, оглянувшись, Кайафа, как будто подозревал названную мысль где-то рядом. — Чем опасна простая мысль, многоуважаемый Доментиус?

— Именно простотой, — довольно сказал Петр и отщипнул еще одну виноградину. — Именно доступностью. Вода — мокрая. Небо — голубое. Жизнь дрянь. Кто виноват? Те, кто ежедневно сознательно врет Богу. Те, кто зажрался на деньги простых евреев. Те, кто залил Храм кровью жертв, которые вовсе не нужны Богу. А каждая жертва — денежки, денежки… «Но можно ли угодить Господу тысячами овнов или несчетными потоками елея?» Так сказано?.. Но вам куда приятнее другое: «Повинуйтесь наставникам вашим и будьте покорны, ибо они неусыпно пекутся о душах ваших…» Как ты печешься о душах, Кайафа? Неусыпно?.. Вряд ли, но я не собираюсь тебя осуждать. Это не мое дело. Я только хочу заметить: этот Иешуа из Нацерета печется о каждой душе, о любой из тех, что приходят к нему со всех концов земли Израилевой. Ты хоть о его чудесах слыхал?

— Он лечит людей…

— Он лечит всех людей. Всех, кто к нему обращается с просьбой о помощи. Он никому не отказывает. Он лечит немых, прокаженных, расслабленных, убогих, и не просто лечит, но — вылечивает. Все, кто к нему приходит — возвращается здоровым, это раз, и истово верующим в его избранность, это два, и это опаснее первого. Он оживляет мертвых. Он поворачивает реки. Он ходит по воде, как по суше. Он останавливает бури. Он одним жестом отвернул отряд римских воинов, шедший в Кфар-Нахум усмирять рыбаков, и заставил его уйти обратно в Кесарию… Мне лень перечислять все его чудеса, их сотни, заставь своих людей рассказать тебе о них, твои люди врут тебе, скрывают от тебя правду, потому что боятся.

Не все из того, что Петр приписал Иешуа, было правдой. Но кто осудит оратора за простой риторический прием?..

Честно говоря, Кайафа не понимал, почему наглый грек придает такое значение не только банальным проповедям маленького про-рока из Нацерета, но даже всем перечисленным так называемым чудесам, тем более что о некоторых он даже не слышал. Первосвященник отлично знал своих диких соплеменников и легко мог предоставить себе эти дешевые базарные чудеса, цена которым — лепта стертая, но которые выросли в молве доверчивых галилеян до размеров вселенских. Ну вылечил он кого-то. Ну по воде походил, что сомнительно. Или, может, мелко там было… Ну бурю остановил, а скорее всего просто пришла пора ей окончиться… Все это было, было, тридцать три раза было, и десять лет назад было, и сто, и триста, слышано и надоело. Чего бояться-то?

— Я не понимаю тебя, почтенный Доментиус, — уже раздраженно проговорил он, даже позволил себе иронию по отношению к странному гостю. — Все, что тебя столь волнует, не стоит даже глиняной свистелки, из которой только и можно, что выдуть всего один слабый звук. Возможно, там у вас в Коринфе все это издалека кажется одним из чудес света, но у нас в Иудее это не вызывает даже головной боли у лекарей, у которых нацеретянин отбивает хлеб. Что случилось? Ты утверждаешь: мысль неостановима? Согласен. Но мысль о чем? О Царстве Божьем? О нем давно говорят ессеи у себя в горах. О неизбежности гибели Иершалаима? Мы зна-г ем книги пророков, но там слишком многое говорится, чтобы всякий раз впадать в ненужную панику. О Машиахе из рода Давидова, рожденном в Беет-Лехеме? Но этот Иешуа всего лишь — сын плотника из Нацерета… Ты напрасно обвинил моих людей, уважаемый Доментиус, они всегда вовремя докладывают мне о происходящем в наших землях. Поверь, я знаю многое, если не все. И список чудес нацеретянина мне известен более чем полно. Он делает благое дело, этот Иешуа, он возвращает людей к Вере, и никто из тех, что посещают Беет-Лехем и Кфар-Нахум, не отказался в нынешнем году прийти в Храм на Хаг Песах, а многие пришли и на праздник Жатвы. Так что успокой своих соотечественников, господин, мы у себя в провинции контролируем ситуацию.

Это был щелчок по носу. И даже не очень вежливый. Было бы славно слегка приподняться и вмазать самоуверенному старикашке между глаз, вбить в его заплывшие жиром мозги неостановимую мысль о том, что уважающие себя эллины зря не шляются по заштатным провинциальным столичкам, а если и явились сюда на пару мимолетных часов, то их надо слушать со вниманием и верить беспрекословно, а не вякать что ни попадя. Но не стал, не стал так грубо поступать Петр с Кайафой. Он просто сел повальяжнее, еще одну виноградинку отщипнул, пожевал, выплюнул на пол косточки и сказал равнодушно:

— Как знаешь, как знаешь, вольному воля… Но вот к слову. Мои люди в окружении нацеретянина доложили, что план разрушения Храма составлен подробно и надежно, время приблизительно назначено, отряды зилотов во главе с известным тебе Вараввой готовы воспользоваться неизбежной паникой и занять город. Более пяти тысяч сторонников и последователей Машиаха за неделю до срока начнут подходить к стенам города. А что до помазания Машиаха на Царство… «Завтра в это время Я пришлю к тебе человека из земли Вениаминовой, и ты помажь его в правители народу Моему…» За этим, как ты понимаешь, дело не станет… Так что если вы здесь и контролируете ситуацию, то довольно скверно контролируете. Заметь, почтенный Кайафа, к тебе пришел не римлянин, а эллин. Почему? Да потомучто заказ на Машиаха сделан именно моими соотечественниками, их люди выбирали сначала из нескольких, потом всего из двух — из нацеретянина и человека, известного тебе под именем Иоанн Креститель. Ты же помнишь. Креститель тогда был куда более популярен, чем какой-то Иешуа из Нацерета, о том толком и не ведали. Но греки предпочли нацеретянина, а Крестителя позволили убить твоему другу Антипе. А кто его убил лично, ты знаешь?

— Какой-то римлянин… Давно было… — Кайафа полегоньку понимал, что знает не все и вообще не знает чего-то главного, поэтому начинал волноваться.

Ситуация, только что ясная и, казалось, твердо ухваченная за холку, вдруг мощно вырвалась из пальцев, стала неуправляемой.

— Верно. Римлянин. Или тот, кто прикинулся римлянином, это сделать легко. А кто его послал к Антипе? Кому был не нужен второй Машиах?.. Соображаешь?.. Тем же, кто заказал Иешуа, кто выбрал его, а не Крестителя. Потому что нацеретянин оказался понятливей и сговорчивей, чем полусумасшедший отшельник из Кум-рана… Это заговор, Кайафа, и честно скажу — красивый. К сожалению, нити его тянутся из бывшей Эллады, из моего родного Коринфа, кстати, где есть люди, которым не очень нравится вот уже полтора века быть всего лишь частью Римской империи. Ты думаешь, Кайафа, что нацеретянин делает благое дело для вашей Веры? Ошибаешься. Он строит новую Веру и новую Религию, и строит их на обломках твоей. Именно новой религии не хватает кое-кому из моих соотечественников, чтобы начать борьбу за самостоятельность — сначала от дикой религии Рима, а потом и от его власти. Это очень умная стратегия, хотя и длинная, рассчитанная на десятилетия. Эллинская религия перемешалась с римской, да и не может многобожие служить надежным кормилом для управления народом. Один Бог, одна Вера, одна Религия, один Пророк — заказ принят и практически исполнен. Дальше дело техники. Я, как ты понимаешь, не из Коринфа прибыл, я прибыл прямо из Рима, но я эллин, верно служащий Цезарю, звание мое — всадник. В Тире я не задержусь, вернусь на Крит. Туда должны подойти корабли с римскими когортами. Мы намеренно не хотим использовать отряды прокуратора Пилата и войска из Дамаскуса. Разве что позже. А то они обленились здесь, отъелись, нарастили животы…

Петр замолчал, потому что притомился. Монолог готовился, естественно, заранее, как и вся тактика беседы, и нападение Кайафы было запланировано, и удар по мозгам — фигурально выражаясь! — тоже. И удар этот, похоже, сработал славно, Кайафа напуган, котя толком еще не понимает масштаба предполагаемой катастрофы. Одна Вера, одна Религия, да и пусть даже — один Пророк: все это и есть его, Кайафы, атрибуты, все они проверены временем, работают отлично, если каким-то свободолюбивым эллинам понадобился монотеизм — пожалуйста, возьмите наш, зачем что-то новое заказывать…

Сейчас он скажет: зачем войска, если надо остановить всего одного человека?..

— Но зачем войска, зачем столько шума из-за всего одного галилеянина? Нет человека — пропадет проблема. Так я думаю…

Правильно думает, усмехнулся про себя Петр. Вот, оказывается, когда родилась крылатая фраза про человека и проблему! А может, она рождалась много раз в разные времена и в разных странах, на то она и крылата, чтобы пересекать пространство и время. А усатый грузин из темного прошлого России только подхватил ее на лету…

— Хорошо бы… — мечтательно протянул Петр. — Только вряд ли. Проблема не исчезнет. Она лишь будет отодвинута во времени. На десятилетие. На сто лет…

— Разве мало? — заторопился Кайафа. — Даже десяти лет вам хватит, чтобы найти и обезвредить заговор.

— Такие… — выделил голосом Петр, — заговоры можно только отодвинуть, но не уничтожить. Я же говорил тебе, Кайафа, мысль нельзя убить или просто остановить. Ее можно задержать — на время, но если она родилась, она бессмертна… Хотя ты прав. Задержать — это выход. Пока. И все будет очень тихо, практически бесшумно — ни войск, ни войн… А что ты сказал насчет проблемы?

Кайафа заторопился:

— Нацеретянина можно убить. Это просто. Я не понимаю, почему вы этого сами не делаете. Ты же сказал, что у тебя есть свои люди среди его окружения…

— Мои люди там не для убийства, — усмехнулся Петр. — Они слишком дорого стоят, чтобы использовать их как кувалду. И потом, ты хочешь легкого исхода, а легкий — не всегда верный. Точнее, всегда неверный. Мы — или твои люди — можем заставить нацеретянина исчезнуть. И что с того? Появится другой. Причем быстро, потому что почва в Галили и Иудее отлично подготовлена, вспахана и унавожена. И даже новые чудеса не понадобятся, хотя я тебя уверяю: Они, у этого Иешуа, первый сорт, без обмана. Люди, потеряв ориентир, немедленно должны будут на что-то опереться. И чем проще будет опора, тем лучше, тем она прочнее. Уйдет Иешуа, придет Ешайагу, или Яаков, или какой-нибудь Исав. Мысль о Вере для всех, а не только для избранных, рожденная в Галили, о Вере, которая требует только истово верить, и никаких грубых материальных подтверждений, вроде денег, баранов или голубей, мысль эта возвышенна, легка, практически невесома, а потому ее легко подхватить, пока она не растворилась в воздухе. А раствориться ей не дадут: она слишком хороша, она дорогого стоит, чтобы позволить ей исчезнуть. Это аксиома, дорогой Кайафа. И мои милые соотечественники эту аксиому слишком хорошо понимают.

— Так что же ты предлагаешь?

Петр встал и, раздвинув голые, уже без кистей, без лоз, виноградные листья, увивающие беседку, всмотрелся в ночь. Она была бессветна, только бледная звезда продралась сквозь высокую и плотную ночную облачность, смутно горела в зените. Но это была не Вифлеемская звезда, сезон на Вифлеемскую давно закончился.

— Судить его, — сказал он, обернувшись.

— Судить?! Это значит собирать Санхедрин?.. Нет, невозможно! Семьдесят человек, их всех надо убедить в том, что нацеретянин преступник. Это трудно, потому что он будет вызван на заседание, и все начнут подробно выспрашивать о его вине, а он никогда не сознается, его вина, которая и вправду зыбка, растворится во множестве слов, так часто бывает на заседаниях Санхедрина… Нет, это нереально…

— Может быть, малый состав… — напомнил Петр известное Кайафе.

— И малый следует убедить.

— Малый состав сможешь выбрать ты сам…

— А прокуратор? Он не поверит в вину нацеретянина, он ненавидит нас и назло Санхедрину не утвердит решения…

— Прокуратор — не твоя печаль. И потом, я склонен не торопиться. Раз ты понял наши опасения, раз ты разделил их, то стоит выждать. Повторяю: мои люди следят за ситуацией и утверждают: время пока есть. Начинай говорить с теми, кому веришь: я имеюв виду членов Санхедрина. Потихоньку, не дави, убеждай мягко. Пусть те, кто должен испугаться, — испугаются. А когда плод созреет, мы поможем ему упасть. Более того, раз мы решаем придержать бег событий, ни в коем случае теперь не мешай тому, кого зовут Машиахом. Пусть его популярность растет, пусть люди придут к еще одной простой мысли: незаменимый — незаменим. Пусть он сознательно идет по избранному пути, пусть он ведет за собой людей, чтобы в финале, когда он должен будет показать силу, ее у него не окажется. Да и откуда силы у преступника?

— Но мысль-то останется…

— С тобой легко говорить, уважаемый Кайафа, ты все схватываешь на лету. Что значит образование! — восхитился Петр. — Мы взяли отсрочку, и теперь у нас есть время, чтобы люди сумели увидеть: мысль может оказаться лживой.

— Ты противоречишь сам себе, Доментиус. Мысль, вкоторую крепко поверили, не может оказаться ложью.

— Мы имеем дело с людьми. С простыми доверчивыми людьми. Они верят Машиаху, он до сих пор не обманывал их ни в чем, Лечил, оживлял, строил и разрушал. И все всегда было к сроку. В пределах возможного периода ожидания. Возможного — для простого человека, я имею в виду. Далеко отсюда говорят: обещанного три года ждут. Иными словами, не жди обещанного немедленно, умей терпеть. Три года — названный предел, но ты же понимаешь, что-цифра «три» просто символ. Машиах ведет народ почти два года — проповедь за проповедью, чудо за чудом, складывает по кирпичику действительно могучее здание Веры, ты еще поймешь это, Кайафа. Оно уже сильно выросло, в нем можно — и удобно! существовать. Но если ты хорошо понял мысль нацеретянина, то помнишь: новая Вера должна воцариться на обломках старой. То есть твоей. Я вполне допускаю, даже убежден, что это — иносказание. Речь идет о разрушении Храма в душах, а не наяву. Но не думаю, что такие философские сложности доступны простым верующим. Они ждут, что перед тем, как положить в здание Веры последний кирпичик, Машиах действительно разрушит Храм. Скажи, Кайафа, как ты себе представляешь возможность такое сотворить?

— Никак, Доментиус. Храм невозможно разрушить, он слишком огромен, массивен, прочен. Даже могучим римским войскам это было бы не под силу…

— Ну, насчет римских войск — я бы не зарекался, Кайафа, история — женщина коварная и многоопытная, ей дано многое, о чем мы пока не ведаем. Но о Риме сейчас вообще речи нет. Я о силах, которыми располагает нацеретянин. Ты прав: надежды его последователей на гибель символа старой Веры — Храма — беспочвенны. Не Храм, а они рухнут сразу и страшно. И вот тогда-то мысль и станет ложью, а тот, кого превозносили до небес, превратится в гонимого всеми преступника. Да какой-нибудь грязный Варавва будет дороже этому быдлу, чем тот, которому только что верили, как земному посланнику Бога. Честно говоря, мне как-то не по себе, когда я представляю такое массовое предательство…

— Ты опять противоречишь себе; мысль может сжаться, затаиться, но рожденная вольно — она возродится опять…

— Не устаю восхищаться твоим умом, Кайафа! Конечно, возродится. Но мы или успеем к этому подготовиться, или…

Петр не договорил. Слова становились лишними, начинали повторяться, а повторение — не всегда мать учения, частенько — злая мачеха. Главное, Кайафа все же напуган, хотя и грамотно спорит, сопротивляется, но он понял, что Машиах из Галилеи ему сегодня — помеха, лишняя головная боль, как минимум. Он и вправду умен, первосвященник, умен и хитер, осторожен и обладает здравым предвидением. Ему ни к чему неприятности, откуда бы они ни шли: из Коринфа ли, из Рима или из Назарета. Ему ничего не стоит найти двадцать пять единомышленников в Синедрионе, чтобы однажды, когда придет время, когда сам Доментиус или его-посланник назовут час собрать высоких чином и вынести смертный приговор бунтарю.

Петр поднялся. Кайафа, тоже понимая, что все сказано, встал рядом.

— У тебя будет мой человек на связи. Верь ему, как мне, — сказал Петр.

— Местный? — спросил Кайафа.

— Из Галили.

— Из окружения Машиаха?

Аккуратно пытается выяснить, усмехнулся Петр. Любопытен. Впрочем, это нигде не порок, если чуешь опасность.

— Как когда… — туманно ответил Петр. — Важно ли это? Главное, что он будет знать все, что знаю я и что должен знать ты.

— Как я его узнаю?

— Он передаст тебе привет от меня, от всадника Доментиуса из Коринфа.

— Как мне его называть?

— Как? — Петр на секунду задумался.

Вспомнил одно из самых странных мест в Евангелии от Иоанна — появление так называемого «любимого ученика» — без имени, без роду. Он там появляется, если память не изменяет, трижды: на тайной вечере, почему-то лежа на груди у Христа, потом в доме Кайафы, приказывая служанке пропустить в дом Петра, и, наконец, при казни… Кто это? Легче всего предположить, что сам Иоанн, автор текста, эдак скромненько написал о себе — любимый, мол. Без имени.

Правда, почему он столь легко распоряжается в доме первосвященника, чуть ли не хозяином себя чувствует?..

Так, может, это намек? Может, евангелистам ничего и не придется подправлять?..

— Называй его Любимый Ученик, — сказал Петр. — Уверен, ему понравится.

ДЕЙСТВИЕ — 4

ЭПИЗОД — 3

ГАЛИЛЕЯ. КАПЕРНАУМ, 27 год от Р.Х., месяц Нисан

Приближалась Пасха.

Сказать, чтобы Иешуа как-то особо готовился к походу в Иерусалим на праздники, было бы неверно. Никак он не готовился. Обронил однажды за завтраком:

— На Песах пойдем в Иершалаим… — и продолжал трапезу, как будто ничего особенного не сообщил.

А между тем две Пасхи пропустили, не были в Храме, праздновали Песах в Капернауме, что не сильно одобрялось добрыми галилеянами: все-таки нарушение традиции, Лишь близкие понимали, — а ближний круг к нынешней весне расширился до великих размеров, и не десятки даже, а сотни близкими Машиаху себя числили, а еще был средний круг, а еще дальний, уж не тысячи ли в сумме, не соврал первосвященнику Кайафе эллин Доментиус! — и все же только близкие понимали: зачем идти в чуждый город, зачем кланяться враждебным коэнам и лицемерным фарисеям, зачем раньше времени испытывать судьбу!

Слово сказано: испытывать судьбу.

Слишком долго и слишком тщательно готовил Иешуа свой главный — так он считал, но так знал и Петр! — визит в Иерусалим. А что знал Петр? Только то, что планировал сам, что успел выстроить и еще успеет достроить, а вот что точно задумал Иешуа — сие никому не ведомо. В общих словах — это да, это хоть каждый день: Царство Божье, разрушить ненавистный Храм, возвести Храм Веры в душе каждого, кто достоин войти в Царство, etc., продолжать можно долго. Но что на деле будет происходить в Иерусалиме, Иешуа никому не сообщал, держал в полной тайне, будто режиссер, готовящий некое шоу и страшащийся, что подробности раньше срока выведают и используют конкуренты.

Поэтому невинное сообщение Иешуа прозвучало для всех как взрыв в центре города. Причем взорвались все.

Петр, говоря образно, взорвался поменее других.

За минувшую зиму Иоанн под кодовым именем «Любимый ученик» трижды путешествовал в столицу — через Вифанию, естественно, не пропуская вечерние беседы с Марфой, — и встречался там с Кайафой от имени эллина Доментиуса. Кайафа, в принципе не очень-то веря в реальность опасности, исходящей от галилейского Машиаха, все-таки не веря до конца, ибо вера в подобное должна была серьезно поколебать устойчивое равновесие, в коем находилась жизнь первосвященника, а он этого боялся и не хотел, — так вот, Кайафа, даже сомневаясь, все делал правильно, словно любимым или, точнее, послушным учеником был он, а не его и Петра связник. Он практически сумел поговорить с третью состава Синедриона и уверил Доментиуса — через «ученика», — что «малый состав», то есть двадцать пять человек, при крайней необходимости он соберет. Это его слова были: «крайняя необходимость», он, кажется, все еще втайне надеялся, что опасность как-нибудь сама рассосется.

Не рассосалась. Они идут в Иерусалим.

До того, как Иещуа объявил о походе, Петр не мог с хоть какой-либо степенью точности знать, созрел ли уненик, пойдут ли они на Песах в столицу, он мог только надеяться на собственный анализ их домашней, галилейской, ситуации, который подсказывал ему, что Иешуа не должен бы тянуть время дальше, откладывать финал своего воцарствования еще на год, он, как считал Петр, все для себя внутренне подготовил. Впрочем, внешне тоже… Но уж столько отклонений от Канона произошло — еще один ничего не поколебал бы: Иешуа мог собраться в Иерусалим не на Песах, а на Пятидесятницу, к примеру… Или на Суккот… Что ему до грядущих евангелистов, которым «подправлять»!.. Да и собственный анализ уже не раз обманывал Петра, поскольку, применимый к кому и чему угодно, он абсолютно не годился для оценки поведения Иешуа. Не анализировался тот — ну хоть ты разорвись!

И все же Петр со своей стороны готовился именно к Пасхе. По его наставлению, в последний приход переданному Кайафе «Любимым учеником», первосвященник попросил прокуратора Иудеи и Самарии всадника Понтия Пилата привести на Песах в столицу из Кесарии Иродовой хотя бы средних размеров отряд римских воинов, как он писал прокуратору, «на случай ожидаемых возмущений населения».

Кстати, встреча с Пилатом оставалась для Петра обязательной…

Что до остальных десяти учеников Иешуа, то каждый из них ждал похода в столицу по-своему и каждый надеялся на свое. Кто-то мечтал об очередном чуде, которое окажется масштабнее предыдущего, это явно Фома и Левий Матфей, уже изготовившиеся, по мнению Петра, к грядущему литературному творчеству, хотя судьба оного у каждого из них, как известно, окажется разной. Кто-то бесхитростно верил Иешуа, не задумываясь о возможных действиях и их последствиях — Андрей, например, так и оставшийся самым наивным из всех, восторженным ребенком, объектом постоянных добрых шуток и розыгрышей. Кто-то алкал активных действий, даже мечом обзавелся — Симон-зилот, когда-то бывший наемником в сборном римском легионе на восточной окраине земли Персис и поэтому имевший право официально носить оружие.

У Петра тоже был меч.

Симон как-то спросил его:

— И ты служил римлянам?

И получил хамский, но конкретный ответ:

— Я всегда служил только Богу, себе, а теперь вот еще Машиаху.

Подействовало, Симон понял, отстал и больше не возникал. Иуда тоже надеялся на грядущие битвы, он часто присутствовал на встречах Иешуа и Вараввы, которые, правда, совсем прекратились с начала года. Варавва куда-то исчез и знать о себе не давал. Для Петра это было большим облегчением, с Вараввой добрых отношений у него не возникло, вообще никаких не возникло, уже при первом знакомстве зилот почувствовал неприязнь к себе со стороны Петра, а главное, мощную скрытую силу, куда большую, чем у него самого. Зилот не любил серьезных соперников и с тех пор сторонился Петра. Но по большому счету Петра его отношение не волновало, Петра волновала дурацкая активность Иуды, которому, как общеизвестно, отводилась серьезная роль в финале драмы, и Петр не склонен был менять исполнителя. Но как сохранить его? Иуда — не Кайафа, для него просто не существует каких-либо логических аргументов, вся его логика — встать грудью на защиту Машиаха и его дела. И встанет. А не должен бы…

Вот, кстати, очередная головная боль Петра — Иуда. А таких болей сейчас пальцев на руках и ногах не хватит, чтобы их пересчитать…

В Иерусалим вышли, как обычно, большой толпой. Иешуа, естественно, во главе, двенадцать учеников, включая Петра, мать Мария, состарившаяся, но непослабевшая, этакая сильная и энергичная пожилая дама, братья, соседи. Вышли рано, с рассветом, чтобы до темноты пройти как можно больше. Как Петр ни кряхтел про себя, но использовать тайм-капсулу на сей раз ему не выходило, а выходило брести по привычной все же дороге, стаптывать подошвы, перекусывать наскоро под какой-нибудь развесистой смоковницей, ночевать под нею же, или под ивой, или под ветвистым теревинфом, завернувшись в теплый шерстяной плащ-нарамник и подложив под голову кожаную суму. По пьесе и декорации, как говорится…

По дороге присоединялись паломники из Генисарета, Сефориса, Каны, Назарета, Наина, здоровались, даже если были незнакомы, шли неподалеку, но все же отдельно, своей компанией. Только где-то через час после выхода в группу Иешуа естественно внедрилась веселая и шумная Мария из Магдалы, добрая знакомая и верная поклонница Машиаха, переобнимала всех, перецеловала, пошла рядом с матерью Марией — им было что обсудить в дороге.

Петр, в принципе, мог гордиться: Иешуа, как и записано в Евангелии от Матфея, благословил его, как бы повторив те благословения, что когда-то переходили от Авраама к Исааку, от Исаака к Иакову, от Иакова к Иуде. Ну и что, что Матфей и Марк, назвав сей процесс Преображением Господним, перенесли его с галилейс-кой горы Фавор, где и в двадцать первом веке стоит и славно выглядит церковь Преображения, на гору Хермон, расположенную неподалеку от Кесарии Филиппа — по евангелистам, Христос с учениками пришли сюда накануне Преображения. Все происходило сначала на берегу Галилейского моря, в уединенном месте, неподалеку от Капернаума — это благословение Петра, а само Преображение — к вечеру того же дня на вершине горы Фавор, стоящей в Изреельской долине. Так что время почему-то само решило малость подправить евангелистов — с одной стороны, а с другой — Канон все же был не соблюден до конца, благословение, по Матфею и Марку, происходило тоже в Кесарии Филиппа… Что ж, Авраам передал сыну символические ключи от земли Ханаанской, полученные им от Бога, а Иешуа пообещал Петру столь же символические ключи от Царства Божьего. Клэр говорила, что именно этот эпизод считается у католиков началом института папства… А кому он мог передать эти ключи? Иоанну? Вряд ли… Как бы он, Иешуа, ни отдалился в последнее время от своего изначального учителя, сам заняв его место, став Учителем с большой буквы, он все же в глубине души, ну, в самой-пресамой глубокой глубине, оставался тем веселым, бойким, пусть даже малость напуганным мальчиком, что лежал в темной комнате в Нижнем городе Иерша-лаима, а Техники всаживали ему в мозг эту трижды треклятую матрицу. Да, он — первый. Единственный. Буквально неповторимый, потому что с матрицей в Службе происходят странные вещи: она как бы исчезла, испарилась, будто и не было. Так что второго Христа не создать, «создавалка» отсутствует… Но ближе Петра — пусть он сегодня ученику в подметки не годится, если иметь в виду параметры паранормальности! — нет у Иешуа человека на этой земле, и он это понимает, как ни крути, считает данностью, и вот ведь оказалось — подтвердил ее. Петр — Папа номер один. Пока — не Римский. Смешно. Если бы плакать иной раз не хотелось…

Все у Иешуа шло по плану. Преображение на горе Фавор — это своего рода помазание на царство, произведенное пусть не в Иерусалиме, как положено царям Израиля, а в родной провинции, и не при великом стечении народа, а в компании самых близких своих учеников, но формальность соблюдена. В Иерусалим Иешуа войдет с внутренним сознанием исполненного долга: он — Царь. Помазанник Божий. Правда, не было на горе Фавор никакого облака, из которого Бог говорил с будущим Царем, не было неземного света, исходящего от Царя, — все эти атрибуты евангелисты аккуратно спишут из Книги Исход. Но разве дело в атрибутах? Дело в состоянии души. А по нему Иешуа уже имеет все права на свое Царство Божье и на проклятый город Иершалаим, пророчествами приговоренный к разрушению.

Пророчества, в принципе, не наврали. Знаменитая римско-иудейская война, талантливо и подробно описанная великим еврейским конформистом Иосифом Флавием, сделает это сполна. Но потом, позже, через четыре десятилетия…

А пока — постарается Иешуа. Если получится. Новоявленный благословленный ученик его Петр суеверно держал мизинец загнутым, хотя ни на йоту не верил в то, что Иешуа решится на попытку всамделишного разрушения, а не виртуального. Людям, конечно, требуется всамделишное, они ждут его. Но Иешуа трудно упрекнуть в недооценке реалий, он куда как умный мальчик тридцати трех лет, очень умный, а не только умелый паранорм. Он наверняка что-нибудь придумает, считал Петр, хотел так считать, понимал, что иного не дано, но… мизинец держал согнутым. Так что его «неверие ни на йоту» проходило ныне тяжелейшее испытание привычно-бытовым, абсолютно антинаучным «а вдруг».

Перед тем, как паломники стали, поужинав, укладываться на ночлег, Иешуа подошел к Петру:

— Поговорим, Кифа?

— Отчего нет, — радостно согласился Петр.

Не часто ученик дарил ему разговор наедине, все больше — в малом составе из него, Петра, а еще Иоанна, Андрея и Яакова, или уж в полном, когда все двенадцать говорили с Машиахом. Хотя чаще слушали…

Они пошли в сторону от дороги. Почва здесь была мягкой, богатой, еще помнящей долгие зимние дожди. Сандалии идущих легко вминали ее, оставляя заметные следы. Петр машинально отметил: хорошим год быть обещает, урожай и злаков и фруктов обильным должен оказаться. И тут же Мастер, живущий где-то глубоко внутри, заставил усмехнуться: как же ты вжился в эту жизнь, корнями врос в эту землю, ты ж даже больше не Мастер Службы, а какой-то крестьянин… И сам согласился с собой: да, это так, что ж тут особенного или тем паче плохого?.. Живу я здесь, живу…

— Что тебя мучает, Кифа? — спросил Иешуа.

— Меня? — постарался искренне удивиться Петр. — Да ничего, пожалуй. С чего ты взял?

Услышал его ученик или не услышал, успел Петр закрыться от него или нет, но Иешуа не стал развивать тему: не хочет Кифа говорить — его воля.

Шли — молчали. Казалось, Иешуа хочет начать разговор, но то ли не знает как это сделать, то ли решает: а стоит ли вообще начинать. И похоже это было на него, и непохоже одновременно…

— Что-то должно случиться в Иершалаиме, — сказал наконец Иешуа.

Вот тут Петр совершенно искренне удивился:

— Как что? А зачем мы туда идем? Ты же все продумал, просчитал, простроил. Ты со мной своими планами не делился, но, полагаю, они у тебя есть, и я, как ты понимаешь, не имею в виду проповедь Царства. Я имею в виду вещи достаточно реальные и осуществимые, которые, судя по всему, ты задумал. И задумал при всей своей богоизбранности, Сын Человеческий, как ты любишь повторять, а значит человек, и человек весьма прагматичный. По крайней мере всегда таким был.

— Я — прагматик, да, Кифа, ты прав, но я имею в виду сейчас нечто нематериальное, растворившееся в воздухе, пропитавшее его… Опасность? — спросил вроде себя и вдруг дернул Петра за руку: — Ты знаешь, как пахнет опасность?

— Болотом, — абсолютно на автомате ответил Петр, потому что меньше всего ожидал такого вопроса.

— А у меня по-другому, — огорчился Иешуа, — у меня опасность пахнет прокисшим вином. Очень противный запах.

Ломать комедию, прикидываться, что не понял, смысла не имело, поэтому Петр счел здравым согласиться:

— У тебя куда противнее… И много его?

— Запаха уксуса? Пока не очень; Но мы идем целый день, и он становится сильнее и сильнее. Это Иершалаим, Кифа, там что-то должно произойти.

— Ты разрушишь Храм? — этакий полувопрос, полуутверждение.

— Эту опасность пусть нюхают коэны и левиты, всякие саддукеи и фарисеи, усмехнулся Иешуа, — если учуют… Нет, опасность грозит мне.

— Тебе лично?.. Иешуа, опомнись, мы все здесь, Симон и я вооружены… От кого опасность?

— Не ведаю. Пока.

Петр с некоторых пор не так уж сильно, как прежде, страшился, что Иешуа его услышит, его умение блокировать собственный мысленный фон, которое Иешуа прошибал на раз, с полгода назад было мощно усилено мини-маффлером, вжитым Техниками в кору головного мозга Мастера. Так захотел Петр — с учетом своих финальных планов, а Техники вовремя подоспели с новой разработкой и в один из визитов в Службу легко усилили его защиту от нежелательных вторжений в тайную область мышления. Плюс, конечно, его собственная защита, которая, объединившись с глушилкой-маффлером, сделала Петра практически непробиваемым. Практически потому что Петр то и дело проверял двойную (или тройную? или десятерную?..) защиту то на Иоанне, то на самом Иешуа, и выходило надежно. Но теоретически… Теоретически Иешуа даже не просчитывался.

— Хорошо, — сказал Петр, — от кого, ты не ведаешь. Может быть, завтра почуешь. Или послезавтра — уже в Иершалаиме… Но какого рода опасность? Жизни? Делу?..

— А для меня эти понятия — одно, — опять усмехнулся Иешуа: — Все-таки жизни, наверно. А делу — как следствие.

— Мы пробудем в Иершалаиме чуть больше недели. Мы усилим охрану, станем постоянно менять места ночлега. Я сам буду рядом все время. И Йоханан тоже. Можно ему сказать?

— Скажи, — согласился Иешуа. — Спасибо, попробуйте… Но до сих пор такой силы запаха я не чувствовал ни разу, хотя он мне знаком уже с год. Раньше чувства для меня просто не пахли…

— Держи меня в известности, не молчи, — попросил Петр.

— Конечно буду. Иначе зачем я тебе это рассказал? Здесь Петру должно было бы стать очень стыдно, потому что он распрекрасно ведал, какую опасность унюхал по-новому действующий нос Иешуа. Все правильно, на обоняние ученику грех жаловаться, сволочь матрица сделала очередной сюрприз и Петру персонально, и Техникам в массе. Но на Техников Петру было наплевать, а о том, что запланированное им и Иоанном финальное действие пахнет столь отвратительно прокисшим вином, по сути, уже уксусом, он не задумывался. А с другой стороны, подлость — всегда с дурным запашком, чему удивляться! И пусть Петр по сто раз на дню твердит и себе — и Иоанну частенько! — что смерть Иешуа будет абсолютно фигуральна, а не реальна, что он останется жить. Вон Креститель третий год, как помер, а Богослов живет себе… Но Иешуа сказал только что, да и знал об этом Петр, прекрасно знал, что его жизнь — это его дело, понятия неразделимы, отнимешь одно — умрет другое…

Петр частенько ловил себя на мысли, адекватной только что мимолетно мелькнувшей: о Мастере и крестьянине в одном лице. Но есть еще Мастер и последователь Мессии в одном лице. Есть Мастер и учитель в одном лице. Есть Мастер и ученик. Мастер и друг, Мастер и утешитель. Мастер и брат, наконец!.. Кто он на самом деле, Петр? Кем ему числить себя, чтобы спать по ночам спокойно, не просыпаться в холодном поту от ощущения полной безнадеги: как жить дальше?.. Как жить, когда все это закончится?.. Сможет ли он?..

Никогда, никогда, никогда не было у Петра подобной негативной нравственной силы бросков! И все чаще и чаще понимал он: никогда больше и не будет.

По завершении проекта «Мессия» Петр решил уйти из Службы. Знал, что это будет очень непросто, их. Мастеров, всего пятнадцать, уже говорено, и больше не стало, его будут хватать за руки, убеждать, стыдить, размахивать высокими словами, как флагом, но — зря. Он — свободный человек свободного мира. Это его свободный выбор.

Но до финала еще надо добраться.

Они отошли от места ночлега довольно далеко, стало совсем темно, хотя ни Петру, ни Иешуа темнота была не помехой: они оба все прекрасно видели в любой тьме, хоть бы даже и египетской, Петр — давно, всегда, сколько себя помнил, Иешуа — тоже лет десять уже, если не больше.

— Пора спать, — сказал Иешуа. — Завтра опять с рассветом тронемся.

— Выспишься? — спросил Петр.

Иешуа пожал плечами, не ответив. Вопрос и впрямь был праздным: Иешуа, как и Петр, как он научил его в детстве, умел отклю-, чать себя и спать «по заказу», высыпаясь полно и легко даже за десять минут. А тут — часы, экое богатство!..

Шли обратно, Петр рискнул все же спросить о мучившем:

— Ты говоришь о разрушении Храма в душах людских или…

— Или, — засмеялся Иешуа. — Тебе его жаль?

— Я просто плохо представляю себе силу, требуемую для разрушения такой каменной массы.

— Наши представления, Кифа, всегда слабее наших возможк ностей. Представлял ли ты, например, что станешь учителем Машиаха?

— Да ни в жизнь! — немедленно открестился Петр. — А зря. Получилось. Или еще… Представлял ли ты тогда, в долине Ярдена, когда ты впервые познакомил нас с Йохананом, что он останется жив и что именно тебе суждено будет спасти его?

Ученик передёргивал.

— А с чего ты взял, что тогда я представлял, будто он умрет? Я не пророк, Иешуа, не прорицатель, способностей мне таких не дано, и я не мог догадаться, что Иродиада обозлится на Йоханана, что Антипа его кинет в яму, что девочка Саломия потребует его смерти. Я готовил Йоханана к долгой жизни. Как и тебя. Наверно, трудной, но долгой. И сам я еще пожить собираюсь…

— Да много ли ты старше? Десяток лет, пустяки уже… Но я с тобой давно и давно приглядываюсь к тебе. Знаешь, Кифа, ты очень сильный человек, я имею в виду, конечно, мысль, ее силу, но ты не всегда правильно держишь тело в прыжке.

— Не понял. Объясни.

— Как прыгает кошка за птицей или за мышью? Ты когда-нибудь пытался задержать, замедлить ее прыжок?.. Там нет лишних движений. Она контролирует каждую мышцу, каждую складку кожи, она абсолютно самодостаточна в прыжке. А мы делаем кучу лишних движений, будто суетимся. Люди — руками, ногами, глазами, губами… Очень легко прочитать, что на самом деле скрывается за тем или иным словом, за тем или иным шагом. Люди очень открыты, распахнуты, даже самые скрытные. Они только думают, что скрытные, потому что никогда не жили, как живут кошки, у них нет такой слитости с природой… А мы с тобой иди Йоханан мы, конечно, руками-ногами зря не машем, не моргаем и не шевелим губами. Мы мастера, куда там! Но даже мы не всегда можем уследить за движением мысли… Ты никогда не замедлял прыжок кошки. А ты когда-нибудь замедлял бег своей или чужой мысли? Ты пробовал разложить этот бег на составляющие?

— Нет, не пробовал… А интересно-то как!.. Спасибо, поиграю.

— Поиграй. Ты, кстати, за последние полгода стал для меня почти неслышим, появилась новая сила, поздравляю… Но только имей в виду: когда ты что-то знаешь и не хочешь выдать, что знаешь, у тебя левая половина мозга становится чуть теплее. Никто не почувствует, не волнуйся, только я… Петру стало холодно.

— А что это значит, по-твоему?

— Как будто мысли чуть притормаживают, сами того не желая, и возникает своего рода энергия торможения. Тепло, Вот и сейчас тоже: ты что-то знаешь…

— Ничего я не знаю, — намеренно зло сказал Петр. — Ты совсем крышей подвинулся на своем Храме, вот и чудится тебе всякое… торможение мысли.

— Подвинулся крышей… А-а, помню.

— Пустое. Проехали.

— Как скажешь. А Храм… Ты же сам сказал — это всего лишь камень. И много земли… Видишь вон тот холм? Петр кивнул.

— Следи.

Иешуа вытянул вперед руки, медленно свел вместе кончики; пальцев, закрыл глаза. Постоял так, не дыша, как показалось Петру, и вдруг резко развел руки в стороны и вверх.

И на глазах у Петра недалекий и не очень большой холм словно бы раскололся взрывом, взметнулась в воздух земля — огромной рассыпанной массой, чуть зависла в темноте и рухнула вниз. А холма уже не было. И все — в тишине, только падение тонн земли — гулкое, глухое.

— А вон камень, — спокойно, будто и не взрывал холм, сказал Иешуа. Следи.

Почти круглый камень объемом и весом побольше того, который когда-то Иоанн Креститель поднял и швырнул под ноги Иродиады в долине Иордана, валун весом талантов в тридцать — сорок, то есть тонны полторы, а диаметром около шести локтей, что чуть менее трех метров, повинуясь каким-то неведомым силам, сосредоточенным в кончиках пальцев Иешуа, с глухим треском раскололся надвое, и две половинки словно бы отодвинулись друг от друга.

— Как ты это сделал? — со страхом, но замешанным на абсолютно искреннем восторге, спросил Петр.

— Захотел. Это всего лишь камень и земля, камень и земля. Как и Храм. Только размеры разные… Я полагаю, что немного потратил здесь сил. Но все же пойдем отдыхать. Пора.

И пошел чуть вперед, торопясь.

А у Петра остался один страх — безо всякого восторга. И еще странность. Вдруг полностью исчезло пресловутое «неверие ни на йоту» и безобразно выросло тревожно реальное «а вдруг».

ДЕЙСТВИЕ — 4

ЭПИЗОД — 4

ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 27 год от Р.Х., месяц Нисан

К Вифании подошли на третий день к вечеру. Решили переночевать в доме Лазаря, чтобы войти в Иерусалим с утра, когда и народ на улицах соберется, и пройдет уже весть о том, что в столицу, в Храм, на празднование Пасхи явился долгожданный Машиах. Весть эту донесут, если уже не донесли, десятеро из семидесяти доверенных посланцев Христа, которых он в свое время отправил по стране — от Трахонитиды и Итуреи на севере до Идумеи и Набатеи на юге.

С одной стороны, вроде — игрушки: у Кайафы своих семьдесят, у Помазанника Божьего — своих столько же. С другой — разумный, дельный ход: пришла пора нести свое слово в люди другими — многими! — устами. Армия пропагандистов. Массовая и вполне грамотная «пиаровская» акция.

Петр каждый вечер спрашивал у Иешуа: что с запахом опасности. Иешуа впрямую не уходил от ответа, но всякий раз отделывался коротким:

— Стал сильнее. Ничего, пока терпимо.

— Мы рядом, — повторял Петр.

— Я знаю, — говорил Иешуа.

И все. Точка. Может, не хотел слишком распространяться по своей всегдашней привычке не пускать даже близких в собственные переживания, в свои боли, коли они возникали, а может, помнил о странном тепле, исходящем от левой половины мозга Петра.

Петр попробовал и раз, и два, и десять раз то, что Иешуа назвал «замедлить бег мысли». Вроде получилось, вроде даже сумел понять принцип этого «замедления», и картинку увидел, занятная выходила картинка — словно дискретно, мультипликационно; двигались черточки-сигналы от синапса к синапсу… И на себе попробовал, и на идущих рядом. Но никакого тепла не учуял. Не дано было? Скорее всего…

У Лазаря всегда рады были жданным гостям, и место для всех нашлось, и еда вкусная, хотя весна пришла, заложенные на зиму запасы подходили к концу, но вот ведь какое постоянно имеющее место чудо, давно отмеченное Петром: у Лазаря всегда все было. Пусть иной раз и не вдоволь, но никто никогда голодным не уходил. Умный хозяин, справное хозяйство, а после того, как он не множко умер и волей Иешуа восстал из мертвых, ему словно сил прибавилось. Словно и годы немалые над ним не нависали.

Петру нравилось в этой семье, он любил веселого и громкого Лазаря, доброго шутника и умного собеседника, он любил рачительную, может быть чересчур серьезную Марию, а уж Марфа-то, Марфа!.. Впрочем, Марфа — это отдельно, это, как уже не раз говорилось, личный пригляд Иоанна. Так повелось изначально, и никто не вмешивался в заведенный порядок, тем более что Иоанна уважали и малость побаивались.

А утром — с солнышком — отправились в Иерусалим. Идти-то — всего ничего.

Когда спускались по давно истоптанной дороге с Елеонской горы, Петр вспомнил описанный канонический вход в Иерусалим. Смешно: вспомнил и сам удивился, что вспомнил, а ведь было время, и не так уж давно, когда только Каноном все действия Иешуа сотоварищи поверял. Думал — проехали. Однако вот тем не менее. Привычка — вторая натура, ты ее из сознания прогнал, а она в подсознании притаилась.

— Подожди, Иешуа, — притормозил идущего впереди Машиа-ха, — а что бы не исполнить пророчество Захарии?

— Какое? — не сразу врубился Иешуа, думающий о чем-то своем.

— «Ликуй от радости дщерь Сиона, торжествуй дщерь Иерусалима: се Царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий на ослице и молодом осле, сыне подъяремной». И дальше: «И Он возвестит мир народам, и владычество Его будет от моря до моря и от реки до концов земли».

— Да, помню, — оживился Иешуа. — Всегда не понимал, правда, почему только дщерь? А что с сыновьями? Они, выходит, не ликуют и не торжествуют? Странное разделение…

— Я об ослице, — терпеливо встрял Петр, останавливая поток текстоведения, всегда столь любимого учеником. — Давай пошлем Андрея и Филиппа в город, пусть найдут ослицу…

— И молодого осленка? Хорош же я буду! Мне что, пересаживаться то и дело? Да и хотел бы я посмотреть на того, кто усидит на молодом, необъезженном осле…

— Иешуа, я серьезно. Задержка пустяковая, а люди помнят пророчество и наверняка ждут. Что тебе стоит?.. А мы посидим пока в оливковом саду Гат-Шманима, вон там, внизу, под масло-давильней.

— Уговорил, — неожиданно легко согласился Иешуа. В последнее время опасная непредсказуемость поступков вдруг сменялась у него мягкой покладистостью. Андрей, Филипп, добегите до города, найдите там какую-нибудь ослицу или ослика, только нормального, объезженного. И приведите сюда.

— Только по-тихому! — строго добавил Петр. — Вы никого не знаете, и вас никто не знает. Ни среди нас, ни в городе. Одна нога здесь, другая там. Час на все про все…

Андрей и Филипп рысцой рванули в город.

С горы, по ту сторону глубокого оврага Кидрон, на его противоположном обрезе, отлично была видна громада Храма, его высоченная восточная стена с неизвестно почему называемыми Золотыми воротами или воротами Милосердия, которые открывались нечасто и служили только для стока крови и сброса всякого костяного мусора, остающегося после массированных жертвоприношений. Петру не довелось видеть, как это происходит, но очевидцы утверждают, что зрелище впечатляющее, когда эта кровавая каша, в которой, кстати, пришлось однажды бродить Петру и маленькому. Иешуа двадцать лет тому, узким и пенным языком вываливается на крутой и длинный откос оврага, и несется вниз, в крохотный ручеек, робко бегущий по дну, сметая попавшиеся на пути камни, ветки, прочий мусор, которым пригородная нищета всегда изрядно захламливала застенное пространство Иерусалима.

Справа от стены Храма, которая, по сути, и была восточной стеной самого города, жил, кипел, бурлил этот самый нищий пригород, где построенные из случайных камней хижины, почти землянки, кишели голодными, злыми, часто больными людьми, лишь мечтающими О том, чтобы стать когда-нибудь частью города, — типичным, как принято говорить в политкругах, электоратом Иешуа.

Осла там, конечно, найти было затруднительно, вряд ли у кого из жителей водилось что-то крупнее курицы, но при терпении — можно. В крайнем случае ребята зайдут в город через северные ворота, там недалеко, отпущенного Петром часа должно хватить.

Ребята обернулись быстрее.

Осел нашелся как раз в пригороде, мирно пасся неподалеку от Овечьих прудов, называемых Вифезда или Бейт-Хасда, то есть «Дом милосердия», или все же бассейнов, поскольку были они искусственного происхождения, и принадлежал меднику из Виффагии, приходящему сюда, к стенам Иерусалима, на приработки. Когда он узнал, что осел понадобился Машиаху из Галилеи, он даже денег брать не хотел, так возрадовался, но Андрей и Филипп все же всучили ему бронзовую монетку Пилата, отпущенную на это дело прижимистым Иудой Искариотом, назначенным в этом походе казначеем.

— Там так тебя ждут, — чуть не хором восторженно запричитали они Иешуа, столько людей собралось, наверно, весь город. Да что город — все, кто пришел на Песах!

— Все-таки протрепались, — без особой, впрочем, строгости заметил Петр. Я же приказал: молчать.

— Мы и молчали, — обиженно возразил Андрей. — Но там, среди всех, — наши люди: Исав, Нафтали, Шева, Шауль… Те, кого Учитель послал в Иершалаим из Нацрата. Из тех семидесяти… Они всех давно предупредили, люди третий день ждут, даже ночью не уходят. Так что мы ни при чем…

Иешуа внешне не выражал ни радости от ожидаемой впереди массовой встречи, ни тем более удивления. Встречают и встречают, так и должно быть… Обошел животинку, немедленно приступившую к пощипыванию молодой травки, похлопал ее по спине, поправил нестерильную дерюжку, покрывающую спину и закрепленную под брюхом парой веревочек. Усмехнулся чему-то своему и взобрался на осла.

— Раз Петр решил соблюдать пророчество Захарии, будем соблюдать… стукнул осла пятками, тот пошел потихоньку под гору, упираясь передними копытами в землю, высокий Иешуа мерно покачивался на нем, малость подобрав ноги, согнув их.

Было неудобно, но раз Петр решил…

Процессия и в самом деле выглядела со стороны довольно комично. Впереди всех — Иешуа на меланхоличной ослице, кстати, не осел это оказался, Андрею и Филиппу частично удалось подтвердить Канон. А что до осленка, так в текстах Марка и Луки, например, и вообще был только осел. Мужеского полу. Молодой. Но без мамы… Позади шли Петр и Иоанн. Чуть сбоку — Симон и Иуда. Остальные ученики — еще дальше. Потом — мать с Марией из Магдалы, весьма довольные своевременным предложением Петра подтвердить пророчество. А уж дальше — все остальные родичи: всяческие братья, сестры, зятья, невестки. И все это шумное, довольно пестрое, галдящее спустилось в овраг, легко перебралось через ручей, значительно медленнее — ослице подъем сильно не понравился — забралось в гору, и мгновенно оказалось в куда более шумной, пестрой и галдящей толпе.

Петр и Иоанн мгновенно вышли вперед, прикрывая Иешуа с фронта, к Иуде и Симону подтянулись крепкие парни Яаков и Фома, тыл плотно прикрыли остальные ученики, среди которых самым хилым был Левий Матфей. Да и его руку с явным усилием укладывал на столешницу мастер местного армрестлинга Иуда Искариот: видно, сборщикам податей без физической силы — никуда.

Вход в город, к мимолетному удовольствию Петра, ничем от канонов не отличался. Были и одежды — плащи в основном и головные платки, подстилаемые под ноги учеников и копыта ослицы, на которой по-прежнему восседал Иешуа, были и свежесрезанные ветки смоковниц, дубовые, тополиные, даже листья вечнозеленых пальм, срезанные достаточно высоко, с приложенным к тому трудом, ибо нижние ветки и селяне, и горожане срезали осенью, на праздник Кущей, а новые пока не подросли.

Но вот, к слову, новость.

Все встречающие довольно дружно и явственно кричали Христу на небогатом в эти многоязычные годы еврейском: «Хошина!» — что в переводе значило: «Спаси нас!» — и было весьма созвучно ласково произнесенному имени Машиаха — Иегошуа. Слова-то однокоренные. И обращение к Машиаху, к Спасителю — вполне естественно: что ему делать, как не спасать?.. Похоже, что многочисленные переписчики и переводчики евангельских текстов с удивительной легкостью заменили непонятное древнееврейское словосочетание на привычное цивилизованному уху греческое «Осанна!» — «Славься!». Евангелисты, по правде говоря, уж столько подправили, переделали, дописали, досочинили, что слово «канон» плоховато подходило к официальным священным писаниям…

Иешуа легко и мимолетно улыбался каждому, гладил руки тех, кто сумел дотянуться до него, несмотря на плотную охрану, привычно бросал в толпу:

— Бог вас хранит… Крепите веру… Верьте в меня, сильнее верьте: я приведу вас в Царство Божье…

У колоннады, окружавшей два городских, а точнее, предмест-ных, пригородных бассейна, называемых «Вифезда», — или, попросту говоря, водохранилища, столь необходимых в сухом жарком городе, — толпилось особенно много людей. Бассейны считались святыми, поэтому вокруг них ежедневно сидело, лежало, бродило множество сирых и убогих телом. По преданию, к воде время от времени — как уж ему Бог на душу положит, спускался Ангел Господень, «возмущал воду», как буквально сказано в Писании, и первый, кто успевал в данное «возмущение» нырнуть, оказывался мгновенно исцеленным. Повторим, так гласила легенда. Петр не готов был ее подтвердить, он ни разу не сидел около бассейнов. Ангела не видел, с исцеленными не общался, он лишь иной раз проходил мимо, стараясь побыстрее миновать не самое приятное глазу место.

Сегодня миновать не удалось.

Иешуа притормозил ослицу, к которой — или все-таки к Иешуа? — немедля бросился ее владелец-медник… нет, все-таки к Иешуа, а не к ослице, потому что, не обращая внимания на движимую собственность, упал перед Машиахом на колени и закричал:

— Господи, благослови!

— Я не Господь, — несколько раздраженно сказал ему Иешуа. Он не знал, на чьей ослице ехал. — Я лишь избран им из тысяч подобных, чтобы осуществить на земле Царство Божье. Веришь ли ты в него? Хочешь ли войти в него?

— Верю, Машиах, хочу!

— Благословляю тебя и благодарю за помощь, которую ты мне оказал.

Петр в очередной раз ошибся: Иешуа узнал — или почувствовал? — хозяина ослицы. Бывает.

— Да разве это помощь? Я все, все для тебя сделаю!..

— Сделай все для себя — поверь без сомнений. И ты спасешь душу. Повернулся к Петру: — Если ты не против, дальше — пешкой, — и двинулся к одному из бассейнов, окруженному высокой и легкой колоннадой, очередной данью Ирода Великого римскому архитектурному стилю, от которой спускались прямо в воду до самого дна, широкие каменные ступени.

Изможденный — ребра наружу! — коричневый то ли от загара, то ли от грязи человек с всклокоченными, не ведавшими гребня бородой и волосами, завернутый лишь в одну набедренную повязку, лежал на краю бассейна на аккуратно расстеленном плаще и тянул к Машиаху тонкие палочки рук. Молча тянул, в отличие от остальных, давление которых еле сдерживали ученики, по-прежнему плотно окружавшие Иешуа.

Иешуа присел на корточки рядом с изможденным:

— Что с тобой, брат?

— Я с детства обездвижен. Только руки, шея и голова — все чем могу пошевелить. Вот лежу, жду, может, Ангел спустится…

— И давно лежишь?

— Каждый день. Меня братья приносят утром, а к закату забирают.

— Ну и был Ангел?

— Вода волновалась, много раз было, но ведь в пророчестве сказано: кто первый окунется, тот и исцелится. А я не успеваю — пока доползу, там уж полная купальня… — И совсем по-детски шмыгнул носом.

— А зачем тебе купальня?

— Как зачем? Я хочу ходить, работать… Как все… Знаешь, как, тяжко быть обузой семье?..

— Не знаю, — сказал Иешуа и выпрямился, — но догадываюсь… А ты не лежи, брат, не лежи. Еще холодно. Вставай и иди…

И пошел прочь, не оглянувшись. Уже долгое время все чудеса исцеления он творил походя, словно исполнял какую-то необременительную, но все же скучную обязанность, а поэтому никогда — произнеся больному заветные, главные слова! не ждал результата, уходил, терял интерес. Знал: осечек не бывает. А их и не было.

Вот почему Яаков-младший Алфеев и Фаддей, тоже знавшие, как действовать после подобных, на ходу брошенных приказаний Христа, подхватили лежащего под руки, поставили на нога, Фаддей не забыл накинуть ему на плечи плащ и легонько подтолкнули: сказано — иди, не хлопай челюстью.

И произошло привычное, рутинное даже для учеников Иешуа, чудо внезапного исцеления. Бывший парализованный неуверенно и робко шагнул на тощих ногах, еще шагнул, еще…

— Чудо! Чудо! — орала толпа вокруг бассейнов. — Слава Машиаху! Слава Царю Иудейскому! Машиах, благослови нас, спаси! Иешуа обернулся на ходу, крикнул в толпу:

— Надо только верить! И все, чего ни попросите в молитве с истинной верою, получите сами. Верите в меня?

И толпа единоголосо, истово, как на многотысячном митинге, выдохнула вслед:

— Верим, Царь!

А ведь он даже не коснулся парализованного рукой, отметил Петр. Только мысль. Как бы мимоходом, вполоборота… Вспомнил разговор с Кайафой, свои слова о том, что мысль нельзя уничтожить. Конечно, нельзя — тем более если она исцеляет безнадежно больных. О том, что она раскалывает камни, вспоминать не хотелось…

Они по-прежнему буквально продирались сквозь возбужденную толпу, которая еле расступалась перед маленькой процессией. Петру и Иоанну пришли на помощь Иуда и Симон, они работали, как хорошо обученные бодигарды, и Петр понимал, почему в двадцатом и двадцать первом веках в его родной России эта профессия столь высоко ценилась. Он оглянулся, поискал глазами, успокоился: двое или трое учеников помогали двум Мариям не отстать от остальных. А то немудрено: с женщинами в этом-веке не церемонились.

Наклонился к Иешуа, которому, казалось, вся эта людская вакханалия была в привычку, он вроде бы и не замечал ее, спокойно себя чувствуя за мощными спинами охраны.

— Куда сейчас?

— В Храм.

— Откуда войдем?

— Отсюда… — Иешуа кивком головы указал на закрытые маленькие ворота в северной стене Храма, ведущие, как знал Петр, через короткий тоннель в стене прямо на двор язычников, на площадь, и которые открывались только для доставки на площадь, а оттуда в Храм, к жертвеннику, предназначенных к сожжению животных. Кстати, омывали их в тех же бассейнах Вифезда, где Христос совершил очередное чудо исцеления и где жаждущие оного не брезговали нырять в далеко не самую чистую воду. Петр бы не рискнул — после омовения там десятков, сотен, а сейчас, в Песах, и тысяч баранов. Поэтому в народе они, эти бассейны, и назывались еще Овечьими. Хорошенькое место выбрал Ангел Господень для «возмущения воды», гигиеническое…

— Они сейчас закрыты! — крикнул Петр, стараясь переорать толпу.

— Откроют, — скорее угадал, чем услышал Петр. Если Иешуа был уверен, что ворота кто-то отопрет, то Петру сомневаться не стоило. Да и, возможно, кто-то из десятки, отправленной в Иерусалим, мог с помощью пары монеток с профилем. Кесаря договориться и найти способ открыть не предназначенный для массового прохода паломников — ну разве проскользнет кто-то, когда служители заносят в Храм животных, — вход, который тем не менее однозначно был нарисован на всех полуофициальных, распространяемых всякими околоцерковными обществами, современных Петру-Мастеру библейских планах вхождения Иисуса в Иерусалим: именно отсюда, с севера.

Они не без труда пробились к воротам, сбитым из толстых деревянных дощищ, Петр несколько раз мощно стукнул в них, и — вот чудо! — они приоткрылись, и в маленькую щель высунулось испуганное лицо Иосии, или Иошияга, левита, служащего при Храме и ставшего впоследствии, как догадывался Петр, если, конечно, все сбудется, одним из апостолов, последующих за первыми одиннадцатью — исключая Иуду Искариота — учениками, апостолом, принявшим позже имя Варнавы. Теперь Петр ко времени вспомнил, что Иосия был у них в Капернауме, только недолго, похоже, дня три всего, но законно числился одним из семидесяти посланников Иешуа и одним из десяти, отправленных в Иерусалим. Все становилось более-менее понятным. Прислуживающий в храме левит легко и безнаказанно мог взять ключи и открыть ворота, чтобы пропустить своих, не заставлять Иешуа в первые дни Песаха тратить час, а то и более на то, чтобы добираться сквозь сотни верующих и ожидающих Машиаха людей до южных — главных! — тройных ворот и ворот Хульды.

Расцеловавшись наскоро с Иешуа, левит Иосия быстро повел их действительно коротким тоннелем и, не совершив даже традиционного омовения в миквах, поскольку таковых в тоннеле не было, — баранов в бассейнах моют, те же из верующих, что все-таки проникают на площадь сквозь Овечьи ворота, наверняка моются вместе с баранами, — и они очутились на просторном и тоже многолюдном дворе язычников.

Будем считать, решил Петр, что чудотворная остановка около Вифезды и была некоей виртуальной процедурой омовения.

И опять ожидаемая странность: Иешуа ждали именно отсюда, а не из ворот Хульды. Именно здесь, на северной части площади, собрались хорошо уже не сотни, но многие десятки паломников, пришедших в Храм на Песах и приветствующих Иешуа все тем же неканоническим:

— Хошина! Хошина, Машиах!

По-русски: спаси нас, Мессия, Помазанник; спаси нас, Царь! Никто, казалось, не сомневался в праве Иешуа называться Царем Иудейским.

Здесь, правда, не было никаких свежесрезанных веток, брошенных на пути, но плащи и платки все так же летели под ноги Машиаху.

— Какой сегодня день? — неожиданно спросил Иешуа.

— Четвертый, — ответил Иоанн. — Завтра уже — седер, праздничная трапеза… Между прочим, сейчас наступит полдень — время второго тёфила.

— Тебе ли не знать, Йоханан, — громко, не столько для Иоанна, сколько для десятков людей, слушающих его, сказал Иешуа, — что нет в Законе обязательного приказа молиться в отведенные для этого часы. Да и кто сейчас молится здесь, в Храме, где надо всем царит грязный процесс жертвоприношений, где сама жертва это и есть воплощенная молитва. Как просто: заплатил за барана или голубя — и свободен… А ведь молитва, великое таинство личного общения с Господом нашим, — это не наказание, а естественное желание души. Поэтому, кто хочет, пусть молится. Вот — Храм. Обернись к нему лицом и молись. Но только зачем? Внутри Святое место, где стоит только светильник, а дальше — Святая Святых, где ничего нет. Пусто. Чему тогда молиться, Йоханан? Пустому месту?.

Кто-то из толпы крикнул:

— Как ничего нет в Святой Святых? Там — Бог…

Иешуа яростно обернулся, отыскивая глазами крикнувшего.

— Бог везде! Он — в цветке, в дереве, в воде, бегущей по песку, Я уже говорил, кто не слышал: отсеки ветку — Бог там, подними камень — ты найдешь Его и под камнем. Поэтому молитесь, но молитесь там, где застал вас благой порыв принести молитву Отцу нашему. Молитесь с верою — и вам воздается сполна.

И опять кто-то спросил:

— А коли так, зачем тогда стоять лицом к Храму? Мы же и в наших деревнях всегда во время молитвы смотрим в сторону Иершалаима. А ты, Машиах, мы слышали, хочешь разрушить Храм…

— Да, хочу. — Иешуа, как всегда, когда спор заходил о главной для него теме, становился непримиримо яростным, не говорил — кричал. Хотя в общем гуле, висящем над двором язычников, только так и можно было проповедовать — на крике. — И я его разрушу в одно мгновение. И в одно мгновение построю другой, Храм истинной, а не лживой Веры, той Веры, которую я, Царь Иудейский и Израильский, несу вам, люди… Поэтому всегда молитесь, глядя в сторону, которую Господь назначил для своего Храма, — но своего, пока скрытого от взглядов, а не того, что ему навязал сумасшедший убийца Ирод, лицемерно называвший себя великим царем…

Он сам впервые вслух назвал себя Царем Иудейским плюс к тому еще и Израильским. Испокон веков это были разные царства, и лишь три великих царя властвовали надо всем — неразделенным! — царством, которое именовалось Израильским, надо всей землей всех колен Израильских — Саул, Давид и Соломон; Называют еще Иевосфея, но земли колена Иудина не входили в его царство. Значит, подумал Петр, время пришло. Иешуа — царь. Как там у него с запахом прокисшего вина? Ни разу сегодня он несказал об этом. А Петр не спросил…

Петр увидел, как сквозь толпу, окруженные крепкими охранниками-левитами, к Иешуа пробирались несколько священников — из фарисеев.

Иешуа увидел их. Крикнул намеренно подобострастно, словно издеваясь:

— Расступитесь, люди. Пропустите ко мне ученых книжников. Все знайте: это очень умные люди, они зовут себя фарисеями. Я говорю вам совершенно искренне и правдиво: слушайте их! Всегда слушайте и поступайте так, как они вам велят поступать. Они все правильно говорят. Но только никогда не поступайте так, как они сами поступают, потому что между их словами и их делами — бездонная пропасть, которую уже никому не дано перейти.

Это было сильное обвинение. Но «очень умные» служители Храма абсолютно не обратили внимания на, мягко говоря, невежливое обвинение в их адрес. Может, сочли его справедливым? Это вряд ли. Просто кем был для них галилейский пророк, называющий себя Машиахом? Всего лишь пророком из Галилеи, задрипанной северной провинции, пришедшим покорять столицу, как всегда делали провинциальные мальчики во все времена. Только мальчик из Галилеи чуток запозднился: на вид ему — так, считал Петр, могли рассуждать фарисеи — было за тридцать, пора бы и делом заняться, а не ходить по дорогам и сбивать с толку работящий люд. Это Кайафе дано было — с некоей заграничной помощью! — знать о том, в чем опасность великовозрастного мальчика. Но, памятуя о высокой степени тайны, поведанной ему эллином Доментиусом, он вряд ли кому-нибудь приоткрыл хотя бы краешек ее. Петр считал, что, разговаривая с теми из Синедриона или Совета Храма, кто сегодня осознал реальность опасности, которая грозит Храму и Религии от назаретянина, Кайафа все же не донес до них все подробности. Местные умники вообще считали, что из-i лишние подробности развращают незрелый ум. Как там, кстати, у Екклесиаста: умножая знания, умножаешь скорбь…

А ребят-фарисеев, оказывается, весьма заинтересовала декларированная Иешуа возможность не просто разрушить наличествующий на местности Храм, но в одно мгновение построить новый. Это заявление, похоже, и бедных евангелистов насторожило, если впоследствии они вложили в уста книжного Иисуса совсем другой срок гипотетического строительства — три дня. Тоже немного, но не мгновение же…

— Ты и есть Машиах? — спросил один из фарисеев, скептически оглядывая Иешуа, который выглядел вполне достойно для пасхальных дней: и лицо, и одежда… А мысли, если закончить цитату из классика?.. Ну что мысли! Кому от них жарко или холодно?..

— Это ты сказал, — усмехнулся Иешуа, уже откровенно издеваясь над спрашивающим.

— Я не утверждал. Я спросил.

— А я ответил. Что-нибудь еще интересует?

— Кое-что… — Фарисей, чернобородый немолодой уже человек с ясными и острыми глазами, и верно — умница, не ошибся Иешуа, старший из тех трех, что в окружении левитов добрались до назаретянина и сейчас, оттеснив остальных паломников, стояли этаким дворовым манером «стенка на стенку»: с одной стороны — Иешуа с охраной из Петра, Иоанна, Симона, Иуды, Андрея, Яакова, с другой трое фарисеев, с тоже добротно профессиональной охраной из четверки левитов. Кое-что… — раздумчиво повторил g старший из фарисеев. — Вот, например, ты собираешься выстроить Храм в одно мгновенье. А знаешь ли, сколько строился этот… — Он обвел вокруг себя рукой.

— Знаю, — кивнул Иешуа. — Сорок шесть лет. Кстати, книжник, Ирод строил его не на пустом месте, слыхал? Здесь ведь прежде стоял Храм, который назывался Зерубавелев, потому что его начал строить Зерубавель, сын Шалтиэля из рода Давидова. И это был второй Храм после первого, выстроенного великим царем Шломо. Так что вы зря называете Храм Ирода вторым. Он — третий всего лишь…

— Не будем считаться, — вполне по-торговому предложил фарисей. — Ты скажи лучше, как ты собираешься за мгновенье выстроить хотя бы даже не такое великое сооружение, хотя бы малую синагогу? Ведь одно мгновенье — это всего лишь выдох, дуновенье ветерка, промельк птицы…

— А что ты можешь сделать всего за мгновенье?

— Выдохнуть, — засмеялся фарисей. — И снова вдохнуть — за второе мгновенье.

— Знаешь, в чем твоя беда, книжник?.. В холодном неверии. Ты не веришь ничему, что не можешь потрогать, рассмотреть, понять. Ты не думай, я не кривил душой, когда назвал вас умными людьми, это так и есть, я знаю. Но умный не значит верующий, а стало быть, не значит — допущенный.

— Куда допущенный?

— В Царство Божье, — традиционно просто ответил Иешуа. — Сами в него толком не верите, хотя и талдычите о нем постоянно, и Другим не даете: не пускаете их в Царство. Не пускаете, потому что дистинная, не обремененная сомнением, вера страшна вам. И ведь завтра, послезавтра, через годы поймете мою правоту, но будет поздно. Вы все крепки задним умом. Разве не в ваших проповедях я слышал: мол, жили бы мы — мы! — во дни отцов наших, мы бы не дали пролить кровь великих пророков. Это же именно твои слова, да, книжник?

— Откуда ты их знаешь? — изумленно спросил фарисей.

— Я знаю все, что знает Господь о моей земле и моих подданных… Так я спрошу тебя: разве ты — и твои единомышленники;- не сыновья тех, кто проливал кровь пророков? Все взаимосвязано, дорогой книжник. Мы все — дети Израилевы, мы все несем их славу и их вину, но спустя многие годы, естественно, так легко заявлять: я бы подобное не совершил или не дал совершить.

— Но я уверен сегодня, что не совершил бы!

— Сегодня уверен. Со своими сегодняшними знаниями. Со своим сегодняшним мышлением. А вчера?.. Неужели не понимаешь, что просто-напросто был бы другим вчерашним… Но ты и сегодня такой же, как те, кто гнал пророков, бил их, убивал. Хочешь новое пророчество? Пользуйся, дарю. Я послал десятки своих учеников, чтобы они несли людям правду о Вере, об истинном Слове Божьем и о близкой реальности Его Царства. Вот бы вам остановить кого-то из них, сесть с ним за кувшином доброго галилейекого, побеседовать, попытаться понять: а вдруг до тебя что-то не доходит, что-то ты упустил в каждодневной суете… Но где там! Ты сотоварищи станешь гнать их, распинать, убивать, потому что они думают и поступают не так, как ты хочешь. Как привык. Вот, книжник, главная причина всегдашних гонений власть имущими тех, кто во все времена ищет правду; они думают и живут не по-вашему. Иначе мыслят. Иначе поступают. И только в этом их вина. Как только в этом была вина пророков перед их современниками, которых сегодня ты гневно судишь. Вот и все, книжник. Подумай о том, что я тебе напророчил. Может быть, ты все-таки сумеешь мыслить иначе? Слово-то какое красивое, прислушайся: инакомыслящий… А что до мгновенья… Сложи-ка ладони вместе, книжник.

— Зачем?

— Сложи, не бойся. Я не обижу тебя.

Фарисей осторожно вытянул руки и свел лодочкой ладони.

— Выдох — мгновенье, да? — спросил Иешуа, повторяя недавниеслова фарисея. — Верно. Но и мгновенье — часть вечности. Смотри… — И он легко выдохнул воздух в протянутые ладони.

И на них возник абрис — именно так, одни очертания, контур, сквозь который видны были и ладони, и старческая кожа в глубоких линиях жизни, судьбы или любви, площадь, столпившиеся вокруг люди, — просто проявился из прогретого весенним солнышком тонкий призрак храма с четырьмя башнями по углам и с пятой, более высокой, посередине.

— А теперь второе мгновенье — вдох… Иешуа вдохнул, и храм исчез. Фарисей по-прежнему держал ладони вместе, трагически не веря тому, что они пусты.

— Истинно говорю тебе, — сказал Иешуа вконец обалдевшему фарисею, впрочем, и остальные тоже не выглядели материалистами, — твой дом пуст. И в Святая Святых — только пыль и пустота. Там нет Бога. Ему там тесно и душно. А я ухожу. Вспоминай обо мне, книжник, у тебя еще есть время…

И он быстро пошел прочь, все так же окруженный учениками, молчаливый, куда более углубленный в себя, поэтому не видящий протянутых к нему рук, не слышащий криков. Он шел из чужого ему Храма, в котором, по его словам, не было Бога.

А Петр, раздвигая телом толпу, как танк, шел впереди, чувствуя плечом плечо Иоанна, и думал про себя: похоже, что Иешуа приобрел еще одного почитателя. Пока сомневающегося, противящегося услышанному, но умеющего мыслить, а значит, рано или поздно сумеющего понять, что мысль, пусть даже против воли проникшая в душу, в чем-то верна, стоит ее перетереть, привыкнуть к ней, а она за это время приживется, пустит корни, начнет хозяйничать в означенной душе. И все-то с помощью детского трюкас храмом на ладошках, совсем простенького для паранорма, даже тыква-голова на блюде во дворце Ирода была галлюцинацией более сложной, а ведь здравый Иешуа ничем не брезгует в постоянной «ловле чело-веков». Все идет в дело, и все ему помогает.

Интересно бы узнать; как имя этого фарисея? Кем он станет — если станет! в грядущем шествии веры Христовой?..

ДЕЙСТВИЕ — 4

ЭПИЗОД — 5

ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 27 год от Р.Х., месяц Нисан

Ночевали опять в доме Лазаря. Петр счел, что безопаснее места нет, любое другое окажется новым, с новыми хозяевами, с новыми людьми, которые обязательно явятся вечером в дом, где остановился Машиах; кто среди них возникнет — один Бог знает, а у Петра с Богом отношения были куда более прохладные, нежели у Иешуа, поэтому он решил не рисковать. Час ходу до Вифании, — даже при том, что все устали за день в Иерусалиме смертельно, — все-таки можно вынести, зато там, у Лазаря, — нормальная еда, нормальный сон, никого посторонних, хорошо известная местность и подходы к ней… Петр выставил охрану, определил ребятам время ночных смен и в общем-то чувствовал себя спокойно: в эту ночь ничего произойти не могло, не должно было.

Утром вся компания снова собралась в город. Иешуа хотел все-таки пройти по Терапийону, не исключено — кого-нибудь излечить, потом спуститься к пруду Силоам, или Шилоах, то есть к «источнику, посланному Богом». Название его, что ли, привлекло?.. Хозяйственный Натан был послан на поиски чистого дома без постороннего глазу, где вечером все могли ритуально отужинать, иначе — провести седер. Петр послал с ним Симона, как более обученного охранному делу: проверить подходы к выбранному дому, кто соседи и прочее. Хотя понимал, что на седере ничего не произойдет. Понимал он это еще и потому, что поручил Иоанну на короткое время отпроситься от экскурсии по городу и сходить в дом к Кайафе, чтобы оставить ему записку всего с тремя словами:

«Сегодня после полуночи». Кайафа скорее всего целыми днями пропадал в Храме, но мог ненадолго оказаться и дома. В любом случае кто-нибудь из служек-левитов записку ему отнес бы. Что делать, получив эту записку, Кайафа знал. А Петр придумал для себя причину не идти вместе со всеми, чтобы забежать к себе в дом в Нижнем городе, превратиться, возможно, в римлянина Вителлия, а возможно, в эллина Доментиуса и наконец нанести давно задуманный и сегодня крайне своевременный визит к прокуратору Иудеи и Самарии всаднику Понтию Пилату.

Причина для отлучки была резонной: следовало запастись провиантом на седер, купить хорошего вина и отнести все это в дом, который найдет Натан до времени третьей молитвы, то есть до трех пополудни, чтобы две Марии имели хотя бы три часа — приготовить ужин и собрать на стол, а уже после шести всем собраться за трапезой.

— Как мы узнаем, где будет седер? — спросил Иешуа.

— Шимон и Натан найдут вас, — сказал Петр. Иешуа не спросил, как Симон и Натан отыщут их в многотысячной толпе паломников, пришедших в столицу на Песах. Это было даже Петру ясно: кто в городе не укажет, где сейчас искать Машиаха!..

Начинался последний акт трагедии, финал проекта «Мессия», и Петр волновался, поскольку далеко не все оказывалось в сфере его непосредственного внимания. Он не знал, сумели ли воины Пилата сегодня ночью перехватить и рассеять отряды Вараввы, остановившиеся на ночной привал в пустыне южнее Иерихона, а самого Варавву схватить, заковать в цепи и привести в Иерусалим. Он не знал, насколько за эти дни увеличилась армия паломников в Иерусалиме, которых Иешуа еще десять дней назад позвал в столицу-к себе. Петр видел, что в городе творится нечто невообразимое, людей на улицах явно много больше, чем бывало на Пасху прежде. Он не мог более-менее точно оценить их количество, потому что не видел всех, но даже приблизительно, по тем фрагментам толп, которые попадались на глаза вчера, в Иерусалим пришло не менее десяти двенадцати тысяч. Можно было спросить Иешуа, тот наверняка чувствовал точнее Петра, но спросить значило вызвать удивление у Машиаха: зачем тебе, Кифа, точное число?.. И впрямь — зачем? Петр не знал бы, что ответить…

Что касается Кайафы, тут Петр волновался куда меньше. Первосвященник делал порученное, как уже говорилось, с педантичной точностью ученика-отличника. Петр полагал, что он уже знал результаты римской ночной вылазки, а значит, получив записку или все же сумев перекинуться с Иоанном парой слов — хорошо бы сумел, тогда Петр знал бы судьбу Вараввы! — молниеносно собрал бы свой Малый Синедрион и решил бы судьбу бунтовщиков. Третий осужденный на казнь, кроме Христа и Вараввы, положенный по Канону, наверняка найдется — да хоть бы кто-то из ближних сподвижников зилота.

А уж Пилат, как заявил Кайафе высокородный эллин Доментиус, — это вопрос не для первосвященника. Для положительного решения данного вопроса Петр собирался в крепость Антония, где согласно каноническим текстам и абсолютно вопреки здравому смыслу остановился прокуратор. Здравый смысл, поддержанный, кстати, Клэр в одной из бесед с Петром, утверждал, что Пилат в дни Песаха должен был найти приют во дворце Ирода Великого, где куда менее опасно оставаться: и стены выше, и территория больше. А крепость Антония была крохотным каменным островком, приткнувшимся к западной части северной стены Храма, как раз недалеко от Овечьих ворот. Четыре невысокие башни, не слишком высокие, всего в два человеческих роста, стены, теснотища, дискомфорт, о котором Пилат не вспоминал даже в своей резиденции в Кесарии, не говоря уж о Метрополии, плюс ко всему крепость находилась в самом центре празднующего Песах людского моря. И уж если даже забыть об опасности, то о невероятном круглосуточном шуме забыть невозможно.

И тем не менее Пилат предпочел крепость.

Видимо, так велика была известная всем ненависть пятого прокуратора к своим подопечным из Иудеи и Самарии, а если говорить проще, его совершенно первобытный, дремучий антисемитизм, что он предпочел тесноту и шум крепости Антония уюту и тишине дворца Ирода Великого, тем более что во дворце в эти дни гостевал Ирод Антипа с семейством, тоже решивший на Песах развеяться в столице и покинуть на недельку свою Тверию, Тивериаду, где, к слову, Антипа устроил себе весьма приятную жизнь: и театр там имелся, и стадион для ристалищ, а что город был построен Антипой на месте древнего кладбища, волновало только правоверных галилеян.

Может, Пилат и выбрал бы для своего короткого пребывания в ненавистном Иершалаиме дворец ненавистного Ирода, но наличие там еще более ненавистного Антипы, видимо, подвигло его на нелегкие испытания бытом. Тем значительнее заслуга мудрого Кайафы, сумевшего вытащить Пилата с войском в столицу… С Иоанном договорились встретиться в доме в Нижнем городе.

Петр сам себе удивлялся: его сейчас полностью захватило действие, в котором он был силен, как Мастер Службы, которое он, опять же как Мастер, должен был довести до задуманного финала, а сам финал, вернее, его трагичный результат как бы отошел на второй план. Что случилось, спрашивал себя Петр. И вроде бы не понимал, откуда взялись как неожиданный азарт ни о чем не задумывающегося игрока, так и странное чувство отстраненности от происходящего. Будто не судьбой близкого — куда уж ближе! — человека играет он, решает ее, решил уже практически, а все происходит в некоем кукольном театре, где никто не погибает. Просто заканчивается спектакль, кукол убирают в коробки, а завтра их снова достают, и они — снова живые! — радуют почтеннейшую публику.

А ведь кому, как не Петру, знать, что спектаклем здесь и не пахло. Кровью пахло. Предательством.

И все же что-то глубоко в подсознании успокаивало Петра: все будет хорошо, все успокоится, камень утонет, круги пройдут и утихнут, жизнь не кончается. Петр не ведал, что там, в подсознании творилось, ему некогда было туда забираться, копаться, он умел, в принципе, это делать, но терпеть не мог: грязная, считал, работенка — рыться в собственном подсознании. Не однажды оно так же неясно и невнятно подсказывало Петру: успокойся. Или наоборот: насторожись. И никогда не ошибалось, хотя суть подсказки Петр понимал только после уже случившегося.

И вот ведь какая странность: болотом сейчас совсем не пахло.

И Иешуа ни разу не напомнил о запахе прокисшего вина. Намеренно? Не верил Петру? Или исчез запах?.. Что зря гадать? Будет день — будет пища… Все-таки он решил идти эллином. Пилат тг Рим, знаком был со многими из римской знати и мог изрядно удивиться, что никогда не встречал в определенных кругах какого-то Вителлия. А удивление Пилата меньше всего требовалось Петру. Эллины, в конце концов, — те же подданные Римской империи, все у них общее — нравы, развлечения, деловое сотрудничество. Даже Олимпийские игры — и те с некоторых пор общие, А у Доментиуса и Пилата еще и сословие было одинаковым — всадники, второе по значимости после сенаторского; и следовало из данного факта, что имущественный ценз у каждого должен был составлять, как минимум, огромную сумму в четыреста тысяч сестерциев. Петр полагал, что богатый всадник богатого всадника всегда поймет.

Парадный вход в крепость Антония выходил на запад. Две большие арочные двери, точнее — ворота для конных были закрыты изнутри. С руганью, работой локтями и плечами Петр добрался до них сквозь толпу, постарался не свалиться в крепостной ров и выбрался на каменную площадку перед стеной, где все же был некий вакуум, не решались паломники приближаться к дверям, за которыми жила вполне реальная опасность. Петр побарабанил сначала в одну дверь, потом в другую. Правая открылась, и воин в кожаной лорике, или кирасе, надетой на короткую тунику без рукавов, из-под которой выглядывали узкие штаны до колена, спросил на хорошем арамейском, но с некоторым раздражением:

— Что надо, господин?

— Я к гегемону, — тоже по-арамейски надменно заявил Петр, то есть Доментиус. — Вызови начальника стражи.

Воин — явно из местных наемников, судя по языку, — невежливо закрыл дверь перед носом у Петра и надолго исчез. Минут через десять, за которые Петр-Доментиус накрутил себя до состояния праведного гнева, дверь снова открылась, и в проеме возник некто в более просторной и тонкой тунике, без всякой лорики, зато с коротким мечом в бронзовых поножах, притороченных к поясу.

— Что надо, господин? — Начальник стражи слово в слово повторил вопрос подчиненного, но уже на благородной латыни.

— Я прибыл сюда из Рима сегодня ночью, чтобы говорить с гегемоном, перейдя на латынь, заорал Петр. — Я — всадник Доментиус Коринфский, должен из-за вас, идиотов, стоять здесь на жаре, как мальчишка? Так, что ли?.. Как твое имя, солдат?

— Дарий, — в некоторой растерянности ответил начальник стражи.

— Иудея — это дыра, это место ссылки для плохих солдат, — продолжал разоряться оскорбленный всадник. — Так ты хочешь отправиться туда, где похолоднее, к диким галлам, например? Я могу это тебе устроить!..

— Подождите, господин, — все-таки начальник испугался угрозы, к диким галдам ему не хотелось, — я же только спросил…

— Проходите, конечно. Я немедленно доложу гегемону о вашем прибытии. Он, правда, отдыхает. Весь гарнизон отдыхает. У нас сегодня было ночное сражение…

Значит, все-таки было, обрадованно подумал Петр. И каков же результат?..

— Надеюсь, успешное? — успокаиваясь, снижая тон, спросил он и вошел в крепость следом за начальником стражи.

— Мы разогнали бунтовщиков и взяли под стражу их предводителей.

Сообщение порадовало. Подробности предстояло узнать у прокуратора. Или, как его здесь называли, гегемона.

— Я слыхал об этом, — сообщил Доментиус. — Именно потому я — здесь.

— Вы присядьте. — Начальник указал на одинокую каменную скамеечку.

Больше ничего внутри крепости не было — пустой двор, только у противоположной стены, где располагались конюшни, к коновязи привязаны были две расседланные лошади. Остальные, видимо, находились в конюшне, в денниках.

Скучно живут, отметил Петр. Совсем уныло. Одно слово — солдатня… Зря Пилат не согласился на дворец Ирода, там куда симпа-тичней…

На скамеечке ему пришлось сидеть недолго. Запыхавшийся начальник стражи минут через пять возник из дверей, ведущих в казармы — или как это у римлян называлось? — и насколько мог вежливо пригласил:

— Гегемон вас ждет, господин. Я провожу.

Они поднялись по узкой щербатой каменной лестнице без перил на второй этаж, прошли по короткому коридору, и начальник, остановившись у двери в торце его, вежливо, костяшками согнутых пальцев, стукнул два раза. Сказал:

— Здесь всадник Доментиус, гегемон.

— Пусть войдет, — послышался мощный рык из-за двери. В сравнительно небольшой комнате — опять никакого сравнения с внутренними помещениями дворца Ирода! — за простым, даже грубым каменным столом сидел голый по пояс здоровенный мужик, в обтягивающих ляжки коротких портках, босиком, безбородый, совсем коротко стриженный, с ранней проседью, загорелый, мордатый, но, в общем, по-мужицки красивый. Он был занят мужицким же делом: пил вино и жрал — именно это слово! — мясо от мощного ломтя, не пользуясь, естественно, никакими добавочными приспособлениями, даже ножом.

— Салют тебе! — Мужик оторвался от немаленькой глиняной чаши с вином. Вина будешь?

— Ясное дело, буду, — быстро согласился Доментиус и уселся на лавку напротив.

Мрачного вида солдат приволок и поставил перед греком такую же чашу и еще кувшин с вином, грохнул на стол пустую глиняную миску. Мяса на столе баранина, естественно, — было в избытке на тоже глиняном блюде. Опять-таки не дворец, посуда здесь солдатская. Как и нравы. Впрочем, эллина Доментиуса это ничуть не смущало.

Он налил себе галилейского и поднял чашу:

— За императора!

— Можно и за него, — согласился мужик, бывший не кем иным, как пятым прокуратором Иудеи и Самарии, богатый гражданином Империи, всадником Понтием Пилатом, грозой блудливых, непочтительных и вороватых евреев, к тому же отвратительно орущих за окнами. Заметил походя: — Вино здесь дерьмовое… — и выпил до дна.

Петр согласился, но возразил:

— А где ж другое возьмешь? И тоже выпил до дна.

— Хорошее — дома… А ты сам-то откуда? — спросил Пилат, наяривая баранину.

— Как раз из дому. Из Рима.

— Давно?

— Сегодня ночью.

— Ты же эллин, доложили мне…

— Ну и что? Мало, что ли, в Риме эллинов? Служу я там.

— Мне сказали, ты — всадник…

— Удостоен, — скромно объяснил Доментиус. — Есть, наверно, заслуги.

— Главное, денежки имеются, — хмыкнул Пилат. — А сюда на кой хрен прибыл?

— С тобой поговорить.

— О чем?

— О заговоре, всадник, который, насколько я слышал, твои люди сегодня остановили.

Пилат даже есть перестал.

— Ты это о ночном броске? Подумаешь, заговор! Кучка бродяг и ворья. Зилоты хреновы! Давили мы таких, как тараканов. Все разбежались, мечи — между прочим, наши, римские, — побросали, трусливые твари, двоих сволочей мы взяли с собой. Распну я их, пожалуй. Завтра и распну, чего тянуть.

— Кого распнешь?

— Думаешь, я помню?.. Главарь там один был, бородатый такой евреище, шкаф просто, и второй, рядом с ним бился, тоже не лилипут… — Отпил из чаши. — Надо признать, этот главарь драться умеет.

— Где они?

Пилат ткнул пальцем в пол:

— В яме.

— А теперь послушай, ты должен это знать. Я для того и приехал к тебе. Напрасно недооцениваешь, это именно заговор. Пусть для тебя с твоими когортами он смешон, но дело не в тех бандитах, которых ты легко разогнал. Тот главарь, которого ты посадил в яму, — всего лишь пешка в игре. Кукла. А кукловода ты не достал.

— Кто он?

— Некто Иешуа, сын Йосефа из Галилеи, называющий себя Мессией.

— Очередной пророк? Еще один клоп…

— А знаешь, кто за этим клопом стоит?

— Кто?

— К сожалению, мои соотечественники. Достаточно большая группа эллинов. У них деньги, влияние, в Сенате… Полагаю, ты не веришь, что сенаторы неподкупны?

— Да там одно ворье! — отмахнулся Пилат, но жевать перестал, как говорится, вошел в тему. — Известно кто?

— Пока нет.

— Но эллины-то известны? Которые заговорщики…

— Тоже не все. Мы взяли троих, но они не основные. У них, как мы считаем, организация построена по принципу пирамиды: нижние не знают верхних. Видимо, есть главные. Первые. Мозг организации. Каждый связан всего с тройкой подчиненных, причем эти трое друг друга не знают, а из главных связаны только с одним — тем, кто им передает приказы. У каждого из тройки — своя пятерка, принцип тот жег никто из пятерки друг друга не видел, у каждого из пяти — своя пятерка или десятка. И так — до самого низа.

— Разумно устроено. А те трое, которых вы взяли, — они кто?

— Бригадиры. Они знают только свои десятки. Мы их донизу вычистили. Триста человек взяты под стражу.

— А наверх от этой троицы?

— Темно. Они никогда лично не встречаются со своими кураторами сверху, только через посредников.

— Так взяли бы посредников.

— Невозможно. Посредники — это ходячие почтовые ящики для передачи приказов и денег на их исполнение. Откуда они появляются, кто такие, эти трое не знают… Иными словами, мы вырезали кусок из пирамиды. Судя по всему — не очень большой.

— Почему ты так думаешь? Триста человек — это сила…

— Потому что осталась куда большая сила. Мы взяли эту группу прошлой осенью. А начало и развитие заговора в Иудее шло своим чередом. Четко и по плану. Значит, арестованные к здешнему заговору отношения не имели.

— Откуда ж вы о нем узнали?

— Один из троих что-то слышал. Во всяком случае, это он назвал имя Иешуа. Тогда я послал в Галилею двоих людей с задачей внедриться в окружение нацеретянина. Один не сумел, сгорел. Второй пока работает. Все сведения о заговоре — от него.

— Выходит, Кайафа в курсе дела? Это же он дал мне наводку на зилотов…

— Да. Потому что цель заговора — Храм.

— Не понял…

— Я тоже не очень… Мой человек доносит, что этот Иешуа, называющий себя Царем Израильским, знает какой-то способ разрушить Храм. Он, значит, разрушает его, начинается паника, вооруженные отряды зилотов верхами входят в город, а в городе уже — пять тысяч пеших сторонников этого Мессии. Все пока сбывается… Кроме разрушенного Храма.

— Еще не вечер, всадник. Песах в разгаре. Кто поручится, что этот Иешуа все-таки не разрушит Храм? Я бы не поручился…

— А что, время акции — Песах?

— Когда еще в город могут незаметно войти пять лишних тысяч паломников? Ты видел, что делается на улицах?

— Я по улицам не хожу…

Пилат встал и подошел к окну. Накачан он был отменно, мышцы так и гуляли по мощной спине, не хуже, чем у самого Петра или Иоанна.

— Да, орут не по-детски, — заметил он, глядя вниз, на толпу вокруг Вифезды и дальше, дальше… Окно выходило на север. — Ты прав, многовато чего-то таракашек… А почему твоих эллинов повело именно сюда, в дыру, в задницу, и что им вообще неймется? Чего они добиваются?

— Чего добиваются? Свободы. Самостоятельности. Чего еще можно добиваться?.. Коринф полностью был разрушен римлянами сто пятьдесят три года назад. Потом и Афины — в камни… А раньше как было?.. Да вся последняя история Эллады — это борьба с Римом за хоть какую-то независимость. Но борьба с оружием в руках — это проигрыш. Не раз пробовали, и что?.. А вот борьба с помощью религии — это сильный ход!

— Как с помощью религии?

— Понтий, ты же знаешь, во что превратилась жизнь в Империи. Предательство, воровство, разврат, раскол межнациональный и даже внутри самого римского общества, богов — навалом, и римских, и греческих, все они — давно не боги, а чуть ли не приятели. С ними вон выпить запросто всегда можно было, а при желании и трахнуться… Мы считаем, что заговорщики выбрали монотеизм, единобожие, как способ сплотить нацию. Посмотри на историю евреев. Ты Тору читал?

— Что я, сумасшедший? Нет, конечно.

— И зря. Многое понял бы. Две тысячи лет они существуют как единый и, заметь, богоизбранный народ. Ну, сами себя, допустим назначили богоизбранными, а результат? За эти две тысячи лет кто только на них не нападал, их порабощали, растаскивали по разным-землям, а они все равно едины, потому что их объединяет один Бог. Религия. И какой-нибудь римский еврей всегда старается приехать на Песах в Иершалаим. И вавилонский еврей, и еврей из Айгиптоса, и евреи из стран Арама — все они объединены своей Религией, у которой один Бог, и он дал евреям один Закон, который необходимо соблюдать, живи ты хоть на краю света. Ты что, Понтий, не встречался в Риме с евреями?

— Мне их здесь во как хватает, — со злостью резанув себя ладонью по горлу, сказал Пилат, вернулся за стол, налил вина в чашу, выпил залпом. — Встречался, конечно. Ты прав, они всегда держатся вместе, помогают своим, поддерживают друг друга, этого у них не отнимешь. Они, как тараканы, влезают в каждую дырку и размножаются немерено и все тащат только для своих, все для своих. Кто в Риме держит торговлю? Евреи. Кто владеет прибрежным флотом? Евреи. Кто меняет деньги, ссужает их? Они, они… А здесь? В Риме хоть есть римляне или эллины, есть, с кем поговорить, выпить, по бабам сходить. А здесь одни евреи — грязные, вшивые, вонючие, вечно чем-то недовольные, вечно бунтующие… — Он вскочил и заорал: — Эй, кто там есть!

В дверь немедленно просунулся давешний воин, принесший Петру вино и посуду.

— Звали, гегемон?

— Кликни начальника когорты, разбуди его, к хренам собачьим. Пусть тащат наверх этих двоих, что мы взяли ночью. Сейчас мы устроим евреям праздничек. Сейчас мы распнем их посреди толпы…

— Стой! — тоже заорал и вскочил Петр. — Стой, солдат! И ты, Понтий, погоди, не пори горячку. Успеешь их распять. Я еще не все досказал… — И солдату: — Давай отсюда, мухой!

Тот исчез, как не было. Мухой.

— Чего это ты у меня раскомандовался, а, эллин? — удивленно спросил Пилат. Выпил он, похоже, не очень подъемное для себя количество галилейского, потому что опьянение уже давало о себе знать. — Тоже на крест хочешь? Я не посмотрю…

Петр подошел к нему, обнял за потные плечи, усадил, сел обок, налил обоим вина:

— Выпили…

Против этого предложения Пилат не возражал. Выпили споро, Закусили бараниной. Пережаренной она была. Все-таки могучий организм был у пятого прокуратора, всадника Пилата. Опьянение опьянением, а сообразиловка работала, как хороший швейцарский хронометр. Эпизод с требованием немедленно распять арестованных и наездом на высокого гостя, рискнувшего отменить приказ хозяина, подумал Петр, был, похоже, всего лишь этаким мимолетным представлением именно для гостя; хотя и усиленным, конечно, винными парами. Но, покончив с означенным представлением и залив его очередной порцией спиртного, Пилат спросил вполне трезво:

— Почему бы нам не арестовать этого галилеянина? Прямо сейчас. И тоже распять… Это мы на раз. И Храм уж точно целым останется, старый пердун Кайафа нам за это бочку вина выкатит…

— В яблочко попал, — радостно согласился Петр-Доментиус. — Силен ты, гегемон! Сколько до меня выжрал винища, сколько со мной, а соображаешь, как новенький… Надо арестовать. Только не тебе. Тебе-то зачем светиться?

— Что значит — светиться? Ты за кого меня принимаешь? Евреем больше, евреем меньше — кто считает?

— Слушай, Понтий, твоя нелюбовь к евреям доведет тебя когда-нибудь до ссылки. Ты что, думаешь, Тиберию нужно восстание в Иудее? Да, ты его подавишь, у тебя под рукой — больше сотни конных воинов, если не ошибаюсь, да пехоты в Кесарии — до пяти тысяч мечей…

— Сейчас четыре, — уточнил Пилат.

— Все равно — сила. Ну подавишь ты мятеж, который поднимут против тебя те пять тысяч сторонников галилеянина, что сейчас просочились в Иершалаим, А вони сколько будет? До Тиберия дойдет — у тебя там только друзья, врагов нет?

— Как нет? Есть. У кого их нет? Только у покойника…

— Они тебя и свалят. Должность гегемона Иудеи хоть и грязная, но денежная, желающие найдутся. Ты и так уж натворил здесь дел с точки зрения тех, кто на тебя зуб точит… Вспомни знамена с профилем Тиберия? Хотел установить в Храме — так ведь не дали. А золотые щиты с твоим именем и именем императора? Тоже сейчас не в Иершалаиме, не в крепости Антония, а в Кесарии… — Петр мог бы еще легко предсказать Пилату грядущий скандал с деньгами на строительство сорокаметрового акведука, которые он внаглую реквизировал из казны Храма. Но не стал. Только пророчеств прокуратору и не хватало!.. — Пока тебе в Риме все прощали, но не умножай же ты сущностей сверх необходимого… — не удержался, выдал классическую цитату за свою мысль. Прошло спокойно.

— Вообще-то ты прав, — задумчиво сказал Пилат. — Есть там гады в Риме, которые на меня давно тянут…

— Вот и не лезь. Пусть галилеянина арестуют люди Кайафы. Они к этому готовы. Я ж хочу, как лучше, ты ж мне — свой… Арестуют, приговорят потихоньку к смерти…

— Они все равно ко мне явятся, — уныло сообщил Пилат. — Только я могу разрешить казнить или не разрешить.

— А ты не разреши. Ты с ним побеседуй, вдруг он тебе понравится…

— Еврей? — В голосе Пилата было столько изумления, замешанного на презрении и брезгливости, что Петру на секунду стало противно.

Но из роли он не вышел.

— Евреи тоже разные бывают. Есть умные. Говорят, этот галилеянин — очень умен.

— Ну не разрешу я… А дальше?

— А дальше люди первосвященника начнут на тебя наезжать.

— Это еще с чего? — Опять презрение, но уже с негодованием.

— Да все с того же. Он поднимает народ против Рима, а ты, мол, его поддерживаешь. Значит, пригрозят доносом Тиберию… Так что поломаешься и согласишься. Но вслух заявишь, что делаешь это против собственных воли и разумения. А если евреи хотят крови честного человека, так пусть они и несут на себе бремя вины.

— А он что, и против Рима к бунту зовет?

— Да ни в коем случае! — ужаснулся Петр. — Он только против зажравшихся коэнов — фарисеев, саддукеав. Он вообще-то правильный паренек. Его эти псы из Коринфа и Афин втемную разводят. Однако казнить надо… — вздохнул тяжко. — Но вину оставь на первосвященнике. То есть если и будет бунт, то не против Рима, а против коэнов. Но, думаю, обойдется…

— По-моему, ты, всадник, знаешь больше, чем говоришь… — с сомнением сказал Пилат.

— Ты еще скажи, что у меня мозги греются, — возмутился Петр, вспомнив к месту странное обвинение Иешуа в свой адрес. И этот, что ли, паранорм?.. Нет, Петр ничего не чувствовал, сплошная бетонная стена, за которой — обычные мысли обычного, пусть даже весьма неглупого, солдата. — Что знаю, то сказал.

— И когда Кайафа его возьмет?

— Сегодня ночью. Во всяком случае, так должно быть по плану. Утром — суд. Так что к полудню или чуть попозже его приведут к тебе.

Пилат молчал. Петр чувствовал как за бетонной стеной ворочалось тяжелое сомнение, замешанное, с одной стороны, — на ненависти к евреям, которым так хочется устроить хоть какую-нибудь, но пакость, а с другой — на подспудном, не очень ярко выраженном, но все же живущем в подкорке страхе перед Римом, перед отзывом из провинции, перед ссылкой, перед — вот тоже неожиданность! смертью…

— Слушай, Доментиус, а вот ты говоришь: мы знаем, мы работаем, мы внедрили человека к галилеянину… Кто это вы?

— А вот этого тебе лучше не знать, — искренне сказал Петр. — Меньше знаешь — крепче спишь. Одно скажу: пройдет завтра все так, как я расписал, сидеть тебе на месте гегемона Иудеи и Самарии еще долго и выгодно. Десять лет, как минимум, обещаю. Мы тебя поддержим. Поверь, это в наших силах.

— Ладно, — с отчаянием в голосе заявил Пилат, — попробуем, что получится. Попросил — сделаю. Выпили?

Петр опять не отказался.

Обнял прокуратора, мокро поцеловал его в губы. Было против-но, но для хозяина убедительно. Римские нравы…

— Еще одно. Чтобы на тебе перед евреями в этом вонючем случае вообще вины не висело… Ты вот Тору не читал, а там, в Книге Дварим, есть одно местечко. Сейчас вспомню… — Петр потер лоб, нахмурился, словно вспоминая слова из чужой книги. — Ага, вот… «И все старейшины города того, ближайшие к убитому, пусть омоют руки свои… И объявят и скажут: „Руки наши не продлили крови сей, и глаза наши не видели…“» Скажи это так, чтобы побольше народу слышало, и при всех умой руки. И все. По их Закону ты невиновен в смерти галилеянина. Пилат смотрел на Петра с восхищением:

— Как ты помнишь?! Я бы ни в жизнь…

— Профессия, — скромно объяснил Петр. — Плюс привычка.

— Это, конечно, красиво, — вслух размышлял Пилат. — омыть… А не стыдно ли мне, римскому всаднику, устраивать спектакль по каким-то вшивым еврейским законам, чтоб, значит, перед ними оправдаться? И это ж придется устраивать судилище не в крепости, а снаружи, чтоб таракашек побольше собралось… А не послать ли мне их?..

— Можно и послать, — согласился Петр. — Но всегда помни: где толпа — там История. В каждой толпе найдется двое-трое типов, которые либо сами запишут, что увидели и услышали, либо расскажут тем, кто запишет и переврет, либо расскажут тем, кто расскажет тем, кто запишет и наверняка переврет… А тут такая простая фраза: «Я умываю руки». То есть вины на мне нет. Ты — человек публичный, известный. Тебе надо думать, что о тебе в Истории сохранится…

— О какой толпе ты говоришь?.. Я всегда провожу суды без лишних свидетелей. Для суда в крепости есть комната секретариума, там много не поместится: только осужденный да свидетели…

— А ты нарушь традицию, — убеждал Петр. — Случай особый. Уникальный. Вынеси суд во двор крепости или даже на площадку перед воротами. Еще раз повторяю; думай об Истории и о людях, которые ее пишут.

— Лучше бы пожить подольше и повеселее, — заметил Пилат, но видно было, что сентенция о месте прокуратора в создаваемой на скаку Истории его задела. Заставила задуматься. Не дурак ведь… — Да не запомню я, что говорить надо! досадливо бросил он последний аргумент.

— А я тебе запишу слова, а ты выучи, выучи, уж постарайся… Дай-ка мне на чем записать…

ДЕЙСТВИЕ — 4

ЭПИЗОД — 6

ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 27 год от Р.Х., месяц Нисан

Дом для седера был найден в Нижнем городе, хозяин, бездетный вдовец пятидесяти с лишним лет, добротный мастер резьбы по камню, большой поклонник и почитатель Иешуа, охотно и с радостью согласился впустить к себе всю компанию нынче вечером, только попросил униженно:

— А можно и мне, недостойному, присутствовать на трапезе? Я ведь давно мечтал хоть просто побыть рядом с Машиахом, я же к нему в Кфар-Нахум ходил и на горе Фавор тогда был, когда он чудо с хлебами сотворил…

Петр, проводивший тщательную инспекцию дома и окрестностей, подумал и согласился на просьбу:

— Присутствуй, хозяин. Только больше — никого…

Ни о каких тринадцати на тайной вечере, как станет называться в Библии этот пасхальный седер, речи не шло. Помимо Иешуа и двенадцати учеников, на вечерней трапезе обязательно будут и мать, и Мария из Магдалы, да и прочие ближние родственники. Не выставишь же их за дверь! С кем пришли на Песах — с тем и ужинать должно, негоже нарушать семейные традиции, они куда дороже, чем соблюдение дурацких и лживых канонических соответствий; Оные соответствия для Петра стали уже дурацкими и лживыми. Сначала Клэр наставила, а теперь и время учит…

Иоанн Кайафу не видел, но дождался посыльного, который принес точные запомнил тщательно! — слова первосвященника:

«Сегодня после полуночи. Все идет по плану».

Значит, ждать коэнов со стражами Храма надо после полуночи. Успеет ли Иешуа попытаться исполнить задуманное и взлелеянное?.. Учитывая увиденное в минувшие дни, Петр полагал, что лучше бы — не успел… А уж как оно выйдет один Бог знает. Судя по разгрому отрядов зилотов и аресту Вараввы, Бог нынче на что-то другое отвлекся, более для него важное, забыл о Иешуа…

Леонардо да Винчи с его роскошной по интерьеру и пространству «Тайной вечерей», конечно же, может отдыхать. Еле-еле собрали в самом доме и по соседям восемь небольших каменных столов, расставили в главной комнате, по соседям же собирали кушеточки для возлежания, ибо это Леонардо всех усадил лицом к зрителю, а правоверный еврей вкушает трапезу полулежа и ни о каком зрителе не подозревает. Что, кстати, евангелия не могли не отметить: «Он возлег с двенадцатью учениками». Не спать же он возлег…

Однако столы-кушетки набрали. Уместили. В тесноте, да не в обиде.

Мария и Мария, а также жены братьев Иешуа, торопясь поспеть к шести вечера, к перелому суток, приготовили мясо на костях, принесенное Петром и Иоанном, сварили картофель и яйца вкрутую, накрыли — вот уж типично русский термин! — столы, не забыв аккуратно положить на каждом горки пресного хлеба, так называемой «охраненной мацы», и пучки горьких трав — сельдерея, петрушки, а также поставить чашки с соленой водой… Так — по традициям, а про мацу и травы записано буквально в книге Шмот. Хозяин свое вино предложил — Петр не отказался, хотя они с Иоанном тоже купили два бата — то есть чуть больше сорока литров — галилейского, а также овощей, фруктов, все это погрузили на вторично одолженную у вчерашнего медника из Виффагии ослицу и доставили в Нижний город. Но известно: много вина надо выпить в вечер седера, и мудрецы израильские все еще спорят — четыре или пять чаш следует пить каждому, кто говорит — четыре, что символизирует четыре обещания, данные Господом народу Моисея, а кто — пять, поскольку было ведь и пятое, но чаще всего пьют больше. Давно повелось: вино это как вода в земле Израильской, есть жажда — пей.

Петр искренне соглашался с этим утверждением: вино было легким, молодым, его пока нигде не умели хранить и выращивать, как это станут делать в будущей Франции, и от малой чаши вина даже ребенок не захмелел бы, а вот вода здесь попросту опасна для питья. Ее мало, ее собирают повсюду — с неба, с земли и из-под земли — и берегут подолгу, используя по нескольку раз одну и оду: для умывания, для питья, для мытья фруктов, посуды или похлеще. Одни Овечьи бассейны — страшненький пример…

К шести вечера, к началу новых суток, собрались все. Еле разместились в тесной для стольких гостей комнате, но все в итоге устроилось, обиженных не нашлось.

Петр отметил: Иешуа сел у стены — лицом к невидному отсюда Храму.

Была прочитана надлежащая молитва, началась трапеза. Как и положено, каждый из гостей взял для начала веточку петрушки обмакнул ее в соленую воду, произнес привычное: «Благословен ты. Господь, Бог наш. Владыка Вселенной, сотворивший плод земли…» Иешуа был задумчив и молчалив, ел неохотно, почти совсем не пил, о четырех чашах, пожалуй, и говорить не стоило, одной пока не выпил. Петр, сидящий от него по правую руку, спросил тихо:

— Устал, Иешуа?

Тот отрицательно покачал головой, ответил тоже тихо, чтобы слышал один Петр:

— Запах…

— Откуда здесь взяться опасности? — удивился Петр. Знал — откуда. И плохо удивился. Иешуа сразу же мимоходом глянул на него и отвернулся. Потом сказал негромко:

— Сказано: «Так говорит Господь, Бог Израилев: отпусти народ Мой, чтобы он совершил Мне служение в пустыне». — Ученики, сидящие и за тем же столом, и за ближайшими к нему, услыхали, прекратили жевать и переговариваться, да и все постепенно смолкли: Учитель говорил. — Почему коэны и левиты так часто опускают слова о пустыне? Они боятся, что кто-то подумает, будто Моисей не спасти свой народ хотел, а лишь вывести в пустыню и остаться там. Заметьте, эти слова в книге Шмот повторяются много раз, и всякий раз Моисей ведет речь только о пустыне, а вовсе не о земле Ханаанской, данной по Завету Богом Аврааму.

— Моисей говорил с фараоном, — вмешался Левий, — он не мог назвать ему истинную цель Исхода. Поэтому и пустыня… Петр мог подсказать термин: дезинформация. Не стал.

— Нет, Левий, ошибаешься. И те, кто боится слова «пустыня» не ошибаются кто невольно, а кто намеренно. Моисей не мог лгать. Господь, вкладывая эти слова в уста Моисея и Аарона, имел в виду именно пустыню, ибо строить новую жизнь, завтрашний день. Царство Божье, наконец, можно только там, где не осталось ничего от прошлого и чужого истинной Вере. Начинать надо сначала, с нуля. А если там, где Бог положил быть Началу, стоит что-то чужое — разрушьте его! Да, я пришел спасти этот мир, но прежде я стану судить его, и вы все, если любите меня, следуйте за мной и соблюдайте мои заповеди…

Он говорил все это, ни на кого не глядя, даже не обращая внимания, слушают его или отвлеклись. Сказано: имеющий уши да слышит… Но Петр, как обычно, отметил абсолютно противоположную по смыслу, по самой сути, каноническим текстам фразу: «прежде я стану судить его». В Евангелии, которое — может статься! — сочинит сидящий рядом с Петром Иоанн Богослов, бывший Креститель, будет все наоборот: «Я пришел не судить мир, но спасти его…» Но это будет опять следует оговориться: если будет! — Христос, знаемый Иоанном и так понятый им, или кто там воспользуется именем Иоанна и его рассказом, а рядом был Христос истинный, в котором жила, горела, распирала душу и тело одна мысль: мир, окружавший его, уже мертв. И он, Царь Иудейский, осудил его безжалостно и теперь должен добить его и построить новый. Именно в пустыне.

И Петр бы даже не вздумал спорить с учеником, если б тот не понимал все буквально. Да, он пришел спасти мир, а прежде — судить тех, кто разменял веру отцов на кесаревы сребреники. Да, он пришел разрушить старый Храм и выстроить новый — но в сердцах и душах. И он все это сделает, как показывает время, все у него получится! Но — иною ценой…

И все-таки сам Иоанн либо его литературный обработчик, как сказали бы далекие-предалекие потомки, полюбившие мемуары великих, написанные за них или вместо них, — короче, автор не созданного пока Евангелия от Иоанна многое, оказывается, запомнил верно.

— Представьте, — сказал Иешуа, — что я — виноградный куст на поле Господа нашего. Всякую ветвь, не рождающую кисть. Он отсекает, как мертвую, а приносящую кисть — очищает, чтобы ягодам досталось больше солнца. Так вот, вы избранные, вы уже очищены Господом с помощью слова, которое, я принес вам, отдал вам, и оно живет в вас. Вы — во мне, а я в вас. Я-в тебе, Кифа, в тебе, Йоханан, в тебе, Яаков, в тебе, Андрей, в тебе, Филипп, в тебе, Натан, сын Фоломея, в тебе, Фома, в тебе, Левий, в тебе, Яаков, сын Алфея, в тебе, Фаддей, в тебе, Шимон, и в тебе, Иуда из Кариота. — Всех перечислил, никого не забыл. Видно, слишком большое значение придавал этим пасхальным словам. — Вы беременны мной, да простится мне эта мысль, но как иначе сказать об учениках, на которых возлагаешь все надежды? Именно так! Вы — беременны мною, повторяю! Ваша непоколебимая вера в меня и в мое предназначение зачала в вас то, что вы вынесете, родите и вырастите после меня. Можно сказать: вы все — камни в основание Храма, который я должен построить. Сейчас я говорю иносказаниями, потому что имею в виду тот Храм, который больше всего любит Кифа: Храм в душах наших… Что ж, Кифа, без такого Храма не построится тот, настоящий, которого ты так бежишь… — Он внимательно посмотрел в глаза Петру.

Петр не отвел глаз. И не стал отрицать, что никуда и ни от чего не бежит. Смолчал. Тем более что Иешуа сказал правду.

— Молчишь… — неожиданно засмеялся Иешуа. — Спасибо, что промолчал. Ты же знаешь сам, кто ты для меня. Ты — первый, я уже говорил это на горе Фавор, но позволю себе повторить. Ты для меня, как Елиша, сын Шафата, для пророка Элиягу. И скажу тебе, как сказал Элиягу своему Елишу: «Проси, что сделать тебе, прежде нежели я буду взят от тебя!»

Следуя начатому тексту из книги Млахим, более известной миру как четвертая Книга Царств, Петр должен был потребовать, чтобы «дух, который в тебе, пусть будет на мне вдвойне». И Петр в секунду подумал; а что бы ему не ответить так? Что бы ему не портить праздник всем остальным? Но не стал цитировать известное: Иешуа ждал от него иного.

«Ты знаешь, что произойдет?» — молча спросил Петр.

«Узнал», — так же молча ответил Иешуа.

Все разговоры о том, что Петр, когда скрывает что-то, невольно «тормозит мысль», перечеркнуты и забыты. Ничего он не «тормозит» и не «ускоряет», все «глушилки» хитрых Техников преодолимы, Иешуа сумел-таки услышать Петра.

«Нам надо поговорить…» — это Петр.

«Еще поговорим».

«Глупо сейчас оправдываться, но я делаю то, что нужно тебе. И всем нам». «Всем вам?»

«Если ты догадываешься о тех, кто сейчас не здесь, не в этом месте инее этом времени, то ты не прав: я не о них говорю. Я говорю о тебе. Обо мне. О Йоханане. Обо всех двенадцати. О твоей матери. О твоем покойном отце. О тех, кому продолжать начатое тобой…»

«Ты точно знаешь, что начатое будет продолжено?»

«Точно».

«Надолго?»

«Очень надолго. Конца пока нет и не видно…»

«Помнишь, ты обещал мне все рассказать…»

«Обещал. И тебе, и Йоханану».

«Расскажешь?»

«Да. Пришла пора…»

«Но я все равно сделаю то, что решил…»

«Твое право. Тогда подождем с рассказом до того момента, как ты сделаешь это».

«Или мне не удастся — ты же этого хочешь?»

Теперь Петр повторил свои первые слова, но уже без вопросительного знака в конце:

«Ты знаешь…»

Для всех они просто смотрели друг на друга и молчали. И все кругом молчали, потому что — вот тоже чудо, часто, впрочем, случающееся среди людей, умеющих чувствовать: все понимали, что между Иешуа и Кифой происходит нечто вроде молчаливой беседы. У каждого так в жизни случалось, когда слова не требовались…

Иешуа вдруг отвернулся и поискал глазами хозяина. Нашел, крикнул ему:

— Не сочти за труд, брат, принеси мне кувшин с чистой водой и чистую тряпицу не забудь.

Тот сорвался с места, исчез на минутку, потом вновь возник в проеме двери с большим глиняным кувшином и белым куском полотна в руках.

— Этого достаточно, Машиах?

— Достаточно. Спасибо тебе, брат. Верь, и воздается тебе… Он встал, подошел к хозяину, забрал у него кувшин и тряпицу, вернулся назад, присел на корточки перед Петром и начал развязывать ему тесьму сандалий. Петр инстинктивно отдернул ноги, хотя понял, что сейчас произойдет. Только и подумал:

«Ты же лучше все ведаешь, Кифа. Надо. Веди себя спокойно, тогда и другие не станут стесняться».

И Петр смирился, позволил Иешуа снять с него сандалии, терпел, весь внутренне сжавшись от непривычной, кажущейся отнюдь не возвышенной, но унизительной для себя процедуры, пока Иешуа мокрым полотнищем легко, чисто символически, проводил по ступням его, по подъему, по пальцам. А потом сухим концом полотна обтер их.

И это при том, что все собравшиеся тщательно омыли ноги перед трапезой во дворе дома, набрав из колодца-бассейна застоявшейся, пахнущей болотцем, но все же прозрачной воды.

И Петр произнес положенное:

— Машиах! Тебе ли омывать мои ноги?

И Иешуа положенным ответил, будто знал, что положено отвечать:

— Если я не омою тебя, ты потеряешь часть меня в тебе.

И перешел к Иоанну.

Он оказался прав: пример Петра заставил всех пусть несказанно удивиться, пусть естественно застыдиться, но стерпеть, смириться, не выказать сопротивления, которое у каждого, чувствовал Петр, буквально рвалось наружу.

Процедуру омовения ног Иешуа совершил только с учениками. Когда закончил, выпрямился, аккуратно положив насквозь мокрое полотнище на пустой кувшин, сказал:

— А теперь я даю вам — только вам! — новую заповедь: любите друг друга, как я люблю вас. Держитесь друг друга, как вы держитесь меня. К вам придут очень многие, и они узнают вас по тому, что вы — вместе в беде ли, в счастье ли, в любви ли, в гонениях ли. Всегда вместе. Даже если дело ваше, которое и есть жизнь ваша, разбросает вас по разным землям… — Постоял, помолчал. И все пб-прежнему молчали и, не отрываясь, смотрели на него. Ждали сигнала? Да, так, понимал Петр. Время подошло… — Мне надо собраться с силами. Я хочу подышать ночным свежим воздухом. Мать, Мария, все родные мои, друзья мои, оставайтесь здесь, празднуйте. А учеников моих прошу пойти со мной.

И сразу вышел из комнаты, не дожидаясь сопровождения. Лишь Петр и Иоанн, отчетливо ощущая размеренный ход вреч мени, успели сразу за ним, а остальные десять догнали их, когда они уже достигли пруда Шилоах, за которым были ворота из города.

Иешуа торопился. И Петр тоже спешил. Часики в его мозгу тикали, как бешеные, уже к десяти вечера подбирались. Времени до финала — кот наплакал.

— Куда мы идем, Равви? — спросил Андрей.

— В сад Гат-Шманим, — ответил Иешуа, быстро спускаясь по склону и перепрыгивая ручей, бегущий по дну оврага — или, как чаще его называли за глубину и обрывистость склонов, ущелья Кидрон.

— Это ж неблизко, — удивился Андрей.

— Разве в Иершалаиме воздух свеж? — вопросом ответил Иешуа. — А в Гат-Шманим много олив, там дышится свободно…

«И оттуда очень хорошо видно Храм. Как на ладони».

«Ты опять прав, Кифа. Ты знаешь, зачем я иду туда. Может быть, ты решил, что я сдался, заранее признал поражение, когда говорил за трапезой, что вы, мои ученики, вырастите нашу Веру после меня? Когда я произнес слова Элиягу про то, „как я буду взят от тебя“?.. Если это и произойдет, то очень не скоро. Я иду побеждать, Кифа. Ты же видел чудо с камнем и холмом?.. Я повторю: Храм — это камень и земля. А силы у меня много! Помнишь пророчество Захарии?»

«О разрушении Храма? Помню. Только не надорвись, Иешуа. Храм — очень большой камень… Кстати, ты слыхал, что отряды Вараввы рассеяны, а сам он схвачен людьми префекта?»

«Слыхал… Мне не нужен Варавва. Я сам… Да, не забудь, что ты обещал рассказать мне все а себе…»

«Расскажу».

«Я очень тебя люблю, Кифа, несмотря на то, что ты задумал».

«Я же сказал: как бы все ни случилось, все закончится хорошо».

«Но в псалме Давида сказано: „Даже человек мирный со мною, на которого я полагался, который ел хлеб мой, поднял на меня пяту“. Ты говоришь о результате, Кифа: все закончится хорошо, а я — о самом действии. А оно имеет точное имя: предательство…»

«Давай подождем, Иешуа. Если твоя возьмет и тебе удастся выполнить пророчество Захарии, я буду рядом. Если же нет, я тоже буду рядом. Это не предательство, Иешуа, это называется страховкой. Такой термин пока не родился, но смысл его ты понял: найти альтернативу основному действию, чтобы оберечь наше общее дело от страха провала, поражения, потери. А тебя — от смерти. Если по-военному, то я создаю вариант перегруппировки сил, чтобы не потерять темп наступления».

«Все-таки наступления?»

«Другого варианта не дано».

«Господом, Кифа?»

«Наверно, Иешуа. Хотя мне привычнее сказать: Историей…»

Они дошли наконец. Остановились среди ветвистых оливковых деревьев. Времени было — десять двадцать семь. Уже совершенно стемнело, и никто, кроме троих — Иешуа, Петра и Иоанна, — не мог видеть Храм. Так, движущиеся огни, факелы на той стороне Кидрона… А сама громадина пропадала в чернильной фиолетовой темноте иудейской ночи.

— Сядьте здесь, — сказал Иешуа. — Постарайтесь не спать. Мало ли что… Спросил неожиданно: — Оружие у нас есть?

— У меня меч, — ответил Симон, — и у Кифы тоже.

— Два меча… — задумчиво произнес Иешуа. — Они нам не понадобятся… Я пойду наверх, к маслодавильне. Мне надо побыть одному…

И пропал в темноте.

Только Петр видел, как он легко взбежал метров на сто выше места, где остались ученики, остановился у большого серого камня с желобом, на котором давили масло таким же каменным жерновом, стоящим рядом. Иешуа сел под камнем, обнял колени руками, положил на них подбородок, уставился на Храм.

— Ты видишь? — шепотом спросил у Петра Иоанн.

— Вижу.

— Что будем делать?

— Ждать. Недолго осталось.

— До чего?

— До чего-нибудь, — ответил Петр. — Не задавай вопросов, на которые сам не предполагаешь ответа.

Петр тоже не знал ответа: что произойдет. Зря Иешуа напомнил ему о «чуде» е камнем и холмом: он только о нем сейчас и думал. Боялся: а вдруг и впрямь сил у Иешуа хватит… И активно не верил: нереально, не может быть, потому что не может быть.

Уселся рядом с Иоанном на влажную от росы траву под оливами. Кто-то из учеников уже сладко похрапывал, несмотря на предупреждение Учителя, кто-то еще боролся со сном. В принципе, бессмысленная борьба: выпитое во множестве вино, плотная еда, которой избегали в пасхальные дни, ночь, теплый ветерок с горы Елеонской — не Царство Божье, но царство Морфея. Пусть спят. Ничем и ничему они не помогут…

Петр слышал, как Иешуа бормочет про себя пророчество Заха-рии, словно заклинание:

«И станут ноги Его в тот день на горе Елеонской, которая перед лицом Иершалаима к востоку; и раздвоится гора Елеонская от востока к западу весьма большой долиной, и половина горы отойдет к северу, а половина ее-к югу. И вы побежите в долину гор Моих, ибо долина гор будет простираться до Асила; и вы побежите, как бежали от землетрясения во дни Озии, царя Иудейского, и придет Господь Бог Мой и все святые с Ним. И будет в тот день: не станет света, светила удалятся. День этот будет единственный, ведомый только Господу: ни день, ни ночь; лишь в вечернее время явится свет. И будет в тот день, живые воды потекут из Иершалаима, половина их к морю восточному и половина их к морю западному: летом и зимой так будет. И Господь будет Царем над всею землею; в тот день будет Господь един и имя Его едино…»

Страшную картину нарисовал Захария!

Петр вспомнил слова евангелиста Луки, которого не было пока среди учеников Иешуа. Может, и был, только — среди семидесяти, но Петр не помнил имен всех. Так у Луки будет написано об этом моменте: «И, находясь в борении, прилежнее молился, и был пот Его, как капли крови, падающие на землю».

Петр физически чувствовал, как вокруг растет напряжение, Словно воздух становится плотнее. Навалилась, плотно окутала, непривычная для начала апреля духота. Уж на что здоровым мужиком был Петр, а вдруг ощутил скачок кровяного давления до небывалых для себя высот, голову сдавило, как обручем, захотелось скорее лечь и вжаться в землю.

Иоанн что-то попытался произнести, но не смог, губы не слушались. Он упал на землю, поджав по себя руки. Петр же мучительно заставлял себя сидеть, не ложиться, потому что никогда прежде он не оказывался столь близко к поражению к поражению как Мастер. Казалось, сила земного притяжения выросла сейчас до девяти-десяти «g», что тяжко было даже тренированному Петру, а уж остальным — и говорить нечего. Мельком подумалось: а что сейчас ощущается в самом Иерусалиме? В доме, например, где остались мать, родственники? В Храме, наконец?..

С трудом определил время: одиннадцать ноль семь.

Господи, если Ты и вправду есть, а ведь есть Ты, есть здесь, на этой земле, невозможно сомневаться в Твоем существовании! — сделай так, чтобы время это, одиннадцать ноль семь, не стало конечным, чтобы часы земли — все, которые существуют сейчас и появятся завтра: солнечные, водяные, песочные, механические, электронные, кварцевые, квантовые, какие еще? — не останавливались, а шли, отсчитывая минуты, дни, годы, века, миллениумы! Во имя тебя самого прошу, Господи!

Петр не знал, услышал ли его странную молитву Господь. Но тяжесть вдруг сделалась совсем нестерпимой даже для него, в воображении — или это называется «внутреннее видение»? — возник Иешуа, вопреки всей этой давиловке стоящий вертикально и тянущий руки со сложенными вместе кончиками пальцев в сторону Храма. И вот он развел их и вздел к небу. И мгновенно исчезла тяжесть, Петр вскочил на ноги, Иоанн — рядом, и они увидали, как раскололась земля на западном, ближнем к Храму, откосе Кидрона, как взлетели в воздух камни, как трещина повела разлом к югу и к северу, как затряслась почва здесь, на восточной стороне ущелья, словно волна гигантского землетрясения докатилась и сюда… И вдруг, сразу, все стихло. Осталась ночь, беззвездное, затянутое тучами небо, теплый ветер с горы, запах оливковых листьев. Только там, на той стороне, где еще недавно мелькали огни, все потухло. И ничего не было видно. Ни Петру, ни Иоанну. Будто у них исчезла способность к ночному видению.

Петр зажмурился. Одиннадцать ноль восемь. Услышал его Господь или не захотел, предпочел вести диалог с Помазанником своим?..

Снова открыл глаза: зрение вернулось. И Петр с облегчением увидел: Храм как стоял, так и стоит. Только ушла земля метров на двадцать вниз, под стены, и Золотые ворота словно бы повисли в воздухе, а трещина пересекала Кидрон с запада на восток, но даже не дошла до садов Гат-Шманим, остановилась, лишь разрубив ручей провалом.

Иешуа проиграл.

Хотя, видел Петр, трещинами пошла могучая стена Храма, целой сеткой трещин, среди которых было немало глубоких, но отнюдь не разрушительных. Ну землетрясение, ну случилось и здесь в кои-то веки, ну ушла земля из-под Храма, но где тот, у кого хватило наглости утверждать, что ему дано целиком разрушить Дом Бога?..

Никого Бог не послушал: ни Петра, ни Иешуа. Коэнов он пожалел, работы их лишать не захотел, оставил все на потом, когда придут римские войска, ведомые Титом Флавием, будущим императором, а в дни Иудейской войны — сыном императора Веспаси-ана Флавия, и буквально сровняют с землей весь Иерусалим, перепахав его с севера на юг и с востока на запад. Мало что останется археологам…

Петр крикнул Иоанну:

— Посмотри, что с ребятами! И будь с ними. Я — к Иешуа.

И рванул наверх.

Иешуа сидел, как и до начала всех аномалий, обняв колени руками, и смотрел на подбегающего Петра. По лицу его — Петр впервые видел такое! — текли слезы. Именно текли — не каплями, а ручейками, безостановочно.

— Я проиграл, Кифа, — сказал он глухо. — Бог не захотел услышать меня, а своей силы мне не хватило…

Петр сел рядом, обнял его за плечи.

— Бог сделал так, как должен был, — сказал успокаивающе, сам изумляясь термину «должен» в применении к непредсказуемым действиям Бога. — Он дал тебе проявить свою силу, очень большую, ты посмотри, посмотри, что ты натворил, и тем не менее Бог остановил ее, эту силу, поскольку сейчас — не время разрушать и строить бессмысленные каменные Храмы…

— А что сейчас за время?

— Ты знаешь мое мнение. Надо выстроить Храм Веры нашей как можно в большем количестве душ людских. Мы не плотники и не каменщики в прямом смысле этих слов. Мы ловцы человеков, мы только начали путь свой, но нас уже несколько тысяч, а придет время, когда последователями истинной Веры станут миллионы и миллионы людей. Ты сам сегодня произнес: к нам придут многие. Отовсюду, по всей земле, Иешуа, а она очень большая. Она не ограничивается теми землями, о которых мы сегодня слышали. И для того, чтобы так случилось, ты должен умереть и снова воскреснуть.

— Это и есть твоя страховка? — Он запомнил слово и к месту его повторил.

— Нет, — не согласился Петр, — это и есть единственно возможный путь. Да, ты можешь создать свое Царство Божье хоть сейчас, ты показывал, как ты это сделаешь, я так не умею, не смогу. Теоретически я представляю себе это: мир внутри мира, и только одна дверь в него, которой управлять сможешь лишь ты. Вполне допускаю, что я и Йоханан сумеем у тебя научиться открывать дверь, хотя сегодня ни мне, ни ему нечего делать рядом с тобой, как паранормам. Но все мы смертны, Иешуа, и в один не прекрасный день, очень хочется верить, что отдаленный, не станет ни меня, ни Йоха-нана, ни, главное, тебя. И дверь закроется. И Царство Божье останется навсегда изолированным от царства людей, которое на земле построил сам Бог. Людской мир будет существовать, расти, множиться. А что с Царством Божьим?.. Куда оно денется без тебя?.. Нет, Иешуа, ты должен знать, что только твои смерть и последующее. Воскресение сделают землю миром Христа, и тебя назовут сыном Божьим, и по всей земле будут стоять каменные и деревянные, богатые и бедные, огромные и крохотные Храмы, поставленные во имя Бога, но и во имя твое, Иешуа, ибо ты станешь единственной надеждой на спасение души. К тебе будут обращать молитвы, тебе будут поверять радости и боли, у тебя будут спрашивать совета, как жить… Это будет твое Царство, Иешуа!

— И для этого я должен умереть?

— И воскреснуть через три дня.

— Откуда ты все знаешь, Кифа? Откуда ты пришел ко мне?

— Издалека, — ответил Петр. — Из очень далекого будущего.

— И там все так, как ты говоришь?

— Я еще очень мало говорил, — усмехнулся Петр. Отметил время: одиннадцать тридцать девять.

— Расскажи все, — попросил Иешуа. — Мне сейчас так нужен твой рассказ…

ДЕЙСТВИЕ — 4

ЭПИЗОД — 6

ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 27 год от Р.Х., месяц Нисан

(Окончание)

Времени до прихода стражников Кайафы оставалось всего ничего, а сказать следовало еще столько, что не просто получаса-часа не хватит — суток беспрерывных разговоров мало окажется. А рассказать все, как попросил Иешуа, нет, этого Петр вообще сделать не мог технически. Он сам о своем мире знал далеко не все. Но даже если вести речь об истории христианства на планете — и это лучше бы к Клэр или еще к какому-нибудь высоколобому… А Петр может только конспективно, вычленяя главное. И для него сейчас самое важное — это понять, что счесть главным для того, чтобы убедить Иешуа в единственности варианта, который Петр поначалу назвал страховочным.

Поэтому Петр продолжил торопливо, сбивчиво, перескакивая с мысли на мысль:

— У нас будет время, чтобы я мог рассказывать, а ты спрашивать. Ты просил всех — и меня тоже! — верить тебе. Наша вера поначалу помогала тебе обретать силу, умножать ее, так?.. Не отвечай, я знаю… Так и мне сейчас очень нужна твоя вера, чтобы не сломать все, что построено твоим именем за две с лишним тысячи лет. И реально построено, я имею в виду крепости, города, храмы, монастыри и, главное, целые миры в душах людских…

— Две с лишним тысячи… — будто и не слушая, выхватывая из целого лишь частность, но наиболее поразившую, перебил Иешуа. — Ты так издалека…

— Твой год рождения станет годом начала нового летосчисле-ния. В определении года, правда, есть ошибка, но это несущественно. Важно, что я-из две тысячи сто пятьдесят седьмого года от Рождества Христова.

— Моего рождества?! Но как ты оказался здесь?

— А как ты умеешь создавать мир внутри мира?

— Не знаю. Умею — и все.

— Вот и я так же… — Если это и была ложь, то не полная: Петр действительно не понимал и не собирался понимать, как действует тайм-капсула.

— А в будущем все могут передвигаться по времени?

— Нет, — ответил Петр и тоже не соврал, — только очень немногие…

Его поражала сейчас — хотя он устал поражаться способностям ученика, плюнул давно на это дело! — удивительная даже для современников Петра гибкость мышления, его мгновенная адекватность узнанному. Он сразу принял как аксиому, хотя Петр никаких подробностей не добавил, возможность путешествий во времени, то есть факт одновременного сосуществования в каком-то неведомом измерении момента будущего и момента прошлого. Он ничуть не удивился тому, что эти моменты доступно совместить, а значит, он, Иешуа, может однажды оказаться где-нибудь рядом с Авраамом или Моисеем. Судя по всему, это для него очевидно по определению. Интересовало иное.

— Значит, ты знаешь все, что произойдет завтра? И через десять лет? И через сто?..

— Знаю.

— Тогда зачем ты здесь? Тебе было любопытно увидеть, как тот, кому вы поклоняетесь столетия, начинал свой путь?

Хороший вопрос! Не без тайной обиды. За туриста Петра посчитали… Только тоже трудновато на сей вопрос коротко ответить.

— Нет, конечно… Кстати, там, в моем времени, лично я тебе не поклонялся. Мне было, прости, не до тебя. Это теперь, когда мы вместе уже больше двадцати лет… Но все дело в том, что История — как ветвистое дерево: кто знает, в какую из сотен веточек попадет капля воды, впитанная корнями. Представь, что твоя мать не встретилась бы с твоим отцом…

Если уж он представил себе существование некоей ленты времени, то уж такое простенькое предположение сумеет осилить.

Сумел. В первый раз улыбнулся — чуть-чуть, уголками губ.

— Я бы не родился.

— И кому бы мы тогда, как ты говоришь, поклонялись?

— Кому-нибудь еще…

— Но это уже был бы не Иешуа из Нацерета, не Иисус Христос, как тебя именуют столетиями, а кто-нибудь еще. И жили бы мы совсем в другом мире… Петр говорил, повторим, торопливо и несвязно, он упирал только на ключевые моменты, полагая с уверенностью, что Иешуа поймет, сумеет выстроить для себя общую схему, а что останется за ее пределами — это потом, на это действительно времени будет еще много. — Понимаешь, когда открыли возможность передвигаться во времени, возникла Служба, проверяющая историческую точность тех моментов прошлого, которые можно считать узловыми. Что значит узловыми?.. Брось камень в реку: пойдут круги, что-то внутри всколыхнется, сдвинется, но круги быстро улягутся, и река не изменит своего течения. Например, я не знаю, кто такой наш сегодняшний хозяин из Нижнего города, поэтому мне не важно — встретятся его родители сорок или пятьдесят лет назад или не встретятся. Ну не родится он круги угаснут, река течения не изменит, а человек просто не сохранится в Истории…

— А если его потомок в четвертом или пятом колене — великий ученый или историк, мысли или свитки которого дошли до ваших дней?

Точный и цепкий ум! Очередное, ненужное уже тому подтверждение…

— Однажды, когда дело дойдет до этого историка или ученого, мы проверим, как он растет, живет, работает, и если его родители не встретились и его просто в его времени не существует, значит, мы сделаем так, чтобы они повстречались. Потому что этот факт уже станет узловым для Истории. То есть если вернуться к примеру с рекой, то речь идет уже не о камне, а о скале или осыпи, изменившей течение реки.

— Вы проверили и меня не оказалось? Эффект измененного течения?.. Но у вас-то все было по-прежнему, значит, изменение до вашего времени не дошло…

Петр услышал снизу взволнованный голос Симона:

— Равви, Кифа, там, внизу, какие-то огни. Вроде факелы. Похоже, люди движутся сюда… Время истекло!

— Ты был другим, — сказал Петр. — Просто плотником. И никем больше. Женатым человеком, с детьми. Ты ничего не ведал об истинной Вере, об истинном своем предназначении в Истории. И я прибыл в год, когда тебе исполнилось двенадцать, чтобы научить тебя стать таким, каким ты стал, пока река не сменила русло, пока упавшую скалу можно было убрать. Точнее, вообще не позволить упасть… Все, Иешуа, вопросы — потом. Сюда идут люди первосвященника.

— За мной?

— Да. Тебя схватят и отведут в дом Кайафы. Будет суд. Тебя приговорят к смерти. Утром префект Пилат утвердит решение суда. Тебя распнут.

— Это, наверно, больно, Кифа…

— Не знаю, Иешуа. Не мне тебя учить, как утишать боль, как ее убирать совсем. Главное, ты умрешь — для всех. Кроме меня. А на третий день — уж извини, так в Истории! — ты воскреснешь и появишься перед учениками. За эти дни, что мы будем вдвоем, наговоримся…

— Хорошо, я готов. Я верю тебе, Кифа. Собственно, я всегда верил тебе… И знаешь: запах кислого вина пропал…

Собственно, пока я тебя и не обманывал, подумал Петр. Три дня до Воскресения. Потом сорок дней до Вознесения. А что потом делать с тобой? Придумывать судьбу, схожую с судьбой Иоанна? Но он умеет быть вторым, а ты нет. Ты только первый. После Бога. Так по Истории…

И опять повторил любимое: будет день — будет пища. Сорок дней колоссальный срок. Что-нибудь да придумается. А пока хорошо хоть запах прокисшего вина пропал…

А их уже окружили стражники Храма, одетые в римские кожаные кирасы, вооруженные короткими римскими же мечами, на что было специальное дозволение Императора Августа — только для стражи Храма, поскольку римский гарнизон в Иерусалиме невелик, основные силы рассредоточены в Кесарии, а Храм все-таки нуждается в защите. Вот хотя бы от бунтовщика из Галилеи.

Стражников вели два левита, одетые вполне по-римски. Один из них, видимо, старший, спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Кто из вас Иешуаиз Нацерета, сын плотника Йосефа, выдающий себя за Машиаха?

Мечи обнажены, луки на изготовку…

— Я, — шагнул вперед Иуда.

— Нет, я, — сделал шаг Андрей.

— Разве они похожи на Машиаха? — открыто улыбнулся Яаков. — Они лгут. Вы ищете меня.

И так бы продолжалось красивое и, самое главное, неподдельно искреннее действие, когда ученики легко и желанно готовы были взять неведомую вину на себя и пойти на крест вместо Учителя, но Петр решил не тянуть кота за хвост, а достойно и, главное, грамотно завершить эпизод и плавно перейти к следующему.

Он выхватил меч из поножей и встал в стойку.

Ничего особенного не стоило бы ему порубить к такой-то матери всех этих надутых от важности стражей числом в две дюжины. Да и все делать самому не пришлось бы: встал бы рядом Симон с мечом, а остальные, вооружившись обломками веток, в изобилии заброшенных в сад рукотворным землетрясением, помогли бы им. Но мгновенно были натянуты тетивы на луках, ощетиненных стрелами с бронзовыми наконечниками, и каждая нацелилась на каждого ученика, а на Петра — так и вовсе штук восемь.

И опять — ушел бы Петр от стрел, он от пуль умел уклоняться, но что делать с остальными одиннадцатью? Они должны остаться живыми, стерва История не поймет преждевременной смерти будущих апостолов. Как там в старой доброй песне: «А пуля знает точно, кого она не любит: кого она не любит, в земле сырой лежит…» Здесь не пули, здесь стрелы, но Петр знал: среди стражников, посланных Кайафой, вряд ли были мазилы…

— Стойте! — поднял руку Иешуа. — Не нужно кровопролития. Я — тот, за кем вы пришли. Не трогайте моих друзей, они просто хотели защитить меня. Разве всякий из вас не поступил бы так же со своим другом?..

Тщетный призыв к добросердечию стражников. Они — профессионалы, а для профи слова — всего лишь слова. За ними — пустота. Поэтому луки по-прежнему остались натянутыми, а меченосцы быстро окружили Иешуа, оттеснив от него учеников, и повели вниз, освещая чадящими факелами еще недавно исхоженную, теперь заваленную камнями, ветками, просто грудами рыхлой земли дорогу в город.

Петр смог услышать странно замедленную, тягучую — вот она, прыгающая кошка! — мысль, хорошо знакомую, но сформулированную впервые, не исключено Петру и адресованную, хотя официально адресат был другой:

«Господи, прошу Тебя, пронеси эту чашу мимо меня…» И все. Тишина. Безмыслие.

Петр только успел назвать про себя имя: — «Йоханан…» — как тот, опередив мысль учителя и друга, уже исчез в темноте, зная, что должен поспеть в дом Кайафы раньше процессии с арестованным. Он тоже был профи, и ему не стоило напоминать о необходимом. А вот остальные десять повели себя по-разному. Симон и Иуда, не заметив, впрочем, маневр Иоанна, тоже нырнули в темноту следом за Иешуа, окруженным стражниками, Симон даже меч не спрятал. Петр хотел было задержать их, но не успел, подумал: вряд ли они станут ввязываться в бой, не дураки ведь, скорее — проследят конвой до дома первосвященника. Пусть их. Был уверен: Иоанн почувствует их, не позволит увидеть, что он вошел в дом врага… Андрей сидел на земле, плакал, не стыдясь слез, все время бессмысленно и неизвестно кого спрашивая:

— Что же теперь будет? Что же теперь будет?..

Яаков и Фома смотрели на Петра с немым ожиданием: что делать? Как действовать? То же, что и Андрей, только — молча и без слез.

Кто-то не успел еще отойти от той минутной силы, которая совсем недавно обрушилась на них невесть откуда, двигался замедленно, не совсем ощущая себя в реальности. Кто-то просто сидел и ждал — тоже непонятно чего. Чуда? На сегодня — все, чудеса исчерпаны…

Петр взял командование на себя, что, впрочем, от него ждали.

— Всем — в дом камнереза, где провели седер. Выяснить: что там натворило землетрясение, что с женщинами. Если надо — помочь. Оставаться в доме до моего прихода. Никаких самостоятельных действий. Это — приказ.

— А ты куда? — ревниво спросил Яаков.

— Я послал Йоханана проследить, куда поведут Машиаха. Очень надеюсь, что эти два сумасшедших, Иуда и Шимон, не испортят Йоханану слежку, не вспугнут стражников… Я иду к дому первосвященника: не может быть, чтобы захват Иешуа обошелся без него. Все встречаемся в доме камнереза. Никому не расходиться, иначе потеряемся — и Иешуа не поможем, и сами дурных дел наделаем… Все поняли?.. В путь, быстро!

Петр знал, где Иешуа дождется утра: в одной из каменных пещер под домом Кайафы, откуда выбирался камень для строительства дома. Иоанн пройдет в дом, выяснит у Кайафы подробности суда или заседания Малого Совета, что это было не суть важно, и очень желательно, чтобы он — закулисно, естественно! — поприсутствовал во время разговора первосвященника с Машиахом. Если он состоится, этот разговор… В канонических евангелиях написано, что «книжники, фарисеи и синедрион», то есть скорее всего вышеназванный Малый Совет, собрались у Кайафы этим утром и лично допрашивали Иешуа. На самом деле это было вряд ли возможно. Кайафа наверняка с немалым трудом и хитрыми интригами собрал голоса того минимума священников, которые поверили ему или просто послушались его и заочно приговорили назаретянина к распятию, позволив Кайафе арестовать его, вырвать разрешение у Пилата и успеть казнить до заката, до начала субботы, которая, как и любые следующие сутки, начинается здесь в шесть пополудни накануне. И так уж, как говорила Клэр, уломанный авторитетом Кайзфы Малый Совет пошел на немыслимое нарушение традиций: в пасхальную неделю казни запрещены. Пилату на то, конечно, наплевать, но правоверным — вряд ли… Так что Кайафе отдуваться за всех, хотя, не исключал Петр, на суде у Пилата появится и близкий Кайафе человек — саган, священник второй чреды, и вообще второй человек в Храме. Возможно явление и кое-кого из коэнов третьей и четвертой чреды, но это уж как получится. При всей боязни ими первосвященника, зря светиться перед народом они не захотят, большинство из них свое дело сделали, осудили к распятию — и свободны.

Если бы в Службе Времени существовали возможности поощрения своих секретных сотрудников, Петр с удовольствием выторговал бы для Кайафы по максимуму. Но это уже бред и совсем не научная фантастика. Ведь секретные они еще и потому, что даже не подозревают о своей высшей секретности.

Но Кайафа был хорош, очень хорош!..

Все эти вольные размышления привели Петра к простеяькс мысли о том, что он сам преотлично может появиться в доме первосвященника, как известный тому эллин Доментиус, тем более что ему до суда у Пилата делать, по сути, нечего, только дожидаться рассвета в своем доме в Нижнем городе, а потом идти и всемерно утешать мать Марию и учеников. Только в чем утешать? В том-то и штука, что Петр не знал — в чем. Говорить, что не казнят сына и Учителя, — вранье, всем понятное. Нести высокие слова о Вере, которой, как сказал Машиах, они все беременны, — не его это занятие. Успеет он прийти к ним до суда у прокуратора, а пока — переодеться и к Кайафе. И сам оправдал свое решение: Иоанн твердо помнит, что он у первосвященника — человек Доментиуса, а ученик-отличник Кайафа может самостоятельно ненароком и дров наломать, обвинить, например, назаретянина в работе на заговорщи-ков-эллинов…

Вот уж что тайна, то тайна! Только Клэр могла с сомнением предположить здесь эллинский заговор, на самом деле — никаких эллинов нигде не наблюдается, и в Истории они в данном конкретном случае отсутствуют, их сам Петр одушевил и виртуально воплотил в жизнь.

А судят всего лишь провинциального пророка, замахнувшегося на титул Царя. Иначе — богохульника.

В дом к Кайафе Петр в облике эллина прошел беспрепятственно. Времени было — три часа сорок две минуты. Хотите — ночь, хотите — утро.

Кайафа не ложился. Он встретил Доментиуса во всем домашнем, без давешнего парадного кидара с золотой табличкой. Не здороваясь, спросил удивленно:

— Ты откуда? — добавил, не скрывая радости: — Хорошо, что ты здесь…

На вопрос Петр отвечать не стал, сразу перешел к делу:

— Где нацеретянин?

— В пещере под домом… — Почему-то добавил: — Там сухо…

— Да хоть бы и мокро, — усмехнулся недобро Доментиус-Петр.

— Ты с ним встречался?

— Зачем? — удивился Кайафа. — Его уже осудили к смерти. И не его одного. Еще Варавву, зилота, которого захватили воины префекта, и его помощника Ахава, тоже разбойника…

— Не понимаешь ты… — досадливо сказал Петр. — Есть в доме кто-то из твоих людей? Я имею в виду священников, членов Совета.

— Йонатан, мой коэн-саган, в трапезной. С ним — Анан и Йосеф, коэны третьей чреды.

— Они пойдут с тобой к префекту?

— Обязательно.

— Тогда позови их сюда, и пусть приведут нацеретянина. Он должен знать, в чем его обвиняют.

— Одного его? А зилотов?

— Этим-то что объяснять? Их взяли сами римляне и с оружием в руках. Преступление — налицо. Да и о чем с ними говорить? Они пусты, как бой большого тофа. А с нацеретянином не грех и побеседовать. Разве тебе самому это не интересно?

Петр легко услышал быструю мысль: нет, неинтересно. Плюс удивление: а о чем с ним беседовать?.. Но вслух было иное:

— Поговорю, если надо.

— Поговори, Кайафа. Ты должен знать, кого пошлешь на смерть.

— Ты побудешь с нами при допросе?

— Ага, все-таки — допрос, а не беседа. Куда достойнее для первосвященника!.. Петр посмотрел на него, как на отличника, вдруг ответившего ахинеей на простой вопрос.

— Одумайся, Кайафа! Что здесь делать эллину?.. Я подожду там. — Он кивнул на тяжелую красную занавеску, отделяющую зал для гостей от соседней комнаты. Я услышу вас?

— Встань за занавесом, все будет прекрасно слышно.

— Только помни: ты обвиняешь его в присвоении великого титула Царя Иудейского, на который он бесчестно посягнул и повел за собой как воинов-зилотов, так и простых людей. Это уже святотатство. А обещание разрушить Храм и выстроить свой? А осуждение ритуала принесения жертв Богу, который идет от отца вашего Авраама?..

— И никаких эллинов? — хитро улыбаясь, спросил Кайафа.

— Какие эллины? — удивился Петр. — Не вижу никаких эллинов.

— Два замечания, если позволишь, — сказал отличник Кайафа. — Теоретически он имеет право на трон: он по отцу из рода Давидова. И еще. Есть в Законе некоторые места, где говорится о том, что Богу противны жертвы…

— Пустое! — отмахнулся Петр. — Эти места вы все давно и прочно забыли. А что до рода — так Давид жил тысячу лет назад. Сколько у него потомков сегодня бродит по твоей земле? Тоже тысяча? Или больше? А если все они захотят в цари?.. Пустое, Кайафа, — повторил, — вы его уже осудили, так сообщите — за что. И — с Богом! Да, — вспомнил неожиданно, — что это за землетрясение случилось в Иершалаиме? С каких таких пор здесь трясется земля?..

— Бывало и прежде… — пожал плечами Кайафа. — Жертв, насколько мне доложили, нет, только земля за восточной стеной ушла глубоко вниз. Но это не страшно.

— Вот и ладно, — вроде бы успокоился Петр. — Тогда зови своих людей.

И, отодвинув занавеску, оказался в небольшой комнате, явно — в спальне Кайафы. Взял кушеточку, стоявшую у изножья кровати, поставил ее около занавески и прилег в ожидании.

Он хорошо слышал, как сначала пришли священники, как они тихо переговаривались с Кайафой: больше всего их пугала утренняя встреча с Пилатом, которую прокуратор назначил на одиннадцать тридцать утра, ничуть не заботясь о том, что ровно через полчаса наступало время второй молитвы и правоверным — а священникам тем более! — следовало бы помолиться Господу. Хотя бы за то, чтоб он простил их, нарушающих традицию не проливать человеческую кровь в неделю Песаха. Петр полагал, что прокуратор сделал это ненамеренно. Вряд ли он вспомнил о времени какой-то еврейской молитвы. И уж тем более не слыхал о чуде, когда Бог отвел руку Авраама с ножом, занесенным над сыном его Исааком. Пилат, как известно, Тору даже в руках не держал.

Кайафа помощников успокаивал, но Петр чувствовал, что сам он не был уверен в том, что вредный Пилат утвердит решение суда, От Пилата, ненавидящего Кайафу, ждать можно было любой пакости. К примеру, помилования назаретянина. И опять Петр чувствовал — Кайафа не Иешуа, мысли его читались легко! — что первосвященник не слишком волновался. Ну, помилует и помилует. Доментиус же заявил прошлый раз: Пилат — не его, не Кайафы, проблема. Сам пусть и расхлебывает. Как ни забавно, но первосвященник по-прежнему не слишком верил в опасность для себя и Храма от какого-то галилейского Машиаха. Принял это как должное, а все должное для него — почти закон.

Да, еще вопрос — к месту: где Иоанн? Не спросил у Кайафы, а уже поздно. Сейчас приведут Иешуа. Жаль, лучше бы Иоанн был рядом…

Но и впрямь было поздно: Иешуа привели.

Петр услыхал, как он вошел и ясно, без какого-либо малейшего страха, произнес:

— Мир тебе, коэн-гадол Кайафа. Мир и тебе, коэн-саган Йонатан. Мир и вам, коэны Анан и Йосеф.

— Откуда ты знаешь наши имена? — это, судя по голосу, спросил кто-то из помощников Кайафы, и изумления в голосе было — через край.

— Я как-то говорил в Храме вашему священнику: я знаю все, что знает Господь о моей земле и моих подданных. Почему бы мне не знать ваши имена?

— Что это значит: «твои подданные»? — это уже Кайафа, тут уже никакого изумления — одно высокомерие. Так по роли, но так, понимал Петр, и по жизни. Кто ему этот галилеянин? Он уже практически мертв. Вот если только не Пилат… — Ты считаешь себя Царем Иудейским?

— Это ты сказал, — традиционно ответил Иешуа. Петр чувствовал улыбку в голосе ученика. И сразу же — звук пощечины. И голос другого помощника первосвященника:

— Знай, с кем говоришь!

— Что плохого я сказал? — спокойно, никак на пощечину не реагируя. — Если что-то плохое, то объясни, я извинюсь. А если нет, то за что ты ударил меня?

— Уймись, Анан, — с раздражением произнес Кайафа. — Я не давал тебе слова… Ответь, нацеретянин, в таком случае: верно ли сказал?

— Зачем тебе мой ответ, Кайафа? Если я соглашусь: да, я — Царь Иудейский, вы мне не поверите и убьете меня. Если я стану отрицать это, то кем же я буду в глазах тех, кто назвал меня Царем? Спроси людей, Кайафа. Спроси тех, кто дал мне, человеку из рода Давидова, это имя, и пусть они тебе ответят. Меня ты можешь убить, это просто, а всех их? Их много, Кайафа…

— Сколько много?

— Я не считал. Вчера было просто много. Завтра — очень много. А когда ты завершишь свой земной путь и твои потомки, и потомки твоих потомков тоже упокоятся в мире, тогда тех, кто назовет меня Царем Иудейским и Израильским, будет немерено… Пойми, Кайафа, не только люди слышат меня, но и я их слышу. Почему тебе не поверить им, как я им верю?..

— Ты собираешься разрушить Храм и построить новый? Иешуа молчал. Вопрос был трудным для него. Особенно после того, что произошло — а вернее, не произошло! — нынешней ночью.

— Почему ты молчишь? — спросил Кайафа.

— Думаю, — ответил Иешуа. — Вчера я сказал бы: да, это так. Собираюсь. Но сегодня скажу иначе: нет смысла. Тот Храм, который построен Иродом на горе из камней галилейской долины Бет а-Керем и украшен золотом и мрамором Карарры, он давно мертв. Там нет Бога. Пусть пока стоит… А Храм внутри людей я давно начал строить и много в том преуспел, и он заменит все Храмы, известные в земле Ханаанской и далеко за ее пределами…

Ученик умел признавать поражения и делать из них здравые и точные выводы. Не получилось реально разрушить Храм, значит, прав Петр, утверждая идею Храма в душе. Тем более после всего, что сегодня ночью было поведано.

— Только зачем я тебе это говорю? — продолжал Иешуа. — Ты же все равно мне не веришь. Так верь в свой Храм. Верь, что он вечен. Только знаешь пророчество?..

— Пророка Захарии? О Храме?

— Нет. Пророка Иешуа из Нацерета. Твой Храм будет стоять, пока жестокий огонь не начнет разрушать его, пока верхние камни не станут падать со стен и тащить за собой другие камни, пока не останется от него на земле только мертвое поле камней. И я к этому не буду иметь никакого отношения.

Кайафа совершенно искренне засмеялся:

— Когда же это случится, пророк?

— Я бы назвал тебе срок, он уже виден, но ты опять не поверишь. Не томи себя и своих помощников, вам я неинтересен. Отправь меня обратно в пещеру, там сухо, спасибо на этом, и я буду ждать своей судьбы с именем Господа моего в сердце.

— Тебе недолго ждать, нацеретянин…

И зашевелились в зале, чем-то задвигали, загремели, а через минуту за занавеску заглянул Кайафа, увидел Петра-Доментиуса, возлежащего на кушеточке, не сдержался — позволил себе усмехнуться:

— Удобно тебе было, Доментиус?

— Вполне, — сказал Петр и встал. — Все прошло замечательно, хотя согласись, Кайафа, он — умный собеседник, этот Иешуа из Нацерета.

— Я так не думаю, — не согласился осторожный Кайафа, хотя он вообще не думал о Иешуа даже как о человеке — не то чтобы о собеседнике. — Ты знаешь, что Пилат назначил суд на полчаса после одиннадцати?

— Знаю. Не беспокойся. Все будет в порядке… Они вышли в зал. Конспиратор Кайафа не оставил в нем своих помощников: зачем им знать о существовании некоего эллина, который вправе подслушивать за занавеской.

— Ты придешь на суд?

— Вряд ли. Любимый ученик мне доложит… Кстати, а где он?

— Ждет тебя внизу. Он знает о допросе.

— Тоже подслушивал?

— Знает, — упрямо повторил Кайафа.

— Не прощаюсь, — сказал Петр, кладя руку на плечо первосвященнику. Вольность, конечно, но это — за Иоанна, который «ждет внизу». — Я еще увижу тебя, Кайафа. Благодарю за хорошо выполненное дело.

Услыхал мысленное: да уйдешь ты когда-нибудь?! Не стал испытывать терпение хозяина, быстро вышел, спустился вниз. У выхода на каменной скамеечке сидел Иоанн. Увидел Петра, с почтением встал, склонил голову. Двое здоровых охранников-левитов с любопытством наблюдали эту сцену. Иоанна они, не исключено, запомнили, он здесь не раз бывал, а эллина видели впервые. Тогда, когда Петр приходил к Кайафе, у дверей караулили другие. А этим интересно было: что общего между каким-то местным стукачом первосвященника и богатым эллином. Интересно? Пусть мучаются…

Кивнул Иоанну: мол, следуй за мной, И исчез в ночи Верхнего города.

Некоторое время шли молча.

Иоанн спросил:

— В дом к камнерезу?

— Сначала переодеться. А потом — к своим.

— Что мы им скажем?

Петр задумался на мгновенье, потом сказал:

— Правду, Йоханан. Завтра — суд. Ты все слышал?

— Все, — кивнул Иоанн. — Я стоял у входа, по ту сторону двери. А дверь была приоткрыта.

Петр не понял, почему первосвященник так настаивал на термине «знает» вопреки реальному «слышал». Не хотел обижать Пера сравнением с каким-то иудейским шпионом, который тоже подслушивал? Так Петр, в отличие от шпиона, делал это комфортнее — лежа…

— Завтра все мы будем стоять на площади перед крепостью Антония, где объявят приговор Машиаху. Пусть наши узнают его раньше. Особенно — мать Мария. Может, чуть легче им будет завтра.

— Вот тут я сомневаюсь, — не согласился Иоанн. — Легче им не будет никогда.

Он еще не знал, что ошибается.

ДЕЙСТВИЕ — 5

ЭПИЗОД — 1

ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 27 год от Р.Х., месяц Нисан

В доме камнереза никто не спал. Ждали Петра и Иоанна. Иуда и Симон, так и не заметив Иоанна, сумели проследить стражников и арестованного Иешуа до дома первосвященника, но дальше для них входа не существовало. Иуда пытался прорваться в калитку, но был нещадно бит охранниками. Другие охранники множество их созвал этой ночью Кайафа к себе в дом — отняли меч у Симона и тоже сумели отлупить гиганта, пользуясь как численным перевесом, так и неплохим умением драться без правил. Сказано будет в другом месте и в другое время: сила солому ломит. Уж какой прочный пук соломы представляли собой вдвоем мастера кулачного боя, Иуда и Симон, и опыт конных и пеших стычек с римскими воинами за ними числился, а когда человек десять — двенадцать, тоже мастеров — уж сколько их там было, друзья-зилоты не помнили, — против двоих встанут, этим двоим только и остается, что радоваться: живы остались и в общем-то целы.

Иуда отделался синяками, кровоподтеками и напрочь заплывшим глазом. Симону сломали два ребра. Петр плюнул на конспирацию, всадил ему в задницу содержимое аварийной ампулы из своей сумы, попросил у хозяина кусок ткани и туго забинтовал грудь, постаравшись зафиксировать ребра. Он — не Иешуа, наложением рук лечить не умел, а про ампулу никто ничего не спросил. То ли не поняли в суете, то ли не до вопросов было. Завтра-послезавтра Симон станет как новенький.

Все уже знали о приговоре Синедриона или все-таки Совета Храма. Охранники-левиты, оттягиваясь на вредных зилотах, между прочим сообщили им злорадно, что их недоделанный Машиах не просто в подземелье кукует, но кукует в ожидании суда префекта, а уж храмовый суд давно приговорил его к распятию. Если префект не запротивится, — а с другой стороны, что за дело ему до какого-то местного? — то до заката этого самого Машиаха аккуратно прибьют к кресту большими железными гвоздями.

Мать и Мария рыдали в голос, остальные женщины тоже плакали, но одновременно пытались успокоить мать. Петр подумал было: не использовать ли еще одну универсальную ампулку, чтобы привести мать Марию в норму часиков эдак на двенадцать, как раз до конца событий, но решил не вмешиваться в естественный их ход. Пусть все идет, как идет. Симону помог — и хватит.

Иуда был плох. Не в физическом смысле, а в моральном. Сидел в углу комнаты на корточках, качался взад-вперед, как игрушечный ванька-встанька, на вопросы не отвечал, не слышал их вовсе, что-то мычал невнятное. Петр положил ладони ему на голову и внутренне содрогнулся: окатила штормовая волна отчаяния, от которой самому Петру сделалось очень не по себе. Складывалось грустное ощущение, что один из самых здоровых и сильных учеников Петра оказался на поверку удивительно хрупким нравственно. Похоже было, что он взвалил на себя одного непомерное чувство вины за арест Иешуа, за приговор Синедриона, за разгром римлянами бра-тьев-зилотов, за скорую неотвратимую смерть Машиаха, короче — за полный и бесповоротный провал так хорошо и душевно задуманного дела. Психиатры назвали бы это каким-нибудь нервным срывом, прописали бы покой и уединение под присмотром специалистов, капельницы и таблетки, но Петр — не психиатр. Он попытался смягчить приступ отчаяния и вины, хоть в себя Иуду привести, но почему-то ничего не вышло. У самого, что ли, силы к концу подошли?.. Да и не смертельно все это, в конце концов; было и сплыло, пройдет само, время — лучший лекарь. Тем более что не так уж много его осталось: через три дня запланировано Воскресение, вот Иуда в себя и придет, увидев живого Учителя.

Кстати, опять о Каноне. Вот ведь с предательством-то Иуды ничего не вышло, не нужен он был Петру как предатель, да и характер по жизни у него совсем не предательский. Если уж брать однокоренное слово, то вовсе противоположное преданность. Как сейчас видно, преданность до умопомрачения! А ведь в числе апостолов он не значится. И здесь что-то придется придумывать. Но это уж совсем семечки, по сравнению со всем остальным…

Состояние у всех было паршивым. Мудрено ли? Сам Петр, хотя все и организовал, ощущал себя эдаким ученым-препаратором: а вот мы сейчас этот живой экземплярчик вскроем скальпелем, поглядим, что там у него внутри, а потом зашьем. А он потом выживет, господин ученый-препаратор? А этого мы не знаем, мы только по вскрытию специалисты, а что потом — это, господа, к Богу обращайтесь, это, господа. Его прерогатива…

Надо было исхитриться и спуститься вниз, в подвал дома Кайафы: повидаться с Иешуа, хоть парой слов с ним перекинуться, поддержать, в который раз произнести стандартно утешительное: все будет хорошо. Почему не спустился? В голову не пришло? Нет, конечно, при чем здесь «в голову не пришло», просто торопился к своим, сюда, в дом камнереза…

Худо-бедно, но оправдался.

А что «все будет хорошо», то уж формула-то больно укрупнена! Да, по основным параметрам проект «Мессия» завершится, как сегодня почти уверен Мастер Петр, с точностью оптимальной при отклонениях, укладывающихся в допустимые для них нормы. Но это по основным параметрам. А по всяким боковым версиям проект очень далек от нормы. Никого не предавший Иуда действительно — семечки, ерунда. А Креститель, ставший Богословом? А куча несделанных библейских чудес и куда большая куча сделанных, но в Библию не вошедших? А донельзя перепутанная хронология евангельских событий? Да, еще! Откуда взяться апостолу Петру, когда сам Петр, завершив проект, вернется наконец домой, уйдет, к такой-то матери, из Службы, станет, к примеру, директором Музея истории Израиля в современном ему Иерусалиме или, наоборот, уйдет от суеты мира и наймется смотрителем-егерем куда-нибудь в заповедник, в Найроби или в Аскании-Нова? Надо быстро искать Петра среди тех семидесяти, которых придется собрать в Галилее сразу после воскресения Иешуа. Искать достаточно умного и делового, чтобы мог удержать в целостности общину, сохранить ее, начать экспансию христианства в ближние страны. В принципе, наверняка такой толковый найдется, Иешуа сам выбирал их, а он умеет выбирать лучших. Да и Иоанн будет рядом, поможет…

Вот с Иешуа что делать? Он еще о Вознесении не ведает!.. Сложно будет убедить его в необходимости измениться, стать другим, Кем, прикидывал Петр. Апостолом Павлом? Неизвестная пока Петру фигура, но по Истории — очень деятельная, сильная, властная… Характер у Иешуа подходящий, все деяния Павла — завоевательские по сути, он миссионер — от Бога, патриарх миссионерства на земле. Да и большее время он, если верить книге Деяний Апостолов, отсутствовал в Иерусалиме… Хорошая идея! Может быть, может быть… Дело за малым уговорить Иешуа. Уж такое «малое» — больше не бывает!

А время между тем — десять шестнадцать утра. Первую молит-! ву все пропустили, вторая по определению не состоится — суд ее отменит.

Где быть Петру во время суда? По житейской логике — среди учеников, рядом с матерью Марией, поддерживая ее, утешая. Ведь не поймут, если его рядом не окажется… Но по здравому смыслу быть бы ему за какой-нибудь занавесочкой рядом с Пилатом, чтобы подсказать прокуратору слова, какие от него потребуются. Но это значит — мчаться сейчас в свой секретный дом, превращаться в Доментиуса, а после суда — тоже на рысях! — лететь обратно, переодеваться и присоединиться к Крестному ходу, успеть к началу его, да еще ухитриться сделать так, чтобы ученики, и мать, и Мария из Магдалы, и многочисленные рыдающие родственники не заметили отсутствия самого близкого Иешуа человека, названного им своим преемником. Ключи от так и не построенного Царства Божьего легко позвякивали в поясе Петра. Метафора.

Нет, хрен с ним, с Пилатом. Сам справится. Ну, в крайнем случае не выучит цитату про умывание рук. Мало ли и без того работенки евангелистам? Добавим тогда неумытые руки в длинный список неосуществленных боковых версий. Главное Пилат понял и принял. Поломается для виду и сдаст Машиаха священникам… Решено: Петр остается со своими. Без грима, без богатых одежд ни Кайафа, ни Пилат не узнают его в толпе. Это исключено…

Да и никакой занавесочки там не будет, негде Петру прятаться. Если Пилат послушается Петра, то все произойдет не в тесной комнате секретариума. Все произойдет либо во внутреннем дворе крепости Антония, либо — если Пилат точно последует советам эллина Доментиуса и захочет, чтобы его услышало как можно больше людей, — перед воротами в крепость, где крепостные рвы создают некую более-менее просторную площадку, к тому же мощенную камнем. Рвы, вооруженные мечами пешие воины позади рвов, верховые воины за открытыми воротами во дворе крепости — хорошая защита от толпы. От нее же защитит длинный бассейн Стратиона, тянущийся к северу параллельно Терапийону. А поскольку мощёная площадь невелика, то все слова Пилата будут слышны достаточно ясно. Голос у него мощный, командирский…

Это — лучший вариант. Если Пилат все-таки выберет местом суда двор крепости и закроет от толпы ворота в нее, то ни Петр, ни мать Мария, ни ученики туда не попадут. Разве что Иоанн…

Отозвал Иоанна, поделился сомнениями. Решили: если при подходе к крепости окажется, что суд пройдет внутри, Иоанн постарается проникнуть туда, поскольку охранники Кайафы помнят его и вряд ли станут препятствовать. Эллинский вариант Иоанн забраковал вчистую. Сказал:

— Будь человеком, Кифа. Что сделано, то сделано. Выше головы не прыгнешь. А ты побудь со всеми, побудь. Ты им нужен…

Лестно, но грустно. Петру не нравилась формула «что сделано, то сделано». Он всегда все делал до конца и, случалось, прыгал много выше головы. Но тут счел логичным согласиться. Да Иоанн свою миссию усвоил и, знал Петр, выполнит, если придется…

К счастью, не пришлось. Как и надеялся Петр, Пилат решил устроить зрелище по максимуму для ненавидимой им толпы. Уговорил его эллин, несмотря на давно отработанную в Иерусалиме традицию проводить прокураторские суды в закрытом помещении и без лишней публики. Но, в принципе, традиции — не закон, их можно иной раз и нарушить. Что Пилат и сделал.

Но о том Петр узнал чуть позже, а пока он решил поторопиться и прийти всем вместе к дому Кайафы, откуда и должны были повести Иешуа к крепости Антония. Вряд ли кто-то еще, кроме учеников и родни, знал, где находится арестованный Машиах, хотя, конечно, сведения о том могли просочиться из дома первосвященника. Прислуга — не охранники, она не давала клятвы молчать об увиденном в доме хозяина.

К сожалению, народ возле дома уже толпился, немного пока его было, но кто узнал, тот пришел. Охрана пыталась гнать людей, колотила ближайших, палки в ход пускала, но люди терпели. Отходили, прятались в улицах, снова возникали, держась в отдалении от входа. Появление учеников подтвердило слухи об арестованном Машиахе. К ним бросились, начали задавать вопросы, но тут уж Фаддей, Яаков, Андрей, Фома — да никто в стороне не остался! — организовали свою охрану, особенно — для матери, по-прежнему находящейся в маловменяемом состоянии. В отличие от охранников Кайафы, ученики никого не били, просто стали кольцом, оттесняя любопытствующих, коротко отвечали: сами ничего не ведаем; надеемся на лучшее; забрали его ночью; нет, ничем помочь не смогли…

В десять пятьдесят шесть, как обычно отметил Петр, открылись воротца в сад, и оттуда вывалилась немалая толпа вооруженных стражников Храма, в центре которой, почти невидный за мощными фигурами вооруженных мечами воинов-левитов, к тому же надевших на головы римские легкие шлемы с шишаками, шел Иешуа. Позади, тоже окруженные стражей, двигались Кайафа и его помощники. Петр отметил, что помощников стало побольше: всего — человек семь. Это тоже были коэны третьей — а может, и четвертой, Петр точно не знал — стражи. Вся процессия важно проследовала параллельно стене дворца Ирода к стене Верхнего города, спустилась к Терапийону и, не без труда продираясь сквозь толпы народа, заполнивших основную улицу — или все-таки дорогу! — столицы, направилась к крепости Антония. Ученикам и братьям Иешуа, тесно окружавшим своих женщин, пока удавалось не отставать.

Возникал вопрос. Арестованных трое: Иешуа и двое зилотов, пока сидящих в крепости Антония. По евангельской истории распяли тоже троих. Варавва — по той же истории — помилован. Где еще один?

Похоже было, что намечалась еще одна «боковая версия»…

Петр с удивлением отметил, что еще вчера восторженная толпа, впадавшая в экстаз при виде Машиаха, сегодня держалась настороженно, молчаливо. Были выкрики:

— Куда вы его ведете?

— Отпустите Машиаха!

— Машиах, мы здесь, мы верим тебе!

Но не было общего, всегда мощного экстаза. Все понимали: случилось что-то из ряда вон выходящее, из привычного людям ряда, что-то надломилось в машине, запущенной в Галилее и безостановочно мчащейся вперед. Машиах, посланник Господа на земле, Царь Иудейский и Израильский, взят под стражу, как обыкновенный смертный… Возможны два варианта. Или святые люди, коэны, как ни крути, а тоже где-то рядом с Богом обитающие, ошиблись, или Машиах — не Машиах… Ведь куда его ведут? Ясно: в крепость, к префекту римскому. Значит, коэны сочли, что Машиах в чем-то виновен перед ними. Не перед Богом же, он Богом избран. Пусть префект поправит кознов… Но вот почему Бог уже не поправил?

Знакомая до боли картинка, с горечью думал Петр. Вся история человечества полна подобных картинок, где вчерашние апологеты легко становятся сегодняшними сомневающимися и завтрашними ненавистниками. Еще одна не здесь придуманная поговорка: от любви до ненависти — один шаг. Очень верно! Особенно если это касается не одного человека, не близкого-родного, а сотен, тысяч, миллионов. Если это касается толпы! Нет ничего страшнее толпы. Бессмысленно обольщаться, когда она кричит тебе хвалу, но столь же бессмысленно расстраиваться, когда хвала становится хулой. Есть ли среди этих — молчащих и настороженно выжидающих! — те, кто пришел нынче по мысленному или, если хотите, сердечному, душевному, но все равно телепатическому зову Иешуа в Иер-шалаим? Есть, наверно… Что ж они-то выжидают? Или зов стих? Или для Иешуа зрелище молчащей толпы стало нежданным и огорчительным сюрпризом? Вот уж вряд ли!.. Хотя… Он же верил, что разрушит Храм, искренне верил. А не смог, и разочарование лишь Петр сумел умалить, ошеломив Иешуа фантастической для него и в то же время легко принятой им информацией… А кто умалит его разочарование сейчас? Вряд ли Варавва, который сам небось злорадствует: что же ты, Машиах, не поддержал меня, слабаком оказался?..

Как там в старых стихах давно покойного русского поэта: «Где ж твоих приспешников орава в смертный твой, в последний час земной? И смеется над тобой Варавва…» Вспомнил эти строки и неожиданно закончил цитату с личной, адресуемой вполне конкретному человеку, угрозой: «…он бы посмеялся надо мной!»

И осек себя: да в чем он-то виноват, хитрый и сильный придорожный бандюган, знающий только сиюминутную выгоду? Ни в чем не виноват. Живым пророкам верят только до той поры, пока они на коне. А как под конем, так уж и не пророки. Лучше бы умер, как говорится. Другой покойный поэт — что ж это Петра в такой час на поэзию повело! — сказал как-то: «Умереть тоже надо уметь…» Выше смерти Иешуа не было в Истории смертей! Все, кто сейчас усомнился и замолчал, а через час-другой начнет кидать камни и хулить Машиаха грязными словами, завтра или послезавтра задумаются. Точнее, не они — может быть, их дети, которые придут в христианство. А еще точнее — те, кто не знал единого Бога и сможет обрести его, узнав в чем-то верную, правдивую, в чем-то искаженную, в чем-то просто лживую, сочиненную ради спасения идеи Веры абсолютно — вот ведь парадокс! — искренними людьми историю о жившем во имя Веры, принявшем смерть во имя ее, воскресшем и вознесшемся к Богу простым человеком из неизвестно где находящейся Галилеи, которого нарекут сыном Божьим.

Это будет неправдой: он — сын обыкновенного плотника, и мать родила его в привычных женских муках от доброго и верного мужа. Но кого эта «боковая версия» интересует две с лишним тысячи лет?..

Странно, что в самом Израиле христианство останется чужим и чуждым. Иудеи, начавшие путь именно иудаизма под лидерством ученого мужа Йоханаца Бен Заккая после окончания Иудейской войны в приморском местечке Явна, даже не станут впоследствии гордиться тем фактом, что их Великая Религия, не имевшая до того конкретного названия, а бывшая просто Религией, родила две другие, тоже великие — христианство и мусульманство, положив обеим в основу свой Закон, свою Тору, названную христианами Ветхим Заветом. Заметьте: Заветом. То же слово, что звучало как в диалоге Бога и Авраама, так и в диалоге Бога с Моисеем. А смерть и вознесение Христа положили начало Завету новому. Или по канону: Новому Завету. И приняли его — Новый! — люди вне пределов земли Израильской, но во всем почти остальном мире. Почему так? Да просто таковы загадки того, что зовется харизмой личности.

В переводе с греческого «харизма» — благодать, божественная сила, данная Богом человеку для очищения от грехов и спасения души. Да и современное Петру определение харизмы как качество человека, одаренного сверхъестественными способностями, другим людям недоступными, ненамного опровергает греческий оригинал. И то и другое — о Иешуа. И необходимые составляющие харизмати-ческой личности Иешуа присущи полностью. И первое, едва ли не самое главное, чуждость для своих. Вспомнилось сказанное в Евангелии: «Не бывает принят пророк в отечестве своем…» И далее — потерянное в каноне, но возникшее в апокрифе продолжение мысли и ее объяснение: «…да и врач не лечит, знающих его». Это истиняйе слова Иешуа, Петр лично слышал их!.. Поэтому — во всем мире, но не в Израиле. Логично: как можно верить врачу, жизнь которого течет у тебя на виду…

Но вот и крепость.

Хорошо, что сумели не отстать, сумели оказаться у кромки каменной площадки, на которой — ближе к открытым воротам — Стояла деревянная, резная, с витой спинкой, крытая пурпуром кушетка, не замеченная Петром-Доментиусом в часы своего визита к Пилату. Видимо, это и была так называемая «селла» — «кресло правосудия». На кушетке вальяжно возлежал пятый прокуратор Иудеи и Самарии всадник Понтий Пилат. Он же — префект. Он же — гегемон.

Петр верно догадался. Со стороны рвов площадку держали пешие воины, обнажившие мечи. Им даже не приходилось сдерживать толпу: первый ряд ее стоял по крайней мере в метровом отдалении от заточенных лезвий. Позади Пилата, в открытых воротах крепости, маячили всадники в блестящих на солнце кирасах и шлемах, украшенных длинными красными и черными перьями. По три пера на шлем. Сам Пилат на сей раз был одет куда как достойно. Вышитая золотом белая туника, длинная, ниже колен. Золотые сандалии. Легкая кожаная лорика без рукавов, украшенная на груди рисунками листьев и животных и опоясанная гибким бронзовым поясом. И никакого головного убора; тот же короткий ежик жестких волос.

Петр с неким сожалением вспомнил любимый роман и подумал, что «белый плащ с кровавым подбоем» был бы лишним в эту жару, погорячился классик.

Охрана священников Храма осталась у рва, ближе ее не пустили римские воины. Кайафа и шестеро его помощников встали слева от кушетки, а справа, чуть поодаль, стоял Иешуа рядом с зилотами, выведенными из крепости, которых охраняли уже не левиты, а римляне.

— Приветствую тебя, гегемон! — громко и напевно произнес Кайафа.

— Приветствуем тебя, гегемон! — повторили коэны хором.

— И я вас тоже приветствую. — Пилат даже позы не поменял, возлежал вольготно, опершись на локоть правой руки и подложив ладонь под голову. — Что привело вас ко мне? Какого суда вы от меня хотите?

— Справедливого, — видимо, положенной для судебного ритуала формулировкой ответил Кайафа. — Высшего.

— Другого не держим, — сварливо и явно не сообразуясь с ритуалом, сказал Пилат. — Кого судим-то?

— Вот разбойники Варавва и Ахав…

— Зилоты, что ли? — перебил Пилат. — Да знаю я. Мои люди их и повязали. Разбойничье семя, с ними все ясно… Третий кто?

— Иешуа из Нацерета, местечка в Галили Иродовой, сын плотника Йосефа, посягнувший на титул Царя Иудейского…

— Ну а я здесь при чем? — деланно зевнул Пилат. — Царь-то Иудейский? Вам и судить. А я сужу только тех, кто идет против Цезаря нашего… Он из Галили? Я слышал, Ирод Антипа в Иершалаиме. Галиль — это его место. Вот и отведите вашего царя к нему, пусть разберется, царь или не царь. Его вопрос: он же сам помирает, как хочет стать царем Иудейским. Как папаша… Нет, к Антипе, к Антипе, — повторил Пилат и сел, спустив на камни ноги в золотых высоких сандалиях. — А этих — распять. Вопросы есть?

Вопросы были.

Кайафа явно растерялся. Он никак не ожидал столь атакующе грубой реакции на действо, которое эллин Доментиус должен был сам подробно оговорить с прокуратором. Он же, эллин этот хитрый, еще сегодня ночью клялся: с Пилатом все в порядке, поводов для беспокойства — никаких. И вот — на тебе.

Петр, все отлично слышащий и видящий, внутренне ликовал, но-с долей волнения. Пилат оказался способным актером и понятливым учеником, но как бы не переиграть, не пережать. Двадцать два — уже не «очко». Перебор.

И толпа попритихла: что-то непонятное творилось. Может, и не виновен ни в чем назаретянин? Может, и вправду он — Машиах?..

— Подожди, гегемон. При чем здесь тетрарх Ирод Антипа? Свое преступление нацеретянин совершил на земле Иудеи, здесь, в Иершалаиме. К тому, что он творил в Галили, у нас, конечно, есть вопросы, но там он всего лишь проповедовал, а это не преступление. Зато в Иершалаиме он всерьез прилюдно обещал разрушить Храм, поносил коэнов, грозился их извести и, повторяю, называл себя Царем Иудейским, что есть богохульство. Эти преступления достойны смерти, но мы не можем по Закону проливать кровь. Это твое право и твоя обязанность. Так давно договорено…

Пилат поскреб затылок, машинально стряхнул что-то ладонью с плеч: перхоть, что ли, его замучила?.. Сказал раздраженно, обращаясь к Иешуа:

— Подойди сюда, человек.

Воины расступились, и Иешуа подошел к Пилату. Стоял спокойно, никакого страха не выказывал, даже почтения особого не выказал: его назвали человеком, так он и стоит перед человеком.

— Ты что, смелый, что ли? — лениво поинтересовался Пилат.

— Тебя ли мне бояться? — спросил Иешуа.

— А кого ж еще? — удивился Пилат. — Вот прикажу тебя распять, что будешь делать? Иешуа улыбнулся:

— Прикажи. Только делать тогда — не мне, делать — воинам твоим, А мне всего лишь умирать, это — не дело.

— А что ж это?

— Это судьба. Как и рождение. Начало и конец. На все — воля Божья.

— Конец-то можно отдалить…

— Это не в наших силах.

— Твой Бог решает?

— Напрасно усмехаешься. Ты веришь в своих богов, они близки тебе и понятны. Они существуют в человеческом облике и мыслят, как люди… Поправился: — Как мыслили бы люди, будь они богами. Что человек сумеет представить себе как чудо, на что его фантазии хватит, то твои боги и творят. А мой Бог этот мир из ничего создал. Сказано в Законе: «Сначала Бог сотворил небо и землю…» Понимаешь, гегемон, ничего вообще не было. Ни тебя, ни меня. Ни Рима, ни Иершалаима. Пустота. И в этой пустоте — Бог. Какой он, как выглядит, как имя его и есть ли у него имя — разве возможно представить или понять нам, им созданным в самый последний день его шестидневного озарения?

— Постой, — спокойно и всерьез сказал Пилат. — А как же он сотворил людей по своему образу и подобию?

— Не понимай эти термины буквально, поднимись над ними. Видишь, я творю этот цветок но своему образу… — Он протянул руку к Пилату, и над ладонью выросло страннйе, не существующее, по твердому знанию Петра, на планете Земля создание. Иешуа назвал его цветком. Его право. Длинные, разноцветные, постоянно меняющие цвет, горящие изнутри холодным огнем длинные щупальца вырастали из ладони, извивались, переплетались, сбрасывали на камни мостовой ослепительные искры, и искры эти какие-то мгновения не гасли, жили. С таким же успехом создание могло оказаться живым существом, этаким инопланетянином из фантастической книжки далекого будущего литературы, только овеществленное знакомыми Петру гипнотическими возможностями Иешуа. Как храм на ладонях перед фарисеем на дворе язычников, позавчера это было, а кажется — сто лет назад… Не бойся, это всего лишь фантом. — Иешуа сжал кулак, и «цветок-инопланетянин» исчез. По мертво молчащей толпе прошелестел то ли вздох, то ли шепот. Петр ощутил горячую волну ужаса. — Но я создал его по своему образу, то есть по тому образу, который представил, придумал и воплотил я сам. И подобие цветка моему образу — абсолютное. Но это совсем не значит, что он похож на меня. Как и мы на Бога. Он создал нас такими, какими хотел, какими представил на созданной до того земле. Сначала у него возник образ, а после он воплотил его подобие… Образ и подобие — понятия в данном случае только философские, не ищи в них конкретности, как это делают книжники и фарисеи, примитивно и плоско трактующие многозначные слова Торы.

Странно, но Петр не услышал испуга Пилата. Как Иешуа с легкостью принял информацию Петра, так и Пилат не упал в обморок при виде фантома. А вот интерес в нем кипел — невероятный. И еще Петр слышал откровенную симпатию прокуратора к стоящему перед ним осужденному. И возникла она только благодаря самому Иешуа, а не потому, что Петр-Доментиус уговаривал гегемона сделать вид, что поверил назаретянину.

— Как ты это делаешь? — спросил Пилат.

— Не знаю, — улыбнулся Иешуа. — Делаю и — все. Видимо, Бог наделил меня разными способностями. И такой тоже не обнес.

— Поэтому ты считаешь себя избранным Богом?

И опять Иешуа ответил стандартно:

— Ты так сказал. Я сам ничего о себе не утверждаю.

— А то, что ты Царем себя называешь?..

— Тоже не я. Люди. Им виднее.

— А Храм грозился разрушить?

— Зачем? — это спросил уже новый Иешуа, прошедший испытание ночной неудачей. — Вот что я точно говорил — там нет Бога. Храм пуст. Он — только дом кознов, левитов, торговцев. Если я и хочу разрушить Храм, то лишь тот лживый образ его, который коэны вот уже многие годы насаждают в душах правоверных. Их Храм — это дом грязного ритуала. Мой Храм — это дом истинной, чистой Веры и молитвы. Ритуал привязан к определенному месту. К стенам. К жертвеннику. К огню. А для моего Храма не нужны стены. Молиться каждый правоверный может везде, где его настигнет желание. А для Веры вообще не может быть определено место. Никем. Она или есть в душе, или нет ее.

И все-таки Пилат должен был задать последний — официальный! — вопрос:

— Не поднимал ли ты людей на бунт против Империи?

— Что мне Империя? — удивился Иешуа. — Она далеко. И не мне, Сыну Человеческому, решать за Господа. Если он захочет, то и в Риме прозвучит его слово. А он обязательно захочет. Только извини, гегемон, это произойдет не при нашей с тобой жизни.

— Ты умеешь смотреть в будущее?

Иешуа ответил не сразу. Помолчал, огляделся по сторонам, увидел воинов, мертво застывших перед толпой, саму толпу, получившую в подарок только немое зрелище — разговор прокуратора с осужденным велся на незнаемой людом латыни, лишь коэны да Петр с Иоанном все понимали, — поймал взгляд Петра, и Петр услышал совсем неожидаемую им сейчас мимолетную благодарность.

— Учусь, — ответил Пилату Иешуа.

Пилат подошел к нему, положил ему руки на плечи, приблизил лицо к лицу и что-то прошептал на ухо. Иешуа улыбнулся, это было видно, и, что-то шепнув в ответ, отрицательно покачал головой. Странно, но Петр не услышал ни вопроса, ни ответа. Он взглянул на Иоанна, стоящего обок, и тот тоже недоуменно разве руками. Блок у Пилата? Или Иешуа заблокировал обоих? Но зачем? И от кого?..

Пилат легонько оттолкнул Иешуа и повернулся к ожидающим вердикта коэнам.

— Мое мнение таково, — заявил он громогласно. — Вы ошиблись. Нацеретянин невиновен. То, в чем вы его обвиняете, — чушь и хреновина. Но я не стану опровергать ваши дурацкие выводы: в конце концов, какое мне дело до того, кого вы хотите или не хотите казнить? Но вот ведь какая штука, коэны: мне симпатичен этот человек. Он умен и остроумен, а его ответы на прямые вопросы мне нравятся. У вас праздник, верно?.. Вот я и решил — в порядке исключения, конечно, только по причине хорошей погоды и добрых видов на урожай — ввести разок для себя право праздничного помилования. Я милую нацеретянина, отпустите его с миром, а этих двоих ублюдков — распять. Они пошли против Рима… — И элегантно улегся обратно на роскошное свое «кресло правосудия».

Вот вам ответ на сомнения Клэр! Прокуратор сочинил — или нечаянно предвидел его, как будет угодно! — закон, который появится в Риме только через три с половиной столетия; об амнистировании в дни празднования христианской Пасхи заключенных, сначала только не бунтовавших против Императора, а чуть позже — и вообще всех.

И христиан еще нет, и Пасха их еще не придумана, а Пилат уже рискует миловать.

Пока все текло по задуманному и договоренному плану, считал Петр. Тем более — суд идет на латыни. Народ безмолвствует, просто ничего не понимая.

Кайафа рискнул подойти ближе к «селле».

— Прости за прямоту, гегемон, но ты не прав. — Смелым он был все же человеком, осторожным, нерешительным, но — не трусом. Если уж он в чем-то себя убедил, отличник, — не свернешь его даже на ходу сочиненным новым римским правом. Пусть даже «в порядке исключения». — Я признаю твою власть. Но давай спросим народ. В Римском праве есть формула: «глас народа — глас Божий».

— И не подумаю, — ухмыльнулся Пилат. — Ты меня Римским правом не дави. Это не ваша Тора, я его читал и знаю. Там есть и другая формула; «пустой глас народа да не будет услышан». Да и молчит твой народ, как будто языки всем повырывали… Все, Кайафа, проехали.

— Хорошо, ты не видишь его вины в подстрекательстве людей к бунту против нашей Религии. — Кайафа не сдавался, продолжал настаивать, отрабатывал заданное. — Но он же тебе прямо сказал, что его Бог рано или поздно придет в Рим. А что это, если не прямой вызов имперской религии и имперскому правопорядку? Еще раз прости меня, гегемон, но я вынужден буду написать Цезарю Тиберию петицию о том, что ты, не таясь, в открытую поощряешь бунтовщиков против правления Рима даже не в провинции — в самом Риме.

Пилат резко поднялся, шагнул к Кайафе:

— Ты угрожаешь мне, коэн-гадол? Тебе надоело твое место? Кому поверит Цезарь — мне или тебе?

— Я не угрожаю тебе, гегемон. Я просто уважаю наши законы и наши обычаи. И прошу тебя уважать их. Как уважил их Цезарь, когда ты хотел водрузить в Храме свои знамена… Будь справедлив и логичен, гегемон: лучше одному — пусть, по-твоему, и невинному — умереть за многих, чем всему народу пострадать из-за одного. А уж если тебе и захотелось кого-то помиловать, помилуй Варавву.

Все-таки он вел себя достойно и довольно бесстрашно, считал Петр, несмотря на разнузданное хамство прокуратора. Забавно, что они оба толково делали одно и то же дело. Правда, с разных позиций.

— Ну уж вот тебе в одно место, а не Варавва! — рявкнул Пилат, ударив ребром правой ладони по внутренней стороне левого локтя и задрав руку со сжатым кулаком под нос первосвященнику. Исторический, оказывается, жест…

Прошел быстро по площадке ото рва до рва, заложив руки за спину, вернулся, снова пошел. Думал. Или хорошо делал вид, что думал. Остановился. Крикнул куда-то в ворота:

— Воды мне!

Священники застыли, не понимая, что сейчас произойдет.

— Двое солдат, словно только и ожидали приказа, возникли из ворот. Один нес глиняный кувшин с водой, а второй — бронзовую чашу, явно финикийского или египетского изготовления, которую украшала тоже бронзовая коровья голова. Можно было улыбнуться над странной фантазией художника, сделавшего этот сосуд, но не оценить гениальное остроумие Пилата Петр не мог. Он не только отыскал в Торе ну пусть не в Торе, пусть в «Септуагинте», в толковом греческом переводе Ветхого Завета, — стихи об омовении рук, но и отметил, что оное омовение обязано происходить «над головою телицы». Петр-Доментиус в разговоре с другом Понтиём опустил эти слова, поскольку телица по тексту должна быть «зарезанной в долине», а где и в какой долине ее взять Пилату. Так ведь выкрутился, разыскал где-то — неужто люди его прошерстили лавки торговцев поделками из бронзы и меди? — дурную миску с головой коровы и сейчас предстанет перед священниками во всей убедительности их Закона.

Хорошо ли слова выучил?..

Солдат поставил бронзовую емкость между прокуратором и первосвященником, Пилат сложил ладони Горсточкой, кивнул второму солдату: мол, поливай. И принялся тщательно тереть руки.

— В твоем Законе сказано. — Не прерывая процесса, обратился к Кайафе: — «И все старейшины города того, ближайшие к убитому, пусть омоют руки свои над головою телицы… И объявят и скажут: „Руки наши не пролили крови сей, и глаза наши не видели…“» — Стряхнул капли воды на камни, снял с плеча солдатика чистое полотнище, тщательно вытерся. — Я умыл руки, Кайафа. Я чист перед твоим Богом. Так что вся вина за смерть нацеретянина падет на твою голову.

Он отлично выучил слова. Хам хамом, а ума, смекалки и здорового любопытства у него не отнять. Оба — отличные экземпляры: что Кайафа, что Пилат!

Кайафа молчал. Петр чувствовал, что первосвященник потрясен увиденным и услышанным. Потрясен, не верит, не понимает, потому что совсем не ожидал. А народ понял. Зашумел. Кто-то крикнул:

— Он снял с себя вину. Так в Законе…

Петр взглянул на Иешуа: тот смеялся.

Зато Варавве было не до смеха. Как и его подельнику. Никого не пощадил прокуратор, вопреки евангельским утверждениям, а народ безмолвствовал: слова ему никто не давал.

ДЕЙСТВИЕ — 5

ЭПИЗОД — 2

ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 27 год от Р.Х., месяц Нисан

Римские солдаты, охранявшие осужденных, повели их в крепость. Ворота медленно закрылись: процедура подготовки к распятию, по мнению Пилата, не требовала праздных зрителей. Но толпа не расходилась. Более того, опять вопреки евангельским текстам, да и собственным размышлениям Петра вопреки, никто из собравшихся перед каменным пятачком у входа в крепость Антония не Орал хулы развенчанному Машиаху, не пел, не плясал. Наоборот, люди ощущали себя придавленными случившимся, они не понимали, что произошло, не укладывалось у них в головах признанное ими божественное величие Машиаха, Царя Иудейского, и его поистине загадочное ничегонеделание, словно он сознательно шел на смерть. А если сознательно, если смерть для него есть некая цель, пока непонятная апологетам, но явно ими ощущаемая, то стоит подождать, узнать, увидеть продолжение. Что-то да произойдет! Не может посланник Божий, умеющий лечить умирающих и оживлять умерших, разрушать и строить, даже на ладонях своих или собеседника возводить храм или выращивать странный цветок, не может чудотворец покорно и рабски идти на позорную казнь…

Роптала толпа. Недоумевала. Мучилась. Но никто не расходился. Ждали…

Непрерывно рыдала мать Мария. Даже тезка ее из Магдалы давно осушила слезы и все прижимала плачущую женщину к своей груди, укачивала ее, будто малого ребенка. Ученики молчали, как и все кругом. Для них непонятка началась еще сседера, с ухода Иешуа в Гефсиманский сад, в Гат-Шманим, с какой-то отчужденности его qto всех в праздничный вечер, а потом — с полного непротивления аресту. Сейчас она лишь логично — или нелогично! — продолжилась. Ну, говорил он: ударят тебя по правой щеке — подставь левую. Тоже не очень понятно — зачем подставлять, но уж ладно, поверили на слово, как всегда верили, но всегда-то он объяснял сказанное или сделанное, а сейчас он — за воротами крепости, далеко ото всех, и нет объяснений…

Петр мог бы что-то растолковать, но Петр тоже молчал, думал о чем-то своем. И вдруг спросил удивлённо:

— А где Иуда?

— Остался в доме камнереза, — ответил Симон. — Плох он был, совсем идти не мог, слов не понимал. Мы его трогать не стали. Камнерез обещал, что присмотрит…

Петр кивнул согласно: дома так дома. Его мучило отсутствие мысленного контакта с Иешуа. Очень хотелось верить: тот снимет блок, потому что Петр заставил — именно так! — поверить Иешуа в неизбежность и необходимость смерти на кресте, пусть псевдосмерти, техника ее Иешуа доступна, но все же временного исчезновения из списка живых. Петр заставил поверить — Петр должен повести ученика к Голгофе, шаг за шагом его вести, продолжая начатый на Елеонской горе разговор, потому что он, разговор этот, — вернее, непредставимая тема его, заставившая Иешуа поверить Петру, — будет тем наркозом или, если угодно, темвоздухом, который поможет ученику выстоять, вынести самое страшное для него сегодняшнего — публичное унижение, смысл коего не объяснен верящим в него, а без объяснений — непонятен. Иначе: унижение — род предательства. Говоря привычным Библии языком: пастух предает паству, приняв нелогичную смерть…

Хотя почему нелогичную и необъясненную? Сказано пророком Исайей: «Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на нем, и ранами Его мы исцелились».

Мало кто — кроме разве священников — знает сегодня эти слова. Именно их ждут от Петра ученики? Он им напомнит слова пророка. А кто напомнит их тем тысячам, что поверили Машиаху и ради его победы пришли в Иершалаим?.. Еще должен появиться неизвестный пока апостол Павел — только не бросать, не утерять мысль о необходимости его скорейшего появления! — который напишет в Послании к римлянам: «Но Бог свою любовь к нам доказывает тем, что Христос умер за нас, когда мы были еще грешниками». Просто и ясно: мы — грешники, так и не сумевшие до конца, полностью поверить в Царство Божье, поэтому Машиах пошел на смерть, чтобы устыдить нас. И научите верить. Простенько, но всем понятно.

Павлу, конечно, будет легче, коли он появится, уж как и откуда — время подскажет. Но он станет обращаться к единомышленникам, к христианам, а пока и слова-то такого не существует, не говоря уж о движении…

И тут открылись ворота крепости, оттуда вышел пеший отряд воинов, вооруженных не только мечами, но и пиками. А следом шли, вернее, плелись трое осужденных, таща на себе тяжелые деревянные, грубо обструганные кресты. Все трое были людьми не слабыми, в обычное время такая ноша не показалась бы им слишком тяжкой, но сейчас…

Спортивный гуру Петра, некогда учивший его премудростям рукопашных боев, секретам виртуозного владения собственным телом, умению поднимать непосильные обычному человеку веса, любил повторять; сначала убери из головы все плохое, а потом берись за вес. Или — подступай к противнику. Или — садись в растяжку… «Берись за вес» — это сейчас самый близкий пример. Плевать Петру на зилотов, но что до Иешуа, то вряд ли он в силах «убрать из головы все плохое». Слишком много его накопилось, плохого, — и в голове, в душе, а крест тяжел и неудобен и путь длинен. И еще эти римские сволочи по кретинической злобной традиции исхлестали осужденных бичами, исполосовали тела, а Иешуа сверх того нацепили на голову нечто вроде венца, скрученного из местного колючего терновника, который зовется арамейским и длинные кривые шипы которого до крови расцарапали лоб.

Кстати, о пути. Петр назвал привычное имя — «Голгофа», а что это значило, не ведал. Не знал он в Иерусалиме или в окрестностях такого места, никогда не слыхал о нем, а камень, часть которого спрятана за стеклянной стеной в современном Петру Иерусалиме, в Храме Гроба Господнего, вряд ли пригоден для того, чтобы вбивать в него пусть снизу-заостренный, но деревянный и громоздкий вертикальный брус креста. Вспомнил; есть круглый невысокий холм сразу за западной стеной города, неподалеку от башен Иродового дворца. Не он ли считается финалом крестного пути?.. Голгофа — искаженное арамейское слово «гулгулта», вольный перевод на русский — темечко, верхняя часть черепа. Выстроил мысленно маршрут по своему Иерусалиму, по его узким улочкам, заполненным туристами и торговцами всякой сувенирной дребеденью, наложил туристский маршрут, называемый «Виа Долороза» на легко представляемую схему сегодняшнего города. Да, похоже, что именно этот холм назовут Голгофой, все сходится. Сейчас там — обыкновенная городская свалка, одна из многих. Не самое удачное место для смерти…

И сам себя остановил: а почему не удачное? Именно здесь и должен принять мученическую смерть человек, который был избран Богом для самой великой и одновременно удивительно ясной, даже простой цели: открыть миру и людям возможность жить с верой в то, что есть способ сделать жизнь лучше, самому стать чище, детей воспитать в добре… Если и спустя две тысячи лет, когда точное понятие «знаю» в любой области человеческого существования вытеснило зыбкое «верю», вера эта, подаренная Христом, по-прежнему сильна и могущественна. Сруби ветку — и я там, подними камень — и ты найдешь меня под ним… Почему я, думал Петр, должен молиться Христу, изображенному на золотом распятии, украшенном драгоценными камнями, стоящем в богатом храме среди икон в золотых ризах? Он был — нет, пока точнее слово «будет» — распят на свалке, посреди людского, шумного моря, среди нищих и убогих, отчаявшихся и уверовавших, среди тех, ради которых он жил, служил и пошел на смерть.

Высокопарно, но — факт. Он жил среди грешников и умер, провожаемый ими. На грешном месте, ибо что есть свалка?.. И очень не любил праведный Храм за то, что тот велик, богат и надменен.

Парадоксально, но с приходом христианства ничего не изменилось. Во имя Христа понастроили великие, богатые и надменные храмы. То, что он не принимал всем существом своим. Интересно, если бы он увидел наяву то, о чем только начал рассказывать ему Петр, какова была бы реакция?..

Теоретический вопрос. Опустим его…

«Ты слышишь меня, Иешуа?» — спросил мысленно Петр.

И почувствовал ответ:

«Слышу, Кифа».

«Не ставь блок. Я хочу говорить с тобой. Ты не против?»

«Нет, Кифа. Говори. Мне будет легче…»

«Тебе тяжело?»

«Я не крест имею в виду. Я чувствую себя предателем…»

Петр предполагал это.

«Кого ты предал? Тех, кто верил и верит в тебя? Они не остановятся… Знаешь, как будет называться новая Религия, которую начал ты?.. Христианство. От греческого „Христос“».

«То есть Машиах?.. Ты говорил, что все будет освящено моим именем…»

«Прости мне высокий стиль, но сейчас ты идешь путем к бессмертию. И своему, и нашей Веры».

«Ты всегда был склонен к высокому стилю… Странное сочетание: умереть, чтобы стать бессмертным… Я останусь жить?»

«Иешуа, ты меня спрашиваешь?.. Это в твоих силах. Умри для всех — это дело техники».

«Да, я смогу».

«И отключи боль».

«Это совсем просто».

«Один вопрос, если можно… Что тебе шепнул Пилат?»

«Он нормальный мужик, только — раб обстоятельств. Он сказал, что не может спасти меня, но очень хочет. Я ему ответил, что не в обиде на него и не держу зла. Ион успокоился. Ему, как и многим, хватило слов…»

«Человеку нужны слова… Ты сам говорил: кто-то ищет в них отражение жизни, кто-то — ее глубинный смысл».

«Я говорил иначе».

«Суть та же. Вера, которую ты принес и которую назовут христианством, основана всего на четырех коротких историях твоей жизни, на четырех евангелиях…»

«С греческого-„благая весть“?»

«Правильно. Их создателями назовут четырех твоих учеников. Они принесут в мир благую весть о Христе».

«Кого именно и почему только назовут?»

«Иешуа, тебе не тяжело нести крест? Ты же весь изранен…»

«Кифа, не отвлекайся. Ты же знаешь, что я умею убирать боль, а крест не так и тяжел…»

«Между прочим, по евангелиям римляне забрали у тебя крест, потому что ты ослаб и не мог его нести, и отдали некоему крестьянину Шимону Киринеянину, шедшему с поля».

«Так не будет! Что за глупость! Мой крест — мне и нести. Каждый должен сам нести свой крест».

«Хорошие слова! Они станут крылатыми для будущих христиан».

«Ты так думаешь?»

«Я знаю это. Они уже стали крылатыми»:

«Их же никто не слышал, кроме тебя…»

«Значит, услышат. Или от меня, или от тебя — если ты не забудешь к месту сказать их после своего Воскресения».

«Воскресение — это по евангелиям? Ты не ответил: кого назовут их создателями? И почему моя простенькая мысль о своей ноше так противоречит содержанию евангелий? Я об этом Шимоне…»

«Кто создатели?.. Очень трудный вопрос. По моему разумению; двоих мы знаем. Это наш брат Йоханан и бывший мытарь Левин, прозванный Матфеем. Во всяким случае, их имена стоят во главе текстов, а они ли написали или с их слов… Даст Бог — узнаем… Еще одно будет приписано Марку, племяннику Йошиягу, левита, который нас третьего дня впустил в Храм через Овечьи ворота. Он войдет в число твоих ближайших учеников, апостолов, под именем Варнава. А четвертое припишут некоему Луке. Кто он — пока не знаю. Но именно у него в тексте есть ключ к тому, как будут созданы эти четыре твоих жизнеописания. „Как передали нам то бывшие с самого начала очевидцами и служителями Слова, то и рассудилось мне, по тщательному исследованию всего с начала, по порядку описать…“»

«Сначала было Слово?..»

«Как всегда. И как всегда, слово было — Бог».

«Хорошо, Лука не был очевидцем, я не знаю никого под этим именем. Но Йоханан и Матфей — вон они идут…»

«Не знаю, Иешуа, честно — не знаю. Йоханан говорил мне, когда еще был Крестителем, что делает какие-то записи. Я их не читал. Возможно, он напишет сам. Возможно, кто-то — с его слов… Матфей — человек грамотный, бывший мытарь, тоже может сам написать. Но так ли будет — не ведаю… Поживем увидим…»

«Поживем, Кифа?»

«Иного не мыслю…»

Он даже не пытался блокироваться потому что и вправду иного не мыслил, нечего было скрывать от собеседника.

Тот шел легко, улыбаясь мысленной беседе, и люди, бежавшие впереди и сзади процессии, передавали друг другу: он улыбается. Он улыбается — значит, он что-то задумал, как всегда, как обычно. Еще не конец, надейтесь, люди… Хотя были и те, кто не знал о Машиахе, а если знал, то не верила него, кто швырял вслед процессии гнилые фрукты и даже камни, что заставляло солдат — поскольку фрукты и камни не выбирали цели — замахиваться на толпу копьями, больно бить щитами подвернувшихся под бок неловких любопытных. Ну и крики, конечно: «Машиах, мы верим тебе!» — с одной стороны, а с другой — «Кого ты можешь спасти, самозванец, если не спас себя?» Что-то в этом роде, Петр особенно не прислушивался…

Петр и остальные ученики шли позади солдат, поэтому Петр только чувствовал улыбку Иешуа, но не видел лица. Путь оказался не столько длинным, сколько медленным — из-за того, что и солдаты не спешили, и осужденные еле-еле ноги передвигали — это о Варавве и его напарнике, они же не владели способностями Иешуа управлять своим организмом, — да и пока шли на север по отнюдь не широкому Терапийону, очень мешала толпа. Но как только выбрались за городскую стену, повернули к югу, к Иродовым башням, дело пошло быстрее. В два часа шесть минут пополудни были на месте.

Место оказалось — полностью из представлений о нем Петра. Сам он ни разу не гулял, естественно, по свалкам, но имел о них более-менее четкое представление хотя бы по старательно загаженным ближним окрестностям жилья бедноты за городскими стенами. По этим пристеночньм полупещерным муравейникам, где никто не удосуживался отнести пищевые отходы, прочий мусор, экскременты даже пусть на полкилометра от места сна и еды, чтоб не смердило. Чтоб детишки не болели… Грязное все же животное — человек, и так — во все времена. В современных Петру мегаполисах тоже были свои бидонвилли, куда нормальные люди старались не попадать. Тот же север Гарлема в Нью-Йорке — ничего там за минувшие двести лет не изменилось! Бедность и грязь — сводные сестры…

Вокруг невеликого по размерам, зато обильно загаженного и зловонного холма, что позже назовут Голгофой, тоже теснились пещерки, сложенные из неотесанных кусков известняка, откуда, при виде процессии с крестами, немедленно выползли любознательные обитатели. Еще бы: зрелище грядет! Кто-то узнал Машиаха, кто-то не знал его, поэтому реакция местной публики на явление казнимых оказалась той же, что и внутри города. Кто-то вопил славу Учителю, кто-то — хулу. Все это пролетало мимо Иешуа, он не слышал ни славы, ни хулы, он был сосредоточен, как богомол, даже от Петра на время отключился, поскольку предстояла самая страшная — и зрелищная для малопочтенной публики! — церемония: распятие.

Осужденные свалили кресты на землю. Трое солдат начали сноровисто копать ямы для них. Процесс шел легко, земля была податлива, видимо, копана-перекопана не раз, вон — Петр заметил — неподалеку валялись еще не разграбленные, не пошедшие в огонь остатки прежних крестов. Место казни не выбирали — оно существовало и ранее. Как существовали подобные, видал Петр, и на других близких пригородных пустырях. Солдат во все времена понапрасну далеко не ходит и глубоко не роет…

Иешуа позвал Петра:

«Кифа, пусть будет, как должно быть. Ты же читал, знаешь…»

«Мало ли что я читал!.. Как будет, так и будет, а что написано, то еще не скоро напишут. Успеют придумать…»

«Придумать?»

«А как ты надеялся? Евангелия о тебе — это притчи, в которых есть, конечно, реальные факты, но подробности этих фактов, во-первых, в разных текстах поданы по-разному, во-вторых, где-то они есть, а где-то их нет. Это всего лишь притчи… Помнишь, что ты сам говорил нам о притче? „Разве в притче надо искать сюжет, а не философский смысл?“ Верно сказал. Евангелисты напишут то, что ЗНАЮТ, а не то, что ВИДЕЛИ. Опять твоя мысль: знающих всегда много меньше, чем видевших…»

«Ты запомнил…»

«Я люблю тебя, Иешуа. Хочешь — как брата, хочешь — как сына, хотя сегодня я немногим старше тебя. И я один могу быть и знающим и видевшим… Не отвлекайся. Сейчас придет боль. Сосре-, доточься. Уведи ее. Мы еще вернемся к разговору. А позже я скажу, когда тебе умереть…»

«Я не боюсь…»

Однако страшные слова: «Я скажу, когда тебе умереть»!..

Пожалуй, именно сейчас, впервые после огромного перерыва, Петр снова начал вести своего ученика. Более того, давно переставший быть учеником, давно превратившийся в Учителя, Иешуа снова хочет слушать и знать. Петр вновь для него — Учитель и Ведущий, а он — всего лишь ведомый, поскольку не нынче задуманная, просчитанная и доселе ясная и прямая дорога неожиданно круто изменила направление, свернула неизвестно куда — в темноту. Новое знание, к которому только подошел, прикоснулся, — всегда темнота, в которую страшновато входить. Хочется и колется… Можно, конечно, повернуть назад, на привычный путь, на истоптанные собственными подошвами тропинки, где все знакомо, привычно, не страшно и… уже неинтересно. Потому что есть эта темнота. Иешуа, как тот ребенок, который бесстрашно, с чистым сердцем идет на стук, не ведая кто за дверью. И открывает ее — пан или пропал!

Впрочем, у него есть Петр, который знает, что в темноте. Тогда, похоже, что пан…

Если бы точно знать, горько усмехнулся Петр. Коли и знает что, то приблизительно, понаслышке, ощупью ориентируется — в бесконечных поисках выключателя: найдет — вспыхнет свет. Здесь вспыхнет. А дальше — опять темно.

Это он про свое время может много порассказать, а на что Иешуа подробности его, Петра, времени? Ему бы все понять про день завтрашний или, в лучшем случае, про вечер нынешнего. А что Петр может о том поведать? Что должно быть в очень приближенном варианте. А что на самом деле будет — один Бог знает. Но, как обычно, помалкивает. Иешуа не так давно сам назвал Его — немногословным…

Вот в одном Петр уверен точно: Иешуа не умрет. То есть для всех — да, умрет, затормозит сердце, замедлит ток крови, это он умеет, это несложно. До перелома суток, до шести часов, начала шабата, то есть покоя по-древнееврейски, его похоронят… И не в могиле Иосифа Аримафейского, не знает Петр никакого Иосифа Аримафейского…

Хотя точнее сказать — пока не знает. Вдруг да появится стари-, чок библейский. Он и в Библии, как чертик из табакерки, выскочил — неведомо откуда, нигде до сего момента не упоминался. Высокопоставленный и старый уже поклонник Машиаха, выпросивший у прокуратора разрешение на снятие умершего с креста и захоронение его до начала шабата.

Кстати, а нужно ли на самом деле разрешение?.. Петр никогда о том не слышал. Умер — хорони, если есть куда…

Аромат держался в округе — и не захочешь, а умрешь. Пожалуй, дольше всего в этом броске Петр привыкал — и так до конца и не привык! — к запахам. Восток вообще — дело не только тонкое, но и чрезвычайно пахучее, двадцать второй век тому не исключение. А уж первый — это нечто особенное! Нет, Петр не имел в виду роскошные дворцы типа Иродова, где в залах стоял пряный и сладкий запах давно утерянных во времени благовоний, изготавливаемых как раз в Иудее. Или казарменно-конюшенный запах в крепости Антония — и он ненамного перешибал запахи казарм где-нибудь в Сибири, или в Ливии, или в Нигерии, где приходилось бывать Петру от Службы в качестве члена рутинных инспекционных комиссий. И даже не запахи чистоплотных деревенских домишек, как дом Иосифа-плотника в Назарете или рыбаря Фомы в Капернауме, где вкусно пахло овечьей и козьей шерстью, теплым молоком, хлебом, и даже примешивающийся ко всему запах мужского пота не мешал жить… С особым обонянием Петра, когда к реальным запахам прибавляются виртуальные запахи человеческих чувств, существовать в любом броске было затруднительно, чувства с их невероятными ароматами перевешивали явь. Но здесь, на Голгофе, явь напрочь перебила острый запах эфира, нападавший на Петра вместе с чувством боли. Своей или чужой — не было разницы.

Эфир пробивался через вонь Голгофы, когда солдаты начали вбивать в запястья и голени казнимых толстые восьмидюймовые гвозди. И тогда над свалкой внезапно родился и заполнил пространство дикий, звериный, могучий вой. Это кричал Варавва. Пожалуй, не от боли он кричал, крик не усилил для Петра эфирную составляющую. Он кричал от отчаяния, от горечи овеществленного в этих железных гвоздях поражения, от ненависти, потому что она тоже жила в нем, и Петр поймал еле пробившийся в мешанину запахов горький дымок пожара — так для него ощущалась ненависть.

И, прервав вой, Варавва выбросил в духоту дня злые слова:

— Зачем ты соврал мне, нацеретянин? Зачем ты подставил меня, лишенный разума? Умри же в муках, враг, я ненавижу тебя!..

И замолк, как вырубили.

И Петр понял: именно вырубили. Он поймал жесткий приказ, посланный Варавве Иешуа: отключись!

А напарник Вараввы и без того отключился. Слабее вождя оказался, а Пилат сказал: дрались они славно. Или он это об одном Варавве сказал? Забыл Петр… Вот вам, кстати, еще одна житейская аксиома: смерть, особенно ощущаемая физически, сразу проверяет характер.

Похоже, это была последняя мысль Иешуа: «отключись». Петр больше не слышал его. Иешуа отключил свою боль и затаился. Петр чувствовал фон, но еле-еле. Понимал: Иешуа увел себя за пределы сознания, оставив крохотную дырочку для обещанного приказа от Петра: умереть…

Рано было для приказа.

Мать Мария уже не плакала. Она застыла каменным изваянием, смотрела на сына, и глаза ее были пусты и сини, как небо в полдень над Галилеей. Она сейчас не жила — как и сын. Она сама себе отдала приказ. Мария из Магдалы стояла сзади, обняв мать Марию и прижав к себе: боялась, что та упадет. И ученики переживали не лучший момент в своей жизни. Петр чувствовал их всех своим проклятым несчастным носом, он знал, как называлось их состояние, классики литературы давно назвали его красивым термином — «смятение чувств», но для обоняния Петра это «смятение» казалось чрезмерным.

Никогда он так скверно себя не ощущал. Впору самому ложиться и выключаться из реальности. Но не мог, не имел права…

И взлетели в небо черные на контражуре кресты, и закрыли собой солнце, и страшно распахнули руки для смертных объятий еще живые, но уже стоящие за чертой люди.

А солдаты деловито делили одежды распятых, хотя что там были за одежды тряпки затертые. Но они будут не лишними в нищем хозяйстве римских легионеров. И жители окрестных трущоб потихоньку стали расходиться, зрелище закончилось, ничего нового не предвидится. И пришедшие с процессией из Иершалаима молча и убито потянулись назад, в город. Петр и их слышал. Они так и не поняли пока, что произошло. Они все так же, как и там, на месте судилища, у крепости, верили и не верили в случившееся, они еще цепко помнили все слова, говоренные Машиахом, но не могли вспомнить среди них слов: «Я умру…»

Иешуа висел на кресте, будто не гвозди, а только мускульная сила держала его. Прямые руки с шарами бицепсов, выпуклая безволосая грудь, вздувшиеся трапециевидные мышцы, напрягшиеся, широчайшие… Кровь медленно струилась по лицу: крючья терновника мертво впились в кожу…

Один из солдат вдруг уставился на Иешуа, медленно пошел к нему, не понимая чего-то. Петр попытался поймать мысль, но не смог, месиво там какое-то было, ничего толком не сформулировано, пещерный уровень. Но ведь что-то насторожило его в неестественно застывшей фигуре распятого Царя Иудейского, что-то он заподозрил. Он встал внизу, задрал голову. Держал копье на изготовку. И остальные солдаты вдруг заинтересовались поведением товарища, отвлеклись от дележки тряпок, посмотрели на него.

И вот тогда Петр приказал ученику:

«Умри!»

И из Иешуа в то же мгновение словно некий стержень выдернули: он резко обмяк, провис на сразу расслабившихся руках, уронил голову на правое плечо.

Солдат опустил копье, обернулся и равнодушно крикнул на арамейском товарищам:

— Мертв!

Из местных оказался.

— Пошли обратно. Дело сделано, — позвал его кто-то. Видимо — старший. Говорил на латыни.

— А ноги перебить? — уже на скверной латыни спросил солдат.

— Зачем? Этот, в середине, помер. А эти пусть повисят, помучаются. Завтра пошлем кого-нибудь — перебьет. Или местные опередят. Пошли, говорю…

И они тоже ушли.

И вдруг Петр почувствовал крик, пришедший издалека, ворвавшийся в его мозг и больно ожегший, так больно, что запахи пропали, а желание лечь и отключиться стало безразмерным. Но боль исчезла так же внезапно, как появилась, и крик угас, замер на полузвуке. И Петр почувствовал себя пустым и гулким, как пустая и гулкая цистерна для воды, вырубленная в горе.

Он повернулся к ученикам и тихо сказал:

— Все — в дом камнереза. Бегом! Там несчастье…

— Что? — выдохнул Андрей.

— Иуда покончил с собой, — ответил Петр.

Время на дворе было — три часа одна минута пополудни. Третья молитва началась.

А Иосиф из Аримафеи между тем, богатый человек и член Синедриона, не вошедший в число избранных Кайафой для суда над Царем Иудейским, поскольку не числился в близких первосвященнику людях, в эту самую минуту получил от прокуратора Иудеи и Самарии устное позволение похоронить назаретянина до наступления шабата, для чего попросить солдат умертвить его.

Он не знал, что Машиах умер сам.

ДЕЙСТВИЕ — 5

ЭПИЗОД — 3

ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 27 год от Р.Х., месяц Нисан

Иосиф из Аримафеи, как выяснилось меньше чем через час после смерти Иешуа, существовал на самом деле. Он оказался старым худым человеком, с загорелым лицом, словно вырезанным из камня — глубокие морщины создавали такое впечатление, седым, длиннобородым, прямым, как пика римского солдата. Дорогая туника — голубая, шитая золотом — была ему великовата, он подобрал ее простым кожаным поясом, чтобы не парусила, а она все равно надувалась парусом на спине, потому что сразу после ухода солдат на месте распятия поднялся дикий ветер, задул длинными сильными порывами, поднял в воздух всякую свалочную муть и, как ни странно, заглушил зловоние.

Две Марии, Петр и Иоанн никуда с места казни не уходили, ждали делового Левия, который побежал в крепость — узнать, можно ли снять с креста умершего преступника Иешуа-назаретянина и похоронить его до наступления шабата. Ждали и посланцев из дома камнереза в Нижнем городе, которые должны были поведать, что случилось с Иудой, почему хозяин не удержал отчаявшегося. Уме-, ющий думать сразу обо всем, Петр понимал, что с погребением зилота тоже следовало бы поспешить: тело покойного вряд ли сохранится долго по такой жаре. Лучше всего сегодня и похоронить: до шабата. И как ни прискорбно, без обычного ритуала…

Но что ученикам до ритуала! Иешуа тоже будут хоронить хоть и в пределах места захоронений, но без присутствия коэна, без раввина. Только мать и ученики. Ну и молитва, как же без нее… Петр считал, что Иуду тоже надо предать земле в окрестностях Иерусалима и проводить с молитвой. Он был верным учеником Машиаха, и не вина его, а беда в том, что не выдержал бесконечно тяжкого груза крушения надежд. Кстати, о его беде: она еще и в том, что он себя в ней виноватым более других считал…

А время подпирало: успеть бы с похоронами Иуды тоже до шести вечера! Иначе — ждать первого дня недели, то есть воскресенья, а на него, как задумано, назначено совсем другое — радостное! — событие: Воскресение — но с прописной буквы… А ведь, похоже, не успевали они. Придется Петру убеждать учеников, что для похорон Иуды суббота — не помеха. Трудно будет. Даже Иоанн может не поддержать, сильна в нем кумранская закваска… Что ж, убедим другим способом прикажем, заставим, а потом сотрем чувство вины перед Законом. Грешно, конечно, но другого выхода Петр не видел…

И еще — кстати! А сообразят ли ученики, что Петр и Иоанн не станут дожидаться их всех, чтобы похоронить Иешуа? В канонических текстах их присутствие никак специально не оговаривается, но нигде и не упоминается, что их не было. Придут — значит, придут. Петра это не волновало.

Но вернемся к Иосифу из Аримафеи.

Он намного опередил Левия, появившись оттуда же, откуда пришла недавно процессия с осужденными, он торопился, как мог, опираясь на длинный, под стать собственному росту, черный посох с золотым круглым набалдашником, он боялся, что кто-то — ученики скорее всего — снимет Машиаха с креста без официально выправленного разрешения, которое он, пользуясь своим немалым весом в иерусалимском обществе, без труда получил у прокуратора. Пилат, как Иосиф позже сказал Петру, напутствовал его:

— Похорони нацеретянина по-человечески. Он был толковым мужиком…

Лаконично сказано, но это же — Пилат!..

Разрешение было обязательным в традиционно бюрократическом иудейском мире. Не на снятие с креста, конечно, но — на официальные похороны в официальной могиле, выдолбленной в родной для покойного земле Израильской. Ученикам пришлось бы нести тело Учителя в Назарет, где раввин местной синагоги выдал бы им таковое с обязательной для бюрократического процесса взяткой, но все же без особых проблем, поскольку Иешуа родом из Назарета, там и имеет право быть захороненным — в семейной могиле. Но на дворе — июнь, путь до Назарета длинен. Что донесли бы ученики до деревни и сумели бы что-нибудь донести?.. Вопрос не слишком тактичный и не корректно сформулированный, но зато вполне по существу. А хоронить по дороге — последнее дело?..

Клэр права: во всех четыре синоптических текстах нашелся всего один персонаж, который отдал Христу не драгоценные камни, не груду золотых монет, не бутыль с редкими благовониями — он отдал ему самое дорогое, что приобретает человек к закату жизни: он отдал ему свою могилу. Как и положено в этом краю, заранее, задолго до смерти выбитую в склоне Елеонской горы, просторную, сухую, с хорошо обтесанным, большим круглым каменным диском, который мертво закроет вход, достаточно высоко расположенную и имеющую большую ровную площадку перед входом, где могут отдохнуть родственники умершего, полюбоваться успокаивающим видом Иершалаима с величественным Храмом впереди, вспомнить ушедшего от них.

Не всяк имел право на захоронение на Елеонской горе, повыше долины Иосафата с могилами царей, но почтенный Иосиф, член Санхедрина, имел его и получил от реального хозяина Иудеи отдать это право безвестному проповеднику из Галилеи.

И Петр, и мать Мария, и ученики, даже не самая среди всех образованная Мария из крохотной Магдалы, понимали: этот поступок безвестного доселе почитателя Машиаха дорогого стоил. Хотя Петр и вспомнил слова Господа, произнесенные пророком Исайей задо-о-олго до нынешних событий, слова о грядущем Мессии: «Он отторгнут от земли живых; за преступления народа Моего претерпел казнь… Ему назначали гроб со злодеями, но Он погребен у богатого, потому что не сделал греха, и не было лжи в устах его».

Это вам не евангелические тексты со всеми их ошибками, домыслами, перепутанной хронологией. Это уже написано, уже пред-сказано, и не надо даже традиционно обвинять евангелистов в том, что они большинство событий спроецировали с тех, что давно имели законное место в Торе, соединив таким чисто литературным методом жизнь прошлых героев Религии с жизнью героя нынешнего. Как там у Екклесиаста: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем»… Действительно, прав проповедник или все-таки царь Соломон, которому приписывают эту книгу: все повторяется, «и возвращается ветер на круги свои». История многократно подтверждала эту однажды сформулированную, но всегда существовавшую истину.

Иосиф Аримафейский сказал Петру:

— Я много слышал о Машиахе, а потом однажды услыхал его самого — на горе Фавор, когда он вдруг позвал меня туда. Именно вдруг! Будто глас свыше прозвучал у меня в голове: встань и иди ко мне… И я пошел. Ты видел: мы все пришли, насбыло многое множество! И грядущая жизнь всем нам и мне, старому барану, стала видеться иной — лучше, ярче и, главное, честнее. А потом… Знаешь, я выступал против приговора, Кайафа говорил со мной, но не послушал и не пригласил на то заседание Совета, где меньшинство объявило смерть Машиаху. Я ничего не мог поделать, уважаемый ученик Великого, но я решил осуществить предсказание пророка Ешаягу и отдать Машиаху свою скромную могилу… И вновь возвращается ветер на круги свои…

А Кайафа с ним, оказывается, говорил и получил полный отлуп. Пустячок, но приятно.

Намечалось, правда, еще одно — категорическое! — несоответствие Канона реальности. Место захоронения Христа стремительно отдалялось от места распятия, от Голгофы, и переносилось даже не в так называемую «Садовую могилу», которую «открыл» аж в конце восемнадцатого века британский генерал Гордон и которая стала любимым местом верующих протестантов, не допущенных, естественно, к греко-коптско-армяно-католическому «пирогу» Храма Святого Гроба Господня. Могила переносилась через ущелье Кидрон и возникала среди множества прочих могил на Елеонской горе. И сей факт казался Петру очень логичным! Да, Матфей почему-то наврал: никакой могилы в скале Иосиф не высекал, поскольку не было скал вокруг места казни, а настоящую не он высек — люди, ему служащие, но сердечный подвиг его не стал меньше от простой перемены мест. Тем более что в легитимизированной Церковью могиле Спасителя никакого Спасителя нет. Опять, как и в дни Храма с его самой главной, абсолютно пустой комнатой, называемой Святая Святых, люди искренне поклоняются пустоте. Видимо, она притягивает. Как некая дверь в космос, в бесконечность… А время между тем перевалило за четыре пополудни. Никого вокруг не осталось, все ушли. Шабат наступал, время субботы, седьмого дня, святое время святого безделья…

Выслушав высокого благодетеля и высказав ему необходимые благодарения, Петр с Иоанном начали опускать крест с распятым Иешуа на землю. Было непросто. Его следовало выдернуть из земли, а потом осторожно, чтобы не принести вреда Иешуа, перехватить за перекладину и опустить. Поднапряглись, выдернули, перехватили, положили. Безо всякого телекинеза — на одной природной силе, благо у обоих ее-с избытком. Иоанн, мощно напрягшись, рукой выдернул гвозди из запястий и ног Христа. Обильно пошла кровь, что, мягко говоря, не могло произойти после смерти. Но никто этого не заметил, кроме Иоанна.

Тот посмотрел на Петра с немым вопросом Петр кивнул: мол, да, ты все правильно увидел и понял, но не спрашивай сейчас ничего, не время задавать вопросы и особенно искать ответы на них…

Мать и Мария из Магдалы, оторвав рукава от своих туник, обмыли тело принесенной Иоанном водой, бережно, нежно обтерли раны, попытавшись перевязать их, остановить кровь. Но не потребовалось. Потревоженные радикальными действиями Иоанна, раны почти сразу прекратили кровоточить.

Иосиф, не принимавший участия в снятии с креста — стар уже, сил мало, принес с собой тем не менее чистую белую тунику и сделанный из льняного полотна талит с рваными по обычаю кистями, чтобы накрыть тело в гробу.

Петр и Иоанн придерживали тело Иешуа, а две Марии надели на него тунику, накрыли сверху талитом.

Мария из Магдалы обернулась, вскрикнула:

— Наши бегут…

Все-таки успели ученики.

Добежали, запыхавшись. Левий был среди них. Поймав взгляд Петра, отрицательно покачал головой. Не удалось добыть разрешения на похороны. Петр успокаивающе махнул ему рукой. Коротко спросил у Андрея:

— Что Иуда?

— Перерезал себе горло, — тихо и скорбно ответил Андрей.

— Чем?

— Ножи у хозяина острые…

— А куда хозяин смотрел?

— Отлучился на минуту. Плачет теперь.

— Поздно плакать. Надо успеть похоронить брата Иуду до наступления шабата.

— Женщины камнереза уже готовят телок погребению. Он сказал, что знает хорошее место примерно в одном поприще от северных ворот Иершалаима. Как раз по дороге в Галиль. Никто из посторонних ничего не заметит, не узнает и не увидит, ни в чем нас не обвинят. Все-таки — Песах, стражи кругом полным-полно. Вдруг да увидят, что у трупа горло перерезано…

— А ты боишься каких-то обвинений? — зло спросил Иоанн.

— Ничего я уже не боюсь, — сумрачно сказал Андрей. — Отбоялся свое…

Мужчины подняли тело на вытянутые руки и пошли на юг, к Енномовой долине, следуя за Иосифом Аримафейским. Раз ближе было обойти город с юга, посчитал Петр, значит, приготовленная могила находилась тоже южнее Гефсиманского сада, ближе к дороге в Вифанию. Что ж, и это неплохой знак: по знакомой дороге все сегодня уйдут в дом к Лазарю, чтобы начать первый — семидневный — период траура. Суббота пропускается, поскольку — особый день, но численно входит в эти семь дней. Просто все будут сидеть, молчать, шептать молитвы, а в воскресенье, в первый день недели или второй — шивы, то есть траура, придут соседи и приготовят мицву — траурную трапезу, ибо только пророку Иезекилю Господь повелел: «Вздыхай в безмолвии, плача по умершим не совершай; но обвязывай себя повязкою и обувай ноги твои в обувь твою, и броды не закрывай, и хлеба от чужих не ешь». Эти повеления, считает Религия, — только для Иезекиля, а остальным скорбящим надо именно есть «хлеба от чужих». Поэтому поминальную еду готовят соседи…

Все это будет мимо Петра.

Удобное время — шабат. Все заняты молитвой. Никто не заметит отсутствия Петра, а в случае чего Иоанн прикроет его исчезновение с дороги в Вифанию. Петр предупредит его об этом. Но все — потом, после погребения Иешуа, после погребения Иуды… Господи, почему ж именно в последние дни все происходит наперекосяк, ничто из происходящего не соответствует канонам?! Вот и Иуда: мало того, что не предал — даже не повесился!.. Но он и не станет апостолом, хоть тут — все верно, пусть причина и будет названа другой. Но зачем понадобилось обвинять его в предательстве? Кому он помешал в Истории? Неужто нужен был козел отпущения, то есть некий Азазель, чтобы, как принято в святой день очищения грехов, в десятый день месяца Тишри, наложить руки на голову этого козла, исповедуя над ним грехи народа? Так козла, по правилам, отпускали — на то он и «отпущения»! А свалить на Иуду грех смерти Христа — ну не фарисейство ли это, если воспользоваться терминологией самого Машиаха?

Но кто из грядущих христиан узнает, что смерть Христа — вовсе не смерть, что сознательно и планомерно ее подготовили Петр и Иоанн, что Иешуа в итоге узнал о подготовленном и согласился в нем участвовать, и участие было убедительным для всех, и что Иуда здесь — ни сном ни духом?..

Никто не узнает, и слава Богу!..

И все же: почему именно Иуда? Почему именно его выбрали евангелисты в качестве злодея? Может, потому что он один — умер? А остальные остались жить и не на кого было возложить серьезную сюжетную миссию? Что ж, похоже на то: мертвые, как и во все времена, сраму не имут…

А шли между тем споро. Никого из встреченных не удивила столь спешащая процессия с покойником. Понятное дело, надо торопиться: суббота ждать не станет, а Бог не прощает нарушителей обрядов шабата… Простит, считал Петр, некуда ему сегодня деться, ибо Он нынче — здесь, с ними, с Иешуа. Ему нынче не до остальных. Здесь творится главное действо во имя Его — на века, на тысячелетия! Так что шабат ни Ему, ни Петру — не помеха…

Могила оказалась просто роскошной. Петр постарался поточнее запомнить ее местоположение, чтобы — вдруг да выпадет такое! — поискать ее, настоящую, буде когда-либо попадет в Иерусалим… Вообще-то надо бы попасть. Уволиться к такой-то матери или хотя бы взять положенный за минувшие годы отпуск и махнуть в современный ему Иерусалим, в Галилею — пройтись по знакомым маршрутам, посмотреть, что сможет узнать. Мечты, мечты… А могила была даже, если можно так выразиться, двухкомнатной. В первой положено скорбеть живым родичам, приходящим помянуть усопшего, во второй — место самому усопшему, да не просто в комнате, а в специальной нише, дополнительно проделанной в стене. Правда, во вторую комнату покойник попадает примерно год спустя — после полного истлеиия. Только тогда родня соберет останки и уложит в нишу. Жутковатая работенка!.. Кстати, если случится Иосифу уйти в мир иной, где, как сказано в мишне, в учении Талмуда, «у каждого еврея еств доля в грядущем мире», в этом мире он отлично сможет лечь в соседней с Иешуа нише. Не врет Талмуд: равная с Машиахом доля! Чем подтверждается правда евангелистов, похоронивших знатного иудея по соседству с Христом. Подтверждается, однако, факт, но-не место. Ну хоть что-то должно совпасть с каноническим текстом, хоть по мелочи…

Ученики и женщины по обычаю надорвали туники по вороту, не сильно порвали, поскольку обычай обязателен, но он не указывает степени насилия над одеждой. А все они сейчас — далеко от дома, через семь дней им придется идти в неблизкий путь, потому что неловко злоупотреблять гостеприимством Лазаря и сестер на еще тридцать дней траура, а денег, чтобы купить новую одежду взамен порванной, не хватит для всех. Проще зашить, Марфа и Мария найдут чем…

Петр и Иоанн подняли тело вдвоем, внесли его в пещеру, бережно уложили на возвышение у стены, расправив на нем льняной талит. Иешуа и вправду выглядел мертвым — мертвее быть не могло. Петр не раз видел «отключившихся» паранормов, сам «отключался», знал, что иллюзия смерти для окружающих — полная. Луч-шие из знаемых Петром паранормов, особенно — его коллеги, Мастера, — умели потом «включаться» сами, по внутреннему приказу, чаще всего запрограммированному на определенное время еще при «отключении». Более слабым требовался помощник. Петр пока не ведал: сможет Иешуа вернуться во здравие и добрую память самостоятельно, но в любом случае собирался явиться к могиле сразу после похорон Иуды, отстать от группы по дороге в Вифанию. Сам Иешуа «включится», Петр ли ему поможет, но присутствовать при этом Петру необходимо. До утра третьего дня, до официального момента Воскресения, они должны о многом поговорить. Этот разговор нужен и Иешуа и Петру. И не у могилы на вполне удобной горной полянке поговорить, а уйти куда подальше, чтобы в утро третьего дня — или первого дня новой недели — пришедшие к могиле увидели отодвинутый от входа камень-дверь и пустую пещеру.

Уложив тело-Иешуа, Петр попытался пробиться к нему в сознание и приказать не «включаться» до своего возвращения. Когда оно будет?.. Сейчас — пять двадцать семь. Иуду придется хоронить уже в шабат. Бог простит, как утверждалось. Прибавим еще, как минимум, часа три, а то и больше: на путь в Нижний город, на переход к названному камнерезом месту захоронения Иуды, на возвращение к Елеонской горе, к дороге на Вифанию… Дождись, Иешуа, мысленно пробивался к нему Петр. И не знал — удалось или нет. Блок был мертвым.

— Спасибо тебе, Йосеф из Рама-фаим-Цофима, — сказал Петр старику, когда все вышли на воздух, а Симон и Яаков накатили на, вход круглый диск камня. — Я плохой прорицатель, мне далеко до Машиаха, но поверь, если сможешь: имя твое и поступок твой ос-танутся в памяти многих и многих поколений. Не случайно это, наверно, ибо твой город славен рождением пророка Шамуэля, имев-, шего себе откровения Господни.

— За что? — искренне удивился Иосиф. — Я ж ничего особенного не совершил. И к пророку Шамуэлю никакого отношения не имею. Где он и где я?.. Не преувеличивай моих заслуг, добрый ученик, я сделал лишь то, что должен был сделать, ни на перст больше…

— За это и зачтется, — не согласился Петр. — Кто подает вовремя — подает вдвое… Прощай, Йосеф, выпадет случай — встретимся, нет — не поминай злым словом. Долгой жизни тебе…

Он не знал, сколь долгой будет жизнь Иосифа из Аримафеи, и чтоб сие его волновало — так нет.

Обратился к спутникам:

— Надо спешить. Близится перелом суток, надо предать земле тело брата нашего Иуды и успеть до ночи прийти к Лазарю и сестрам.

— Как предать земле? — вслух изумился Яаков, а остальные поддержали его недовольным ворчанием. — Ведь мы не успеем до наступления шабата, а потом — уже грех. Нет, Кифа, надо дождаться утра первого дня. В подземелье дома камнереза холодно, телу Иуды ничего не сделается.

— И правда, Кифа, — робко проговорила мать Мария. Она перестала плакать, держалась стойко. Надо ли удивляться? Траур — это всего лишь процесс, ритуал. Но шабат исключен из ритуала. А Иешуа не вернуть… Железная логика людей спокойно расчетливого века, относящихся к смерти поистине философски! Как, к слову, будут относиться к ней и все те, кто подхватит и понесет учение Христа. Даже поговорка возникнет: Бог дал, Бог и взял. И еще более циничные: жить живым, пусть мертвые хоронят своих мертвецов…

Подумал так и застыдился: при чем здесь расчетливый век! Просто Мария устала лить слезы, устала нравственно и ментально, похороны сына отключили в ней что-то, что не позволяло ни на секунду почувствовать себя живой, но только мертвой, как сын. Или включили — если уж Петр начал пользоваться терминами, относящимися к паранормальной деятельности.

Но следовало к ней, к деятельности этой, и прибегнуть: добром они не пойдут хоронить Иуду, оставят все на послезавтра.

«Идите за мной. — Петр вошел в сознание сразу всех, взял в горсть их волю, безжалостно убрал самостоятельность. — Сейчас мы дойдем до дома камнереза, заберем тело брата нашего, если женщины подготовили его к последнему пути, и пойдем на север — куда укажет камнерез. Мы предадим тело Иуды земле и сразу же направимся в Бейт-Хананию. И мы все успеем совершить до наступления шабата. Мы просто будем слишком долго идти к дому Лазаря, слишком медленно, потому и придем к нему только к ночи…»

Сработало, иного и не предполагал.

Только Иоанн мысленно спросил:

«Намеренно спешишь?»

«Намеренно. Ты поведешь людей в Бейт-Хананию и на подходе к дому „включишь“ их. Пусть не помнят о времени».

«А ты?»

«Мне надо вернуться к могиле Иешуа».

«Он оживет?»

«Ты же знаешь, что он не умер…»

«Так скверно все, Кифа, что начинаешь сомневаться в очевидном, в ощущаемом».

«А ты не сомневайся. Соберись, соберись! Если уж ты начнешь расклеиваться, я один не справлюсь. А впереди еще много дел».

«Я-то соберусь. А что дальше?»

«Дальше ты приведешь мать и Марию из Магдалы через день наутро к могиле».

«И увидим ее пустой».

«Естественно. Иешуа появится чуть позже».

«Я все делаю, как ты говоришь. Но я делаю это лишь в ожидании рассказа о том, что ждать дальше. Ты обещал…»

«Я помню, что обещал. Потерпи. Немного осталось.'Так немного, что хватило бы времени все успеть!..»

Они ушли в Вифанию по внутренним, самым безжалостным часам Петра — в семь пятьдесят две. Было еще светло и жарко. Шли молча, торопливо, угрюмо смотрели под ноги, словно боясь поднять глаза. Слишком много свалилось на них в один день. А если быть точным — в одну минуту, поскольку Иуда будто подслушал смерть Иешуа издалека и следом нанес себе удар ножом. Хорошо, что Петр подавил их сознание настолько, насколько требовалось, чтобы приглушить эмоции, утишить их. Иначе — они сейчас рвались наружу, удержать бы не получилось.

Напомнил Иоанну:

«Следи за матерью Марией. Она — неадекватна. Могут быть осложнения».

«Я знаю. Будь спокоен, Кифа. Делай, что наметил…»

Какое счастье, что есть Иоанн!

Какое счастье, что есть Иешуа, так тоже верно, но Иешуа — это постоянная проблема, постоянное напряжение, пока не достигнутая цель, а Иоанн — он только средство. Надежное, всепонимаю-щее, откликающееся «на раз». Это невероятно много! Если на кого и оставлять общину, которая уже возникла — все-таки двенадцать первых и семь десятков вторых! — так только на него. Впереди опасность развала, разбродов, сомнений и соплей. А Иоанн — сильный, волевой. Властности ему бы побольше — той, что жила в нем до его имитированной смерти. Жила и ушла, поминай как звали. А ведь звали…

Впрочем, есть и Иешуа, и все равно — это именно счастье, только бы вот придумать, как решить проблему с Вознесением. Говорено уже, думано-передумано: ну не захочет он уйти в тень! А ведь придется. Или Петр все же сумеет придумать ему роль на самом свету? Пока, однако, не умеет…

Он отстал от группы на подъеме в гору, где дорога сворачивала в очередную оливковую рощу и ныряла в ложбинку. Отстал, ровно и быстро побежал назад — к могиле. Боялся, что не успеет, что Иешуа сумеет сам себя «включить», а за этим — чего только может не последовать. Предполагать даже не хотелось!

И правильно боялся.

— Когда подбежал, сразу увидел откатанный в сторону от входа Камень и черную дыру пещеры-гроба. Остановился, неожиданно для себя страшась войти в пещеру, и услышал со стороны:

— Ну и чего ты испугался? Темноты? Ведь большой уже мальчик… Резко обернулся: Иешуа сидел на травке, жевал сырую еще смокву, смеялся. Туника на нем была — та, что принес Иосиф.

— Ты меня напугал, — сказал облегченно Петр. — Когда очнулся? Руки-ноги целы? Не болят?

— Полчаса назад… — Иешуа протянул Петру руки. — Болеть — не болят, но и не целы.

Дырки от гвоздей на запястьях страшно чернели запекшейся кровью. На ногах — Петр специально вгляделся! — тоже виднелись раны, пробитые римскими умельцами. Плотниками по человеческому телу.

— Почему не затянул? — спросил и тут же понял глупость вопроса. — Да, конечно, все же будут смотреть, спрашивать…

— Естественно, — согласился Иешуа. — Когда мне воскресать? Послезавтра с утра?.. Время есть, давай разговаривать. У меня вопросов — тьма…

— Понимаю… — медленно сказал Петр. Еще не оформившаяся, даже не словленная мыслишка попыталась выплыть на волю, и Петр усиленно помогал ей, вытаскивал из глубин. И ведь вытащил — как не вытащить такую! Спросил быстро: Ты где талит оставил?

— Покрывало? В могиле. А что?

— Тебя не затруднит еще разок залезть туда? На пару минут, не больше…

— Зачем?

— Хочу проверить одну штуку.

— Пойдем… — Иешуа встал с земли и нырнул в пещеру. Талит смято валялся на каменном полу около ниши, в которую уложили накануне тело Христа. Петр взял его, встряхнул, повернул к свету, еле проникавшему в пещеру сквозь неширокую дыру входа. Да и темнело уже стремительно… Увидел, что хотел: чистым было полотнище, ни пятнышка.

— Ляг на камни, пожалуйста, — попросил Петр, по-прежнему держа талит в вытянутых руках — как мокрую простыню. — На спину. Руки вытяни вдоль тела.

Иешуа послушался. После Воскресения он был явно доволен и мягок нравом.

Петр накрыл его полотнищем. Подумал: получится — значит, матрица может все. Не просто создавать Историю, но и фальсифицировать ее.

— Иешуа, ты можешь сосредоточиться и попробовать перенести на ткань отпечаток своего тела? Лицо, руки, туловище…

— Как перенести?

— Не знаю. Я так придумал, но сам не умею. Попробуй. Это — как рисунки на этрусских вазах. Или на вазах из Айгиптоса…

— Изображения людей? Это же противно Богу! Тем более — в шабат…

— Иешуа, с каких это пор ты стал бояться творить чудеса в шабат? Тебе напомнить?

— Не надо. Я понял тебя, Кифа. Помолчи немного…

Тишина повисла — как в могиле, да простится такое прямое сравнение.

Через минуту Иешуа сказал из-под талита:

— Снимай. Только осторожно. Не помни ткань. Петр взял талит так же, как и ранее — кончиками пальцев — за уголки, как повешенную сушиться простыню. Иешуа легко вскочил.

— Выйдем на свет. Солнце еще не село.

Они выскочили наружу, Иешуа перехватил талит из рук Петра и поднял его к заходящему солнцу. И Пётр увидел, что на ткани, как на фотобумаге в пластмассовой ванночке с проявителем — он помнил этот смешной процесс по старым документальным фильмам, запечатленным на пленках из целлулоида, бережно хранящихся в Музее истории искусств в Париже, — стало появляться мужское бородатое лицо с черными пятнами ранок, руки с явно видными следами гвоздей, веер длинных волос вокруг головы…

— Получилось, — удовлетворенно сказал Иешуа. — Знаешь, ты впервые сам попросил меня сотворить чудо. Рад услужить.

— Ты не мне услужил, — сказал Петр, забирая талит и аккуратно складывая его. — Так можно? Не пропадет изображение? — Иешуа отрицательно покачал головой. Ждал продолжения объяснений. — Ты не мне услужил, — повторил Петр, сложив ткань и засунув ее за пазуху. — Ты, как всегда, Истории услужил. И моей Службе. Я все расскажу, этот отпечаток — не главное. Сначала — твои вопросы…

И сел на траву, приготовившись слушать и рассказывать. Хотел ведь уйти подальше от могилы, чтобы не встретиться ненароком с кем-нибудь, кто раньше срока Воскресения примчится к могиле Машиаха, но не сумел — устал смертельно. Еще ночь впереди, успеют уйти…

А сам думал: ничего себе — не главное! Этот отпечаток на полотне станет одной из великих загадок Истории! Зачем подводить Клэр или, точнее, разочаровывать ее? Ведь это она заявила на давнем и судьбоносном для проекта «Мессия» совещании Большого Совета Службы Времени, что мы — то есть современники Петра — располагаем точным анализом ДНК, взятым со знаменитой Туринской плащаницы, который полностью совпал с тем, что был сделан в лабораториях Службы после возвращения Шестого из первого броска в тридцать третий год. Из того, где Иисус существовал, но — плотником.

Плащаница уже есть. Анализ еще будет. И вся штука лишь в том, чтобы в 1204 году, во время четвертого Крестового похода, некий француз по имени Отто де ля Рош спер в Константинополе кусок льняного полотна с отпечатками крови и пота, чтобы он довез его до родной Франции, чтобы оно снова всплыло в Безансоне спустя полтора века, чтобы уже тогда ее назвали плащаницей Христа, чтобы она попала в Турин в багаже епископа Карло Борромео и чтобы в 1889 году ее наконец сфотографировали бы и следы крови и пота превратились на снимке в портрет снятого с креста человека с отчетливо видными следами гвоздей в запястьях. В запястьях, а не в ладонях, как убеждали мир художники эпохи Возрождения!

До броска Шестого вопрос: кто на полотне? — оставался без ответа. Шестой привез точный ответ. И Бог бы с ними, с евангелическими писаниями, — их «евангелистам подправлять» Петром положено. А Туринскую плащаницу придумал и сделал сам Петр. А еще точнее — сам Христос. Как сделал — этого и до времени Петра никто не раскусил. Но разве суть чуда — в технологии? Да никогда! Суть чуда — в умении вовремя вспомнить!..

ДЕЙСТВИЕ — 5

ЭПИЗОД — 4

ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 27 год от Р.Х., месяц Нисан

Ночь была тихой и теплой, небо — чистым и черным, подсвеченным разновеликими каплями звезд, как театральный задник в вечном спектакле про Синюю птицу. Звезда, естественно, со звездою говорила без остановки, а недалекая отсюда пустыня, как назначено поэтом, послушно внемлила Богу.

Хотелось есть, но по-прежнему лень было двигаться, да и где сейчас найти еду? Спят все…

Говорили вслух, безо всяких телепатических штучек, не боясь, что кто-то услышит. Кому здесь оказаться в такой воровской час? Некому. Да и окажись кто что бы он понял в беседе двух мужчин среднего уже возраста, но, по утверждению Карлсона, бессмертного в мире Петра персонажа, мужчин «в самом расцвете сил»?

Началось с вопросов трудных и абстрактных.

— Кто вы такие? — спросил Иешуа, впадая все же в абстрактную риторику. Как вы живете?

Отвечать на подобный вопрос скучно, бессмысленно, но отвечать надо. Взялся за гуж…

— Люди.

— Каков вопрос, таков ответ. Но он правдив. — Такие же точно, как мы здесь. Богатые и бедные. Бедных по-прежнему много больше… Здоровые и больные. Те болезни, что когда-то были смертельными, научились лечить, но появились новые и тоже смертельные… Знаешь, Иешуа, иногда мне кажется, что Бог намеренно жестко сформулировал отданные Моше десять заповедей, которые Просто невозможно соблюсти — по определению…

— Да, так, — неожиданно перебил Иешуа, — ты, Кифа, услышал мою мысль, я постоянно думаю об этом и еще скажу ученикам. Они должны понимать…

— Скажи, скажи, — согласился Петр. Он не сомневался, что это будет очередная серьезная проповедь, и опять она вмешается сутью своею в лелеемые на земле каноны христианской морали. Посмотрим. — Я лишь о том, что Бог, дав народу Израиля десять категорических запретов, с тех самых пор обозначил начало официальной: борьбы между знанием и верой. Два тысячелетия подряд люди новыми знаниями, новыми открытиями в науках как бы сужают возможности Всевышнего карать их за неповиновение запретам. Чем Бог карает людей? Болезнями. Природными катаклизмами. Войнами… Но люди придумывают лекарства от страшных, болезней, и те перестают быть страшными. Проказа — излечима!

Чума — излечима. Оживить умершего — ерундовое дело, если не затянуть оживление, как ты сделал с Лазарем. Но это — ты. Ты и для моего времени уникум… А люди научились бороться и с природными явлениями — с наводнениями, с извержением вулканов — это такие огнедышащие горы научились бороться с землетрясениями. Люди наизобретали оружия в таком количестве и та-, кого качества, что оно может одним махом уничтожить сразу всехя, все на земле, саму землю сжечь. Поэтому войны стали редкими и локальными… Да люди сами себя почувствовали богами — зачем им соблюдать какие-то древние, истлевшие законы! Но Бог-то и вправду все видит. И не прощает. Потому что вдруг, ниоткуда появляются новые смертельные болезни, и никто не знает, как их лечить, как спасать людей. И вулканы просыпаются там, где горы столетиями были мирными и добрыми. И земля начинает трястись в местах, где никогда не ведали землетрясений. И разливаются реки, которые ни разу не выходили из берегов. И тают льды на Северном полюсе и на Южном, в Антарктиде, и меняется климат, и традиционно урожайные земли перестают родить, и начинается голод, который мы пока еще умеем предотвращать, но это требует усилий многих стран… Вот и выходит, что люди умнеют, перестраиваются, придумывают хитрые средства от Божьих кар, но и Он не стоит на месте. Скажем так: всегда есть опасность очередного потопа или очередного мора. Фигурально выражаясь… Не соблюдающие заповеди должны быть наказаны Всевышним — таково, видимо, Его мнение! — пусть для этого даже Он сломает собою созданные условия существования Земли! Неоткуда взяться потопу в пустыне — с неба прольется, но о своем всевидении и всеведении Бог сумеет напомнить… Впрочем, долго рассказывать, да тебе и не все понятно будет. Северный полюс, Антарктида… Лучше задавай мне вопросы поконкретнее и поточнее… А что до людей… Они такие же, только хуже, потому что многие знания породили не просто многие печали, но еще и невероятную уверенность в том, что не сами знанияпричина печалей, а прорехи в знаниях, и что человек — всесилен и Бог ему не помеха…

— А человек всесилен, — медленно проговорил Иешуа, — это правда. Но онвсесилен, потому что именно Бог изначально дал ему всесилие, но запер его в коробке черепа, а ключ спрятал. Человек всесилен, но пока не знает о том, и, похоже, уверенность твоих современников в собственном всесилии — ложна. Они все еще не нашли ключа oт него и считают всесилием нечто иное; неправильное. Кто-то всегда может чуть больше других и часто умеет овеществить свою возможность. Например, кто-то когда-то изобрел колесо, и всем стало проще передвигаться по земле. Кто-то в земле Айгиптос научился строить великие пирамиды, поднимать к небу стены из гигантских камней — вроде тех, что лежат в теле Храма Ирода… Кто-то, как я понимаю, понял, что время существует всегда и непрерываемо, а значит, можно из одного мгновения перенестись в другое. И придумал способ, как это делать. Но это не всесилие… Ты старше меня на две тысячи лет, хотя совсем недавно казался почти ровесником. Ты поймешь мою мысль легко. Вот эти, умеющие чуть больше других, создают и будут создавать — по камешку! — высокую, наверно даже бесконечную башню знаний. И тот, что кладет верхний камень, знает все про нижние и ощущает себя сильнее прежних. Но он такой же, как прежние, он не сильнее их, не могущественнее, ибо в своем рвении узнать он, как на камни, опирается на знания, оставленные ему предшественниками. Но про нижние камни в его срок знают все — даже те, кто не может больше других. Вон сейчас колесом только ленивый не пользуется, и уж чего с ним, не понапридумали — какие повозки! А тащат повозку либо люди, либо лошади — сама она пока ехать не может…

— Сможет, — вставил Петр.

— Не сомневаюсь. Это легко предположить. Есть уже две точки — время без колеса и время с колесом. Значит, будет третья точка, четвертая, десятая… Прогноз очевиден. Но я о другом. Повторю: Бог создал человека всесильным. Каждый может все, но никто пока не знает, как пользоваться всеми возможностями, заложенными, в нас Господом. Ты можешь очень много. Йоханан может меньше тебя/но тоже — несравнимо больше иных смертных. Почему так? Почему Бог открыл именно вам умение пользоваться некоторыми — далеко не всеми! — внутренними силами человеческого организма? Он отметил вас? Выбрал из тысяч? Почему?

— Не знаю, — пожал плечами Петр. — И никогда не задумывался. Веришь, Иешуа, я вообще мало думал о Боге и плохо верил в Него. Надо было прожить огромный кусок жизни здесь, на этой богоизбранной земле, рядом с тобой, Иешуа, и где-то совсем рядом с Богом, чтобы впервые задержаться на очень простой мыслишке: мы, люди, — всего лишь ведомые, а ведущий нас — в ином месте, которое, может, и впрямь рядом, но его расположение не измеришь земными мерами… Кстати, почему ты ни слова не сказал о себе? Разве ты не сильнее меня и Йоханана вместе взятых? Разве не можешь больше нас?

— Сильнее, — серьезно согласился Иешуа. — И сегодня я действительно могу много больше вас. Но завтра или послезавтра — уж не ведаю, какой срок мне определил на это Господь! — я смогу все.

— Что значит все?

— Не знаю. Но знаю, что все. В этом моя беда, Кифа. Я как собака: понимаю, а сказать не умею. Я знаю, как сделать это или то, я легко делаю это или то, я могу сделать много больше, чем делал, но я не умею объяснить, как я все делаю. У меня нет слов. Потому что Бог сотворил меня всесильным тогда, когда в башне знаний лежат только первые камни. Иначе: знаний пока в мире — кот наплакал, как ты однажды сказал, а зверь этот скуп на слезы. Мне просто неоткуда взять слова, термины для объяснений моих действий. Всевышний со мной, видимо, поспешил. Поэтому и сегодня и, наверно, всегда по любому непонятному поводу люди так легко соглашаются: чудо, чудо! Ведь оно не требует объяснений. А мне они нужны, очень нужны! — Он почти кричал. — Ты — умный, знающий, с высоты построенной за два миллениума башни! — ты можешь дать их мне? Твое время может помочь с ответом?

Что был в силах ответить ему Петр? Что он тоже не понимает того, как Иешуа лечит, воскрешает, кормит голодных, отрывая дно у корзинки… У него самого, у Петра, тоже есть возможности лечить, воскрешать и кормить, но они столь же сравнимы с возможностями Иешуа, как колесо от тачки египетского раба сравнимо с колесом какого-нибудь сверхзвукового шатла. Петр в своих чудесных манипуляциях опирается на технические Приспособления, как калека на костыли. А Иешуа отнимает костыли и заставляет калек ходить влегкую! Да, Петр умеет многое, его мозг работает с большим коэффициентом полезного действия, нежели мозги обычных сапиенсов. Он тоже может снимать боль наложением рук, он говорит и слышит без помощи слов, ему много позволил неведомый Бог. Но башня знаний, с вершины которой он прибыл сюда, еще слишком низка, чтобы объяснить феномен Иешуа!

Кто он — рядом с Иешуа? Муравей рядом со слоном? Или сравнение недостаточно, надо круче? И при чем здесь Всевышний, если матрицу изобрели Техники из времени Петра?

Правда, отсюда, из первого века, с земли, где — по Торе — началась история людей, легко утвердить: именно Бог дал людям (в конкретном случае — неизвестным Петру Техникам или ученым) способность изобрести эту матрицу и, как показывает странное поведения Дэниса лично и руководства Службы в целом, панически испугаться результатов изобретения. Изобретали — не прогнозируя результаты? Странно… Но разве супруги Кюри, к примеру, думали о ядерной весне Хиросимы и Нагасаки?.. Колесо вон тоже кто-то сочинил, не подозревая, что его присобачат к пушкам, танкам или ракетным установкам… Однако похоже, у руководства Службы хватило здравого смысла засекретить изобретение, может быть даже — похоронить его на долгие годы или вообще уничтожить. Ведь любой вопрос Петра о Иешуа, о возможных действиях матрицы, сразу же блокировался Службой: работайте. Мастер, и не злоупотребляйте излишней и вредной любознательностью…

А не значит ли это, что сначала изымаются из пользования все сведения о матрице, а потом исчезает из списка живых ее единственный носитель? Значит, конечно! Для Дэниса сотоварищи Иисус Христос распят римскими солдатами на Голгофе, а уж как он воскрес и еще вознесется — это проблемы Мастера, отвечающего за ход проекта. Главное — не будет на этой земле никого, кто носит р башке злосчастное устройство, оказавшееся обыкновенным артефактом. Поспешил со мной Всевышний, сказал Иешуа. Он, похоже, часто спешит. Вот и с матрицей тоже. Нечаянно или намеренно? И нечаянно или намеренно он объединил два своих поспешных, опередивших время действия — с Иешуа и с матрицей — воедино? Может, проверяет людишек на прочность? На моральную, естественно… Странно это! Неужто Он до двадцать второго века не сумел понять, что моральная прочность созданных Им по своим образу и подобию никуда не годится? Примеров в Истории Ему мало?..

И тут Петра осенила простенькая и одновременно страшненькая мысль, которая по сию пору почему-то не приходила в его умную голову. А ведь Дэнис уверен, что Воскресение и Вознесение — не более чем виртуальные символы. Он и его партнеры не вкладывают в эти слова реального смысла. Христос умер и — точка. Все остальное — религиозное шаманство и обман трудящегося населения планеты. Устроенный, естественно, работником Службы по приказу. То есть Петром… Они не подозревают, что работник Службы собирается оставить главный объект в живых, а с ним — вернее, в нем — и матрицу, которая будет развиваться дальше, дальше, дальше — до упора, если он в ней предусмотрен. И еще дальше — если не предусмотрен. А работник Службы ничего о том начальникам не сообщил. Как быть, господа?..

Петру стало по-настоящему страшно. Впервые в его богатой опасностями и стрессами биографии — так фантастически страшно!

Имитацию смерти Крестителя начальники скушали на раз, поэтому Петр столь легко и без оглядки на Службу шел к сохранению жизни Иешуа, к его возможному перевоплощению — в общем, по проверенной модели «Креститель-Богослов». Одним живым человеком больше — где говорится, что это плохо? Но кто такой для Службы Креститель? Всего лишь один из второстепенных героев пьесы. А Иешуа — главный и единственный герой. С ним самоуправство опасно. Из-за того, что главный и единственный?.. Нет! Петр сейчас предельно ясно понял, что дело давно не в Иешуа, даже не в точных результатах исполнения проекта «Мессия». Это второстепенное, рядовое, рутинное. Главное — судьба матрицы. В двадцать втором веке ее, похоже, решили. Волюнтаристски. Волевым способом. Значит, и в первом решить надо так же, тем более что способ содержится в евангелических текстах, иного не дано. Умрет герой — исчезнет матрица. Не было ее! Никто ее не изобретал! Нам не нужны вторые Хиросима и Нагасаки! Да и результат, как показывает эксперимент с Иешуа, может оказаться — да что там может! уже оказался! — не столько страшнее, сколько непредсказуемее по последствиям. Там что было? Два раза — бах: и всего лишь десятки тысяч погибших. Жаль, кто спорил бы, но в этом случае результат печален, но — конечен. Давно отстроились погибшие города, выросли новые поколения… А представьте себе армию — да не армию даже, а всего лишь взвод! — солдат, в которых матрица развилась до того самого упора или дальше. Представили? Страшно?.. Вот и Петру — тоже…

Но он, каждой клеточкой своего сильно умного и нетривиально развитого организма трясясь от пещерного ужаса, легко представляя себе последствия от даже не массового, а всего лишь малосерийного изготовления подобных матриц, ясно видел одно: он не может сдать Иешуа. По причинам моральным, ментальным, физическим — не может.

Что же он — не понимал раньше, на что идет? Не соображал, что за зверь матрица? Не одобрял подсознательно действия Дэниса, спрятавшего или уничтожившего все сведения о ней, как Петр мог догадываться?

Понимал. Соображал. Одобрял.

Но до этого часа все здравые соображения работали как бы на перспективу: гром не грянет — мужик не перекрестится. А сегодня, вернее, вчера вечером гром грянул. И похоже, перед Петром больше не стоит проблема Вознесения. То есть кем станет Иешуа, вознесшись. Кем станет? Трупом станет. Костями. Пылью. Тленом. Иного в Службе не поймут. И, не исключено, потребуют от Петра вернуться сюда лет через пять и забрать то, во что превратится матрица. Она-то пылью не станет…

И еще одна причина, самая важная, из-за которой он до сих пор тормозил свои страхи где-то глубоко в подсознании, не давал им воли, хотя и подозревал о них. Иешуа прежде никогда не говорил: «Я смогу все!»

— Тебе холодно? — спросил Иешуа.

— С чего ты взял? — попытался удивиться Петр.

— У тебя дрожат руки.

Петр глянул: пальцы тряслись, как в тике. Господи, что ж ты со мной делаешь?.. Или это знак, что мне пора на свалку? Давай не будем спешить, Господи, дай мне еще один шанс…

— Перенервничал. Устал.

— Зачем ты поставил блок? Не хочешь разговаривать?

— Что для тебя мой блок?

— Знаешь, я опять не могу его пробить. Пробовал — не выходит.

— Значит, и я стал уметь чуть больше, чем прежде, — через силу усмехнулся Петр. — Спасибо за информацию, я о ней не знал. Но поверь: блок — это не нарочно. Задавай вопросы.

Он еще успеет подумать о том, как ему поступить. Но одно — несомненно: Иешуа не умрет. Один носитель матрицы в первом веке — это только набор чудес, не больше. Башне знаний еще строиться и строиться, чтобы толково оценить эти чудеса и пошатнуться от них.

А если матрица — это и вправду очередная проверка Богом своих низких подданных, то кто ее пройдет? Дэнис, уничтоживший первопричину, или Петр, сохранивший эту первопричину и тем самым спасший жизнь всего лишь одного человека? И как Бог даст понять, кто прав? Способы у него все те же: болезни, природные катаклизмы, войны… И все же один — может быть, самый главный! способ Петр не назвал: возможность человека — персонально! — положить очередной кирпичик в вышеназванную башню, такой кирпичик, который способен ее разрушить… Сейчас — тот самый случай.

— Ты не ответил на мой вопрос, как будто исчез куда-то, — сказал Иешуа. Ты можешь мне помочь объяснить словами мои поступки?

Петр по-прежнему молчал. На сей раз — думал, что ответить. Руки больше не тряслись.

— А зачем? — спросил он вовсе не Иешуа — себя самого. — Зачем объяснять? Ты же сам сказал: притча — это не урок истории, но урок философии. Вспомни притчу из книги Брейшит о Вавилонской башне. «И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес, и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли». А что, если башня — это и есть башня знаний, а Вавилон не знакомый нам город, а вся земля. И притча эта, ты прав, — не урок истории, а именно философский урок: мол, стройте башню, кладите в нее камни малые и большие, вздымайте стены до неба, надейтесь, что ваше имя останется в веках. Но придет время — и один камень окажется сверх меры, и тогда Господь будет вправе вмешаться и разрушить построенное.

— Почему?

— Ты меня спрашиваешь? Хорошо, слушай. Потому что каждый новый камень в башню знаний — это еще один шаг в длинной череде поступков человека, противоречащих десяти заповедям. Ибо кладущий камень не осознает последствий своего труда, не может предвидеть их — вот грех его. Позволю себе еще одно обращение к Книге Закона: «И возненавидел я весь труд мой, которым трудился под солнцем, потому что должен его оставить человеку, который будет после меня. И кто знает: мудрый ли будет он, или глупый? А он будет распоряжаться всем трудом моим, которым я трудился и которым показал себя мудрым под солнцем».

— Кифа, у меня складывается впечатление, что Господь в твое время дал вам некий знак. Указание на лишний камень. Так?

— Так или нет — откуда знать мне. Может быть, и дал, только его, как и положено, никто не заметил… Я на самом деле о другом. Зачем объяснять дар Божий? Зачем объяснять, как поет птица? Мы знаем, как она поет. Мы придумали всякие синтезаторы звуков и легко можем искусственно воссоздать-пение любой птицы. И что же — нам не нужны птицы? Нужны, куда мы без их пения… Наши корабли и подводные лодки плавают как рыбы. Но разве они заменили нам рыб? Наши летательные аппараты намного опередили тех же птиц. Но они — сами по себе, а птицы — сами по себе… У меня на родине есть старая сказка про курицу, которая несла золотые яйца. Так вот, зачем убивать ее и смотреть, откуда они берутся? Не будет ни курицы, ни яиц… Или еще одна притча — про насекомое сороконожку, которой задали вопрос: с какой ноги она начинает движение…

— По твоей логике, — засмеялся Иешуа, — эта сороконожка должна задуматься и разучиться ходить.

— Именно так.

— Но я же не прошу тебя достать меч и разрезать мне голову, чтобы понять: что там происходит, как я несу свои золотые яйца. Я только хочу услышать ответ: знает ли ваше время объяснение моим поступкам. Пусть я останусь лучше и выше всех ваших знаний, как нтица — лучше этих… как ты назвал… синтезаторов. Они же не мешают птицам петь.

— Ответ тебе нужен? Нет ответа! Извини, Иешуа. Не настолько высоко возведена башня за две тысячи лет, чтобы объяснить тебя… Вот ведь загадка: ты стал легендой, мифом, тебе приписаны возможности, сегодня, в наше с тобой общее время, доступные лишь самому Богу. Ты назван сыном Божьим, а кто усомнится, что сын не наследовал все умение Отца!

— Я не сын Божий. Откуда эта чушь?

— От учеников твоих. Или, как ты любишь множить цепочку, от учеников учеников твоих.

— Мне — тридцать три. Ученики мои — чуть старше или моложе меня. Ты сказал, что две книги обо мне напишут Левий и Йоха-нан. Они оба прекрасно знают, кто я и откуда родом. Особенно — Йоханан. Зачем им врать?.. И даже если эти тексты создадут их ученики, то сделают это с их слов. Левий и Йоханан смогут проверить написанное… Да и я пока не собираюсь умирать, хватит с меня одного раза. Знаешь, мне не понравилось сказанное тобой.

— Во-первых, не только Левий и Йоханан напишут о тебе. Еще будут Лука и Марк, — я говорил, а их мы пока не узнали. И это только те четыре текста, которые официальная Церковь признает каноническими, то есть единственно верными. А много столетий спустя ученые разыщут новые тексты о тебе, будто бы написанные мною, Фомой, Яаковом — о рождении матери Марии, самой Марией и еще каким-то Филиппом… Я не знаю, наш ли это Фома, но именно в его тексте есть твоя любимая фраза о повсеместности Бога — о срезанной ветке и поднятом камне. Но уже там смещены акценты: не Бог везде, а ты сам — везде… И откуда Фома узнает о твоем детстве, в котором, насколько знаю я, не было места никаким чудесам? И почему вдруг Яаков оставит потомкам рассказ о рождении Марии, и Йосеф, отец твой, будет в нем старым и многодетным? Да везде, в каждом евангелии — будь оно каноническим или апокрифическим, не признанным Церковью, — полно вымысла, чтоб не сказать — вранья…

— И в твоем тоже?

— Да не мое оно! Ничего я не писал и писать не собираюсь… Когда я жил себе в своем мире, работал, мотался по времени, я даже не задумывался особо, существовал ты на самом деле или нет? Ну неинтересно мне это было, понимаешь, неинтересно! А потом возникло это задание, я познакомился с двенадцатилетним мальчишкой, по имени Иешуа, и еще с другим мальчишкой — Йохананом, я вырос вместе с вами, как это ни странно звучит. Я лично сделал многое, чтобы опровергнуть евангелические тексты. Например, оставил жить Йоханана, превратил двух человек в одного — Йоханана Кумранского в Йоханана Богослова. Я, как ты знаешь, организовал твое распятие, потому что никто тебя распинать не собирался, жил бы ты себе в своей Галили, и не родилось бы христианство на земле. А ведь я его не придумал, распятие. Я прочитал о нем в евангелиях. Там постфактум — Йоханан Кумранский уже называется Крестителем, а то, что он-делал на Ярдене, — Крещением, хотя до креста тебе еще предстояло идти и идти… И я понял тогда: распятие необходимо, чтобы твоя Вера ушла в большой мир. Это, кстати, я понял только благодаря своим знаниям…

— Вот видишь, и они пригодились… — Иешуа помолчал, словно боясь задать следующий вопрос. Но задал. И он оказался точным и болезненным: — А вам с вашими великими знаниями не страшно вмешиваться в жизнь — в ту, которая есть на самом деле? Вы ломаете одни судьбы и строите другие только затем, чтобы все совпало с вашими знаниями об истории. Этично ли это, а, Кифа?

У Петра никогда не возникал вопрос об этичности его работы. Она была не просто этична, но необходима, ибо, исправляя прошлое, она сохраняла будущее. Поэтому он и ответил, не думая, с ходу, как всегда умел:

— Человек из моей службы встретил в Галили тебя — плотника. Женатого. Родившего детей…

— На ком я был женат? — перебил Иешуа.

— Не знаю, — отмахнулся Петр, — на женщине. На молодой и красивой, на ком же еще…

— Ну и пусть бы так и оставалось.

— Иешуа, я же говорил тебе: есть события в Истории, которые влияют на ее течение тысячелетиями. Распятый Иисус — одно из таких событий. Оно, если хочешь, — краеугольный камень в истории развития человечества, ибо вот с этих самых дней, в которых мы с тобой едим, пьем, ходим, беседуем, с них началось то, что сформировало большую часть человечества, структурировало ее. Единая вера создала стереотип развития сознания, быта, поведения, а христианская Церковь, как институт, объединила миллионы людей, так сказать, технологически. Но — на основе твоей Веры.

— Ты все время говоришь: Церковь, Церковь… Ты это о чем?

— Я это об организации единоверцев. Об организационной структуре.

— О религии?

— Нет, об организованном и структурированном по вертикали сообществе, где в основу положена религия. В начальном варианте — христианство.

— А что, есть и последующие варианты?

— Христианство постепенно стало не единым. Появились разные ветви. Конфессии. Римско-католическая, греческая, ортодоксальная или православная, протестантская, армяно-григорианская, англиканская, коптская… Я, пожалуй, все не вспомню… И это только те, что хотя бы официально признают друг за другом право на существование. А существуют и так называемые секты, которые не признаются теми ветвями, что я назвал, но чаще всего не подвергаются гонениям со стороны гражданских властей. Баптисты, адвентисты, пятидесятники, мормоны… И все эти секты исповедуют христианскую веру.

— А в чем их разница?

— Вероятно, есть какая-то. Не влезал глубоко, не приходилось, да и желания не возникало. В подходе к трактовке тех или иных догматов веры. В традициях богослужения. В языке богослужения. Но основа — одна: Тора или Ветхий Завет и Новый Завет, куда вошли тексты четырех Евангелий, и то, что бьмо после тебя: описание жизни и деяний твоих апостолов и их послания к верующим. Да, еще есть одна странная книга — Откровение Йоханана Богослова, или Апокалипсис.

— Нашего Йоханана?.

— Так считается.

— Значит, у него два текста в Новом, как ты сказал. Завете?

— Вообще-то пять. Евангелие, Откровение и три послания. Если, конечно, это все он. Я сзади не стоял и не подсматривал.

— Ну, это время еще не пришло, — серьезно сказал Иешуа. — Может, и придется постоять и рукой его поводить. Чтоб правду писала… Но почему наша Вера так множественно раздробилась? В чем причина?

— Она всегда одна, — жестко усмехнулся Петр. — Точнее, две: деньги и власть.

— Я предупреждал учеников об опасности сребролюбия и властолюбия…

— Они-то слышали. Но что можно поделать с человеческой природой? Власть, построенная на вере, много сильнее власти, построенной на знаниях. А где власть, там и деньги, куда ж без них… Огорчу тебя, бессребреника. Многие столетия не будет организации богаче Церкви. Она станет владеть душами людей, и власть ее мощно обопрется на страх, живущий в душе каждого смертного.

— Страх чего?

— Страх наказания.

— Что ты имеешь в виду?

— Я все имею в виду. И смерть виновного, когда приговор выносит Церковь. Только ей не понадобится прокуратор и солдаты, она не убоится пролития крови… И отлучение от Церкви, что в определенные времена было хуже смерти. Это как у ессеев: отлученный практически — смертник. Это и конфискация имущества — денег, земли, жилья — в пользу Церкви… Долго перечислять. Бери любое наказание, какое вспомнишь, — не ошибешься: оно было или есть в арсенале Церкви. И ведь что самое гнусное — все делается именем Бога и твоим именем, Иешуа. Правда, в последние пару сотен лет с наказаниями стало полегче. Гражданские законы оказались наконец куда сильнее церковных…

— Значит, Церковь умирает?

— Да упаси Господи! Ни в коем случае! Она просто все время видоизменяется, пристраивается к реальности, ищет свою нишу и обязательно находит. Воспользуюсь опять твоим предсказанием: многие маленькие неправды научились ловко притворяться Большой Верой. Они уже почти ничего общего не имеют даже с теми конфессиями, которые я перечислил, как официально узаконенные. Они живут только ради денег и власти над людьми. Но прикрытие то же — имя Бога и имя Сына Его.

— Мое?

— Твое, Иешуа, как ни жаль мне тебя огорчать.

— И ради всей той неприглядной правды — а я не имею права не верить тебе! — ради этого хаоса, для которого и Страшный Суд покажется доброй молитвой, вы решили исправить прошлое? Вы посчитали, что ошибка — здесь, в моем времени? Вы правильно все посчитали, Кифа? Вы не ошиблись? Может, ошибка — в вас самих?

Может, она случилась через сто лет после моего вчерашнего распятия? Или через двести? Через тысячу?

— Ошибка была именно здесь, в нашем с тобой времени, — устало и безнадежно сказал Петр. — Ты должен был стать Машиа-хом, а не многодетным плотником. Я исправил ошибку. А то, что было после — через сто лет, через двести, через тысячу, — это не ошибка. Это закономерность. «Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги свои». Имя ошибки, Иешуа, — человек. Всегда — человек. Его природа, данная ему Богом. Вот тебе и парадокс…

— Но там же, в книге Когелет, есть слова; «Выслушаем сущность всего: бойся Бога и заповеди Его соблюдай, потому что в этом все для человека; ибо всякое дело Бог приведет на суд, и все тайное, хорошо оно или худо». Почему никто не боится суда Божьего?

— Это просто, Иешуа. Когда слишком долго пугаешь ребенка наказанием, но не совершаешь его, ребенок перестает его бояться. И даже больше: он перестает бояться того, кто пугает. Человек — та еще скотина Божья: брось в грязь его он и там жить станет, брось в боль его — он и к боли привыкнет. Если нет молнии из тучи, значит, можно под тучей существовать. К страху привыкают, как к увечью. А если все увечные?.. В мире слепых зрячий — урод. И еще: ты же обещал проповедь о десяти заповедях, о том, что они созданы, чтобы их нарушать…

— Господи… — Иешуа посмотрел на еще звездное, но уже начавшее бледнеть небо, словно видел там Того, к Кому обратился, — может, ты был прав, когда раскаялся, «что создал человека на земле»?

— Может, и прав был… — согласился Петр и поднялся с травы. — Пойдем, Иешуа, пора. Светает. Нам надо уйти отсюда и переждать один день и одну ночь. Да и поесть не мешает: в животе урчит — больно слушать.

ДЕЙСТВИЕ — 5

ЭПИЗОД — 4

ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 27 год от Р.Х., месяц Нисан

(Окончание)

Пётр привел Иешуа в Нижний город, в свой дом, о существовании которого знали только он и Иоанн. Не считая равнодушных Техников из будущего и любопытных соседей из настоящего. Иешуа не спросил, откуда у Петра такое роскошное пристанище, Иешуа был, похоже, слишком потрясен картиной грядущего мира — с точки зрения религии, его Веры! — картины, мрачно и безнадежно написанной Петром. Он всю дорогу молчал и не возразил даже, когда Петр заставил его надеть на голову заранее припасенный платок и закрыть им лицо. Иершалаим все-таки, Машиаха здесь легко бы узнали…

Он не удивился относительному богатству дома, а для него, плотника и сына плотника из галилейской деревни, — и вообще абсолютному, поскольку с далекого детства не приходилось ему бывать в домах подобного уровня. Разве что у Левия в Вифании, так там не столько дом радует, сколько добротное хозяйство вокруг. Ну, еще у Кайафы, но то не считается: приговоренный к смерти вряд ли обращает внимание на интерьер камеры для допроса… Здесь и сейчас его состояние, как опасливо казалось Петру, было близким к подавленному, хотя в качестве допрашиваемого на сей раз был Петр. Если уж прибегать к сравнениям из допросно-следственной практики, то Иешуа очутился в роли следователя, узнавшего от пытаемого тайну собственного будущего, и оно его отчаянно напрягло.

Суббота только рассвела, шабат был в разгаре, купить еды и питья по дороге возможности не представилось, улицы как вымерли, даже предосторожность с платком оказалась лишней. Петр усадил Иешуа в главной комнате на кушетку перед столом, полез в подпол, порылся в небогатых запасах, с удивлением отыскал, однако, немалый кувшин прошлогоднего вина с залитым воском горлышком — значит, цело, значит, не прокисло, а еще нашел круг чуть подсохшего, но вполне съедобного овечьего сыра и завернутую в тряпицу мацу. Пришла догадка: Иоанн постарался, понял, что Петр приведет Иешуа сюда. Когда успел только все принести?..

Поднял наверх все найденное, выложил-выставил на стол, налил вина в хорошие бокалы.

— Давай выпьем за твое здоровье, — предложил он Иешуа.

— Как это? — не понял ученик.

— Такой у нас обычай: пить вино не просто ради утоления жажды, а за что-то. За здоровье близких, например. За любовь. За счастье.

— И помогает? — не без иронии спросил Иешуа.

— Помогать — не помогает, но пить приятно.

— Тогда давай. Хотя здоровье у меня помощи не требует. Лучше — за мое Воскресение.

— Завтрашнее, — напомнил Петр. — Выпили, закусили сыром с мацой. Небогато, но и на том спасибо. Иешуа поинтересовался:

— А в ваше время вино пьют?

— Еще как! И не столько вино… — усмехнулся Петр. — За две тысячи лет появилось такое количество напитков, причем крепких, сшибающих человека с ног!.. И пьют их, Иешуа, не для того, чтобы утолить жажду, а чтобы нажраться как свинья и вроде бы забыть о своих больших и малых проблемах. Вариант дурмана… А вот изготовление настоящего доброго вина стало искусством. Высочайшим! И пьют вино, как и сегодня, для удовольствия, для хорошего аппетита и, кстати, не больше, чем теперь. Израиль, к сожалению, не принадлежит к числу искусников, хотя свое вино по-прежнему делает.

— А где готовят самое лучшее?

— Во Франции, конечно. Север Римской империи — франки, галлы, дикие народы. Это сейчас они дикие. Все изменится… Да, кстати, именно во Франции вырастет город под названием Кагор, где будут делать красное сладкое тягучее вино, которое в храмах станут выдавать за твою кровь. За кровь распятого Христа.

— Не понял.

— Чего ж тут непонятного? Служба в христианском храме, будь он католический, православный или протестантский, превратится в своего рода театральное действие, где у каждого актера — от высшего церковного чина до самого низшего — появится собственная, веками неизменяемая роль. И все будет так или иначе связано с тобой. Праздник Пасхи — праздник Воскресения Христова. Праздник Рождества Христова. Праздник Крещения Христова — это тот день, когда ты пришел к Йоханану на Ярден… А сколько других праздников, помельче — не счесть!.. Кстати, будет отмечаться и день Усекновения главы Иоанна Крестителя, чего, как мы знаем, не случилось… А святых за две тысячи лет появится — тьма. У католиков — свои, у ортодоксов — свои… А вино кагор в качестве твоей крови… Ну, это будет у католиков вроде бар-мицвы, только обряд назовут причащением и будут давать детям, которые собираются вступить во взрослую жизнь, выпить крови Христа и съесть тела Христа.

— А тело-то из чего?

— Хлеб. В грядущем христианстве окажется много языческих примесей.

— Ортодоксы, католики, протестанты… А есть… как ты назвал? конфессия?.. которая наиболее многочисленна, наиболее сильна?

Петр с секунду задумался. Кажется, пришло время одолжить у Клэр ее роль просветителя непросвещенных. Клэр многого не успела рассказать, Петр успеет куда меньше, но нужен толчок, старт. Подсознательно он понимал, что пусть краткий — бегом! — рассказ о развитии и становлении Церкви, основанной на имени Иисуса Христа, в итоге может привести его, Петра, к так давно разыскиваемому решению о месте и роли Иешуа после неизбежного Вознесения. О котором Иешуа до сих пор ничего не ведает. Пути мысли человеческой неисповедимы…

— Вероятно, и по сей день — католики. Началось-то все с Рима. Уже в следующем столетии знаменитый римский писатель — он родом из Карфагена Тертуллиан напишет о римских христианах:

«Мы недавние. Но мы наполнили вашу империю, ваши города, ваши острова, ваши племена, ваши казармы, дворцы, собрания и сенат». Это — правда: меньше чем через триста лет половина жителей Империи станут исповедовать христианство. А первый христианский храм будет сооружен через двести лет. А через сто лет после строительства первого храма новый римский император Константин, как гласит то ли история, а то ли легенда, в борьбе с соперниками за царство увидит якобы знамение — видение на закатном небе креста, на котором тебя распяли. Он пойдет в битву с твоим именем и победит. И издаст указ о свободе религии. Так закончится трехвековая эпоха яростного преследования христиан в Империи.

— Начало расцвета Церкви?

— Буквально — так.

— Ты что-то имеешь в виду.

— Что-то имею. Лет через сорок после смерти Константина-император Феодосии объявит христианство государственной религией. И все бы хорошо, но только этот момент станет началом уничтожения — вплоть до физического! — любого инакомыслия. Именно при Феодосии власть начнет разрушать языческие храмы и убивать тех, кто не верит в Христа. Грустно, Иешуа, но дух армии Рима-станет духом твоей Религии. Ты остерегал учеников от греха властолюбия и корыстолюбия?.. Триста лет смертей во имя Христа, позорных казней, распятий, триста лет борьбы за право исповедовать то, что ты начал, а твои ученики продолжили, оказались на самом деле еще и годами борьбы христиан не просто за победу Веры, но, прежде всего, за власть и деньги. И борьба эта окажется победной: Церковь получит вволю и того и другого и будет пользоваться обретенными правами и благами, не думая о простых верующих.

— Торжество нашей Веры такими методами?..

— Нашей Веры? От нашей, а точнее, все-таки твоей Веры, тобой начатой и взлелеянной, останется только форма. Римская империя погибнет, разрушенная варварами с севера. Завоеватели очень скоро поймут, что держать подданных в полном подчинении можно только с помощью Церкви, с помощью монотеизма. Раньше римские цезари справлялись с собственными народами могучей армией. Наивные! Армия хороша в ограниченных пределах одной земли, одного народа — с общими традициями, с общей историей. А если началось великое объединение народов или, вернее, их проникновение друг в друга? Тут никакая армия не поможет: она так же не станет единой и крепкой, поскольку набрана будет из разных народов. А Церковь даст всем — и римлянину, и эллину, и франку, и галлу, и бритту, и готу, и гунну, кому угодно! — общие традиции. Пусть насильно даст, пусть навяжет их, но властью гражданской определив власть церковных законов, можно управлять кем угодно и каким угодно числом людей. Проверено веками! Власть — это, прежде всего, страх. Церковь замечательно поняла его силу, которая позволила ей господствовать даже над гражданской властью. Чтобы быть угодной и удобной всем, она впустила в себя много от язычества. Один пример. Верующие опять, как и в годы язычества, стали поклоняться идолам — изображениям всяких святых людей, в том числе твоим изображениям, матери Марии, меня — грешного тоже, Йоханана, множества других, последовавших за нами. Изображения, названные иконами, писались красками на деревянных досках, одевались в золото и украшались драгоценными камнями, им кланялись и кланяются, их целовали и целуют, с ними шли в сражения, они появились в каждом доме, как некая мета безграничной власти Церкви… А главы Церкви — Папы стали сильнее императоров и королей.

— Кто такие Папы?

Не слишком ли я наезжаю на Церковь, обеспокоился Петр. Ведь худо-бедно, а в ее основе-то все же — его Вера, им придуманная. Да что Вера! Он сам — главный камень в основании Церкви!.. Притча во языцех… И сам с собой не согласился: верной дорогой идешь, Мастер. Что-то подсказывало, что сейчас, когда времени нет совсем, когда предстоит принять тучу решений, каждое из которых, как принято выражаться, — судьбоносное, лучше рубить сплеча, Пусть больно, но, как представляется, — действенно. А что до решений, так они и для Иешуа судьбоносные, и для него, Петра, и для всех учеников, которые сидят сейчас в доме Лазаря и не знают, что будет — не через триста лет будет, а завтра. Завтра для них — куда важнее!.. А для Иешуа важнее — будущее того, что он начал. Поэтому нужен шок, счел Петр, и чем больнее окажется, тем легче придет решение. Иешуа — человек, предпочитающий быстрые ходы. И почти всегда — точные, тут у него гроссмейстерские навыки. Если, конечно, не считать момент неудавшегося разрушения Храма… Но тот момент лишним не был! Следом как раз и пришло нужное решение…

— Первый Папа, по определению, — это я, — сказал Петр.

— Кифа, ты и так говоришь слова, которые до меня плохо доходят. И не потому что я их не понимаю, а потому, что у меня в голове не укладывается тобой рассказываемое. Взять идею духовной свободы и превратить ее в полную противоположность — в инструмент угнетения духа — как это можно себе представить?..

— Представить — трудно, согласен. Но знать, поверь, не легче.

— И я говорю то, что знаю, а знаю я маловато. Не моя тема… — с грустью объяснил Петр. — А Папа — это папа, буквально — отец. Глава Римско-католической Церкви. Это поначалу, еще при нашей жизни, то есть твоих учеников, Церковь была единой, а потом она организационно разделилась, и во главе общин, созданных в разных землях и городах, встали так называемые епископы. А через полтыщи лет, уже после падения Римской империи, римский епископ Григорий тихо-тихо так установил полный контроль над церквами всей италийской земли, испанской, земли галлов и бриттов. Там уже к тому времени было сформированное и работающее гражданское управление, и обращение при Григории этих народов в христианство более-менее утишило межнациональные и межгосударственные страсти, стабилизировало ситуацию в Европе… Да, верно, тебе же надо объяснить хотя бы азы географии — реальной, а не по Фалесу или Анаксимандру. И устройство мира не по Птолемею… Ладно, это позже, успеем. А пока поверь мне на слово… Короче, единая религия и единое религиозное правление — пусть из Рима! опять-таки, повторяю, позволило смягчить национальные и державные противоречия. Церковь к этому времени разделилась на две основные ветви — римскую, западную и Константинопольскую, восточную, большой дружбы между ними не наблюдалось, скорее — наоборот. И такое расслоение продолжалось века и внутри самих этих ветвей. Но папство, как неофициально началось с Григория, так продолжается и в мое время.

— А почему тогда ты — первый?

— Придуманный к месту миф. Чтобы оправдать саму идею папства, главенства одного епископа надо всеми католиками. Ты же меня благословил на Фаворе, выделив тем самым из двенадцати.

— Это же ты! Ты со мной — с детства! И потом, я все-таки догадывался, что ты — особый…

— Иешуа, родной, по евангельским текстам я и вправду оказываюсь довольно близким тебе, но никакой я не особый, а всего лишь брат Яакова Зеведеева. Я один из четверки наиболее приближенных, еще двое — это Йоханан и Андрей. А ты выделил в итоге одного меня. И там не объясняется, что я с тобою — с детства, ничего там толком не объясняется. Так что у христианский церкви, помимо Торы, оказалось совсем мало источников для того, чтобы черпать оттуда какие-то традиции или просто придумывать их, но — оправдывая ссылками на священные тексты.

— Я бы хотел прочесть эти тексты.

— Прочесть… — Петр задумался.

Вообще-то неплохо было бы. Сняло бы с него необходимость объяснять, откуда ноги растут. Свело бы вопросы в достаточно ограниченный круг. Можно попросить прислать… А есть ли в Службе текст Нового Завета пусть не на древнегреческом или тем более на арамейском, а хотя бы на латыни? Ну, если не в Службе, так в любой из библиотек любого крупного университета найдется. Пришлют…

— Прочтешь, — сказал Петр. — Вот воскреснешь и прочтешь. Пожалуй, попробую тебе найти на латыни и историю Церкви. Попробую. Не получится — тогда я, малообразованный, к твоим услугам. Все, что знаю…

— Судя по твоим рассказам, ничего доброго о Церкви я не прочту и не услышу?

— Почему? Тот же Папа Григорий был не самый плохой человек. И еще много людей — мученики, отшельники, борцы… Увы, Иешуа, все они, к сожалению, исключения из общих правил. И что с того, что все они в итоге признавались святыми и их лица становились ликами на иконах! Отцы Церкви всегда отличались изысканным лицемерием. Если это выгодно, они и вора святым назовут. Были среди Пап люди получше, были похуже, а были личности абсолютно ничтожные — просто грязные, продажные, аморальные твари. Были и те, кто всерьез и рьяно пекся о развитии Церкви, но опять-таки — не забывая о власти и деньгах, и уж конечно, напрочь не помня о людях, о простых верующих. Они — пыль под ногами. И везде так, не только в католичестве. В моей родной Православной Церкви все шло и идет по тем же накатанным дорожкам. Власть и деньги, власть и деньги… О Боге, Иешуа, вспоминают только к слову. Как, впрочем, и о тебе. Поэтому честные и порядочные люди — особенно умные! — и уходили. Некоторые — от Церкви. От любой — официальной. Некоторые — от Бога… Забавно, но многие идеи современного мне атеизма, то есть проти-вобожия, будут высказаны всего через сто с небольшим лет — неким римлянином, Цельсием, который считается первым серьезным, критиком христианства.

— Он что-то знал?

— Он всего лишь предполагал. И хотя христианство еще вовсю подвергалось гонениям — это конец второго века по твоему рождению, — предполагать грядущее перерождение идеи в антиидею можно было. Умные люди существовали всегда…

— Я бы хотел прочесть, — повторил Иешуа. — Я даже не представляю, что спрашивать. Вопросы переполнили голову, там — мешанина…

— Я слышу, — подтвердил Петр.

Он действительно слышал. Иешуа забыл о блоке, но он не был нужен: мысль Иешуа, всегда четкая и легкочитаемая, когда блок не ставился, превратилась в густую кашу, в грязный и гулкий фон, откуда Петр ничего внятного не мог выудить.

— Может, прекратим? — на всякий случай спросил Петр. — Книги, если будут, то не позже чем завтра. Ты сам все прочтешь, а уж потом — вопросы, милости прошу…

— Нет, — не согласился Иешуа. — Расскажи мне еще о своем времени.

— Что именно? Наука? Техника? Социология? Политическое и гражданское устройство?.. Что?

— Религия, — тихо сказал Иешуа. — Что будет с Верой?

Вот тебе и раз!..

Однажды Клэр предложила Петру поглубже влезть именно в современную ситуацию с религией вообще и религиями в частности, если можно так назвать те сотни, тысячи сект, секточек, движений, группировок, которые расплодились на планете немыслимо, раскололи массу людей, особенно — молодежь, правых и неправых. Причем каждый, естественно, считал себя и свою крошечную веру правой, а всех остальных — не только неправыми, но и враждебными… До сих пор Петр показывал ученику печальную, рваную, нерезкую, но уже написанную человечеством картину мира Веры, а раз написанную, то, стало быть, музейную. Пыльную и под стеклом… Кто в дни Петра в музеи ходит? Только студенты и школьники, да еще туристы, которым не содержимое музея требуется, а лишь сам факт посещения… А теперь, выходит, — о живом говорить надо. О живо больном. О тревожном и даже опасном. О чем он всерьез не ведает, не послушался Клэр, не сходил к коллегам хоть на короткое собеседование. А коллеги свое дело туго знают… Как есть Служба Времени, так в мире Петра работает некая международная Служба по изучению религиозных движений со штаб-квартирой, как ни смешно, в по-прежнему папском Риме. И роль и значение этой Службы для человечества не менее велики, чем Службы Времени. А для современников Петра, вообще не слышавших о существовании его организации. Служба религий, как она сокращенно зовется, стала своеобразным героем двадцать второго века. Куда круче Интерпола! Об «эсэрах» — сокращенно от «Service of religion» — романы пишут, фильмы снимают, сериалы по ти-ви крутят. Атеизм давно не считается опасным — даже для самой идеи Церкви. Опасен политеизм. Опасен как явление. У него две крайности. Первая — уход носителей веры из реальности — сначала, и из жизни — потом, как правило. Вторая — религиозный терроризм, построенный на идее убить мир, некогда убивший Бога. Последняя крайность началась еще в двадцатом веке — с многочисленных групп исламских экстремистов. Их основная идея проста: не надо пытаться понять инакомыслящего — надо его просто уничтожить: мужчину, женщину, ребенка. И плевать на цели высокие, декларируемые лидерами движения: свобода, независимость, величие Аллаха! Эти цели — для боевиков, для фанатов, которые истово идут на смерть, ну и для масс-медиа, конечно. А главное, как и везде, власть и деньги. Только методы уж совсем нечеловеческие. Каин — ребенок по сравнению с такими «борцами веры»… Когда Магомет в юности — шестой век от Рождества Христова — познакомился с современными ему христианством и иудаизмом, когда он, знавший тексты Торы, впал в ужас от того нового идолопоклонничества, к которому пришли, по его мнению, — а в принципе, и на самом деле, — потомки Христа и Бен Заккая, он стал воином, но воином, назвавшим себя пророком Аллаха. И христианский крест превратился по сути его руках в меч. Исламский экстремизм двадцатого века просто растерял на дороге смертей истинные законы магометанства. Какие законы! До них ли, когда идет священная тотальная война? За власть, конечно, и за деньги… А крест в общем-то похож на меч, надо лишь наточить обоюдоостро его длинную часть. И тогда — чем христианство слабее? Ничем, ни в коем случае! Вот и появились своего рода террористы от христианства, взявшие на вооружение ту же порочную и враждебную любому Богу идею разрушения. Кстати, о вооружении. Беда еще и в том, что с оным в мире Петра особых проблем не имеется… Тут впору подумать не об осуждении канонических конфессий, а об их массовой реабилитации. Они-то никаким оружием не бряцают… И о возвращении к Богу подумать…

«Эсэры», конечно, не богоискатели, но в борьбе с тоталитарным террористическим сектантством помощь Бога приняли бы с радостью…

Так с чего начать?

Естественно, не с мусульманских террористов — пусть Иешуа сначала почитает то, что удастся доставить из будущего, пусть поймет, что такое мусульманство и что заставило Магомета создать его… И не стоит начинать с восточных военизированных сект убийц не только душ, но и тел — с мунитов, например, или с Аум Сенрике, тоже возникших в двадцатом и не уничтоженных по сей день. И не с новых — «самураев Миллениума», «драконов Меконга» и прочих. Этих можно для скорости пропустить, хотя все они вполне укладываются в опасную тенденцию. Но полезней для Иешуа и интереснее — если сей термин вообще сюда подходит — будет рассказ о террористах-христианах.

О «Братстве белых Ангелов», рожденном, к сожалению, в России, которое за минувшие полвека расползлось по Европе, залетело в Америку, объединило только славян, тем самым объявив о своей расистской основе. Начиналось с чистоты русских традиций, попранных Православной Церковью, с ухода в дремучее старообрядчество, но, в отличие от истинного старообрядчества, — не с отрицания миром и службой Богу «продавшихся дьяволу попов», но начавших бороться с ними мечом, то есть не конкретным мечом, но вполне современным огнестрельным оружием — от вечно модифицируемого «калаша» до скорострельных авиационных пулеметов, а в последние годы у них появилось и лазерное оружие. И борются они уже не только с «попами», но и с властью, поощряющей, как они считают, деятельность «попов», и с российскими, а теперь и мировыми олигархами неславянского происхождения. О власти они пока не помышляют. А деньги? Деньги-то нужны. И у олигархов их больше, чем у «попов»…

Или начать с «Всадников Апокалипсиса», «взрывателей», которые задались целью не ждать конца света, а по мере сил приблизить его. Силы и средства у них есть. Идея — спровоцировать Армагед-дон, иными словами — столкнуть «плохих» и «хороших» в последней битве и вывести «своих» в Царство Божье. А для провокаций славно и стадионы, полные народа, взрывать, и самолеты, и океанские лайнеры. У «Всадников» нет национальной окраски, они космополитичны по определению. Петр знает, что «эсэры», профессионально вылавливая и уничтожая отдельные бригады террористов, тщатся выяснить источники их финансирования, потому что «Всадники» никогда ни от кого не требуют выкупа, а без денег не только стадион общественный сортир не взорвешь. Пока не получается — выяснить…

Или вспомнить о «Группе сна», которая вообще не афиширует себя, но ее метод — добровольный групповой уход из жизни десятков людей в разных странах Запада — действует уже лет двадцать, а каждый раз оставляемые «прощальные святые вести» в виде писем, аудио- и видеозаписей настойчиво и тупо объясняют: «Нас позвал Иисус из мира боли и грязи»… И впрямь Иешуа интересно будет узнать, кого он «зовет»…

Или все же начать с самой для Петра отвратительной, самой загадочной — и тоже уже мирового значения! — секты «Мир детей», члены которой похищают только детей: и массово, и индивидуально — из семей, из школ, из детских садов. И ни полиция стран похищения, ни Интерпол, ни сами «эсэры» никогда не находили ни кого-либо из похищенных, ни их трупов. Исчезли все! Как в иное измерение ушли. В Царство Божье, открытое Иешуа… Все в мире видели на телеэкранах лидера секты — преподобного доктора Иешуа Ханоцри (самое грустное, что имя и фамилия подлинные, и докторское звание получено в американском Гарварде, и родился он во вполне реальном роддоме в славном Городе Большого Яблока), который любит после особо массовых акций присылать на телестудии ведущих мировых компаний свои длинные интервью, где называет себя прямым потомком Иисуса Христа (читай имя и фамилию) и объясняет, что дети не умерли, а попали прямиком на небо, поэтому искать их на земле или под землей бессмысленно. Взрослые давно погрязли в грехах, а детей еще можно спасти… Где спасти, как, в каком виде? Нет ответа… Ханоцри объявлен в розыск и «эсэрами», и Интерполом, но безрезультатно. Отдельных боевиков — да, ловят. Но они всякий раз умудряются покончить собой до первого допроса…

И уж нельзя забыть вечных, невероятно расплодившихся и активизировавшихся сатанистов, которые чем дальше, тем больше обижены на Христа, не принимающего их вызов на смертельную битву и вообще запамятовавшего об обещанном Втором Пришествии. Этих ловят, судят, приговаривают к разным срокам заключения, но они множатся, как тараканы…

А за самыми страшными, самыми, как принято писать в масс-медиа, «продвинутыми», самыми агрессивными — сотни более мелких, менее шумных, на вид — вполне мирных, не покушающихся на жизнь, а только на души и сознание паствы. Но уж если они посягнули на душу или сознание, то можно быть уверенным: и то и другое целиком принадлежит секте. Иной раз подумаешь: лучше смерть, чем такое существование…

Умные ученые-социологи, яйцеголовые знатоки логично объясняют взрыв сектантства, в том числе и тоталитарно-агрессивного, террористического, виной самой Церкви. Любой Церкви, в основе которой — Библия. Мол, изверились люди, ожидая две с лишним тысячи лет обещанного чуда под названием «Второе Пришествие». Мол, ни одна конфессия не дает ни уму, ни сердцу, ни душе хоть малой надежды на спасение, на помощь, на простое понимание. На искреннюю, а не покупаемую за деньги веру, наконец. Мол, Церковь как институт давно бюрократизировалась, храмы превратились в сумасшедшие по уровню роскоши офисы, отцы Церкви — в коррумпированных чиновников. Даже монастыри стали казармами. И, как обычно, всюду — деньги и власть, деньги и власть… Если честно, то с властью у Церкви сейчас довольно напряженно, маловато у нее власти осталось, с благословенным средневековьем не сравнить. А деньги… Денег по-прежнему много, зарабатывать Церковь умеет, как и в том благословенном средневековье…

Картина мрачная, но пока все же не фатальная для старушки Земли. И раньше, в том же двадцатом веке, террористов было — как грязи. Всякие «Черные сентябри», «Красные бригады», целая Ливийская Джамахирия, Ирландская революционная армия — католики, кстати, чеченские полевые отряды, «тигры тамил-и-лама» — не упомнишь всех. Но двадцать первый век начал, а двадцать второй развил очень удобную для терроризма тенденцию — объединение по религиозным принципам, террор под знаменами Христа, Магомета, Будды, Кришны… И ладно бы Магомет, он сам первым поднял меч! Но те же Христос и Будда — не было более миролюбивых и человеколюбивых персонажей в истории религии…

Впрочем, Христу не повезло почти сразу. Сначала гробили его последователей, а потом победившие сторонники веками сами проливали моря крови неверных во имя Христово… И ведь до конца двадцатого века Католическая Церковь не признавала за собой никакой вины! Только в девяносто седьмом слегка извинившись за грехи инквизиции, за Яна Гуса и Джордано Бруно, а в двухтысячном признала «некие ошибки», допущенные в отношении других религий. Лицемерие безмерное, куда там хилым книжникам с фарисеями… Деньги и власть, повторять надоело, но для их обретения любая идея всегда годилась. И беззастенчиво применялась. Просто в двадцать втором веке стали наконец всерьез и массово бороться с «террористами от Бога». Правда, пока не слишком успешно, времени на благостные раздумья ушло слишком много. Извечное и повсеместно международное! — заблуждение «гуманистов»: «может, само рассосется»… Не рассосалось. Сектанты, не будучи гуманистами, ждать не стали.

Но не сойдет ли с ума Иешуа от всего услышанного? Не сотворит ли сгоряча какое-нибудь супер-дупер-чудо, поломав, к чертовой бабушке, весь проект «Мессия» как никчемный и ничтожный? Он же утверждал, что ошибка, причина слома — здесь, то есть он сам и есть ошибка, и не стоило превращать его из плотника в пророка…

— Я жду, Кифа, — тихо напомнил о себе Иешуа.

— Я не знаю, с чего начать, — ответил Петр. — Я не знаю, что тебе рассказывать. Это будет долго, страшно и больно. Мир твоей Веры практически разрушен. Есть огромное число добропорядочных граждан своих стран, последователей официальных конфессий, о которых я упоминал, но эти конфессии уже не играют той активной роли, которая могла бы что-то изменить на Земле; руководство их, как и прежде, обеспокоено не помощью пастве и не поддержкой ее в вере, а внутрирелигиозными дрязгами и жаждой побольше заработать — даже не очень законно. Не очень законно как с точки зрения гражданских законов, так и божественных. Есть великое количество ни в Бога, ни в дьявола не верящих людей, которые имеют хорошие головы, славно трудятся, изобретают новое, производят изобретенное, исправно потребляют произведенное, влюбляются, женятся, лучше или хуже воспитывают детей и, в конце концов, — в мире и благости умирают. Есть военные, которые всегда и объяснимо ждут предлога, чтобы применить полученные ими знания и неисчислимое военное оборудование, произведенное, к слову, теми самыми верующими или неверующими, но добропорядочными гражданами. Военным тоже до Бога дела нет, они не любят первую заповедь Моше, они, повторяю, ждут предлога повоевать и очень часто находят его. И есть, наконец, те, кто имя Господа и твое имя используют для борьбы со всеми — с первыми, вторыми и третьими, и борьба эта — тайная, безжалостная и во многом успешная. Успешная даже не тем, что с каждым годом жертв становится все больше и больше. Страшно то, что многие не самые худшие из первых, вторых и третьих поддаются на зримую действенность акций этих четвертых, уходят к ним и становятся либо убийцами, либо самоубийцами. Этот уход пока, слава Богу, нельзя назвать массовым, но тенденция уже просматривается… Зачем я тебе обо всех них буду рассказывать, Иешуа? Тебе больно, когда ты говоришь о нашем с тобой, сегодняшнем мире, о его бедах и неполадках. А мне будет больно рассказывать о моем, завтрашнем — именно тебе рассказывать. Почему именно тебе? Да потому что мне слишком часто придется употреблять твое имя — и отнюдь не всуе, отнюдь…

— Получается, что виноват во всем — я…

— При чем здесь ты? Не бери на себя слишком много. Разве ручеек, из которого вырастает река, впадающая в море, виноват в безжалостных морских штормах, смывающих прибрежные поселки и топящих корабли?

— Ты напомнил мне слова из книги Когелет: «И возненавидел я весь труд мой, которым трудился под солнцем, потому что должен оставить его человеку, который будет после меня». Я верну тебе другие слова, оттуда же: «Лучше тебе не обещать, нежели обещать и не исполнить». Это ведь обо мне сказано, Кифа, ты понимаешь?.. Но я обещал… — голос его, как всегда, когда он особенно волновался, когда что-то раздирало его изнутри, искало выхода, поднялся до крика, — я обещал, и именно я должен исполнить обещанное, пусть даже от моего ручейка до твоего моря две тысячи долгих лет!.. Мне очень не нравится все, что ты так скупо и боязливо рассказываешь. Мне еще больше не понравилось то, о чем ты думал, пока искал удобную для себя форму ответа: я слышал все. У тебя плохой мир, Кифа, в нем страшно жить. Мне очень не нравится, что еще при нашей с тобой жизни, похоже, все нами вместе строимое начнет переделываться и разрушаться. Слишком быстро и слишком нагло нас вытеснят те, кто сегодня — против нас. Перевертыши. Которые верят только во власть и деньги, как ты говоришь, и ради осуществления и овеществления своей алчной веры готовы пойти хоть с Богом, хоть с Азазелем, потому на самом деле они не верят ни в того, ни в другого. Так, Кифа?

— Ты ухватил суть… — усмехнулся Петр.

Он прав: коли сумеет остаться жить, все сам увидит. И разброд в Иерусалимской общине увидит, и вытеснение старых, бывших рядом с ним апостолов — молодыми, не знавшими Христа. Они скажут «старикам» прямо и грубо: вы шли рядом с Помазанником? Подумаешь — подвиг!.. Мы сами знаем лучше, что он хотел. Гуляйте, отцы… И уйдут прежние. Вроде бы на святое дело уйдут мис-сионерствовать, но новые-то, молодые, останутся жировать. Иешуа сможет увидеть, как потекут в Иершалаим денежки из других земель — от вновь обращенных, и как эти денежки пойдут в рост… Действительно — быстро и нагло. Действительно — ручей почти сразу же родит реку.

— А если это суть, — продолжал Иешуа, — я ее должен исправить. Я начал — я и продолжу. Мне Господь дает право на отмщение — мне и мстить всем, кто предал меня.

— Слишком многим придется мстить, Иешуа.

— Я знаю.

— И как же ты собираешься это делать: отсюда — и на две тысячи лет вперед?

— Дай мне время — я найду решение.

— Времени у тебя…

— Знаю, знаю, — перебил нетерпеливо, — кот наплакал. Что меня ждет после Воскресения? Что ж, сам напросился…

— Сорок дней земной жизни. Всего сорок.

— А потом?

— Вознесение на небо. К Господу, отцу твоему небесному.

— «Ты взошел на высоту, пленил плен, принял дары для чело-веков, так чтоб и из противящихся могли обитать у Господа Бога». Книга Тегилим, так?

— Ты сказал, — повторил Петр любимую в полемике фразу ученика. — Еще можно вспомнить вознесение пророка Элиягу…

— «Ничего нет нового под солнцем»?

— Зачем что-то сочинять? — дипломатично поинтересовался Петр. — Новое это хорошо забытое старое. Или незабытое. Тогда это новое имеет умное название «преемственность»… Тора — великая книга!

— А потом? В какой части Торы уже прописан мой дальнейший путь?

— Вот ведь беда, Иешуа: ни в какой! Мы вместе должны решить, что ты станешь делать потом. И в каком качестве.

— Нет, Кифа, вместе не получится. Я решу это сам.

— Но если исполнятся слова из книги Тегилим, — а они должны исполниться, ты это понимаешь! — ты уже не сможешь жить рядом с нами как Иешуа из Нацерета!..

— Рядом с вами?.. Не знаю… Наверно… Я решу… — Все это произносилось так, будто он был уже где-то далеко, отнюдь не рядом, будто отвечал по инерции, не вдумываясь в смысл ответов, а между тем попадал в точку. Главное — «Я решу»… И вдруг — как вернулся издалека, глаза загорелись. — Сорок дней, говоришь? Гигантский срок! Ты забыл мои прежние слова, Кифа: я смогу все! Тогда покрепче — слышишь: покрепче! — запомни новые: я исполню все!..

Однажды выведенная формула, почти математическая; незнание плюс желание равняется вере. И еще: когда-то Петр думал, что именно чужая вера, вера множеств, как топливом, питает матрицу, заложенную в мозг Иешуа. Потом оказалось, что матрица и без мощных проявлений веры развивается стремительно и непредсказуемо, а Иешуа перестал фанатично требовать от каждого клятв в вере и верности. Но, может, Петр был не так уж и не прав? Может, вера действительно род топлива, если она сложена из неведения и страстного, неостановимого желания мочь все?

Гадания, шаманство… Артефакт или, по-простому, черный ящик, нельзя объяснить по определению, иначе он перестанет быть артефактом. Что у него на входе — это известно. Петр, изъясняясь метафорично, от входа не отлучается, дежурит денно и нощно. А что на выходе? Темень… Как по-прежнему любят приговаривать мастера преферанса: знал бы прикуп — жил бы в Сочи. Мертвая поговорка! Жить в Сочи — врагу не пожелаешь, экология там — страшно представить, только-только начали чистить Черное море, весь проект рассчитан лет эдак на тридцать. А за карты Петр никогда не садится: некорректно, он же видит, что в прикупе.

А здесь, повторим, темень.

Что не могущий все в силах противопоставить всемогущему?

У них только одно общее — срок. Сорок дней. Все тот же кот все так же скупо наплакал. А Иешуа, похоже, считает, что ему сорока дней — достаточно. Может, он научился управлять матрицей? Обычным способом: не зная — как он это делает, но отлично зная, что хочет… Тогда естественно и просто рождается страшная, крамольная, но так и рвущаяся в голову мысль: а не прав ли циничный, но рационально здравый Дэнис, который уже похоронил для себя главный объект тяжкого и надоевшего Службе проекта «Мессия»?.. Дело за малым — похоронить в действительности.

Или еще проще: повеситься самому Петру. Вместо Иуды. И гори все ясным огнем!

ДЕЙСТВИЕ — 5

ЭПИЗОД — 5

ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 27 год от Р.Х., месяц Нисан

Бессмысленно пересказывать все, что произошло утром следующего дня, первого дня новой недели после столь трагичного и тяжкого для матери Иешуа и его учеников шабата. В синопсисах события начала Воскресения отражены, как показала действительность, более-менее точно, поскольку Иешуа не противился Петру, поступал так, как тот указывал, — когда пришел черед поступать, — был послушен, но не похоже на себя рассеян. Петр даже вспомнил к случаю строчку из давних стихов забытого автора двадцатого века, метко определившего собственное душевное состояние: «…ибо глаза мои здесь, а взгляд мой там». Имя автора, повторим, забылось, но строчка помнилась и очень подходила состоянию Иешуа: взгляд его был уж точно не здесь, не в Иершалаиме, а где — о том Петр мог только догадываться, но противился догадкам, как страус, спрятавший от опасности голову в песок.

Сказано было: еще сорок дней впереди, подождем, чего зря гадать…

Вероятно, две Марии поутру примчались к могиле, обнаружили — как и написано в Евангелии от Луки! — «камень отваленным от гроба», а сам «гроб», то есть могильную пещеру, — пустой. Петр в столь важный момент около могилы отсутствовал, но реакцию близких предположить было нетрудно, тем более что никакой Ангел — вот тут уж вопреки синопсисам! — им ни у могилы, ни по дороге не встретился и ничего про Воскресение не разъяснил. Это уж наверняка! Неоткуда ему было взяться.

Потом Петр узнал, что ученики, Лазарь и две его сестры Мария и Марфа тоже пришли к могиле, просто они отстали от матери и Марии из Магдалы, но ненамного, так что изумление и ужас были для всех общими. Первая мысль: тело украли. Кто украл? Ясно как день — люди Кайафы. Иоанн тщетно пытался убедить всех, что ни людям Кайафы, ни самому первосвященнику тело. Машиаха никак пригодиться не могло. Иоанн даже намекал на промысел Бога, на некое знамение, будто бы явившееся ему, Иоанну, минувшей ночью, ему не верили, версия кражи грела больше, но тут появился Петр, а следом за ним шел Иешуа. Тут-то и стало кристально ясно, что обозначенный выше «взгляд там» как нельзя лучше подходил к ситуации — раз, к воскресшему Иешуа — два, к остальным участникам сцены Воскресения — три. Особенно — к участникам. Можно, конечно, описать состояние оных, но зачем? В синопсисах все сказано, как должно быть, а как было на самом деле, всякий легко может представить себе. Исходные просты: два дня назад самого близкого человека похоронили, только-только пришло время соблюдать траур по еврейским законам, а он, похороненный, — вот он. Жив, здоров, а что до «взгляда там», так он же, подумайте сами, откуда явился? Оттуда…

В ночь накануне воскресенья (день недели, попросту называемый первым) и Воскресения (контрапункт всей истории с проектом «Мессия») Петр получил из Службы просимые книги. Он неглупо составил запрос, прекрасно понимая, что тот вызовет у подозрительного Дэниса законные фрустрации. Мол, надо ли? Мол, зачем? Мол, не в правилах Службы отягощать объекты лишними знаниями о будущем — тем более если оным объектам в будущем места нет. Петр — пока Иешуа спал или, по своему обычаю, притормаживал работу мозга — сочинил маляву (тоже слово из проф-жаргона Мастеров и Номеров…) начальникам, где убедительно, опираясь на известные в Службе особенности характера и менталитета объекта, мотивировал необходимость знания им того, что случится после Вознесения, логикой партнерского принципа. Партнеры — читай: соратники, единомышленники, подельники, то есть люди, имеющие равные права на мнение о цели партнерства и о способах ее достижения. Так считал Петр. Он, как Мастер, волен был выбрать для исчезновения объекта из Истории два пути. Первый — исчезновение физическое, то есть путь, на который Петр идти сознательно не собирался, ни разу в своей практике не вступал, о чем руководство знало. Знало, что не вступал, но не знало, что не собирается. Но ведь не сам Петр вызвался вести проект «Мессия», руководство его и назначило, не очень, надо признать, представляя, в какие нети сей проект зайдет. Пока никто Петру конкретно не приказывал устранитьобъект после так называемого Воз несения. Ясно: тянули время, решение было хоть и абсолютно необходимым, но достаточно некорректным — по отношению к Петру в первую очередь. Сорок дней — срок для пребывания Иешуа на этом свете определен. Ближе к исходу срока, догадывался Петр, его выдернут в Службу и объяснят, стараясь потактичнее, необходимость ликвидации объекта, может быть, даже что-то про матрицу расскажут, про опасность, про непредсказуемые последствия и прочую лабуду, И поставят перед фактом; или сам, голубчик, выполняй, или мы тебя под финал заменим на менее чувствительного. Даже не на Мастера заменим. Тут и любой Номер дело сделает, Или есть малозаметная для «службистов» профессия Исполнитель. Чего исполнитель? Да всего…

Петр все это понимал, прикидывался паинькой, лихорадочно искал выход. Сорок дней — срок достаточный для того, чтобы найти этот выход. А пока — никто не сомневается в однозначности финала: объект вознесся и исчез. О трактовке понятия «исчез» поговорим позже, если вообще поговорим. А пока — о книгах. Они и нужны-то как раз для того, чтобы у объекта не возникло никаких ненужных вопросов либо сомнений в течение этих сорока дней. Ну будет он знать что-то лишнее — так ведь срок сохранения знаний копеечный в масштабе Истории. Повторим: объект вознесся и исчез. Какая кому разница — исчез он, зная Новый Завет и дайджест по истории религии или не зная? Никакой никому. Да пусть он хоть всю историю мира, его географию, экономику, философию и политику проштудирует — все равно ведь исчезнет!..

Короче, книги пришли.

Иешуа умудрился не обалдеть, даже увидев тайм-капсулу, толково спрятанную в специально отрытой пещере в подвале дома. Взгляд его уже тогда находился «не здесь», сбивчивый и путаный рассказ Петра о будущем религии что-то включил в проклятой матрице, что-то дополнительное, что еще дремало до срока, но этот срок, судя по всему, настал, поэтому Иешуа сейчас был явно не в себе. Красивое понятие «одержимость» существовало во все Времена, и, хотя в века расцвета христианства это понятие навязчиво предполагало гнусное влияние «беса» и влекло за собой пытки и смерть, время Петра — да и задолго до него! — превратило термин «одержимость» в нечто светлое и высокое, а «бес» плавно сменился «идеей», например. Петр не ведал, какой бес сейчас владел учеником, но идею тот высказал очень внятно: «Я исполню все!» Именно поэтому Иешуа было наплевать на неизвестное и вместительное устройство, которое возникло в доселе пустой пещерке, но на ожидаемые книги он набросился с высокой и светлой одержимостью.

Когда они уходили из дома и отправлялись на Елеонскую гору, чтобы, значит, воскреснуть и продолжать учить ближних сорок дней, Иешуа книги уже одолел, как говорится, в первом чтении, он вообще очень быстро читал, фотографически запоминая текст. Поэтому завтракал он нехотя, разговаривать с Петром не желал, «взгляд там» вел его своими дорожками, которые, как казалось Петру, были далеки от сверхважного процесса Воскресения, что Мастера не могло не беспокоить.

Оказалось — напрасно.

Иешуа очень обыденно, словно воскресал не раз и привык к этому рутинному делу, поздоровался с каждым, крепко обнял каждого, каждому что-то свое, отдельное, пошептал на ухо, и эта обыденность сняла ожидаемые Петром эмоции родных и учеников: ни тебе излишних восторгов, ни тебе обмороков, ни тебе всяких ритуальных возгласов типа — «Слава!» или «С нами Царь Иудейский!».

Только Фома, получивший в веках сомнительную кличку «неверующий», к махонькому удовольствию Петра, немедля оправдал ее. Потребовал:

— Покажи нам раны, Равви. Неужели они зажили? Вот так: то, что распятый воскрес, — это дело житейское, а вот зажившие за два дня колотые раны…

А они и вправду зажили, хотя и остались еще уродливые, покрытые коркой шрамы на запястьях и лодыжках.

— Неужто совсем не больно? — спросила мать, не отпускающая сына, вцепившаяся обеими руками в его наплечный платок.

— Все прошло. Не беспокойся, — рассеянно отвечал Иешуа, улыбаясь и глядя куда-то вдаль, поверх голов собеседников. — Я опять с вами. Не стоит больше печалиться… — И вдруг заинтересовался: — Вы куда-то торопились?

Иоанн, единственный из всех, кто понимал происходящее, счел нужным вмешаться, взять на себя лидерство среди «непонимающих»:

— Мы пришли к твоей могиле, Учитель, где накануне дня шабата оставили тебя мертвым. Сегодня — первый день недели и второй — траура. Но ты знаешь: в шабат можно только молиться, а сегодня соседи Лазаря в Вифании должны приготовить поминальную трапезу… — Он говорил подробно, мягко, как человеку, впавшему в состояние амнезии, напоминал об известном и привычном, но звучало это вполне к месту. А что? Человек отсутствовал в этом мире, мог и забыть о земном. Да и чувствовал Иоанн — как и Петр, — что мысли Иешуа сейчас где-то далеко, что могучий и непонятный механизм под названием «мозг» что-то обсчитывает, бросив на сей процесс всю свою мощность. Как компьютер. А на бытовое у него не осталось ни байта… — Мы ждали встречи с могильным камнем, а увидели живого Машиаха. Попробуй представить наше изумление и нашу радость!

Петр чувствовал, как Иоанн пытается пробиться в сознание Иешуа, но безуспешно. Он, Петр, уже попробовал и бросил, поскольку прервать работу компа, считающего программу, можно только одним способом — вынуть из него винт-кристалл. Но то, что не удалось Петру, получилось у Иоанна. Иешуа внезапно ожил, глаза его, до того застывшие и невидящие, загорелись, он словно решил наконец вернуться из «там» в «здесь» и сделал это по-библейски, точно, используя полученный и прочитанный ночью материал.

— Я еще не взошел к Отцу Моему, — выдал он почти дословную цитату из Евангелия как раз от Иоанна, — я лишь восхожу к Нему, к Отцу Моему и Отцу вашему и к Богу Моему и Богу вашему. Я рад видеть вас и обнадежить вас. Мы еще долго пробудем вместе. И как послал меня Отец, так и я посылаю вас… — Он сложил ладони корабликом и дунул в них. И из пустых ладоней словно облачко поднялось, поплыло в нагретом воздухе, на мгновение окутало каждого и исчезло. — Примите Духа Святого, — сказал Иешуа, улыбаясь. Он совсем ожил, обрел способность к легкой и невинной иронии, даже мельком глянул на Петра: мол, устраивает текст? — А дальше — ваш выбор и ваше право. Кому простите грехи, тому они простятся. На ком оставите, на том они и останутся. Вы — мои апостолы, мои посланники, мои вестники. Вас осталось, к несчастью, только одиннадцать, но очень скоро будет больше… А что до трапезы в доме моего друга Лазаря… — он нашел старика, ласково кивнул ему, — то не надо ее отменять. Нам есть кого помянуть: брата нашего Иуду, в смертной печали покинувшего нас брата. Да, ему не хватило веры, чтобы продолжать жить и бороться, он — умелый и сильный воин! — оказался слабым духом, но ведь он принял смерть за меня… Закон не приветствует слабых, это правда. Но отныне и во веки веков закон — это я. Пусть те, кто не был с нами, кто не истоптал подошв своих по дорогам Галили, кто не входил со мной во враждебный сущему Иершалаим, кто не видел моего Распятия и кто не слышит меня сейчас, — пусть они придумают небылицы о нашем времени. Бог им судья!

— А ты не судья? — не утерпел Петр.

— Я — нет, — усмехнулся Иешуа. — Будет сказано: «блаженны увидевшие и уверовавшие». Я так и думаю. Будет сказано умным, кто возьмется хоть в малости сил своих описать недлинную жизнь нашу как бесконечный подвиг: «Много сотворил Машиах разных чудес, о которых не писано в книге сей…» — Он привлек к себе Иоанна, обнял его. Не отпуская, закончил: — И даже если кто-то что-то добавит своего — того, что не было, а так хотелось, чтоб было, пусть добавит — Бог ему судья. Но не я, Кифа, не я. Мне судить — последующих… — И, отпустив Иоанна, не подозревающего, что произнесенные Машиахом слова вычитаны из будущей книги Богослова, спросил буднично: — Лазарь, мы идем к тебе или останемся болтать посреди дороги?

Лазарь засуетился, что-то бросил на ходу сестрам, что-то приказное, поспешил вперед, обогнав остальных метров на Тридцать, спохватился, притормозил, дождался всех, извиняюще улыбаясь: мол, не обессудьте, мол, от всего от этого крыша поехала…

Вообще-то она у всех поехала.

Все вдруг ужасно заторопились в Вифанию, хотя ходу до нее, как уж не раз отмечалось, всего ничего, а на дворе — утро, до вечерней трапезы — еще жить и жить, но Иешуа будто бы определил задачу людям, у которых в ближайшей перспективе не наблюдалось никаких задач, кроме соблюдения траура, а тут — и не траур вроде бы, хотя теперь он — по Иуде, но он все же сам себя порешил, так что траур, да, но какой-то не очень настоящий…

Они слышали: закон теперь — это Машиах. Но прежний Закон тоже еще не умер, привыкли все к нему, как можно забыть…

А ведь Иешуа не случайно, не вдруг очнулся от «нездешнего.» пребывания. Петру подумалось, что комп просто досчитал программу.

Или ту малую часть ее, которая основывалась только на услышанном от Петра и прочитанном ночью. И что же он насчитал?.. Петр сейчас не волновался, знал: ученик скажет и спросит. Ученику нужна информация. Нового Завета и чудом обнаруженной в каком-то из книгохранилищ или кристаллохранилищ компьютерной распечатки латинского варианта книги по истории религий ему явно мало. А версию о знании, которое исчезнет через сорок дней, начальники в Службе скушали. Может, они и не очень поверили Петру, может, и закрались какие-то положенные случаю подозрения, но и они помнили: сорок дней есть у всех, произойти за эти дни может всякое. А уж Служба-то себя всерьез числила непогрешимо всесильной. И еще. Служба исповедовала старое правило всех служб, к которым легко приставлялся довесок «спец»: лишняя информация сообщается либо посвященному, либо тому, кто уже не сможет, не успеет ее использовать.

Петр поймал себя на небывалом: он иронизирует над Службой! Он — ее верный слуга и нераздумывающий апологет! Видно, что-то стало неладно в мире…

По дороге в Вифанию встречались прохожие, многие узнавали Машиаха. Большинство уже слышало — слухами в земле Израильской был пропитан сам воздух! — о его смерти на кресте, другие, не слыхавшие о том, получали полную информацию о событиях минувших дней от учеников и особенно от говорливой Марии из Магдалы. Иешуа не останавливался, на ходу благословлял изумленных и изумлявшихся, улыбался. Петр отметил, что у ученика появился новый жест крест, крестное знамение. Полной ладонью. Как у католиков. Вполне, кстати, объяснимо: книга по истории религий подсказала. А выглядело красиво и — в связи с недавним событием — логично. И вот уже ученики, заканчивая короткие беседы с прохожими, тоже размашисто перечеркивали воздух крестом, подсмотрев жест у Учителя… Когда этот жест родился, Петр не знал — не нашел сведений в книгах. Будем считать, что сейчас и родился. От Иисуса Христа.

Иоанн пошел рядом с Петром, спросил тихо:

— Ты знаешь, что будет дальше?

— И ты знаешь. Вознесение. Через сорок дней.

— И он знает, как я понял…

— Он должен знать.

— Вы решили, кем он станет?

Разговор становился опасным: вдруг да услышит кто-то. Петр перешел на мысленное:

«Йоханан, ты не первый день рядом с Иешуа. Кто, кроме него, может что-то решить?..»

«А он?..»

«Ты же видел: он думает. Надумает — поставит перед фактом».

«Кифа, я не хочу, чтобы он умирал».

Вот тебе и раз!

«С чего ты взял, что он умрет?»

«Он может захотеть остаться Христом».

«Как это? Он же сам подтвердил, что уйдет к Отцу Своему…»

«Кифа, это же Иешуа. Он непредсказуем. Уйдет — да, слово сказано. Вознестись в воздух — дело техники для него, которой мы с тобой не обладаем. А вернуться на землю, чтобы продолжить дело, — это уже вопрос идеологии. Что, если вернется?»

Хороший вопрос идеологии!..

Петр мысленно, поставив предварительно блок от Иоанна, выругался: кретин, простой же вариант, почему он не пришел в голову! Одно дело — уговорить его спрятаться, скрыть этот факт от Службы, официально декларировать принцип «вознесся-исчез», но другое дело — сам Иешуа. Ход его мыслей, который Иоанн здраво предположил… Совсем плох, Мастер. Что это? Усталость? Равнодушие: как выйдет, так и будет? Отупелость от собственного бессилия? Действительно; пора на покой, в заповедник, в заповедник… Иоанн легко предугадал возможность Второго Пришествия. Не виртуального, бесконечно ожидаемого, не мифа, а вполне реального. Так почему бы Иешуа не додуматься до него? Наверняка додумался! Прочитал пару книг, обнаружил в Новом Завете по крайней мере десяток достаточно прозрачных намеков на свое скорое пришествие, отбросил отсутствие оного факта в истории религии и решил: нельзя слепо слушаться дядьку Петра и исчезать, надо оставаться и самому делать дело, самому строить Храм христианства, изначально избегая тех ошибок, которые совершат его ближайшие последователи и которые он — останься живым! — сможет пресечь… А на историю религии, безнадежно длящуюся в ожидании Второго Пришествия, наплевать. Пусть о ней Кифа заботится.

Знал бы он, как Кифе назначено о том позаботиться!..

Но как у нас, то есть у него, с диалектикой?.. Ну задержит он проникновение в раннее христианство мздоимства, внутренних распрей, увлечения повальным и безрассудным — точнее, нерассуждающим! — миссионерством по тупо накопительному принципу: чем больше христиан, тем лучше христианству. А дальше? Он смертей. Срок, отпущенный человеку Богом, конечен, и невероятное долголетие библейских патриархов — это всего лишь жизнь в памяти поколений, а не реальная жизнь. Рано или поздно придется уступить и место, и доррту, и право разруливать ситуации. Прав сказавший: «Придут другие — еще лиричнее…» Степень лиричности все равно станет расти от колена к колену, просто рост этот будет чуть быстрее — ровно на тот срок, на который Иешуа сумеет его притормозить. Ничего не изменится. Быстрое Второе Пришествие — это всего лишь крохотный камешек, поднявший в реке Истории даже не круги — кружочек малый…

Если сам Иешуа, увлекшись идеей скорого возврата из небытия, не захочет понять его безнадежности, Петр объяснит, попробует воззвать к логике ученика доселе безупречной. А если не удастся воззвать? Если произойдет то же, что и в срок Тайной вечери-с попыткой взорвать Храм? Там логикой не пахло. Тогда несостоявшееся Пришествие состоится в Истории как факт! Как тогда быть с Историей? Как быть со Службой? С Дэнисом? С принципом «вознесся-исчез»? С заменой Мастера на Исполнителя?.. С последним вариантом, к слову, не поздно никогда.

Но есть, есть вариант, при коем сей факт, даже состоявшийся, может исчезнуть из общей памяти, и круг на воде останется никому не известным кружочком. Петр-то наверняка переживет всех, если это понадобится. Переживет и — сотрет его из грядущих книг. Иешуа процитировал Евангелие от Иоанна — одно место. Но оно повторяется в финале (умница Иоанн, если это Иоанн!), делая описываемые события лишь частным случаем в чем-то более великом и поэтому скрытым от глаз как современников, так — тем более! — потомков: «Многое и другое сотворил Иисус; но если бы писать о том подробно, то, думаю, и самому миру не вместить бы написанных книг».

Гениально! Мир — и не вместил.

Не Петр ли с Иоанном тому причиной?..

Ладно, выход возможен. Но принять к сведению сомнения Иоанна не вредно. Сначала принять к сведению, а потом попытаться принять меры, извините за невольную тавтологию. Тем более что проблема «вознесся-исчез» все равно повиснет. Ведь для прагматиков из Службы «исчез» значит «исчез». Из реальности. Тогда какого хрена Петру оставаться в первом веке? Проект «Мессия» завершен. Здесь больше Мастеру нет места и дела. Ах, вы хотите уволиться? Валяйте. В заповедниках тоже нужны специалисты. Работайте, товарищ, а за разглашение служебных сведений ответственность вы знаете. Очень эта ответственность похожа на вышесказанную: «вознесся-исчез»… Кто тогда будет переписывать Историю, вычеркивая из нее ненужное и вредное? Иоанн? Тогда он должен знать все, что будет знать Иешуа. Но когда и как в его мозг впихнуть все нужное?..

Сбросил блок, дал Иоанну возможность мгновенно считать продуманное. Кроме, естественно, последних мыслишек — про проект «Мессия» и про «впихнуть в мозг». Спросил:

«Согласен?»

«Это я написал? „Многое и другое сотворил Иисус…“ Ты знаешь?»

Почему их всех, даже самых мудрых, удивляют частности в том Неведомом, к которому они так рвутся?

«Возможно. Так считается».

«Я могу это прочесть?»

Вот он и сам догадался спросить то, о чем Петр только подумал мельком! Лучше бы, конечно, не читать ему ничего, не знать ничего. Он — житель этого века, он должен свой путь сам пройти, без поводырей, по шажочку…

«Ты сможешь это написать. А для того надо все самому прожить и прочувствовать. Знать заранее — скучно и бесцельно…»

«Ну, не думаю, что ты прав… — не вполне согласился Иоанн. — А как ты, Кифа, собираешься нас всех пережить?»

А вот это уже правильный вопрос.

«Ты же слышал: если понадобится… И кстати, знаешь: я могу уходить на час моего мира и возвращаться через год, прошедший здесь. И наоборот — как я жил рядом с вами все это время! — уходить к себе на год, а вернуться сюда через минуту… Я не забыл обещания: ты будешь много знать о моем мире — столько, сколько спросишь, сколько сумеешь спросить. Не обижайся, но сейчас и у меня и у тебя — одна боль: Иешуа. Времени мало — всего сорок дней…»

«Я подожду, патриарх…»

Ирония? Нужное сейчас качество. Побольше бы иронии — да Иешуа!..

С приключениями, с разговорами, с ахами и охами, но — дошли. Обычные полтора часа на дорогу выросли до трех с лишним. В доме Лазаря суетились соседки, готовили поминальную трапезу. А тут — живой покойник.

Немые сцены. Обмороки. Восторги. Слезы. Хвала и слава… Обычный набор.

Петр ушел за пределы двора, отметив краем глаза, что Иоанн и Марфа тоже отделились от всех, сели на теплое деревянное колесо, отвалившееся, видимо, от какой-то телеги. Или запасное — пятое. Что им двоим — смерти, воскресения, траур! Счастливчики! Или все-таки нет? Нигде в «Деяниях Апостолов» не говорится о женщине Иоанна… Но «Деяния» — это завтра, это потом, а пока — Иешуа жив, план Петра для Иоанна выполняется, день перевалил за половину, лучшая в Израиле девушка — рядом. Птица вон какая-то поет — старается. Жизнь!

А Петр думал о смерти.

Петр думал, что вариант замены Мастера на Исполнителя решил бы все проблемы разом. И История в порядке была бы, и в Службе не нарадовались бы, и Петра отпустили бы в любой заповедник на веки вечные. Только Петру каково было бы в том заповеднике? Гнусно ощущать себя Пилатом, картинно умывшим руки. Пилат — мужик честный, но простой. Он наверняка чувствовал себя тоже гнусновато, когда приговаривал Машиаха к распятию, но извинился и — снял с души тяжесть. И снова — в седло. Много ли воину надо?! А Петру перед кем извиниться? Перед собой? И самому себя простить, отпустить грех предательства?.. Если бы все так легко делалось, то, пожалуй, и Бог стал бы лишним.

Он сидел на траве довольно далеко от дома, от предвечерней суеты, сидел, погрузившись в тяжкие свои думы, и не заметил, как бесшумно, кошкой, подобрался Иешуа. Сел рядом, спросил:

— Тебя что-то мучает, Кифа?

— Что-то мучает, — механически согласился Петр, мысленно проверяя блок.

Иешуа засмеялся;

— Да не волнуйся ты! Я тебя все еще не слышу. Не получается… — однако добавил: — Пока не получается. Пользуйся… Нет, правда, о чем задумался?

— О Боге, — честно ответил Петр, ибо о Нем была его последняя мысль.

— А что о Нем думать? Он — везде…

— Это я уже слышал, — сварливо сказал Петр. — В ветке, в камне, в воде. И в каждом из нас.

— И в каждом из нас, — легко согласился Иешуа. — Оглянись вокруг — увидишь Бога. Мир, который Он создал, — это Он и есть.

— Куда же тогда вознесся пророк Элиягу? Или тебе куда придется вознестись?

— Мне не придется. Мы же решили: я останусь здесь, на этой земле. Пусть не Машиахом, но все же… — Он на мгновение о чем-то задумался и, как нынче ночью, куда-то исчез. Из «здесь» в «там». И тут же вернулся. — Никто никуда не должен возноситься. Мы — дома. Если хочешь — в доме Бога.

— А как же Царство Божье? Ты же показывал дверь в него…

— А ты меня потом, позже, высмеял. Сказал, что только я знаю дверь туда, а другим это не дано и не будет дано. Что уход в Царство — лишь иллюзия спасения, а по сути — бегство. Что Царство, которое я знаю, будет просто существовать рядом с остальным миром, а он и без нас станет развиваться по своим законам, то есть по Божьим, которые не изменить. То, что ты рассказывал мне и что я смог прочитать, подтверждает твою правду… Ты знаешь, что я думаю? То, что я назвал Царством Божьим и показал вам, своим братьям, тоже мир, созданный Богом. Но другой мир. Я туда могу уйти, но я ни разу там не был. Может, там живут такие же люди, может, там уже есть Петр и Иешуа, но они — тоже другие. Может, мир, в котором я был плотником, — не тот мир, где мы с тобой сейчас разговариваем. Может, их множество рядом — таких миров… И все создал Бог. Я прав?

— Не знаю, — сказал Петр. — Существует гипотеза множественности миров в одной точке пространства-времени, но это лишь гипотеза, предположение, не подкрепленное ни теорией, ни тем более практикой.

— Почему неподкрепленное? Хочешь — уйдем туда? И вся проблема с моим Вознесением сразу решится легко и удобно. Хочешь? Хочу, подумал Петр. Но вслух сказал:

— Не сейчас. Не исключено — позже.

— Позже может оказаться поздно. Но ты сказал. А я скажу еще вот что. Видишь звезды на небе?

— Сейчас нет, — честно и прямо сообщил Петр. — Только ночью. Вижу.

— Что они такое? Почему светят? Кому? Известно: они на небе, а небо твердь, как говорит книга Брейшит. Но вот странность! Сначала была только вода и Дух Божий носился над водой. Потом возник свет. А потом Бог создал твердь, назвал ее небом и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. Все, что мы видим и знаем о нашем мире, создано Богом на воде под твердью. Тогда ответь мне: а что сейчас на воде над твердью? Что-то ведь должно быть! Не мог Господь оставить там просто воду, бесконечную, скучную темную воду… Куда она течет? Откуда? Почему солнце каждое утро всходит на востоке, делает полукруг на небе и скрывается на западе? Оно движется по тверди? Не понимаю…

— Ты же сказал однажды, что не могло быть свидетелей сотворения мира, а значит, книга Брейшит придумана теми, кто ее написал. Это притча. Или сказка, как у нас говорят. И, конечно же, никакой воды за небом нет.

Бесконечная, черная, текучая вода, бездна воды, то есть нечто без дна, бесконечное — это гениальное предвидение Космоса, озарение, пришедшее невесть когда невесть какому сказителю, сочинившему историю про сотворение мира. И не Бог, а всего лишь дух Его носился над водою, то есть в Космосе. А Бог — выше, дальше…

— Но есть бездна. — Иешуа словно повторил мысль Петра. Услышал? Фигец непробиваемому блоку? — Бездна, без конца. И Дух Божий над бездной. А где сам Бог?.. Кифа, скажи, ведь небо — не твердь? И прав будет человек с именем Джордано Бруно, я прочитал о нем, что земля — шар и она вращается вокруг солнца. А солнце раскалено, свет его греет нашу землю, но ведь кому-то от солнца доходит не тепло, а только свет — кому-то там, в этой бездне. То есть, ты понимаешь, солнце для нас — солнце, а для кого-то — звезда. Значит, все звезды на небе — это для кого-то солнца. И значит, вокруг каждой звезды может вращатьсясвоя земля и на этих землях тоже есть люди. Такие же, как мы, или непохожие на нас… Вряд ли Бог стал бы повторяться. Я говорил: создавая нас по своему образу, он сначала создал для себя образ. У нас — так, а в других мирах — иначе. И конца этим мирам быть не должно. Вода над твердью — без дна. Так?

Петр молча кивнул-. Не хотелось говорить. Иешуа прав, но прав И Петр: и Иешуа и матрица появились не в свой час и, не исключено, не в своем месте. И объединились. Что это, как не наказанье Божье?..

— Бог — не человек и ни в чем не может быть сравним с нами, — сказал Иешуа. — А значит, умом Его понять невозможно и, главное, не нужно. В этом великий смысл Веры. Как бесконечен мир Бога, так бесконечен Он сам. Но так же бесконечна Вера в Него, которая — уверен! — никогда не перейдет в знание о Нем… Что-то во мне происходит, Кифа, что-то странное и прекрасное. Я делаюсь каким-то другим…

— Ты что-то решил для себя? — осторожно спросил Петр.

— Что-то решил, — отпарировал Иешуа недавним вариантом Петра. — Мне катастрофически не хватает знаний, вот что я решил, Я должен знать все об этих двух тысячах лет Земли. Понимаешь, Кифа, все!

— Это невозможно, Иешуа. Все — это миллионы книг, которые придется собирать по всему миру. Если их привезти сюда, они займут тысячу помещений, равных по величине Храму в Иершалаиме. Как быть? Да и ты же видел капсулу в подвале моего дома? Больше — у нас нет. А как на такой перевезти все книги? И сколько это займет времени? Ручаюсь — больше сорока дней.

Насчет тысячи храмов — это Петр взял с потолка. Он не ведал, какое существует в его мире количество книг, могущее дать полное представление об истории человеческой цивилизации, хотя бы только с момента рождения христианства. Может, все они и не нужны Иешуа. Может, ему достаточно было бы метнуть сюда триста сорок томов «Британики». Тоже вес изрядный, но возможный… Однако Дэнис такой финт точно не поймет! Или — наоборот! — все, к несчастью, поймет верно…

— Неужели за две тысячи лет, — удивленно начал Иешуа, — вы до сих пор храните информацию на листах… как ты вчера сказал… бумаги? Это же неэкономично и попросту неудобно! Вы поняли, что время вечно, каждое его мгновение существует постоянно и бесконечно, вы изобрели способ перемещаться во времени. И что, этот способ вы тоже храните на бумаге? А если она сгорит, намокнет, состарится?

Прав Екклесиаст: знания умножают печали. Вот и человек первого века вплотную подошел в идее сжатия информации. Еще немного — и в Галилее появятся компьютеры. Пусть даже не ламповые, не полупроводниковые, а какие-нибудь… ну, какие?.. алмазные, например. Кстати, а из чего делаются кристаллы памяти для современных компов?.. Петр понятия не имел. Он работал с компами как пользователь и при любой поломке или любом сбое звал молодцов из Технической Службы. Но знал, что на крохотном кристаллическом диске размером в местную мельчайшую монетку лепту легко умещается и полная «Британика», и древние «Брокгауз и Ефрон», и еще половина запасов хорошей университетской библиотеки.

— Есть способы, — ответил он. — Только они требуют некоего оборудования, чтобы считать информацию.

— Большого?

— Для определенных работ — большого, а для твоих целей можно и малым обойтись.

— Сколь малым?

Петр показал ладонь:

— Вот таким. Только много читать — глаза устанут. Болеть будут. Иешуа засмеялся:

— Глаза — это не проблема. Я попрошу тебя — ты вылечишь. Но сначала я попросил бы у тебя такое устройство. Можно?

Вообще-то можно. Хотя и абсолютно преступно со стороны Петра. Понятиям Службы противоречит — напрочь!

— Я подумаю, — сказал Петр.

ДЕЙСТВИЕ — 5

ЭПИЗОД — 6

ЕВРОПА, ДОВИЛЬ, 2157 год от Р.Х., месяц июль

Когда Петр уходил во Время, в Иерусалиме была глубокая ночь. Иешуа остался в Вифании, в доме Лазаря. Иешуа не захотел вместе с Петром вернуться в Иерусалим, поскольку делать ему там было нечего: присланные Петру книги он прочел, а обыкновенные приличия требовали его присутствия на первой поминальной трапезе по Иуде. Тем более что он сам объявил траур по убившему себя брату. Нельзя сказать, что это объявление вызвало чье-то явное недовольство, но и общего энтузиазма тоже не наблюдалось. Закон — это Машиах, формула была выведена самим Иешуа и принята всеми. Но привыкнуть к ней — на это, как уже говорено, требовалось время. Поэтому Иешуа сиднем сидел в темной обеденной комнате в доме Лазаря, подавал другим пример.

Петра сей пример устраивал. В эту ночь ему не нужен был спутник и тем более свидетель. Он всегда уходил во Время в одиночку, даже Иоанн ни разу не присутствовал при тайном процессе, хотя знал, как теперь и Иешуа, о существовании тайм-капсулы. Приглашение Иешуа Петром было лишь данью вежливости: Петр с высокой степенью точности знал, что его не примут.

Так, значит, и вышло.

Петр вышел из капсулы в приемном блоке Технического отдела, сооруженном на нижнем этаже здания Службы, а точнее — на двенадцатом ниже уровня земли. Над уровнем тоже имелось двенадцать красивых этажей, а выше в Довиле дома и не строили: городок по-прежнему был невелик и оставался дорогим курортом на севере Франции. «Тайм-билдинг», как его называли в Службе, реально торчал уже за пределами городка, в десяти примерно километрах от него — в местечке Блонвиль-сюр-Мер, которое теперь стало пригородным районом Довиля.

Времени у Петра было навалом — здесь, в двадцать втором веке, но в первый он собирался вернуться максимум пятью минутами позже своего отбытия. Стационарно обустроенный, давно рассчитанный и многажды обкатанный маршрут позволял такую сумасшедшую для бросков точность.

Следовало помыться от души, вылить на себя тонну чистой и теплой воды, а то и полежать в ванне, лениво погоняв на экране ти-ви новости родного мира. Следовало поесть от пуза, забраться в густые дебри любимой французской кухни, вынести из этих дебрей приятное послевкусие удивительно нежной рыбки Сен-Пьер, то есть Святого, извините, Петра, насыщенное к тому же каким-нибудь славным «Шато О'Брион» урожая удачного тридцать девятого или еще более славным «Шато Леовиль-лас-Кас» урожая фантастического тридцать четвертого, — никаких сравнений с «добрым галилейским»! Но вот странность: следовало, но не тянуло. Не хотелось.

Поймал себя на машинально скользнувшей мысли: ты же ел недавно, соседи Лазаря приготовили хорошую рыбу, сыр был свеж и малосолен, а перед тем все ритуально обмылись в просторном бассейне хозяина…

Усмехнулся этой мысли: ты где живешь, Мастер, ты откуда взялся?

И всерьез себе ответил: оттуда, из потерявшейся во времени Бейт-Ханании, из исчезнувшего с лица земли великого Иершалаима, из сонной Галили, и живу там, живу, живу…

Короче, даже не переодевался. Как прибыл — в потной тунике с платком на плечах, в крепких еще сандалиях, при бороде, естественно, — так и отправился на обязательный доклад к Главному инспектору Службы Майклу Дэнису, втайне надеясь, что тот накануне отбыл по делам в Нью-Йорк или Буэнос-Айрес, кабинет пуст, и можно будет лишь отметить свое прибытие-убытие в компе Техников. Других начальников над Мастерами, кроме Дэниса, не имелось.

Но не пофартило: Дэнис был у себя в кабинете и будто ждал именно Петра.

Он сидел, развалясь в гигантском кресле, за гигантским же письменным столом, на коем ничего не лежало, не стояло, не валялось — кроме старинного перьевого «Монблана» в каменном поставце и старинного золотого наручного «брегета», который Дэнис носил почему-то в кармане, а в помещении выкладывал на стол. Сзади инспектора на тоже гигантский настенный монитор была выведена карта Палестинских земель времен Иешуа. Или — так почему-то было приятнее Петру! времен Петра. Еще одно подтверждение того, что прибытие Петра засекли и мгновенно настучали о нем шефу Службы. А тот подготовился к визиту.

— С прибытием, — сказал Дэнис, не вставая. — От тебя попахивает.

— Мне выйти? — любезно поинтересовался Петр.

— Оставайся. Почему не привел себя в порядок?

— Я в порядке, — уже не очень любезно сказал Петр. — И к тому же я здесь ненадолго.

— Торопишься куда? — Дэнис любил поиграть в дурачка с подчиненными, нравилось ему это милое занятие, потому что разные подчиненные по-разному вели себя в подобной ситуации, а инспектор считался неплохим психологом. Так он, стало быть, полировал свои знания людских моделей поведения.

— Тороплюсь. Домой. — Петр знал эту манеру шефа вдоль и поперек, держал ее раньше за милую и невинную, подыгрывал вовсю — жалко, что ли! — а сейчас почему-то ощутил непонятное раздражение. Но не подавил его, а принялся холить и лелеять.

Он сел в куда более скромное по размерам кресло, стоявшее по гостевую сторону стола-прилавка, почувствовал запахи дорогой кожи, тонкого модного одеколона «Дофин-Картье», коньяка «Дэлямэн» тридцатилетней выдержки, навсегда въевшегося в воздух кабинета сладкого дыма кубинских сигар «Коиба». Атрибуты власти, знакомые и даже привычные…

Опять странно: они сегодня не нравились Петру.

Он еще держал в себе горький запах дворового очага, душный аромат трав, тяжеловатый, но нераздражающий дух животных, детенышей, которых даже по весне хозяева предпочитали держать по ночам в доме.

— Плохо, — сказал Дэнис, доставая из подстольных глубин бутылку означенного «Дэлямэна» и пару тонких «риделевских» коньячных рюмок. — У тебя, дорогой Петр, развился типичный тайм-синдром, ты себя ощущаешь древним евреем со всеми положенными комплексами, лечиться тебе надо, но некогда. Примешь двадцать граммов?

— Отвык, — отказался Петр.

Он и сам понимал, что тайм-синдром имеет место. Так называется специфическая для работников Службы, а точнее — для Мастеров профессиональная болезнь, суть которой — в предельном привыкании к обстановке и атмосфере (в прямом и переносном смыслах) броска и отторжении всего иного. Запаха сигар, например, или вкуса-коньяка, или даже ванны с пенными наполнителями. Но это лечится.

— Как хочешь, — равнодушно заметил Дэнис, налил себе двадцать граммов, подышал ароматом, глотнул. — С чем прибыл?

Что ему зацикливаться на капризах подчиненного! Он знал, что тайм-синдром лечится и капризы исчезают. А хороший коньяк — это навсегда.

А Петр вдруг поймал себя на крамольной мысли о том, что его любимый именно так! — начальник чем-то неуловимо напоминает ему малость постаревшего пятого прокуратора Иудеи: тот же короткий ежик на большой голове, то же атлетическое сложение, те же категоричные грубоватые манеры общения. Костюмчик, правда, другой, но это — форма, внешнее, а Петр мыслит о сути… А раз так, то и вести себя захотелось подобно знатному эллину Доментиусу — без церемоний.

— К вам? Ни с чем. Зашел, чтоб соблюсти субординацию, всего лишь. А что до дела, так вы все знаете. Проект близок к завершению. Третьего дня состоялась казнь, вчерашним утром — Воскресение. Через сорок дней — Вознесение, и — можно снимать технику.

— Все это я действительно без тебя знаю. То есть с тобой, конечно, но для этого не стоило тратить энергию поля и мотаться в Службу. Мне хватает твоих отчетов. Они хоть и лаконичнее с каждым разом становятся, но понять можно… Не ври мне, Мастер. Я тебя изучаю… сколько же?.. семь лет уже!.. Так чего ты мне яйца крутишь? Пустое занятие… Ты прикипел ко времени, ты ощутил себя в нем своим, ты создал Объект с нуля, тебе его жалко терять. Я прав?

— Естественно, — не стал спорить Петр. — А зачем его терять? Есть же опыт — с Иоанном Крестителем.

— Он сюда не подходит.

— Почему? Объект готов сменить имидж, получить легенду…

— Ты с ним говорил?

— Не однажды.

— А характер свой он готов сменить? Он — лидер, ведущий, а твой Иоанн типичный ведомый, пусть и очень сильный. Не сравнивай. Объект не сможет смириться с подчиненным положением, ты это сам отлично понимаешь, а мне дурочку вкручиваешь.

— Майкл, сколько проектов сейчас в работе? Я не спрашиваю каких. Это — top secret, понимаю. Назовите только цифру.

— Цифру тебе? Ну, бери: двадцать семь. Не слабо? И есть не менее значимые, чем твой.

— Верю. Но и я о том же. Вы же не лезете в подробности каждого, не изучаете конкретный отрезок истории, это непосильно даже для вас. И не нужно, кстати. Вы — стратег. Вы держите в голове карты каждой операции, но карты крупномасштабные. Знаете, такие — с широкими разноцветными стрелками: сюда армию, сюда — две дивизии, здесь — район для ковровых бомбардировок… Все правильно. Но хороший стратег всегда прислушивается к мнению маленьких тактиков. А маленькие тактики, работающие на мелкомасштабном уровне, говоря точно — на местности, они могут знать подробности, которые стратегу не повредят. Для принятия судьбоносных решений…

— Ну, и что ты знаешь, маленький тактик?

— Про апостола Павла слыхали?

— Он-то здесь при чем? Насколько я помню, при жизни Христа его не было. Он возник позже.

— Отлично! Возьмите с полки бублик… Он действительно возникнет позже, но станет одной из ведущих фигур в истории христианства. Причем работать будет за пределами Палестины — в мало-азийских и греческих землях. Практически постоянно. И всегда — самостоятельно. Автономно. Чем не вариант?

— Объект согласен? — Дэнис залпом допил коньяк и снова налил.

Петр знал: это был симптом волнения. Чем-то, выходит, Петр его зацепил.

— Согласится. Он понимает, что факт Вознесения перечеркивает его существование в роли Христа в числе живых. А конкретно о новой роли я с ним не успел побеседовать. Он только вчера ночью прочел текст Нового Завета.

— Вчера ночью, третьего дня… Оставь ты эти свои меры для местного употребления… — Дэнис явно начинал раздражаться. Отчего? Что-то знает и это знание ему не нравится? Или как?.. — А если он не согласится взять на себя иную роль? Ты что, выхода не видишь? Он же прямо валяется под ногами и орет о себе! Ну-ка, назови, назови, не верю, что не думал…

— Почему не думал? Думал. Вы о Втором Пришествии?

— О нем, родимом! Я хоть и не маленький тактик, но заветы ваши драгоценные прочел со вниманием. И не из пустого любопытства, а с конкретной целью: найти в них дыры для Объекта. И дыр там навалом. Да, считается, что время Христа не равно времени его простых современников. В каком-то из псалмов, не помню точно, прямо говорится, что для него тысяча лет — как вчерашний день. Ладно, хрен с ним, с псалмом, он написан задолго до рождения Объекта. Но все апостолы, в том числе и твой Павел, любили утверждать, будто Второе Пришествие надолго не отложится. Им это было выгодно? Ясный перец! Какой дурак пойдет за ними и еще денежки принесет, если обещанный Христос никогда не вернется? Дураков мало, и никому они не нужны. Тем более апостолам. Как там у Иоанна Богослова: «Блажен читающий и слушающий слова пророчества сего и соблюдающий написанное в нем: ибо время близко». Я не наврал в цитате, а, маленький тактик? Мы же стратеги, нам не дано знать тексты ротных приказов… Но к делу. Вот ключ: «время близко»! А там таких пророчеств хватает, хотя есть и осторожные. Но Объекту-то зачем осторожные? Ему в самый раз: вознестись, передохнуть пару месяцев и вернуться. Как раз к разброду в Иерусалимской общине. И все опять взять в свои руки… Что, тактик? Считаешь, стратег перестраховывается? Да, перестраховываюсь. Иначе вы таких дров наломаете с вашими дурацкими тайм-синдромами…

— Он не вернется, — тупо сказал Петр.

Дэнис все сам продумал — в отличие от Петра, которому понадобилась подсказка Иоанна. Хотя, не исключено, он опирается на разработки экспертов, не показанные Петру. Той же Клэр, к примеру. Но почему непоказанные?..

— А где гарантии? Гарантии где? — наступал Дэнис.

— Я могу с ним остаться. Я могу повлиять на его выбор… Я вообще могу возвращаться туда регулярно, дождаться естественной кончины Объекта, а потом повести работу по написанию синопсисов такими, какими они уже дошли до нас. И в них никакого Второго Пришествия не останется… Если это чересчур дорого или противоречит корпоративным интересам, могу работать самостоятельно, без помощи Службы.

— Во-первых, так тебя твой Объект и послушался. Много он тебя до сих пор слушал, как же… А во-вторых, так я тебя и отпустил из Службы. Размечтался! Небось уж заявление об уходе сочинил? Так, мол, и так, не готов разделять принципы Службы Времени, прошу уволить… Ты впервые в таком длинном броске, парень. Тебе все эти годы везло, твой максимальный уход, если я не запамятовал, — полтора года, Франция, восемнадцатый век… Ну, еще два раза по году в твоем любимом двадцатом. И ни одной ликвидации Объекта! Ты ж раньше про тайм-синдром только слышал. А на долгих дистанциях он, синдром этот, обязателен. А если еще Объект приговорен — тут же морда наискосок и заявление на стол. Исключений — ни разу! Гуманисты, мать вашу! Мастера, интеллигенты сопливые! Повидал я вас на своем веку. И ведь что характерно, Мастер: как только лекари синдром снимут, все тут же о заявлениях забывают. Как не было! И все прекрасно дальше работают, что характерно. А я эти бумажки храню, храню. Очень поучительные документы. Хорошо, что вы, Мастера, редко встречаетесь, не получается по душам поговорить. Да и не умеете вы здесь — по душам. Это — к лучшему. К общему спокойствию. Так что забудь, выброси дурь из головы, трудись. Сообщишь, когда понадобится Исполнитель.

Петр более всего был потрясен тем, что идея ухода из Службы и выбор условного заповедника для утишения страстей — не его оригинальное душевное изобретение. Были предшественники. Да, тайм-синдром до сих пор его миловал. Так что же, все его нынешние боли и переживания — результат обыкновенной профессиональной болячки? Этакий проходящий психизм? Не верилось, но и не до того сейчас было. Придет время обдумать и взвесить. А пока Дэнис времени не давал, явно приглашал закругляться. Надоел ему маленький тактик до зла горя.

Значит, стоило задать стратегу еще один вопрос — на прощание. Пусть потерпит, прокуратор…

— Кто кому, интересно, яйца крутит? — намеренно неторопливо поинтересовался Петр. Даже в кресле не пошевелился. — Давайте начистоту, Майкл. Дело ведь не в Объекте как таковом. Был бы он простым Объектом, вы бы легко поверили, что я справлюсь с ним. Как всегда верили, и я вас не подводил. Но он непростой, Он с довеском. И именно довесок этот вас пугает так, что коленки дрожат. Верно, Майкл?

— Ты о чем? — спросил Дэнис.

Просто так спросил. Петр видел, что он понял вопрос. Именно видел: в Службе Мастерам запрещалось слушать и коллег, и друг друга. Существовал официальный Кодекс Мастера, который, среди прочего, включал в себя и это положение. А соблюдался Кодекс — непреложно.

— О матрице, — сказал Петр. — О чем же еще? Как я понимаю, вы ее закопали навсегда? Не было ее вовсе, да? Не изобретали, не производили, не внедряли в Объект?..

Дэнис молчал. Снова слазил куда-то под стол, как в ящик иллюзиониста, достал оттуда чудовищную «коибу-лансеро» ручной скрутки с кокетливым хвостиком на конце, некуртуазно откусил хвостик и плюнул в угол кабинета. Вынул из кармана форсунку «Дюпон», долго раскуривал сигару, пускал дым, вонял, заглушая столь отвратный ему запах Палестины. Тянул время.

Петр терпеливо ждал. Театр есть театр, паузу Дэнис умел держать.

— Вообще-то не твоего это ума дело… — медленно, нехотя начал Дэнис, пыхтя «коибой», запах которой для Петра был тоже отвратным, — но раз пошла такая пьянка… Короче, ты верно просек. Мы закрыли все разработки, связанные с матрицей. Мы уничтожили все винты с записями о ней. Мы почистили память всех, кто с ней работал. Кроме, естественно, Главного Умника, но он сам первым все понял, сам запаниковал, похороны матрицы с его подачи начались. Точнее, с его расчетов… Реально сегодня остались двое, которых мы не трогали…

— Я и Иешуа? — быстро спросил Петр. Показалось или нет, но в кабинете Дэниса стало холодно. Кондиционер, что ли, заработал?

— Иешуа и ты, — серьезно поправил Дэнис.

— Ну, Иешуа — к Богу в рай, это я уже сообразил. А меня куда? Следом?

— Обижаешь. — Дэнис не улыбался, не шутил. Петр знал, когда шеф становился серьезным и всерьез же озабоченным. — Ты мне позарез нужен. У меня Мастеров, как ты знаешь, всего пятнадцать, и новых пока не предвидится. Что ж я, дурак, что ли, — швыряться паранормами почем зря? Нет, Петр, жить будешь, работать будешь. Память, правда, подправим, тут уж не обессудь.

— А что случилось, шеф? Что с матрицей? Бомба она или похуже?

Все знал Петр, все понимал, но очень хотел услышать официальную версию и понять: где она, версия эта, врет, потому что официальная.

— С матрицей, Петр, хреновато вышло, — медленно, эдак стыдливо начал Дэнис. Ну прямо душу наизнанку выворачивал! — Когда этот яйцеголовый… ну, Умник, тебе его фамилию знать не положено… когда он матрицу сочинил, то тут как раз твой проект подвернулся. Вовремя, блин. И мы, идиоты, не проверив, не просчитав как следует вероятностные варианты ее развития, даже не поняв толком, что имеем, всадили ее в башку твоего Объекта. А потом, когда Умник посчитал прогноз, спохватились, но — поздно. Матрица уже начала Самостоятельно развиваться, затормозить ее было невозможно, не говоря уж об изъятии…

Если это и была официальная версия, то — насквозь лживая. Скорее всего никакой версии вообще не сочинялось, поскольку теперь и матрицы как бы не существовало. А для несуществующего — зачем объяснения?.. Дэнис мог бы поручить своим пи-ар технологам разработать влегкую какую-нибудь легенду конкретно для Петра, даже не объясняя им сути задания. Мол, как поумнее запудрить мозги не самому глупому типу по поводу некоего изобретения, о котором он точно знает, но должен забыть. Мол, мы его, изобретение это, изъяли из оборота, а подлинные причины секретны и типу помешают спокойно спать. Но не поручил, отдыхают технологи. Понадеялся на себя — великого…

Что есть правда? То, что матрицу действительно с пылу и с жару впаяли в голову Иешуа, а только потом посчитали возможные последствия. И ужаснулись. Или еще кому-нибудь впаяли — либо Объекту в чьем-то броске, либо — что скорее! какой-нибудь шимпанзюшке из вивария Отдела Разработок Службы. А она пожила-пожила и напечатала на компе «Войну и мир». Или философский словарь для продвинутых. И опять все ужаснулись… Как было на самом деле, Петр никогда не узнает. Ему не положено. Он своего рода взрывоопасный клиент. У него тайм-синдром в разгаре. Его лечить надо, а заодно стереть из памяти информацию о матрице. И будет он считать, что Иешуа стал таким супер-дупер-великим только из-за влияния на него паранормального Мастера. И версия эта будет всячески поддерживаться в Службе, все станут петь осанну талантливому Петру, может, даже дадут какую-нибудь наградную цацку. А вот хрен вам, а не цацка!

— Майкл, теперь вы мне, говоря вашим языком, дурочку вправляете. Я ведь живу рядом с человеком, матрица в котором развивается уже двадцать лет. И я отлично вижу результаты. Они вас так пугают? Или у вас в загашнике есть и другие результаты других Объектов — не менее крутые, если не более?

Дэнис яростно смял недокуренную сигару, вдавил ее в пепельницу, резко встал, оттолкнув кресло, и зашагал по кабинету — огромный, разъяренный, не умеющий сдерживать энергию, а наоборот — стремящийся выпустить ее по поводу и без. И впрямь Пилат-прокуратор!

— Пугают, говоришь? А тебя не пугают? Ты что думаешь — ты один мне докладные строчишь из своего Израиля? Да у меня, когда мы про матрицу кое-что сообразили, источников информации появилось — выше крыши! И живых, и электронных. Техники у нас зря свой хлеб не едят. Я про твоего Иешуа все знаю. И много лучше тебя понимаю, что он такое есть и какая в том опасность для мира. Ты думаешь, матрица — это управляемый стимулятор мозговой деятельности? Черта лысого! Мы тоже так поначалу думали. Никакой не управляемый и никакой не стимулятор! Когда Главный Умник — все равно не скажу фамилии! — принес расчеты, меня чуть кондратий не хватил. Ведь моя вина! Я настаивал на испытании матрицы именно на твоем Объекте, как наиболее перспективном по срокам. Двадцать лет там, а здесь… сколько здесь прошло?.. едва ли полгода! Такие условия по времени — редкость… Поспешил, старый пень, хотя Умник умолял не спешить, дать ему год для лабораторных испытаний. Не дал. А ему, представляешь, и пяти месяцев хватило, чтобы прийти ко мне и настоять на похоронах собственного детища. И настоял, убедил. Плюс все, что с твоим Иешуа происходит, к его убеждениям добавилось… Знаешь, что такое матрица?.. Ничего! Пустячок! Импульс! Ибо только этого импульса — он особый, подробности тебе ни к чему — не хватает человеческому мозгу, чтобы начать стремительно развиваться. Точнее, задействовать всю свою непостижимую мощность, а не те жалкие двенадцать процентов, которыми мы пользуемся черт-те сколько столетий и понятия не имеем, какими гигантами создал нас твой Бог. Импульс нетороплив, он захватывает мозг потихоньку, сначала — и долго! — медленно, едва заметно, а потом разом — взрыв. И получается такое!.. Да что тебе объяснять, ты ж сам живешь рядом с… даже не знаю с кем… со Сверхсуществом, наверно… А теперь представь, что эта матрица становится всеобщим достоянием. Кто возникнет? Гениальные… нет, слово сюда не подходит, его не хватает, надо другое… ученые, музыканты, композиторы, писатели — допустим, хотя мозг развивается по всем параметрам, носитель матрицы становится сверхгением в любой отрасли человеческой деятельности. Значит, не только композитор, не только писатель, но и… Сам домысливай! Ты скажешь: изобретение можно и нужно держать в глубокой тайне. Не нужно, потому что невозможно! Что знают трое, знает и свинья. А сколько свиней на нашей планетке? Легион им имя! Жулье. Бандиты. Мафия. Вояки. Террористы всех мастей, в том числе и с именем Бога на устах. Националисты, мечтающие о переделе мира… Я не исключаю, что у всех у них появятся таланты писателей, художников и композиторов. Но на кой черт они им?.. Знаешь, Петр, у мира есть великий опыт негатива — в том, что касается преждевременного научного скачка. Мы столько раз наступали на эти грабли, что лично мне это делать неохота. Сегодня о матрице реально знают четверо: вы с Объектом и я с этим… с Умником. Сколько тебе осталось? Сорок дней? Меньше?.. Вали отсюда в свой первый век, сиди там, не вылезая. Запрещаю тебе появляться в Службе до финала. Через сорок дней рядом с тобой появится Исполнитель. Он и поставит точку. А ты вернешься. Вот тогда мы память тебе чуток и подправим, уж извини…

— Но о матрице знали члены Совета…

— Уже не знают, — подвел итог Дэнис, снова плюхнулся в кресло, долил в бокал коньяка и залпом выпил. — Как бы не спиться мне с вами…

— А вы подумайте, — сказал Петр, вставая и двигаясь к дверям, — может, это для вас — выход. Спившиеся стопроцентно теряют память. И тогда останется только один, кто знает… А вообще-то я бы о нем заранее позаботился. До того, как вы сопьетесь. Это он сегодня такой Умник и Осторожник, а завтра ему вселенской славы захочется. Они, ученые, такие непредсказуемые!.. Может, автомобильная авария, а, Майкл? Или суицид?.. Я бы не рисковал на вашем месте…

И вышел, не дожидаясь ответной реакций. Впрочем, легко представил ее.

Можно было подумать, проанализировать услышанное, но не хотелось. Зачем анализировать? Дэнис все точки над всеми «i» расставил, теперь надо ждать, когда они, точки эти, реально свалятся на головы Петра и Иешуа. Или не ждать. А что делать?.. Да дел-то, вообще, хватает и так, а Дэнис, гад, еще подбросил…

Время собирать камни настало, прав Екклесиаст.

В чем был, по-прежнему наплевав на условности, принятые в Службе, Петр заявился к компьютерщикам, нашел приятеля, с которым, бывало, гонял вместе на флайерах, дегустировал вина и прочие мужские радости частенько делил. Тот даже не удивился сомнительному виду Петра.

— Мне бы часок поработать, — сказал Петр после взаимных бурных приветствий, но — без объятий, которые дружбак посчитал септическими. Отдельный комп, подключенный к общей сети, и чтоб никто не мешал. Можно?

— Вообще-то категорически — нет, — сообщил гонщик на флайерах. — Нужен спецдопуск, а ты не в списке. Но если не протреплешься…

— Да я ничего крамольного не хочу, — возмутился Петр. — Так, для общего образования.

— Знаем мы ваши общие образования, — с сомнением приговаривал дегустатор вин, ведя между тем Петра в отдельный чей-то кабинетик, временно лишенный хозяина. Может, заболел, а может, в отъезде… — С вами глаз да глаз нужен, Мастера подлые… Часа хватит?

— Полтора, — прибавил на всякий случай Петр.

— Я тебя запираю и через два часа выпущу огородами.

— Спасибо тебе, — прочувственно сказал Петр, пустив слезу, соплю и слюну.

Но любитель мужских радостей уже захлопывал дверь снаружи, запирая ее личным кодом, и не видел мокрых проявлений благодарности.

Двух часов хватило, чтобы скатать на два макси-кристалла почти все, что Петр сумел, накопать для Иешуа в университетских библиотечных сайтах. Получилось очень много. Непомерно! Но Иешуа и требовалось непомерно. А с нынешнего утра двадцать второго века Петр считал, что никакие знания для ученика непомерными не будут.

Он еще успел заскочить к себе в жилой отсек и взять из ящика стола карманный комп с подходящим для больших кристаллов интерфейсом. И с радостью обнаружил в том же ящике блок запасных аккумуляторов к нему. На сорок дней хватит, а там — видно будет. Может, примем предложение Иешуа и уйдем в другой мир, в бывшее Царство Божье. Может, в том, другом мире нет никакого таинственного Умника и никто не изобрел опасную матрицу. То-то заживем!..

А в Иерусалим он вернулся ровно через пять минут после своего отбытия. По местному времени. Как и предполагал.

ДЕЙСТВИЕ — 5

ЭПИЗОД — 7

ИУДЕЯ, ВЙФАНИЯ. ИЕРУСАЛИМ, 27 год от Р.Х., месяц Ияр

Стоит ли говорить, что Иешуа практически сразу освоил мини-комп, дневал и ночевал в доме Петра в Нижнем городе, но дневал все же много чаще, а ближе к вечеру не ленился уходить в Вифанию, к Лазарю — и мать Мария, и ученики жили там. Иешуа считал — и справедливо! — что в отпущенный ему Богом и Петром земной срок он должен больше беседовать с близкими. О чем? Обо всем. И о том, кстати, как жить дальше. Формулировка банальна до икоты, но и верна в сути своей. Хотите — тоже до икоты…

Петр понимал, что Лазарю нелегко было содержать тучу посторонних, хотя и милых ему людей, поэтому он тихой сапой подбрасывал в хозяйство через Иоанна, а то и сам, деньги для него проблемой не были, это понятно, — то всякую живность, блеющую и кудахтающую, то бутыли с вином, то корзины со свежей рыбой. Объяснялись сии подаяния именно как подаяния, но не Лазарю, вестимо, а братьям Христа и самому Христу — от почтеннейшей публики, потрясенной чудом Воскресения, в частности, и словом Божьим вообще. Иешуа знал о том, покривился поначалу — мол, какие подаяния, что за унизительное объяснение! — но быстро смирился: как хотите, так и объясняйте. Не до пустых бытовых споров ему было: он читал.

Он читал с утра до вечера, практически ежедневно, он гонял тексты по крохотному дисплею по многу раз, перечитывая их, передумывая, перемучивая. Он вдруг отрывался от компа и ложился на пол, на спину, подолгу лежал, тупо, на взгляд Петра, глядя в низкий серый потолок. Что там у него в голове творилось один Бог ведал, а Петру это было невдомек. Ученик не только не пускал учителя в процесс электронного обучения, но и вопросов никаких не задавал. Все больше молчал. Разговоры ограничивались чисто бытовыми делами: еда, путь в Вифанию, погода, виды на урожай.

Скука!

Чтобы побеседовать на тему нового воплощения Иешуа после Вознесения, воплощения в апостола Павла, например, — о том и речи не возникало. Иешуа сразу и довольно резко прекращал всякие попытки Петра заговорить о деле, отмахивался: потом, позже, не мешай, я думаю, придет час — обо всем поговорим.

А дни между тем на месте не стояли. Двадцать первый пошел со дня Воскресения. Все ближе час платить по счетам. И не поможет еще не написанное Матфеем: «И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим». Это Матфей — к Господу, а у Петра начальник — Дэнис. Он к прощениям не склонен, он такого слова даже не знает… Петр начинал дергаться, ждал вестей из Службы, но И ее — как отрезало. Дэнис сказал, даже не помышляя о каком-то прощении: жди Исполнителя. Так и вправду дождаться его можно! Исполнители, слышал Петр, появляются без предупреждения и исполняют свою миссию, не задавая наводящих вопросов. Вознесся и исчез. Точка.

Впрочем, Петр хорошо запомнил сказанное Дэнисом в момент вынужденной откровенности: о стукачах рядом с Петром, о каких-то электронных средствах информации, — понять бы, где они, что они, — и стерегся даже мысленно проговориться о собственных планах, не имеющих ничего общего с задачей, категорично определенной Дэнисом. Ну и, конечно же, его страшно мучила неизвестность, обитающая рядом и носящая имя Иешуа. Что он вынашивает, — пардон за гинекологическую метафоричность! — оплодотворяясь от походного информатория, наскоро, но весьма полноценно сляпанного ему Петром? Кафедра мировой истории Кембриджа, кафедра истории религии Принстона, бескрайняя Британская энциклопедия, академическая энциклопедия истории науки и техники древнего издательства Мак-Миллан, плюс изысканные где-то в Сети англо-латинский и латано-английский словари, плюс несколько отличных курсов английского, французского, русского, плюс еще какая-то мелочевка в товарном количестве… Да, материал достаточно узок тематически — история того, история сего, — но Иешуа захотел общую картину, растянутую на два тысячелетия. И получил очень общую, но дающую умному человеку полное представление о жизни будущей паствы Христовой… К слову, Иешуа весьма прилично уже говорил по-английски, хотя и со странным жестким акцентом, чуть хуже по-французски; он позволил себе несколько раз пообщаться с Петром на этих языках и таким элегантным образом сообщить учителю, что новые педагогические старания того, как обычно, не пропали втуне.

До родного Петру русского Иешуа пока не добрался. Петр седьмым или двадцать седьмым чувством ощущал, что какое-то свое решение он, Мастер, вот-вот поймает. Он пока не подозревал даже, каким оно будет, просто ждал его, зная, что оно — рядом, и понимал, что оно может стать для него и Иешуа оптимальным. Для него и Иешуа… Да вот только Иешуа, уверен был Петр, не искал решения для обоих, он вообще ничего не искал — он всасывал информацию, как упырь или пылесос — кому что ближе! — и итогом должен будет явиться абсолютно однозначный вывод. Неоспоримый. И семьдесят против тридцати, что вывод сей не совпадет с вымучиваемым в подсознании решением Петра.

Какая же дерьмовая штука — жизнь впотьмах! Дэнис назвал Иешуа сверхчеловеком. А ведь термин этот из лексикона неполноценных и закомплексованных. Бог создавал людей по своему образу и полагал, что создания окажутся подобными Этому образу. Вряд ли он вообразил себе homo sapiensa с заблокированным на девяносто процентов мозгом. Как-то это не по-божески. Скорее это замысел такой: дать понять человеку, что он, в принципе, может в десять раз больше, и по-садистски терпеливо ждать, пока оное созданье Божье постепенно научится хотя бы по малому процентику разблокировать «прибор». То есть, возвращаясь к формулировке Книги Бытия, «образ» этого самого homo в общих чертах получился, а уж полное «подобие» ему — в руках человеческих. Но не слишком ли понадеялся Бог на человека? Шесть с лихом тысяч лет развития интеллекта (если считать за истину, что люди созданы Богом за четыре тысячелетия до Рождества Христова) — и почти никакого заметного прогресса. Не в смысле науки и техники, не в смысле знаний, но в смысле владения указанным «прибором», читай — мозгом. И тут — на тебе! — матрица! Случайное — вслепую, как понял Петр! — открытие, радикально приближающее человека к тому идеалу, который задуман Создателем изначально.

Может, кстати, Адам с Евой и были смонтированы со стопроцентной мощностью, то есть созданы абсолютно подобно избранному образу, но пагубная страсть дамы к сладким яблокам заставила Создателя прогневаться и не только изгнать перволюдей из рая, то есть с испытательного стенда, но и изменить параметры эксперимента? Может быть и так. Но зря! Да, на стенде стопроцентная мощность испытуемых была бы легко изучена, описана, уложена в фундаментальную теорию. Но ведь именно вне стенда — в «поле» — мощность нужна особенно. Для чистоты эксперимента. Зачем было вводить такие жесткие ограничения?..

Но в чьей власти понять Божий замысел?..

Вдруг как раз в том и заключается суть эксперимента: создать идеал и ограничить его. И ждать. До-о-лго ждать! Если для Иешуа тысяча лет равняется вчерашнему дню, то для Создателя время вообще не фактор. Бесконечная протяженность «воды над твердью» предполагает и бесконечность времени в ней или у нее. В таком случае куда любопытнее погодить, пока лягушка, как в старой сказке, попавшая в горшок с молоком, сумеет терпеливо и отчаянно взбить из него масло и выбраться самостоятельно, нежели достать бедолагу из горшка и выпустить на травку.

Любопытнее — да. Но гуманнее ли?

Замечание — к слову. Когда-то отец именно так учил Петра плавать: выходил в море на катере, стопорил движок и выкидывал сына за борт. Петр теперь отлично плавает.

А еще любопытнее (про гуманность помолчим…) дождаться, пока лягушка изобретет матрицу, и заставить впаять ее не самой лягушке или ее соплеменнице-соболотнице, а другой — той, что жила за две тысячи лет до судьбоносного изобретения. Вообще чистый эксперимент! Никто — ни сном ни духом! Ни испытуемый, ни изобретатель.

Впрочем, испытуемый (который, повторим, ни сном ни духом об испытании не подозревает) чувствует себя адекватно. Эксперимент идет без задержки, если так и задумано.

Но впереди ожидается новый фактор — в виде Исполнителя…

Ах, что за сволочная, препоганая штука — жизнь впотьмах! Это Петр о себе думал. Хотя и у него имелась гуманная перспектива: коррекция памяти, долгая и счастливая работа на родимую Службу Времени и — никаких заповедников.

А дни шли, и ничего не менялось. За месяц срок перевалил, оставалось десять дней до финала, и тут вдруг — словно что-то почуяв — Иешуа очнулся от своих информационных путешествий и соблаговолил спросить Петра:

— Ну, что ты там надумал про апостола Павла?

Не понравился Петру вопрос. Не по сути, с сутью все в порядке было, но по тону, по холодному равнодушию, звучавшему в голосе Иешуа. А ведь речь шла не о текстах обоими читаных-перечитаных посланий апостола, а о судьбе, что могла бы стать судьбою самого Иешуа. Казалось, что ученик либо смирился с оной планидой, безразлично ему — кем становиться «в другой жизни», либо вопрос задан для отвода глаз, а на самом деле злая матрица наварила за прошедший месяц что-то иное, тайное и хитрое, о чем Иешуа и не собирался докладывать Петру.

Это не нравилось.

Но к самому Петру ожидаемое вот-вот новое неиграное всеспа-сительное решение так и не шло, где-то, видать, притормозило, отвлеклось, заблудилось ни письма, ни весточки. Почему бы ему в таком случае не обсудить им же самим однажды придуманную версию?

— Ты что-то решил? — осторожно поинтересовался он у Иешуа.

— Может быть, — беспечно отвечал тот, все ему явно было до лампочки, словно свален с плеч некий неподъемный груз и не хочется ни думать, ни говорить «об умном», а вот о предложенном варианте дальнейшего бытия — почему бы и нет? — Жизнь Павла — или Савла — любопытна, хотя и суетна. Но как ты представляешь себе, Кифа, я стану фарисеем и членом Санхедрина? Ведь Савл — известная личность. И по отцу, хотя тот живет далеко, в Тарсе Ки-ликийском, и сам по себе известен в Иершалаиме. Он уже существует, Кифа. Как я смогу заменить его?

— Кто тебе сказал, что он существует? Я проверял: нет ни при Храме, ни в Санхедрине человека с именем Савл, который родом из Тарса и носит римское гражданство.

— Сейчас нет, знаю. Но знаю и другое: он там появится вот-вот. Живой и здоровый. Я не хочу и не могу посягать на его жизнь.

— Откуда ты знаешь, что появится? — спросил Петр и тут же услышал усмешку Иешуа:

— Знаю, Кифа, поверь мне… Ты удивительно легко переделываешь историю христианства, ты удивительно легко кроишь книгу, которую вы назвали Новым Заветом, и, видимо, тебе почудилось, будто ты и впрямь всесилен. Но даже я о себе так и помыслить не могу…

— А ты слишком буквально понимаешь историю, — обозлился Петр. Еще не столь уж давно трясшийся над каждым несоответствием реальности Канону, он стал радикальным в своих решениях: так надо — значит, так и будет. — Даже никакую не историю, а всего лишь книгу, — да, собравшую десятки, сотни прекрасных притч, да, талантливо соединившую реальность с вымыслом. Но руку даю на отсечение: вымысла в ней больше, потому что точный вымысел всегда и везде ярче и убедительней унылой реальности. Разве не ты учил нас не искать в притче сюжет, но — только философский смысл, для коего сюжет — лишь опора? Ты, Иешуа, ты, родной. Тогда с чего ты вдруг прицепился к описанной в Деяниях биографии Савла? Причем биографии куцей, невнятной, что породит потом массу домыслов и предположений… А на самом деле все просто и ясно, как огурец. Пусть существует некий Савл из Тарса, который примет участие в убиении святого Стефана — косвенное, кстати, участие, поскольку он всего лишь держал одежду убийц! Пусть он даже станет ярым борцом с христианством как в Иершалаиме, так и в Дамаскусе. Но кто сказал, что этот Савл и есть библейский Павел? Тот, кто написал текст Деяний Апостолов?.. Если верить толкователям христианской истории, Иешуа, то я его и написал. Сам. А своя рука — владыка. Я соединю биографию Савла из Тарса с биографией великого миссионера Павла. Это, поверь, несложно. Всего лишь один литературный прием, назовем его контрапунктом…

— Видение Савлу меня?

— Точно! Твои слова: «Савл, Савл, что ты гонишь меня?» — и Савл мгновенно становится истово верующим. И прямым ходом идет на подвиг миссионерства. Только подвиг будет уже твоим… Ты действительно можешь все, Иешуа, — у меня нет повода в том сомневаться! — и ты исполнишь все, верю. Но я бы уточнил: все, что захочешь. Дело за малым — захотеть…

Разговор этот велся по дороге в Вифанию, погода стояла жаркая, сухая, шли не торопясь, еле ноги передвигали, поскольку даже вечерняя тяжкая духота не предполагала излишней физической активности. Поэтому внезапная обозленность Петра внезапно и улетучилась. Чего зря нервы тратить…

Иешуа засмеялся:

— Умеешь убеждать, всесильный. Выходит, эту историю творишь ты, а мы только актеры в твоем театре?

— Если бы так! — воскликнул Петр. — К великому моему сожалению, Иешуа, актеры в моем, как ты выразился, театре ведут себя неадекватно уже написанному канону. Разве я выбрал тебе в ученики Иуду-зилота, хотя в синопсисах зилот только Шимон? Разве ты совершил все чудеса и сказал все слова, которые приписаны тебе евангелистами? Более того, разве хронология чудес и проповедей совпадает с канонической, как, впрочем, и места, где эти чудеса и проповеди состоялись?..

— А Иуда-предатель? — перебил Петра Иешуа. — Где он? Он не понадобился для твоего замысла, ты с Йохананом справился без Иуды…

— Но он все же покончил с собой.

— От совсем другого горя. Я не хочу полностью оправдывать его поступок, но Иуде теперь нести в веках вину за предательство, которого он не совершал. Твоя работа, Кифа…

— А Йоханану жить и писать, а не гнить в земле. Тоже моя работа… Давай не будем взвешивать и мерить — кто что сделал или не сделал для правдоподобия синопсисов. И я постарался, и ты в стороне не стоял. Чего уж считаться: ты сам недавно пожалел, хотя и не всерьез, что не остался по жизни плотником, обремененным семьей. Так уж вмени мне главную вину: иную свою судьбу. Все остальное на этом фоне — мелочи.

— Почему не всерьез? — спросил Иешуа. — Просишь вменить — вменяю с наслаждением. Я всерьез жалею, что ты выстроил мне судьбу, — врагу в здравом уме не пожелаешь.

— Врешь ты все, — не поверил Петр. — Разве только врагу да в здравом уме… А ты — друг, и ума тебе не занимать. Что сделано — все твое. Весь мир этот — твой. Сегодняшний и завтрашний — твой. Это только с дальнего расстояния история — сложна и темна. А когда ее каждодневно делаешь, она проста, как крик журавлика в небе… Не попадался ли тебе в компе такой термин — параллельные прямые?

— Попадался. Я его понял. Я еще понял, что в бесконечности они могут пересечься. Это по Риману?

— И по Риману тоже… Так и в истории: все ее параллельные если и пересекаются, то лишь в бесконечности. А сегодня и сейчас они по-прежнему до уныния параллельны! Сложи два и два — что получится?

— Не получается, — неожиданно тяжко вздохнул Иешуа. — Ни с параллельными, ни с числами. Первые у меня все время пересекаются, а складываю два и два — то пять выходит, то три, а то и вовсе за сотню.

— Это ты о чем? — Петр не понял неожиданного хода мысли ученика.

— О своем. Не бери в голову… — Иешуа обнял Петра, потерся на ходу щекой о щеку. — Будь по-твоему: делай из меня апостола Павла. Только время придется подсократить. Он-то появится в общине лет через пятнадцать после моего Вознесения, так?.. Это долго. Год — максимум.

— Без проблем, — обрадовался Петр. — Легко! А где ты год проведешь?

— Найдем место.

Обрадоваться-то обрадовался, а все же что-то точило душу, зрели сомнения, тыкались слепыми пока мордочками, рвались наружу. И не пускал бы их Петр, а кто ж таких зверей остановить может? Никому не дано…

— Сегодня спать пораньше ляжем, — скучно сказал Иешуа, Как речь о быте, о ежедневном — так ему скучно. — Завтра с рассветом разбужу — пойдем все вместе на гору.

— На Елеонскую?

Усмехнулся:

— До горы Преображения далековато будет. Придется еще разок обмануть синопсис.

— Неужто Нагорная проповедь? — изумился Петр. — Прочел, значит, и осознал: надо произнести… А я уж решил, что тебе — не до нее, да и время, ей отведенное в евангелиях, давно миновало…

— Я же обещал тебе порассуждать о десяти заповедях Моше. Желание у меня не исчезло, и время как раз пришло. Тем более что мне не понравилась проповедь, приписанная мне евангелистом. Одни повторы. Скучно…

Петр и без этой ремарки полагал, что проповедь будет Нагорной лишь географически — на горе произнесенной. Хоть и на друтой горе. А вот что он скажет — тайна сия велика есть. Пока. Для Петра. И похоже, так ею навсегда и останется — уже для будущих христиан, потому что, говоря по-русски, что написано пером — не вырубить топором. А слово сказанное — оно легко тает в воздухе, исчезает, забывается, а на смену ему приходят другие слова — те, что столь необходимы надежному и мудрому в своей надежности миру, в котором параллельные — всегда параллельны, а два плюс два — неизменно четыре…

Встали и впрямь рано — еще темно было. Наскоро позавтракали и вышли в путь. Ученики, мать, Мария из Магдалы, Марфа. Лазарь и старшая Мария остались дома — хозяйство держало, хотя Иешуа и обещал, что идут ненадолго… Он увел всех в сторону от нахоженной дороги, и рассвет они встретили на горной поляне, скрытой от праздных прохожих, на какой-то даже радостной в первых лучах солнца — странный эпитет пришел на ум Петру! — поляне, где вольно росли миртовые кусты, сочно зеленела трава и дул несильный и нежаркий ветерок.

Кто сел на траву, кто лег.

Иоанн поинтересовался деловито:

«Неужто прощальная проповедь? Напутствие остающимся от того, кто снова явится, но уже иным?»

Петр ответить не успел, его опередил Иешуа, подслушавший мысль.

— Ты прав, Йоханан. Я скоро покину вас… — Жестом руки остановил удивление, волнение, испуг. И конечно, рвущиеся с языков вопросы. — Да, да, не надо ни удивления, ни скорби. Я уйду к Небесному Отцу своему… — Замолк на миг, словно послушал: как прозвучали слова? Он впервые сам, осознанно назвал Бога своим Отцом… Но не понравилось, видимо. Буквальное следование евангелиям — это не для Иешуа. Поправился: — Так в книге Тегелим говорится: «Возвещу определение: Господь сказал Мне: Ты Сын Мой; Я ныне родил Тебя…» По-моему, нельзя понимать эти слова буквально. Мы все — дети Его, но уж так сложилось, что Он выбрал меня — то есть родил, это иносказание! — для той земной миссии, которую вы помогли мне совершить. Я не лучший и не худший для этой миссии. Просто время ее пришло… Мне вообще кажется, что Господь очень точно чувствует миг, когда Он должен вмешаться в земную жизнь Им созданных. Не раньше и не позже. «Всему свое время, и время всякой вещи под небом… Время разбрасывать камни и время собирать камни…» Когда в очередной раз пришло время собирать камни, Господь выбрал меня. И не потому, повторяю, что я лучший. Он мог указать на любого, и любой сделал бы все то же, что сделал я: Господь всемогущ, он и из малого сотворит великое, из ничтожного — Божественное. Его воля… Она указала на меня. Почему? Не спрашивайте, не знаю. Но если есть в этом грешном и прекрасном мире счастье, то оно коснулось меня своей горячей ладонью и оставило глубокий след на сердце и на душе…

Грустен был Иешуа в проповеди своей, голос негромок — не для горы Елеонской. Но вдруг совсем стих ветер, и птицы куда-то подевались, и тишина стояла такая, что казалось, пробеги муравей по траве — его топот обрушит камни в долину Иосафата…

— А ведь так долго длилось время разбрасывать камни! Так часто пророки обещали приход человека — именно человека! — который будет осенен знамением Господа нашего, и промысел его станет промыслом Господним. Вспоминайте, вспоминайте… «Вижу Его, но ныне еще нет; зрю Его, но не близко…» давние-предав-ние времена, книга Бамидбар… Вспоминайте, вспоминайте… «Не отойдет скипетр от Иуды и законодатель от чресл его, доколе не приидет Примиритель, и Ему покорность народов…» — книга Брей-шит… Еще вспоминайте!.. «Умножению владычества Его и мира нет предела на престоле Давида и в царстве его, чтобы Ему утвердить его и укрепить его судом и правдою отныне и до века». Книга пророка Ешайагу… И последнее, и хватит вспоминать: «И ты Вифлеем — Ефрафа, мал ли ты между тысячами Иудиными? Из тебя произойдет Мне Тот, Который должен быть Владыкою в Израиле и Которого происхождение из начала, из дней вечных». Да, ожидание Мессии народом Израильским длилось едва ли не с дней Авраамо-вых. Много раз по сто лет прошло с тех пор, как Бог через Авраама благословил народ наш. И много раз за эти столетия возникало у людей предчувствие Мессии. Кто же мешал Господу выбрать на эту роль другого — не более достойного, ибо любой выбранный Богом станет достойным, но более раннего? Никто не мешал. Но шло время разбрасывать камни, не кончалось, тянулось, и когда камней стало видимо-невидимо, Бог назвал меня. Он назвал меня только для того, чтобы я сказал Слово, и чтобы-Слово это вошло в ваши уши и ваши уста, и чтобы его услыхали тысячи, а потом подхватили многие тысячи тысяч. Я сказал Слово, которое дал мне Бог. Я сделал свое дело. Я ухожу…

— Когда, Машиах? — почти шепотом, боясь нарушить тишину земли, произнес Андрей.

— Успокойтесь, не сейчас, — улыбнулся Иешуа. — Но скоро, очень скоро… Может быть, названный Отец мой подарил мне чудо Воскресения как раз для того, чтобы я сегодня здесь говорил с вами… Нет, конечно, я все же уверен — совсем для другого. Для общего дела нашего. Для того чтобы все люди, которые когда-то пойдут за нами с именем единого Бога на устах, знали: Слово Божье нельзя распять. Его нельзя убить, сжечь, уничтожить любым другим способом, закопать в землю и забыть о нем. Оно бессмертно! Потому что оно было у Бога в самом начале — когда Он создавал мир. Вот поэтому я опять с вами, и я всегда буду с вами, даже когда уйду и сяду по правую руку от Отца моего, как предсказано в книге Теге-лим. Но знайте: и этот уход мой от дел земных — не навсегда, как не дал мне Господь умереть на римском кресте. Пророк Ешайагу донес до нас слова Господа, они предельно ясны и убедительны:

«Небо — престол Мой, а земля — подножие ног Моих; где же построите вы дом для Меня и где место покоя Моего?» В самом вопросе — горькая уверенность: нет на земле места покоя Бога, нет и не может быть спокоен Тот, кто слишком хорошо знает природу человеческую. А значит, и мне покой не положен! И с престола своего Он — и я с Ним! — будет видеть, как светлое, начатое нами время собирать камни снова перетечет во время их разбрасывать, «ибо все это соделала рука Моя, и все сие было, говорит Господь». Круговорот белого и черного, злого и доброго, верного и ложного вечен! И значит, я покину престол мой и снова вернусь к людям, когда Бог решит, что пришло новое время собирать камни…

Красиво говорит, — всерьез, без тени иронии думал Петр. Как там у классика: глаголом жжет сердца людей. Надо бы подкинуть ему дровишек.

Вступил в образовавшуюся паузу:

— Но куда ты вернешься, Машиах? Сюда, к нам, или совсем в другой мир, на другую землю? Вспомни все ту же книгу пророка Ешайагу. Там есть странные слова: «Ибо, как новое небо и новая земля, которые Я сотворю, всегда будут перед лицом Моим, говорит Господь, так будет и семя ваше и имя ваше». Семя и имя — это понятно: Он видит все, все замечает и помнит — до срока; который ты определил как время собирать камни. Но что за новое небо и новая земля?

Иешуа без улыбки взглянул на Петра: не время и не место было для улыбок. И похоже, вопрос ему не понравился, хотя он логично продолжал их совсем недавний разговор.

«Зачем ты торопишься, Кифа? — Даже мысленно Петр услышал неодобрение ученика. — Ты хочешь, чтобы я сказал, что Земля — не одна во Вселенной? Не рано ли? Как ты сможешь уместить мои слова в твои новозаветные тексты?»

«А я и не умещу. Но пусть прозвучат. Может, именно из этого семени, сегодня тобой брошенного, через полторы тысячи лет вырастет дерево истинного знания…»

— Это значит, — сказал Иешуа, и голос его был так же ровен и тих, как прежде, неодобрение осталось лишь в мыслях, — это значит, что наша земля — не одна у Господа. Я уже говорил, что Он сотворил нас по образу Своему — таким был тот образ, так Он представил людей и сохранил подобие образу. Но разве наша земля — это конец Его промысла? Может быть, она — даже не начало оного. Ибо образ жизни многолик и бесконечен, как и время Бога — бесконечно. И бесконечна бездна над твердью, ставшей нашим небом. Что мы найдем в этой бесконечности?

— А найдем? — спросил на этот раз Иоанн.

— Когда-нибудь… — ушел от ответа Иешуа.

А по сути ответил точно — настолько, насколько точным мог быть ответ не только в библейские времена, но и в дни Службы Петра, которая не верила в существование Бога и чересчур решительно управляла Его временем.

Сегодня Петр был в том уверен: именно — чересчур.

А Иешуа продолжал свое:

— Что есть Бог? Какой Он? Как думает?.. Никому не дано знать и никому не будет дано! Но для нас, для людей, воображенных и созданных Им, главное понять: Бог — это Закон. По Его Закону течет вода, идут дожди, цветут цветы и растет хлеб. По Его Закону живут звери и птицы, и никто не нарушает Закона, если Бог того не захочет сам. И только люди то и дело преступают Божий Закон с Адама и Евы это началось, с перволюдей. А вспомните дни Вавилонского столпотворения, или дни Великого потопа и праведника Ноя, или гибельный миг Содома и Гоморры, или время казней, насланных на страну Айгиптос… Иногда мне кажется, что Бог специально создал нас способными нарушать Его Закон. Зачем? Чтобы мы, люди, могли развиваться вперед и вверх, ибо ни зверям, ни птицам, ни тем более растениям не дано развиваться, они остаются такими, какими были созданы в дни творения, а люди — растут. Я не имею в виду физический рост или внешность. Здесь мы те же, что и четыре тысячи лет назад, когда появились прародители наши. Я имею в виду рост разума, а он возможен лишь тогда, когда человек разумный ломает рамки своего существования, а значит, и своего мышления, изначально ему назначенные. Как взрослеющему малышу становится тесна его колыбель, так и нашему сознанию тесно внутри детских барьеров. Человек разумен: вот определение человека! Не сомневаюсь, что именно разумными, развивающими разум хотел и хочет видеть нас Господь, но вот здесь-то Он и поставил перед всеми и каждым непреодолимый барьер, дальше которого — тьма и ад. Я говорю о десяти заповедях, которые — опять в нужное время! — передал Господь патриарху Моше. Вы все знаете их наизусть. Не убивай. Не кради. Не прелюбодействуй. Не лжесвидетельствуй. Пoчитaй отца и мать. Люби ближнего, как самого себя… Но главная, как я думаю, не случайно стоит на скрижалях первой: да не будет у тебя других богов перед лицом Моим… Наш Бог передал их людям, как Закон, именно тогда, когда почти трехтысячелетний опыт развития человечества позволил определить: где и каковы нравственные пределы в тоже, наверно, бесконечном процессе развития и роста человеческого сознания? И вот они — перед нами. Перед современниками Моше. Перед современниками Давида. Перед современниками Иешуа Навина. Перед нашими современниками. Перед всеми будущими поколениями. Читайте и чтите. Чтите и соблюдайте беспрекословно. Так сказано! Казалось, бы — нет вариантов… Но тогда где в истории праведники, которые хоть раз в своей жизни не нарушили хотя бы одну из десяти заповедей? Даже в самой малости?.. Не было таких, нет и не будет. Были и будут ложь во спасение и смерть как наказанье. Были и будут прелюбодейства во имя любви и воровство ради спасения жизни. Были и будут войны — для одной стороны захватнические, а для другой освободительные и, значит, справедливые. Были и будут смертные наказания за преступления, которые бесконечно трудно оставить безнаказанными. Была и будет великая любовь, которая затмевает разум и часто ведет к грешным поступкам. Все было, и все будет. Возвращается ветер на круги свои. Мы — люди, да. Но мы — всего лишь люди. Господь нас наделил весьма гибким разумом, который ловко умеет оправдать его обладателя… Может быть, поэтому и существует право на прощение у грешников? Может быть, Господь знал, что разум и грех всегда живут бок о бок? Но как тогда быть с десятью заповедями?..

Иешуа говорил невероятное даже для тех, кто очень хорошо знал парадоксальный ум Машиаха. Заповеди придуманы, чтобы их нарушать? Это уж слишком, слишком…

А тишина в мире стояла — тоже невероятная. Не Бог ли слушал Сына своего?..

— Вот перед вами горизонт. Он так близок — только час или два ходу до той горы на линии его, или до того дерева, или до конца дороги, которая в него упирается. А мы идем и идем, и горизонт отодвигается дальше и дальше. Он по-прежнему — рукой подать, а достичь его — Бог сил не дал. Но он существует именно для того, чтобы люди шли за ним. Сначала — до той горы, потом — до того дерева, дальше — до конца дороги, пусть она все длится и длится, но ведь как интересно узнать: где ее конец, каков он и есть ли он! И тяжко идти, и больно иной раз, и угрожают идущему невидные за горизонтом пропасти, но идти надо только бы не стоять! Таков человек, таким он создан Господом нашим — идущим вперед. Но всегда впереди — ориентир: линия горизонта. Что за ней? Ни зверям, ни птицам не дано ее увидеть и захотеть достичь. Лишь человеку дано. Волею Бога он — вечный путник-на дороге познания и самосовершенствования. И постоянной угрозой для существования вечной души его — эти десять заповедей впереди. Чем ближе к ним подойдешь, тем дальше уйдешь от себя — вчерашнего. Тем сильнее и чище будешь. Но надо помнить: путь нравственного совершенствования бесконечен, как и путь познания. Впрочем, это один и тот же путь… А на пути сем человека подпирают сзади законы людские, которые уже основываются и всегда будут основываться на тех же десяти заповедях. Они, эти людские законы, могут занимать многие тысячи книг, но, по сути, все в этих книгах — производное от десяти заповедей. Ничего больше просто нет! И отставший на пути к совершенству, потерявший темп, заблудившийся, сдавшийся неизбежно попадает в руки людского правосудия. Оно не знает истинного прощения, оно ведь придумано многословными и суетными людьми, которые все время стремятся объяснить, растолковать, раздробить на составляющие — неделимое и вечное: не убивай, не кради, не лжесвидетельствуй, не прелюбодействуй. Или еще проще: придумать — в каких случаях позволено убить, украсть, солгать, изменить…

Иешуа замолчал и молчал долго. И никто — даже Петр — не решился вопросом нарушить его молчание. Понимали — это не финал. Ждали терпеливо.

— Линия горизонта впереди, и линия горизонта сзади. Для нашего глаза они близки. Да и, по сути, от нарушения Божьих. Законов до нарушения законов людских дистанция невелика. Мы не звери и не птицы, но мы тоже зажаты в довольно тесные рамки, которые дают нам возможность идти вперед, более того, вынуждают идти вперед — все ближе к Божьим Законам, чтобы нас не накрыла злоба и несправедливость людских, которые часто так несправедливы к праведникам и так добры к грешникам. Поэтому мы всегда — в движении вперед. Поэтому мы никогда не станем идеальными праведниками, ибо горизонт или предел нравственности воображаемая линия, но так хорошо и четко видная всем! Идеал — в Царстве Божьем. На земле — лишь дорога к нему… И слава Богу, что мы не станем идеальными! Это ведь Его замысел — создать нас пусть грешными, но стремящимися вперед. Потому что мы — люди… Помните то, что я сейчас сказал вам, когда пойдете и станете судить грешников и хвалить праведников. Все это так зыбко грешники, праведники! Вчера — таков, завтра — иной… Поэтому я оставляю вас наедине с десятью великими заповедями и дарю вам еще две скромных — своих. Они — для вас. А вы их донесите до остальных, кто захочет понять. Первая: надо верить. Вторая: надо уметь прощать… Вот и все, что я хотел вам сказать. Вроде бы совсем мало, а на самом деле — уместить бы в сердце и разуме. Попробуйте, братья. Мне будет дано знать итог. Небо — престол мой, так назначено. Но где место покоя моего?..

Резко повернулся и пошел прочь.

Молчали ученики. Темновато Иешуа говорил, сложновато для них. Ну, что поняли, то поняли, а что не поняли, то исчезнет из памяти, растворится в веках. Новый Завет — книга в общем-то простая…

Вдруг совсем робко подал голос Андрей:

— Он сказал, что вернется… Но когда? Знать бы…

— Кто из нас хозяин своего времени? — спросил Иоанн. — А уж он теперь точно — не хозяин. Да и тысяча лет для него — как день вчерашний…

Снова все смолкли.

А тишина кругом висела — плотная, как туман поутру.

Что-то нужное сказал сейчас Иоанн, что-то важное, машинально и бездумно отметил Петр, даже не понимая еще и не спеша понимать — что именно и кому нужное. Так, заметки на полях, зарубки на дереве.

Девять дней оставалось до Вознесения.

ДЕЙСТВИЕ — 5

ЭПИЗОД — 7

ИУДЕЯ, ВИФАНИЯ, ИЕРУСАЛИМ, 27 год от Р.Х., месяц Ияр

(Окончание)

Девять дней оставалось до Вознесения.

Ничего больше не произошло в этот день. Все вернулись с горы Елеонской обратно в Вифанию, но Иешуа там не застали: не приходил. Никто не взволновался: привыкли, что он появляется только к вечеру, а утром опять исчезает. Петр подумал, что надо бы рвануть за ним в Иерусалим, наверняка он-в доме в Нижнем городе, но почему-то не хотелось. Произнесенное Машиахом как-то пришибло слушателей. И не то чтоб они не поняли ничего — нет, все, в принципе, ясно, хотя и трудновато для переваривания. Говорил-то он не для школяров, а для почти равных себе, но запамятовал, что равных ему среди слушателей было всего двое Петр и Иоанн. Стоит оговориться: равных по восприятию слова изреченного. Равных по умению въехать в парадоксальность мышления лектора. Но не в большем, не в большем…

А остальным было потруднее. Даже не понять — принять услышанное. Сравнение, конечно, не слишком корректное, но все же сравнение: Петр вспомнил свой бросок в Россию девяностых годов двадцатого века. Не причину броска вспомнил, но обстановку в стране. Только что развалился Советский Союз. Только что развенчана коммунистическая идеология… Петр видел старых коммунистов, которым объявили, что все, во что они свято верили, — ложь и мракобесие. Он видел их слезы…

Некорректный, повторим, пример, поскольку и тогда — среди миллионов конформистов, которым всегда было наплевать на любую идеологию, — оказалось множество понимающих, множество здравых, умеющих вычленить суть из шелухи лозунгов. Ученики, апостолы — из понимающих и умеющих. Но все же не слишком хорошо подготовленных к постоянным революциям в собственных мозгах!

Каково: заповеди — это только идеал, к коему следует стремиться, но достичь коего при земной жизни невозможно. А значит, надо уметь прощать то, что — вчера еще считалось! — непрощаемо в принципе. Еще одна «скромная» заповедь Христа. Предыдущая, тоже «скромная» — надо верить. Кому? Во что?.. Тут, правда, все однозначно для апостолов. Христу. Его слову. Которое, как утром утверждено, он уже сказал. Полностью. И поэтому покинет сей мир…

Петр счел необходимым остаться с братьями еще и потому, чтобы повести с ними неспешный — он не Иешуа, ему сегодня, кажется, можно и не спешить, разговор о тех в общем-то простых для жителя двадцать второго века истинах, которые так темно, но эффектно зашифровал Машиах в веке первом. В конце концов, самые лучшие издания Библии всегда выходили с добротными, хотя и весьма тенденциозными комментариями. Петр готов был поработать толмачом, да и Иоанн, слышал Петр, тоже считал необходимым провести день в спокойных беседах, да еще и разбавленных прохладным красным, в достатке имеющемся у Лазаря. С ним, с красным, кстати, все куда понятнее выйдет.

Так день и провели. Хороший получился день. Все вышеперечисленные эпитеты — к нему. Неспешный. Спокойный. Рассудительный. Понятный.

А к закату вернулся Иешуа.

Был он каким-то странным — рассеянным каким-то, нездешним. Словно что-то расстроило его или, наоборот, разозлило и он до сей поры не может прийти в себя.

— За тобой кто-то гнался? — спросил Петр.

— Что-то случилось? — спросил Иоанн.

— Ты не захворал ли? — спросила мать.

А остальные ничего не спросили. После чуда Воскресения пиетет возрос до высот небывалых. Какие уж тут вопросы! Сам скажет — счастье. Промолчит пронесло, значит.

Петра не могла не волновать некоторая пришибленность будущих апостолов, их несамостоятельность, с ходу читаемая зависимость от лидера. Одно успокаивало: уйдет Иешуа, и зависеть станет не от кого. Возникнет новый лидер. Поначалу, естественно, Петр. Как бы Дэнис ни требовал его немедленного возвращения, с полгода Петру здесь придется остаться. Создать миф и поручить его Иоанну. А через год, глядишь, появится Павел-Савл…

Но не Павел ли Савл — причина столь странного состояния Иешуа?..

Он не ответил ни на один заданный вопрос, отмахнулся на ходу: потом, мол. Зашел в дом, налил полную чашу вина, выпил залпом, постоял, побарабанил пальцами по столу (тоже не было у него такой привычки!..), вдруг будто на что-то решился — сказал Петру:

— Надо поговорить.

И стремительно вылетел из дому, не оглядываясь, будучи в полной уверенности, что Петр безропотно следует за ним.

Прав был.

Они ушли со двора и молча добрались до околицы Вифании. Околица… Слово чужое, чисто русское, но Петр имел право его употребить для собственного пользования: не было синонимов ни на арамейском, ни на древнееврейском. А околица была. Безлюдная в этот час, теплая, уютная по-палестински: сухая трава, нагревшиеся за день под солнышком плоские камни на обочине дороги, удобные для подошедшего к городку путника…

Сели. Петр ждал. И дождался.

— Я не смогу превратиться в Савла, — сказал наконец Иешуа.

— Что произошло? — стараясь быть спокойным, спросил Петр.

— Какая разница! — с досадой воскликнул Иешуа. — Не могу — и все… Какие б аргументы я ни привел, ты все равно их не примешь. Для тебя главное — твоя Служба. Ты — солдат. Тебе приказали создать из рядового плотника всесильного Машиаха — ты и рад стараться. И постарался на славу! Все! Дело сделано! Что еще тебе надо?

— Иешуа, прекрати истерику. Ответь мне: что произошло?

— Это не истерика, Кифа. Это примитивный страх выбора. У меня есть два пути. Первый — тобой придуманный: стать Савлом и делать все согласно его описанным деяниям, чтобы твоя Служба была довольна. И знать, что в ближайшие две тысячи лет жизнь на большой части земли станет непрерывным адом только потому, что какой-то сумасшедший галилейский пророк однажды возмечтал привести людей в Царство Божье. Второй — действительно вознестись…

— Это как? — не понял Петр.

— Как Иуда…

— Тогда тебе и стараться не надо, — жестко сказал Петр. — Тогда тебе надо только подождать девять дней, и из моей любимой Службы явится хорошо обученный ликвидатор и поможет тебе перейти в мир иной. Я, правда, не обещаю, что это будет Царство Божье.

Иешуа посмотрел на Петра. Нескрываемое отчаяние вдруг резко, сразу сменилось холодным любопытством. Петр почувствовал это, поскольку привычный непробиваемый блок почему-то отсутствовал.

— Ликвидатор? — спросил Иешуа. — По-простому — убийца? Предусмотрительно. Я все больше и больше восхищаюсь твоей Службой… И ты все знаешь, но пытаешься спасти меня, превратив в Савла? А как же дисциплина, а, Кифа?

— Я забыл это слово, — серьезно сказал Петр. — И мне кажется, что сейчас и здесь не время и не место объясняться в любви к тебе или Иоанну. Короче, я хочу, чтобы ты остался живым. Савлом или кем-нибудь другим, но — живым. Ты же сам осудил Иуду за слабость духа. Можно сказать грубее и точнее: за трусость. И теперь сам же думаешь об этом нехитром способе уйти от проблем житейских. А как насчет побороться?.. Да, ты узнал грядущую историю христианства, и она тебя ужаснула. Я от нее тоже не в восторге, — поверь. Но она уже есть. Уж какая ни есть! Более того, ты знаешь о ней очень мало — только своего рода дайджест. Извини за английский термин, не могу найти аналога в арамейском… А подробностей в ней — бездна. И не только черных — есть и светлые, их немало. Половина, если учесть, что вечная борьба тьмы и света идет постоянно на равных… Но историю-то пишут люди, а люди вообще лучше запоминают плохое. Ты сказал: это всего лишь люди… Согласись, есть какой-то оттенок пренебрежения в твоем «всего лишь». А ведь именно эти «всего лишь люди» две с лишним тысячи лет жили и живут с твоим именем в сердце. Обыкновенные простые люди. Невеликие. Не цари, не полководцы, не ученые. Вот ты о них и подумай. Они-то все эти тысячи лет твердо знали: кроме тебя, о них подумать некому. И спасти их некому. Не от каких-то там виртуальных сил тьмы, а от обычных житейских пагуб. От боли. От голода. От недугов. Даже от материнского наказанья за разбитую чашку… Они знают: есть ты. Справедливый. Всевидящий. Добрый. Вот вернешься и всех злых накаж amp;шь. Скажешь, наивно? А вера, уж извини, всегда изначально наивна… Так что не отбирай у них этого знания, не ломай историю.

— Но вы же ее сами то и дело ломаете…

— Имеешь в виду Службу Времени?.. Мы не ломаем историю. Мы лишь убираем с ее дороги нечто, мешающее ей развиваться так, как она уже развивалась. Не заставляй меня читать еще одну лекцию о пользе коррекции времени. Проходили.

— Не стану. Меня твоя лекция, как всегда, не убедит… Ты уж извини за тест без разрешения. Я специально назвал тебе два вероятных пути и проверил твою реакцию. Она адекватна.

— Адекватна чему?

— Твоему здравому смыслу. Моему представлению о тебе.

— Это упрек?

— Ни в коем случае! Я тоже не собираюсь здесь и сейчас объясняться тебе в любви. Мы такие, какие мы есть. И точка… Но я о другом. Существует ведь и третий путь.

— Какой?

— Позволь мне промолчать. Пока. Тем более что ты рано или поздно сам его найдешь — для меня.

Была не была, отчаянно подумал Петр, скажу об уже найденном.

— Ты не хочешь становиться Савлом — дело твое. Ты хочешь остаться Иисусом Христом, да?

— Разве я могу остаться… — голосом слово выделил, — Иисусом Христом? Я пока всего лишь Иешуа-нацеретянин, сын плотника Йосефа. А Иисусом Христом мне еще только предстоит стать в твоей написанной Истории.

— Ты сегодня утром обещал братьям вернуться. Ты действительно решил вернуться? Когда это произойдет? Через год? Иешуа засмеялся:

— Не догадался, Кифа. Никуда я не вернусь, — опять слово выделил. Во-первых, я не хочу подводить тебя и ломать лелеемую тобой и твоими начальниками Историю. Во-вторых, это просто бессмысленно. Ну появлюсь я через год… Это называется Второе Пришествие, да?.. Ну вмешаюсь я в дела общины, прекращу свары и мздоимство, займусь всерьез и жестко миссионерским промыслом, буду лично контролировать деятельность того же Павла, только настоящего, да и остальных… Но что это даст? Я же не вечен. А что такое моя жизнь л масштабе твоей Истории? Песчинка, ничего я кардинально не исправлю, ничего всерьез и надолго не решу. Пустое. Если ты обронил в землю семечко, то дерево все равно вырастет. А значит, третий путь должен быть иным. Должен быть… Не гадай, Кифа. Иди к братьям. Побудь с ними.

— А ты?

— А я — в Иершалаим.

— Опять мучить комп?

— Это его обязанность — мучиться, — засмеялся Иешуа. И неожиданно обнял Петра, прижался к нему. — Знаешь, я все-таки признаюсь тебе в любви. С чего ты взял, что для этого нужно какое-то специальное время или место? Вот прямо здесь я заявляю: я тебя люблю. Очень-очень! Ты — это я. И я — это ты. И пока жив, ничто эту любовь не убьет. А доказательством — мой тебе подарок. Вчера еще я не мог тебе его передать — не умел, а сегодня могу… — Он отстранился, положил ладони на голову Петру, ощутимо и больно вдавил их. Приказал: — Взгляни мне в глаза и ни в коем случае не отводи взгляда…

Петр послушно посмотрел ему в глаза и вдруг почувствовал жар в висках. Сначала легкий, чуть покалывающий, жар этот стремительно усиливался, заливал огнем мозг, напрочь гасил зрение и слух, и вот уже Петр выпал из мира и оказался в черной и нестерпимо горячей пустоте. Он попытался рвануться, но что-то не пускало, что-то спеленало его по рукам и ногам, будто мумию…

…И опять вдруг кокон легко и сразу распался и исчез. И жар ушел — как не было. А была просто летняя жара, был вечер, быстро темнело, с юга дул ветерок несильный и не несущий прохлады. Петр стоял перед Иешуа все на той же иудейской околице — живой и здоровый, с ясной головой и, стоит заметить, абсолютно целой, нерасколовшейся и неизжарившейся.

А Иешуа смотрел на Петра и улыбался.

— Что ты со мной сделал? — спросил Петр. — И не хотел, а все же невольный испуг в голосе проклюнулся.

— Ничего страшного, — успокаивающе сказал Иешуа. — Я просто открыл твой мозг. И теперь не сразу, но очень скоро ты тоже сможешь все. Как и я.

— Ты разблокировал мне мозг?!

— Открыл, — настойчиво повторил Иешуа, будто не хотел принимать нездешний термин «разблокировать».

— Но как… — Петр осекся, потому что Иешуа засмеялся.

— Так и думал, что вылезешь со своим вечным «как». Ну не знаю я, не знаю! Хоть режь… Но знаю, что открыл. Пользуйся, Кифа, и не задавай вопросов, на которые никто не знает ответа. Кроме Господа. Но Он не скажет… Но только помни: я всегда буду сильнее тебя. Поскольку я — первый. А ты — второй. Я намного впереди тебя, уж не обессудь. Ты за мной не поспеешь. Но все равно: нас на земле — только двое. Пока. И от нас зависит, только от нас: появятся ли другие могущие все… Ладно… — Он внезапно перешел на русский: — Делу время, по-те-хе — час… Странное слово какое!.. Это по-вашему — отдых, да?..

И пошел прочь, не дожидаясь ответа. В Иершалаим пошел. Гонять комп.

А Петр остался. Стоял — дурак дураком. Не похоже было, что его разблокировали. Скорее — наоборот.

Постоял так пару минуточек и тоже тронулся. Домой. То есть к Лазарю. А мыслишка-то если и жила какая, то всего одна: а матрица не понадобилась… Так и жил с одной этой мыслишкой, словно Иешуа на время снял все остальные: ужинал вместе со всеми, о чем-то разговаривал, отвечал на вопросы, ходил по воду, готовился ко сну и думал, думал, думал. Вроде бы о разном, а на самом деле об одном: как он вернется в, свое время. Как он вернется в свое время, из которого продуманно и безжалостно изъяли даже память о матрице, которая позволяет людям — словами Иешуа! — «мочь все», как он вернется в свое «время без матрицы» — он, могущий все? И если Иешуа, обладающий матрицей, на определенном этапе своего или все же ее? — развития смог разблокировать чужой мозг и дать ему волю и цель, то значит, когда-то такое же чудо сможет совершить сам Петр. С одним, с десятым, с тысячным. Иешуа прямо отметил: только от нас зависит… Значит, он станет самым сильным, по сути даже всемогущим человеком в своем времени, он не только сможет все, — он и исполнит все!..

Так, кажется, сказал недавно о себе Иешуа?..

И вдруг словно прорвало плотину тупого и чванливого, безмысленного хвастовства, вдруг новая — страшная своей очевидной простотой! — мысль молнией вышибла из башки все, что в ней вообще имелось, вышибла, развернула на сто восемьдесят градусов, кинула подсказку: о чем ты думаешь, кретин? Беги! Спасай ситуацию, если успеешь…

А не успеть было — невозможно!

И Петр побежал.

Он пулей вылетел из дома, не отвечая на испуганные то ли вопросы, то ли возгласы, просто не слыша их, промчался, подымая облака пыли, через отходящий ко сну городишко, выскочил на ту околицу, где Иешуа совершил последнее непостижимое! — чудо перевоплощения Петра, и мощным галопом понесся к Иерусалиму, мучительно жалея о том, что не умеет мгновенно оказаться в Нижнем городе, в своем доме — ну не умеет пока, не пришла к нему пора овладеть искусством телепортации.

А к Иешуа, интересно, пришла?.. Он бежал, как никогда не бегал на долгих кроссовых тренировках, хотя там их гоняли почем зря, заставляли выкладываться на полную катушку — так, что на финише люди падали от изнеможения. Он сейчас бежал быстрее, много быстрее, чем на учебных кроссах, его ноги не чуяли под собой земли, и он вдруг понял, что и вправду не касается земли, а бежит над ней — как делал Иешуа на Фаворе или на Галилейском море. Он и хотел бы удивиться новому умению, явно пришедшему как немедленное следствие щедрого дара Иешуа, но не мог: надо было спешить. Удивляться будем потом, если останутся силы и возможность удивляться. Если «удивлялки» не перегорят от бессилия что-либо сделать…

Он пролетел — так, буквально! — привычный маршрут «Вифания — Иерусалим» за двадцать всего минут — это ж какие рекорды для древнего мира, да и в новом о таких пока не ведают. Слава Богу, что на Великий город уже спустилась ночь, прогнавшая людей под крыши, иначе бы они долго судачили о сумасшедшем бегуне, несущемся над землей, как умел распятый и вновь воскресший Машиах. Впрочем, чудом больше, чудом меньше — кто считает чудеса на этой, привычной к ним земле…

Он вломился в свой дом, оказавшийся пустым и, как и ожидалось, с незапертой дверью, слетел по ступенькам в каменное подземелье и наконец затормозил. Обреченно понял: опоздал. Поезд ушел. Иешуа выбрал для себя третий путь, о котором Петр должен был рано или поздно догадаться. Вышло поздно. Безнадежно поздно. Иешуа щедро, но хитро отвлек Петра от нормальной логической работенки, заставил сосредоточиться на полученном даре и забыть обо всем остальном и, главное, — о самом главном. О том, что Иешуа ничего не говорит просто так. И если сказаны слова «третий путь», значит, нужно было сдохнуть, но понять, что он имел в виду! Не послушаться его, в конце концов, не идти в Вифанию дурак дураком, увязаться следом, не дать ему уйти в будущее на тайм-капсуле, которую сам же ему и продемонстрировал.

Третий путь — Второе Пришествие!

Не через год — через две тысячи лет.

Он не тронул, как и обещал, Историю, «лелеемую Петром и его начальниками» (его слова, кажется…). Она не изменится. Во всяком случае, по вине Машиаха не изменится. Он возьмется за еще не написанную историю. С две тысячи сто пятьдесят седьмого года. Он может все. Он исполнит все…

Кстати, Петр пропустил четко выделенные Иешуа ключевые фразы, которые даже полного идиота вывели бы на верный вывод.

Я могу все.

Я исполню все.

Никуда я не вернусь.

Если ты обронил в землю семечко, то дерево все равно вырастет.

Третий путь должен быть иным. Должен быть.

Я намного впереди тебя, ты за мной не поспеешь.

И еще одну ключевую — библейскую:

«Ибо пред очами Твоими тысяча лет, как день вчерашний, когда он прошел…»

Тяжелый камень, прикрывавший пещерку с тайм-капсулой, валялся обок. Капсулы в пещерке не было — ушла с Иешуа.

Петр нашарил вмурованный в стену пульт и попытался активировать поле, вызвать капсулу. Не активировалось ничего. Мертвым был пульт.

Что делать? — Ждать, когда в Службе спохватятся и сами пришлют сюда капсулу?.. Иешуа уже час — минимум! — как в будущем. И до сих пор не спохватились?..

А есть ли кому спохватываться, а, Кифа? Осталась ли сама Служба в тихом городе Довиле? На месте ли Довиль?.. «Ибо пришел великий день гнева-Его, и кто может устоять?»

Второе пришествие — это начало Страшного Суда. «Се, гряду скоро, и возмездие Мое со Мною, чтобы воздать каждому по делам его».

Он может все и исполнит все, это уж точно. Петр хорошо знал своего ученика.

И все-таки: что делать?..

Какие это две специальные заповеди оставил он братьям напоследок? Надо верить и надо уметь прощать?.. Похоже, ничего больше Петру и не остается. Прощать — это занятие бесконечное, до самой смерти. И дело не пыльное. Но вот по второму пункту у народа имеется вопрос: во что верить прикажете?.. В мир без будущего? В Страшный Суд, случившийся аккурат через две тысячи сто тридцать лет с сего дня? А после Страшного Суда что? В Библии об этом — темно и страшно…

Похоже, Петр проиграл свою партию. Вчистую…

И в эту печальную секунду признания проигрыша он заметил прижатые отваленным от пещерки камнем несколько листов папирусной бумаги. Приподнял камень, схватил листы. Увидел аккуратно выведенные буквы кириллицы, странно смотрящиеся на листах древнего папируса. И язык был — русский.

Письмо оказалось длинным. Похоже, Иешуа заранее написал его — утром, быть может, еще до того, как пришел в Вифанию, чтобы наделить любимого брата Петра божественным даром.

Кстати, а был ли дар?

Был, был, Иешуа не мог так обмануть Петра!..

Он неторопливо — а куда теперь спешить? — поднялся по ступеням наверх, вошел в большую комнату, сел на кушетку за стол. В центре мраморной столешницы лежал обыкновенный глиняный черепок. Явно старый. Потертый. Даже сколотые края перестали быть острыми. То ли от чашки обломок, то ли от кувшина. Откуда он здесь?..

Взял его, придавил им папирус. Начал читать.

Иешуа писал действительно по-русски. Даже без ошибок. Все запятые — на своих местах. Правда, немножечко по-книжному. Но это простительно: чужой язык все-таки…

Полагаю, ты уже все понял, Петр. Я улетел в твое время, поскольку до его наступления я не имею права вмешиваться в написанную Историю. Но твoe время ничуть не лучше и не хуже любого другого для осущсствления Второго Пришествия. Может быть даже лучше: ведь я опять начинаю с нуля, как и в первом векe. Toлькo там ты вывел меня на путь истины, а здесь мне придется попробовать самому. Ничего еще, не написано о том, что будет после того, кaк вы начали пpoeкт «Мecсия». Теперь, когда я пойти у цели, новым источникам будет что написать. Это уж я обедаю!

А с другом стороны, кoмy, кaк не мне исправлять мною же начатое? Это первое. А, второе: ктo, кpoмe меня владеет силой и возможностями для такого велокого исправления?.. Taк что ничего зря не задумывалось и ничего не пропало. Я хотел разрушить храм — я его и разрушу. Другой храм — несравнимо более могущественный и многолюдный. Всемирный! Это хорошо, что в ту ночь в Гат-Шманиме у меня ничего не получилось. Ну развалил бя я храм в Иершалаиме что бы это дало моему делу? Ничего! Груду камней. Toлькo опять твоей Истории навредил бы! В ней, как я прочел, храм разрушат римляне. Пусть разрушают!

Не беспокойся за меня. С того момента, как я появлюсь в твоей Службе, никто ничего сделать со мной не сможет. Меня нельзя остановить. Меня нельзя убить — даже из ужасного оружия твоего времени. Меня нельзя ни в чем убедить, зато ясмогу убедить любого в своей правоте. Одного или множество тысяч — мне безразлично. Если это будет Армия — она пойдет за мной. Если политики — они сделают так, как я скажу. Я уж о простых людях и говорить нечего. Это ж Второе Пришествие, Петр! Его ждали две тысячи лет, даже немногим больше. И пришел не самозванец, нe лжепророк, a истинный Христос, который, как ты много раз слышал, может все и исполнит все.

Не беспокойся за cвoe время. Не беспокойся за твоих современникoв. He перечитывай oткpoвeния нашего брата Иоханана или Иоанна, он там все напутал, поскольку писал в старости и ненависти к Риму. Особенно, полагаю к Нерону, который много будет гнать христиан… Я же ничего не собираюсь разрушать — ни храмы, возведенные во имя мое, ни тем более жилища или иные сооружения. И никого не собираюсь наказывать, кроме тех, кто именем моим убивает, мучает, насилует, терроризирует людей. И даже не толькo моим именем: мне неприятны убийцы и террористы любых вероисповедании, потому что Бог един, а я приду от лица его. Но месть не станет главным моим делом. Главным по-прежнему будет Слово. Думаю, не стоит тебя убеждать, что сегодня Словом я могу сделать практически вce. Если, конечно, подкреплять его кое-чем, что и ты получил от меня в полное владение.

Не подумай, что yж если я не сообщил тебе о третьем пути, то есть о моем уходе в будущее, то и про дар обманул. Не обманул. Дap есть. И разовьется он у тебя значительно быстрее, чем у меня. Предполагаю, что ты сможешь все, что могу сейчас я, через год, нe больше. Правда, я через год буду еще дальше. Taк и будем гоняться: я — в твоем времени, ты — в моем. Хотя оно, как мне кaжeтcя, давно стало твоим. Taк что теперь тебе там будет много легче.

Прости, но тебе придется остаться в земле Израильской дo самой смерти! Я уничтожил переход во времени, как ты понимаешь, никому и никогда пока я жив не дам его восстановить. Глупый рассудил бы: это — моя месть тебе за вмешательство в мою судьбу. Помнишь, я говорил: лучше бы мне остаться плотником?.. Но ты же умный, Петр, ты вce всегда прекрасно понимал и поймешь на этот раз. Я не могу оставить общину без лидера, а кpoмe тебя, никто на эту роль не подходит. Даже Иоханан. Правда, он будет тебе прекрасным помощнуком. Он — прирожденный второй, и цены ему нет. И кстати, разве можно нарушить написанную Историю? А в ней ведь — ты. Других не знаю, не вижу. Я же подумал об этом и не через год возвращаюсь, не во времена инквизиции, например, а во время, которое только пишет Историю. Оцени и пойми меня. И прости. Ты сможешь простить, я знаю. А новый дар сделает тебя всесильным. Я очень люблю тебя, Петр-Кифа. Мне больно, что мы впредь никогда не увидимся.

И обними за меня Иоханана. Я его тоже люблю. Ом многое уже знает и все поймет верно.

Дa, с Вознесением не получилось… Придется тебе постараться для Истории. В конце концов, не обязательно же, чтобы я бyквально возносился в воздух и исчезал в облаках. Объясни все братьям и матери… TЫ сумеешь, они тебе поверят.

И пусть будет все, кaк должно быть! Лишь Господу дано судить нас…

Иешуа.

P.S. Дa, чуть не забыл! Ты нашел ма столе чepeпoк от чашки. Это еще один пoдapoк тебе. Помнишь, как в этом доме ты учил меня двигать мыслью глиняную чашку? Теперь я знаю, что называется телекинез… Tак вот, я тогда взял черепок на память, и он всегда был со мной. Я ни на миг не оставлял его. Понимаю, что это немножко язычество — верить в черепки, но кто из нас не грешен?.. Я хочу, чтобы теперь ты берег его. В нем — Моя сила. Она — твоя.

Прощай, брат!

P.P.S. Kак я пo-pyccки? Много ошибок?..

Петр взял черепок в ладонь. Показалось: он был теплым. А может, и не показалось: ночь на дворе — жаркая, в доме духота.

Встал, дошел до ящика со всяким домашним барахлом, достал оттуда чистую тряпицу, оторвал лоскут, аккуратно завернул в него черепок и спрятал в поясе. Да, язычество это, кто спорит, но покажите-ка нам живого праведника…

Взял исписанные листы папируса, спустился в подземелье, уложил их в пещерку, где когда-то постоянно парковалась дежурная тайм-капсула, придавил найденным на полу маленьким камешком, а потом заложил пещерку большим. Хорошо встал большой — как не вынимали. Стена и стена.

Что со мной, думал Петр, умер я, что ли?.. Где истерики, слезы, где беганье по стенам и потолку? Откуда такое хладнокровие?

Сам себе кратко объяснил: оттуда. Поезд, повторимся, ушел, и рельсы разобраны. И сданы в металлолом. Жизнь продолжается, господа евреи…

Однако можно бы и в Вифанию податься. Хорошо бы к рассвету прийти, разбудить первым Иоанна, успеть поговорить с ним. И надо спешно объявлять Вознесение, объяснять, почему Иешуа ушел к Отцу своему Названому, не простившись с учениками, матерью, друзьями. Ну, это-то просто: Господь дал, Господь и взял. А вот дальше — трудно. Дальше надо будет жить. Он рассчитывал на полгода, а получается — на всю жизнь. Своего рода заповедник, сбылась мечта идиота… Петру сказано, если верить Матфею: «И дам тебе ключи Царства Небесного: и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах, и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах». Много ему власти отпущено, другие позавидуют… Правда, Матфею эти слова еще предстоит писать, а Петру сразу придется делами доказывать их. Это трудно. Надо создавать общину, которой пока нет. Надо возглавить ее. Надо вместо Иешуа творить чудеса — это написано в Деяниях, значит, можно не скромничать. Тем более с новым-то даром… Надо будет биться с иерусалимскими христианами за привлечение в общину язычников, отстаивать необязательность для них таинства брит-мила, то есть обрезания, надо будет ругаться с Павлом, который обязательно появится, раз Иешуа знает о том, надо будет заниматься public relations, поскольку и это записано за апостолом Петром, и общаться с местным и чужим начальством, и идти в Рим, и закончить там путь свой на кресте, распятым вниз головой…

Впрочем, последнее — недостоверно. Точных свидетельств нет, так предположения. Бабушка надвое сказала. А значит, опять возвращаемся к началу: надо жить.

Так уж вышло, думал Петр, и думал безо всякого огорчения, скорее, с некой грустью, так уж вышло, что место покоя моего — эта земля. Нищая и прекрасная. Голодная и богатая. Растаскиваемая по частям и собираемая вновь и вновь. Богом избранная. Христом исхоженная. Моя! Теперь — единственная. Действительно — мой заповедник. Я — русский-разрусский человек Петр Анохин, должен стать великим христианским апостолом Петром, евреем по корневому происхождению. И умереть евреем. Парадокс! На такой лихой поворот вынесло потоком времени суку Историю и меня вместе с ней и бросило на берег земли Израильской. И покоя на ней мне не будет, не дано мне покоя в принципе. Хорошо, что Иоанн — со мной. Хорошо, что вовремя пришла в голову толковая мысль — спасти его. Вдвоем легче…

Хотя почему — вдвоем? Нас — одиннадцать. И еще семьдесят, которые опять придут. И многих приведут с собой. Все славно, Кифа, все будет о'кей. Время собирать камни продолжается, и конца ему не видно. Дело надо делать, дело, «Кто наблюдает ветер, тому не сеять, и кто смотрит на облака, тому не жать». А что о нас напишут?.. Что о нас можно написать! Только то, что уже написано: прекрасные легенды о сильных и мудрых людях, поскольку кому, спрашивается, интересно, какими мы были в настоящей жизни!.. Ну, найдутся, конечно, дотошные, начнут искать там неувязку, тут нестыковку — пусть их! Сказано: «…составлять много книг — конца не будет, и много читать — утомительно для тела». Так что живем брат Кифа!..

Петр ветал, чуть не ударившись головой о низкий свод подвала еще раз глянул на место, бывшее пещеркой для тайм-капсулы: шов стыковочный все-таки заметен, но время сровняет. Интересно, что подумают археологи, если письмо Иешуа доживет до их времени?.. Маленькая подлянка, сделанная Петром далекому будущему.

А не исключено, что не подлянка, не исключено, что не получится она. Ясно, как Божий день, что Петр еще не раз вернется сюда, спустится в подземелье, сядет на корточки перед стеной, начнет буравить ее взглядом. И кто поручится, что не пересилит желание вывалить камень, достать письмо и перечитать написанное — как услышанное: «Я очень люблю тебя, Петр-Кифа. Мне больно, что мы впредь никогда не увидимся». И вновь и вновь доставать и перечитывать, доставать и перечитывать, потому что, как ни парадоксально, это папирусное письмо — единственная связь Петра Анохина со временем своего рождения и единственная связь с человеком, которого он любит и которого и впрямь никогда не увидит. Как он там будет — без своего черепка? Справится ли?..

А может, даст Бог — увидеться?

Пути Его, как известно, неисповедимы…

Москва. Ноябрь, 1999 — апрель, 2000

ОТ АВТОРОВ

Мы выражаем огромную благодарность писателю и историку Игорю ТРИБЕЛЬСКОМУ за то, что он научил нас видеть древнюю землю Ханаанскую его глазами — глазами человека, бесконечно в нее влюбленного…

Мы не можем отказать себе в удовольствии также назвать книги, которые помогли нам сориентироваться в хитросплетениях того периода истории земли Ханаанской, в котором живут герои нашего романа:

1. «Толковая Библия», тт. 1–3. Петербург, 1904–1913 гг.

2. Тора. Изд. «Шамир». Иерусалим, 1992 г.

3. Библейская энциклопедия. Труд и издание Архимандрита Никифора. Москва, 1891 г.

4. Генри Геллей. «Библейский справочник». «Библия для всех». Санкт-Петербург, 1999 г.

5. Эрик Нюстрем. «Библейский словарь». «Библия для всех». t Санкт-Петербург, 1998 г.

К 6. Библейская энциклопедия, «Российское Библейское Обще-Цсгво», 1998 г.

7. Новый Библейский словарь. Часть 1. Библейские персонажи. Издательство «Мирт». Санкт-Петербург, 1999 г.

8. Джоан Комэй. «Кто есть кто в Ветхом Завете». «Внешсигма». Москва, 1998 г.

9. Рональд Браунригг. «Кто есть кто в Новом Завете». «Внешсигма». Москва, 1998 г.

10. Ключ к пониманию Св. Писания. «Жизнь с Богом». Брюссель, 1982 г.

11. Handbook to the Bible. Lion Publising. Oxford, England, 1999

12. Palmer's Bible Atlas. Facsimile edition. Carta, Jerusalem, 1981

13. Апокрифы древних христиан. «Мысль». Москва, 1989 г.

14. Апокрифические сказания. Сост. И. Свенцицкая, А. Скогорев. «Когелет». Москва, 1999 г.

15. Писания мужей Апостольских. Латвийское Библейское Общество. Рига, 1992 г.

16. Пастырь «Гермы». Сост. И. Свенцицкая. «Присцельс». Москва, 1991 г.

17. Иисус Христос в документах истории. «Алетейа». Санкт-Детербург, 1999 г.

18. Е. Мещерская. «Апокрифические деяния Апостолов». «Присцельс». Москва, 1997 г.

19. Священное Писание в свете духовной науки. «Информпресс». Москва, 1998 г.

20. Религиозные традиции мира. В двух томах. «Крон-пресс». Москва, 1996 г.

21. Мифы народов мира. В двух томах. «Советская энциклопедия». Москва, 1980 г.

22. Народы и религии мира. «Большая Российская Энциклопедия». Москва, 1998 г.

23. Климент Александрийский. Педагог. Учебно-информационный экуменический центр ап, Павла. Москва, 1996 г.

24. Сергей Баландин. Пятое Евангелие. Без выходных данных.

25. Эмиль Бок. Детство и юность Иисуса. «Энигма». Москва, 1996 г.

26. Герман Вейс. История цивилизации. Классическая древность до IV века. Том 1. «Эксмо-пресс». Москва, 1999 г.

27. Хаим Донин. Быть евреем. «Феникс». Москва, 1999 г.

28. Вил Дюрант. Цезарь и Христос. «Крон-пресс». Москва, 1995 г.

29. Древний Рим. История. Быт. Культура. Сост. Л. Ильинская. «Московский лицей». Москва, 1997 г.

30. Вернер Келлер. Библия как история. «Крон-пресс». Москва, 1998 г.

31. Хаим Коэн. Иисус — суд и распятие. Иерусалимский издательский центр. Иерусалим, 1997 г.

32. А. Е. Кулаков. Свет Вифлеемской звезды. «III тысячелетие Веры, Надежды, Любви». Москва, 1999 г.

33. Амихай Мазар. Археология Библейской земли. В двух книгах. «Библиотека-Алия». Иерусалим, 1996 г.

34. Александр Мень. Как читать Библию. В трех частях. Фонд им. Александра Меня и Общество друзей Священного Писания. Москва, 1997–1998 гг.

35. Александр Мень. Сын Человеческий. Фонд имени Александра Меня. Москва, 1997 г.

36. Александр Мень. История религии. В двух книгах. Фонд имени Александра Меня и Издательский дом «Форум». Москва, 1997–1999 гг.

37. Александр Мень. Первые Апостолы. Фонд имени Александра Меня. Москва, 1998 г.

38. Д. Мережковский. Иисус неизвестный. «Республика». Москва, 1996 г.

39. Д. Мережковский. Лица святых от Иисуса к нам. «Республика». Москва, 1997 г.

40. Д. Мережковский. Тайна трех. «Республика». Москва, 1999 г.

41. Теодор Моммзен. История Рима. Том 4. «Феникс». Ростов-на-Дону, «Зевс». Москва, 1997 г.

42. Блез Паскаль. Мысли. Изд. имени Сабашниковых. Москва, 1999 г.

43. Б. В. Пилат. Две тайны Христа. «Присцельс». Москва, 1998 г.

44. С. М. Пилкингтон. Иудаизм. «Фаир-пресс». Москва, 1998 г.

45. Эрнест Ренан. Жизнь Иисуса. «Музыка». Москва, 1990 г. (Репринт.)

46. Эрнест Ренан. Апостолы. «Терра». Москва, 1991 г. (Репринт.)

47. Раби Иосиф Телушкин. Еврейский мир. «Лехаим». Москва;

«Гешарим». Иерусалим, 1998 г.

48. Игорь Трибельский. Иерусалим. Тайна трех тысячелетий. «Starlight». Иерусалим, 1999 г.

49. Иосиф Флавий. Иудейская война. «Современный литератор». Минск, 1999 г.

50. Иосиф Флавий. Иудейские древности. В двух томах. ACT. Москва; «Феникс». Ростов-на-Дону, 1999 г.

51. Давид Флуссер. Иисус, свидетельствующий о себе. Урал LTD, 1999 г.

52. Эрих Фромм. Догмат о Христе. «Олимп», ACT. Москва, 1998 г.

53. Рэймонд П. Шейндлин. Летописи еврейского народа. «Крон-пресс». Москва, 1999 г.

54. Миллард Эриксон. Христианское богословие. «Библия для всех». Санкт-Петербург, 1999 г.

55. Джон Янг. Христианство. Агентство «ФАИР». Москва, 1998 г.

Чаша ярости

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРОЛОГ

ИТАЛИЯ. РИМ, ВАТИКАН, 2157 год от Р.Х., месяц сентябрь

(Опережая события…)

Солнечный свет тщетно пытался пробиться сквозь разноцветные оконные витражи, сквозь красные, синие, желтые, зеленые стеклышки, неведомым мастером витражных дел сложенные в плоские и холодные картинки, изображающие каких-то, наверно, великих и славных людей, но отнюдь не предназначенные для такого низменного дела, как освещение комнаты.

Впрочем, то была не комната — зал, скорее, огромный и мрачный зал, скрывающий в полутьме тяжелую старинную мебель, большие картины в тяжелых старинных золоченых рамах на стенах, обитых тоже тяжелой и, не исключено, собравшей всю вековую пыль материей, гигантский, темный ковер на полу. И только крохотный кусочек поистине раблезианских размеров письменного стола был вырван из темноты мягким светом низкой настольной лампы под стеклянным, работы Галле, абажуром, и тем более странно смотрелись на черной от старости дубовой столешнице нахально белая компьютерная пластиковая клавиатура и сам по себе светящийся плоский экран монитора, на котором молниеносно возникали ровные строчки латинского текста.

Текст профессионально быстро набирали тоже ясно освещенные руки, большие мужские руки, ухоженные, с аккуратным маникюром на плоских фиолетовых ногтях. На безымянном пальце правой сверкал массивный золотой перстень с черно-красным камнем — рубином, похоже. И иногда в смешанном свете лампы и монитора возникало лицо человека лет пятидесяти или чуть поболее; точнее возраст угадывался трудно, потому что человек за компьютером был чернокожим, и сумрак плюс цвет кожи легко прятали приметы возраста. Человек иногда останавливал полет пальцев над клавишами и внимательно, сквозь сползшие с переносицы узкие очки без оправы, вчитывался в набранный текст, что-то ему в нем не нравилось, он шевелил толстыми губами, будто беззвучно правил себя, принимал исправленное и вновь запускал летный механизм пальцев.

Он был один. Он работал. Он чувствовал себя защищенным темнотой и тишиной зала от чьего-то бестактного вмешательства, а уж если без метафор вышколенностью своих секретарей был он защищен, поскольку те затвердили давно и назубок: он один, он работает, это только его время, никому не положено на него посягать…

И вдруг что-то все же отвлекло его от компьютера, он еще сам не понял что именно, он нервно огляделся по сторонам, пытаясь увидеть в привычной ему темноте это неведомое «что-то», быть может, просто «глюк», как компьютерный: ведь мозг — это тоже компьютер, он устает и частенько «глючит». Но известно: хороший процессор не отвлекается на пришлые галлюцинации, он легко от них избавляется и продолжает работать. А черный человек не смог продолжить. Он явно любил сумрак и умел видеть в нем, и сейчас он нежданно и пугающе ясно увидел в отодвинутом от письменного стола мягком кресле для посетителей чужого белого человека, который просто молча сидел и смотрел на хозяина сумрака, просто сидел и смотрел, терпеливо ожидая, когда тот соблаговолит его заметить.

Он взялся ниоткуда — этот белый чужой человек! Он никак не мог пройти сквозь надежный заслон секретарей, помощников, референтов, и уж тем более он не мог материализоваться из ничего, из воздуха, из частичек пыли в комнате, потому что черный человек — хотя и должен был по профессии своей признавать за всяким чудом веское право на существование — не умел реально осознать и принять это право, поскольку никогда в жизни лично не сталкивался с Необъяснимым.

Так, пожалуй, логично — с прописной буквы…

Но он и не испугался Необъяснимого с прописной буквы. Он давно научился ничего не бояться, за истину приняв безнадежное, но точное: на все воля Божья.

— Кто вы? — спросил он тихо, словно боялся спугнуть странное, почти инфернальное явление или просто нарушить настоянную на вечности тишину комнаты-зала.

— Человек, — ответил белый человек бесхитростно, но, по идее, ничего не ответил.

И эта бесхитростность, — банальность даже! — странно успокоила черного человека, вернула ему оброненную на мгновенье славную способность цепко анализировать ситуацию, пусть даже абсолютно здесь невозможную (секретари! помощники! референту!), вернула и знаменитую, присущую ему ироничность, которой побаивались подчиненные в Ватикане и которую любили бесчисленные почитатели во всем мире.

— К сожалению, заметил, — согласился он с определением себя белым человеком. — А как было бы мило, если б вы оказались фантомом! Фантомы, знаете, имеют свойство исчезать и не мешать работе… Но раз уж вы здесь, ответьте: как вы миновали охрану?

Белый человек позволил себе улыбнуться — чуть-чуть, краешками губ.

— Считайте, что я — фантом… — Ему тоже не чужда была ирония. — Я вижу, вам по душе это… — умолк на миг, подыскивая определение фантому. Нашел: …это, позволю себе так сказать, колебание волн в видимом диапазоне. А вы, наверно, привыкли к фантомам? — Оглянулся, пошарил взглядом по стенам и потолку. — Здесь должны жить тени ваших предшественников. Вот этого, например… — И в подсвеченной лампой мгле закачалась над полом прозрачная и призрачная фигура, высокая, сутулая, в белом одеянии, похожем на рясу или сутану. — Или этого… — Фигура в белом исчезла, и на ее месте возникла столь же зыбкая — некто толстенький, маленький, коричневый, лысый. — Или такого… Новый фантом болтался в воздухе вместе с камнем, на котором он вроде бы сидел, подперев рукой голову. — Этот, если узнали, — самый первый. По вашему счету. Похож?..

— Кто вы? — все-таки с предательской дрожью в голосе спросил черный человек: слишком много Необъяснимого сразу — это чей угодно голос заставит дрожать.

— Ну уж не фантом — это точно, — легко засмеялся белый. — Можете потрогать. А кто… Должны вспомнить. Мировую телесеть смотрите? Прессу читаете? Или предпочитаете информатории Интернета?.. Да полно вам, вспомните: мое цветное изображение — поганое, к слову, но определить можно, — было напечатано даже в вашей «Losservatore Romano».

— Вы… — У черного человека не хватило слое, он задохнулся. Он вспомнил.

Впервые за все краткое время с момента появления в кабинете белого пришлеца хозяину стало страшно. Он смотрел мировую телесеть, читал прессу, регулярно заглядывал в Интернет и видел снимок в своей газете.

Если кого-то он и не хотел встретить — не только сейчас, а вообще! — так это был именно белый, сидящий напротив в гостевом кресле. Слишком много шуму поднялось вокруг него за последние месяцы. Слишком много пафоса. Явный перебор восхищений и восторгов. А по сути… Черный человек не верил в ту суть, которую декларировали телесети, пресса, компьютерные медиа-сайты, наперебой и взахлеб крича информацию о явлении и делах этого белого. Должен был верить, обязан, опять профессия диктовала, но — не выходило! И поэтому все это время молчал, по сути, трусливо не реагируя на события, касающиеся его впрямую.

Слаб человек! Будь он итальянец, американец, африканец, русский или друг степей калмык — живет, живет в нем таинственная надежда: вдруг да все само рассосется…

— Узнали, — удовлетворенно проговорил белый. — Кстати, ничего, что я с вами по-итальянски? Может, лучше латынь?.. Но по-латыни вы все говорите ужасно варварски, ничего общего с языком Рима. Он был звучен и мелодичен. Как звон римских мечей. Он был полон тонкими нюансами наречий — как местными, так и сословными. Он был красив и богат… Я терпеть не могу Рим, но не имею права не отдать должное его речи. А вы превратили ее в бесстрастное казенное словоговорение — по буковкам…

— Откуда же нам знать звучание латыни? До нас дошли только тексты. Принято считать: латынь — язык условный, потому что мертвый… — сам не понял, почему оправдался.

— Так и читали бы тексты. Но не вслух, не вслух — это режет ухо… Хотите послушать?.. — не дожидаясь ответа, произнес нечто звонкое, медное, раскатистое, в чем хозяин кабинета угадал какие-то знакомые сочетания слогов. Слогов — не более. — Красиво?.. Апулей. «Метаморфозы». Вы бы прочли это так… — И он, перейдя на привычную хозяину формальную латынь, процитировал и вправду знакомое: — «Ведь само это чередование наречий соответствует искусству мгновенных превращений, а о нем-то я и собираюсь повести речь…» Нет, давайте лучше по-итальянски, по-английски, по-немецки, по-французски — как хотите, но только не латынь. Извините, не овладел вашим родным суахили, но это у меня впереди… Итак, вы молчите, вы растеряны, вы не отвечаете, но мы — в Италии, значит, решили: язык Апеннин. Кстати, как мне к вам обращаться? Ваше Святейшество? Это высокопарно, да и не пристало мне так: вы для меня — никакое не святейшество… Может быть, по имени? Джомо, кажется?.. Понимаю, что слишком фамильярно. Во-первых, ваш сан, во-вторых, ваш возраст: вы старше меня… Тогда просто — Maggiore. Старший. Хорошее слово, уважительное обращение, притом многозначное… Ну а мое имя вам известно с детства, хотя все сейчас меня называют Мессией. Как, впрочем, и раньше. Меня устраивает… Итак, о чем бы вы хотели меня спросить, Maggiore?

Странно, но легкой и не слишком вежливой болтовней своей гость словно бы успокоил хозяина. Казалось, слова гостя обволакивают сознание, проникают в мозг и — вот оказия! — раскрепощают, заставляют мыслить ясно и легко. Привычно мыслить.

Черный человек тоже улыбнулся, сверкнув иссиня-белыми — своими собственными пока! — зубами, сказал:

— О чем? Об искусстве мгновенных превращений, естественно. Вы же специалист в нем, Мессия… Да, пользуюсь моментом и благодарю вас за спасенных в Нью-Йорке детей и, конечно же, за воду, которую вы привели страдающей Эфиопии. Или, по-вашему, сотворили?

— Какая разница, Maggiore! Люди просто умирали от голода и обезвоженности. Подачки стран, которые вы считаете развитыми, не могли решить проблемы, они только латали дыры, а язва росла, и люди продолжали умирать. То, что вы называете словом Божьим, тем более ничего не решает. Поэтому я и вмешался…

— Отдаю должное: вы решили проблему кардинально, по крайней мере для Эфиопии. Как вы это сделали? Белый человек засмеялся:

— Вам ли спрашивать, Maggiore? Обыкновенное чудо… Знаете, ваш древний предшественник — тот, кого вы зовете первым, апостол Петр, — тоже всегда любил спрашивать: как я сделал то, как сотворил это. А потом понял: не важно — как, важно — что. Вас же не волнуют объяснения чудес Ветхого иди Нового Заветов… Но, похоже, это стало дурной традицией у моих званых и незваных последователей: пытаться непременно соединить «что» и «как». Или иначе: «верю» и «знаю». Но, Maggiore, вы же умный человек, вы дважды доктор — математики и философии. Неужели я вам должен объяснять, что эти понятия — синонимы для тех, кто действительно верит в Бога. Ибо «верю» — значит «знаю». И наоборот. Так было и так будет, не нам с вами вмешиваться в логику Господа нашего.

Хозяин кабинета уже чувствовал себя уверенно и легко, непрошеный и нежеланный гость невольно или сознательно повел разговор так, что черный человек оказался в своей стихии — в стихии слова произнесенного, мысли изреченной, которая — вопреки однажды заявленному — не есть ложь, но есть утверждение истины. Всегда — даже если это что-то самое простое, низменное, ну, например, изреченное желание есть, спать, не думать об опасном, изгнать гостя и больше никогда не слышать о нём. Разве все перечисленное не истина?

— Конечно, истина, — снова засмеялся белый человек. — Извините, я вас не предупредил: я слышу чужие мысли. Любые. Даже не очень истинные… Я с удовольствием послушаю все истины, которые вы изречете, опровергая мое нехитрое и, кстати, абсолютно истинное замечание — о вере и знании, но прежде хочу, чтобы вы запомнили раз и навсегда: я никуда не исчезну, и меня невозможно изгнать никому. Я вернулся на вашу и мою землю надолго, и лучше бы вам стать моим союзником, если даже не партнером, потому что я тот, кем назвал себя, я тот, чье скверное изображение висит вон там, на стене… — он кивнул в темноту, где, знал хозяин, висело старинное деревянное распятие Иисуса Христа, Сына Божьего, — я не выбирал это время для своего возвращения, но Господь дал мне силы и возможность вернуться именно сейчас, в ваши дни, Maggiore, и чем просто терпеть меня, лучше стать рядом. Дел у нас впереди — многое множество. Хозяин молчал. Ему не просто декларировали способность слышать мысли, ему наглядно продемонстрировали ее, и эта демонстрация вновь выбила хозяина из только-только обретенного равновесия. Да, умение читать мысли — факт не веры, но знания, это подтверждалось наукой, к которой черный человек относился с любовью и почтением. Ведь он сам, прежде чем прийти верховным пастырем, понтификом, Maggiore, как метко придумал пришелец, в Римско-католическую церковь, одолел немыслимую для деревенского мальчишки из задрипанной Кении дорогу. Ему удалось окончить школу в Найроби, с блеском окончить, и получить от британцев, все еще имеющих влияние и интересы в своей давно уже бывшей колонии, стипендию в Кембридже. Он стал математиком, одолел докторантуру, научная карьера впереди лучше не придумать, а он вдруг поступает на философский факультет Грегорианского университета в Риме, всерьез уходит в теологию, начинает параллельно посещать Папскую академию…

Сейчас ему было пятьдесят девять. Он оказался первым в истории Церкви черным священником, ради которого над Сикстинской капеллой взвился в римское небо столб белого дыма — сфумато…

— Синонимы? — задал он осторожный вопрос, риторический, впрочем. Ему сейчас необходимо было всего лишь начать говорить, мыслить — да, но обязательно вслух, это его стихия, повторим, она утишит нервы, организует сознание. Синонимы — вряд ли. Слова-партнеры — так будет точнее… Но, к сожалению, во все времена знаниями пытались убить веру…

— Разве удалось? — быстро спросил пришелец.

— Нет… — Хозяин помедлил. Гость ждал. — Нет, — повторил хозяин, — убить не удалось. Убить. Но как же она искалечена, наша вера!..

— Я здесь и поэтому, — мягко, словно успокаивая, произнес гость, и хозяин сразу же ощутил успокоение, словно гость, помимо умения читать мысли, умел и внушать их.

Наверно умел.

Философ-теолог и ученый-математик трудно уживались в одном человеке. Никто вокруг не подозревал о тайном — о том, что математик постоянно заставлял философа искать аргументы в защиту того дела, которому черный человек в итоге посвятил жизнь. Ему мешал математик, он был бы рад убить его в себе — как ни кощунственно звучит этот термин! — но не мог, не получалось, и душевное равновесие обреталось в постоянной борьбе. Хозяин кабинета слишком много слышал о громких делах человека, назвавшего сегодня себя Мессией, и дела эта — вопреки обязанности, даже предназначению философа-теолога поверить в них, подвергались жесточайшим сомнениям математика: слишком большое место занимало там чудо.

Вот ведь сам вспомнил об Эфиопии! Но как в безводной пустыне в намертво сухих руслах рек проснулась и ожила вода?..

— Опять «как»… — не без горечи сказал гость. — Когда-то давно, очень давно я говорил своим ученикам: чем сильнее хочешь и чем меньше знаешь, тем крепче Вера… Ничего не изменилось! Знающий по-прежнему точно знает: нельзя, невозможно заставить подземные воды выйти на поверхность земли и образовать поток, постоянно ими подпитываемый. Нет таких знаний у современной науки!.. А поток-то — вот он. Не иссякает. Что это? Чудо? Можно назвать и так. А можно остановиться и задуматься: а вдруг есть знание больше и выше, нежели твое? Есть, пусть даже ты никогда не слыхал о нем!.. Как же вам мешает ваше математическое образование, дорогой Maggiore! He обижайтесь на меня: кому, как не мне, говорить правду пришедшим вслед за мной. Я и скажу ее. Вот вы понтифик, а Вера ваша ничтожно мала. Что же тогда говорить о Вере вашей паствы?.. Вы как понтифик и ученый-теолог утверждаете, что сила и могущество Веры в Господа неизмеримы и неисчерпаемы, а всезнающий математик внутри вас немедленно вопрошает: а кто и чем их измерял? Ответьте ему раз и навсегда: никто не измерял, и никто не может измерить. Господь непостижим по определению. Да, Он — Знание, но Знание такого уровня, до которого человеку не добраться. Но значит ли это, что проще остановиться, никуда не идти, бросить науки, поскольку цель недосягаема? Ни в коем случае! Высшее Знание — или Высший Разум, если хотите, есть, я слышал, и такое определение, — это как линия горизонта. Вот она, до нее рукой подать — ан нет, она опять отодвинулась. И жизнь человеческая — во всех ее проявлениях: в научном ли опыте, в нравственном ли, — это вечный путь к линии горизонта. Остановившиеся — погибнут страшно.

— Я всегда повторяю это своему математику. — Черный человек говорил серьезно, хотя ирония, как всегда, жила в его словах. Ирония — по отношению к своим проблемам. — Я говорю ему: лишь истинная Вера даст человеку знания, о которых он не подозревает. И в первую голову — знания о самом себе, о своих возможностях. Вот формула-ключ: я могу, потому что Бог во мне… Я повторяю формулу, но математик не верит мне. И в каждом из нас, увы, живет свой маленький математик, который мешает нам развиваться так, как полагал Господь, создавая пусть даже не нас самих, большой привет Дарвину, — но начальные, базовые условия нашего развития во Вселенной и, как следствие, на планете Земля. Они куда как сильны — эта проклятые маленькие математики… А на самом деле, множа знания, они всякий раз сочиняют собственных маленьких божков, чтобы башня знаний невзначай не обрушилась. Они заполняют лакуны в своих теориях замечательных, умных, много объясняющих! — словами-артефактами: ложный вакуум, иллюзорная Вселенная, Большой взрыв, бут-стрэп… У них тоже есть прелестная формула: «условимся считать, что…»! И ведь уславливаются. Как в детской игре. Но все эти бут-стрэпы и ложные вакуумы так же необъяснимы, как и Бог…

— Их объяснят. Рано или поздно, — сказал пришелец, — А Бога — не объяснят. И не потому, что это невозможно. А потому, что гораздо удобнее считать, будто никакого Бога нет и не было. Гораздо спокойнее. И виновата в том не наука, а сами люди. И в первую очередь — те, кто создал христианскую Веру, кто построил ее на костях сначала христиан, а потом — всех тех, кто не хотел поверить, не умел поверить, мешал строить храмы, копить деньги и власть, кто развалил большую Веру на множество маленьких: католики, протестанты, ортодоксы, баптисты, евангелисты, адвентисты… Вы все — слепые вожди слепых, а если слепой ведет слепого, то где конец их дороги? В яме, Maggiore…

— Евангелие от Матфея, — тихо сказал хозяин.

— Евангелие от меня! — вдруг яростно крикнул гость, и крик этот мгновенно угас, заблудившись в картинах, шторах, в толстой материи на стенах. Не жил крик в комнате-зале, падал, замирал. — Я это сказал! Я это повторял многократно, и Матфей сохранил мои слова. Но для кого? Когда я покинул свой мир, там остались мои апостолы — числом одиннадцать. Там остались избранные мной — числом семьдесят. Куда они повели людей? В яму? Вам сладко жить в ней, Maggiore? Или вы думаете, что это не яма вовсе, а дворец огромный?.. Вы сами боролись со знанием во все времена и не хотели понять, что оно всегда лишь подтверждало Божий замысел, что оно само было его частью.

— Церковь признала свои ошибки… — Хозяин сказал это, не желая, потому что слова звучали оправданием, а он не хотел оправдываться, но слова вырвались наружу, будто страшный гость сам вытащил их.

Во всяком случае, он ждал их.

— Признала? — Он вскочил из кресла и зашагал по кабинету, то пропадая в темноте, то вновь возникая в крае света. — Что это за религия, которая то и дело должна признавать ошибки? Что это за пастыри, Которые сквозь зубы цедят извинения и тут же творят новые ошибки? Да и слово-то вы нашли, Maggiore, — ошибки! Смерть Джордано Бруно — ошибка, выходит? А признали вы ее, когда люди освоили ближний космос и замахивались на дальний. Терпения вам не занимать… Вы выбивали камни, на которые опиралась Вера, с упорством самоубийцы, пилящего себе вены ложкой для похлебки, а теперь заявляете, что она — Вера, которую я дал людям, я! — что она искалечена. Мудрено ли?.. — Он вернулся из тьмы и снова сел в кресло. Сказал устало: — Извините, Maggiore, я не имел в виду лично вас…

Понтифик молчал.

Что он мог ответить этому человеку, который не только называет себя пришедшим в мир Мессией, но и ведет себя так, как должен, по идее, вести себя настоящий Сын Человеческий?.. Что он, хозяин кабинета и Хозяин Церкви, хотел ответить этому человеку?.. С чего бы приумолк маленький математик, затаился, замер в ожидании? В ожидании чего?.. Вот оно — Второе Пришествие! Две тысячи лет ждали. Ждать больше нечего. Ни математику, ни теологу…

Больно было. И тошно. И не хотелось ничего говорить. А хотелось заснуть и проснуться намного раньше, проснуться в мире, где ни одна собака не слыхала о чуде в Эфиопии, и о чуде в долине Амазонки, и о чуде в Нью-Йорке, и о чуде на Балканах. И жить, как прежде. Страусом, засунувшим башку в песок.

— Зачем вы пришли ко мне? — спросил черный человек белого, и свет лампы под абажуром Галле — или показалось? — стал ярче.

— Теперь не знаю, — скучно ответил гость. — Думал — найду единомышленника. Соратника. Друга. Думал, что понтифик-то уж не просто поверит в меня, но и мне поверит, и поддержит, как верил мне и поддерживал во всем тот, во имя кого вы отгрохали в вашем Ватикане не храм даже, а золотое чудовище. В Иершалаиме — и то поменьше был… Думал… Зря, выходит… Зря, Maggiore? Вы же в самом деле неглупый и образованный человек. И имя вы себе взяли — в честь тоже неглупого и образованного предшественника: Иоанн Павел. Я уж не вспоминаю тех двоих, первых, в честь кого назвал себя тот предшественник… Как же совместить несовместимое, Maggiore?..

Больно было. И тошно. И что он мог ответить пришельцу, в которого — ну никак, ну хоть застрели! — не умел поверить? И не маленький математик причиной такого непробиваемого неверия, а те две долгие тысячи лет безысходного ожидания Второго Пришествия, которые — вот ведь парадокс! — приучили всех к мысли, что Второе Пришествие — это такая хитрая штуковина, которую положено просто ждать. И только. Вечно ждать. Как там сказал гость — линия горизонта? Вот-вот. Она.

Он обхватил лицо ладонями, с силой провел по глазам, по щекам. Наваждение стирал?..

— Единомышленника? Соратника?.. Разумеется! Считайте, что нашли. Хотите, я завтра выступлю с официальной поддержкой вас? Хотите, я выпущу энциклику, где порассуждаю о явлении Мессии и судьбоносной роли свершившегося Второго Пришествия? Что еще хотите? Я сделаю… Но вы же сами произнесли слово, и слово это было — «зря»… Я верю в Господа, как умею. Возможно, что умею плохо, возможно. Я служу Ему много лет — тоже как умею. И наверно, служу лучше других, если три года назад конклав назвал именно меня Папой Римским. Я продолжаю дело тех, кто, кажется мне, служил Господу верой и правдой, и стараюсь не повторять ошибок — и уж тем более преступлений! — тех понтификов, которые черными пятнами остались в истории папства. Да что папства — в истории Веры!.. И пусть даже мой маленький математик позволит мне худо-бедно признать в вас человека, которому мы поклоняемся две тысячи лет. Пусть позволит. Только что тогда? Все всем бросить и бежать за вами? Но куда? И зачем?.. Я, наверно, лучше всех в этом мире знаю, как обстоят дела с христианской верой. Скверно обстоят. О ее болях и бедах могу рассказывать бесконечно. Но если вы — тот, кто должен был прийти, вам мои рассказы ни к чему: вы все лучше знаете. Но рискну напомнить всезнающему: христианская вера — это не только и не столько храмы, которые вам не по душе. Это не только и не столько церковники. Это, прежде всего, миллионы верующих, для которых Церковь — все: дом, убежище, надежда, покой. А вы приходите и заявляете: ваша надежда лжива, забудьте ее, в вашем доме завелась скверна, его надо разрушить. Но так уже было однажды, мы все поклоняемся подвигу… э-э, вашему, вероятно, подвигу, когда вы разрушили Храм Веры, возводившийся со времен Авраама, и основали новый — на камне, который, уж извините, стал именем Ватиканского храма. Я имею в виду апостола Петра…

— Я понял вас, — сказал гость. — И про Петра, и про «надо разрушить». Я могу продолжить ваш монолог, я слышу, о чем вы думаете. Примерно так: идея Второго Пришествия хороша лишь как абстракция. Ее осуществление — в моем лице, уж и вы меня извините, — стало пожаром, землетрясением, наводнением, тайфуномчем еще… Одним словом — стихийным бедствием. Жили себе спокойно, пусть плохо жили, лживо, лицемерно, пусть мучились, но — жили. А тут — на тебе! Явился… Ну, ждали, да, но не сегодня же. Вот если бы лет через сто или двести — тогда пожалуйста, тогда в самый раз, пусть потомки его встретят, как положено. А мы сегодня — никак. Сегодня у нас другие дела. Тут пора сеять, там — срок для жатвы, а вон там — время праздновать: Так что не до революций. До свидания и закройте, пожалуйста, дверь поплотнее. С другой стороны. Я прав, Maggiore?

— Вам никто никогда так не скажет.

— Но подумают, верно?.. Но вот ведь какая незадача, Maggiore, я-то уже здесь. И если я здесь и сейчас, то, значит, именно так решил Господь наш. Иначе бы он просто не допустил моего прихода, верно, Maggiore? Или вы уже и в него не очень верите — не только в меня?

Хозяин встал. Он был очень высок, что с успехом скрывало кресло. Вопреки досужим обывательским представлениям, на нем не было никакой сутаны, а вполне аккуратно сидел легкий спортивный костюм, удобный как для футбола, который, как пишут, очень любил понтифик, так и для работы за компьютером.

И гость встал.

Они были одного роста. Ну, может быть, хозяин на пару сантиметров повыше. На перст — так сказали бы во времена Христа, за которого выдавал себя гость. Он тоже был не в тунике, как Христу положено, а в джинсах и белой рубахе с длинными рукавами.

— Послушайте меня, — сказал хозяин. — Послушайте, а потом сделайте выводы. Какие угодно. Вы правы: вы здесь, и это — факт. Не столько божественный, сколько научный. И конечно же вы воспользуетесь всеми невероятными возможностями, которыми, как я понимаю, вас сполна наделил Бог. Он вам и судья. А я лишь позволю дать на прощанье два совета. Вам решать — принять их или нет. Первый. Прежде чем разрушить существующее, попробуйте построить свое альтернативное. Все-таки опыт по-прежнему — критерий истины. Как в религии, так и в науке. Тогда и увидим, с кем Бог… Второй. Вы, полагаю, встретитесь с лидерами нашего мира — с президентами, с политиками, просто с умными людьми. Они сами захотят вас увидеть. И многие вас поддержат, подтвердят: да, это он, тот, кого ждали. И заверят вас, что они — с вами. Так вот. Не верьте им. Никому не верьте. Всегда помните собственные слова: «вот если бы лет через сто или двести — тогда пожалуйста»… Сегодня вы опять — один. Точно так же, как и две тысячи лет тому назад. И только един вы сможете что-то сделать. Как и две тысячи лет тому назад…

— Тогда со мной были ученики… — Теперь показалось, что гость ищет оправданий.

И хозяин услышал это. Но даже не улыбнулся.

— Где они? — спросил он. — Вспомните Новый Завет. Как скоро они — те, кто начинал с вами, — стали лишними на разворачивающемся в Средиземноморье празднике христианства?.. — Неожиданно осенил себя крестным знамением. — Прости меня, Господи, за слишком вольную трактовку Святых текстов…

А вот гость улыбнулся — в отличие от хозяина. Широко улыбнулся, весело:

— Спасибо за советы. Я их учту в искусстве мгновенных превращений, где я и вправду достиг многого. А что до конечного вывода, то вы правы: я опять — один. Значит, Господь того хочет. Опять. И нам ли с вами Ему противиться?.. А судить уж точно — Ему. Об этом написано в ваших книгах — Ему. Так что поживем увидим.

И вдруг исчез. Мгновенно. Был — и не был. Может, фантом все-таки? Как бы этого хотелось хозяину кабинета!..

Он медленно вышел из-за стола, медленно подошел к креслу, в котором сидел гость, медленно погладил ладонью теплую кожу сиденья. Глянул на высокие часы в углу за столом, еле видные во мгле: сорок минут всего прошло. А показалось вечность.

Вернулся назад, вызвал на экран монитора латинский текст, быстро просмотрел его и решительно «кликнул» на клавиатуре кнопкой «delete» — стер написанное. Занес расставленные черные пальцы над белыми клавишами, замер, задумавшись на секунду, и начал с чистой страницы.

Что напишет?

Бог знает…

ПРОЛОГ — 2

ИУДЕЯ, ДОРОГА ИЗ ИЕРУСАЛИМА В НАЗАРЕТ, 37 год от Р.Х., месяц Ияр

Дорога, дорога, дорога… Однообразная, знакомая до каждой ямы, до мельчайших камушков, до пыли столбом, вечная дорога, надоевшая за вечные эти годы — до оскомины. Похоже, и вправду вечная — как любая: без дорог людям никогда не обойтись. Что в первом веке, что в двадцать втором, дороги — это неизменные спутники людей. Покуда есть люди — есть и дороги. Не будет людей дороги умрут, превратятся в тропы для диких животных, в траву, в пустыню, в лес, в умозрительные направления. Вот только было бы кому зрить умом… Даже в сверхдалеком будущем, когда неспокойный человеческий разум исхитрится изобрести какой-нибудь новый, невероятный, без сомнения — убийственный метод перемещения в пространстве, и для него дороги не потребуются, они все равно сохранятся, раз есть люди. Раз есть влюбленные, которым надо в пеших прогулках выносить или, точнее, выходить свое чувство, раз есть — а куда они денутся? — консерваторы, хранители устоев, кто не согласится использовать новые технические достижения, раз есть спасатели, наконец, коим предстоит устранять последствия несовершенности человеческих изобретений, ибо ничего совершенного человек придумать не в состоянии.

Разве только вот дорогу… Совершенную в своей простоте полосу мертвого грунта, предлагающую на выбор целых два направления — туда и сюда; иногда красивую, мощеную, по которой удобно и прият-но идти, иногда узкую, тесную, зажатую меж головокружительным обрывом и отвесной стеной скалы, иногда невидимую глазу, существующую лишь в памяти идущего.

Эта дорога для Петра, известного в местных палестинах как Апостол, была уже как родственник. Этакий добрый, ненавязчивый родственник, с которым и помолчать можно, и вспомнить пережитое. Благо событий доставало…

Вот дуб, под которым они, Христос и ученики, еще не ставшие Апостолами, да и всякий путник, выбравший эту дорогу, — всегда устраивали привал, вот камень, частенько игравший роль подушки, — на нем будто специально высечена природой ложбинка для головы. А вот родник — редкость для этих мест, вода холодная и чистая…

Петр присел под деревом, развязал суму, достал хлеб, сыр, пучок зелени. Короткий привал, и — опять в путь. Брести неторопливо, поднимая пыль сандалиями, и вспоминать, вспоминать…

Нынче, можно сказать, юбилей. Десять лет. Три тысячи шестьсот пятьдесят два дня цельной — именно так! — жизни. Неразорванной, нераздробленной, не поделенной на броски в разные времена. Жизни оседлой, спокойной, предсказуемой — в лучшем смысле этих надежных мирных слов.

Отсчет десяти лет начался летним утром в подвале дома в Иершалаиме, в Нижнем городе, дома, который Петр держал для собственных, тайных от окружающих его людей нужд. Начался отсчет с письма, написанного бесконечно дорогим человеком, которого Петр все время ждет, не признаваясь в том даже самому себе, поскольку стыдно признаваться в бессмысленном, бесцельном. С неисправного электронного устройства, разбитого вдребезги в приступе ярости… или жалости?.. к собственной персоне. Со слез, таких непривычных на лице Мастера…

Мастер… Давно же он себя так не называл! Высшая каста, элита Службы Времени двадцать второго от Рождества Христова века — Мастера!.. Сегодня это просто смешно звучит. Какой смысл в генерале без войска? Кому нужен Мастер, если нет никакой Службы? Или, может, есть, сохранилась, но до нее не дойти, не докричаться… Самому себе нужен? Чушь! Мастер — существо общественное, по большому счету — подневольное, порабощенное не кем, но чем: своими Уникальными качествами и возможностями, коим предписано служить людям. Если все же иметь в виду Службу Времени, то — весьма ограниченному кругу людей.

Неприятные мысли…

Куда легче, оказывается, быть простым человеком. Уметь плакать, любить, тосковать, радоваться — не в применении к работе, а просто так, по-человечески. Десять лет уже исполнилось, как Петр не по своей воле и не желая того перестал быть Мастером. Тяжело и больно было выводить, вытравлять из себя этот напыщенный, всегда в себе уверенный, не ошибающийся персонаж. Означенный простой человек рождался в муках, прямо скажем, недетских.

Но вот парадокс: в естественном отчаянии от внезапного осознания брошенности, одиночества среди людей обострились все профессиональные качества, качества Мастера, кстати, а никакого не простого человека: внимание, память, интуиция и тэдэ и тэпэ. Облазив по сантиметру весь иершалаимский дом, он обнаружил с десяток «жучков», с давних пор так называемых, подслушивавших и подглядывавших за ним в всеми, кто бывал в доме. Значит, кто-то должен был снимать с них информацию, передавать ее в Службу Времени. Значит, в первый век техники наведывались из двадцать второго регулярно, а не от случая к случаю, как думал Петр. Значит, они контролировали каждый его шаг, каждое дыхание, каждый чих. Спецы, ничего не скажешь… Петр поначалу, в первые месяцы исчезновения связи со Службой, втайне надеялся, что за оборудованием кто-нибудь как-нибудь когда-нибудь вернется, несмотря на очевидный разрыв каналов связи: по правилам, после сворачивания проекта не должно остаться ни одной приметы чужого времени. То, что его проект уже свернут, сомнений не было, как и постепенно исчезали сомнения в том, что свернуты вообще все проекты Службы. Да и есть ли она сама?.. Но электронные глаза и уши исправно работали, питаясь энергией тепла, смотрели на отчаявшегося Мастера, слушали его шаги…

Никто не придет. Волшебник в голубом вертолете не прилетит. Отчаянье поугомонилось, восстановился трезвый рассудок. Петр сам выковырял «жучки» и уничтожил их. Брошенный не брошенный, а он все-таки — профессионал. Пачкать время нельзя. Более того, теперь его надо куда более ревностно охранять. Потому что теперь это — его дом.

Десять лет…

Десять лет наезд ему бы и в голову не пришло сделать то, что ей делает сейчас: решился, понимаешь, на юбилейный поход по местам боевой славы. Задумал пройти дорогу от Иершалаима до Нацерета и обратно. Освежить в памяти события тех времен, повздыхать, знакомых навестить, слезу, опять же, пустить. Скупую конечно, — может, ты и не Мастер, но мужиком-то быть не перестал, правда, Петр?

Правда, Петр.

Еще одно любопытное изменение — раньше самому с собой разговаривать не приходилось. Или иначе: в голову такое не приходило.

Ну да ничего, это не криминал. Все сапиенсы так или иначе, но сами с собой временами беседуют, главное — не начать самому с собой не соглашаться, спорить, это уже психиатрией попахивает. А с докторами подобного профиля в первом веке плоховато дело обстоит.

Милые человеческие слабости — а как приятно! Мощная сентиментальность подняла в путь — по большому счету бессмысленный, ничего новому делу не приносящий, — занятого, даже приземленного Петра, большого начальника очень большой общины, насчитывающей не одну тысячу человек. Сколько точно — никто не знает, количество постоянно меняется, в сторону увеличения, естественно. За старшего там, в Иершалаиме, остался Иоанн. Могучий, нестареющий кумранит кажется, за десять лет и не изменился совсем. Все такой же сильный, деловитый, серьезный, немногословный. На лице — ни морщинки. Тело — глыба. Ум — точный и ясный. Он с дружеским пониманием отнесся к решению Петра этаким своеобразным способом отметить круглую дату. Кивнул, чуть улыбнувшись. Предложение пойти вместе отверг. Только и сказал: «Это твои десять лет, Кифа».

И то правда. Он, Иоанн, Йоханан, живет здесь всю жизнь, другого мира не ведает. Он уникальный человек! Без него Петру тяжко пришлось бы. Да и что это вообще за мысль такая: «без него»? Без него вообще ничего бы не было. Теперь Иоанн — часть истории. Впрочем, как и Петр. И теперь уже не они делают Историю, а История вплела их в свою узорчатую ткань и оставила красоваться на ввдном месте, отведя им важную функцию начинателей-продолжателей. Отцов-основателей. Первых Апостолов… Без них теперь — никто никуда. Нарасхват они теперь. В тюрьме посидеть? Иоанн и Петр-Плетей получить? Те же и там же… Народ за собой повести? Легко! Привычное дело: до блеска отполированное красноречие плюс немного телепатии — и аудитория составляет уже пол-Иершалаима. Первосвященник Иосиф Кайафа — в ужасе. Но зря. Все в порядке. Не стоит волноваться: это вершится История.

В детстве Петр нашел где-то табличку, оброненную, видно, неким монтером по рассеянности. Мальчика тогда сильно позабавил текст, нанесенный белыми буквами на ярко-красный фон: «Не влезать! Работают люди!» Очень она пригодилась бы во время проповедей и публичных исцелений. Последние теперь — тоже прерогатива Петра…

Ладно, шутки в сторону. Перекусил легонько, пора двигаться.

В тишине, нарушаемой лишь шелестом деревьев да редкими вскриками птиц, вновь зазвучали шаги путника. Камешки, Хрустящие под кожаными подошвами, облачка пыли — микровзрывчики, отмечающие, куда наступил идущий. Пешеход. Пеший ход… Да, как и было обещано ушедшим в будущее Сыном Человеческим, Иисусом, Иешуа, другом любимым, учеником и учителем одновременно, — теперь Петр умеет многое. Покрыть расстояние от столицы до галилейского селеньица Нацерет можно было бы за несколько секунд. Буквально. Надо лишь… Нет, описать это невозможно. Просто взять — и оказаться там, в Нацерете. Правда, потом голова будет болеть долго. Так положено или это персональное свойство Петра? Некому ответить… Нуль-транспортировка, она же телепортация, он же еще черт-знает-что-такое-странное. Опять же, десять лет назад ни в жисть не поверил бы. А теперь — не просто верит, но и применяет почем зря, как прежде применял бросок во времени для того, чтобы вернуться в ту же минуту, но в другое место, избегнуть необходимости идти пешком. И тогда хитрую машинку времени легко применял, и теперь — собственное, подаренное ушедшим Иешуа свойство. Но не в этот раз. Нынче следует идти не торопясь, раздумчиво, смакуя воспоминания, тем более что с течением времени самые болезненные из них уже перестали причинять какие-либо страдания.

Ты помнишь, как все начиналось?.. Любимые девяностые двадцатого века, куда тоже и часто бросала Петра Служба Времени, осевшие в его необъятной памяти, к месту подкинули актуальную строчку из песни, которую пела группа с не менее актуальным и тогда и сейчас названием.

А начиналось все просто.

Петр, Иоанн и все братья, плюс Мария из Магдалы, не могли долго испытывать гостеприимство Лазаря и его сестер после того, как Иешуа ушел в будущее. Для всех — вознесся. Раньше библейского срока Вознесения, но кто считает? Евангелисты? Они еще все как надо подсчитают (это если судить из Сегодня) и уже две тысячи лет как подсчитали (это — если из далекого Завтра). Вскоре после таинственного исчезновения — или все-таки Вознесения, зачем с Писанием спорить! Главного Зачинщика, на имеющиеся общие деньги была приобретена землица в северо-западной части Иершалаима, куда город потихоньку принялся разрастаться. На ней имелись уже кое-какие построечки, что-то, конечно, пришлось достраивать самим, но это не было проблемой, ибо рабочих рук хватало с избытком. Уже в первый месяц существования общины, — а именно так, согласно опять же Истории, и следовало называть нарождающееся сообщество, — она разрослась до пятидесяти душ. Пришли люди из Галили, объявились многие из числа семидесяти, отобранных самим Иешуа тогда, на Фаворе. Некоторые жители Иершалаима тоже попросились в общину. Петр и Иоанн, молчаливо, но единогласно, без возражений избранные ее старейшинами, не отвергали никого. Пришел — хорошо. Вот правила. Будешь следовать им — будешь жить с нами. Не сможешь — вон ворота, за собой прикроешь. Первоначально финансовую помощь оказывал верный Иосиф из Аримафеи. А еще, конечно, друг Лазарь «з Вифании и его зажиточные друзья, интересовавшиеся жизнью нового образования, но взгляды его далеко не во всем разделявшие. Впоследствии, когда так называемый общак достиг приличных размеров, деньги Лазарю вернули, поблагодарив и сказав, что его лично в общине всегда ждут. Через пару лет он примкнет к ним, но это уже будет не коммуна, состоящая из восторженных энтузиастов, а крепкая организация — вертикально построенная, с толковым руководством, с многоступенчатым подчинением, с серьезной дисциплиной. У руля всего этого дела стояли Петр и его правая рука — Иоанн. Каждому из Апостолов поначалу было поручено какое-либо дело: Левий занимался казной, что ему было привычно. Андрей координировал строительство. Яаков был главным по кухне. Натану поручили следить за документами — этакий молодой делопроизводитель в штабе или, привычнее, — шеф бэк-офиса. Фома был, номенклатурно выражаясь, снабженцем, — под его началом и образовалась группа из „семи добродетельных мужей“, представителей иноязычной, в основном эллинской части общины, которые со временем научились работать и без своего отошедшего от хозяйственных дел шефа. Семь мужей кормили всю общину, и евреев, и эллинистов, следили за тем, как выполняются сельскохозяйственные и строительные работы, контролировали быт, одним словом. Это позволило Апостолам скинуть с плеч хозяйственные тяготы и заняться своими прямыми историческими обязанностями миссионерством; Петр слишком хорошо помнил, что втолковать Апостолам, а в общем-то простецким, не слишком далеким ребятам, суть их великого предназначения оказалось нелегко. Рыбаки и крестьяне в прошлом, они мыслили узко и приземленно. Купить еще земли, построить еще домов, развести еще баранов… С идеей христианства как мировой религии было туговато.

Но уж что-что, а убеждать Петр умеет. Да и Иоанн помог. Теория плюс личный пример — пара образцово-показательных паломничеств в недружелюбно настроенные края — оказались убедительными доводами для Апостолов.

Еще год спустя стали появляться своеобразные филиалы общины в близких и далеких местах земли Израильской. Люди, приходившие знакомиться с новой религией, желавшие обрести ее для себя и в себе, с удивлением обнаруживали, что все можно делать и у себя в деревне, в городе, не бросая хозяйство, не продавая дома и скот. К каждому из возвращающихся на родину новообращенных, помимо идеологического груза, придавали одного или двух обученных помощников — на всякий случай. А случаи бывали разные. В некоторых местах, например, вместо того, чтобы вовсю трубить о новой идее, посланники организовывали нечто вроде тайных лож — глубоко законспирированных сект, куда принимались только избранные. А в недалекой Идумее вообще образовалась какая-то развратная лавочка — видимо, тамошний зачинатель слишком широко трактовал слова о „свободе тела и духа“. Такой Содом учинили, что ой-ёй-ёй!

Естественно, за всем этим нужно было кому-то следить. Так что работки на идейно-просветительском фронте у верхушки братства было немало. Вот и расхаживали по Израильской земле, „уча и проповедуя“, как напишут позже. Кто напишет — неведомо.

А прямо под носом, в Иершалаиме, вершились бедовые дела.

Подстрекаемые неизвестно чего желающими греками, ортодоксальные иудеи не давали спокойной жизни. Община порой оказывалась на осадном положении. В один мрачный день повязали брата Стефана, из „семи добродетельных“, обвинили его во всем, в чем только можно обвинить человека, да и бросили на растерзание толпе… Петр тогда не успел… Он был далеко на севере, в Антиохии, и когда почувствовал неладное, сорвался назад, но даже фантастическое умение мгновенно перемещаться в пространстве не позволило ему оказаться вовремя на месте расправы. Была мысль воскресить Стефана, но, увидев, что от него осталось, Петр от нее отказался. За это пожалуй, не взялся бы даже Иешуа, будь он с ними…

А потом появился Павел.

Савл из Тарса. Этакий яппи из первого века. Красавец, спортсмен комсомолец, блин… Нет, верно: образованный, начитанный, физически безупречный, да еще и римский гражданин в придачу. Как говорили в потерянном времени Петра — мажор. Как говорили сейчас — фарисей до мозга костей. Вхожий к Кайафе, Савл попортил немало крови Петру и другим членам общины. Писание утверждает, что гибель Стефана — во многом его, Савла, рук дело, но Петр, видевший ситуацию изнутри, знал истинное положение вещей. Досужие писари, творцы Истории хреновы, измарали Савла в Стефановой крови, чтобы еще ярче подчеркнуть: каким же негодяем он быв» прежде чем стать праведником. Стефану-то все равно…

Как-то утром Иоанн подошел к Петру с тем самым переносным компом в руках, которым пользовался Иешуа, когда читая согнанные на компьютерные кристаллы книги об истории человечества вообще и христианства в частности, согнанные Петром из Сети в компьютерном центре Службы Времени и тайно перенесенные в первый век. Иешуа ушел, а комп и кристаллы остались. Иоанн прибрал их себе. Читал, перечитывал. Не рефлексировал в отличие от Иешуа, но, как говорится, на ус мотал. Вот и сейчас подошел и, ткнув пальцем в экран, произнес:

— Он нам нужен, как ни крути.

Ох уж эта его немногословность!

— Кто нужен? Вань, говори толком.

Времени много прошло, на имя «Ваня» стал откликаться — когда никого рядом не было.

— Читай.

Прочел: «И тотчас как бы чешуя отпала от глаз его, и вдруг он прозрел; и, встав, крестился… И тотчас стал проповедовать в синагогах об Иисусе, что Он есть Сын Божий».

А что Петр ожидал? Что все само рассосется? Не рассосется. Тот, кто должен стать едва ли не самым крутым, самым чтимым Апостолом христианской Церкви, в данный момент наушничает в первосвященниковых покоях, и никакое знамение Божье к нему не приходит. И не придет. Только если…

Иоанн стоял, медленно поглаживая бороду. Петр был обескуражен. Надо же за народнохозяйственными делами позабыли о важном действующем лице!

— Он, конечно, негодяй, но без него мы никак. — Первым нарушил раздумчивое молчание Иоанн.

— Да, пожалуй.

— Ты ведь думаешь о том же, о чем и я…

Естественно, мысли у Иоанна и Петра были схожи. Целый день тогда, запершись в доме, не обращая внимания на вежливые, но настойчивые голоса снаружи (Равви, вас зовут! Равви, можно вас на минуточку?), они размышляли, как бы потактичнее, не в лоб заполучить Павла-Савла в сообщники.

И размыслили, что естественно. Решили для начала не применять грубую силу в виде гипнотического вмешательства. Можно было бы, конечно, сделать так, чтобы он сам пришел, попросился в общину и взялся бы, скажем, за очистку скотного двора от навоза. Можно. Легко. Но некрасиво. Не изящно. Да и потом, нужны свидетели — чем больше, тем лучше! — того, что Савл неожиданно переменился и еще вдобавок всех кругом стал убеждать в правоте новых, открывшихся ему истин. Сценарий этого действа уже написан, следовательно, надо просто изготовить декорации и подобрать актеров.

Заманить Павла в Дамаск, как того требовало Писание, оказалось несложно. Оживили эллина Доментиуса, отряхнули от пыли, направили к первосвященнику Кайафе. Благородный грек, как бы проездом, решил зайти в дом в Верхнем городе к старому революционному другу, посетовать на разгул сектантов в Дамаскусе, откуда он только-только… Первосвященник не замедлил познакомить с почетным гостем все свое окружение и Савла в том числе. Осталось только уязвить его самолюбие, заметив, что такой энергичный человек, как Савл, мог бы не отсиживаться в столице, а поехать в Дамаскус и на месте разобраться с сектантами-христианами, расплодившимися там в опасных количествах. В следующую же минуту, покраснев лицом, Савл испрашивал у Кайафы разрешение на вояж в «этот мерзкий рассадник порочных заблуждений». Слегка удивленный Кайафа разрешил и еще выделил в помощь Савлу две дюжины мрачных левитов — из числа тех, что не видят разницы в том, по чьей голове колотить дубиной. Отморозков, в общем, дал. А грек Доментиус удовлетворенно кивал головой. Теперь можно не волноваться за Дамаскус. Такие славные ребята там быстро наведут порядок. Тем более под мудрым руководством Савла — опытного, хотя и молодого, человека, благородного римского гражданина!

Даже несмотря на то что на носу был Песах, Савл тронулся в путь со своим игрушечным войском, полный решимости крушить и жечь. Это как же так?! Эллин, знатный чужеземец, указывает на упущения, которые следовало бы заметить самим и устранить, пока до всей империи не прогремела дурная слава о нерасторопности первосвященника, добившегося от Пилата казни смутьяна галилеянина Иешуа, но потом легкомысленно упустившего заразу сектантства разлетаться по миру.

Пока миссионер, праведно негодуя, ехал на север, Петр и Иоанн готовились к «шоу в пустыне». Веселясь, вспомнили эпизод с отрубленной головой Иоанна Крестителя, некогда сотворенной Петром из дыни — на страх Ироду Антипе и его семейке. Вспомнили случай со склочным старичком из Нацерета, которого брат Шимон честно пер на руках, не подозревая, что несет Петра. Много чего вспомнили. Провели разминку и пришли к выводу, что продемонстрировать двадцати пяти бойцам Храма «свет с неба», который и повлияет коренным образом на всю дальнейшую Историю, они смогут, даже особо не напрягаясь. Мастерство не пропьешь!

Прошло тогда все как по маслу. Свет с неба был — что надо! Смятение, испуг, паника — это у левитов-то с их железными нервами, а что уж говорить о чувствительном Савле. Тот вообще в обморок грохнулся. Очнулся, вестимо дело, слепым, а тут еще и голос громоподобный: «Савл! Савл! Что ты гонишь меня?»

Все — по Канону.

Впечатление — штанов вовек не отстирать! Фигура речи, конечно, но теоретически имеет под собой некую почву: штаны-то Савл носил, как римлянин…

Дальше — дело техники.

В Дамаске Павла, пребывающего в типичном нервном шоке, находит «наш» человек по имени Анания. Савл, понятное дело, ни с кем не борется, а тихо страдает в доме у некоего Иуды-кожевника. Тоже «нашего» человека. Левиты в растерянности, они отрядили троих назад, в Иершалаим, чтобы доложить о случившемся и испросить дальнейших указаний.

А Анания тем временем всерьез и долго беседует с Савлом, громко и часто упоминает имя Господа, умело успокаивает. Проповедник — всегда чуть-чуть психолог: может словом снять страх, недоверчивость, напряжение. А Савл изначально был сильным человеком, многого ему не требовалось.

В довершение всего он еще и прозрел. И нравственно и физически.

Все получилось именно так, как было написано в пресловутом сценарии. И свидетелей было должное количество. Матушка История осталась довольна. Мимоходом ликвидировали слом. Безо всяких указаний сверху.

А у Савла возникли проблемы. Опять-таки те же самые, какие описаны в Новом Завете, но Петр и Иоанн уже к этому не прикладывали никаких усилий. Дамасские старейшины так и не поняли, что же произошло с посланцем Синедриона такое, что он, вместо того чтобы Изобличать новоявленных сектантов, наоборот — прославляет их Бога на каждом шагу. Ну и заточили на него ножи. По всем правилам, между прочим: перекрыли выходы из города, устроили облавы — все как полагается. Но Савл сбежал. А иначе и быть не могло — ему еще столько дел на Земле сделать предстоит… Вернулся в Иершалаим с позором. Никто ему руки не подает, за психа почитают. А тут опять Иоанн «тычет в книжку пальчик»: встречаться тебе, говорит, с ним пора, Петр. А Петра с души воротит — ну не нравится ему Павел, хоть ты тресни! И непонятно, почему не нравится: ну несовместимость какая-то. Хотя и не совмещал их еще никто…

Подключили к делу Иосифа Варнаву. Хороший мужик, киприот, покладистый, спокойный такой. Руководитель общины в Иершалаиме. Он Павла отыскал, пару душеспасительных бесед с ним провел, убедил прийти в общину.

Очередным утром Петр услышал шум за дверью:

— Не пойду я к нему! Не проси. — Голос говорившего был нервный: явно человек на взводе.

— Надо идти. Тебе же легче станет, И нам всем польза. Да и не укусит он тебя! — Это Варнава.

Ну, спасибо, брат, обласкал. Уж не укушу, как ни просите. Петр встал, открыл дверь.

Стоявшие за ней люди от неожиданности замолкли. Варнава глазами показал на обросшего и сильно похудевшего Павла:

— Вот, привел тебе… Ой, здравствуй, Петр! — Спохватился.

— Здравствуй и ты, Иосиф. Кого же ты ко мне привел?

— Это Савл, тарсянин, тот человек, о котором нынче много говорят. Да ты наверняка и сам о нем слышал, как он в Дамаекусе…

— Ничего я о нем не слышал, — перебил Петр. — А если и слышал так мало ли что в народе говорят? Фарисеи вон слухи запускают, что мы тут мальчиков развращаем, а ведь такого не происходит, правда, Иосиф?

Настроение было тогда игривое. Но Варнава шуток начальника не понимал.

— Нет, Петр, ничего такого! Что ты? — Глаза округлились — святое недоумение во взгляде.

— Вот и я говорю, что верить всему, о чем болтает народ, нельзя. Лучше услышать все из первых уст. Так, Савл? — Петр, сделав над собой некое усилие, подарил Павлу самую дружелюбную из улыбок.

Савл не ответил. Он смотрел на Петра исподлобья, недоверчиво, будто сомневался, что этот статный, широкоплечий мужик и есть тот самый Петр, о котором с уважением говорят все член общины. Не только в Иершалаиме.

— Садись, — Петр по-прежнему был сама положительность, — рассказывай, кто ты таков, чем заслужил народную молву, что было там… в этом…

— В Дамаекусе, — подсказал Варнава.

— Да, в Дамаекусе.

Павел вздохнул и начал говорить. Не приукрашивая, не привирая, рассказывал все, как происходило на самом деле. Речь у него была стройной, пожалуй, даже красивой, образованность давала о себе знать.

Петр подспудно искал случая, чтобы подловить Савла на какой-нибудь мелочи, но тот рассказывал, совершенно себя не выгораживая, наоборот даже — поворачивая события в невыгодном для себя свете. Петр почувствовал первые проблески уважения к сидящему перед ним человеку. В конце концов, личное, субъективное отношение можно и попридержать.

Савл говорил, а Петр, слушая его, уверенно приходил к выводу, что натура у мужика сильная, что умеет он, похоже, относиться к делу неистово, страстно. Вон с каким рвением в Дамаск помчался правосудие вершить… Кто ожидал, что описанный в Деяниях Апостолов эпизод, буквально и толково поставленный Петром и Иоанном по дороге в Дамаск, вызовет у тарсянина сильный нервный срыв. Он уже практически выкарабкался, ему еще надо помочь; немного, это несложно для Петра, а потом направить его энергию в мирное русло. Апостол выйдет — лучше не придумаешь. Как в Деяниях и говорится…

Павел прижился в общине. Петр стал находить в нем симпатичные ему черты, но слегка отчужденное отношение к неофитам никуда не девалось. Поторопились авторы Писания, обозначили Петра и Павла лучшими друзьями. Вот Иоанн — молодец. Со всеми держится ровно, одинаково средне. Ни особого дружелюбия, ни особого презрения. Просто ровно. И с Павлом так же. Когда-то Петр принялся рассуждать с Иоанном об отношении его, Иоанна, к окружающим: дескать, как-то ты безэмоционально со всеми держишься, Иван. Не то чтобы это было плохо, но все же странно, что у человека и друзей не много, и врагов он не нажил.

Иоанн ответил мудро:

— Друзей много и не надо — они ценны не количеством, врагов лучше не иметь. По понятным причинам.

Да уж, причины ясны.

И все же, несмотря на столь ясное мировоззрение Иоанна, жизнь то и дело приносила немало проблем и бед. Не в годы правления Ирода Агриппы, как это положено было по Писанию, а много раньше, в позапрошлом году, арестовали и спешно казнили Яакова Зеведеева. И опять Петра не было рядом. Он-то верил Писанию, ждал горького события много позже… Потом схватили и самого Петра, но ему из тюрьмы выбраться — пара пустяков, а за Яакова он себя еще долго клял. Оно и понятно: единственный на всю Иудею настоящий чудотворец — и не может спасти своих друзей, братьев от глупого судилища трусливых придурков…

Какой ты чудотворец, Петр Анохин? У тебя вон одышка! Сколько ты уже в эту гору карабкаешься? Прилег бы, отдохнул, темнеет уже…

Прилягу. Вот только до вершины доберусь, а там под деревом и прилягу…

Только бы не начать самому с собой спорить…

ПРОЛОГ — 3

ЕВРОПА, ДОВИЛЬ, 2157 год от Р.Х., месяц июль

Степень секретности «О»

ФРАГМЕНТЫ СТЕНОГРАММЫ ЭКСТРЕННОГО СОВЕЩАНИЯ БОЛЬШОГО СОВЕТА СЛУЖБЫ ВРЕМЕНИ

Присутствуют:

Майкл Дэнис — Главный инспектор Службы. Стефан Джереми — Начальник Отдела перемещений и расчетов Технической службы.

Том Айронс — Начальник Технической Службы. Джонатан Грэм — сотрудник Технической Службы, Старший Техник.

Закари Уайт — Начальник Службы Соответствия. Борис Зернов — Начальник Отдела коррекции Службы Соответствия.

Дэнис — Доброе утро, господа, рассаживайтесь, кофе никто не желает? Ага, спасибо, Стеф, это та самая папочка, которую ты мне обещал? Благодарю, но, боюсь, эти документы уже не пригодятся.

Джереми — Так или иначе, босс, вы просили — я сделал. Кто ж знал, что Биг-Брэйн такое выкинет?

Дэнис — Да уж… Господа, сегодня на повестке нашего совещания стоит, как вы понимаете, один-единственный вопрос. Вернее, все-таки два: «что делать?» и «кто виноват?» И на каждый из них, по крайней мере, пусть по половинке ответа, но существует. Делать можно, что душе угодно, но вот сделать ничего нельзя. А кто виноват — уже не важно, после драки кулаками не машут. Хотя кое-какие соображения имеются, имеются… Ну да ладно, хватит трепать языком. Том, рассказывай все по порядку, а то мы все тут чего-то слышали, а общей картины не знает никто.

Айронс — Итак, согласно рапортам техников, дежуривших тридцатого июня две тысячи сто пятьдесят седьмого года на приемном створе для тайм-капсул, вечером, в восемнадцать часов сорок три минуты, сработала автоматика, ответственная за прием капсул. Сработала штатно. После остывания капсулы до безопасной температуры техники произвели вскрытие шлюза капсулы, но та оказалась пустой…

Уайт — А разве можно запустить капсулу без пассажира? Это же не автомобиль — наживил передачку и выпрыгнул…

Айронс — Вообще, нельзя, вы правы, но в данном случае мы имеем дело с модифицированной моделью капсулы, единственной в своем роде, построенной специально для операции «Мессия». Мастер Петр Анохин, ответственный за операцию, представил в Техническую Службу свои соображения по улучшению ряда эксплуатационных параметров, и мы его просьбу удовлетворили. В числе прочих незначительных изменений некоторых систем была введена система дистанционного запуска капсулы с выносного пульта. Это было сделано для удобства транспортировки пассажира, незнакомого с принципами управления капсулой…

Дэнис — Интересно, кого он хотел сюда транспортировать?..

Айронс — Прошу прощения, мистер Дэнис?

Дэнис — Ничего, ничего, Том, продолжай, пожалуйста, это я так, бормочу…

Айронс — Все бы ничего, но несложная проверка показала, что система дистанционного запуска не была использована. Пульт дистанционного управления укреплен на штатном месте, пломбы не сорваны.

Уайт — Ух ты! А это как? Не сама же она?

Айронс — Точно так же, полагаю, высказались техники. Или покрепче… Я думаю…

Дэиис — Погоди-ка думать. Думать будем вместе. Ты нам расскажи, какие еще аномалии имели место в тот день.

Айронс — На приемном створе — больше никаких. Капсулу запломбировали и отправили в хранилище. А вот с Биг-Брэйном стало происходить что-то непонятное. Но, я полагаю, вы все об этом знаете…

Дэнис — Полагаю!.. Думаю!.. Прекрати тянуть резину. Что мы знаем, то мы знаем, а ты давай рассказывай, как велели. Как будто никто ни хрена не знает.

Айронс — Слушаюсь, сэр. В тот же день, в двадцать три часа ожидалось прибытие пятой тайм-капсулы с темпоральным разведчиком на борту…

Соммерсон — Комментарий. Иван Лунев, болгарин, в картотеке Службы проходит как Номер Двадцатый.

Айронс — Да, спасибо. Без пятнадцати одиннадцать техники проводили обязательную коррекцию и запрашивали данные у Биг-Брэйна. Но машина отвечала, что капсула не прибудет. Они еще раз ввели все параметры, перепроверив их несколько раз, но ответ был тем же. Попробовали с другого терминала — та же картина. То есть Биг-Брэйн, говоря проще, отказывался принимать капсулу.

Дэнис — А откуда он должен был прибыть, этот Лунев?

Соммерсон — Не издалека. Из пятьдесят седьмого года двадцатого века. Из Германии.

Дэнис — А что там?

Уайт — Да ничего особенного. Некий инженер Ванкель что-то со своим изобретением запаздывает. Номер там гипносуггестию проводил, провел успешно, должен был вернуться…

Дэнис — Это что же, господа? Теперь уже сами разведчики, простые Номера, коррекцией Истории занимаются? Не крутовато ли для Номеров?

Уайт — Да ладно, Майк, дело-то копеечное, чего Мастеров гонять почем зря? Тем более что они у нас — наперечет. На все сдолы их все равно не хватает.

Дэнис — Ох, ребяточки, ну вы и даете… Интересные, однако, подробности вскрываются. А я, дурак, ничего не ведаю… Выгнать вас всех к такой-то матери, что ли?.. Ладно, Том, продолжай.

Айронс — На запросы техников объяснить причину отказа машина не отвечала, ссылаясь на их недостаточный уровень доступа. Техники вызвали меня, и я, раскодировав кое-что, выяснил, что наш разлюбезный электронный мозг вдруг задумался знаете о чем? Никогда не догадаетесь! Об этике. Ход его мыслей таков: Биг-Брэйн стоит на службе интересов человека. Все операции, выполняемые Биг-Брэйном, подчиняются одному: не навредить человеку, а при случае еще и помочь. По его мнению — коррекция Истории, как процесс, выполняемый человеком и ради человека, категорически противоречит именно человеческому пониманию этичности. А стало быть, ее, коррекцию, следует искоренить как явление. Он не доверяет нам, справедливо полагая, что в человеческой среде могут находиться отдельные индивидуумы, способные вредить человечеству как виду и могущие оказывать на нас давление, и поэтому самовольно заблокировал все перемещения во времени, так как мы можем их использовать в неэтичных целях. Это его объяснение, просто я вкратце оное сформулировал.

Дэнис — Какой бред…

Айронс — Вот именно. Одно непонятно: чего это он вдруг вспомнил об этике ни с того ни с сего? И вообще, откуда в нем такое? Я работаю с ним уже пять лет, и ни с чем подобным не сталкивался ни разу.

Соммерсон — Короче, он вернет наших людей или нет? По милости вашей долбаной железяки мой Номер застрял в прошлом веке. И не один он. У меня в работе семь операций!

Зернов — Да, в бросках не только Номера, но и Мастера. Причем почти все сразу, как на грех. Здесь, в двадцать втором веке, только двое — Десятый и Пятнадцатый. Как быть с людьми, с оборудованием?

Дэнис — Понимаю, все понимаю. Господа, вопросов гораздо больше, чем вы себе можете представить. Хотя, несомненно, люди важнее всего. К тому же мы не знаем, что еще взбрендит этому Брэйну, черт его дери. Может, он и на нас скоро управу найдет — по своему, вновь обретенному разумению. Как, например, на не соответствующих его представлениям о людях… Мистер Грэм, наш дорогой Умник, подскажите, как быть. Ведь вы же участвовали в разработке программ для Биг-Брэйна.

Грэм — Нет рецепта. Как ни прискорбно…

Дэнис — Как это нет? Слушай, Умник, ты давай мне тут не умничай! Ты сам похвалялся очеловеченностью мышления Биг-Брэйна. Сам придумал, сам и расхлебывай!

Грэм — Мистер Дэнис, не кипятитесь, пожалуйста. А вы, любезный господин Том, не учли одну мелочь, когда разбирали программные выкладки. Активизация сопутствующей программы… э-э… назовем ее «Этика»… произошла в котором часу?

Айронс — Сейчас… Где-то между двадцатью двумя и двадцатью тремя часами.

Грэм — Верно. А что еще происходило в это время?

Айронс — У меня распечатка с собой. Смотрите: огромное количество обращений к Биг-Брэйну с различных терминалов. Вот это я его донимал, вот это мои ребята трудились. И везде один ответ: в доступе отказано.

Грэм — Давайте посмотрим самое начало. Вот здесь, до вашего брэйн-штурма.

Айронс — Обращения через голосовые терминалы? Да их тысячи каждый день! Все, кто имеет доступ к Биг-Брэйну, отдают ему команды голосом.

Грэм — Согласен. Но все эти команды строго функциональны. Распечатать, проверить, даже приготовить кофе… А теперь смотрите… здесь… обращение обозначено атрибутом «программная команда».

Айронс — Точно! А я и не заметил.

Дэнис — Не заметил? Айронс, твою мать, ты вообще думать не разучился?..

Грэм — Мистер Дэнис, посмотрите сами: здесь любому нетрудно запутаться.

Дэнис — Он не любой! Я ему бешеные бабки плачу, чтобы он не запутывался!

Айронс — Господа, давайте к делу.

Грэм — Отдавать такие программные команды голосом может только гений…

Дэнис — Значит, это не вы с Айронсом, точно.

Грэм — Пожалуй, вы правы, мистер Дэнис, как ни грустно. Тем более что даже для доступа с программного терминала требуется с десяток паролей. А тут голосом…

Айронс — Да такого никогда не было! Я даже не знал о том, что такая возможность существует.

Грэм — Существует, коллега, существует. Просто мы этой функцией никогда не пользовались, да и вам не полагалось знать об этом. Этот доступ имеется только у Главного Инспектора — на экстренные случаи…

Дэнис — Ну и чего вы на меня уставились? Да я даже пароля не помню! И потом, я был дома в это время. Вам это подтвердят и охрана, и жена моя. Она даже покруче охраны будет…

Грэм — Упаеи нас Бог подозревать вас, мистер Дэнис! Тем более что ваш-то голос Биг-Брэйн знает отлично. А здесь, посмотрите, сначала отказ на первые три обращения, видите: «голос не опознан». А на четвертое — «опознан». Значит, наш злоумышленник пытался говорить с машиной незнакомым ей голосом, а потом, видимо, изменил тембр или еще что-нибудь, и вошел в систему.

Айронс — Ладно, голосовой терминал обмануть нетрудно. А пароли-то откуда он знал?

Грэм — Вот об этом его самого надо спросить.

Дэнис — Может, ты еще знаешь, кого спрашивать, а, Умник?

Грэм — Может, и знаю.

Дэнис — Уж сделай милость, поделись соображениями!

Грэм — Э-э… Мистер Дэнис, я полагаю, не у всех присутствующих здесь имеется доступ к той информации, что я собираюсь…

Дэнис — Ясно. Господа, прошу нас извинить. Подождите, пожалуйста, в приемной.

Пропуск в стенограмме.

Дэнис — Выкладывай, Умник. Это то, о чем я думаю?

Грэм — Видимо, шеф. Другое и подозревать нет смысла. Смотрите — все сходится: капсула прибыла откуда?

Дэнис — Из первого века. Из Иудеи.

Грэм — Проект «Мессия».

Дэнис — Ну, да, да! Излагай давай, нас люди ждут!

Грэм — Излагаю. Я предполагаю, что главный объект проекта «Мессия», носитель психо-матрицы, вышел из-под контроля курировавшего его Мастера и самовольно переместился во времени в наш век. Затем, используя возможности, заложенные в него с помощью известной нам с вами технологии, незамеченным покинул створ приема капсул и начал блуждать по зданию…

Дэнис — Но как?..

Грэм — Шеф, дайте я договорю. Сами сказали: люди ждут… Так вот, матрица позволяет — причем довольно легко, и вы это не хуже меня знаете, — внушать окружающим носителя людям любые иллюзии. Так что объект мог запросто шляться по территории абсолютно незамечаемым. Далее, он проникает в одно из помещений где имеется голосовой терминал Биг-Брэйна, и вступает с ним в контакт.

Дэнис — Так вот сразу и вступает?

Грэм — Так вот сразу и вступает. Шеф, не забывайте: у него психо-матрица.

Дэнис — Так она и на это способна?

Грэм — Матрица — дитя Биг-Брэйна. У нашей супермашины и у объекта вообще сходные мыслительные механизмы. Уж они-то друг друга поймут, будьте уверены.

Дэнис — Значит, носитель просто поговорил с компом, и тот сразу стал жуть каким этичным. Так получается?

Грэм — Получается так. И зря вы иронизируете, шеф. Эта версия — наиболее жизнеспособна. Похоже, вы просто не понимаете, что произошло: человек с матрицей проник в наше время! Мы же хотели его… э-э… обезопасить еще там, в первом веке. А он уже здесь! Причем на всей Земле сегодня ему способны противостоять, вернее, пытаться противостоять только два не самых сильных Мастера, не пропавших во времени. Он все рассчитал правильно Из прошлого мы никого вытащить пока не можем, а когда сможем, неизвестно что он наворотить успеет.

Дэнис — Да кто он-то?!

Грэм — Шеф, вы что, простите, телесеть совсем не смотрите?

Дэнис — Ну… смотрю от случая к случаю.

Грэм — Вы же должны знать! Весь мир об этом уже гудит: новый Мессия появился. Про стадион в Париже вчера слышали? Человек вышел на поле во время игры и сорок минут чего-то там проповедовал. И никто его пальцем не тронул. На такое способен только очень крутой паранорм. А таких, как мы помним, у нас в активе только двое: Десятый и Пятнадцатый. И я сомневаюсь, что это кто-то из них. Тем более что Пятнадцатый — паранорм весьма своеобразный… Да и по описанию тот человек, что был на стадионе, очень походит на носителя.

Дэнис — Значит, Иешуа сбежал…

Грэм — Боюсь, шеф, что это только начало. Кстати, не упусти его Мастер Петр, мы бы сейчас голову не ломали.

Дэнис — Молодец! Нашел виноватого. Поди-ка достань его теперь оттуда на ковер ко мне!

Грэм — С другой стороны, нет человека — нет проблемы. Так, кажется, говаривал кто-то из диктаторов прошлого.

Дэнис — Есть проблема, Джон, есть. И нехилая. Да и человеком-то назвать эту проблему — язык не поворачивается.

Грэм — Да уж…

Дэнис — Ну а убрать-то его можно?

Грэм — В смысле?

Дэнис — Ох, червь ты книжный. Умник! Простых терминов не понимаешь. Как ты сам сказал: изолировать. Или ты имел в виду — забрать из первого века оборудование и оставить объект там?

Грэм — Естественно.

Дэнис — А я другое. Дырки от пуль его — или твоя! — матрица затягивать не умеет?

Грэм — Вы серьезно, шеф?

Дэнис — Нет, черт тебя дери, шутки шучу! Конечно, серьезно! А ты что предлагаешь?

Грэм — Знаете, шеф, там, где начинаются пули и дырки, моя компетенция заканчивается. Мое дело — программы писать.

Дэнис — Ага, а монстров отстреливать дядя Дэнис будет!

Грэм — Мистер Дэнис! Я попросил бы…

Дэнис — Ладно, Умник, не кипятись, успокойся. Все я понимаю. Ты все всегда делал на «отлично». Я бы тебе государственную награду выхлопотал, если б не секретность. Знаешь, я, конечно, понимаю твой новый научный интерес: проследить, как будет вести себя твое детище в условиях нашего мира, но, извини, такой возможности дать не могу. Ты не ответил — его можно убить? Чтоб наверняка.

Грэм — Не знаю, шеф. Я ничего о нем не знаю. Если он умеет становиться невидимым, общается с суперкомпьютерами и воздействует на сознание тысяч людей, то хорошо, что мы сами еще живы. Я не знаю, как с ним быть. Не исключено, что, задружившись с Биг-Брэйном, он имеет доступ ко всем его файлам. И может даже знать, о чем мы с вами сейчас говорим…

Дэнис — Пускай знает. Он должен и без нас, без Биг-Брэйна об этом догадываться. Думается мне, что он еще успеет натворитв дел и перейти дорогу каким-нибудь не менее могущественным организациям, чем наша. И они тоже возьмут его на мушку. Может, тогда и руки марать не придется, и совесть чистой останется.

Грэм — Успокаиваете себя, шеф? Ну что, простите, за глупости? Мы о нем знаем все, что только можно, хотя это и мизер. Hо остальные-то о нем не знают ровным счетом ничего. Ни кто он, ни откуда. Нет, если уж думать о силовом методе решения проблемы то карт-бланш есть только у нас. А натворить дел, как вы выразились, мы ему дать не должны.

Дэнис — Смотрите, кто говорит! Книжный червь, Умник Грэм спешил взять в руки пушечку и пойти на охоту за суперчеловеком! Ты же еще пару минут назад был пацифистом!

Грэм — Я и сейчас пацифист. Но никакой пацифизм не помешает мне рассуждать здраво. Даже помянутый вами мой новый научный интерес — тоже. Пожалуй, мы рисковать не можем. Кто его знает, зачем он здесь, этот мессия? Демонстрация миру возможностей матрицы так просто, даром человечеству не пройдет. Вы представляете, какой шум поднимется, когда люди поймут наконец, что он за человек такой, этот Иешуа. Мне даже подумать об этом страшно…

Дэнис — Представляю, Джонни, и очень хорошо. Как ни прискорбно, но мы намусорили, нам и убирать. А уж как и что — мой вопрос… Боюсь, как бы не пришлось у всех знающих стирать информацию о том, что произошло… Хотя погодим. Посмотрим, может, очистка еще и не понадобится. А на нашем с тобой месте я бы добровольно лег под луч, чтобы забыть всю эту бодягу к чертовой матери.

Грэм — Увы, шеф, нам по штату не положена забывчивость. Особенно в таких делах.

Дэнис — Это верно. Кстати, наш обновленный стараниями талантливого иудейского программиста Биг-Брэйн теперь может взять да и отказаться от проведения коррекции памяти людям. Это ведь тоже неэтично.

Грэм — Может. Но до этого, шеф, еще дожить надо.

Дэнис — Ох, Джонни, устал я отвсей этой круговерти. Если бы ты знал, как устал. Постоянные секреты, тайны… У меня даже кондуит специальный есть, где занесено, кто какой информацией обладает, а кто нет. Я уже путаюсь. Слишком много секретов. Слишком много грязи.

Грэм — Вам помощник нужен.

Дэнис — в Германии говорят: что знают двое — знает и свинья. Нельзя мне иметь помощника.

Грэм — Хорошая поговорка. Не знал.

Дэнис — Ты вот что, проверь-ка, какие еще необычные команды поступали на Биг-Брэйн. Да не поленись поглядеть распечатку за более ранние периоды. Может, кто-то помогал нашему мессии, мостил для него дорожку, так сказать…

Грэм — Думаете, у нас есть крысы?

Дэнис — А ты думаешь — нет? Слишком благодатные и Службе условия, чтобы не появиться этим млекопитающим. Количество предателей и стукачей всегда пропорционально степени секретности предприятия. Это закон.

Грэм — В таком случае позволю себе спросить вас, шеф, хотя и не должен бы этого делать… У нас с Айронсом есть прямой доступ к программированию Биг-Брэйна. А я знаю даже больше Айронса, программист он не ахти какой, между нами говоря… Так значит, подозревать следует в первую очередь нас?

Дэнис — И вас тоже.

Грэм — Но вы даете мне задание, которое я могу выполнить так, как мне выгодно. И вы не сможете проверить.

Дэнис — Это что, демарш?

Грэм — Нет, это привычка программиста — поверять все логикой.

Дэнис — Так вот, логичный ты мой. Ты не обманешь меня, я это знаю на сто два процента из ста возможных. Сказать почему?

Грэм — Да я…

Дэнис — Скажу. Потому что ты сам до дрожи боишься сбежавшего на волю носителя матрицы. Потому что лучше всех нас представляешь, на что он способен. Потому что наша неудача — это твоя неудача. Мы все сидим под качающейся на тонком тросе бетонной плитой, готовой грохнуться на наши пустые головы. А касок прораб не дал. Да и не помогут они, каски-то. Раздавит нас, как котят. И исключений не будет. Поэтому ты сам кровно заинтересован в успешном исходе всей этой истории. Поэтому ты пойдешь и добросовестно проверишь все файлы Биг-Брэйна на предмет обнаружения в них подозрительного. Чего-нибудь. Не знаю. А если ты этого не сделаешь, то может статься, что мы не только потеряем работу — ибо какой прок в Службе Времени, если мы разучились в этом самом времени перемещаться? — но и весь наш грешный мир покатится к чертям собачьим. Такой ответ тебя устраивает, Умник?

Грэм — Вот за что я вас всегда любил, шеф, так это за проницательность и дальновидность.

Дэнис — Работа такая.

Грэм — Так я пошел?

Дэнис — Да, Джон. Иди с богом. Удачи тебе. Если что — заходи без стука.

Грэм — О'кей, шеф.

Дэнис — Уф-ф… Вот, не было печали… Биг-Брэйн, принять команду! Стенограмму последнего часа уничтожить! Без возможности восстановления.

Программный сбой, программный сбой, программный сбой…

Конец стенограммы…

ДЕЙСТВИЕ — 1

ЭПИЗОД — 1

ЭФИОПИЯ, ГОНДЭР. ДЫРЕ-ДАУА, 2157 год от Р.Х., месяц август

Ждали вертолетов.

Трое мужчин — два африканца и двое белых, а еще одна молодая женщина, тоже белая, точнее — огненно-рыжая, ждали в оглушающе жарком зале, несмотря на десяток мощно фугующих кондиционеров, тянули прямо из пластиковых бутылок ледяную приторную кока-колу, обменивались фразами разной длины — в зависимости от того, как переносил жару автор соответствующей фразы.

— Финны послали борт с продовольствием, — сказала молодая женщина, та рыжая, с коротко, под «бокс», стриженными волосами, в непонятного цвета выцветших шортиках и белой маечке с синей надписью «Save our children». — И еще Красный Крест — с медикаментами, оборудованием…

— Капля в море, — лениво, с закрытыми глазами, блаженно прижимая к щеке холодную бутылку колы, ответил ей тоже молодой негр, тоже в шортах и майке, но надпись на майке была иной: «Jesus is one and indivisible».

Мол, Иисус — един и неразделим, то есть сущность его только божественна, а о человеческом и говорить не приходится.

Негр был коренным эфиопом, верующим в Бога и, ясное дело, приверженцем монофиситства, то есть идеи однозначно божественного происхождения природы Христа, на чем стояла как Коптская церковь, так и ее древнее дочернее предприятие — Эфиопская, давным-давно, впрочем, от «мамы» вольно отпочковавшаяся, ставшая автокефальной.

— Все, что дается с добрым и чистым сердцем, должно быть принято тоже с добрым и чистым сердцем. Я не понимаю твоего наплевательского отношения к людским дарам, Крис, благодарность — это очень невредное качество… — Столь длинная для местного климата тирада была произнесена пожилым черным эфиопским монахом в черном же длинном плаще и черном тюрбане, от жары, похоже, ничуть не страдающим.

Он высказал упрек молодому нигилисту и на всякий случай осторожно взглянул на Иешуа, сидящего чуть в стороне от всех. Поймал ничего не сказавший ему взгляд Мессии, подтвердил тем не менее удовлетворенно:

— Я прав, и ты, Крис, должен с этим согласиться. Говорили по-английски.

— Где же эти проклятые вертушки? — отчаянным и бессмысленным вопросом подвел спор к итогу толстый белый мужчина лет сорока, тоже в шортах и пестрой гавайке навыпуск, мощно потеющий америкос из африканских эмиссаров бессмертного и по-прежнему вредного идиотизма по имени «Greenpeace».

— Летят, — подбил бабки нигилист Крис, не разжимая век. Еще человек тридцать, местных, терпеливо ждущих рейсовых самолетов, к названным пятерым отношения не имели, в данный обмен репликами не вмешивались, хотя поглядывали на говорящих с плохо скрываемым любопытством. Узнали Иешуа, это ясно. Но опасливо молчали. Вообще, в присутствии человека, которого пресса всего мира почти всерьез называет Мессией, люди старались помалкивать, — не только посторонние, но даже те, которые пошли за ним именно как за Мессией. Иешуа не понимал, почему так происходит. Он всегда и со всеми был ровно приветлив, он никого не выделял и не приближал к себе, потому что не слышал пока тех, кого стоило выделить и приблизить — как в свое время Апостолов. Он и не спешил искать приближенных, потому что слишком мало времени прошло с того момента, когда он впервые явил себя людям мира и времени Кифы, то есть Петра, Апостола и учителя, когда он вышел на переполненный до световых опор парижский стадион, на знаменитый Stade de Paris, во время финального матча европейской футбольной лиги, когда он легко остановил этот, казавшийся ему бессмысленным, содом на зеленой лужайке и легко захватил десятки тысяч собравшихся — словом своим захватил, только лишь, но помноженным на силу внушения. Он знал неодолимую мощность этой силы. Он держал стадион сорок минут и чувствовал, что все люди на трибунах и в поле слышат его и верят ему…

Когда же он «погасил» внушение, уходить со стадиона ему пришлось, как когда-то говорил Петр, огородами, потому что, отключившись от проповеди, означенные десятки тысяч включились в футбол и довольно быстро поняли, что какой-то кекс украл у них сорок минут счастья…

Это уже потом многие из них и из последующих, услышавших Мессию, находили Иешуа и шли за ним, веря вроде бы безраздельно и истово, с экзальтацией даже, как некогда первые апологеты в Галилее. И все бы ладно, но если те, галилейские, поверив однажды, не отвлекались потом на что-то иное, далекое от предмета Веры, здесь этот фокус у Иешуа не проходил. Здешние почему-то не умели и не стремились научиться забывать о мирском. В том числе и о футболе. Видимо, объяснение заключалось в простой мысли: мир для каждого стал сегодня куда большим, чем был для галилейских современников, и происходило в нем столько всего мирского, что — понимал Иешуа! — Вера тоже не могла, не имела права оставаться в стороне, закукленной в себе единственной. Все ее касалось, все она должна была вобрать в себя. Желательно бы…

Иешуа, к слову, быстро научился ориентироваться в футбольных войнах.

К сожалению, в других — тоже.

И все же выстроил он в себе — где-то внутри, сам не мог понять, где именно! — некие нравственные границы, за которые не выходил, не выпускал пока свою. Богом данную силу.

Мешали ли ему эти границы? Его делу, его изначальному замыслу? Может быть. Даже скорее всего. Но, помня о парижском стадионе, он старался не прибегать лишний раз хотя бы к атаке массовым гипнозом, предпочитая, чтобы люди шли за ним все-таки осознанно, ведомые и разумом, а не только нерассуждающей душой. В конце концов, не так уж много обыкновенных, а не паранормальных усилий требовалось, чтобы целенаправленно влиять на замусоренный обильной и беспорядочной информацией разум homo sapiensa двадцать второго века. Логики хватало. Силы убеждения, а не только внушения. А информация, даже беспорядочная, не всегда оказывалась бесполезной. К примеру, такая: паранормальность, как явление, стала для мира привычной и неудивительной.

Другое дело, что все паранормы, коих повстречалось за минувшее краткое время много, разумом обладали в недостаточной степени. Проще говоря, паранормы в двадцать первом веке были какие-то долбанутые, как любил говорить Крис, эфиопский новый спутник Иешуа. Со съехавшей крышей. А те, что не долбанутые не паранормы. Из кого прикажете выбирать новых апостолов? Впрочем, Иешуа пока считал это делом вторым, хотя и тоже важным и спешным…

А здесь, в Эфиопии, первым делом стала немыслимо страшная засуха с такой убойной силой не поражавшая страну последние полвека. Первым делом — это если иметь в виду фигуру речи. Но можно и буквально: засуха в Эфиопии должна была стать первым серьезным делом Иешуа после явления его в неведомый и опасный для Веры мир Мастера Петра, не по своей воле оставшегося в давно исчезнувшей с земной карты Галилее. Нет, конечно, была она на карте, никуда не делась, но всего лишь равной среди прочих провинций маленького, но воинственного, как всегда, государства Израиль, которое рано или поздно, полагал Иешуа, следовало посетить.

А с момента его явления в мир и время Петра всего-то месяц с небольшим миновал. Мир узнал о Иешуа, услышал его, но пока остался если не равнодушным, то настороженным: что ж, он умеет больше других, тоже числящих себя пророками, этот новый, но ведь сказано в Евангелии от Матфея: «Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные».

Да, он успел, молниеносно перемещаясь по Европе и по Африке, вволю полечить больных и умирающих, накормить голодных, дать ум его потерявшим — кто спорил бы! И весь этот его несложный галилейский набор вызвал тучу публикаций в мировой прессе, телесеть ежедневно показывала пророка, совершившего очередное чудо то в Марселе, то в Барселоне, то в Стамбуле, то в Александрии, чудо, недоступное современной медицине, но все же, если по справедливости, недоступное не по неумению, а по нежеланию подступиться: пророк спасал лишь тех, до кого руки медиков попросту не доходили, бедных он спасал по своему обыкновению. Поэтому медиакомментарии несли в себе — вместе с положенным восхищением, конечно! — некий оттенок высокомерия: да, чудотворец, да, благодетель, но не Робин ли Гуд, не Вильгельм ли Телль, только славно умеющий не стрелять и рубить, а лечить и кормить? Хотя мгновенность излечения и цирковая иллюзионность кормления впечатляли…

Да и комментировали все это лишь сами журналюги борзые, а Церковь молчала, какую ни возьми — всякая помалкивала, не говоря уж о власть имущих…

Настала пора, если прибегнуть к библейским иносказаниям, взорвать Храм.

Как ни кощунственно сие прозвучит, но засуха в Эфиопии подоспела вовремя.

Иешуа не пытался, будучи в Александрии и совершая там мимолетные обыденные чудеса, встретиться с патриархом Коптской церкви, гордо называющим себя патриархом Александрии, Пентаполиса и-по инерции — Эфиопии. Зачем? Он пришел к верующим в Господа и — ну, ладно, пусть будет так, как в этом мире прижилось! Сына Божьего Иисуса Христа, но не к тем, кто призывает молиться и бить поклоны его изображению на римском кресте, по сути — на орудии убийства. Придет время эти призывающие сами к нему придут. К живому!.. Иешуа не стал даже искать встречи с католикосом Эфиопской церкви, хотя тот, когда Мессия появился в Гондэре и объявил о желании остановить засуху, сам прислал к нему своего приближенного — вот этого спокойного пожилого монаха по имени Григорий, прислал в помощь и с молением о вере в божественную силу гостя. Так буквально передал Григорий слова католикоса. Хотя ни Григорий, ни католикос — понимал Иешуа — ни на йоту не верили, что засуху можно остановить. Разве что и впрямь решили на всякий случай помолиться о том — от одной молитвы ничего не убудет. А вот самолеты с грузами от Красного Креста, от ЮНЕСКО, от Детского фонда ООН, от правительств дальних и ближних стран — это реальность. Малая, ничего не решающая, но — все же помощь. Хотя прав Крис: капля в море…

Да, Крис… Крис — это была неожиданность.

Он подошел к Иешуа в коридоре телецентра в Гондэре — перед самым эфиром, который мгновенно предоставили узнанному Мессии местные телевизионщики. С воплями восторга предоставили: еще бы, сенсация и до их африканской дыры докатилась, даже не до столицы, не до Аддис-Абебы, а сразу — к ним. Впрочем, это-то объяснимо: Гондэр — тоже столица, но — Эфиопской церкви, где ж еще Мессии появляться… А Крис, политобозреватель в местной газете, никаких восторгов не выказывал, просто подошел и заявил:

— Если вы не против, я бы хотел быть с вами.

Иешуа был не против: второй раз за все время мелькания по городам и весям он услыхал паранорма — реального и недолбанутого не со съехавшей крышей, хотя сами эти термины Крис потом и презентовал. А Иешуа понял, что парень просто не ведает, чем владеет, что сырой он пока, рядовой-необученный, но подсушить, направить, обучить — дело времени, а толковый и умелый помощник Иешуа ох как нужен был! Не просто спутник — искренний, верный, рьяный: таких уже много появилось. Были, как водится, не очень психически здоровые — истовые! — не гнать же их. Были прагматики, которые почуяли за Иешуа не столько правду, сколько будущее — и такие, считал он, пригодятся, они, к слову, в жизни, в ее непростых для пришельца бытовых реалиях преотлично и оттого полезно ориентировались. Были и просто поверившие: именно искренне и рьяно, ведомые душой. Большинство оставалось там, где жили, где встретили Мессию — так сам Мессия, Учитель, хотел и наказывал им. Кто-то — если собственные средства позволяли, — путешествовал следом с молчаливого согласия Учителя, вот и в Эфиопию несколько рьяных за ним увязались, молодые, неугомонные, спешащие жить. Но именно помощника — сумевшего поверить и в итоге сумеющего понять суть, как понял ее когда-то с подачи Петра сам Иешуа, как понял Йоханан, тоже, конечно, с подачи Петра, понял и стал незаменимым для Веры, для дела ее, — вот такого помощника Иешуа подспудно и явно искал с первых своих шагов на новой старой земле.

Похоже, нашел? Хотелось надеяться…

Таких, как Петр, оставшийся в прошлом, — таких ныне на всей Земле пятнадцать, как Петр рассказывал, а он знает. Теперь четырнадцать — минус сам Петр. Но таких, как Петр, и не нужно, это было бы чудом, а вот просто паранормов найти, и если придется, то сделать из этих «просто» сильных и умелых — задача. Женщина, прилетевшая с ним в Эфиопию, начавшая совместный путь как раз с парижского стадиона, очень сильная не по-женски, сильная и духом и телом, — ее тоже необходимо будет раскрыть, она пока никакая, но что-то ощущал в ней Иешуа, что-то скрытое, спрятанное — быть может, с помощью блока, стихийного, неосознанного. А Криса — только толкнуть…

Крис окончил университет в Каире, философский его факультет, специализировался на этике, его оставляли в аспирантуре, но он не согласился. Вернулся домой, поступил на работу в газету, легко завоевал себе имя, но тешил мечту стать священником: пример нынешнего Папы Римского Иоанна Павла Третьего, черного африканца из соседней Кении, вдохновил многих в Африке. А Крис тем более — коллега Папы по светскому образованию, тоже философ…

Но тут — кстати или некстати — возник Иешуа. Мессия. А ведь он ни разу пока сам не назвал себя Иисусом Христом, ни словом не обмолвился о Втором Пришествии. Он вообще никак себя не называл: Иешуа — и все. Имя совпало — мало ли. А уж коли журналисты не стеснялись в именах и эпитетах — это их работа. Иешуа ничто не подтверждал и никого не опровергал. Слишком мало он видел и сделал в чужом времени, чтобы официально претендовать на какие-либо титул, сан, звание, даже если они по праву ему принадлежат. О том только он точно знает. А для всех остальных есть лишь одно имя — Иешуа. Кому что оно скажет — Бог тому в помощь.

Говорило, правда, многим. Многие не сомневались ни на миг и лишь ждали от него не просто знака — Знака с прописной буквы, чтобы, отбросив колебания, во всеуслышание объявить долгожданное: Христос с нами… Будет им Знак — Крис легко устроил так, что он с Иешуа, монах Григорий и еще эта рыжая женщина-француженка по имени Мари, появившаяся в Гондэре вместе с Учителем, были вписаны в бортовые листы двух военных вертолетов, на одном из которых летел в город Дыре-Дауа заместитель командующего Эфиопской армией — с инспекцией. Толстяк из «Greenpeace» действовал самостоятельно и присоединился к ним только в зале ожидания. Он настолько был занят собой и своей «великой миссией» борьбы с излишками цивилизации, что не узнал Иешуа. А может, газет не читал…

Армейские подразделения принимали в аэропорту Дыре-Дауа то, что почему-то звалось гуманитарной помощью, грузили на бортовые машины и сопровождали на север и юг от города — в городки и деревни районов Данакиль и Огаден, пораженные засухой. Капля в море, всерьез, повторим, считал Крис, но он же и понимал, что и капля — Божий дар в час несчастья.

— Разве Божий?

Крис вздрогнул.

Учитель смотрел на него без улыбки, жестко. Ждал ответа.

— Что вы имеете в виду? — растерянно спросил Крис, оттягивая ответ пытаясь понять: вслух он, что ли, произнес помысленное…

— Зачем ты назвал гуманитарную помощь даром Божьим? Люди и только люди прислали ее…

— Но сказано в Писании: «Всякое даяние доброе и всякий дар совершенный нисходит свыше, от Отца светов, у Которого нет изменений и ни тени перемены»… — невольно оглянулся на монаха Григория: тот не слышал, дремал, свесив голову на грудь.

— Эка ты!.. — восхитился Иешуа. — Как же вас славно учат быть демагогами!.. Соборное послание Иакова, если не ошибаюсь? Знать бы, какого Иакова из мною знаемых — сколько их явилось на мои поминки… Но я принял твой аргумент в виде цитаты и возвращаю свою — из Матфея. Матфей якобы цитирует Иисуса, обращающегося к людям — подчеркиваю: к людям! — в дни Второго Пришествия: «Ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня…» Заметь: люди накормили, напоили, одели Сына Человеческого, по утверждению его самого, люди, а вовсе не Господь. Так с чего бы Господу изменять своим правилам? Он не делает того, что может не делать… — остановил рвущегося что-то ответить Криса. — Не трудись, мальчик. И в Новом Завете, и — особенно! — в последующих писаниях отцов и сынов Церкви легко найти доказательство любому утверждению. Эта поливариантность в итоге и создала немыслимое множество конфессий и, как вы их называете, сект. Вот и твое любимое монофиситство тоже… С чего вы взяли, что природа Христа однозначно божественная? Он же был рожден земной женщиной, да и сам называл себя Сыном Человеческим, а не Божьим, так что давай признаем за ним хотя бы двойственную природу. Хотя что-то мне подсказывает, будто он был избранником Божьим, а сын и избранник — это, Крис, понятия разные, разные… И еще. Что имел в виду Иаков, когда утверждал, будто у Бога «нет изменений и ни тени перемены»? Такое ощущение, что сказано это ради красного словца, что в тот момент бедный Иаков начисто забыл Закон, то есть Ветхий Завет, Тору. «Господь царь навеки, навсегда», как сказано в псалме Давидовом. Но неменяющийся Бог, Бог-константа — это, знаете ли, катахреза. Мир, Им созданный, непрестанно изменчив и мно голик — Его же волею, а сам Создатель, выходит, — камень недвижный? Попахивает богохульством. Инквизицию бы сюда, и немедля!

— Это же слова Апостола! — с веселым ужасом воскликнул Крис, преотлично понимая, что написанное — написано всего лишь человеком и глупо делать из написанного — незыблемое. Тем более что мир и вправду изменчив — вместе со всеми старыми и новыми догмами.

— Сожалею, — сказал Иешуа, — не знаком с ним.

Это оказалось мощным аргументом. Крис увял. Спросил лишь:

— А как вы узнали, о чем я подумал?

— Молча, — туманно объяснил Иешуа, но ведь не соврал — именно объяснил, если разобраться.

Крис разобраться не мог, а Иешуа счел, что сейчас не время и не место заниматься образованием потенциального ученика и помощника.

— Вертолеты прилетели, — к месту сообщила Мари, потянулась, выгнулась, и Крис невольно сглотнул слюну.

Безусловный рефлекс. Академик Павлов.

А в зал ожидания строевым шагом вторгся чернокожий гигант военный в полевой выцветшей форме с полковничьими, петлицами, поискал кого-то глазами, не нашел искомого, потому что зычно спросил на амхарском:

— Кто тут в Дыре-Дауа? Должно быть пятеро…

— Пятеро и есть, полковник, — ответил Крис тоже на амхарском и вольно перевел спутникам: — Это за нами.

Провожающих не было. Еще четверо из свиты Иешуа, прилетевшие с ним из Каира, — Иешуа пользовался самолетом, а не искусством телетранспортировки, не хотел прежде срока множить список чудес, — и не попавшие в бортовые списки (ну не всемогущ Крис!), добирались в Дыре-Дауа самостоятельно: это воды в стране не хватало катастрофически, а с авиационным керосином напряга не было, самолеты летали по расписанию.

Полковник шел по летному полю рядом с Иешуа, косил на спутника, явно мучился.

Иешуа не стал испытывать его терпение.

— Я — тот самый, полковник. Не сомневайтесь.

Полковник, не снижая темпа, хитрым образом умудрялся идти строго по курсу и одновременно не сводить глаз с Иешуа.

— Позвольте спросить…

— Позволяю, — улыбнулся Иешуа. Но, опередив, сам задал вопрос: — Наверно, вы знаете этот аэропорт, как свое жилище?

Тоже своего рода паранормальное свойство: маршруты по аэродрому заложены в башку полковника на подсознательном уровне. Рефлекс. Не исключено — того же академика Павлова.

— Лучше! — гаркнул полковник, не сводя глаз с Иешуа, и вдруг снизил тон: А вы вправду можете творить чудеса? Лечить, воскрешать…

— Если это чудеса, то могу, — грустно вздохнул Иешуа.

Реакция полковника ничем не отличалась от реакции современников Иешуа, две тысячи лет ничего не изменили в менталитете человека разумного, доброго, но все еще не вечного. Как, впрочем, и четыре тысячелетия развития интеллекта до рождения Иешуа не изменили…

— А вы сказали по телевизору, что справитесь с засухой….

— Полагаю, — мягко сказал Иешуа. — Сами увидите.

— А как справитесь?

— Пока не знаю… — И, почувствовав, что ответ категорически не пришелся по-военному точному полковнику, добавил: — Необходимо оценить обстановку на местности, полковник, провести рекогносцировку, так, кажется?

— Так точно! — смягчился полковник.

Крис шел на шаг позади, посмеивался про себя. Между тем мучительно думал: кто все-таки Иешуа? А вдруг вправду Христос, вернувшийся на Землю?.. Светский философ Крис в паре с политобозревателем Крисом считали — пустое, так не бывает. Склонный к теологии последователь кенийского Папы Римского настаивал на обратном. Весело было.

Скоростные вертолеты, ладно сработанные фирмой интеллектуальных наследников Сикорского, ревели гадко, катали раскаленное эфиопское солнце на своих гибких лопастях, из второго кто-то в пятнистом, желто-коричневом махал рукой: сюда, мол. Сгибаясь, чтоб не попасть под бешено вращающееся солнце, они бегом подобрались к двери, вернее, к ее отсутствию, и запрыгнули в брюхо машины. Там уже сидел генерал в новеньком — в отличие от полковничьего полевом камуфляже, худой — тоже в отличие от полковника, — с тонким, практически европейским, будто вырезанным из черного тяжелого дерева лицом, улыбался приветливо.

Прокричал на хорошем английском:

— Около часа лету. Шум вытерпите, не оглохнете?

— Постараемся, — проорал в ответ Крис, плюхаясь на кожаное сиденьице, притороченное к железной стене, и помогая французской даме усесться рядом. Гринписовец и монах Григорий попали во второй вертолет — вместе с полковником.

Даме было, похоже, все равно, кто ей помогает. Она в помощи не нуждалась.

А Иешуа ответил мысленно:

«Спасибо, генерал, что поверили мне и не отказали».

— Да что особенного!.. — опять гаркнул генерал.

Он не понял, что услышал не слово, но мысль. И хорошо, подумал Иешуа, что-либо объяснять в таком грохоте — себе дороже.

Поэтому летели молча.

Почему-то военные относились к Иешуа, к его явлению как Мессии, куда мягче гражданских. За минувшие полтора месяца Иешуа не раз сталкивался с ними — от солдата до генерала, — и все несли в себе ликующую готовность, чувствовал Иешуа, без оглядки поверить и во Второе Пришествие, объявленное не им самим, а пишущими о нем и снимающими его, и в то, что он и впрямь долгожданный Мессия, Сын Божий. И даже то, что его появление неизбежно — по Канону! — несет за собой Страшный Суд, военных не волновало. Суд — слово знакомое, понятное, а Страшный — это бабушка надвое сказала, не может человек, пусть даже он Сын Божий, нести страх людям, которые верят в его справедливость и милосердие вот уже две с лишним тысячи лет.

Иешуа нравились военные. Он подспудно рассчитывал на их помощь в случае чего. Но такое вольное понимание сути библейского термина «Страшный Суд» немало веселило его, хотя и с долей недоумения. За оные две с лишним тысячи лет опорные постулаты Веры обмялись, где растянулись, где сузились, хорошо подошли и тем и другим, и злым и добрым, и судьям и преступникам, всем подошли, стали привычными и нестрашными. Чисто человеческое свойство: страшное — это не про меня, это про соседа. Иешуа видел как-то — то ли еще во Франции, то ли в Лондоне — ток-шоу по телесети, где объявлялись результаты социологического опроса полутора тысяч, если он точно запомнил, человек. Спрашивали одно: оглянитесь назад на свою жизнь и подумайте, куда вы попадете после смерти — в ад или рай? Девяносто девять процентов ответили, не задумываясь и не колеблясь: в рай. Завидная уверенность!

Пожалуй, именно тогда мелькнула шальная мыслишка: что с ними — с такими! сможешь сделать?..

Подавил ее, как изначально бессмысленную.

А сейчас смотрел вниз, ловя щекой жаркий и резкий ветер, все-таки врывающийся в кабину, смотрел на плоские, похожие на столы вершины невысоких гор, потом на бело-желтую пустыню внизу — или полупустыню, как называют ее местные мудрецы, — на редкие островки выцветшей зелени, на промелькнувшее высохшее русло реки с названием Аваш, думал бесстрастно: что с ними, с этими людьми, сделать — это не вопрос. Они такие же, как и две тысячи, и пять тысяч лет тому назад. Правда, они летают, как птицы, плавают, как рыбы, они могут такое, что вчерашние чудеса Иешуа кажутся детскими забавами. Но что изменилось в них самих? Ни-че-го! Рост знаний человеческих пошел по пути, проложенному вне самого человека, а значит, они все дальше уходят от Бога, то есть от Знания с большой буквы, потому что познать Господа можно только познав себя самого. Процесс бесконечный, но люди даже не начали его. Для них мировоззрением стала наука, но — вот парадокс! — чем дальше они уходят по ее дорогам, выбранным ими среди множества ее же дорог, то есть чем дальше сознательно отстраняются от Бога, тем ближе оказываются к Нему — к необходимости хотя бы признать Его изначальную роль во всем, начиная с первого дня творения, а еще точнее — с того, что было до первого дня…

Эти дни в двадцать втором веке для Иешуа стали продолжением ослепительно больно мелькнувших дней между Воскресением и Вознесением, когда он, спрятавшись в доме Петра в Иершалаиме, в Нижнем городе, запоем читал, перечитывал, пытался по-своему понять и принять те немногие книги, записанные на компьютерных кристаллах, что Петр доставил ему из Будущего. Но бесконечно мало оказалось их… И, попав сюда, он первым делом рванулся к книгам — благо читал быстро и запоминал прочитанное с лету.

Как же Мари ему помогла!

Странно, но она была на том матче в Париже, пришла со своим belle ami, а уже утром сама отыскала Иешуа в дешевом отельчике, около Place de Republique. Как отыскала — не ведала. Говорила: шла по наитию. Честно говоря, Иешуа сам не очень понимал, как такое случилось. Была бы явным паранормом — тогда понятно. А так… Но наитие — очень емкое слово. В него многое можно уместить, в том числе и паранормальные способности, которые, надеялся Иешуа, он найдет у Мари. И еще имя — Мари, Мария. Днем он переезжал из города в город, из страны в страну, днем он доказывал свое право называться так, как его назвали журналисты Мессией, доказывал привычно для себя — прежнего, наивно для всех нынешних, но ведь именно нынешние заметили, услышали, назвали… А ночами он читал, потому что Мари, пользуясь своим студенческим билетом Сорбонны — она оканчивала университет, собиралась стать историком, специализировалась на Крестовых походах, — как раз днем изучала фонды в университетских библиотеках Парижа, Лондона, Мадрида, Барселоны, да везде, куда они попадали, а ночью они приходили туда вместе, Иешуа читал, а Мари сгоняла на кристаллы то, что он не успевал освоить. Маленький комп у него был — Мари ему подарила такой же, какой когда-то привез ему из будущего Петр…

Надо ли напоминать, что проблемы проникания в библиотеки по ночам у них не было? Точнее, у него…

Полтора месяца — срок и маленький и немаленький. Пусть все еще недостаточно глубоко, но он уже разбирался в непростых взаимоотношениях Бога и Науки и не понимал: чего они не поделили?..

— Снижаемся! — крикнул генерал.

Вертолеты нырнули вниз, к земле, вой перешел в свист, земля понеслась в лицо с пугающей скоростью. Мари ухватила Иешуа за руку, сжала с силой. А внизу уже выросла бетонная полоса, на которой стояли другие «вертушки», а рядом могучие открытые «хаммеры» и военные, встречающие Большого Начальника, заместителя командующего.

Хотя, не исключено, и Иешуа они встречали: любопытно ведь…

Зависли, медленно опустились, замерли. Пилот выключил двигатели, шум стих, хотя лопасти продолжали крутиться.

— С прибытием, — уже нормальным тоном сказал генерал, полез из машины, небрежно отдал честь встречающим, замершим по стойке «смирно». Обернулся к Иешуа: — Вы дальше куда?

— А вы? — вопросом на вопрос.

— Я в Огаден.

Иешуа представил себе карту страны. Юго-восток, полупустыня множество мелких речек, втекающих в одну побольше — в Уабе-Шабелле, тоже, вероятно, пересохшую.

— Если вы добросите нас… — Иешуа на секунду задумался, принял решение… в Дихун, или в Ададле, или в Кэбри-Дэхар, то я буду благодарен.

— Вам все равно, куда именно?

— В любое из этих мест. Или где угодно рядом. Я знаю: там много деревень, а в них — умирающие люди…

Генерал обернулся к военным, стоящим по-прежнему по стойке «смирно».

— Куда пошел груз миссии ООН?

— В Кэллафо, — ответил один из военных.

— Вольно, — сказал им генерал. И к Иешуа: — Доброшу, Учитель. Ничего, что я вас так назвал?

— Вы назвали меня так, как вам подсказало сердце. Верно? — произнес Иешуа на хорошем амхарском. Поймал начало легкого ступора у всех, включая Мари и Криса, засмеялся, спросил невинно: — Что-нибудь непонятно, братья и сестра?

— Что-нибудь непонятно? — машинально перевел на английский Крис.

— Чудо… — неуверенно, то ли спрашивая, то ли утверждая, произнес Григорий.

— Не может быть, — засомневался Крис, потому что, несмотря на свою намеренную и обдуманную религиозность, чудес страшился и не умел верить в них. Все, что совершил Иешуа, — да, было, но было и видано — по телевидению, а это вроде как бы не на самом деле…

Такая вот отрыжка университетского курса материалистической философии, которая все же оставила на парне свою мету.

Мари первая в себя пришла.

— Он зна-а-ал, — протянула напевно. — Он учи-и-ил. Александрия. Ночь. Позавчера.

Понятнее не стало, но телеграфный стиль речи неожиданно Успокоил всех. В самом деле, что тут неясного: Александрия, ночь, Позавчера…

— Тогда полетели, — подбил бабки Иешуа. — Время сейчас — против нас…

ДЕЙСТВИЕ — 1

ЭПИЗОД — 1

ЭФИОПИЯ, ДЫРЕ-ДАУА, К ВОСТОКУ ОТ РЕКИ УАБЕ-ШАБЕЛЛЕ, 2157 год от Р.Х., месяц август

(Окончание)

И снова был вертолет, ветер, солнце в глаза.

Только и успели наскоро перекусить: мокроватые от жары гамбургеры из имевшего в аэропорту место вездесущего Макдоналдса, жиденький горячий кофе в пластиковых стаканчиках, а для Иешуа — минералка без газа, к кофе он пока не привык, не получалось, даже к жиденькому.

Уже садились в борт, когда Мари вспомнила:

— А ведь ребята нас не найдут.

— Какие ребята? — не понял Иешуа.

— Ну, как же: Жан-Пьер, Кларенс, Джон, Франческо… Они рейсовым вылетели — из Александрии, помните. Учитель? В Гондэре они нас точно потеряют.

Иешуа удивленно смотрел на девушку:

— Ты по кому-то соскучилась?

— Нет… — Мари вдруг почувствовала себя неуютно. — Но они же хотели с нами…

— Много званых, — усмехнулся Иешуа. — Продолжи цитату и успокойся. Вряд ли они нам чем-то помогут, а просто зрители… — Он опять усмехнулся. Смешинка, что ли, в рот попала? — Просто зрителей и так будет сверх меры.

— Кстати, о зрителях, — вмешался в разговор Крис. — На второй «вертушке» летит группа с местной ти-ви-станции. Они должны отснять приход конвоя с грузом в Кэллафо, но зуб даю — останутся с нами.

— Tем более, — подвел черту Иешуа и замолчал: пилот запустил двигатель, говорить стало бессмысленно.

Еще перед стартом Иешуа и генерал условились, что «вертушка» будет присаживаться там, где решит Иешуа, где ему сверху покажется нужным — присесть, приземлиться.

— Что значит «нужным»? — осторожно поинтересовался генерал.

— Не знаю, — честно ответил Иешуа. — Я даже не знаю пока, что именно хочу сделать. Увижу — пойму. Не сердитесь на меня, генерал, что я отнимаю у вас время. Бог даст — оно с лихвой окупится.

— Бог даст… — неопределенно повторил генерал, будто покатал слова во рту, попробовал — как они на вкус и на ощупь. Показалось — неплохо. Подтвердил решительно: — Бог даст!

Мне бы его уверенность, подумал Иешуа и сам себя оборвал: зачем тебе его? У тебя есть своя. Вертолет, железная, гремящая, и все-таки нестрашная птица, летит невысоко: будет знак — заметишь непременно.

В том, что знак — будет, Иешуа не сомневался. И не знак свыше имел он в виду, не Божье знамение, но лишь какую-то визуальную зацепку, нечто видное и понятное только ему на высохшей до трещин земле Эфиопии, что враз подскажет нужное и единственно верное решение, которого и впрямь пока не имелось. А обещание-то было дано: остановить засуху. И мало того — остановить! Забыть о ней — как не было…

Иешуа закрыл глаза, прислонился затылком к холодному металлу «борта». Устал он? Пожалуй, что да. Две с лишним недели планированных и непланированных — второе чаще! — встреч, разговоров, серийных, обрыдлых, но сейчас невероятно важных и нужных его делу чудес, перелетов и переездов — самолеты, поезда, автомобили, бессонных ночей и беспокойных дней — и все пока внешне кажется пустым, бессмысленным, безрезультатньм. Кому он здесь, в этом мире, всерьез нужен? Масс-медиа — не в счет: они хватаются за любую сенсацию. Не прочь сами сочинить ее, высосать из пальца, а тут — такой подарок судьбы!.. Но кто им здесь верит? Кто угодно, только не всезнающие и все понимающие политики, церковники, олигархи, вершители судеб всех, в том числе и журналистов. Стоит только им пожелать, и все послушно замолчат о явлении Мессии и о его чудных делах, как будто и нет его на свете, но пока не молчат, пока он не сделал ничего, что показалось бы оным вершителям вредным или опасным…

Иешуа улыбнулся про себя: а стоит ему пожелать — кто сумеет не исполнить желания?..

Он не хотел торопиться, сказано уже. Он вообще ничего еще не сделал — и плевать на «вершителей судеб»! — что всерьез, по-настоящему потрясло бы мир. Он, выражаясь фигурально, еще не разрушил ни одного Храма. Может быть, сегодня. Или завтра. Посмотрим…

Вертолеты летели над высохшим руслом Уабе-Шабелле. Вынырнул из-за горизонта и поплыл навстречу крохотный игрушечный серо-белый городок, деревушка даже, абсолютно безлюдная, словно там уже все вымерли, не дождавшись от Иешуа исполнения обещания. Он коснулся ладонью плеча генерала, кивнул ему: мол, садимся. Вертолет пошел к земле, и Иешуа опять ощутил холодную пустоту внутри: ему не нравилось летать. Не то чтобы он страшился — нет, но не мог избавиться от ощущения чуждости для человека состояния полета. Пусть нужности (это не обсуждается, время подгоняет, требует скоростей), но — чуждости. Человек земное создание. Птица — небесное. Так — по сути, по замыслу Божьему. Иное насилие над природой… Отсюда эта пустота — от исчезновения опоры земной из-под ног…

А не летать и вправду нельзя. Разве что — телепортация, как называют мгновенное перемещение в пространстве, легкодоступное Иешуа, но что делать со спутниками? С Мари? А теперь и с Крисом? Они про телепортацию только в книгах читали, пока фантастикой ее числят…

Сели, подняли тучи пыли.

Телевизионщики мчались сломя головы, хотели успеть запечатлеть и передать urbi et orbi явление Иешуа из вертолета в одну из крохотных деревенек Огадена. Иешуа легко привык к множеству глаз телекамер, постоянно и навязчиво ведущих его от Парижа до Эфиопии, понимал: пусть навязчиво, но как бы там ни рассуждать об церковниках и политиках, а журналисты нынче все равно работают на него. Поэтому улыбнулся в объектив обаятельно, помахал рукой, быстро пошел к низкорослым домам, откуда выходили — или, точнее, возникали? — черные тени людей.

Генерал спешил сзади. Ему было интересно, да и лишний раз засветиться в телесети — кто откажется…

Иешуа достиг встречающих — встречающих ли? — обнял стояшего первым высокого, почти голого — только в каких-то драных шортах — мужчину, худого, словно колеблющегося на легком ветру — обнял, прижал к себе, коснулся губами мокрого от пота лба. Отпустил. Повторил процедуру с остальными — трое их было. И пошел в тесноту домишек, не оборачиваясь, торопясь.

А в четверых тенях встречавших словно живые силы пробудились Минуту назад — еле на ногах держались, а теперь легко неслись рядом с Иешуа, говоря ему что-то на местном варианте амхарского, а он не слушал, даже не слышал, лишь машинально поддакивал. Он уже ощущал себя в деле, не хотел отвлекаться на пустую восторженную болтовню. Ну вдохнул — буквально! — силы в обессиленных. Это же не решение проблемы, это полумеры, к тому же временные, преходящие. Через пару часов оживленные им опять превратятся в сдутые воздушные шарики. А решение, казалось ему, было растворено в этом сухом стоячем пекле, и требовалось всего ничего, чтобы вытащить его оттуда, сконденсировав, и воплотить в реальности.

Мистика, конечно, но что из того, что он делал в последние годы, — не мистика? По крайней мере, для окружающих, для свидетелей…

Полуголые черные люди, абсолютно голые детишки, тоже не слишком одетые женщины сидели, лежали прямо в пыли у стен домов, кто-то мог стоять, прислонившись к тем же стенам. Все смотрели на пришельцев, и в глазах отчетливо и внятно, как о том писалось в старинных романах, светилась надежда, замешенная на простых житейских вопросах: а вдруг эти незваные, но постоянно жданные гости привезли еду, воду, лекарства, вдруг они точно знают, когда засуха пойдет на спад, когда появятся мокрые тучи и прольют воду на землю.

Крис спросил генерала:

— Что-то из ооновского груза дойдет до них?

— Я прослежу, — ответил генерал. — Дойдет непременно!

А Иешуа стремительно пошел от дома к дому, касаясь ладонями каждого лежащего, сидящего, стоящего, и тоже словно впускал в каждого силу, потому что люди оживали, начинали вставать, двигаться — конечно же, следом за Иешуа, а ничего не понявшие, но будто ключиком заведенные дети помчались впереди, вопя радостно и бессмысленно.

А деревня и впрямь невеликой оказалась: на чудеса оживления получаса хватило.

Иешуа остановился у каменного колодца, бывшего центром деревенской площади, напротив которого в гордом одиночестве стояла церквушка или, скорее, обычная хижина, только чуть поболе и поухоженней жилых домов, сложенная из тонких, почему-то покрашенных белой эмалевой краской стволов какого-то местного дерева, с деревянным же крестом на крыше. Если бы не крест, ничего, казалось, не изменилось на этой земле за две тысячи лет. Попади сюда Иешуа в дни своего галилейского служения, увидел бы то же самое, только в часовенке обитал бы какой-нибудь шаман, да не было бы ни креста, ни эмалевой красоты, ни гордой пластиковой вывески «Wau-mau-bar» на соседнем, длинном домишке с наглухо заколоченной дверью.

Ожившие и донельзя ошеломленные люди столпились вокруг. Сквозь них бесцеремонно продрались телевизионщики, запечатлевая нетленное. Монах Григорий размашисто крестился то на эмалевую церквуху, то на Иешуа, безнадежно вглядывающегося в пустую колодезную тьму. Даже запах воды умер в колодце.

Странно, но никто не задавал никаких вопросов.

Иешуа вытянул руки над жерлом колодца, закрыл глаза, поднял лицо к выцветшему, белесому небу. Толпа замерла, понимая, что происходит нечто таинственное, объяснений не имеющее, да и не требующее. Человек, заставивший умирающих от обезвоживания людей встать и пойти за ним — пусть хотя бы из любопытства пойти, такой человек зря камлать над пустым колодцем не будет. Сказано в любимой и чтимой Эфиопской церковью апокрифической Книге Еноха: «Вот облака в видении взывают ко мне, и тучи ко мне вопиют, и вспышки молний и громы побуждают меня…» А вдруг так оно и есть? Вдруг и впрямь вопиют и побуждают?..

Так оно и было.

Стоявшие обок видели, как напряглось лицо Иешуа, как часто и мелко задрожали зажмуренные веки, побелели губы, словно кровь отошла от них. Иешуа медленно свел руки вместе, сложил ладони лодочкой и вдруг взмахнул ими вверх, как будто выплеснул в воздух полные горсти воды.

Люди отшатнулись от неожиданности, только телеоператор не оторвал глаз от окуляра камеры, и палец его, мертво прижавший кнопку «Rec», не дрогнул предательски. Профи.

А Иешуа вытер вспотевшее лицо и что-то спросил на амхарском буднично и тихо, но это «что-то» вызвало мгновенное исчезновение с площади по крайней мере десятка мальчишек.

— Что он сказал, что? — Мари дергала Криса за майку.

— Ведро ему нужно, — ответил Крис, — ведро, понимаешь? Воду доставать из колодца…

А легкие пластиковые ведра с привязанными к дужкам веревками уже тянулись к Иешуа детскими нетерпеливыми ручонками — мое возьми, нет, мое лучше, — и он взял первое подвернувшееся и бросил в колодец. А потом потащил вверх, перебирая руками, и бицепсы напрягались, будто ведро было полным, но оно и вправду оказалось полным — Иешуа поставил его на край колодца, сказал:

— Пейте. Поливайте землю. Воды здесь много.

— До вечера хватит? — с надеждой спросил пожилой, седой эфиоп, длинный и худой, как все, но — единственный, кто к случаю успел надеть длинную белую рубаху, так напоминающую Иешуа родную привычную тунику.

Старостой он здесь быя, этот седой, что ли, или местным священником?..

— Почему до вечера? — удивился Иешуа. — Навсегда.

И пошел прочь. К вертолетам пошел.

А толпа моментально развалилась. Кто, толкаясь, метал в колодец уже принесенные ведра, кто понесся домой за своими, за дополнительными, за всеми ведрами, кастрюлями, тазами, что имелись в хозяйстве, — о человеке, вернувшем деревне воду, забыли сразу. И то понятно: пока вода есть, надо запасаться, а навсегда она вернулась или не навсегда — это потом соображать станем. Да и что это за слово такое дурацкое — «навсегда»? Кто ж о «навсегда» думает? О дне нынешнем обеспокоиться бы, а про «навсегда» — это к Богу или к Сыну Его, к Иисусу Христу, во имя кого деревенский староста или местный священник зажжет сегодня вечером свечи в Церкви на площади. И праздник будет.

Генерал, Крис, Мари, монах Григорий бегом догоняли Иешуа, а телеоператор, спринтерски опередив его метров на сто, уже спокойно и уверенно снимал Возвращение Мессии По Совершении Чуда Возвращения Воды. Так он, пожалуй, и назовет снятый сегодня сюжет, который перегонит по электронной связи в студию в Дыре-Дауа, как только попадет в ближайший город. И, не исключено, станет знаменитым и богатым. И получит какую-нибудь международную премию.

Спутники догнали Иешуа почти у самых «вертушек», где терпеливо маялись оставленные генералом летуны. Им не довелось увидеть чуда, значит, это и для них старался оператор-профи.

Монах Григорий с ходу бухнулся на колени в пыль, молитвенно сложил ладони и запричитал — почему-то не на родном, а на английском:

— Прости меня, неверующего, как Фома Апостол, прости, что не умел признать в тебе Сына Божьего, явившегося судить нас, грешных, прости…

— Прекрати, Григорий, — устало одернул его Иешуа, — прекрати и встань. Никто ни в чем не виноват. И не называй меня Сыном Божьим. Я — Сын Человеческий, я так и называл себя всегда, если помнишь. Просто Бог выбрал меня и отметил и позволил вернуться к вам. И не судить я пришел, а исправлять не мною содеянное, и уж тем более не наказывать тех, кто страдает не по своей вине. Я знаю, ваша Церковь чтит Книгу некоего Еноха, которая писалась ессеями в Кумранской обители еще до моего рождения. Там много пустого, но есть и верные слова. Эти, например: «Поэтому те души, которые претерпели мучения здесь, уже не будут мучимы в День Суда». Открой глаза, Григорий: ты живешь в стране мучеников, и я не ведаю, за что Господь так часто и последовательно наказует их…

— Ты вмешался в промысел Божий! — с восторженным ужасом воскликнул Григорий, не желая вставать с колен.

— Никуда я не вмешался, — с досадой сказал Иешуа. — Просто вернул людям воду, которой в земле достаточно. И хватит об этом… — Он легко впрыгнул в вертолет.

Умный Крис, с первой публикации о парижской проповеди на стадионе следивший за передвижениями Мессии, озадаченно отметил про себя: Иешуа впервые сам подтвердил факт Второго Пришествия. Неужто время подошло?.. И немедленно возгордился — прямо-таки планетарно: вот, пожалуйста. Папа Римский, философ и математик, — кениец, а он, Крис, философ и журналист, — эфиоп, и неизвестно, кому выпала судьба выше и значительнее. Один служит Христу распятому и вознесшемуся, а второй — живому и действующему. Хотя не знак ли это: оба африканцы?..

А генерал нашел в полутьме уже орущей, уже готовой сорваться с земли «вертушки» вялую руку Иешуа, крепко сжал ее, сказал прочувствованно:

— Спасибо вам, кто бы вы ни были…

— Пустое, — поморщился Иешуа. — То, что я сделал, — мокрый платок на лоб безнадежно больного. Я не принимаю этого термина — «безнадежно»! Я передумал: больше нигде не станем садиться. Летим прямо в Кэллафо — в то место, где Фафэн и Джэрэр впадают в Уабе-Шабелле. Я правильно называю?

— Да какая, в самом деле, разница! — восторженно завопил генерал, перекрикивая грохот движков. — Куда скажете, туда и полетим. Хоть на край света…

Знать бы, где он находится, бессмысленно подумал Иешуа. И еще подумал: а хватит ли сил — до края света? Хватит ли их хотя бы на одну Эфиопию? Я ведь точно — сын человеческий, именно так — со строчных буковок, а то, что мне много, невероятно много дано — так ведь есть же этому «много» предел! И сам себя одернул: не обманывайся. Что сказал Петру перед тем, как уйти тайно, оставив прощальное письмо в подвале иершалаимского дома в Нижнем городе? Сказал: «Я могу все!» Вот теперь и доказывай сказанное. Эфиопия — только начало…

Кэллафо промахнули, не садясь, ушли к югу, к месту слияния рек, почти к границе с Сомали. Время к вечеру подступало, а жара не спадала, и солнце не собиралось исчезать с неба, хотя и заметно подвинулось к горизонту. Хотелось есть. Давние «биг-маки», пресные и невкусные, вспоминались с ностальгической тоской, а до полноценного ужина — если таковой и возможен в лишенном воды Кэллафо — бесконечно далеко. Это даже генерал понимал, не говоря уж о спутниках Иешуа: начатое должно закончить, Иешуа не остановится, да и кто рискнет его остановить! Так что придется потерпеть, а уж потом — о земном, о низком. Вот, к примеру, о воинских сухих пайках, взятых с собою…

Пилоты поймали угол, сложенный двумя реками, которых уже не было, оставались только сухие неглубокие и неширокие русла, этакие овраги на твердой, как бетон, земле. Машины приземлились рядом, пассажиры радостно выпрыгивали из них, потягивались, разминали мышцы. Только оператор и звуковик с коробочкой пульта уже готовы были к любым подвигам — лишь бы материал шел лишь бы нужная картинка имела место.

— Я бы хотел один… — извиняющимся тоном сказал Иешуа. Понимал, что обижает людей, но понимал также, что просто своим присутствием они не позволят ему полностью сосредоточиться, а сил потребуется — немерено.

— Останемся у машин, — заявил Крис. — Все равно все видно, хоть и далеко.

Откуда он узнал, что далеко?.. Поймал мысль?.. Наверно. Здесь — не Галилея, нет ни Петра, ни Йоханана, не oт кого блокироваться… А любопытно: сам Крис понял, что поймал чужую мысль?.. Ладно, потом разберемся, надо поторопиться.

Иешуа неторопливо, уже полуприкрыв веки, уже концентрируя себя на цели, пошел к руслу, спустился вниз, встал посередине, застыл. Ему казалось, что он видит воду — где-то глубоко, откуда-то возникающую, куда-то текущую, разветвляющуюся на множество тонких струек, он видел воду в земле, в камне, в земных пустотах, а может, там она и была — геология, почвоведение, механика грунтов — все это не вошло пока в университетско-библиотечную программу самообразования. Просто он чувствовал воду каким уж там данным ему чувством седьмым, десятым, двадцать вторым, — и мог изменить ее путь так, как хотелось. Или все-таки иначе: как следовало…

Можно было самому себе возразить, одернуть себя: а как же природа? А как же замысел Божий? Кто вправе вмешаться в него и изменить хотя бы путь воды?.. Ну, так помешай мне, подумал Иешуа, но никто ему не ответил и не подал знака. И тогда он очень сильно захотел, чтобы вода пришла к нему. Отовсюду, где она есть…

Потом, позже Мари расскажет ему, как это было. Потом он не раз увидит на телеэкране сотворенное им и все-таки снятое черным эфиопским профи, несмотря на запрет мешать. И позавидует тем, кто видел это в живую. Видел, как сквозь трещины в асфальтовой земле просочились первые тоненькие струйки, как они полнели и ширились, как всерьез и по-взрослому текли по двум все еще сухим оврагам, сливаясь, бурля, в одном, как прибывала вода, постепенно обретая плотную силу течения, как она заполняла русла, хотя и текла не торопясь, по-африкански лениво. Но она и в обычные дни, когда засухи не было, так текла…

А Иешуа все время стоял, закаменев, по-прежнему не открывая глаз и вытянув вперед руки, стоял этакой библейской женою Лота и только чувствовал, как вода медленно, но неуклонно покрывает ступни, как доходит до колен, уже пытаясь подтолкнуть, может быть, даже повалить его, как постепенно становится тяжко сопротивляться ее полноводному бегу, и уже в рот захлестывает она, и уже дышать трудно…

И тогда он открыл глаза и поплыл к берегу.

Потом, ночью уже, они сидели в здании мэрии Кэллафо, в просторном кабинете мэра, где женщины накрыли стол, хотя это была всего лишь фигура речи, ибо чем он, на самом деле, был «накрыт»? Ооновские консервы, вываленные на тарелки из представительского мэрского сервиза, сваренная на воде рисовая каша из тоже ооновского риса, для всех — виски, джин, а для Иешуа — полюбившаяся ему вода «Эвиан», удачно доставленная армейским конвоем.

Народу собралось — полная комната: и местное начальство, и вновь прибывшие, включая армейских. Орали, перебивали друг друга, рассказывая все, что видели, и привирали уже, и добавляли то, чего не было. История на бегу становилась легендой, хотя документальное свидетельство ее уже было передано оператором в Дыре-Дауа и, как оказалось, проскочило в местных новостях, а заштатная телестудия, вполне, если читать по-русски, соответствующая названию своего города, стала в момент знаменитой, и всякие там CNNы, NBSы или ВВС вовсю торговались за право обладать уникальной записью, сделанной невесть кем невесть где. Оператор-профи не прогадал: светили ему и слава, и премии, и деньги.

А Иешуа хотел спать.

Мари незаметно положила ему ладонь на затылок. Он чувствовал, как что-то тяжкое, несброшенное, медленно ослабляет хватку, но от того еще больше хотелось спать — чувство в общем-то ему не очень знакомое. Он умел восстанавливать силы быстро, на десять-двадцать минут отключившись от действительности. Но сейчас попробовал — не получилось. А тут еще не к месту и не ко времени выскочил монах Григорий, правая рука Эфиопского католикоса, большой человек при большом человеке, вернейший теперь апологет Мессии, Иисуса Христа, явившегося не судить, как он сам заявил — а как же ему не верить, пусть даже он самому тебе, библейскому, напрочь противоречит? — а исправлять «не им содеянное». Выскочил и понес тексты про величие Бога, который только и может спасти от гибели бесконечно грешное человечество, поскольку любит его, пусть и грешное, любит человека, который беспомощен… э-э… без Божьей, естественно, помощи…

Много виски уже было выпито, некоторые слова забывались.

Иешуа обозлился и оттого проснулся.

Встал, поднял руку. Стихли все.

— Я, собственно, о чем? — спросил Иешуа неизвестно кого. Похоже — себя. И сам себе ответил: — Я, собственно, о Боге. Ты, Григорий, не совсем прав. Бог не только и не просто любит человека, хотя любит, конечно, нельзя отрицать. Но запомните все и передайте родным своим, и друзьям, и друзьям друзей своих: это не слепая родительская любовь, но умная и дальновидная. Бог не для того сотворил человека, чтобы водить его за ручку и оберегать от любой напасти. Бог сотворил его себе в помощь. Он так же зависит от сотворенного Им человека на сотворенной Им Земле, как и человек от Него. И поэтому Он хочет, чтобы человек не звал Его, чуть что не так, не обращал взор горе по поводу и без повода, а сам работал. Сам! И руками, да, но-в первую очередь! — головой. Давно пора головой… Люди столь же ответственны за все, что происходит на Земле, — даже если происходящее и не является делом рук человеческих. Ответственны и за засухи, и за землетрясения, и за наводнения, и за неурожайное время — будь то пшеница, виноград или так любимые вами кофейные зерна. Мы равно с Богом ответственны за нашу Землю, и недостойно валить на него то, в чем мы так же равно виновны. А может, даже и больше… Если честно, намного больше… Вы спросите: в чем ваша вина сегодня, когда страну поразила засуха? Да в том, что вы — не вы конкретно, но вообще люди планеты! — не научились управлять движением воды на земле и под землей. Скажете: не сумели пока? Не соглашусь: все еще не захотели. Потому что до сих пор работу руками предпочитаете работе головой. То, что я сделал, — я должен был сделать. Забудьте о засухах навсегда, вода не иссякнет и не исчезнет! Но сделал я это и для того, чтобы вы поняли наконец: планета — ваша. Один философ — Крис должен знать! — верно заметил: «Бог уходит в себя и предоставляет Историю действию человеческой свободы». И если я здесь сегодня, то лишь для того, чтобы научить вас быть свободными… А теперь извините меня, друзья, я очень устал и очень хочу спать. Я, что бы вы там ни думали, не железный.

И ушел.

А оператор как раз дожевал солидный кус жесткой копченой финской колбаски и выключил камеру. Одновременно. Завтра раненько перегонит запись в Дыре-Дауа, и мир услышит наконец, зачем здесь Мессия. Отельчик в Кэллафо был, конечно, не пятизвездный, но Иешуа-то привык ночевать при дороге, завернувшись в покрывало весной или осенью и в овечью милоть зимой. А тут даже ванна с душем имелись. И, что характерно, вода была.

ДЕЙСТВИЕ — 1

ЭПИЗОД — 2

СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ, НЬЮ-ЙОРК, 2157 год от Р.Х., месяц сентябрь

Иешуа не нравился Нью-Йорк. Иешуа не нравились Париж, Рим, Марсель, Барселона, они казались ему слишком громоздкими, шумными, вонючими, бездельными, непонятными, фальшивыми и неприемлемыми — пока, во всяком случае, вот разве только Александрия — это было хоть краешком похоже на воспоминание о потерянном времени, о брошенном мире; а об эфиопских крохотных городишках и говорить нечего: они все словно пришли сюда из далекого прошлого, такими, похоже, и в будущее войдут. А Нью-Йорк — это вообще ужас, это Вавилон Вавилонов, это город, стремительно пикирующий на маленького человека с заоблачных высот, огромной каменной тушей тяжко накрывающий его, давящий, лишающий права дышать свободно. Почему он именует себя, городом Большого Яблока?.. Большого — да, но коли Яблока, то непременно червивого, с гнильцой, с душком…

— Город поразительно безвкусен, потому что архитектурно не пропорционален, — заявила Мари.

Поздно ночью они сидели в тесном номере дешевого отеля, в одном из трех ими нанятых номеров — где-то в районе восьмидесятых улиц, неподалеку от Гарлема, на двенадцатом этаже кирпичной, грязной коробки, скучно ужинали все теми же обрыдлыми «биг-маками», которые притащил Крис из недалекой non-stop забегаловки, а чем они и отличались от эфиопских, то лишь некоей свежеподжаренностью, если термин «свежий» вообще подходит к этому кулинарному, с позволения сказать, американскому изобретению.

Могли и поесть, как люди, где-нибудь в ресторанчике, в итальянском или арабском, которые работали чуть ли не до утра, — с нормальной едой, простой, съедобной и сытной, с дешевым калифорнийским вином, ненамного отличающимся от любимого Иешуа древнего галилейского. Могли и поселиться не в двухзвездной ночлежке, а хотя бы в трехзвездной — например, в районе пятидесятых, неподалеку от строеного-перестроеного здания ООН, где полно недорогих, но чистых отелей, предназначенных для секретарей и референтов многолюдных ооновских делегаций.

Иешуа не хотел.

Деньги у них были. Мари владела синей пластиковой картой французского банка «Societe Generale», на которой, по ее уверениям, скопилась вполне приличная сумма, заработанная ночным «бебиситтерством» плюс регулярные взносы родителей, небедно живущих в Бретани, сумма, достаточная, во всяком случае, и для ресторанов, и для отелей в районе пятидесятых. Крис накануне отлета из Эфиопии снял со своего счета тоже хорошую кучу бырров, смешных эфиопских денег, поменял их на несмешные американские доллары и ощущал себя богачом. Но Иешуа не имел ни кредитной карты, ни кучи наличных, Иешуа равнодушно отказался даже от премии правительства Эфиопии, которая была присуждена ему «за спасение народа» — так значилось в экстренном решении кабинета министров. Иешуа узнал о ней постфактум из ти-ви, посмеялся и улетел в Париж, а оттуда — в Штаты, улетел, между прочим, на деньги, которые перечисляли на вышеназванную карточку Мари, на ее счет в банке, некие меценаты и филантропы, коих в последнее время развелось предостаточно и кои числили себя горячими и верными поклонниками Мессии, о чем многие достаточно регулярно сообщали по телефону Мари, а многие не сообщали, поскольку благородно желали остаться инкогнито. Такая вот прихотливая блажь вполне по Матфею: «Чтобы милостыня твоя была втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно».

Иешуа не верил филантропам, но от их денег не отказывался, к не отказывался от любых подаяний в то время, когда бродил со товарищи по бесконечным дорогам Галилеи, Иудеи, Самарии…

Мари — та вообще не хотела пользоваться этими деньгами. Она упрямо считала, что деньги — грязные, что, не исключено, за ними стоят какие-то спецслужбы, иначе откуда бы меценатам узнать номер ее счета в «Societe Generate»? Тайна же банковская… Но Иешуа было плевать на спецслужбы, он не слишком ясно представлял себе их роль в новом мире — ну, что-то вроде левитов при Иерусалимском Храме, только куда мощнее, так? — а летать на самолетах из города в город на что-то надо было, жить в двухзвездных отелях, питаться гамбургерами и пиццей тоже — позарез, а что отели именно двухзвездные — так Иешуа никогда не придавал излишнего значения быту: есть где голову прислонить и ладушки.

А Крису все вообще было по барабану, он обильно генерировал счастье и радость, внезапно и разом свалившиеся на него: он шел с Мессией рука об руку, бок о бок, щека к щеке, какие там еще части тела имеются! Эйфория от неожиданно исполнившегося Неожидаемого — так витиевато он объяснял свое состояние. Бывший философ все-таки… А про банковскую тайну он утверждал так: все можно купить, тем более с благородной целью…

Итак, Мари заявила:

— Город поразительно безвкусен, потому что архитектурно непропорционален.

За грязным окном комнаты виднелись разновеликие сталагмиты небоскребов, мощно подсвеченные разноцветными пушками лазеров — черные узкие прямоугольники на черном небе, и все это черное, черным же загрунтованное, было рассечено яркими вертикальными цветными линиями, как на каком-нибудь абстрактном шедевре из музея Гугенхейма. Все вообще-то казалось пропорциональным.

— С чего ты так решила? — спросил Крис. — Смотри, как красиво…

Образованный провинциал, никуда в своей жизни не уезжавший дальше Северной Африки, он сразу, как только они въехали на желтой капле такси в немыслимое Манхэттенское царство, почувствовал себя еще более счастливым, поскольку кто из африканских умных мальчиков и сегодня, и вчера, и позапозавчера не мечтал увидеть себя именно в Нью-Йорке, именно на Манхэтгене, откуда и только откуда неподатливая сука-жизнь покоряется сладко желающему того человеку.

Так он подумал, задавая Мари свой обиженный вопрос, и вдруг поймал насмешливый и быстрый взгляд Иешуа, почувствовал в том взгляде нечто острое, больно колючее, даже сам укол ясно ощутил, и вслед за уколом — из подсознания всплывший новый вопрос: почему жизнь сука?

И захотелось ответить — только кому ответить? — про свою жизнь жизнь других африканских мальчиков, коим не дано окончить универ даже какой-нибудь вонючий колледж не дано окончить, потому что их жизнь, которую Мессия увидел сначала с вертолета, а потом и с земли, но все же мельком увидел, на бегу, вскользь, потому что их жизнь по определению являлась сукой из сук.

И ответил бы — опять же, кому? — но Мари опередила:

— Улицы в Манхэтгене непропорционально узки по сравнению с высотой зданий. От этого кажется, что здания явились сюда из другого пространства с совсем другими пропорциями. Пространство города абсолютно несбалансированно. Оно давит и создает внутренний дискомфорт. Как если бы ты, Крис, играл в солдатиков не на полу в своем доме, а на поле стадиона, да еще во время футбольного матча…

— Я никогда не играл в солдатиков, — сердито ответил Крис, — и моим домом была такая же хижина, какие ты видела в Огадене. Пол там — земляной.

— Прости меня, — сказала Мари. — Я не подумала… Но согласись: здесь, в Нью-Йорке, все устроено для того, чтобы унизить человека, чтобы он почувствовал себя ничтожным и слабым… Город придумали очень умные и очень злые люди.

Крису вдруг расхотелось спорить. В общем-то Мари косвенно подтвердила его определение жизни, где злые суть сильные. А ведь ему понравился Нью-Йорк, несмотря ни на что — понравился. Африканские мальчики не любят разрушать сказки, взлелеянные в детстве…

— Почему жизнь сука? — тихо спросил Иешуа, и Крис — в который уже раз за совместное бытие! — опешил от нечеловеческой проницательности Мессии. Мысли он, что ли, слышит?..

А Иешуа продолжил: — Да, я слышу мысли, Крис. Но эту — про жизнь — я не услышал, а сам послал тебе. Это мой вопрос, Крис, и, похоже, ты не знаешь на него ответа… — жестом руки остановил вскинувшегося было спорить Криса. — То, что ты знаешь, неверно. Любое объяснение в защиту твоей правоты возможно, но любое окажется ложным в посылке, ибо жизнь всегда — дар свыше, а дар — каким бы он тебе ни казался! — нельзя осудить, очернить, проклясть. Его можно принять либо не принимать. Тем более что именно этот дар — жизнь! — всего лишь потенциал, от латинского potentia, то есть сила или мощь, и только от тебя самого зависит, какой станет эта мощь, как разовьется, куда будет тобой направлена и как она начнет взаимодействовать с другими потенциалами. У тебя он весьма велик, поверь мне.

— А мне что за прибыль? — Крис ерепенился, наступал, сам не ведая, зачем он это делает. — Во взаимодействии с другими, как известно из физики, возникает разность потенциалов, и пока, похоже, эта разность для меня — величина отрицательная…

— Разность потенциалов всегда рождает движение, а движение — одна из возможных форм существования Бога в нас.

— Одна из возможных?

— Полагаю, их бесконечно много, хотя сам термин «бесконечность» кажется мне очень условным. Он — всего лишь наше неумение увидеть предел и тем самым постигнуть Бога.

Хотел того Иешуа или нет, но он пустил Криса на хорошо знакомое ему поле философии.

— Неумение? Полно, Учитель! Церковь утверждает абсолютную невозможность Его постижения. А по Канту, непознаваемость Бога и есть доказательство его отсутствия: существование Того, кого нельзя познать, бездоказательно. Это наука, Учитель, а в ней по-прежнему царствует опыт.

— В истории науки есть немало примеров, когда утверждения, выведенные эмпирически, впоследствии подтверждались опытом. Так что не готов согласиться с незнакомым мне господином Кантом. Пока бездоказательно — согласен, но даже от доказательства частного до познания целого — опять бесконечность, то есть невидимость предела, очередная линия горизонта. И как вывод: необходимость двигаться вперед, максимально используя свой потенциал.

— Он, повторю, может быть отрицательным…

— Не знаю, как в физике, но в жизни — да. Поровну — положительного и отрицательного. По Библии — вечная борьба Добра со Злом. Как в бесконечности мира, так и в конечных его формах, в этом городе, например. Я согласен с Мари: он ужасен. Но не своей дурацкой архитектурой, в которой всего лишь местечковая мания величия, но аурой этого города, да простится мне заимствование чужого термина. Если по-моему, то — душой… Мы прилетели сюда днем. Мы ехали по городу, потом шли по его улицам, говорили какие-то необязательные слова его обитателям и слышали в ответ столь же необязательные. Мари знает, я не поклонник многих городов в Европе, но ни в одном я не встречал такой неискренних и закрытых людей. Не лица — маски, которые скрывают суть.

— Вам-то доступно ее увидеть, — усмехнулся Крис. Он все еще внутренне сопротивлялся, к тому же он не понимал почему его простенькое и емкое определение жизни, подслушанное Учителем и им же опровергнутое, сейчас вроде бы подтверждается столь суровой оценкой ауры или души Большого Города.

— Доступно, — подтвердил Иешуа. — Но ты опять ошибся: я не подтверждаю данную тобой оценку жизни. Я как раз опровергаю ее, и Нью-Йорк мне помощник. Потому что город этот — без Бога. Его жители заражены бациллой своего всесилия, а оно — прерогатива Бога. Вот ведь и ты недавно думал: именно отсюда легко покорить жизнь. Я слышал твою мысль как бесспорную — ты так ее нес. Но ложная эта уверенность, запрограммированная в людях, здесь живущих и сюда, как ты, стремящихся, рождает в них столь же ложное ощущение собственных силы и мощи. Собственного потенциала. Ложное — потому что завышенное.

— Это же хорошо! — настойчиво пер вперед Крис.

— Для чего?

— Ощущение своей силы, даже завышенное, дает человеку внутреннюю защиту, а значит — преимущество в борьбе.

— С кем? — терпеливо недоумевал Иешуа.

— Во-первых, с конкурентами. А во-вторых, с теми естественными препонами, которые неизбежны на любом человеческом пути, в том числе и пути познания.

— Я не понимаю, что такое конкуренция. Если разность потенциалов очевидна, то о какой конкуренции речь? Более сильный и менее сильный. Более мудрый и менее мудрый. Более знающий и менее знающий. У каждого — свое место в жизни. Как ты сказал — на человеческом пути. Сказано в Торе: «Испытай меня и узнай помышления мои»… А если конкуренция — это использование силы или хитрости там, где нужны ум или знания, то это называется подлостью… Беда в том, что слишком мало тех, кто может верно испытать человека и точно узнать его помышления, иначе — то, что он есть. И вот тут-то и появляются — опять твои термины — препоны на пути познания. Они — в тебе самом, поскольку ты не знаешь себя. Шесть тысяч лет, если по Библии, существуют на Земле люди. Шесть тысяч лет они настойчиво идут по пути познания, последовательно изобретая дубину, колесо, меч, ружье, самолет, ракету, машину времени — что еще? Но почему за все эти долгие тысячелетия они ни на шаг не продвинулись в изучении своих внутренних возможностей, дарованных человеку Богом изначально? Вложенных в него и до поры запертых. И никто не пытается отпереть дверь и выпустить их на волю… Мы знаем, как убить человека, а не как спасти его от смертельной болезни. Мы знаем, как вырастить или приготовить пищу, но не ведаем, как ее есть. Мы узнали множество всего о планете, о космосе, о Вселенной, но мы по-прежнему незнакомы с самими собой. Не удосужились познакомиться… Бог создал человека, чтобы человек стал Богом — чей парадокс, философ? Не помнишь? Ладно, не важно. Важно — почему люди не стали вровень с Богом или хотя бы на йоту не приблизились к Нему? Да потому что жизнь для них — всегда была сукой, потому что изначально, с той самой первой дубины, которую Дарвин поручил неандертальцам, людской задачей стало — множить силу, но — лишь внешнюю, искусственную. А к естественной, внутренней. Богом заложенной — даже не подступили. Ни разу не заглянули в зеркало: кто там? Зачем заглядывать? Это, может быть, и любопытно, но неперспективно. Кругом столько всего неоткрытого, непознанного, ненайденного, что поможет жить лучше, богаче, что поможет брать. Так зачем же задумываться, как ты дышишь? Как ты говоришь, плачешь, смеешься… Я все время употребляю слово «мы». Наверно, точнее сказать «вы»?.. Хотя нет, все это началось не сегодня, не вчера, все это с начала начал пошло, а значит, и я — в общем потоке, значит, все-таки «мы»… Человечество — как огромный корабль или звездолет из книжек. Он — корабль или звездолет — построен супернадежно, его ведут замечательные автоматы, за всем следят наиточнейшие приборы, и если человеческий глаз видит впереди айсберг или метеорит, то не стоит верить глазу: приборы ведь не отмечают ни метеорита, ни айсберга. А если не глаз? Глазу все-таки мы еще кое-как кое-когда верим. А если что-то внутри подсказывает: нельзя туда, там — опасность?.. Вот уж чушь так чушь! Что там у нас внутри, мы не ведаем, а приборы никакой опасности не прогнозируют. А то, что внутри, то, что даже имени пока не имеет, — это и есть самый точный прибор, единственный и главный из возможных, который определил в нас Бог и сказал: пользуйтесь если сумеете… Не только не умеем — не хотим уметь. Поверить не хотим, что можем, обязаны научиться… Мы слышим иной раз этот внутренний голос, как его называют, и не слушаем его, потому что он антинаучен. «Мы едва можем постигать и то, что на земле, и с трудом постигаем то, что под руками, а что на небесах — кто исследовал»?.. Откуда цитата, Крис?

— Книга Премудрости Соломона, — мгновенно нашелся умный африканский мальчик. — Только здесь — о небесах, Учитель…

— Небеса — в нас самих. Те небеса, о которых говорил Шломо, а не те, по которым вы летаете быстрее птиц. А мы не умеем увидеть эти спрятанные в нас небеса, потому что не верим в них, потому что неискренни сами с собой… Я вот, кстати, обвинил местных жителей в неискренности. А что вообще такое искренность — кто задумался и, главное, кто понял? Тебе бы, Крис, лучше знать, ты ведь у нас философ, а это вроде бы вопрос философский. Но ответ-то на него философии не требует, он прост, как дыхание. Как смех. Как плач. Искренность — это открытость. Всему — близкому, дальнему, другу или недругу, новому пути, новому знанию. Это — вера в то, что в нашем мире возможно все, потому что Бог, создавший его, как известно, всемогущ. Пусть лишь в нашем человеческом, сегодняшнем понимании всемогущ — поверьте, этого более чем достаточно. Искренность — это беззащитность, а значит — сила. Парадокс? Нисколько! Сильного или думающего, что он сильный, легче всего одолеть неожиданно, а что может быть неожиданнее искренности? Она обезоруживает любого, потому что в ней нет защиты. Иначе, повторю — искренность открыта, потому что в ней — Бог. Чем дальше мы уходим от Него, тем менее мы искренни, тем более мы верим во внешнее, а не в то, что у нас внутри. И как страшный результат: тем больше мы, люди, не любим людей, не верим им, боимся их. Сказано: «Искренни укоризны от любящего, но лживы поцелуи ненавидящего». Вы все предпочитаете второе, потому что боитесь первого. Второе — легче, приятнее, необязательнее… Вот и Нью-Йорк — вроде бы город улыбок, вся Америка — страна сплошных улыбок, американцы по сему случаю лопаются от гордости, это же извечный их лозунг — «Keep smiling!», но за такими улыбками почти всегда — ложь, пустота…

И тут Мари сочла возможным вмешаться репликой:

— И еще — реклама зубной пасты… — и все-таки спросила: — Тоже американцы?

— Наверно, нет, — сразу ответил Иешуа. Подумал мгновение. — Нет, конечно! Но те, кого мы встречали сегодня, — все они улыбались, а внутри жило равнодушие, холодное, как змея в жару. И еще страх. Помните, я отстал от вас… где?.. на углу Пятьдесят восьмой и Пятой, в самом центре города, если в нем вообще есть центр. Там стояла маленькая девочка и плакала. Я почувствовал обиду, чуть ли не горе, и спросил ее, почему она плачет, кто ее обидел. Она сказала: мама ушла в магазин и не взяла ее с собой, а приказала стоять и ждать, и даже не купила мороженого. Я удивился: из-за такой малости тебе плохо? И представляете — слезы сразу высохли, она мгновенно улыбнулась широко и открыто, как ее учила мама, легко оставившая дочь на многолюдной и опасной улице, и ответила: нет, господин, мне очень хорошо, я чувствую себя прекрасно, а вы?

— Вы бы лучше купили ей мороженого, — засмеялась Мари, — или сотворили.

— Не лучше, — сказал Иешуа, — она бы все равно мне не поверила. Поэтому я ответил: а я себя чувствую очень скверно и очень одиноко, мне больно и страшно.

— А она?

— А она, естественно, не поверила. Люди не могут чувствовать себя плохо, потому что на дежурный вопрос «Как ты?» следует дежурно отвечать: «Прекрасно!» Она сняла с лица улыбку и сказала растерянно: вы, господин, наверно, шутите…

Крис решил, что слишком долго молчал.

— Вы это к чему. Учитель?

— К тому, что здесь даже дети потеряли искренность, а значит, их так легко обмануть. Я обвинил в апологии неискренности именно Америку — страну, давным-давно потерявшую всякую связь с Богом…

— Что вы! — перебил Крис. — Американцы религиозны, как никто, они прямо-таки кичатся своей религиозностью…

— Именно что кичатся, — подтвердил Иешуа. — Тот, кого вы зовете царем Соломоном, заметил в своей книге Премудростей:

«Погибели предшествует гордость, а падению надменность». И грех гордыни один из семи смертных. Американцы верят в Бога так же, как улыбаются, дежурно, не вкладывая ни души, ни сердца.

— И, значит, близки к погибели и падению?

— А ты не иронизируй, Крис. Опять же Соломон, мудрейший царь Шломо, заметил: «Человек, сбившийся с пути разума, водворится в собрании мертвецов».

— Но дети-то, дети при чем?

— С них начали.

— Кто? — Мари и Крис выкрикнули это хором. Иешуа даже не улыбнулся.

— Тот, к кому мы приехали в город Большого Червивого Яблока.

— Наконец-то, — намеренно облегченно вздохнул Крис. — А я-то голову ломаю: чего нас понесло в Штаты? Ни тебе засухи, ни тебе землетрясения… Или землетрясение вот-вот ожидается?

— Оно уже идет, — серьезно сказал Иешуа. — Только вы не знаете, что оно идет и что оно опасно для всей земли, а не только для Штатов. Вы кричите о нем, заламываете в горе руки, требуете найти и наказать виновных, а оно идет себе уверенно и ползуче, и остановить его некому.

И Крис и Мари поняли, что теоретизирование в ночи подошло к концу. Начиналось дело, ради которого Учитель потащил их через океан. Они преотлично знали, что это не экскурсия, но Учитель до поры помалкивал, а ученики не лезли с вопросами: не принято было…

— Что вы имеете в виду. Учитель? — спросила Мари.

— «Мир детей», — ответил Иешуа. — Знаете про такую организацию?.. Или, как ее называют, секту?.. Знаете, отлично знаете, кто ж о ней не знает, если ее лидер после каждого похищения детей появляется на всех телеэкранах мира и самодовольно заявляет, что никому не следует беспокоиться, что дети живы и здоровы, что они — в лучшем мире, в Царстве Божьем, где властвуют не бездарные и бесчеловечные людские, а именно Божеские законы, где нет лжи, нет злости, нет подлости и убийств, где царят справедливость и доброта.

— Доктор Иешуа Ханоцри… — медленно, будто не веря услышанному, проговорил Крис. — А как же…

— Никак! — резко перебил его Иешуа. — Он называет себя моим потомком? Ложь! У меня не было потомков. А таких — и не могло быть. Я не уверен, что имя и фамилия настоящие…

— Спецы из Интерпола проверяли: настоящие.

— Где они проверяли? В Гарвардском университете? Да, там он учился под этим именем. А до Гарварда — темнота. Никакой ваш Интерпол ничего о нем не нашел. Как, впрочем, и Служба Времени…

— Какая служба? — не понял Крис.

И Мари с удивлением взглянула. С до-о-олгим удивлением…

Иешуа вспомнил, что говорил Петр о своей Службе. Служба Времени, о которой никому на Земле ничего не было известно, никому, кроме самых высших государственных чинов весьма ограниченного круга государств, существовала для того, чтобы охранять Историю мира от так называемых сломав — изменений в известном прошлом, не соответствующих опять-таки известной людям Истории, изменений, которые могли бы всерьез и разрушительно повлиять на дальнейшее ее течение. Таким сломом оказался факт отсутствия в Истории Мессии Христа, но зато удивительное наличие на его месте и в его облике обыкновенного сына плотника, тоже плотника, обремененного женой, хозяйством, целым выводком детей. И тогда. Служба, действуя по своему Уставу, послала в прошлое некоего Петра Анохина, Мастера исправления подобных сломов, чтобы вернуть все накрути свои, чтобы все произошло так, как должно было произойти. Петр нашел Иешуа. Петр научил его тому многому, что знал и умел сам. Петр помог Истории осуществиться так, как это значилось в Евангелиях. Но ведал ли он, начиная исправлять слом, что не он, Мастер Петр, а только Бог сам избрал Мессию и отметил его Знанием, которого не ведал будущий Апостол Петр. А по сути, не отметил Знанием, а просто дал возможность по максимуму пользоваться им, изначально заложенным в каждого человека…

Именно об этом они и проговорили сегодня весь вечер Иешуа, Крис и Мари, об изначально заложенном в человеке Знании себя и своих возможностей…

Выходит, не все возможности даны Иешуа. Вот ведь знал же, что нет и не было никакой Службы для не посвященных в тайну времени жителей планеты, никто здесь не знает даже об открытии способа перемещаться во времени, хотя он существует уже пару десятилетий, а невольная оговорка легко вырвалась наружу… Вон как изумилась Мари! Плохо! Неужто расслабился? И это в такой момент…

— Фигура речи, — раздраженносказал Иешуа, понимая, что выпускает пар, что сам ляпнул лишнее — сам и винись, а не срывай зло на близких. — Никто ничего об этом моем потомке не знает. Кроме его гарвардского прошлого. И еще того, что он — твой коллега, Крис. Тоже философ и тоже теолог.

— Я детей не краду, — почему-то по-мальчишески обиделся Крис.

— Поэтому ты со мной, — просто ответил Иешуа. Раздражение уходило. Оставались сила и ненависть.

— И что вы собираетесь делать, Учитель? — все еще обиженно спросил Крис. Нью-Йорк огромен…

— «Кто может уразуметь, что угодно Господу?» — ответил Иешуа словами не раз к ночи помянутого царя Шломо. — Вот телефон… — Он указал на треснутый древний аппарат, висящий на стене у кровати, чудом сохранившийся сегодня в этом обиженном Богом отеле, а точнее, не Богом вовсе, а дремучим и долгим безденежьем. Что, впрочем, тоже от Бога. — Когда придет срок, он зазвенит.

И все уставились на маленькую, с широкой рукотворной трещиной ярко-красную коробочку, прилепившуюся к ярко-желтой стене, как заплатка, как нос клоуна, уставились, ждали: а вдруг и впрямь зазвенит.

И она впрямь зазвенела. Будто по просьбе трудящихся.

Иешуа легко поднялся, словно он точно знал, когда ему звенеть — этому переговорному ископаемому, вынул из него кругляш наушника, вставил в ухо, сказал повелительно жестко:

— Говорите, Ханоцри.

Ни Мари, ни Крис даже на миг не удивились очередному провидению Учителя: то ли не сообразили, что в таком случае следует удивиться, то ли просто привыкли не удивляться. Они молчали и слушали, поскольку, судя по всему, от них всего лишь эти два действия и требовались: молчать и слушать.

— С благополучным прибытием на благословенную землю Америки. — Голос в динамике трещал и сипел. Вероятно, телефон кил на грани смерти, или у абонента на том конце связи было неважно со здоровьем. — Когда желаете встретиться, предок?

— Немедленно, — так же резко ответил Иешуа.

— Вы знаете город? — прохрипел было собеседник, но тут же спохватился: Ах да, я ж забыл, с кем имею дело!.. Диктую адрес. Не боитесь встретиться на моей территории или предпочитаете нейтральную?

— Диктуйте.

Мари лихорадочно шарила в прикроватной тумбочке в поисках чего-нибудь пишущего. Нашарила карандаш, нацелилась на стену: там уже хватало разных телефонов и адресов. Одним больше…

— Вы понимаете, что нейтральная вам не нужна, — неведомый «потомок» железно засмеялся. — Вам моя нужна. Извольте! Только не думайте, что все у вас получится: вы, видно, не учитываете фактор хозяина.

— Я все учитываю. — Иешуа повысил голос. — Не тяните время. Скоро станет светать.

— А я не исчезну с рассветом, — опять засмеялся собеседник. — Я же не вампир… Ну, пишите: Бруклин, из Бруклинского туннеля — по хайвею, никуда не сворачивая, мили через полторы — притормозите. Увидите слева большой серый ангар, на нем вывеска: «Робертсон и сын». Я узнаю, когда вы подъедете. Один придете или с новыми апостолами?

— С апостолами, — ответил Иешуа и вынул наушник, сжал его пальцами — тот треснул, рассыпался. Рассеянно, словно внутренне еще продолжал разговор, взглянул на Мари и Криса. Тряхнул головой, сбрасывая… что?.. наваждение?.. Бросил уже на бегу: — Поехали! Быстро!

И тоже на бегу Мари позволила себе вопрос:

— Кто это был? Дьявол?

— Дьявол? — Иешуа громко сыпался по лестнице, не глядя на ступени, перепрыгивая разом через три. — Вполне вероятно, девочка, вполне вероятно…

А легконогий Крис несся следом и бессмысленно думал: все-таки динамик в этом телефоне сдох. Как все в отеле.

Или вообще в Нью-Йорке?..

ДЕЙСТВИЕ — 1

ЭПИЗОД — 2

СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ, НЬЮ-ЙОРК, 2157 год от Р.Х., месяц август

(Продолжение)

С севера Манхэттена на самый юг, в Downtown, под East River по скоростному Brooklin Battery tunnel и — сразу направо, на Gowanus Expressway, и по этому скоростному пути — дальше к югу вдоль грязных портовых причалов по правую руку, а по левую — мимо одинаковых, как близнецы-братья, бетонно-железных ангаров, куда можно загнать и могучие фуры под растаможенный груз, и юркие грузовички под нерастаможенный, контрабандный, и куда при желании влезет пятисотместный сверхзвуковой «боинг», или тяжелый атомный подводный «флингер», или целая армия Тита Флавия, некогда осадившая и сровнявшая с землей вредный город Иершалаим, не любимый Иешуа так же активно, как и Нью-Йорк.

Таксист-негр — или афроамериканец, если прибегнуть к так называемой политкорректности, давно и тупо задолбавшей страну, — наотрез отказывался пилить среди ночи к черту на рога, но Крис пообщался с ним на суахили. Мари посулила на английском лишнюю десятку гринов, и он таки попилил, безостановочно и однообразно ругаясь себе под нос.

Пассажиров последнее особенно устраивало: можно было помолчать.

Выражаясь метафорично — каждый молчал о своем. Крис — о предстоящем. О встрече с человеком, носящем имя Мессии — Иешуа Ханоцри, не исключено — просто укравшем это или о встрече с глазу на глаз (хотя скорее всего там будет уйма лишних и очень бдительных глаз!) с главой самой тайной из всех тайных сект, которого называли «Сатаной двадцать второго века» и на счету которого было больше трех сотен украденных детей из Штатов, Канады, Мексики. Дальше Северной и Центральной Америк его влияние пока не простиралось. То ли не мог, то ли не спешил. Все знали его в лицо — по ти-ви выступлениям, но никто не видел лично. А Крис увидит. И… И тут фантазия давала сбой. Но Нью-Йорк, но ночной Манхэттен, но бешеная гонка по пустым улицам, но мертвенно-мрачный порт, обещавший очередное, возможно, даже опасное Неожидаемое — ах, романтика-романтика наивных африканских мальчиков, верящих, что Бог — тоже романтик, иначе зачем он не дал умереть этому славному древнему чувству в век Очень Высоких Технологий!..

Мари тоже думала о предстоящем. Она думала о нем отстранение, как о чужом действии, в котором она, Мари, как всегда, окажется только свидетелем, ей нравилась такая роль — быть везде и не вмешиваться ни во что, хотя она преотлично знала себя и знала, что скажи Иешуа слово — и она войдет в живую ткань оного действия, подхватит оброненную кем-то реплику и поведет свою ррль убедительно и живо, но — теперь уже отстранение, потому что зыбкое слово «странность» преследовало ее с детства, с низко летящего ветра в холодных нормандских дюнах, с мерного шелеста песка, с привычной атмосферы тяжелого молчания в большом родительском доме-замке, и из-за такой атмосферы — с однажды возникшего в девочке ощущения кого-то внутри нее, кого-то, кто ведет. «Странность» и «странница» — однокоренные слова, и, уйдя из странного мира Нормандии, она стала странницей в остальном мире, а встреча с Мессией — она поняла это сразу и навсегда! — сделала ее, студентку-историка, странницей на всю оставшуюся жизнь: так захотел тот, кто внутри. Так ей хотелось думать. И еще: она совсем не боялась того, что их ожидало в Бруклине. Она вообще никогда и ничего не боялась, если тот, кто внутри, не остерегал ее. А сейчас он молчал. Отсутствовал.

А о чем думал Иешуа, никому знать не дано. Вероятно, если бы его спросили, о чем он думает в том или ином случае, он и сам не сумел бы ответить логично. Всегда, в любую минуту перед ним была точная цель: маленькая или великая, земная или Божественная, и он знал точку начала и точку конца, а что посередине — никогда не анализировал, не выстраивал логическую цепочку ассоциаций. Зачем?.. Как-то сказал Мари со смешком: я — как компьютер, у меня не мозг в человеческом понимании этого слова, а очень мощный процессор; но зачем процессору знать, как, откуда и куда идет сигнал…

Слышал бы это высказывание оставшийся в иудейском прошлом Мастер Петр ужаснулся бы провидческой точности метафоры. Он-то отлично знал, почему мозг ученика реально стоит сравнить с компьютером, хотя сравнение окажется явно не в пользу последнего — будь он хоть самый мощный из всех существующих… Петр знал. И кто-то еще на Земле знал — из нынешних. Петр знал — кто, но что с того знания толку? Петр — далеко, не достать…

А тем временем примчались. Таксист с визгом, стирая резину протекторов, затормозил у темной громады ангара, на которой тем не менее ярко горели, освещая пустынное пространство у входа мертвенно-красным светом, метровые буквы: «Richardson amp; Son».

Таксист испарился, как вечно живущий в американской памяти народной Бэтмен на своем бэтмобиле: вжик — и нет его.

Трое остались одни. Ветер откуда-то явился, мокрый и колкий ветер с Ист-ривер, погнал по асфальту обрывки газет, пустые банки из-под пива и колы, еще какой-то мусор.

— И дальше что? — спросил Крис.

Бодрился, гнал страх, но кто бы не почувствовал себя, мягко скажем, одиноко в этот час в этом месте? Разве что Мари? Она и не бодрилась, и никакого страха не ощущала, она просто спокойно ждала, потому что ничего иного в подобной ситуации представить себе не могла: ночь, ветер, безлюдье. И еще: Мессия был рядом. Чего тогда опасаться?..

Тяжелая громада ворот медленно, почти бесшумно раскололась надвое, и створки покатились в разные стороны, открывая пространство внутри ангара, практически черное, густое, может быть даже живое, не пускающее в себя свет потому что мощные лампы, вспыхнувшие у входа, не могли вырвать из тьмы даже пары Метров в глубину. Но в сжатой полоске света возникли четверо в камуфляже американских коммандос с короткоствольными, почти игрушечными в их лапищах автоматиками и пятый — в аккуратном черном костюмчике нью-йоркского «яппи», в белой, естественно, рубашечке, с галстучком-шнурком, в очечках без оправы, что было весьма модно теперь, даже если зрение — стопроцентное или коррекцию еще в детском саду сделали. Уменьшительные суффиксы в данном случае особо уместны, потому что кукольный мальчик-«яппи» смотрелся крохотулькой рядом с настоящими коммандос.

— Господин Ханоцри? — вежливо, склонив, как птица, голову чуть направо, спросил «яппи». И, не дожидаясь ответа, повел правой же рукой в темноту ангара. — Господин Ханоцри ждет вас. Я провожу.

Иешуа засмеялся.

Смех прозвучал странно, даже чужеродно в этих почти священных, храмовых темноте и тишине.

— Я сказал что-то смешное? — «Яппи» теперь склонил голову налево.

— Отнюдь нет, — оборвал смех Иешуа. — Ты куда как серьезен, служивый человек. Смешна сама ситуация, уж очень она театральна, но тем проще будет общение. Мне не приходилось бывать в театрах — ни в Риме, в Древнем, как вы его называете, ни теперь, но, полагаю, театр — это игра, и очень трудно, задумывая трагедию, не получить в итоге комедию или даже фарс.

— От великого до смешного — один шаг, — тихо заметила Мари, которой было ужасно интересно.

— Я не вижу ничего смешного в той ситуации, в которой вы, господа, можете оказаться, — абсолютно серьезно и при этом спокойно, безэмоционально произнес «яппи». И непонятно было: то ли угрозил чем, то ли просто констатировал известный ему факт. — Прошу вас. — И нырнул в темноту.

Иешуа, Мари и Крис последовали за ним, а громилы шли сзади, задрав в потолок автоматы. Прикрывали, значит, с тыла.

Темнота по-прежнему жила своей темной жизнью, но позволила зажечь внутри себя тусклую дорожку под ногами идущих, которая ничего по сторонам не высвечивала, но определяла путь, по которому все и шагали, а дорожка прихотливо виляла, что-то невидное огибая, что-то оставляя в стороне, и привела в итоге к внезапно высветившейся двери с большим тач-определителем обок. «Яппи» приложил ладонь к определителю, тот из белого стал синим, и дверь, щелкнув, отъехала. За ней оказался большой и ярко освещенный лифт с зеркальными стенами, полом и потолком, в котором легко уместилась вся компания, по многу раз отразившись в зеркалах, и в зеркалах внутри зеркал, и дальше, дальше, пока зрения хватало.

— Вы, Учитель, совсем недавно, час назад, не больше, упрекали людей, что они не заглядывают в зеркало, помните? — спросила Мари. — Похоже, что зживушие здесь любят посмотреть на себя…

— Вот только что они видят в зеркале? — вопросом на вопрос отмахнулся Иешуа. — Человека или…

Оба понимали, что говорят просто ради произнесения слов. А с другой стороны — что еще в театре делать, если тебя явно не в зрители пригласили, а в участники? Единственно — говорить, единственно — подавать реплики, пусть даже и проходные, но ведь и проходные реплики в конце концов ведут к ключевым.

«Яппи» промолчал, не счел нужным реагировать на пустое. Коммандос молчали по определению: за них, если дело дойдет, заговорят автоматы.

Бесшумный и практически бездвижный по ощущениям лифт вдруг открыл дверь, и по глазам, привыкшим к черноте ночи, резко и больно ударил сильный, прямо-таки физически ощутимый свет. Зажмурились, естественно, а когда рискнули открыть глаза, увидели огромный, в половину футбольного поля, зал, действительно ярко освещенный невидимыми светильниками. Да скорее всего их и не существовало вовсе: сам воздух, казалось, светился. И еще увидели в светящемся воздухе: зал был абсолютно пуст. Черный лаковый пол, белый потолок, одна стена красная, другая — желтая, третья — синяя, четвертая, как нетрудно сообразить, — зеленая. И еще: в центре зала росло дерево — с толстым стволом, ветвистое, высоченное под потолок, а до потолка — метров десять, и на ветках странного дерева висели некие плоды, спелые, с красными боками, отдаленно напоминающие яблоки.

— Не хватает змия, — сказала Мари, которая очень адекватно врубилась в ситуацию — в отличие от умного, но очень ошарашенного и потому слегка приторможенного африканского мальчика Криса.

— Сказать, чтоб принесли? — спросил кто-то сзади. Все обернулись.

У двери, которая только что вела в лифт, а сейчас почти исчезла, напоминая о своем существовании лишь тонким контуром на стене, стоял высокий: худой человек в белой тунике до полу, босиком, с длинными светлыми волосами, с бородкой, улыбающийся и очень привести: вый, стоял и смотрел на званых гостей, ждал ответа.

— Не надо, — сказала Мари. — Не люблю змей… Кстати, дерево настоящее или органика?

— Обижаете, девушка, — закручинился хозяин, — здесь все настоящее. Хотите яблочка?

— Сыта, — ответила Мари. — И потом: мое имя — Мари.

— Да я вас за Еву и не держу, — засмеялся хозяин. — Акт грехопадения давным-давно стал привычным и милым, мои яблоки к нему никакого отношения не имеют, они просто вкусны и сочны, гидропоника творит чудеса… — Он легко и плавно — Крису почудилось, будто он плыл над полом, а не ступал по нему! подошел к дереву, сорвал фрукт и с хрустом надкусил его. — Люблю фрукты и, соответственно, овощи. Дерево, как вы понимаете, в первую очередь — дизайн, хотя и плодоносит отменно. А вообще-то у меня здесь имеется неплохой сад. Приглашаю.

— Меня лично? — по-прежнему ровно, без эмоций, поинтересовалась Мари.

Пинг-понг: шарик — на ту сторону, шарик — на эту сторону.

— Вы же одна не рискнете.

— Термин неверен. Не захочу.

— Да, я запамятовал: вы совсем не страшитесь риска… Вам говорил чрезвычайно уважаемый мною господин Ханоцри, что вы — уникум?

— То есть?

— Не говорил… — удовлетворенно заметил хозяин, садясь на пол и делая рукой соответствующий жест: мол, и вас приглашаю сесть, мол, у нас здесь по-простому, без церемоний, мебели не держим. — Неужто не понял? — Посмотрел на Иешуа: тот принял приглашение, уселся на пол, молчал, лицо — спокойное, непроницаемое, одна эмоция — вежливое внимание. — Нет, не может быть! Просто не спешил, вероятно, считал, что время не пришло. А у меня иное мнение: пришло время. Я скажу. Вы, Мари, обладаете способностью, которая фантастически редка на нашей планете. Во всяком случае, я — а я повидал многое и многих! — не встречал подобных вам. Вы — простите за некорректное сравнение, но иного с ходу не подберу, — уникальный прибор, который чувствует… — Он все же замялся, не умея найти слово или намеренно не находя его, желая вынудить Иешуа сказать, вообще заговорить. Но Иешуа молчал как в танке. Только слегка улыбаться начал. — Чувствует движения окружающего мира, как живого, так и неживого. Как природы, так и людей. Всего вокруг. Точнее, не чувствует, а предчувствует. Вы можете предсказывать явления природы — начиная от дождя и кончая землетрясениями. Вы слышите не ухом, нет, чем-то внутри — намерения людей и животных. Более того: вы можете управлять ими. Да Бог с вами — вы невероятно много можете! Вы сами о себе что-то знаете, только не понимаете, что именно. Верно?

Мари удивиться бы, испугаться, растеряться — ну какая еще возможна реакция?.. ведь она всего лишь женщина!.. — но ни испуга, ни растерянности не возникло, даже удивления не появилось: тот, кто внутри, не позволил обычным человеческим чувствам вырваться наружу. Именно здесь не позволил — в присутствии этого всезнающего и всевидящего, но опасного, несущего угрозу не только ей — всем троим. Так решил тот, кто внутри. И она ответила на вопрос холодно и спокойно:

— Если я скажу — неверно, вы все равно не поверите. Вы знаете. Но зачем мне ваше знание? Что оно прибавит мне? Удачи? Счастья? Или наоборот — горя и бед?.. Что я знаю, то знаю. Что узнаю — сама узнаю. Я вообще сама по себе. Как кошка. Не трогайте кошку: она не помнит человека, но лишь место. Какое? Например, где человек обидел ее. И еще. Кошки чувствует людей. А я, как вы говорите, не просто кошка, а какой-то прибор, умеющий чувствовать. Так вот, я чувствую, что вы мне не нравитесь. Что от вас исходит опасность. Не могу понять — какая именно, но ощущаю: лучше избежать ее. Лучше встать и уйти. Немедленно!

Она, кстати, так и не села на пол, продолжала стоять — рыжая худая кошка в выцветших голубых джинсах, в маечке с надписью на английском «Спасите наших детей», в сандалиях на босу ногу, с красным платком, повязанным на предплечье левой руки.

Хозяин засмеялся:

— Уйти вы не сможете. Во-первых, вас никто сюда не тянул на веревке — сами явились, благодарите за это господина Ханоцри, называющего себя Мессией. У него, как у Мессии, есть задача: найти пропавших детей. О'кей, это — тема для разговора, я готов к нему… А во-вторых, в этот дом никто не может без моего желания ни войти, ни выйти.

Иешуа терпеливо молчал и слушал этот парфюмерный бред самодовольного человека, действительно очень мощного паранорма, — Иешуа не мог, как ни пытался, пробиться сквозь поставленный хозяином блок, не улавливал ни мысли только слова, выпущенные хозяином на волю. Такой блок могли держать только он сам, Иешуа, и еще Петр, даже у Иоанна, тоже сильного паранорма, блокировка мозга была послабее…

Ты плакался, что не встречал паранорма вровень тебе, подумал Иешуа, так вот он. И лучше бы ты его не встречал!..

Пятнадцать самых могучих на Земле, включая Петра — все они работали на Службу Времени и, вероятно, работают на нее — кроме Петра, естественно, тот физически слишком далек от Службы, — наверняка продолжают как-то трудиться, хотя каналы времени, доступные Службе, намертво заблокированы Иешуа. Всего пятнадцать человек! Петр говорил: больше не нашли… Плохо искали. Вот он шестнадцатый. Только талант его, которому позволено было раскрыться, служит чему-то не тому, чему-то скверному… Хотя чему доброму служат таланты тех пятнадцати?.. Служба Времени, по мнению Иешуа, тоже работала ради весьма сомнительных целей — но это было только его мнение. Хотя и реализованное — в блокировке каналов, в отторжении Службы от Времени…

А Мари этот паранорм зря сказал все. Рано. Девочка может неверно оценить себя, пойти не так и не туда, не дай Бог — сломаться… Хотя почему?.. Ты же рядом. Рано или поздно, но ты все равно бы объяснил ей ее действительно редчайший дар. Правда, предварительно отточив его и скорректировав — как нужно для дела…

— Вы слишком самоуверенны, потомок. — Иешуа решил, что пора брать нить разговора в свои руки и вести ее туда, куда задумано. Куда было задумано еще в Париже, когда внезапно пришло решение лететь в Нью-Йорк, когда таксисту в аэропорту был назван адрес именно этого вонючего отеля, когда ждал звонка, абсолютно открывшись, сняв все блоки, чтобы нынешний собеседник нашел именно его в безумном нью-йоркском ментальном вареве, ждал с необычным для себя нетерпением, потому что знал: этот — найдет. Ему — хочется. Давно. И нашел ведь! Так что пора показать ему, кто хозяин положения… — Вы слишком самоуверенны и не по чину…

Иешуа, не вставая с пола, обернулся, протянул руку к двери лифта, едва заметной на синей стене, и резко сжал пальцы в кулак.

И дверь взорвалась, разлетелась на мелкие и не очень мелкие куски, и посыпались серебряным дождем осколки зеркал, укрывавших стены лифта, и выскочили в зал четверо коммандос, дежурившие в лифте, выпрыгнули, прикрывая руками и автоматами головы от осколков, и привычно, как их учили, упали на пил, вжались в него, не снимая рук с головы.

— Пошли? — Иешуа встал и обратился к спутникам. Хозяин тоже вскочил. Именно вскочил — торопясь.

— Подождите. — Он явно не хотел, чтобы гости уходили, но старался держать лицо. — Вы же не сможете: лифт поврежден…

— Для кого как… — туманно пояснил Иешуа, и лифт дернулся, потом еще раз и плавно пошел вниз, открыв взору шахту, всем своим деловым рабочим видом жуть как дисгармонирующую с абстрактной фантазией дизайнера, придумавшего разностенный зал с деревом Эдема посередине. — А что, сюда, кроме как на лифте, нельзя?.. А лестница?.. Ну, в случае пожара или прорыва канализации…

— Нет сюда никакой лестницы, — почему-то раздраженно сказал хозяин. Только лифт.

— А и верно, — расстроился Иешуа, прямо-таки закручинился, — я и запамятовал: вам лестницы-лифты ни к чему. Вы у нас телепортируетесь туда-сюда. А как насчет ваших бодигардов? Они на лифте?.. Или вы их тоже — туда-сюда?

Иешуа уверенно брал игру в свои руки. Он понимал, что пока это — именно игра, но не собирался затягивать ее, потому что он явился сюда из Европы не для словесных пикировок, а для конкретного дела, и подходила пора делать его, а не выяснять по-дурацки: кто из двоих сильнее как паранорм. Во-первых, неинтересно, а во-вторых, выяснять-то особо нечего…

Даже Крис понял, что Учитель закончил малопонятный этап молчания и приступил к столь же пока непонятным действиям. Взорванный лифт впечатлял, конечно, но Крис успел повидать нечто более впечатляющее — ожившие реки, например, так что пока, понимал он, идет разминка, а если прибегнуть к театральной терминологии, что уже позволил себе Иешуа, то — интродукция, завязка, а вся интрига, кульминация — впереди… И вдруг ощутил в себе слова Учителя: «Забери у бодигардов оружие, пока они не очухались».

«Зачем?» — не понимая, спросил Крис и вдруг сам осознал, что спросил мысленно.

И Иешуа услышал его и так же ответил:

«Эти идиоты могут с испуга затеять стрельбу. Очень не хотелось бы…»

И в этот мысленный диалог нежданно вмешался третий — хозяин:

«Не затеют. Они ничего не сделают без моего приказа».

«Забери», — повторил Иешуа и произнес уже вслух: — Давайте говорить вслух, господин… Хартман, если не ошибаюсь? Джереми Хартман, сорока двух лет, холост, родился в городе Сода-Спрингс, штат Айдахо, в семье Энн и Джошуа Хартманов, единственный ребенок, родители умерли, когда мальчику было шесть автокатастрофа, воспитывался одиноким дедом по линии матери в городе Бландинг, штат Юта, там и проявились начальные паранормальные способности… Напомнить, господин Хартман, как они проявились? Или давайте без церемоний: напомнить, Джереми…

— Не надо, — быстро ответил хозяин, на глазах меняясь, словно старея, волосы, только что легкие и красивые, вдруг обвисли сосульками, кожа выдала сетку морщинок у губ и глаз, да и глаза — синие-пресиние! — вдруг выцвели, потускнели. Ослабил внимание — потерял «эффект маски».

— Что не надо? — Иешуа не снижал давления на Хартмана. — Не надо по имени? Или не надо напоминать? Точнее формулируйте, я не понял… Итак, городок Бландинг на юге штата, школа, седьмой, если не ошибаюсь, класс, девочка-одноклассница по, имени Рэйчел Треверс…

— Не надо, — повторил Хартман, — я помню…

— Не сомневаюсь, — сказал Иешуа. — Еще бы не помнить! Бедная Рэйчел до сих пор коротает деньки в приюте для умалишенных, и навестить ее некому. А может, навестим ее, а, Джереми?.. Телепортируемся в Юту, это нам с вами — раз плюнуть, зайдем в приют, попробуем вытащить женщину из сумрака. Я в свое время, в Галилее первого века, пробовал — получалось. Думаю, и у вас получится…

Крис посмотрел на Мари, поймал ее успокаивающий взгляд, а услышал непроизнесенное:

«Не надо беспокоиться. Все в норме. Учитель владеет ситуацией… — и еще: — Я совсем не чувствую опасности. Была и спряталась. Но ведь она есть, есть…»

Крис понял: Мари даже не предполагает, что он слышит ее мысли. И если первые опосредованно адресовались именно ему — в конце концов их можно было понять и без всякой телепатии, взгляда хватало, то остальное Крису вовсе не предназначалось. А он услышал и застыдился: выходит, теперь ему придется прятать открывшуюся способность? Кому охота быть рядом с типом, который подслушивает любое сокровенное?.. Оборвал себя: а как же Иешуа? Он не скрывает, что слышит… И сам себе ответил: так то ж Учитель! Пусть он и объяснит, как ему, Крису, вести себя дальше-с внезапно проснувшимся, незваным, но довольно симпатичным даром. И, кстати, хорошо, что Мари не чувствует опасности: так спокойнее ожидать развития событий, которые текут невесть в какие края, а там, в тех краях, четыре конфискованных автомата погоды явно не сделают…

Он так и торчал посреди разноцветного зала — обвешанный оружием. Обернулся: ожившие и пришедшие в себя бодигарды стояли у раскуроченного лифта, который, оказывается, вернулся на место, — или его Иешуа вернул? — и никакой активности не проявляли. Игра в «замри»: хозяин приказывает, слуги исполняют.

А Иешуа и Хартман по-прежнему стояли друг против друга под развесистым древом познания добра и зла, выросшим в припортовом ангаре на щедрой гидропонике, и вели малопонятную для окружающих беседу.

— А тремя годами позже, на выпускном вечере, вы обнаружили в себе дар и решили, что отмечены Богом, так?

— По-вашему, не отмечен? — Хартман — никакой не Ханоцри! — вновь обрел потерянную было уверенность, даже наглость, повел разговор на равных.

Крис не слышал Иешуа, не слышал Хартмана, блоки у обоих были каменные, непробиваемые, но никаким не паранормальным, а традиционно развитым у любого сапиенса чувством, называемым в народе шестым, довольно ощущал: рановато — на равных. Еще не вечер. Учитель еще даже не начал генерального сражения, он еще только играл полегоньку — как помянутая Мари кошка играет с живой и нахальной крысой.

— Почему ж? — вроде бы заколебался Иешуа. — Отмечены, конечно. Вы неплохо используете свой мозг — не в пример вашим временникам…

— А вы — не в пример вашим… — перебил Комплиментом Хартман, довольно-таки хамским. Но Иешуа хамства не заметил.

— Только вот используете вы свой дар не ради добра, не ради помощи тем, кто, увы, не владеет таким же или более слабым даром, а ради… — замолчал, не находя определения. Спросил: — Кстати, ради чего, ответьте?

— Мир погряз в грехах, — зло сказал Хартман. — Вы это без устали талдычили аж две тысячи лет назад, а что изменилось? Только хуже стало. Но я могу спасти его. А если мы вместе? Мы вдвоем и с нами — отлично вымуштрованные солдатики… Ну, пусть не весь мир, но хотя бы тех, кто еще не затронут его смертельным вирусом…

— Прекратите демагогию, — раздраженно перебил его Иешуа. — Я, знаете ли, такие речи и сам могу часами произносить — на сколько связок хватит. И произносил — как раз две тысячи лет тому. Надоело… Лучше ответьте: почему вы взяли мое имя? Почему претендуете на родство со мной? Да вообще — кем вы себя считаете, Хартман? Посланцем Бога? Мессией? Самим Богом?.. Вы не тот и не другой. И тем более не Бог. Так кто же вы?

— Я посредник, — твердо сказал Хартман.

— Между кем и кем?

— Между Богом и людьми. Вспомните Книгу Иова. «Ибо Он не человек, как я, чтобы я мог отвечать Ему и идти вместе с Ним на суд! Нет между нами посредника, который положил бы руку свою на обоих нас».

— Я не вижу руки Всевышнего на вашем плече, Хартман. С чего вы решили, что имеете право назваться посредником? Вы претендуете на роль Авраама? Но он слышал глас Божий. Может, вам ближе Моисей? Но он говорил с Богом и получил от него Ковчег Завета. Или вам не дает спать моя судьба? Но я ее выстрадал собственной смертью… — Иешуа протянул Хартману руки: на запястьях синели уродливые шрамы от гвоздей, выкованных иершалаимскими кузнецами отнюдь не для римских распятий. А уж как вышло — не вина кузнецов… — Если и возможен вообще сегодня на земле посредник, то это я. Я был избран. А сегодня я снова жив и я здесь. Я вернулся. Вам придется поверить в сей факт, Хартман, и смириться.

— Могут быть два посредника. Я и один — сила. А вдвоем… — не отступал Хартман.

И, услышав эти слова. Мари почувствовала того, кто внутри: опасность она почувствовала. Не для Иешуа, не для Криса, даже не для себя, а для какого-то множества людей, непонятных, невидных, неощущаемых, но тем не менее существующих где-то рядом и не знающих своей судьбы.

— Вы заблуждаетесь, Хартман, — сказал Иешуа. — Вы скверный философ, тем более что из Гарварда вы вышли средней руки литературоведом. Читали, конечно, философию, учили, экзамены сдавали, но — все впустую. Но никакая философия не отменит изначально заложенного в наш мир: между Богом и человеком не нужен посредник. Когда Богу важно что-то сообщить людям, он посылает им некий знак будь то Завет между народом Авраама и Всевышним, будь то скрижали, переданные Моисею, будь то мое служение в земле Израильской и мое возвращение в сегодняшний мир. Когда-то я сказал то, что по-прежнему считаю основой веры в Бога и что умудрился сохранить для потомков не признанный Церковью Апостол Фома: срубите ветку и — Бог там, поднимите камень — и под ним вы тоже найдете Его. Бог — везде. И уж тем более — в каждом из нас. И нужна только вера, чтобы обрести Его в собственной душе. Всего лишь вера, но — бесконечная вера. А бесконечность — понятие малопостижимое, поэтому люди стали искать посредников для общение с Тем, кто — в нас самих. Полагаю, мои Апостолы первыми рискнули назвать себя посредниками, и это им сошло с рук. А потом появились папы, католикосы, патриархи, епископы, священники в тысячах храмов… Имя им даже не легион — армии! И все претендуют на право посредничества, от имени Бога единого осуждают, милуют, отпускают грехи, наказуют. Кто им дал такое право? Именно им? Пусть душа человека сама милует его или наказует. Слабо? Слабо, к сожалению, слаб человек, все ему помощь подавай, даже в самом простом — в разговоре с Богом. Вот он и позволил подменить Бога — Церковью. Адекватно ли?.. А теперь еще вы, Хартман, на мою голову. Вам-то кто подал знак? И какой такой знак?

Хартман поджал губы, огляделся по сторонам, словно боялся, что кто-то посторонний пробрался в местный дизайнерский Эдем и может подслушать тайное, понять его, ужаснуться или восхититься и немедленно сообщить «городу и миру». Потом приблизил губы к уху Иешуа — рост у них был одинаковый — и прошептал:

— Я нашел дверь.

Мари очень хотела услышать, что сказал Хартман, но не смогла. А Крис услышал — не шепот, но мысль, шепоту предшествующую, — и не понял. Дверь? При чем здесь дверь?.. И только Иешуа резко отшатнулся от собеседника, и Мари почувствовала в нем напряжение, и ощущение опасности усилилось еще более.

— Здесь? — только и спросил Иешуа. Хартман кивнул.

— Дерево для вас — мета?

Хартман опять кивнул.

Иешуа неторопливо подошел к дереву, сорвал яблоко величиной с хороший кулак, пару раз, будто примериваясь, подкинул его на ладони и вдруг с силой метнул его в нишу лифта. Чудом сохранившийся на его задней стенке кусок зеркала треснул от удара и осыпался. А Иешуа сунул руки в карманы джинсов и абсолютно спокойно спросил у Хартмана:

— А при чем здесь дети?

— При том, что только дети достойны войти а Царство Божье. При том, что только они еще могут быть очищены от скверны, которой полна Земля, созданная Богом и предавшая Его, ставшая не просто больной, но заражающей все живое на ней. При том, что только они могут услышать, понять и пойти в наступление. Сказано ведь: «Не будете как дети, не войдете в Царство Небесное»…

— Или вы полный кретин, Хартман, и тогда я прощу вас, хотя и накажу, сказал Иешуа. Мари видела, как он сжал руки в кулаки в тесных карманах дешевых «левайсов», — или вы умный и лицемерный подлец, и тогда я вас уничтожу… Поэтому не станем больше ждать, а посмотрим на ваше Царство Небесное…

И он протянул правую руку в сторону дерева, почти коснулся пальцами его ствола, и — рука исчезла, ушла в никуда, как обрезанная по плечо.

— Крис, останься здесь и стреляй в каждого, кто приблизится к дереву. Убивай, я приказываю тебе! У тебя четыре ствола с четырьмя магазинами. Стой насмерть! — крикнул Иешуа. — Мари, быстро ко мне!

Мари бросилась к Иешуа, он ухватил ее за загривок левой рукой и толкнул к дереву. Крис стоял, сжимая в потных ладонях рукоятки двух автоматов, и видел, как Мари пошатнулась, начала заваливаться куда-то, падать, быстро и страшно тая в воздухе. И вдруг — исчезла. Как рука Иешуа. Только совсем.

— Не на-а-адо! — отчаянно закричал Хартман и тоже рванулся к Иешуа.

— Почему же не надо? — удивился Иешуа, чуть посторонился, пропуская летящего Хартмана, и тот тоже исчез. И тогда пришел черед Криса. — Если ты не выполнишь моего приказа, Крис, — уже не на крике — спокойно сказал Иешуа, ни капли не удивленный массовым исчезновением народа у древа познания, даже отсутствием у себя руки не удивленный, — мы можем не вернуться. Это — дверь, которую могут знать и другие. — Он кивнул туда, где должна была иметь место рука. А также Мари и Хартман. — Охраняй ее.

— Какая дверь. Учитель? — спросил все-таки прибалдевший от увиденного Крис.

Ну, всего ожидал, самого жуткого, самого непонятного — но такого… Получается, что реки в пустыне — это так, разминка перед боем. Что же будет в бою?

А Учитель опять подслушал его мысли.

— Лучше без боя, — сказал он. — Запомни, Крис: в любом случае лучше без боя.

— Так ведь у меня всего четыре рожка, а в ангаре небось тучи народа. И все до зубов вооружены…

— Болтаешь много, — раздраженно бросил Иешуа. — Как они сюда попадут, эти тучи? Лестница в зал не ведет, ты слышал, а лифт я заблокировал. Ты не ходячих опасайся, парень. Ты бойся тех, кто умеет телепортироваться.

— Такие здесь есть? — Восхищение пополам с ужасом звучало в голосе Криса.

— Надеюсь, что нет, — сказал Иешуа.

И пропал.

Крис повернулся к разбитому лифту. Коммандос стояли в явном положении высокого старта: сейчас им прикажут — и они сорвутся с места и растерзают грязного негра, изуродуют его так, fro ни мама родная не узнает, ни патологоанатом не соберет. Но некому было приказывать: хозяин ушел в дверь.

Крис праздно подумал: а уходил ли он при свидетелях прежде? Вряд ли. Тайна — она тогда тайна, когда о ней знает только ее хранитель.

— Ну что, козлы, — сказал он браво, наставив стволы на обезоруженных вояк. — Руки — на стену, ноги — на ширину плеч. И тихо чтоб! Ждать будем…

ДЕЙСТВИЕ — 1

ЭПИЗОД — 2

СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ, НЬЮ-ЙОРК, 2157 год от Р.Х., месяц сентябрь

(Продолжение)

Нет, Иешуа никогда не видел этого места!..

Один Бог знает, где и когда нечто подобное — именно подобное, похожее! было, но было, было. Галилея, склон горы Фавор, месяц Сиван, начало лета, и ученики его, все вместе, внимающие ему с восторгом, но и с испугом — совсем не так, как Крис или Мари сегодня, для которых все происходящее — только приключение, рискованное — да, не очень объяснимое — верно, но и только, а кого сегодня удивишь необъяснимыми параметрами приключения, даже если эти параметры ни в какие научные рамки не лезут! Тогда, в двадцать пятом году по нынешнему летосчислению, еще как удивляли…

Тогда он впервые открыл ученикам дверь в Царство Божье. Так он думал в то время — что в Царство. А куда дверь вела на самом деле — только Бог и знал, а сегодня помянутые научные рамки легко вмещают в себя предположение, даже гипотезу о существовании параллельных миров, иначе — той же Земли, да не совсем той. Сегодня по-прежнему очевидны всего три пространственных измерения и четвертое — время, а ученые мужи всерьез полагают, что в момент сотворения мира, то есть в миг так называемого Большого Взрыва, первоначальная Вселенная имела десять пространственных измерений, семь из которых были впоследствии свернуты. Кем свернуты? Куда свернуты?.. Не результат ли оного свертывания существование иных миров в одной точке известных трех измерений, но-в других координатах по неизвестным семи?..

Гипотезы тем и хороши, что до поры недоказуемы экспериментом. Две тысячи лет назад Иешуа опытным путем, но абсолютно случайно открыл существование всего только одного параллельного мира: не успел пойти дальше, судьба не дала. Он и в мир тот далеко не ходил: страшным показалось открытие, и впрямь Царством Божьим, чем же еще! Он в то давнее время никакими научными знаниями обременен не был… И вот ведь совпадение: он тогда всерьез хотел уйти в открытый им мир вместе со своими учениками — со всеми, не только с двенадцатью. Хорошо — Петр отговорил, объяснил бессмысленность и бесполезность любого ухода от реальности — даже если это трижды Царство Божье… Царство, конечно. Как и все. Богом созданное: эта Земля, другая Земля, найденная Иешуа, еще одна, найденная Хартманом… Кстати, зачем нужно было городить идиотский зал с деревом, отмечающим вход? В тот, — свой, галилейский! — параллельный мир Иешуа мог войти из любого места — по желанию. Именно желание и было ключом. Здесь, получается, не так? Или Хартман просто не ведает, что переход по тем семи свернутым координатам — гипотеза! гипотеза! — не имеет точной привязки в существующих трех?..

В том, галилейском, была пустыня, был ветер, гнавший песок с бархана на бархан, было низкое темно-синее небо без единого облачка, яростно палившее солнце и-ни души.

В этом, нью-йоркском, был город, безветрие, тоже низкое, но плотно затянутое ровно-серыми облаками небо, полусумрак, полусвет и-ни души.

И еще. В тот мир Иешуа приходил нагим — как и положено являться новому человеку, ничего материального переход не пропускал — ни одежды, ни обуви. Здесь они стояли в том, в чем были до перехода, — Мари и Иешуа.

— Где Хартман? — спросил Иешуа.

— Там… — Девушка махнула рукой в сторону города. Странно он смотрелся город. Полуразрушенные дома, когда-то бывшие великанами… Их белые, словно обглоданные временем остовы торчали в полукилометре от точки входа, а добираться До них следовало сквозь заросли странного кустарника, не похожего, по-видимому, ни на что земное — сухие безлиственные прутья и зеленая шишечка, венчающая каждую ветвь. Впрочем, Иешуа не знал земную флору, до науки ботаники его интересы пока не дошли. Может, и существуют подобные кусты — где-нибудь в Австралии или в Южной Америке, да что толку в таком знании? Все равно этот мир — чужой, а дети, оказавшиеся здесь по воле Хартмана-лже-Ханоцри, — свои, вполне земные, с земными папами и мамами, которые еще не отчаялись вернуть детишек домой.

— Пошли, — сказал Иешуа.

— Надо пометить место перехода, — здраво предложила Мари, — а то не найдем. Возвращаться ведь…

Она и вправду все в жизни воспринимала адекватно и с хорошим практицизмом — в который уже раз убеждался Иешуа, даже такое суперфантастическое действо, как переход из одного реального мира в другой реальный. Тот, кто внутри, не давал ей успокоиться, но и не понуждал зря волноваться: опасность не исчезла, она жила как фон, но на этом фоне тем более не стоило дергаться и терять здравомыслие. Даже от суперфантастики.

— Пометь, — согласился он, хотя знал: вернуться можно из любого места. Но — если на всякий случай…

Хотя какой случай? Возможность открыть дверь не домой, а в еще один мир, а потом — в еще один? А сколько их всего?.. Хороша, однако, оказия — бесконечно ходить из мира в мир в поисках своего, единственного… Да, тогда Мари, пожалуй, права, пусть отмечает место…

Мари нашла крепкую палку, воткнула ее в грунт — он легко поддался, оказался мягким, сыпучим, — стянула с левого предплечья красный платок, непонятно для чего там повязанный (пот, что ли, вытирать или просто прикол?..), привязала его к палке. Ветра, повторимся, не было, и платок сиротливо повис соплей.

— Сойдет, — сказала Мари.

Синяя надпись на ее юнисефовской маечке про спасение детей как нельзя точно подходила к ситуации.

Они продрались сквозь тесные и довольно колючие кусты, колючие даже сквозь плотную джинсовую ткань, очутились на плоском, некогда покрытом жесткой газонной травой пространстве — трава и сейчас кое-где зеленела сиротливо, пошли к скелетам домов. Дома начинались сразу за газонным пространством. В городе — если то был город — не существовало понятий «окраина», «пригород», какие имели место даже в библейском Иерусалиме: там дома обычно становятся ниже, мельче, беднее, пока не превращаются в хижины, в сооружения из подручных материалов, в Иерусалиме — из необтесанных камней, редких для Иудеи деревянных обломков, веток деревьев, в городах двадцать второго века в том же Нью-Йорке из картонных, деревянных, металлических ящиков, ржавых бочек, тех же деревянных обломков. Здесь бывший город обрывался стеной бывших же небоскребов, явно небоскребов, потому что вертикальные белые железобетонные колонны были обломаны то на уровне второго этажа, то на уровне пятого, то вообще достигали десятиэтажной высоты, топорщились рыжей от ржавчины арматурой, а сами этажи тоже в общем-то существовали, даже стены имели место, даже стекла кое-где, и если климат в этом городе всегда теплый, то в этих трупах домов вполне можно жить. Коли не испугаться и напрячь фантазию то легко было представить город именно Нью-Йорком — в реальности например, он таким же стеклянным лесом небоскребов разом обрывался на границе с Центральным парком. Только этот Нью-Йорка был из какого-то далекого и страшного будущего…

— Где мы станем искать Хартмана? — спросила Мари Она легко поспевала за широко и споро шагавшим Иешуа и не обременяла его ожидаемыми бабскими эмоциями, вопрос ее был по делу и к месту.

— Там… — Он показал рукой, точно повторив ее ответ и ее жест, как она повторила его недавний вопрос про Хартмана.

Иешуа чувствовал, где находится «там», он шел, ведомый привычным чутьем, он слышал людей, множество людей, но вопреки естественно опасливым предположениям — то, что он слышал не вызывало необходимости спешить — спасать, помогать исцелять, тем более — воскрешать. Он, как и Мари, чуял фон и удивлялся: почему этот фон недоступен девушке?

— Настройся, — сказал он. — Прислушайся. Пусть тот кто у тебя внутри, услышит шум. Как будто деревья шумят… Тебе надо учиться быть не ведомой, а ведущей. Тот, кто внутри, — он ищет но ты приказываешь ему. Ты сама себя ведешь, а не он тебя прикажи — он услышит.

— Как приказать? — Мари хотела точной инструкции: мол так, так и так, но Иешуа ответил туманно:

— Просто прикажи.

И она попробовала.

— Я чувствую… Там, за этими домами?

— Ты молодец, — улыбнулся Иешуа. — Мне легко с тобой.

— Но нас не ждут, — все еще удивленно добавила Мари.

— Ты и это слышишь?.. Да, не ждут. Просто не знают — кого… Но один-то наверняка знает и ждет…

А город был жив совсем недавно. На растресканном, наполовину ушедшем в землю асфальте улиц еще виднелась грязно-белая разметка, еще торчали в окнах витрин такие неожиданные здесь стекла, даже можно было прочитать какие-то буквы в оборванных, оброненных вывесках, даже номера домов сохранились кое-где. Но внутри, за витринами, за стенами не осталось ничего. Складывалось ощущение, что жители вдруг и сразу собрали свои домашние причиндалы, все — от тряпок до мебели, взяли за руки жен, мужей, детей, родителей, сели на машины, автобусы или поезда и убрались отсюда за тридевять земель, а город оставили умирать. И перед расставанием помогли ему: нечто вроде взрывной волны невероятной силы прошло над городом, именно «над», на уровне двадцати-тридцати-сорока метров над землей, потому что именно там, наверху, город убили разом, а внизу он умирал сам.

— Что здесь могло произойти? — спросила Мари.

— Не знаю, — ответил Иешуа. — Это не мой мир. Мой — это Вавилонская башня, это Всемирный потоп, это Содом и Гоморра, это бесчисленные и очень понятные по средствам войны, наконец. А здесь для меня даже воздух пахнет незнакомо…

Мари принюхалась.

— И для меня тоже. Нет ни гари, ни химии какой-нибудь… Это странно, Учитель, но мне чудится запах цветов. Даже приятно… Хотя этот запах может оказаться как раз химией… А если здесь случился Армагеддон?

— Армагеддон — это всего лишь место на карте, Хар Мегиддо, гора Мегиддон на юго-западе Изреельской равнины… Ты имеешь в виду битву Света и Тьмы?.. Я сомневаюсь, что здесь произошло что-то подобное, иначе мы встретили бы хоть кого-то из победителей. — Он вдруг засмеялся: — Хотя Сын Человеческий уже здесь… Но нет. Мари, остановись на химической версии. Я тоже чувствую цветы. А что еще ты чувствуешь?

— Что мы пришли, — ответила Мари.

Они дошли до поворота улицы, свернули с нее и сразу попали на бывшую площадь, которую занимала, укрытая низкими облаками, чаша бывшего стадиона, прилично уцелевшего — в том смысле, что помянутая взрывная волна явно прошлась над его стенами, и они остались в целости, лишь время и пахнущий цветами воздух славно поработали над ними, где-то искрошили, потом что-то обрушили, но по крайней мере он сохранился как цельное архитектурное сооружение, да еще и сравнительно целое — даже пролеты лестниц имели в нем законное место. Можно было толкнуть ржавую-прержавую створку ворот, пройти, оберегая ноги, по искалеченному асфальту, подняться по лестнице на трибуну… Все это было споро проделано Иешуа и Мари. Здесь, в этом мире, в этом городе, жили точно такие же люди, как и на настоящей Земле, вернее — на той, что была настоящей для Иешуа и Мари. Даже игры у них оказались земными, привычными — во всяком случае, для Мари. Это ведь она «болела» на трибуне парижского стадиона, когда Иешуа остановил кубковый финал… И сейчас они увидели вполне подходящее для любимой игры миллионов поле, даже почти ровное и зеленое с высоты трибуны, и все еще черные овалы беговых дорожек вокруг увидели, и какие-то колесные механизмы бывшие когда-то таковыми! — внизу у трибун. Может, это был стадион для европейского футбола, для соккера. Может, для американского. Может, для регби или бейсбола. Теперь трудно установить. Да и не это главное! Главное было совсем другое: на зеленом поле ровными длинными рядами сидели на корточках маленькие человечки — дети, подростки, мальчики и девочки — в одинаковых камуфляжных костюмах, в одинаковых кепочках-бейсболках, а коли пристальнее приглядеться, то видно было, что перед каждым лежало оружие — точь-в-точь такие же короткоствольные автоматы, что захватил Крис у охранников Хартмана. А сам Хартман, кстати, стоял перед своим маленьким войском и что-то негромко говорил детям… Или все же молчал — так показалось Мари.

— Триста двадцать восемь, — точно, как всегда умел, оценил их количество Иешуа. И не сдержался, добавил зло: — Они же все мертвы!

— Как так? — не поняла Мари. — Они живые!..

— Физически — да. Ментально — куклы. Этот подонок превратил детей в зомби. Армия, солдатики, чистые и непорочные!.. Я обещал его уничтожить…

— Подождите, Учитель! — взмолилась Мари. — Уничтожить — это потом. Сначала надо спасти детей, вывести их отсюда.

— Они могут не пойти за нами, Мари. Я же сказал тебе: они — куклы. Он прикажет — они убьют любого, кто встанет на их пути. Впрочем, физически они по-прежнему смертны…

Все сказанное по жесткости, даже жестокости выводов абсолютно не соответствовало тому Иешуа, которого Мари знала без малого месяц, ни на день с ним не расставалась, а уж тем более не соответствовало его каноническому евангельскому образу, поэтому Мари испугалась. Сама испугалась — без подсказки того, кто внутри.

— Учитель, что вы говорите?.. Их необходимо вернуть в наш мир, родителям, их надо лечить. Мы ведь из-за этого прилетели в Нью-Йорк.

— Из-за этого? — Иешуа смотрел на нее непонимающе. Казалось, глаза его находились здесь, а взгляд блуждал где-то далеко, быть может — совсем в другом мире, до которого Хартман не умел достать. — Из-за чего? О чем ты? — еще два «нездешних» вопроса, и вдруг взгляд вернулся, соединился с глазами, Иешуа непонятно зачем погладил Мари по щеке кончиками пальцев, обернулся к полю и негромко приказал: — Хартман, ко мне!

Хартман услышал. Впрочем, для этого слова не требовались. Хартман повернул голову, увидел догнавших его гостей, помахал им рукой.

И Мари и Иешуа легко услыхали слова, прозвучавшие внутри них. Для Иешуа это было привычно и удобно, для Мари — непривычно, но — без неожиданностей.

— Я сейчас не один, предок, — вот что они услыхали. — Нас — со мной, триста двадцать девять. Справишься со всеми?.. Спускайся, если смелый. А девочку свою оставь, пожалей, она — ни при чем. А то мало ли: триста с лишним стволов на поле, а стрелять, как ты догадываешься, умеют все.

— Останешься? — Иешуа взглянул на Мари.

— Как же! Еще чего! А это он видал? — Показала далекому Хартману хамски торчащий средний палец на правой руке и понеслась по ступеням вниз — к полю.

А Иешуа ее опередил: исчез и в то же мгновение появился рядом с Хартманом. Спросил, улыбаясь:

— Похоже, мы перешли на «ты», потомок? Идет… Триста двадцать девять, говоришь? Да хоть тысяча! Прикажи им встать и взять оружие.

— Зачем? — поинтересовался Хартман. — Ты хочешь их повести за собой? Это вряд ли получится. У солдат не может быть двух командиров, да и мне ты не командир, назаретянин. Да, ты сильнее меня, не исключаю — намного сильнее, но справиться с цепью — это и тебе не по силам. А значит — никому.

— С цепью? — заинтересованно спросил Иешуа. — Ты это так называешь… Любопытно… Но ведь рабочий мозг здесь — только твой, а остальные…

— Остальные — усилители, — торжествующе перебил его Хартман. — Это мое открытие, только мое! Даже ты не догадался о нем, ты — великий и мудрый. Хотя мог. Много раз мог. И когда кормил пять тысяч безмозглых хлебами и рыбами. И когда наставлял на Путь истинный свой малый синедрион — семьдесят учеников, посланных тобой на Божий промысел по землям Израильским. Думаю, там были неглупые ребятки… И уж тем более всякий раз, когда общался со своими Апостолами. Уж их двенадцать мозгов — вполне достойных мозгов, полагаю! — ты легко мог замкнуть в цепь, и образовалась бы немалая сила из твоего мозга-индуктора и двенадцати мощных усилителей. Во всяком случае, достаточная, чтобы справиться в Гефсимании со стражниками Кайафы. И жив бы остался, ушел бы… А если бы пять тысяч усилителей да в Иерусалим в дни Песаха, а?.. Представил?.. Ты бы этот хренов Храм ко всем чертям разнес! В песок перемолол бы! И не просил бы пощады у Господа… Показать — как перемолол бы? — Он не стал дожидаться ответа, сразу застыл, вытянулся стрункой, закаменел лицом.

Иешуа услышал, как сквозь защитный блок, вовремя и умело поставленный Хартманом, пробивалось что-то могучее, темное, угрожающее.

Неожиданно Мари легонько взяла Иешуа за руку: видно, тот, кто внутри, малость запаниковал.

Дети на поле немедленно встали — слаженно, четко. Так же четко и слаженно, будто выполняя элемент какого-то спортивного парадного действия, вполне уместного на стадионе, подняли к низкому небу руки — автоматы остались на траве, — зацепились друг за друга пальцами…

Тишина висела — как туман поутру: липкая, непрошибаемая.

И внезапно в этот туман ворвались звуки: скрежет железа, треск ломающихся бетонных конструкций, грохот падающих на землю глыб.

Чаша стадиона вокруг поля, как хрупкая фарфоровая чашка, легко и скоро рассыпалась на части, превратившись в руины, в осколки, в пыль. Как после прицельного бомбометания: где-нибудь на Балканах, на бесконечно сражающихся Балканах — в двадцать втором веке, сегодня. Как после землетрясения: где-нибудь в Лос-Анджелесе — в конце двадцать первого, или в Ашхабаде — в середине двадцатого. Как после извержения вулкана — где-нибудь в Помпеях, в первом веке. И там же, в первом — разрушенный артиллеристами Тита Флавия Храм, который упрямо не поддался Иешуа.

Цепи не хватило?..

Да кому она всерьез нужна — эта дурацкая цепь…

И внезапно — как финальный аккорд этого варварского праздника Разрушения на давно мертвом стадионе, придуманного и поставленного сумасшедшим режиссером с помощью трех с лишним сотен марионеток во плоти и крови, — немедленно взлетели в небо три с лишним сотни маленьких, легко умещающихся в детских руках автоматов, соединились на стометровой высоте в некую хитрую пирамиду, зависли и выдали длинный, слаженный и оглушительно громкий залп в серые мокрые облака, и закономерно смертельный залп этот разорвал их на части, раскидал ошметки по сторонам, открыл бледное, едва голубое небо, и солнце на небе открыл — все-таки существующее в этом паскудном мире, все-таки живое, все-таки горячее.

Если продолжать терминологию спортивного праздника, то скажем так: его завершил фейерверк, зажегший ритуальный огонь, не исключено — олимпийский.

А летающие автоматы, отстреляв магазинный запас патронов, снялись с места и быстро поплыли куда-то за город, куда-то в поля, в леса, в долины, если таковые еще имели место в покинутом жителями мире.

Кто увидит — решит: летающая тарелка. Пришельцы. Братья по разуму.

— И что дальше? — спросил Иешуа у Хартмана.

Тот стоял — малость оглушенный. Может, финальный залп из трехсот орудий оглушил его, а может, грохот падающих стен — кого это, в самом деле, интересовало? Уж не Иешуа — точно. Он, похоже, плевать хотел и на больного ушами Хартмана, и на три сотни камуфляжных статуэток, так и застывших с поднятыми в небо руками: теперь — не к низким облакам, теперь — к высокому солнцу, что казалось логичнее. Он, Иешуа, всего лишь любопытствовал дальнейшей программой пребывания… кого и где?.. ну, скажем казенно, делегации миротворческих организаций в районе социального конфликта.

Были бы журналисты — так бы и написали.

Но Хартман молчал.

И, поняв, что через минуту-другую этот маньяк-придурок соберется сначала с мыслями, а потом с силами, Иешуа не стал ждать ответа. Он приказал Мари, которая как раз сейчас улаживала непростые взаимоотношения с тем, кто внутри:

— Уводи детей.

— Но как?.. — не поняла Мари, хотя тот, кто внутри, весьма благожелательно отнесся к распоряжению Учителя.

Иначе: он понял — как, а Мари — нет.

— Иди к ним, вставай во главе — как это в армии полагается? — и веди их к той палке с платком.

— А потом?

— Потом я вас догоню.

Она пошла, то и дело оборачиваясь и натыкаясь на жесткий взгляд Учителя, она шла и все-таки не понимала, как поведет этих зомбированных детей, которые в автоматическом режиме подчиняются Хартману, и не понимала, почему взгляд у Иешуа столь жесток — в чем она-то провинилась? И еще: почему Хартман молчит и позволяет ей идти, и действительно — как в полузабытом скаутском детстве встать в первый ряд солдатиков на правом фланге, мысленно скомандовать: «Напра-во! За мной — шагом марш!» Почему он ей позволил все это и почему позволил своим солдатам послушаться чужую тетку и действительно маршевым шагом пойти следом за ней?..

Тот, кто внутри, вел себя тоже необычно: он не пугал, не предупреждал — он просто затаился, но рождал весьма необычное ощущение покоя сейчас и заморочного беспокойства где-то впереди, где-то далеко по месту и по времени. На далекое можно было и наплевать.

А Иешуа проводил взглядом длинный солдатский строй — в колонну по четыре, — подождал, пока они скроются за дымящимися бетонной пылью руинами стадиона, и только тогда отпустил Хартмана.

Держать его было невероятно тяжело — все-таки паранормом он оказался куда как сильным. Но-с комплексом уникальности, что и ограничило однажды открытые ему Богом возможности. Откуда комплекс? Уж не от Бога, вестимо. Просто не было рядом равных ему! Ну не встретил он их! Те пятнадцать, что пахали на Службу Времени, денно и нощно вели свои борозды вдалеке от сегодняшней Земли вообще и от Соединенных Штатов Америки в частности. Странно, что они не почуяли шестнадцатого братца по возможностям, не откопали его в славном городе Нью-Йорке, не доставили в Брюссель, в свою штаб-квартиру, не почистили ему мозги от наполеоновских комплексов и не пристроили к делу. Действительно странно! Иешуа ведь почуял. Когда понял, куда могут пропадать дети, когда сообразил, кто в силах их уводить и прятать, тогда настроился и нашел татя. А «службисты»?.. А для них Хартман не был чем-то реальным. То есть был, конечно, но именно татем: газеты они читали, ти-ви иной раз смотрели, но мыслями были в первом веке — как Петр, или в других прошлых веках, а искать татей, преступников — дело сыщиков-профи, но вот последние-то, не будучи паранормами, Хартмана не то чтобы понять — даже найти не умели. А витающие в облаках времени местные Мастера-паранормы представить себе не могли — идеалисты! — что равный им может оказаться преступником.

А преступник ни разу в жизни не имел дела с равным себе, даже не ведал, что таковые существуют. Отсюда — тот самый комплекс уникальности. Отсюда — день ото дня крепнущая уверенность в своем всесилии. Отсюда — нестерпимое желание всесилие это предъявить миру. Каким образом? Силой, естественно. А как убедить циничное, все повидавшее и ни во что не верящее человечество в своем всесилии? Просто. Стать богом. Пусть с маленькой буквы, но ведь идущие следом напишут — с большой.

Хорошо, что он только начал, думал Иешуа. Хорошо, что удалось перехватить его не тогда, когда он перетаскал бы в этот мир не три сотни, а три миллиарда детей. Разве сложно? Ничуточки! Это он сейчас думает, что вход — один, и помечает его идиотской яблоней с непомерными плодами. И тащит украденных от родителей детишек в ангар в нью-йоркском даун-тауне. А когда поймет, что вход везде? И здесь, в Нью-Йорке, в припортовом ангаре, и где-нибудь в Мексике, и в той же Эфиопии, и в любой точке Европы, да просто везде, в любой точке, в какую ни ткни — было бы только желание ткнуть!.. Тогда даже для Иешуа стало бы проблематичным остановить силу…

— Зачем вы разрушили город? — спросил Иешуа. Ему все-таки приходилось сдерживать Хартмана, блокировать его постоянные усилия вырваться из-под «шапки», надетой на него Иешуа. Так по-бытовому формулировал Иешуа, потому что не знал природы внешнего блока, да и вообще не знал и не умел объяснить своего дара, открывшегося в первом веке, когда Иешуа было всего двенадцать, медленно, под умелым водительством Петра развивавшегося долгие годы — до тридцати лет, и буквально лавиной помчавшегося в последние три. Он бы с радостью хоть что-нибудь прочитал о силе и возможностях человеческого мозга, о принципах существования сил и возможностей, — что-нибудь, кроме гипотез и досужих предположений, но негде было прочесть. Люди по-прежнему довольствовались десятью процентами мощности дарованного Богом прибора и не стремились расширить свои знания о самих себе. Откуда ж взяться терминологии? Неоткуда. Поэтому «шапка». Связанная или сшитая из чего-то такого, что экранирует мозг. Когда надо — защищает его от внешних воздействий, когда надо — защищает все внешнее от воздействия умного и сильного мозга.

У Хартмана был умный и сильный мозг. В принципе, следовало бы попробовать «вылечить» его — опять собственный термин! — переориентировать, изменить цели, сделать липового Ханоцри помощником, соратником. Но во имя чего? Да тот же Крис, который на несколько порядков слабее Хартмана, для Иешуа куда дороже и нужнее. Сегодня Крис — слаб и неумел, а завтра — посмотрим еще. Или Мари… Куда она дойдет, до каких пределов — вообще непонятно, там — тайна, там истинный клад, и скорее всего отличный даже от известных представлений Иешуа о паранормальности. Но тоже — посмотрим… А здесь что смотреть?..

— Зачем вы разрушили город? — повторил Иешуа.

— Он был разрушен, — сдавленно, как будто спазм прихватил связки, ответил Хартман. — Он был пуст и разрушен. Мы только добавили. Проверка возможностей цепи…

— А где местные жители?

— Я никого не видел. Здесь нет никого.

— Здесь нет. А в других мирах?

— Я не умею — в другие…

— И не пробовал?

— Нет.

— Вот и хорошо, — удовлетворенно сказал Иешуа. — Тогда можно заканчивать праздник с фейерверком… Я, помнится, обещал уничтожить тебя, если ты окажешься подлецом. А ты — больше чем подлец, Хартман. Ты — убийца. Ты маньяк. Так что готовься…

— Не надо, — яростно, прорываясь сквозь блок, прокричал Хартман.

— Ну, ты силен!.. — искренне удивился Иешуа этому отчаянному и удавшемуся прорыву. — Или я ослаб от ежедневных путешествий по вашему миру?.. Нет, человек, я не отказываюсь от своих обещаний. Плохим бы я был Мессией, если бы не держал слова.

— А милосердие? — яростно настаивал Хартман, почти вырвавшийся из тесных «объятий» Иешуа, но все же обездвиженный. — Бог милостив к смертным. Он завещал прощать…

— Какой Бог? — удивился Иешуа. — Ваш? Придуманный для удобства Церкви? Хочу — прощу, хочу — помилую… Так это не Бог. Его ж на Земле никто ни о чем не спрашивает. Все решают церковники — уж две тыщи лет как. Даже поговорку придумали: до Бога далеко… Нет, Хартман, истинный Бог не милосерд. Вспомни Ветхий Завет: где там милосердие? Нет его! Помнишь, что сказал Иов о Боге, — а уж Иов-то имел право на такое суждение: «Если я буду оправдываться, то мои же уста обвинят меня; если я невинен, то Он признает меня виновным». Иов знал, что утверждал. Господь очень жесток к тем, кого считает виновным. Наказания Его ужасны. Он не побоялся уничтожить весь род людской, когда понял, что «велико развращение человеков на земле». Я уж не говорю об отдельных «человеках», о том же Иове, например… Милосердие Божье придумали сочинители Нового Завета — уже после моего Вознесения. Зачем придумали? Чтобы удобно было манипулировать людьми. Это ж только сыны Израилевы со дней Авраама привыкли к тому, что Бог не имеет прощения виновному перед Ним, а иные народы могли бы и не принять такого страшного Бога. Особенно эллины и римляне: их боги пьянствовали и прелюбодействовали вместе со смертными. А коли не приняли бы — откуда денежки брать? Как властвовать над людьми?.. Власть, Хартман, не может быть построена на одном страхе. Нужна хоть маленькая надежда. Вот мои, с позволения сказать, последователи, ее придумали и назвали милостью Божьей. И, кстати, стали вовсю торговать ею. А я, Хартман, ничего не продаю, уж извини.

— Ничего они не придумали. Еще в Ветхом Завете было: «Как отец милует сынов, так милует Господь боящихся Его».

— Молодец. Помнишь Книгу Псалмов. Но разве ты боишься Господа?

— Боюсь!

— Сомневаюсь. Твои действия никак не согласуются с чувством страха. Я бы скорее подумал о грехе гордыни: ведь ты возжелал сравняться силою с Господом. Ты поднял руку на детей — создание Его. Ты уничтожил в них человеческое и определил им идти за тобой, а не за Богом. И, кстати, о Царстве Божьем… Уж не здесь ли ты его предположил?

— Не здесь. Здесь только ступень…

— Ступень куда? В ад?.. Давай закончим разговор. Я терпеть не могу пустой демагогии. На самом деле все просто. Господь однажды сказал пророку Иеремии: «Я — Господь, творящий милость, суд и правду на земле». Заметь: он разделил эти три понятия. Так вот, милость — это не к тебе. К тебе — суд и правда.

— Но ты не Бог!

Иешуа физически ощущал, что Хартман вот-вот уйдет от него. Пусть на мгновение, но что может случиться за мгновение? Все, что угодно. Так что пора заканчивать…

— Я не Бог, — согласился Иешуа. — Я лишь избран Им, чтобы верно нести Его слово и точно исполнять волю Его. Успокойся, я не стану убивать тебя — не в том сейчас правда. Я покажу тебе ее…

И Иешуа быстро — торопясь! — положил руки на голову Хартмана.

Такое случилось когда-то: уже две тысячи сто двадцать четыре года или почти три месяца назад — это смотря по какому календарю вычислять. В день побега из первого века в двадцать второй на тайм-капсуле Службы Времени, спрятанной Петром в подвале все того же дома в иерусалимском Нижнем городе, Иешуа — не прощаясь, не говоря о побеге! — все же простился с Петром, с самым близким ему человеком: он вот так же положил руки на голову Друга и передал ему свой уникальный дар — быть всесильным. Не просто сильным, каким и так был Петр, не просто мощным паранормом, одним из пятнадцати, но — именно всесильным. Буквально! Иначе — могущим все.

Сейчас Иешуа замыслил иное.

Они стояли с минуту, застыв, а потом Иешуа убрал руки и буднично предложил:

— Пойдем домой, Хартман.

— Пойдем, — легко согласился тот.

Никакого сопротивления не осталось, они пошли бок о бок, как давние приятели, уставшие после нелегкой работенки. Она и впрямь оказалась куда как трудной.

Мари ждала их у метки с платком, а строй детей так и держался позади нее, как шел — в колонну по четыре. Иешуа встал рядом, протянул руку и открыл вход.

— Иди первая, — сказал он Мари, — а то Крис с ума сойдет.

— А он? — Она кивнула в сторону Хартмана.

— Он теперь — нормальный человек, — ответил Иешуа, — и тем самым страшно наказан. Правда, жить ему придется в ненормальном мире, тяжко придется без его пропавшего дара, но ведь люди как-то живут…

ДЕЙСТВИЕ — 1

ЭПИЗОД — 2

СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ, НЬЮ-ЙОРК, 2157 год от Р.Х., месяц сентябрь

(Окончание)

Для Иешуа это до сих пор оставалось мистикой, фантастикой, чудом из чудес: откуда журналисты узнают о том, о чем никто посторонний — кроме, естественно, участников — не ведает по определению. Он всерьез допускал, что среди пишущей и снимающей братии есть скрытые паранормы. Так оно или нет, но, несмотря на глубокую ночь, никому не известный доселе, задрипанный ангар оказался запруженным толпой пишущих и снимающих. Откуда-то взялись мощные прожекторы, запросто разогнавшие ночь, обычно темное шоссе сияло, как во время съемки какого-нибудь высокобюджетного голливудского фильма, гудели и пытались притормозить проезжающие авто, полиция гнала их прочь, а самих полицейских здесь тоже хватало. Чуть ли не вся полиция Нью-Йорка собралась на Gowanus expressway. Кто кого вызвонил: журналисты копов или копы журналистов — это даже не вспоминалось, никому до этого дела не было, лишь дотошный Иешуа спросил Криса:

— Кто прибыл сюда первым?

— Откуда я знаю? — возопил умучевный ожиданием африканский страж. — Вопрос некорректен. Они ж в этот крашеный рай проникнуть без лифта не могли? Не могли. Так что я их узрел всех сразу и в полном составе — вместе с вами, Учитель, и с вашей помощью.

Помощь понадобилась.

Крис потом смешно рассказывал, как возле древа познания вдруг возникла Ева, то есть, конечно. Мари, почему-то с палкой, на которой висел мятый красный флажок, а следом повалили не то российские пионеры, не то американские скауты, все с ног до головы в камуфляже — ну прямо младшие братки тех, что устало, но послушно паслись Крисом у стены — руки в упор, ноги на ширине плеч. Устало потому что долго, а послушно — потому что Крис время от времени позволял себе немного попортить дизайн и постреливал короткими очередями по стене над лифтом, заставляя коммандос испуганно втягивать головы в плечи. Развлекался эфиоп.

А внизу, судя по всему, сходили с ума в неизвестности о судьбе шефа остальные охранники-боевики, буквально бегал по стене в жутком ожидании Неведомого и Непоправимого (вот так, с прописных букв, знай наших!) аккуратный юноша-«яппи», который, как выяснилось позже, и вызвал журналистов. И даже протрепался наиболее прикормленным, что, не исключено, ожидается новое заявление доктора Иешуа Ханоцри. Прикормленные вызвали неприкормленных, те остальных, кто-то из них звякнул в комиссариат полиции города Большого Яблока, а там смекнули, что ночная пресс-конференция — если это не вранье, не очередная «утка» — может прояснить местопребывание неуловимого доселе сектанта-преступника. Ну и рванулись.

Заявления доктора не случилось, доктор странным образом исчез, хотя кто-то его на секунду приметил в дикой ночной суете, когда появились дети, зато все ожидающие получили возможность въяве пообщаться с другим Иешуа Ханоцри, которого сами же не так давно и окрестили Мессией. Плюс — вдруг открытая тайна исчезнувших и оплаканных ребятишек, плюс — смерть преступной секты «Мир детей», плюс — снятое во всех ракурсах гнездо означенной секты с древом познания в одном зале, богатейшим оружейным арсеналом в другом и вооруженными бойцами повсюду, плюс — появление обезумевших от счастья и неверия в счастье родителей оных детишек, плюс — прибывшие в ночи не проспавшиеся после вечерних светских parties мэр города и сенатор из местных. Ну и конечно, машины «скорой помощи» тоже суеты не убавили, к тому же их здесь туча понадобилась, поскольку все триста двадцать семь спасенных Мессией детишек прямым ходом отправились в ближайшие и отдаленные психиатрические больницы.

Когда толпа детей запрудила разноцветный зал с древом, Иешуа устроил для всех общий выход, поскольку лифт с осколками зеркал самостоятельно не работал, да и спускать на нем триста с лихом персон — ночи не хватит. Он традиционно эффектно вышиб красную стену, которая, как выяснилось, вела на задний грузовой двор ангара, и уложил лестницей стальные конструкции, из коих во дворе были сварены пандусы для грузовиков. Не очень удобная вышла лестница, но что требовать от очередного красивого чуда, на скорую руку сотворенного Мессией из подручных средств! Во всяком случае, все спустились целыми и невредимыми. А психическое здоровье детей — это уже прерогатива городской медицины и родительской опеки.

Мэр и сенатор обнимались с Иешуа, целовали в щечку Мари, жали руку Крису, и все это — под недреманными очами множества телекамер, парящих над толпой и в те же мгновения перегоняющих сигнал на миллионы телеприемников во всем мире. Ненасытный и наглый бог-из-ти-ви-сети, как обычно, требовал пищи, то есть информации.

Иешуа пришлось сделать заявление. Стоя на сотворенной им лестнице, он произнес:

— Сегодня у всех вас — счастливая ночь, и я рад, что сделал ее счастливой. Но вот незадача: оказывается, радость и грусть — соседи, и лучше бы мне сейчас помолчать… Ну да ладно, сами захотели, так что заранее прошу прощения, если я малость испорчу вам праздничное настроение… Помните, есть такое странноватое на первый взгляд выражение: загляни себе в душу. Вижу, помните… И рады бы, казалось, а куда именно заглядывать? В какое такое место? В зеркало — это понятно, это каждый день да по многу раз, и все там знакомо, привычно и глаз радует. А в душу — это из области фантазий, может быть даже приятных сердцу, да вот только нереальных, неисполнимых: где она, душа наша, покажите, ткните пальцем, проверьте экспериментом — пусть стрелка умного прибора хоть на деление сдвинется, отмечая непреложное: есть душа!.. Что ж, понимаю ваши сомнения, господа. Если уж две с лишним тысячи лет назад ученик мой Фома, добрый человек, известный вам как святой Апостол, не поверил в мое Воскресение, не получив наглядные — или, по-вашему, экспериментальные — Доказательства моего распятия, то в чем упрекать вас — трижды неверующих! Я тогда показал ему свои раны, вот эти… — Иешуа поднял руки, и телекамеры споро выстрелили меткими объективами в невеликие, но уродливые розовые шрамы на его запястьях, — но что мне показать вам? Мою душу? Не сумею, да и вряд ли она нужна вам… Ваши души? Что ж, это возможно, хотя с печалью думаю: они не понравятся вам, и вы не поверите, что они суть ваши… Я говорю о ваших детях, каждый из которых и есть ваша душа, но — обретшая плоть и кровь. Мои слова — и о тех трехстах двадцати восьми, кого я и мои ученики вернули вам, господа родители. Однако с ними пока не все ладно, долог будет путь их к окончательному возвращению к себе, слишком разрушены их и без того ранимые мозги, а значит, и души закрыты, свернуты, спрятаны в плотный кокон злой волей злого человека. Насильно… Даст Бог — все вернется на круги своя, если родители сумеют отыскать в себе остатки Веры в Господа нашего. Врачи не всемогущи. Но всемогуща Вера. Многие из тех исцелений, что описывают Евангелия, на самом деле сотворила Вера больных в то, что я исцелю их. Иными словами — Вера и исцелила… Но в первую очередь я говорю обо всех детях этого прочного, надежного, удобного для жизни мира, где так славно обитать телу и так одиноко — душе. Человек взрослеет, и душа его, оберегаясь от боли и ранений, сама, по собственному желанию, добровольно создает себе кокон — как пуленепробиваемый жилет на вот этих господах из полиции, что так бдительно охраняют нас от возможных татей ночных. Но этим господам хорошо: они вернутся в участки и сбросят свои кевларовые, титановые или ферропластные жилеты-коконы, вздохнут свободно. А как быть душе? Годами выстроенный кокон не сбросишь, а он не пули — он простые земные человеческие чувства, эмоции не пропускает: ни туда, ни обратно. Тьма! И человек, взрослея и старея, постепенно забывает, что душа его, вдохнутая в него при рождении на свет Божий, — есть и жива где-то глубоко. Да и легче без нее. Спокойнее. Ничего не болит, ничего не надо лечить. Но вспомните, что рядом с вами живет и мучается ваш ребенок — частица вашей души, той, что в коконе. Пока он ребенок, душа его еще открыта настежь. Взгляните на него: как ведет он себя, как чувствует — вот так вела бы себя и чувствовала и ваша душа, не будь она заточена навсегда. Вы не понимаете своего ребенка — значит вы не понимаете свою душу. Вы отмахиваетесь от его проблем, вы отталкиваете его, вы откладываете общение с ним на потом, вы спешите, у вас дела — да притормозите же на миг, посмотрите, во что постепенно, у вас на глазах превращается ваша душа, которую вы вдохнули в сына или дочь в момент рождения, как она мучительно строит свой панцирь. А почему? Да потому что она, еще живая и открытая, тычется к вам, к близким, к знакомым — и не находит отклика. Стены кругом! Ей просто-напросто не хватает обыкновенного живого человеческого тепла, которое могли бы и должны были бы дать своим детям вы, имея свободную, а не сокрытую душу… И тогда появляются другие — ну вот хотя бы печально знаменитый мой однофамилец — и дудят в свою хитрую дудочку, и дети, как завороженные, идут за ним. А должны бы — за вами. Но вы прочно забыли о существовании своей души — где вам помнить о душах детей ваших!.. А вам вроде и не в чем себя упрекнуть. Вы изо всех сил заботитесь об их имидже — как они учатся, как одеты, во что играют, каким спортом занимаются, на каких машинах ездят… То есть о плоти вы думаете, которая, как сказано в Книге пророка Исайи, есть «трава, и вся красота ее, как цвет полевой. Засыхает трава, увядает цвет, когда дунет на него дуновение Господа…». Так что ж впустую о плоти страдать — она трава. О душе вспомните, ибо она — для Бога. Еще сказано: «Мы умрем и будем как вода, вылитая на землю, которую нельзя собрать; но Бог не желает погубить душу»… И как же все взаимосвязано: забыли о душе — не вспоминаете о Боге. И не надо мне с пеной у рта талдычить, что вы все люди верующие, что каждое воскресенье вы посещаете ваши храмы и прочие молельные дома, где слушаете и повторяете слово Божье. Но не только созданье Божье, но и слово Его без души, вложенной Господом, — пустой звук. Почему вы о том забыли, люди? И ладно бы вы, замотанные суматохой дней, спрятавшие, повторяю, души свои от мира и от Бога. Но почему так же поступают те, кто называет себя слугами Господа? Да полно, чьи они слуги?.. «Человек праведнее ли Бога? — вопрошал один из величайших мучеников веры Иов. — И муж чище ли Творца своего? Вот, Он и слугам своим не доверяет и в Ангелах своих усматривает недостатки: тем более в обитающих в храминах из брения, которых основание — прах…» Видите, Он не доверял слугам Своим — так было во времена Иова. Что же говорить о нынешних временах?.. Потому что вместо тех слуг Его, что «умирают, не достигнув мудрости», приходят хитрые самозванцы и наглые лжепророки, о коих и я предупреждал когда-то… И опять я о том, кто самоуверенно взял мое имя: он один из них. Не ищите его больше, не пытайтесь покарать земным судом. Бог — не судья ему, и он уже свершил свой суд, я вам говорю. Поверьте: страшнее суда нет для этого… человека?.. да, все-таки человека, ибо даже последний преступник не потерял права зваться так. Но истинно блажен человек, сила которого в Боге, и душа его жива и свободна, будущее такого человека и есть мир. Вспомните о моих словах, коли будет желание, а не будет — что ж… «Род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки»…

Все это Иешуа произнес перед внимательными телекамерами и сошел в темноту, в прямом смысле слова отмахиваясь от окружившей его пишущей братии, которой, конечно же, не хватило сказанного, у каждого из которой имелись собственные взлелеянные и безусловно самые важные вопросы о случившемся сегодня ночью, о случившемся прежде и том, что наверняка еще случится — завтра, через неделю, всегда.

Иешуа просто соорудил вокруг себя, Мари и Криса некую пустоту, этакий магический круг и ушел прочь.

Сказал только — не без огорчения:

— Плохо я выступил. Скомканно, неточно. Что хотел — не сказал… И как же мне наконец избавиться от этого ветхого библейского стиля? Не говорю, а вещаю… Как мне вдолбить в себя, что я давно не в Галилее первого века? Другой менталитет, другие понятия, другой язык, а я…

— Бросьте, босс, — фамильярно успокоил его Крис, вольно размахивая при ходьбе одним из автоматов коммандос, который он в общей суматохе заначил от полиции, — все было отлично сказано, если только эти придурки вообще могут хоть что-то понять.

— Ты-то понял? — спросила Мари. То ли всерьез, то ли съехидничала.

— Я философ, девушка, — строго сказал Крис. — Мне доступны многие глубины познания, которые тебе не одолеть вовек. У моего народа есть поговорка: язык женщины длинен, а ум короток…

— Считаешь? — Мари задумалась. Спросила: — А автомат зачем украл?

— Пригодится в хозяйстве.

— Вот слетай мухой и выброси его в мусорный бак, — спокойно приказала.

И к изумлению Иешуа, с улыбкой прислушивающегося к обычной перепалке спутников, Крис послушно притормозил, поискал глазами мусорные баки, обнаружил их у кромки причала, мукой слетал и выбросил машинку. Вернулся, пошел молча: похоже, соображал — что же такое он сделал и почему? «Молодец!» — похвалил Иешуа Мари.

— Учусь, — скромно ответила она.

У Бруклинского моста отловили такси, водитель — опять неф, опять ворчливый — мигом в этот предутренний час домчал их по пустым манхэтгенским улицам до отеля-притона, выбросил у подъезда. Неподалеку горела красным вывеска ночного магазинчика, одного из тех, что по давней традиции держали в городе корейцы.

— Вина я хочу, вот что, — утвердил Иешуа. — Деньги у нас есть?

— Денег у нас навалом, — сообщила Мари.

— Поклонники не забывают? — Крис уже отошел от своего нежданного поступка у мусорных баков, так его и не поняв, но был по-обычному весел и легок мыслью.

— Вчера в банк звонила: опять перевод.

— Много?

— Много-немного, а еще тридцать штук на хозяйство какой-то благодетель бросил… Знать бы — кто это…

— Не торопись, — сказал Иешуа. — Дающий втайне на славу не рассчитывает. Но сдается мне, эти дающие что-то про себя думают. Что? Поживем — узнаем. Нет того тайного, что не стало бы явным… А деньги нам на обратную дорогу пригодятся. И еще на вино. Хотелось бы — хорошего…

Пока расходились по комнатам в отеле, пока душ принимали — очень Иешуа этот процесс полюбился, если мог бы, то прямо жил бы под душем, под чуть-чуть теплым, сильным, ласковым, за тридцать три года жизни неведомым и даже непредставимым чудом! — Крис сбегал в корейский магазин и выцыганил из закромов хозяина три бутылки вполне пристойного и недешевого каберне «Со-виньон» do du Val пятьдесят первого года. Не Мондави с Ротшильдом, конечно, но пить приятно. А еще расщедрился за дармовые деньги и приволок две завернутые в фольгу горячие куриные тушки-гриль, несколько пластмассовых плошек с салатами, шоколадный торт — гуляй, братия, заслужили.

Ели поначалу молча: устали, вымотались, не выспались, да и работенка ночью случилась — врагу не пожелаешь. Иешуа с непередаваемым удовольствием пил вино, смаковал, нравилось ему оно.

И курица хорошо пошла, вовремя, и салаты нелишними оказались. По ти-ви без слов в который уж раз крутились картинки, живописующие сегодняшние ночные приключения, шли по стальным ломаным конструкциям шеренги детей с пустыми холодными глазами, плакали родители, широко улыбался седоволосый красавец мэр, беззвучно говорил Иешуа, тоже неплохо выглядящий на телевизионном экране.

Мари доела свою порцию курицы, запила вином, аккуратно промокнула губы махровым полотенцем, взятым в ванной комнате: салфеток в номере не имелось, а Крис не догадался купить. Традиционно потянулась к сумочке-кенгурятнику, снятой с пояса и повещенной на спинку стула, — за сигаретами, но сразу вспомнила, что уже почти три месяца не курит. Как познакомилась с Иешуа, как начала с ним бесконечный поход из парижского говенного отельчика d'Avenue, что около площади Республики, так и не курит. Иешуа впервые увидел ее с сигаретой, сказал: «Не кури. Мне неприятно», — и ей сразу расхотелось и больше не хочется. А рука привычку помнит…

— Что все-таки будет с детьми? — спросила Мари. Иешуа держал на весу пластиковый стаканчик с вином, смотрел его на просвет — солнце-то за окном уже встало, работало, светило, — что-то высматривал в плотном рубиновом цвете, может — Галилею свою потерянную высматривал, может — невысокие виноградные кусты, неторопливо спускающиеся с плоско-покатых Голанских высот к серому Генисаретскому озеру… Отвлекся, ответил:

— Не знаю. Плохо будет. Они уже не совсем люди. Они не слышат ничего, кроме вбитого в них набора приказов. Они не чувствуют ни боли, ни холода, ни жары, не говоря уж о каких-то человеческих чувствах — любовь там, обида, радость… Что делать с компьютером, у которого стерли все программы с винчестера, а вписали только одну: выполнять ограниченный набор приказов, да еще с личным паролем пользователя?

— Заменить винчестер, — сказал Крис. — Или попробовать записать другие программы. Пароль, естественно, сломать…

— Легко сказать, — нехорошо, недобро усмехнулся Иешуа. — Сравнение не вполне корректно: мозг — не «винт». И не существует, дорогой Крис, некоего набора кристаллов со стандартным — или даже нестандартным — набором программ, чтобы заполнить ими человеческий мозг и запустить в работу. Вы заметили: там были подростки от десяти до двенадцати лет. Только такой возраст! А почему? Он брал уже достаточно развитых умственно и физически, но еще легко поддающихся влиянию извне. Но двенадцатилетний мальчишка — это уже человек! Он копил свои знания и опыт двенадцать лет. Индивидуально копил, если так можно выразиться. Сам! По году, по месяцу, по дню, по минуте — знания, чувства, впечатления… И все стерто! Так чем заменить эти двенадцать лет, а, Крис? Стандартным набором программ? И что получится? Триста двадцать восемь умных, образованных, воспитанных и вежливых роботов?.. В принципе, этих детей можно оживить, но все равно они останутся инвалидами.

— А вы смогли бы. Учитель?

— Как? — рассердился Иешуа. — Ты что, Крис, не понял? Где я возьму все то, что происходило с ними за десять-двенадцать лет? Восстановить, разбудить память? Ее нет. Она стерта, нечего восстанавливать и негде искать. Как там комп обычно спрашивает: вы уверены, что хотите уничтожить данный файл? И наш дружок Хартман без колебаний отвечал: уверен. И стирал… Можно полностью снять программу Хартмана, но что останется? Чистое поле… Десять-двенадцать лет — не слишком ли поздно начинать учиться жить?..

— Тогда почему вы оставили Хартмана живым и вдобавок позволили ему уйти? — спросила Мари.

И не хотелось ей, и стыдилась она, но слезы сами собой вытекли из глаз, и оставили мокрые дорожки на загорелых под эфиопским солнцем щеках.

— Девочка, — мягко, словно больной, сказал Иешуа, — я врагу не пожелаю судьбы, которую несколько часов назад получил Хартман. Помнишь: я задержался с ним на стадионе?.. Ему сейчас около сорока. Я стер тридцать из них. Он практически даун, девочка. Он может ходить, есть, пить, слышать и слушаться, говорить, но-в пределах возможностей и опыта десятилетнего подростка. Плюс стирание памяти ведет к необратимым побочным явлениям: подросток становится именно дауном, это не фигура речи, а суть. Скорее всего ваши полицейские львы его поймают в ближайшие часы или дни, арестуют, станут судить и даже осудят, если не сочтут психически больным. Но какой в том смысл? Я же сказал: Бог его уже осудил…

— Вы — Бог? — Мари уже не плакала, строго смотрела на Учителя, словно желая понять: кто дал ему право судить от имени Бога.

— Я человек, Мари. Но и вчера и сегодня я — посредник между людьми и Богом. Не сам я присвоил себе эту роль — видимо, Бог избрал меня. Почему именно меня? Не знаю, да и поздно задумываться. Слишком много сделано в прошлой моей жизни. И замечу: когда я был не прав, Бог останавливал меня, такое случалось. Но когда я прав, я могу все, и Бог позволяет мне это все. Я уравнял Хартмана с его жертвами, пусть живет, как они жили в его потусторонней резервации, а дальше — воля и дело людей. Моя миссия завершена…

Солнце вовсю шпарило сквозь грязные стекла окон, жара ощущалась материально, кондиционер в комнате Иешуа фурычил еле-еле, готовился умереть, а открывать окно — значило впустить в жилье непереносимый нормальным здоровым ухом грохот уже вполне проснувшегося и вовсю функционирующего города Нью-Йорка.

Иешуа встал и подошел к окну, прижался лбом к горячему стеклу, смотрел вниз: жизнь внизу бурлила бедная, но разнообразная, смотреть было на что. Но Иешуа, похоже, жизнь ап-тауна не интересовала. Он быстро оторвался от окна, обернулся к тихо сидевшим ученикам, задумчиво спросил, словно продолжая сказанное:

— Только в чем она — моя миссия?

— Не понял, — сказал Крис.

Он и вправду не понял.

И Мари с недоумением смотрела на Учителя.

— Я автоматически повторяю свой путь, пройденный когда-то в землях Израильских. Я лечу людей, я привожу воду в пустыню, я возвращаю пропавших и караю преступников. И спрашиваю себя: зачем я это делаю?..

— По-вашему, людей не надо лечить, пустыне вода не нужна, пропавшие дети уже оплаканы, а преступников покарает суд? — В голосе Мари сквозила если не обида на сомневающегося Учителя — как такое может быть? — то недоумение уж точно.

— Успокойся, девочка, я не собираюсь останавливаться. Просто пора понять очевидное: к сожалению, ваш мир слишком велик и разобщен, чтобы простым набором библейских чудес, даже скорректированных с учетом местных условий, исправить сделанную ошибку…

— Когда и кем сделанную? — перебил Крис.

— Когда?.. Хороший вопрос! Может быть, две тысячи лет назад. Может быть, четыре тысячи. А может, и раньше, много раньше… А кем?.. Не вводи меня во искушение, Крис, я начну думать и надумаю что-нибудь крамольное.

— А то вы и так не думаете…

— К сожалению или к счастью, но — непрерывно. И что-то подсказывает мне, будто нечего нам делать в этом брошенном Богом городе — с одной стороны, а с другой — в городе, где Бог забыт всеми и прочно.

— Ну, не скажите, — засмеялся Крис. — Пожалуй, нет в мире более религиозной страны, чем Америка. Здесь в церкви ходят, как на службу. Каждое воскресенье — как штык. Семьями. Толпами. Легионами!

— Как штык — вполне к слову и к месту. Бог здесь — это Некто, прибитый к кресту. Очень красивый и грустный Некто, прибитый к очень красивому и часто безумно дорогому кресту. Вроде бы — я. Но очень не хочется так считать. Никогда не терпел идолов, и мой Бог в этом вопросе всегда был согласен со мной… А о том, что страна эта — страна лицемеров, я уже говорил, смотрите и слушайте ти-ви… Но пусть живут нью-йоркские идолопоклонники, они — сами по себе, мы сами по себе. И сегодня у нас, вполне допускаю, уже — иная цель… — Он замолчал, замер, уставившись в по-прежнему безмолвный телеэкран за спиной Мари и Криса, увидев там нечто — то ли страшно интересное, то ли просто страшное, потому что глаза его расширились, поголубели даже, будто отразив это страшное. Крис и Мари обернулись, но — поздно: экран уже гнал рекламу жевательной резинки. И Иешуа очнулся от столбняка, сказал с мукой в голосе: — Господи, ты свидетель, как я не хотел этого, но на все воля Твоя… Мари, когда можно будет позвонить и заказать авиабилеты?

Мари глянула на часы:

— Уже можно. А куда мы летим?

— В ад, — ответил Иешуа.

— Занятно, — прокомментировал Крис, — а я-то, дурак, думал, что сегодня мы уже там побывали…

ДЕЙСТВИЕ — 1

ЭПИЗОД — 3

КОЛУМБИЯ, МЕДЕЛЬИН, 2157 год от Р.Х., месяц сентябрь

В баре отеля «Интерконтиненталь» было прохладно, кондиционеры работали на диво исправно, даже ледовые кубики в стаканах с кока-колой перед Иешуа и Мари, казалось, не собирались таять. Кока-кола была ледяной, горькой и вязкой, зубы стыли, хотелось выйти на улицу, в сентябрьское пекло: Иешуа, в отличие от своих спутников, жара не досаждала, он с детства привык к ней, другого климата не ведал, а что до дикой колумбийской влажности, когда рубаха через минуту сама по себе становится мокрой, — так это легче пережить, чем колотун от кондишена. Однако роптать не следовало — они находились в гостях.

За полированным столом в баре они сидели вместе с хозяевами. Хозяева были как здешние, медельинские, так и столичные — из Боготы.

Первый здешний хозяин — внешне симпатичный, явно добрый, с глазами усталого кокера, — настоятель храма Святой Терезы в Медельине отец Педро Ботеро, мексиканец по рождению, выросший в Боготе и получивший кое-какое воспитание и опять же кое-какое образование в сиротском приюте Святого Петра, однако сам выучивший английский, сам освоивший не слишком сложную в Колумбии профессию священника и к своим тридцати пяти получивший собственный приход.

Когда знакомились, говорили о чем-то необязательном, он, к слову, заметил:

— Священник из меня неважный: что взять с самоучки. Но здесь от меня требуются только две вещи: первая, не самая главная — справлять службу, и вторая, основная — уметь выслушать человека. Наверно, я умею…

— С чего это вы взяли? — немедленно поинтересовался бестактный Крис.

— Сколько служу — в меня ни разу не стреляли, — просто ответил отец Педро.

И Крис заткнулся. Аргумент был непонятным, но сильным и оттого убедительным.

Вторым здешним хозяином за столом в баре единственного приличного в Медельине отеля был шеф местной службы безопасности Родригес, которого привел на встречу Марк Ригерт, человек столичный, секретарь американского посольства в Боготе и одновременно — резидент Всемирного Бюро по борьбе с наркотиками. Штаб-квартира Бюро располагалась в Нью-Йорке, отделения оно имело едва ли не во всех странах мира, но уж во всех регионах — это точно, а в странах-производителях наркотиков, вдобавок к официальным представителям Бюро, существовали неофициальные. Неофициальных в таких странах было значительно больше, многие из них сидели под «крышей» разных дипломатических миссий, правительственных или негосударственных организаций, имели достаточно разветвленные сети осведомителей, плели, так сказать, паутину вокруг зловредных наркобаронов: от стран Южной Америки — до Юго-Восточной Азии, не забывая, естественно, страны Азии Средней и Ближнего Востока.

Надо ли говорить, что все, кому следует и не следует, о них в этих странах знали преотлично!..

— Да и хрен с ними, пусть знают, — смеялся Марк, еще в Боготе рассказывая Иешуа и его спутникам о своей работе. — Главное, что до поры я имею некий виртуальный иммунитет, а он позволяет сохранять в относительной тайне мою сеть. И мне спокойно, и люди живы и в безопасности.

— До поры, — повторил тогда Иешуа слова Марка.

— Я же это сказал, — легко подтвердил Марк. — Так ведь мы все существуем на этой земле до поры, вам ли того не знать, уважаемый Мессия. На все воля Божья…

— Он благоволит к умным и осторожным, — сердито заметил Иешуа: не любил, когда собеседники влегкую сваливали все свои земные проблемы на Бога.

— Я работаю в Колумбии шесть лет, — уже серьезно ответил Марк. — И еще работаю, потому что жив и сравнительно здоров. Комментарии требуются?

— Не надо, — простил его Иешуа.

Отец Педро, по сути, повторил его слова, но — о себе. Похоже, что быть живым в Колумбии значило быть умным, профессиональным, талантливым в своем деле — этакий зловещий критерий качества…

Марк Ригерт встретил их в аэропорту Боготы, куда они поздним вечером прибыли рейсовым шаттлом из Нью-Йорка, и отвез в отель «Теквендама» — древний, не раз реставрированный уютный и, как отметила Мари, недорогой.

Встреча с Марком была подготовлена спонтанно, но квалифицированно. Тем утром в Нью-Йорке, когда Иешуа неожиданно решил улетать «по воле Божьей», у него все же хватило терпения здравого смысла выждать еще сутки и пообщаться днем с шефом полиции города, для которого спаситель детей был не просто героем, но уже — дорогим другом, как это всегда случается у американцев: дружба мгновенно и очень ненадолго. Шеф не понял желания Мессии познакомиться на месте с проблемой производства и транспортировки наркотиков, но возражать не стал, более того — столь же по-американски восхитился многогранностью интересов, умению видеть «больные» точки и логично предложил в качестве оной точки Колумбию — ну не лететь же, в самом деле, в Бангкок или Кабул, когда крупное гнездо наркомафии под боком: и чем, скажите, кокаин хуже героина! — свел Иешуа с шефом Нью-Йоркекого отделения Бюро, тоже очередным лучшим другом, а тот без проволочек отправил национального героя Америки с учениками в Боготу — к третьему лучшему другу Марку.

Так — вкратце.

Дальше все тоже летело вкратце, то есть стремительно. Переночевали в Боготе, в «Теквендаме», с раннего утра Марк снял частный вертолет, запихнул в него гостей, сел сам, и через час они уже селились в медельинский «Интерконтиненталь». Через полтора явился местный безопасник Родригес, которому по должности следовало пасти и оберегать американского коллегу, а еще через час — отец Педро Ботеро, просто в транс впавший от возможности быть рядом с Мессией, а узнавший о его прилете по местному ти-ви. Последнее выглядело совсем загадкой: вертолет приземлился на старом военном аэродроме на окраине Медельина, никого из журналистов на месте не оказалось, но вот вам здравствуйте — споро и вполне профессионально выуженная информация о прибытии высоких и нежданных гостей, да еще и подкрепленная любительскими кадрами, показывающими Иешуа и Марка Ригерта, рука об руку шествующими от вертолета к длинному белому гробу на колесах по имени «Chevrolet Suburban», имела в новостях свое законное место. Марка сие не удивило.

— Здесь все всё продают тем, кто платит. Полиции, журналистам, партизанам, мафиози…

— Но те, кого продают, продавцов обычно убивают, — сказал Крис. — Или я что-то не то несу?..

— То, то, — успокоил его Марк. — Во все времена и во всех странах продавец информации рисковал и рискует жизнью. А профессия живет и процветает: интересно, захватывает, адреналинчик в крови играет, а главное — деньги больно легкие…

Неотвратимо подкатывало время обеда, все названные выше персонажи со странной закономерностью оказались в отеле именно в предобеденный час, посему Марк взял инициативу на себя, заказал в ресторане стол и до обеда предложил выпить аперитив на деньги налогоплательщиков. Кому — кока-кола, кому — «Jack Daniels», кому — «Cuba Libre», а отец Педро вообще ото всего отказался, сидел-помалкивал, бурил глазами Иешуа. Фанател помаленьку.

Ни Марк, ни Родригес, ни тем более священник не знали точно, зачем Иешуа со товарищи примчался в Медельин сразу после акции по разгрому секты «Мир детей», прославившей его буквально на весь цивилизованный и не очень мир. Третий день пошел, а телевизоры не прекращали повторять кадры спасения детей, обличительную проповедь Иешуа, а теперь уже пошли интервью врачей и родителей, первые из которых пока не понимали, что стряслось с психикой и разумом спасенных, а вторые тоже не понимали, но все еще пребывали в состоянии щенячьего восторга. И оставаться бы, по житейской логике, Спасителю на месте спасения, помогать врачам, утешать родителей, исцелять детишек, а он вон понесся к черту на рога, действительно — в ад, как заявил ученикам, и какая цель у него — полная непонятка. Ну, не турист же он и не борец-общественник. Там, где он появляется, обязательно происходит нечто: вот вам Париж с кубковым матчем, вот вам Эфиопия с полноводными реками, вот вам Нью-Йорк с древом познания добра и зла, значит, и Колумбия не должна стать исключением, поэтому смысл возможного колумбийского нечто все с разной степенью нетерпения и бестактности пытались прояснить.

А Иешуа никому ничего прояснять не собирался. Ему, как и журналистам, полиции, партизанам и мафиози, позарез требовалась информация, платить за нее он не умел, в жизни не приходилось, посему вытаскивал ее из собеседников со странной непоследовательностью, перескакивая с темы на тему.

— Что такое кока? — спрашивал, например, он.

— Кто такие партизаны? — неожиданно швыряло его в политику.

— Какую долю в экономике стран-производителей занимает экспорт наркотиков? — совсем уж бестактный вопрос.

И так далее. Но все безропотно отвечали, сами себе изумляясь — этой вот безропотности как раз и изумлялись.

Кока, терпеливо вели ликбез, — это растение, кустарник, цветущий, низкий, из листьев которого добывается кокаин, со времен древних инков известный наркотик, в чистом виде чрезвычайно сильный и эффективный, его можно есть, нюхать, вводить внутривенно, после чего он весьма стимулирует активность симпатической ветви нервной системы, учащает пульс, дыхание, повышает кровяное давление и температуру тела, поднимает настроение, улучшает физическую выносливость, вообще повышает сопротивляемость организма к усталости, а кроме того, обладает анорексическим действием, то есть подавляет аппетит, и так далее, и так далее. И вот такой он славный, этот кокаин, такой всемогущий, только есть, как вы поняли, «но». Первое «но» — он развивает сильную толерантность к себе, то есть требует постоянного увеличения дозы для получения вышеназванных эффектов. Второе «но» — вызывает сильнейшую зависимость от себя и, как следствие, абстинентные синдромы, преодолеть которые очень трудно, поэтому люди, «севшие на иглу», в большинстве своем с нее не слезают и кончают плохо. Не по-божески кончают…

Партизаны, в свой черед поясняли хозяева, — это самостоятельно организовавшиеся группировки вооруженных людей, в основном — крестьян, которые безжалостно и бесстрашно защищают неизвестно что: как от государства, так и от наркомафии. А также себя друг от друга. При этом они — в зависимости от конъюнктуры событий — могут принимать то сторону государства, сторону наркомафии. Вся эта идиотская, необъявленная гражданская война тянется уже лет двести, не прекращается, не стихает, приносит кучу убытков экономике страны…

Еще вопрос — очень неудобный, практически бестактный. Но отвечаем, поскольку уважение к вопрошаемому — безгранично. Какую долю составляет экспорт наркотиков в вышеназванной экономике страны, подсчитать сложно, потому что конкретно экономика страны здесь не очень при чем, а вот экономика международных наркокартелей весьма зависит от экспорта коки из Колумбии, Перу, Эквадора. Но кто владеет точными данными об экономике наркокартелей? Только их финансисты, отвечающие за движение финансовых потоков — бурных, как колумбийские горные реки… И так далее, только многословнее и дольше. Когда перешли к обеденному столу, Иешуа заявил:

— Я хочу посмотреть на плантации, я хочу побывать в местах, где производят наркотик, я хочу познакомиться и поговорить с теми, кто держит этот бизнес.

— Невозможно! — сразу вскричал чрезвычайно взволнованный Родригес.

— Посмотреть — пожалуй, — Марк был менее категоричен, — а вот познакомиться — вряд ли. Я, дорогой Иешуа, сам ни с кем из них чести не имел…

— Я бы мог попробовать созвониться… — подал голос молчавший до сих пор отец Педро.

И все на него сразу посмотрели, кто — с изумлением, кто — с надеждой, а он засмущался, покраснел сквозь загар, потупил черные кокеровские глаза, уткнулся в меню и умолк.

И стало непонятно: то ли поверить ему, фантазеру этакому, то ли плюнуть и выполнять возможное.

А за обедом говорили о пустом: о погоде, о местных достопримечательностях, о колумбийской кухне. А что кухня? Только Мари и морщилась, привыкшая в своей Франции к кулинарным изыскам, а остальные — особенно неприхотливый Иешуа — с удовольствием уминали и горячий ариако — куриный суп с авокадо и сливками, и кашу из кукурузной муки, пили мексиканскую желтую взрывоопасную текилу и непременную кока-колу, про которую Марк не преминул пошутить:

— Все, что с кокой, у нас в Колумбии свято.

А отец Педро посреди обеда куда-то исчез, отсутствовал минут двадцать, а когда появился вновь, то сказал тихонько — так, чтобы Мессия услышал. Но услышали все.

— Я договорился, — вот что он сказал. — Завтра в шесть утра сеньор Гонсалес пришлет за вами машины. Он преисполнен радости и благоговения от счастья познакомиться с человеком, которому поклоняется с детства.

Сказал и уткнулся в кашу.

А Родригес икнул и резко дернул стаканчик текилы, смачно закусив лимоном.

А Марк очень внимательно смотрел на падре, как будто впервые его увидел, и что-то про себя прикидывал — не исключено, план агентурной разработки святого отца. Дело есть дело, оно должно мастера бояться даже в сонное обеденное время.

И только Иешуа, все прекрасно понявший, заметил походя:

— Успокойтесь, Марк. Отец Педро — хороший и добрый человек, таких, полагаю, немного в католической церкви. Он же сам поведал: в него даже не стреляли ни разу. Такое бывает в ваших краях?

— Чтоб не попадали — бывает, — сказал Марк, — а чтоб не стреляли… В меня, например, и стреляли, и машину взрывали, и гранату в окно кидали… Работа такая…

— А у него другая работа, — Иешуа снова взялся за ложку: ему нравилась каша из кукурузы, — и он ее, как я понимаю, делает единственно верно: не выделяет никого из своей паствы, ни черных, ни белых, ни тех, кто стреляет, ни тех, в кого стреляют. Сказано: «Уповай на Господа и делай добро; живи на земле и храни истину». Так, Педро? Ты ведь хорошо хранишь истину?

— Не знаю, Учитель мой, не мне судить о том…

— А те, кто слушает тебя и верит тебе, знают, что хорошо. Чистого душою грязь не коснется, а судить смертных — не дело пастыря, но единственно — Бога. Придет время — смерть будет пасти их всех, но время это скрыто от нас. Занятно, что это понимает простой приходской священник, справляющий службу Господу на краю земли, и не хотят понять высокие церковные иерархи, у которых отними право судить и наказывать — так они с ума сойдут от обиды… Спасибо тебе, Педро, мне легко с тобой рядом. Коли захочешь, пойдешь со мной дальше, я буду рад.

— Захочу, Учитель!

— Не спеши, — улыбнулся Иешуа порывистой поспешности немолодого, в сущности, человека, не очень образованного, не много видевшего на пути своем. Не спеши, — повторил, — нам с тобой и здесь многое предстоит увидеть, понять и сделать.

Зря он это сказал.

Насторожился Родригес. Обеспокоился Марк.

Крис вспомнил, что говорил Марк еще в Боготе: ни в Медельине, ни в Кали нет ни одного человека — будь он чиновником, полицейским или просто крестьянином, — который не получал бы денег от картеля. Когда-то картелей было два: отдельно — Медельинский, отдельно — Кали. Теперь, объединившись, они давно основали транснациональную корпорацию, монополизировав производство и распространение наркотиков в обеих Америках. Имел ли Марк в виду себя самого? Крис не знал. Может, и не имел: все-таки он — американец, сотрудник Бюро, а там, слышал Крис, достаточно жестко работает служба внутренних расследований. Продаться по мелочи — себе дороже. Правда, можно и по-крупному… Но ладно Марк! А уж Родригес точно — человек картеля, об этом Марк сам говорил, хотя и не отрицал возможности толкового сотрудничества с ним. Говорил: я же сотрудничаю и доволен; а ему так и так приходится работать на две стороны, иначе не выжить, и наркобоссы это тоже понимают, они снисходительны к людям, обремененным присягой…

— Кто такой этот сеньор Гонсалес? — спросил Иешуа.

— Большой человек, — засмеялся Марк, но почему-то несколько натянуто засмеялся, что-то его беспокоило. — Висенте Руис Гонсалес. Официально — второй президент Мега-корпорации, лидер Движения национального достоинства, почетный сенатор. Неофициально — второй человек в картеле, который и есть Мега-корпорация, а еще — сотни подпольных структур. По сути — хозяин наркобизнеса на северо-западе Южной Америки.

— Ну, не надо так, — мягко заметил Родригес. — Доказательств-то, увы, нет…

— У вас нет, вам и увы, — обозлился Марк. — А в Бюро их — выше крыши! Да хрен ли толку? Он же у вас и вправду хозяин жизни: хочет — подарит, хочет отберет. Предъяви мы доказательства — вы его отдадите?

— У него — иммунитет…

— Вот-вот. Он и сенатор, и лидер политического движения, и миллиардер, и благотворитель, и отец родной всем сирым и обездоленным. А руки у него в чем?

— Ну-ну, Марк, кончайте горячку, — успокаивающе сказал Родригес: ему не хотелось скандала. — Руки у сеньора Гонсалеса хорошо ухоженны и пахнут дорогим парфюмом. Вот и падре подтвердит.

— Не я ему руки целовал, а он мне, — спокойно сказал отец Педро.

— Интересно бы узнать: где такая идиллия имела место? — все никак не успокаивался Марк.

— В храме, господин, и нигде больше…

Иешуа встал.

— Спасибо за обед. Простите меня за поспешность, но мне надо подготовиться к встрече, подумать, посоветоваться. Педро, хорошо бы вы остались, если нет неотложных дел, хотелось бы задать вам несколько вопросов. С вами, Марк, мы созвонимся чуть позже: вы же остановились в этом отеле, да?.. К вам тоже будут вопросы и просьба. Спасибо, сеньор Родригес, за компанию, было приятно познакомиться. Полагаю, мы еще увидимся.

Раздал всем сестрам по серьгам, повернулся и ушел к лифтам. Не хочет больше слушать местные ведомственные перепалки — до свидания. Политесы — это не его стихия.

А Марк, тоже поднявшись из-за стола и подзывая жестом официанта со счетом за обед, спросил у падре:

— Как я понимаю, мне не найдется места в вашей компании? Я имею в виду завтра…

— Извините, сеньор Ригерт. — Отец Педро выглядел таким виноватым, что Мари захотелось его пожалеть: погладить по жестким черным волосам, заплетенным на затылке в косичку, потрепать по плечу. — Сеньор Гонсалес согласился встретиться только с Мессией и его учениками. Он слышал о них и видел передачу по ти-ви об избавлении детей из дьявольского плена. Сеньор Гонсалес очень набожный человек, но он редко встречается с незнакомцами. Тут просто случай такой…

— Я понимаю, — расстроенно сказал Марк.

Он и вправду понимал, что король колумбийской мафии его не только не примет — безжалостно переедет своим «хаммером», если увидит на пути. Да и ему, крупному сотруднику Бюро, не след лезть в самое логово: чего там делать? Если не арестовывать международного преступника, то и разговаривать не о чем. Но обидно было — чисто по-человечески.

Что не упустил заметить и отметить хитрый Родригес.

— Не унывайте, Марк. — Он похлопал Ригерта по плечу. — Даст Бог наговоритесь еще, когда Гонсалеса арестуют и интернируют в Штаты. Правда, сдается мне, что Бог пока — на его стороне… — И он кивнул в сторону отца Педро, тоже спешащего к лифтам вместе с Мари и Крисом.

— Наговорюсь, не сомневайтесь… — глупо сказал, по-детски, но не нашелся — что поделаешь.

С каждым случается…

Иешуа беседовал с отцом Педро долго, почти два часа, и один на один. Даже Мари с Крисом не пустил в номер. Падре ушел счастливый и просветленный, как заметила Мари, коротающая время в холле за бокалом мартини. Она не очень понимала, что значит «просветленный», но отец Педро прямо-таки парил над мраморным полом, легко подметал его черной сутаной, а черные глаза его странно горели, будто Иешуа во время беседы вкрутил туда пару лампочек от карманного фонаря.

Коли Педро ушел, Мари сочла для себя возможным подняться на этаж и позвонить в номер к Учителю. Там уже были Крис и Марк.

Иещуа сердито сказал Мари:

— Где тебя носит? Я звонил в номер — пусто.

Мари не оправдывалась, села в кресло, стала слушать. Обсуждали меры безопасности, которые не волновали Иешуа, но весьма беспокоили Марка и Криса.

— Возьмете радио, — говорил Марк, — Крис возьмет, вы не хотите мараться не марайтесь. Я буду держать наготове вертолеты и людей.

— Зачем? — спрашивал Иешуа терпеливо.

— Я не верю ни вашему святоше, ни тем более Гонсалесу.

— Напрасно. Педро — чистый человек, можете мне поверить. А Гонсалес… Что он мне может сделать?

— Например, убить.

— Зачем? Окотитесь, Марк, Гонсалесу просто-напросто любопытно пообщаться с тем, кого называют Иисусом Христом. Педро сказал: он очень набожен. Для набожного католика встреча с Сыном Божьим — представляете, Марк!.. Нет, нам там ничего не грозит. И потом, я всегда могу защитить себя и своих друзей.

— От автоматов?

— От чего угодно.

— Ах да, я ж забыл: Эфиопия, Нью-Йорк… Но послушайте, Учитель, я по службе не имею права рисковать человеком, который прилетел ко мне по рекомендации моего босса. Согласитесь с этим и возьмите радио.

— Давайте, — вмешался в бессмысленный спор Крис, — я возьму. Только нас там для начала обыщут и найдут все ваши радиопримочки. Вы еще предложите нам пару «глоков»…

Сошлись на трех микростанциях, которые Марк собирался поутру вживить в одежду гостей. Уверил:

— Они сами себя экранируют. Найти их вряд ли можно…

— Как быть с Родригесом? — спросил Крис.

— А что Родригес? — удивился Марк. — До Гонсалеса ему — как до Бога. Что тот решил, для Родригеса — истина в последней инстанции. Ну, пошлет в Боготу донесение о вашей встрече, это по правилам, пошлет и ляжет спать. Гонсалес нормальный служака нашим и вашим, обычная история в Колумбии. Хорошо хоть не мешает работать…

На том и разошлись спать.

А ровно в шесть утра, пока солнце еще не было горячим, как раскаленная сковорода, пока еще дул с гор ночной ветерок, отправились в путь на двух «хаммерах», пунктуально присланных Гонсалесом, на двух могучих пожирателях дорог, road gluttons, выкрашенных по местной тропической моде в белый цвет: Иешуа и Мари — в одной машине, Крис и отец Педро — во второй. Сопровождающих было тоже двое — здоровенные индейцы в полотняных грязно-белых штанах, в просторных рубахах навыпуск. И — никакого оружия на первый взгляд. Хотя, быть может, оно было скрыто как раз под рубахами.

Индейцы молча поклонились Иешуа и отцу Педро, одинаково низко поклонились, не разделяя для себя реального и хорошо зна-емого местного священника и неведомого Мессию, как говорят — Сына Божьего. Гость — это серьезно, необходимо блюсти вежливость, а падре — это близкий человек, издавна уважаемый. Народу на Пласа де ля Либертад в этот час было мало, отъезд прошел практически незаметно, только Марк Ригерт снимал его из окна своего номера, а звук писали радиомикрофоны, тщательно и хитро вшитые в одежду всех троих путешественников.

Ехали по вполне приличной дороге на юг от Медельина в сторону Ла-Эстрельи. С одной стороны дорогу сжимали рыжие горы, с другой — деревья, но ни те, ни другие не посягали на ее ровное полимерное полотно.

— Интересно, давно существует трасса? — вроде бы в никуда задала вопрос Мари.

И сопровождающий их индеец неожиданно ответил на скверном английском:

— Два года. Дорога идет до Боготы и дальше — в Кали. Ездить приходится часто, сеньор Гонсалес не любит летать.

— Сеньор Гонсалес построил дорогу для себя? — не отставала Мари, вежливо перейдя на испанский.

— Для всех, — уже по-испански пояснил индеец. — За проезд по ней не берут денег, а пользуются ею все, у кого есть транспорт. Сеньор Гонсалес считает, что благосостояние страны можно определить по тому, какие у нее дороги. В Колумбии теперь много хороших дорог.

И умолк. Вежливо уел нахальную иностранку.

Иешуа положил ладонь на руку Мари: помолчи, мол. Она замолчала. И терпела до самого финиша, когда свернули с основной трассы вправо — на такое же хорошее шоссе, через пяток километров упершееся в шлагбаум с вышкой на обочине и с колючкой Бруно, тянущейся по верху бетонного, чужеродно смотрящегося здесь забора, в лес — вправо и влево. На вышке торчали два стража, вооруженные крупнокалиберным пулеметом Томпсона, а внизу машины встречал целый взвод одетых в камуфляжную форму бойцов с тяжелыми «ингремами».

Индеец высунулся в окно, что-то сказал встречающим на незнакомом языке, старший из них ответил, махнул рукой. Тут же подкатили большое горизонтальное зеркало на колесах, оснащенное датчиками, подсунули его под днище первого «хаммера», потом — второго, старший опять что-то сказал, опять махнул рукой, шлагбаум взлетел вверх, и машины помчались дальше.

— Магдалена-Торрес, — почтительно произнес индеец. — Резиденция сеньора Гонсалеса.

Приняли к сведению. Пока никакой резиденции видно не было — джунгли и джунгли. Но минут через пять «хаммеры» вырвались из полутьмы леса на залитое солнцем пространство, которое оказалось гигантским стриженым газоном, буквально — огромным полем для гольфа, холмистым, с флажками, обозначающими лунки, с забытым электрокаром на горке, с живописно бегущей дорогой, повторяющей рельеф местности, явно вырубленной в джунглях, явно созданной рукотворно. И Мари ошалело подумала: сколько ж труда вложено в смешную и довольно вздорную идею создать кусочек Англии посреди колумбийского тропического леса!

А на тоже рукотворной горке виден был розово-белый дом о трех этажах, этакое милое швейцарское шале, помещенное на кусочек Англии посреди Колумбии, а вокруг него росли стриженные под бобрик кусты, цвели розы, пели птицы, на высокой мачте перед домом ветер легко трепал желто-сине-красный колумбийский флаг и ниже — еще один: голубой с золотым гербом посередине. Скорее всего хозяйский.

«Хаммеры» промчались по дороге мимо стриженых кустов, выскочили на совсем не крохотную площадь, разбитую перед шале — с фонтаном посередине, с мраморными белыми статуями — что твой фонтан Треви в Риме. Он фуговал метров на десять в небо, мелкие струи постреливали по периметру, а на мраморных ступенях дома стоял невысокий поджарый человек, седой, коротко стриженный, в таких же белых полотняных брюках, как у индейцев-провожатых — только в чистых и аккуратно отглаженных, в такой же свободной рубахе, в сандалиях, приветливо махал рукой, улыбался, дымил гигантской сигарой, а рядом стояли две женщины: одна постарше, другая — совсем юная, одетые в одинаковые белые платья до полу и в немыслимо широкополые шляпы с немыслимыми же цветами на полях. А ступенькой ниже сидел юный колумбийский гражданин лет семи, ковырял в носу одной рукой, а другой держал мороженое на палочке, которое не забывал лизать.

Идиллия. Голсуорси, «Сага о Форсайтах». Тургенев, «Дворянское гнездо». Или территориально и тематически ближе: Маркес, «Осень патриарха».

— Прибыли, — сказал индеец, выпрыгнул наружу и открыл гостям дверь.

ДЕЙСТВИЕ — 1

ЭПИЗОД — 3

КОЛУМБИЯ, МАГДАЛЕНА-ТОРРЕС, 2157 год от Р.Х., месяц сентябрь

(Продолжение)

Висенте Руис Гонсалес, Очень Большой Человек — будем считать это титулом или званием! — лично спустился со ступеней своего швейцарско-колумбийского шале, чтобы приложиться к руке Иисуса Христа, Сына Божьего, вздумавшего посетить душную южноамериканскую глухомань, задрипанную, по меркам любого исторического периода, Колумбию, где из всех природных богатств в завидном товарном количестве произрастали только колумбийские песо, ко времени жатвы превращавшиеся в американские доллары. Висенте Руис Гонсалес, Очень Большой Человек, был замечательным селекционером, на чьих полях эта любимая человечеством культура колосилась и цвела вне зависимости от погоды. И вот ведь забавный курьез: как все Очень Большие Люди, Висенте Руис Гонсалес подспудно, где-то, быть может, на уровне поджелудочной железы, ощущал смутное беспокойство, необъяснимое с точки зрения здравого смысла, не говоря уж о научных объяснениях, которое выливалось в красивую показную набожность, сопровождающуюся точно отмеренной благотворительной щедростью.

Короче, Гонсалес старательно верил в Бога, в Его Сына, в Божью Матерь, и явление в мир как раз Сына Божьего — будь он трижды самозванцем, как до сих пор, несмотря на зримые и полезные чудеса, считали многие Очень Большие Люди, стало для Гонсалеса счастливой возможностью лично доказать свою преданность Божественной Семье. Тем более что милое криминальное понятие «семья», который век гуляющее по странам и народам, не миновало и Колумбию — с ее типично латинской приверженностью к династийным связям. Так было и так продолжалось ныне. Семья Гонсалесов. Семья Фуэнтес — это, как уже знал Иешуа, первый человек в картеле, Анхель Сесар Фуэнтес. Семья Норенья — это был президент страны, но у него тоже имелась семья, члены которой славно исполняли разные государственные обязанности. И, наконец, семья Иешуа Назаретянина, Иисуса Христа, самая известная и самая чтимая из известных и чтимых в Колумбии. И кому какая разница, что папа у Иешуа был простым плотником, мама, как теперь пишут, домохозяйкой, социальное происхождение, как видите, подкачало! Повторим: кто об этом помнит? Важно не реальное происхождение, а декларированное «городу и миру». Какое оно у Иисуса? Вот-вот… А если вспоминать давнее и прочно забытое, то Висенте-Руис был когда-то пятым сыном в полунищей семейке крестьянина из ближних окрестностей дыры по имени Ярумаль, первый раз сел за разбой, когда ему стукнуло пятнадцать, потом еще и еще, но теперь-то он сенатор, блин, лидер партии! И портрет старого, давно, слава богу, покойного папы Гонсалеса, висящий в гостевом зале шале над камином из белого мрамора, представлял гостям благородного предка, этакого седовласого и седоусого ранчеро, если и не богатого, то состоятельного настолько, чтобы воспитать сына в лучших традициях лучших южноамериканских семей. Портрет был и вправду хорош.

— Это Эль Кано? — спросила Мари, увидев работу. Кто такой Эль Кано, ни Иешуа, ни Крис не ведали, как не ведали о столь глубоких познаниях девушки в современной южноамериканской живописи, зато хозяева мгновенно оценили приятную для них искусствоведческую эрудицию гостьи, сеньор Гонсалес прямо-таки расплылся в улыбке:

— Он самый. Мировая знаменитость! Оказал мне высокую честь. Он соблаговолил написать также мой портрет, портреты моей жены и детей.

— Дорогое удовольствие, — заметила Мари, зная, по-видимому, во что ценит свой труд мировая знаменитость.

— Что не сделаешь для сохранения семейных традиций, — уклончиво и малопонятно отговорился хозяин. — Память — она дороже любых денег…

И тут до странности некуртуазно, не в струю плавно потекшей светской беседы повел себя Иешуа, представитель славной семьи плотников из Назарета.

— Давайте прекратим пустые разговоры, — сказал он. — Я ничего не понимаю в живописи и не могу, сеньор Гонсалес, оценить ваше приобретение. Уж извините. Я просил падре Педро… — туг он на миг запнулся, впервые осознав забавность сочетания слова и имени, но — только на миг, — …устроить нашу встречу, чтобы я мог получить более-менее внятные ответы на интересующие меня сегодня вопросы. Иными словами — понять, как устроен наркобизнес. Пусть — в общих чертах…

Молчание повисло ощутимо. В таких случаях обычно вспоминают ангела, который куда-то тихо пролетел.

Впрочем, реакция на ангела была разной.

Падре Педро — действительно, специально не придумаешь! — мучительно покраснел, глаза его выразили неподдельное и огромное чувство вины, замешенное на чувстве стыда и чувстве негодования. Этакая гремучая смесь, не взрывающаяся, впрочем.

Крис укоризненно посмотрел на Учителя: ну да, ну, все правда, но зачем же рубить с размаху? Зачем же говорить вору, чти он вор, если тебе от него что-то нужно? Ведь выгонят сейчас, и никаких ответов никто не получит…

Мари просто улыбалась: ей-то как раз нравилась бесхитростная на вид прямота Учителя. Хотя тот, кто внутри, вел себя нервно: что-то чувствовал, что-то подозревал, но пока не понимал — что именно…

А Гонсалес ничем не показал, что гость совершил, как утверждают французы, faux pas, то есть бестактность. Он мельком глянул на падре, потом на Мари, тоже улыбнулся — еле-еле, краешками губ, — и сказал мягко, почти интимно:

— Вряд ли я могу быть вам полезен, Мессия. Боюсь, что падре кое-что недопонял… И, кстати, зачем вам эта информация, тем более — в общих чертах? В таком виде она имеется в любой книге про наркобизнес, которых за последние два столетия появилось прорва. Даже в моей библиотеке можно какие-то найти… Приказать?

— Не надо, — ответил Иешуа. — Я все же уверен, что именно вы поможете мне. Не стоит лукавить. Я знаю, кто вы, и не падре рассказал мне о том. Он просто добрый человек и считает вас тоже добрым и благородным. Он всех считает добрыми и благородными. Его право. Но мне это право не подходит. Поверьте, сеньор Гонсалес, в моих силах — усадить вас на кресло, зафиксировать на минутку и насильно считать всю нужную мне информацию. И ненужную тоже — вообще всю, которую вы накопили за жизнь! И ваши воины не сумеют мне помешать: они полежат тихонько в ваших красивых кустах в парке и в вашем красивом лесу, пока я не покину поместье. Но я не хочу насильно. Я пришел не с войной, но с миром. Я даже готов выпить с вами вина, если оно найдется в доме, — хотя Чили неподалеку, а там, я знаю, делают хорошие вина, — и поднять тост за упокой вашего отца, — он кивнул в сторону портрета, — и за здравие вашей прелестной семьи. Соглашайтесь, сеньор Гонсалес. Хотя… Я не стану лгать, утверждая, что вы совсем ничем не рискуете. Все может статься. Жизнь покажет. Но обещаю: о моих возможных действиях вы узнаете первым. Информация в обмен на информацию. Справедливо?..

Гонсалес молчал. Вышеуказанный тихий ангел летал туда-сюда, благо холл в доме хозяина был достаточен и для полетов ангелов.

— Вы смелый человек, Мессия, — сказал наконец Гонсалес. Мягкое, плюшевое, улыбчивое лицо его стало жестким и каменным, Хотя улыбка не исчезла, все еще жила на губах, но какой-то подчиненной жизнью, словно ее нищенкой, из милости пустили на этот красно-коричневый, как колумбийские Кордильеры, камень лица.

— Отнюдь нет, — не согласился Иешуа. Вот у него улыбка прямо-таки хозяйничала на лице. — Я не смелый, вы употребили неверный и обидный термин. Одобрение смелости подразумевает возможное наличие трусости, а я лишен и того и другого. Что вы можете сделать мне? Убить? Вряд ли получится: мне не страшны людские средства уничтожения себе подобных. Пытать? Во-первых, это глупо: я умею не чувствовать боли. А во-вторых, вам меня не взять. Я уйду, когда захочу, и пройду сквозь любые препоны. И сумею защитить моих друзей — это, к слову, о возможном шантаже…

— Однажды вы все-таки позволили себя убить, — сказал Гонсалес.

Они стояли друг против друга: один большой и сильный, a другой маленький, немолодой и внешне совсем не страшный. И разговор шел спокойно, на полутонах. Идиллия…

— Было, — засмеялся Иешуа. — Но вы правы: именно позволил. Для того чтобы воскреснуть и вознестись и, к сожалению, породить весь тот бардак, который вы называете Святой Церковью. Хотелось бы попытаться исправить слом в Истории. Поможете?

Он употребил термин своего учителя и Апостола — Петра, термин его Службы Времени, целью существования которой и было единственно исправление в Истории сломав. Представьте, что бросок во времени показал страшное: отец и мать… кого?.. ну, например, великого Леонардо не встретились и великий не родился. Как это изменит Историю? Трудно просчитать, легче исправить этот слом в ней, легче послать в прошлое одного из пятнадцати Мастеров Службы и сделать так, чтобы родители встретились, а Леонардо родился. Очень конкретный и точный термин — слом, а Иешуа употребил его не по отношению к факту, а вообще — к Истории в целом и к истории Церкви в частности. Он имел в виду, что она, хрупкая История, просто сломалась, когда он, Иисус Христос, вознесся и покинул землю, а неумные, неопытные, недобросовестные, наконец, ученики, начали корежить задуманное и заложенное в фундамент Христом и все городить по-своему.

Но кто бы возражал против такого употребления профессионального термина? Петра — чтобы возмутиться и поправить — рядом с Иешуа не случилось.

И Гонсалес так же понял. Сказал, усаживаясь в кожаное кресло перед камином и приглашая остальных — кресел и диванов вокруг хватало:

— Вам виднее, Мессия, но я-то, грешный, не вижу, что сломано в нашей Церкви. Она для меня нерушима и свята. В чем я смогу вам помочь? Вы хотите знать все про наркобизнес, как его называют журналисты? Но зачем вам эти знания? Чем они помогут вам?.. Ну, хорошо, я действительно имею отношение к этому бизнесу, я знаю его подробности. Но боюсь, что мы по-разному смотрим на его суть. Для вас он — преступление против людей. Для меня — просто бизнес, во-первых, и посильная помощь людям, во-вторых… Погодите, не перебивайте, я знаю, что вы хотите возразить… Да-да, помощь людям! Не всем. Всем наркотики не требуются. Они нужны слабым, боящимся, страдающим, больным. Они — мир для них. Пусть иллюзорный, пусть в итоге конечный, но до конца — счастливый и бестревожный… Вы бывали в Диснейленде?.. Не бывали… Там полно сумасшедших аттракционов, и цель едва ли не всех — напугать человека, вызвать бешеный приток адреналина в кровь, создать иллюзию того, что он, человек аттракционе, находится на грани аварии, на краю гибели. Но это всего лишь иллюзия, поскольку у каждого есть просчитанная страховка: то ли ремень безопасности, то ли решетка, закрывающая кабинку, то ли еще что-то. Бывает, конечно, что ремень рвется, а решетка откидывается на лету. Что ж, даже на аттракционах живет риск — минимальный, а все же!.. А что такое жизнь на земле? Тот же аттракцион, только страховок — никаких, и не для тела страховок — для души, и риск огромен, тем более что аттракцион под названием «Жизнь» очень стар и изношен. Сколько он существует? По Библии — шесть тысячелетий. А по Дарвину — и того больше…

— И наркотики, по-вашему, это страховка? — спросила Мари.

— Ни в коем случае! Никакой страховки нет и быть не может. Разве что деньги, но и они не спасают душу… Наркотики — это возможность для человека забыть, что он крутится на «чертовом колесе», и получить покой и тишину. В Диснейленде все просто: не хочешь крутиться — не покупай билет, сиди на лавочке, лижи мороженое. А в жизни с колеса не слезешь. И только наркотики дают человеку спасительную иллюзию покоя. Тому, естественно, дают, кто в ней нуждается…

И опять Мари вмешалась, потому что Иешуа слушал и молчал, не пытался прервать монолог хозяина.

— А то вы не вербуете все новых и новых нуждающихся…

И опять хозяин знал ответ:

— Вербуем? Ох, никого я не вербую, я слишком далек от этого, не мое это, не мое… Но кто-то там далеко от меня — да, вербует. Но ведь вас он не завербовал, а, девушка? И вот юного чернокожего сеньора — тоже. И еще миллионы и миллионы незавербованных — почему? Да потому что завербовать, как вы выражаетесь, можно только тех, кто этого хочет сам. Иначе — кто нуждается в иллюзии, как бы он того ни скрывал от себя…

— А почему дамы стоят? — вдруг спросил Иешуа. — И почему нет вина? Или его вообще нет?

— Ох, простите меня, простите, — заволновался Гонсалес. Хлопнул в ладоши. Тут же в дверях появился человек в белых штанах и просторной рубахе (форма здесь, что ли, такая?). — Мигуэль! Вино, фрукты, сок гостям — быстро… И что там у тебя с обедом?

— Все в порядке, патрон, все будет вовремя.

— Выполняй… — И к дамам, как назвал их Иешуа: — Можете присесть вместе с нами. Позвольте представить: моя жена Инее, моя дочь Соледад, а сын… — Сына давно не было. Сбежал с мороженым на свободу. — Сын еще мал, чтобы понять, кто почтил визитом наш дом, простите ему бегство…

И жена Инее, и дочь Соледад последовательно, прежде чем сесть на краешки кресел, припали губами сначала к руке Иешуа, потом — к руке Педро. Иешуа чуть заметно поморщился, Педро принял поцелуй как должное.

— Рад встретить в сердце тропического леса столь милых дам, — сказал Иешуа, и Мари с удивлением на него посмотрела: откуда он выудил такой великосветский оборот? А Иешуа уже к хозяину обратился — с похожим недоумением: — Вы не производите впечатления полуграмотного крестьянина, сменившего когда-то мотыгу на кольт. А ведь так оно и было, верно?.. Откуда способность к элоквенции, сеньор Гонсалес?

Провокация, конечно! Не знал Гонсалес такого богатого слова, как элоквенция. Но природная сметка просто-напросто не позволила ему в том признаться.

— Природа, Мессия. Она у нас очень богата, вы видели и еще уввдите. А мы, человеки, — часть природы, плоть и кровь ее. И ведь говорится в Первом послании Апостола Павла к коринфянам: «Не сама ли природа учит вас…» Сама, сама… А что, заметно?

Что заметно — Иешуа не понял или не захотел понять. Сказал задумчиво:

— Читал я это послание. Цитата, правда, не очень к месту, там природа учит всего лишь, что растить волосы — это бесчестье для мужа, да и сомнителен мне этот Павел. Кто такой?.. Но тем не менее ваше объяснение я принял. И впрямь: природа ваша лучше иного университета.

— У сеньора Гонсалеса очень большая библиотека, — встрял в разговор святой отец. — Он позволяет мне пользоваться ею, и я, честно признаться, злоупотребляю позволением: в наших краях с Лигами плохо…

— Не то что с кокой… — эдак в сторону, словно про себя, буркнул Крис.

И туг же поймал приказ Учителя:

«Сиди и молчи. Придет пора — дам сигнал. Еще успеешь подраться…»

А сам вслух заметил:

— Полагаю, падре, вы — единственный, кто запоем читает книги из библиотеки сеньора Гонсалеса… Ах нет, прошу прощения, юная сеньорита, — это он, сообразили Мари и Крис, услыхал что-то возмущенное в мыслях девушки Соледад, конечно же вы тоже читаете… Но папа — это, как уже сказано, природа — в первую очередь. А книги — это лишь гарнир, да и то лишь в последнее время… В самом деле, сеньор, вглядываясь в ваше бурливое прошлое, нельзя с долей уважения не отметить, что вы — способный ученик. Вы умеете слушать и учиться. У вас прекрасная память, до сих пор прекрасная, несмотря на тонны выпитой текилы. А ведь было, было кого слушать!.. Помните профессора Джордана из Калифорнийского университета? Сколько вы его держали в своей лаборатории в Рио-Вигадо? Полтора года?.. Да, больше он не выдержал: климат, жуткие условия быта, дерьмовая еда, порой — побои… Но ведь успел поставить и отладить вам процесс получения чистого кокаина из листьев коки, дешевый процесс, надежный. И вас многому научил, ах как многому, вы же теперь — специалист в производстве наркотика, с вами все считаются, сам Фуэнтес держит вас за спеца. А причина одна: цепкая память и природное — да, так! — умение применить ее к делу… А девочка из Мехико, студентка-филологиня, ваши люди сняли ее прямо на улице… кажется, ее звали Кончита… это же для нее вы начали покупать книги, и она вам, мечтая сбежать из Медельина, рассказывала все, что знала, все, что учила, все, что читала, а вы слушали, вы еще не понимали, что услышанное пригодится в жизни, а ведь опять природа — чутье на сей раз! — подсказала: слушай, моцо, пока девчонка жива, и запоминай… А еще одна, художница из Техаса… И эта поклонница Кьеркегора из Барранкильи… А Мария Мендес, актриса из Голливуда?.. Да разве всех перечесть? Даже вы их не помните — всех, а вот то, что они в вас вкладывали, — назубок!.. Слушайте, да вы прямо-таки выстраивали толковую программу самообразования! И ведь получилось!.. Скажите честно: а просто гулящие девки с панели у вас бывали или вам крали только образованных?.. Жаль только, что жили они недолго. Надоедали как женщины, а, Гонсалес, или выжимали их как учительниц?.. И кстати, как относилась к вашим урокам сеньора Инее? Она ведь знала, я чувствую, что знала…

Иешуа говорил все это, намеренно бил по больному, но Гонсалес — вопреки ожиданиям остальных слушателей — не возмущался, не звал на помощь коммандос, да и сеньора Инее слушала Мессию спокойно, даже с легкой улыбкой, только появился румянец на гладких белых щеках. И дочка никак не реагировала: сидела, вытянувшись в кресле струночкой, молчала: старшие говорят — молодые не вмешиваются…

И Крис подумал: а зачем Иешуа вываливает на всеобщее обозрение прошлое хозяина, да и еще какое-то сомнительное прошлое, лежащее, по мнению африканца, далеко в стороне от главных путей наркобизнеса, в коем Гонсалес преуспел немало? Хотели ведь — как раз о наркобизнесе, а повели речь о каких-то любовницах… Какая цель?..

А цель-то, оказывается, была.

— Вы меня убедили. Мессия, — вдруг задумчиво сказал Гонсалес, когда Иешуа замолчал. — И знаете в чем?

— Знаю, конечно, — ответил Иешуа. — В моей способности прочитать вашу память, не прибегая к известным вам и любимым вами способам, связанным с химией — раз и с физикой — два.

Гонсалес захохотал и снова превратился в плюшевую игрушку.

— Физика — это, так я понимаю, пытки?

— Это вы так понимаете. А вообще-то физика — это наука…

— Ну, дорогой Мессия, вы же не станете спорить, что пытки — это тоже наука. Или искусство?.. Та художница-американка — ее звали Натали, умница, а рисовала-то как! — убеждала меня как раз в последнем, и даже делала рисунки старинных пыточных устройств, они у меня сохранились. Рисунки, естественно, сохранились, а не устройства, пытаем мы здесь по старинке и безыскусно… Но я не об этом. Я о том, что, похоже, вы получили ответы на все ваши не высказанные вслух вопросы, так?

— Так, — кивнул Иешуа.

И Крис понял, что весь обличительный монолог Учителя был не самоцелью, а средством — заставить собеседника сначала напрячься, потом впасть в гнев, потом невольно раскрыть память и сознание, успокоиться и в течение этих эмоциональных циклов Дать Учителю прочитать все, что тот хотел прочитать. Ну, хотя бы про наркобизнес. А любовные приключения и профессор из Калифорнии — это так, гарнир к основному блюду, оборочки на лит жизни сеньора. Многое, кстати, объясняющие в этой линии и в этой жизни — если позволительно наделить оборочки и гарнир такой странной функцией.

— Вы теперь все знаете о производстве и распространении наркотиков? — поинтересовался Гонсалес.

— Все, что знаете вы.

— Этого достаточно. Да и вряд ли кто-нибудь разбирается в этом деле лучше меня… Я надеюсь, Мессия, на вашу тактичность. Вы же не станете передавать информацию вашему другу из Бюро — Марку Ригерту?

— Не стану, — усмехнулся Иешуа. — У него — свои источники, я к ним не принадлежу. Да и методы борьбы с вашим братом у нас разные…

— Все-таки борьбы?

— Знаете, Гонсалес, я с юности не терпел тех, кто наживается на горе ближнего. Вы тут красиво пели псалмы о нуждающихся в покое. Даже не в покое, а в иллюзии покоя. Раз уж о псалмах зашла речь, то «ненадежен конь для спасения, не избавит великою силою своею» — это я о наркотиках в данном случае. Но вы считаете иначе: надежен и избавит. А вопрос: «Надолго ли?» — вас не колышет: плати и избавляйся, если сам — это вы особо подчеркивали! — захотел. Только жизнь-то людям Богом дана, грешно у них ее отбирать человеку же, это и в заповеди Моисеевой сказано: не убий! Вы же чтите заповеди, верно, Гонсалес?.. Или только тогда, когда они не мешают вам жить?.. Впрочем, я-не исповедник праведнику и не судья грешнику, пусть с вами отец Педро разбирается… Но даже по логике человеческой, а не Божеской жизнь, пусть даже тяжкая для души, — все равно дороже краткого периода иллюзий, ее подменяющих. Помните: «Они как сон, как трава, которая утром вырастает, утром цветет и зеленеет, вечером подсекается и засыхает». Немножко не о том псалом говорит, но и к нашей теме уместно привести эти слова: они и об иллюзиях жизненных… И опять повторюсь: ваше право выбирать путь свой и способы его преодоления. Ну, вот такой вы у нас спаситель, такой мессия — со своим иллюзорным методом спасения! Бог вам судья!.. Но вот вам еще слова весьма умного человека по имени Соломон, а по титулу — царь: «Вино веселит жизнь; а за все отвечает серебро». Переиначу: «Наркотик дарит иллюзии, а за иллюзии надо платить иллюзионисту». Ведь надо, а, Гонсалес? Ведь не за спасибо же и не ради любви к ближнему растите вы вашу коку и делаете кокаин. За деньги, причем — за большие! Хотите, я расскажу, как вы отмываете их? Хотите, назову счета — все те, естественно, которые вы помните наизусть?.. Не хотите… Вы — демагог Гонсалес, а грешник-демагог или убийца-демагог — это уже перебор. Термин из вашей жизни, Гонсалес, вы же у нас не только любитель умных женщин, но и азартных игр. Сколько у вас казино? В Медельине у вас — свое, и в Боготе, и в Лас-Вегасе — целых два… А вот и вино!

И впрямь вино принесли. Вино, фрукты, сок — как и потребовал хозяин. Он по-прежнему улыбался, хотя плюшевость малость исчезла: никому, даже самому терпеливому, даже влюбленному в собеседника по определению, никому не дано терпеть такое долгое и занудное словесное издевательство над собой. А Гонсалес терпел, не возникал, более того — подождал, пока слуга разольет хорошую чилийскую «Монтес Альфу» по большим, прозрачного хрусталя бокалам, поднял свой, прочувствованно произнес:

— И все-таки я хочу выпить за моего гостя, которого ждали все люди земли две с лишним тысячи лет, но именно мне, грешнику-демагогу, выпала великая честь не просто принять его у себя дома, но и выслушать от него пусть не очень, на мой взгляд, справедливые, но искренние и сильные слова. Спасибо за урок: вы правы, я люблю учиться… За вас, Мессия! — Поднял бокал, пригубил вино, пожевал его, выпил содержимое бокала залпом. Спросил: — Как вино? Не хуже калифорнийских или французских?

— Не готов оценить так точно, — засмеялся Иешуа, смакуя «Альфу». — Одно скажу точно: много лучше привычного мне галилейского.

— На обед у нас сегодня козленок, запеченный в тесте. Мой Альфонсо великолепный повар…

— Боюсь, сеньор Гонсалес, нам не придется оценить его мастерство. Времени мне отпущено очень мало, а земля велика, и ждут меня не только в Колумбии… Надеюсь, вы теперь сознательно, а не под моим нажимом, поможете нам: дадите транспорт и сопровождение. Пусть нам покажут плантации коки и ваши лаборатории. Или все же фабрики — так точнее, верно?.. — Иешуа встал, поклонился женщинам, положил руку на голову Соледад. — Я чувствую, ты хорошая девушка и будешь кому-то хорошей женой. И все же, все же… Знаешь, пусть странно слышать именно от меня такой совет, но иного для тебя у меня нет: учись, Соледад. Уезжай в Америку, поступи в университет, стань тем, кем ты хочешь стать. Я знаю, кем именно ты хочешь, у тебя получится… — Он снова обернулся к Гонсалесу: — Вы сами выполните мою просьбу?

— Сам. — Гонсалес тоже встал, жестом заставил женщин сидеть, хлопнул в ладоши. В дверях возник Мигуэль. — Скажи Полковнику: пусть запускают два малых вертолета: один для гостей, второй для охраны гостям. Полагаю, машины готовы к полетам. Позвони Эстебану в Маринильо: пусть ждет, встретит, покажет все. Подчеркиваю — все! И пришли ко мне Полковника: ему выпала высокая честь возглавить охрану… — Он склонил голову перед Иешуа, — Спасибо за визит. Мессия. Что бы вы прежде или в будущем ни думали обо мне, знайте: мое сердце преисполнено гордостью и радостью… А теперь вы увидите все, что захотите: только скажите о своем желании Полковнику, он все выполнит. Прощай те. Мессия. Успеха вам на нашей с вами земле… А вот, кстати, и Полковник…

В дверях появился высокий белый человек, буквально белый! — совершенно незагорелая кожа и — непонятным природным диссонансом — выгоревшие на солнце коротко стриженные волосы. Вошел, щелкнул каблуками тяжелых шнурованных до середины икрк ботинок:

— Все готово, патрон!

— Еще раз прощайте, господа, — сказал Гонсалес. — Мигуэль проводит вас к вертолетам, а Полковник догонит. Это в двух шагах…

Мигуэль вел их по дорожке, обрамленной розовыми кустами, на которых нагло торчали сумасшедшей величины головки роз — красные, розовые, белые, желтые. Их почему-то не срезали, как положено и как всегда хочется, и дорожка, и трава позади кустов были усыпаны опавшими и еще не завядшими лепестками. И запах роз висел в воздухе, густой и сладкий, как в парфюмерной лавке.

Мари привычно взяла Иешуа за руку:

— Мне страшно. Учитель…

Тот, кто внутри, паниковал не по-детски.

— Я знаю, девочка, я слышу. Пока… — подчеркнул голосом слово, — …все безопасно. Твой дружок слишком рано начал волноваться. Нам все покажут и обо всем расскажут, как мы и хотели…

Шедший впереди Мигуэль обернулся, услышав разговор.

— Вам все покажут, это правда, — почему-то заискивающе сказал он. — Патрон никому не позволяет видеть все, только вам. Это высокая честь…

— Думай, что говоришь, урод, — рявкнул Крис. — Это для патрона твоего честь, что Мессия удостоил своим вниманием его несчастные поля и фабрики… — И молча спросил Иешуа: «Во что обернется нам эта честь. Учитель? Вы сказали: пока все безопасно А что будет потом?»

«Увидишь, Крис. Потом будет страшно, но тоже очень интересно. Тебе понравится».

Розовая дорожка упиралась в большую бетонную площадку, на которой гоняли винты два ажурных, прозрачных вертолетика, сиденья кожаные, даже не сиденья кресла, обзор феноменальный. V.I.P.-класс. Перед вертолетами выстроилась охрана — крепкие ребятки в легком тропическом камуфляже, на груди — автоматы. Тоже V.I.P.-класс. Все — неместные, ни одного колумбийца. Старший — по возрасту и, видимо, по чину — распахнул перед гостями дверцу одной из машин.

— Прошу вас, — сказано было на отличном английском — явно родном для этого человека. — Ждем только Полковника. Он будет с минуты на минуту.

Расселись. Падре, сложив ладони перед лицом, что-то шептал беззвучно. Молился? Иешуа спросил:

— Что не так, Педро?

— Все не так. Учитель. — Тот повернул к Иешуа лицо мученика, уже прошедшего первый круг испытаний и готового ко второму. — Сеньор Гонсалес никому не прощает обид.

— Разве я его обидел? — удивился Иешуа.

— Поверьте мне…

— А ты уж, будь добр, поверь мне, — жестко сказал Иешуа. — Прощать или не прощать могу только я. Остальные лишь думают, что могут…

А к вертолетам уже бежал Полковник. Гонсалес всего на пару минут задержал его в дверях холла. Спросил:

— Микрофоны?

— Все глушилось и дальше будет глушиться. Ригерт записал только красивый шум леса и пение птиц. Пусть порадует записью своих шефов в Нью-Йорке… Что будем делать с гостями, патрон?

— Никто из них не должен вернуться в Медельин.

— А как же тогда экскурсия? — удивился Полковник. — Не нужна?

— Почему не нужна? Проведи ее по полной программе, ничего от гостей не скрывай. А потом…

— Авария в воздухе?

— Только авария. Никаких любимых вами взрывов. Все должно выглядеть естественно и трагично… Да, главное: пусть погибнут все.

— И мои люди тоже?!

— Разве я невнятно выразился? Повторяю: все. Впрочем, если у тебя получится, можешь случайно спастись. Верю, что получится, но — слу-чай-но! Я буду искренне рад, Полковник…

Полковник бежал к вертолетам и мучительно соображал: как же ему самому случайно спастись, если все неслучайно погибнут в воздухе? Летать-то он не умеет…

ДЕЙСТВИЕ — 1

ЭПИЗОД — 3

КОЛУМБИЯ. РАЙОН АНТЬОКИЯ (Центральная Кордильера), 2157 год от Р.Х., месяц август

(Продолжение)

Тропический лес под прозрачным брюшком вертолета казался морем, только абсолютно зеленым, местами черным, а еще местами — расколотым лощинкой, в которой сверкало узенькое тело безымянной для гостей речки. Был бы радом Петр, он непременно вспомнил бы русскую песню из своего любимого двадцатого века про зеленое море тайги под крылом чего-то там тяжелее воздуха. Но Петр отсутствовал по уважительной причине, и Иешуа счел сравнение с морем своим, и Мари — тоже, потому что банальные сравнения имеют обыкновение приходить в голову всем и каждому. И лощинка с рекой в данном случае представилась длинным узким островом в означенном зеленом море. Поэзия.

Справа, совсем рядом сверкал солнышком, запутавшимся в винте, вертолет охраны, сквозь колпак видны были пятнистые бодигарды, сидящие, как роботы, ровно и прямо, держащие на коленях черные, холодные даже при плюс тридцати восьми по Цельсию, «томпсоны». Бодигардам было не до леса и не до сравнений, они бдительно пасли вертолет с гостями, в котором только пилот имел оружие, тот же короткоствольный «томпсон», а гости за прозрачным шариком фюзеляжа казались открытыми всем наемным киллepaм мира. Хотя прозрачный шарик был пуленепробиваемым. Так что киллеры пока могли отдохнуть. Или выкатить пушку…

«Учитель, как вы думаете, Марк слышал нас?» — мысленно спросил Крис.

Иешуа не хотел, да усмехнулся:

«О чем ты, парень? Нас просканировали еще на въезде в поместье, помнишь зеркало?»

«Оно же для автомобилей. Чтоб мины обнаруживать…»

«Оно полифункционально по определению. Мины — тоже, но и их здесь не самим зеркалом ищут: там на нем такого всего набито — просто мини-лаборатория. Она легко определила на нас микрофоны, а дальше — дело техники: включить шум… Думаю, Ригерт слушал что-то лирическое: какую-нибудь медленную салсу, например… Он давно потерял нас, Крис».

«Это плохо?»

«Для него — да. Если что-то случится, у него возникнут проблемы на службе».

«А для нас?»

«Чем бы он нам помог, Крис? Здесь хозяин — Родригес, а силы Бюро — далеко: в Штатах, в Мексике. И задействовать их — для этого потребуется такая цепочка распоряжений, что собрать их — работенка для титанов… Так что Марк наш всемогущий — это всего лишь генерал без армии… Но что, в самом деле, за беда: не послушал он наши разговоры! Вернемся — расскажем».

«Вернемся, Учитель?»

«А куда мы денемся? У меня еще много дел на Земле…»

Молчаливый диалог шел мимо Мари, но она чувствовала: он идет и касается их не очень понятного и небезопасного путешествия, и если нужна еще одна частица отрицания, то-с неясным концом путешествия. Тот, кто внутри, жил пока тихо, до времени притаившись, но Мари ощущала его тревогу, и только железное спокойствие Учителя заглушало эмоции того, кто внутри. Баланс сил — так это называется. Силы внутреннего жильца — привычнее, но сила Учителя — предпочтительнее…

— Идем вниз, — сказал пилот.

Уж как так выходило, но разговаривать в этих крохотных стрекозах можно было, не напрягая связки: шум двигателя не проникал в кабину, не то что в эфиопских военных «сикорских».

— А что внизу? — немедленно поинтересовался Крис.

— Поля, — пояснил пилот. И через несколько секунд решил дополнить: — И фабрика.

Он погнал насекомое вниз, чуть ли не вертикально ввинтишись носом в горячий воздух — ремни безопасности натянулись, вжали пассажиров в кресла. Сбоку тот же маневр точно и красиво повторил вертолет охраны. А снизу стремительно приближались низкие длинные здания, крытые металлочерепицей, и Крис машинально подумал, что людям в этих зданиях существовать тяжко, если без кондишена: дневная жара раскаляет крышу, и внутри образуется пекло, в котором должны хорошо себя чувствовать только черти, если они существуют. И, упираясь руками в спинку переднего кресла, успел подбить итог: вот ведь Сын Божий существует, значит, и чертям на роду написано иметь свою преисподнюю…

Она началась сразу за пуленепробиваемой дверцей вертолета, пассажиры просто вошли в нее, как в баню, в сауну, в хамма — куда еще? — рубашки и шорты сразу стали мокрыми, и тем удивительней показались им встречающие: приветливые, спокойные и абсолютно сухие. Или вегетатика особая, или привычка.

Встречающих было трое. Два молчаливых индейца в традиционных белых штанах и широких рубахах и один отдаленный наследник Колумба, высокий, поджарый, седой, как и положено здесь — чуть узкоглазый, улыбающийся.

— Как долетели? — спросил он, поочередно каждому протягивая руку.

Бодигарды из второго вертолета стенкой выстроились сзади гостей. Охраняли, значит. Полковник стоял чуть впереди, посматривал по сторонам, искал врагов.

— Замечательно, — искренне ответил Иешуа. — А как вам удается оставаться сухим?

— Привычка, — приветливо объяснил седой, — ну и организм подстроился за столько-то лет. Я здесь уже двенадцатый год, почти безвылазно. Разве что в Медельин — развеяться, но не чаще раза в месяц. И раз в год — в Мехико, там у меня родные… А зовут меня Эстебан.

— Вы делаете наркотик? — спросила Мари, потому что ответ именно на этот вопрос ее интересовал. В данный момент.

— Я? — удивился Эстебан. — Не дай бог! Наркотик делают рабочие под руководством химиков и немножко инженеров. А я не химик и не инженер. Я даже не рабочий. Я просто присматриваю всеми: чтоб химики правильно химичили, инженеры — инженерили, ну и так далее.

— Вы — менеджер, — удовлетворенно, потому что поняла, сказала Мари.

— Точно! — обрадовался Эстебан. — Такая, знаете ли, универсальная профессия: руководить профессионалами в узком смысле этого слова… Вас, кстати, не раздражает моя болтовня?.. Вы уж простите, тут поболтать особо не с кем, а вы — люди новые, эрудированные вроде, культурные и уж точно — важные. Вон, патрон сам специально на связь выходил: мол, все показать, все рассказать, накормить, напоить, поцеловать взасос и посадить в машинки. Как программа, пойдет?.. Да, еще кстати, а вы вообще-то по какой части? По химической или по инженерной? Или по финансовой?

Иешуа смеялся.

И мрачный бравый Полковник улыбался.

Тот, кто внутри, тоже не видел в человеке по имени Эстебан кого-то опасного, даже индейцы в штанах и рубахах не казались ему бандитами. Мари опередила изумленным вопросом, вернее, вопросами не успевшего стартовать Криса:

— А телесеть у вас есть? Газеты приходят?

Крис недовольно поморщился: ну, блин, женщина, вопросы прямо изо рта вынула.

— Девушка, родная, — тоже засмеялся Эстебан, — последний раз я читал газету месяца два назад, когда по случаю сидел в сортире в отеле «Интерконтиненталь». Слышали о таком в Медельине?.. А этот поганый ящик я не смотрю принципиально, потому что пятнадцать лет назад он развел нас с женой.

— Это как? — не поняла Мари.

— Она смотрела концерт какого-то crazy на полную мощность, а он мешал мне читать книгу хорошего писателя Габриэля Гарсия Маркеса, такого, знаете, непростого древнего писателя, что под crazy музыку его трудно понять. Тогда я взял да и выкинул ти-ви с двадцать второго этажа и навсегда улетел в Колумбию.

— Чтобы понять Маркеса на его родине?

— Чтобы полиция не достала… — отрешенно, в сторону заметил Полковник.

Похоже, он что-то этакое знал про Эстебана и не очень любил веселого менеджера.

— Да что вспоминать, — пресек возможные дополнительнь вопросы Эстебан. Что прошло, то забыто… А что я должен был узреть по телесети и прочесть в газете?

— Этот человек сегодня, — Полковник указал на Иешуа, — самая знаменитая персона в мире. Супер ви-ай-пи. Вот уже месяц все десять миллиардов живущих на земле говорят только о нем, думают только о нем, обсуждают его действия, его слова, его намерения. И вот он — здесь. Это — чудо. А вы — газету в сортире…

— Я ж не врал… — опечалился Эстебан. — Слушайте, незнакомец, а вы не певец, случайно?

— Случайно нет, — сказала Мари. — Он — Сын Божий, Мессия, Иисус Христос. Проглотите сразу столько?

Тут Крис наконец сообразил, почему Мари лезет поперек всех со своими вопросами. Сообразил, потому что услышал: ну не нравился ей Эстебан. Как и Полковнику. Почему не нравился — это паранорм Крис пока понять не умел, а суть все же поймал. Не прямую мысль, а фон. Негативным он был… И успокоился: раз так — пусть спрашивает. Хотя чему тут не нравиться? Нормальный мужик. Веселый, отвязный. А что полиция в Мехико, если верить Полковнику, по нему плачет, так это его заботы. И Полковника, кстати: кто здесь шеф безопасности, в конце концов?..

— Проглотить-то я могу что угодно, — задумчиво произнес Эстебан, — только каково это будет моему желудку… Вы, девушка, всерьез, или у вас такая манера шутить?

И тут Иешуа перестал посмеиваться и даже улыбку убрал с лица.

— Стоп! — сказал он, поднимая руки вверх. — Прекратили фехтование. Кто я-не имеет никакого значения для нашего любезного хозяина и уж тем более — для моего интереса его деятельностью в наркобизнесе. Простите мою ученицу, Эстебан, она молода и неопытна, вы ей не страшны, но подозрительны: много говорите, на ее взгляд, а значит — что-то скрываете. Вот она и пытается вас уколоть своей рапирой: хочет посмотреть, какого цвета у вас кровь. Пустое, Мари! Все, что Эстебан хочет скрыть, нас никак не касается… Ведите, Эстебан, начинайте экскурсию, мы хотим видеть все.

Он обнял Мари за плечи и легонько прижал к себе. Она почувствовала, как волна тепла вошла в ее тело, и вместе с теплом возникла мысль:

«Ты права, девочка, он не самый безгрешный человек, но нам его грехи не судить и не отпускать, да не время сейчас разбрасывать камни. У нас иная цель…»

И Крис тоже ясно услыхал эту мысль.

— Мессия? Иисус Христос?.. — Эстебан недоуменно говорил сам с собой, идя впереди гостей и их бодигардов во главе с Полковником. — Странно… Если я проворонил Второе Пришествие — это нехорошо, конечно. Но с другой стороны, грехов у меня столько, что на Царство Небесное я все равно не потяну… Так что прав незнакомец, ох как прав: какая мне разница — кто он! Да хоть бы сам Всевышний — я уже в аду…

Они шли по узким тропкам, проложенным среди невысоких кустов коки. Там, где они шли, кока еще дозревала, а вдали, на следующем поле, согнувшись, медленно передвигались люди, мужчины и женщины, с большими корзинами — собирали листья. На ком-то — соломенные шляпы, на ком-то — платки, все упакованы в одежды по горло, защищены от нестерпимого даже для местных жителей солнца…

— Сбор идет постоянно? — спросил Иешуа.

— Да, — ответил Эстебан. — Кока же зреет постоянно, климат позволяет…

Он уже не балагурил, был собран, даже молчалив: то ли все: еще думал об услышанном, то ли наоборот — забыл и приступил к своему делу.

— А разве нельзя механизировать ручной труд?

— Зачем? В Колумбии — избыток рабочих рук. Так мы хотя бы даем заработать по крайней мере половине населения страны, а если механизировать — будет занята только десятая часть. То же — в Эквадоре, в Перу, в Боливии — Крису казалось странным, что Учитель задает мало вопросов, что он никак не проявляет своего отношения к тому, что половина населения страны занята в наркобизнесе, что он идет по полю этаким ленивым и не слишком заинтересованным туристом, только камеры в руке не хватает, и они, Крис и Мари, должны ему соответствовать и тоже помалкивать. С другой стороны, Крис уже знал, что Учитель ничего никогда не делает без потаенного, неведомого даже близким ему людям смысла. Если молчит значит так надо, и нечего зря напрягаться…

А они уже пошли по цеху, в котором как раз имелась кое-какая техника (вот тут, видимо, командовали помянутые Эстебаном инженеры), которая помогала выдавить сок из листьев, а потом началось царство химиков, где из тягучего сока выделялся экстракт коки, а дальше потянулись так называемые «чистые комнаты» вот уж чего не ожидалось на таком говенном на вид производстве! — где производился непосредственно кокаин.

— В остальных зданиях все то же самое, — сказал Эстебан.

— Догадываюсь, — кивнул Иешуа. — А зачем такая чистота производства? Неужели вы официально сертифицируете товар?

— Ну, не в международных медицинских организациях, конечно, но марку держим. Прошли времена дешевого и скверного кокаина. То же — с героином, то же — с травой. Конкуренция, как ни смешно, велика. Пойдет грязный товар — оптовики перекинутся на химию или на органику: там всегда чисто, а результаты — не хуже, если не круче. Больше вложишь — больше получишь… Кто это сказал? Маркс? Леонтьев? Чемберлен?.. Да, к слову — о чистом товаре: как насчет обеда, сеньоры? Ведено накормить…

Они стояли на большой площади, образованной торцами четырех зданий-цехов. Еще когда подлетали, Крис заметил, что здания образуют ровный крест, и подумал: а ну не символ ли это? Подумал так, но сказать вслух постеснялся: засмеют ведь, особенно — Мари. А сейчас опять пришла та же сопливо романтическая мысль, даже больше: он вдруг ощутил себя в некоем мистическом центре креста на пороге Ада, где сходятся силы, рожденные Светом и Тьмой, и начинают…

Что начинают силы, он додумать не успел.

Мари сказала каким-то задавленным голосом:

— Очень плохо…

А Иешуа схватил ее в охапку, вскинул на спину, крикнул:

— Всем разбежаться! В поле! За стены! На землю! И рванул с Мари на плечах в сторону недалекого поля с кокой, на краю которого стояли неизвестного предназначения металлические контейнеры.

И Полковник заорал оглушительно:

— Оружие к бою! Эстебан, где ваши хваленые «шмели»? И тут Крис наконец увидел, что с запада, со стороны заходящего солнца к ним, к центру этого чертового креста летят темные тяжелые вертолеты. Тяжелые, понял Крис, потому что донельзя шумные. А темные, потому что солнце застили. Пять штук. И взметнулась пыльными короткими фонтанчиками земля в метре от ног Криса, словно прошили ее чем-то, и Крис запоздало сообразил, что с вертолетов стреляют, и тут же услышал выстрелы сзади себя, очнулся наконец от столбняка, рванул, высоко подпрыгивая, туда же-к контейнерам, добежал до них целым и невредимым, упал рядом с Мари.

Иешуа там не было.

Вертолеты быстро, казалось — камнями, падали на тот же центр креста, на ту же площадку между цехами, а из них сыпались камуфляжные ребятки с «томпсонами», и еще двое — с трубами гранатометов на плечах, а вдоль длинной стены цеха какие-то звероватого вида индейцы катили на двухколесных тележках нечто стальное, темно-зеленое, похожее на огромные лотерейные барабаны, и уже тормозили на выходе к площади, уже барабаны начали вытягиваться в длину, щетинясь иглами снарядов. Кажется, это и были неизвестные Крису «шмели», о которых кричал Эстебан Полковник.

И вдруг откуда-то сверху, почудилось — с неба, раздался голос, как будто усиленный электроникой:

— Всем стоять!

Крис, чье бесстрашное любопытство заставляло его то и дело высовываться из-за контейнера и с азартом недоигравшего мальчугана смотреть на нападающих, растянувшихся цепью по площади, ушедших в заросли коки, прячущихся за тяжелыми рыбьими тушами уже присевших «сикорских», откуда стреляли безостановочно, но почему-то — в никуда, в белый свет, поскольку противника — по крайней мере видимого — нигде не было, малочисленные защитники фабрики только изготовились запустить по агрессору своих загадочных «шмелей», — так вот, Крис оторвался от созерцания довольно-таки бессмысленного и бескровного пока боя и задрал горе голову. На плоской крыше цеха-ангара, ничуть ни от кого не скрываясь, стоял в полный свой немаленький рост Иешуа. Позади, почему-то на корточках, сжимая в руке длинноствольный полицейский кольт, сидел Эстебан.

— Всем стоять! — громогласно (никаких усилителей не было) повторил Иешуа. — Оружие — на землю!

Нет, не слыхали в этих краях про явление Мессии, не читали газет, подобно Эстебану, не смотрели по сети ничего, кроме футбола и музыки, а посему не знали, что приказывает именно Мессия, которого слушаться честному христианину положено по определению. Тут же вздернулись вверх короткие стволы «томпсонов», автоматы застучали, как перфораторы, и все пули дружно помчались в сторону Иешуа, а снизу дробно заговорили «шмели», и площадь вспухла разрывами, полетели в небо комья земли, загорелся, запылал гигантским костром ближний «сикорский»…

И тогда целый и невредимый Иешуа — ясно видел Крис — так знакомо вскинул к заходящему, до странности огромному солнцу руки и замер изваянием: темный тонкий силуэт на фоне медно-красного раскаленного небесного круга.

И все сразу стихло.

Честные христиане непонятно почему послушно опустили автоматы на землю и встали — такими же изваяниями, как сам Иешуа, индейцы тормознули свои «лотерейные барабаны» и тоже вытянулись по стойке «смирно», где-то вдалеке встали в кустах коки прятавшиеся там крестьяне, и самому Крису нестерпимо захотелось продемонстрировать выправку, но его в дурацком желании тормознул иной приказ:

«Крис, возьми Мари и-на площадь!»

И Крис ухватил за руку по-прежнему сжавшуюся на земле комочком девушку, потянул, сказал растерянно:

— Похоже, перемирие… Пошли, Мари, Учитель зовет.

И они пошли к площади, к замершим в ступоре боевикам, а Иешуа уже был там, и Полковник подходил из-за второго ангара — один, без бодигардов, и могучий «глок» в его ручище курился сизым дымком. И прибежал, запыхавшись, Эстебан, который тут же спросил о совсем, на взгляд Криса, второстепенном, не важном сейчас:

— Послушайте, любезный гость, как вы смогли в доли секунды перенестись с крыши на землю? Я же видел…

Ну, как будто бой ему до лампочки и нападающие тоже до ближайшего осветительного прибора, а надо только мухой выяснить секрет иллюзионного фокуса — и можно воевать дальше.

Но Иешуа счел нужным ответить:

— Обыкновенная телепортация… — и, забыв про Эстебана, обратился к статуям агрессоров: — Кто старший?

Агрессоры, оказывается, находясь в ступоре, так сказать, физически, соображали исправно и даже могли разговаривать. Ответил один — явный европеоид, скорее всего — скандинав или русский, но послушно ответил на пристойном испанском — на котором Иещуа и спрашивал:

— Майор Ларсен, вторая дивизия Объединенных миротворческих сил Европы, десантный Его Величества Георга Шестого Полк, в отставке с пятьдесят третьего, сэр!

«Сэр» в добавление к испанской фразе звучало странно, но странным был и армейский раж, в котором находился отставной майор, только что бездарно стрелявший в спрашивающего из надежного и точного в бою автомата.

Кстати: почему не попал в спрашивающего? Еще кстати: почему никто в него не попал, за что слава богу? Прицел сбился нежданно? Солнце ослепило? Птичка на ствол накакала?.. Крис ответов не знал и оставил вопросы на потом.

— Полковник, не сочтите за унижение, соберите оружие и сложите в кучку подальше отсюда, — вежливо, но настойчиво приказал Иешуа, и Полковник как миленький принялся собирать лежащие в пыли автоматы, что твои дрова. Агрессоры — в отличие от майора — все они, судя по лицам, были местными, колумбийцами, не возражали: способность разговаривать не предполагала способности двигаться. А Иешуа вновь обратился к майору: — На кого работаете? Кто вас послал сюда?

— Тоже мне квадратура круга! — нахально вмешался Эстебан. — Слепому тапиру ясно: они — из Латинского движения освобождения, а послал их почтенный сенатор Альварес, которому страсть как не нравится, что Гонсалес возглавил в сенате комитет по созданию Конфедерации стран северо-запада Южной Америки.

— Эка завернул! — озадачился Иешуа. — Чем же ему так Конфедерация не нравится?

— А если она состоится, то весь наркобизнес отойдет к Мега-корпорации, это факт, то есть к Гонсалесу, а у Альвареса — свои интересы в Боливии.

— Получается, если б они спалили десяток гектаров коки и фабрику, Гонсалес обеднел бы и Конфедерация не состоялась?

— Нет, конечно. Но здесь всерьез не воюют. Здесь гадят по мелочи. Чтобы помнили.

— Чушь какая! — воскликнул Иешуа и спросил у майора: — Это так?

— Не знаю, сэр, — гаркнул вояка, преданно поедая глазами Мессию. Прикажи тот «упасть-отжаться» — не замедлит с исполнением. — Мы из Латинского ДО, это верно, но ничего жечь нам не приказывали. У нас был локальный приказ: уничтожить представителей Бюро по борьбе с наркотиками, три человека, одна из них — женщина, второй — негр, старший — высокий белый. То есть вы, сэр!

— Чей приказ?

— Генерала Старджона, сэр, командующего военными силами Латинского ДО!

— А ему кто приказал?

— Не могу знать, сэр!

— Пять военных вертолетов против трех мирных граждан? Не перебор ли, майор?

— Так точно, перебор, сэр! Однако осмелюсь заметить: даже маловато оказалось…

— Когда был получен приказ?

— Сегодня в шесть сорок пять утра!

— Это мы еще ехали к Гонсалесу, — сказал Иешуа. — Что скажете, господа? Он обращался к Эстебану и Полковнику, который закончил складировать оружие и успел выслушать краткий допрос майора.

— Не знаю, — мрачно ответил Полковник. — Сеньор Гонсалес, конечно, знал о вашем приезде, он же сам машины послал за вами. Но зачем ему нанимать Латинов, глупость несусветная! Во-первых, у него свои боевики есть, и получше этих. Во-вторых, вы — его гость. В-третьих, об этой акции через два часа станет известно прессе, здесь есть прикупленные ею людишки… — он презрительно глянул на Эстебана, но тот не заметил ни презрения, ни взгляда, — а шум сеньору Гонсалесу нужен меньше всего. И потом, он человек глубоко верующий, а вы… Ну, понятно, кто вы…

— Полковник прав, — согласился Эстебан. — Стукача надо искать в Медельине. Вспомните, с кем из властей предержащих вы там общались?

— Родригес, — тихо проговорил отец Педро.

Назвал имя и смолк.

Он вышел из-за стены ангара и вел за собой пятерых малышей неизвестного возраста — от пяти лет до десяти, — чумазых, дочерна загорелых, нестриженых, в рваных рубашонках, босых.

— Эти откуда? — изумился Иешуа.

— Стреляли… — смутился Педро. — Им же любопытно… Я их еле удержал там, за какими-то бочками…

— А в бочках-то — бензин… — задумчиво сказал Эстебан. — В хорошем месте вы их держали, падре. В супербезопасном.

— Я же не знал… — вконец засмущался Педро и привычно покраснел.

Но Иешуа было не до него и не до детей: живы — и ладно.

— Родригес, — повторил он. — Похоже. Только зачем ему я?

— Мы, — поправил Крис, но Иешуа ненужной поправки не услышал.

— Послушайте, майор, — Иешуа вновь обратился к старшему из Латинов, — этот ваш генерал Старджон — где он служил до Колумбии?

— Тоже в Объединенных силах. В Главном штабе, сэр. Во Франции.

— И давно он здесь?

— Только год, сэр! Он ушел в отставку год назад. Вернее, его заставили: возраст, сэр…

— Здесь что, много платят?

— Так точно, сэр! Куда больше, чем в армии.

— А семья его осталась в Европе?

— Так точно, сэр!

— Франция, Франция… — вроде бы про себя проговорил Иешуа. — Версия любопытная… Ладно, закончили маневры. Полковник, упакуйте этих миротворцев, что ли, или лучше отпустите на все четыре. Они теперь безопасны, как детишки у падре, даже стрелять не смогут.

— А мои? — спросил Полковник, и заметно было, что он взволнован.

— Вам нужно, чтоб ваши могли? Извольте… — Тут он только обратил внимание на своих спутников. — Вы-то как? Живы? Целы?

— Мы в порядке, — заявил Крис. — Жаль только, что оружия у нас нет, а то…

— Оружия, сынок, — ласково сказал Иешуа, — у нас не будет никогда. Нам не нужно оружие, запомни. Да и никому оно не нужно… — Он положил ладонь на голову Мари. — Что с тобой, девочка? Опять?

Мари безнадежно и явно через силу кивнула:

— Страшно, Учитель.

Тот, кто внутри, глухо и больно ворочался под сердцем, poждал холодную и черную пустоту.

— Как же тебе тяжело жить. — Иешуа провел по ее лицу ладонью, чуть касаясь. Потом — еще раз. — И будет тяжелее с каждым днем, если ты не научишься управлять тем, кто внутри… Теперь тебе уже не больно, да? — Мари кивнула, чуть улыбнувшись. — Не бойся; все будет в порядке. По крайней мере — сегодня.

— Учитель, — позвала она, — а как мне научиться им управлять?

— Подружись с ним. Полюби его. Он не враг тебе, а друг.

— А все-таки он — это кто?

— Он — это ты, — непонятно ответил Иешуа и тут же забыл о ней, потому что впереди было дело. — Полковник, — позвал он соответственно Полковника, который что-то выговаривал своим бодигардам, виновато стоящим перед командиром. С оружием в руках стоящим, их автоматы он в общую кучу не покидал. — Полковник, я не нарушу ваши планы, если попрошу вас поднять вертолеты в воздух и пройти с севера на юг отсюда до района Кали? Топлива хватит?

Полковник удивленно смотрел на Мессию:

— Просто пролететь? Должно хватить. А зачем?

— Я увидел на земле все, что хотел. Мне хватит впечатлений. Теперь я просто хочу взглянуть с воздуха на колумбийские владения Мега-корпорации. А потом вы доставите меня обратно в поместье сеньора Гонсалеса.

— Я не могу этого сделать! — ужаснулся Полковник. Иешуа нарушал все планы босса, которые он поручил Полковнику, а тот слишком хорошо знал, на что мог рассчитывать не исполнивший приказа. Явно не на конфетку. — Патрон занят, он уже не ждет вас, я не имею права нарушить его планы. Да и, может, его нет в поместье…

— Нет — значит подождем, — легко ответил Иешуа. — Не берите в голову, Полковник. Отдыхайте. Убить вам меня сегодня не удастся. — Понял, что получилась нечаянная глупость, поправился: — И вообще никогда не удастся. Так что вы все равно нарушили планы шефа. Ведь верно?

Хорош был Полковник! Ничем не выдал растерянности. Покривил губы недоуменно, пожал плечами. Сказал:

— Вы ошибаетесь. Мессия. Я не киллер.

— Это точно, — засмеялся Эстебан, все еще играющий своим серебряным кольтом, вращающий ладонью тяжелый барабан с полным комплектом патронов, — он сам не убивает. Не царское это дело. Он у нас менеджер, как и я. А киллеры вон они. Зря вы их оживили, сеньор Мессия. Были бы как эти… — он кивнул на группу нападавших бойцов армии Латинского ДО, более напоминавших теперь группу туристов, нежданно попавших в колумбийскую глубинку и забывших в отеле походные фляги со спасительным антидепрессантом по имени «виски», — были бы как эти, всем нам куда спокойнее стало бы. Тогда — глядишь — нашему Полковнику пришлось бы самому за «глок» хвататься, приказ барина выполнять.

— Думай, что несешь, кретин, — зло бросил ему Полковник.

— Несет курица, — все еще смеялся Эстебан, — а я утверждаю: вы — дерьмовый трус. Полковник. А что касается вас, сеньор Мессия или как-вас-там, то я, пожалуй, с завтрашнего дня начну читать газеты и выпишу в эту глушь тивишку. Хочу знать. Куда вас дальше нелегкая понесет.

И тогда Полковник вдруг неторопливо поднял руку, удлиненную помянутым «глоком», и хладнокровно выстрелил в ногу Эстебану. Тот дернулся, коротко вскрикнул и упал, роняя кольт и зажимая руками колено, быстро набухающее кровью. А Полковник так же неторопливо и молча передвинул прицел на вторую ногу, но Иешуа опередил его. Он просто поставил ладонь перед дулом «глока», дождался выстрела, и пуля, вылетев из ствола, вдруг затормозила перед ладонью и, как на излете, словно потеряв всю невероятную убойную «глоковскую» силу, упала на землю. Полковник, как будто потерявший разум, все нажимал и нажимал спусковой крючок, желая продырявить эту бронебойную живую ладонь, а пули все падали и падали, образуя на пыльной сухой земле аккуратную свинцовую горку. Двадцать две штуки — как одна. И когда Полковник отстрелял весь магазин, Иешуа легко отобрал у него пистолет и сказал бодигардам, изумленно глядящим на неви, данное зрелище:

— Связать и положить в вертолет.

И ведь что странно: бодигарды прямо-таки помчались исполнять приказ — то ли достал их Полковник за время службы, то ли Иешуа, как обычно, заставил их признать за командира себя.

А Иешуа легонько отстранил Мари, пытающуюся остановить кровь, перетянув ногу Эстебана поясным ремнем Криса, положил все ту же пуленепробиваемую ладонь на рану, подержал несколько секунд и сказал:

— Вставайте, Эстебан. Хватит страдать.

Эстебан, не веря, поднялся, притопнул ногой, сказал недоумевающе:

— Но ведь он попал же…

— С такого-то расстояния, — усмехнулся Иешуа. — Полковник у нас профи, Эстебан, стрелять умеет, как бы вы его ни поносили. Но и я тоже не листья с коки собираю. Он ранил, я вылечил. Квиты.

— Он вас убить хотел. У него был приказ, — почти кричал Эстебан.

— А вы не боитесь, что патрон вас не просто уволит за предательство, а и вправду прикажет убить? И меня уже рядом не будет…

— Кого он найдет на мое место? Какого-нибудь индейского чурку? Так тот все развалит за месяц, а это огромные деньги… Нет, сеньор волшебник, Гонсалес бандит и убийца, но не мазохист. Себе он вреда не сделает и отлично знает, что своей болтовней я тоже вреда ему не прибавлю. Кто меня здесь слышит?..

— Тогда оставайтесь и болтайте дальше. Только не удивляйтесь, если тем для болтовни у вас резко прибавится.

— Что вы имеете в виду?

— Жизнь покажет… — Иешуа обнял Эстебана, на секунду прижался щекой к щеке. — Прощайте, Эстебан, нам пора. А тивишку выпишите, выпишите: там теперь много любопытного показывают. Жаль — с нами никого из телевизионщиков не было, не сняли картинки.

— Обижаете, — сказал Эстебан. — Минутку… — Он резво, точно и не стрелял в него никто, помчался к ангару, исчез в нем и не через минуту, но через три Крис машинально отметил время — появился на площади с видеокристаллом в руке. Протянул кристалл Иешуа: — Вот. Отдайте телевизионщикам. Только не в Медельине — в Боготе. У нас же здесь камеры — вкруговую. Помочиться — извините, девушка, — нельзя, чтоб не сняли. А патрон потом смотрит и радуется. Теперь пусть по ти-ви посмотрит… Вы бы вообще-то не возвращались к нему, не стоит…

Иешуа взял кристалл, спрятал в карман джинсов. Сказал серьезно:

— Не могу, Эстебан. Я ему должен, а долги следует отдавать лично.

ДЕЙСТВИЕ — 1

ЭПИЗОД — 3

КОЛУМБИЯ. МАГДАЛЕНА-ТОРРЕС; МЕДЕЛЬИН; «БОИНГ-949», РЕЙС «БОГОТА-ПАРИЖ», 2157 год от Р.Х., месяц сентябрь

(Окончание)

Они все так же летели над зеленым морем колумбийского диковинного леса, над всякими пальмами и лианами, над самими по себе гуляющими среди пальм и лиан пумами, тапирами и всякими прочими ленивцами, над краснокирпичными острыми отрогами Кордильер, над синими лентами рек Каука и Магдалена и над теми же синими ленточками их многочисленных притоков, над бескрайними плантациями коки и над очередными цехами-ангарами, где менеджерствовали свои незаменимые Эстебаны и, горбатясь под солнцем, собирали листья коки безымянные пеоны. Связанный Полковник с кляпом в пасти лежал под ногами отца Педро во втором вертолете, что падре очень не нравилось, смущало это его, а один из бодигардов занял место бывшего командира в вертолете Иешуа и Мари.

Два бодигарда оставили гостей и ушли в Медельин на тяжелом «сикорском», куда запихнули плененных бойцов из армии Латинского ДО: агрессоров полагалось сдать медельинской полиции, уж как она с ними поступит — решат деньги. Как обычно: чьи больше… С ними в Медельин улетел Крис с ти-ви-кристаллом кармане, чтобы сразу, с помощью Ригерта, пересесть на любой борт, идущий в Боготу. Крис спешил отдать кристалл брат телевизионщикам, — и даже лучше не колумбийским, а корреспондентам Си-эн-эн или Эн-би-си, чтобы картинка сегодняшней битвы наверняка попала в мировой эфир уже нынешним вечером.

Солнце уже наполовину спряталось за горный хребет, мощно накатывался вечер, обрушивающийся на эту землю всегда внезапно разом, и наступала пора возвращаться в поместье Магдалена-Торпес пора наносить внеплановый визит сеньору Гонсалесу, сенатору и бизнесмену. Но Иешуа пока не давал команды возвращаться, хоть они и летели от Кали в направлении Медельина и подлетали уже к городу, но Иешуа все смотрел, не отрываясь, вниз, на землю, ни с кем не разговаривал, да и разговаривать-то в машине он мог лишь с Мари, а она тонко чувствовала состояние Учителя, сидела мышкой, пыталась подружиться с тем, кто внутри. Процесс, кстати, шел.

Наконец, когда уже всерьез начало темнеть и пилот стал нервно оглядываться на почетного пассажира: мол, не хочет ли он присесть поскорее, чтобы не скувырнуться потом в полной темноте, Иешуа оторвался от созерцания земли под прозрачным стрекозиным брюшком и позволил:

— Садимся в поместье.

— И ровно через пятнадцать минут — все-таки в темноте, все-таки дождались! — они сели на ту же бетонную площадку, откуда взлетели в начале дня.

Их ждали.

Мигуэль галантно подал Мари руку, помог спрыгнуть на бетон, и она любезно приняла помощь, хотя и не нуждалась в ней. Иешуа вылез следом безо всякой помощи и немедленно поинтересовался:

— Ваш патрон, полагаю, ждет нас?

— Ждет, сеньор, — почтительно склонил голову Мигуэль. — Ему сообщили. Он отменил визит к сеньору Фуэнтесу, поскольку с прискорбием узнал о случившемся и хочет лично извиниться перед вами.

— Извиниться? За что?.. Это же были, как я понял, люди некоего Альвареса, а ваши мальчики даже не успели приступить к выполнению своего персонального задания.

— Мне не дано знать, сеньор, о каком задании вы ведете речь, но наши мальчики тоже понесут наказание: они должны были охранять вас, и это было их единственным персональным заданием. — Прошу за мной, сеньоры, патрон — в нетерпении…

Нетерпеливый Гонсалес резво несся к Иешуа от мраморного крыльца, вытянув видимо, для объятий, — руки, а две дамы — пожилая и юная — стояли на крыльце этакими южноамериканскими мадоннами, и вся церемония незапланированной встречи казалась эпизодом из дурного телевизионного «мыла», которые издавна славилась Южная Америка на всех континентах планета.

— Мессия, дорогой Мессия, — кричал Гонсалес, и неподдельные слезы текли у него по щекам, — вы живы, какое счастье. Caм Всевышний берег вас и ваших друзей!

В этот момент Мари случайно взглянула на отца Педро и удивлением заметила, что он опять покраснел. От стыда за своего прихожанина, что ли?..

— Всевышний здесь ни при чем, — заметил Иешуа, уклоняясь от объятий и целенаправленно руля к крыльцу, к дамам — так, что хозяину пришлось поспешать за гостем, — а при чем вы и я, извините за вольность стиля. Вы заказывали аварию вертолетов в воздухе, всемирную скорбь и себя в черном фраке у моего гроба. Не вышло. Я уже один раз умирал, больше не хочу. А вышел дурной боевичок про местные мафиозные разборки. Мы его посмотрим по телесети, Гонсалес, если вы наконец накормите нас обещанным обедом. Хотя точнее — ужином. Да и «Монтес Альфа», надеюсь, у вас еще осталась…

Он взлетел по ступеням на террасу, подхватил под руки обеих дам — внутри у Мари что-то ревниво кольнуло, и это был явно не тот, кто внутри, — и провел их в холл, где они еще до полудня начали свой долгий визит, а немало озадаченный Гонсалес молча шел сзади и, когда все уселись в прежнем порядке — без Криса, разумеется, — спросил уныло:

— Этот говнюк Эстебан отдал вам пленку?

— При чем здесь Эстебан? — очень натурально удивился Иешуа. — Я кое-что могу и без чужой помощи. Видеть и слышать внешнее наблюдение, например… А Эстебану не помешала бы пара недель в хорошем медицинском заведении — снять стресс от дурацкого и, надо признать, опасного нападения плюс от раны, которую ему сделал ваш бравый Полковник. Вот этому, кстати, надо не стресс снимать, а лечиться всерьез. Он — абсолютный crazy, Гонсалес, он не владеет собой. В один прекрасный день он повернет свой «глок» в вашу сторону — и что будет?

— Что будет? — тупо спросил Гонсалес, а юная Соледад бросила на отца удивленный и, надо отметить, неприязненный взгляд. Это Мари как раз и отметила.

Вечерок получился: все друг друга удивляли без передыху! Впрочем, что тут странного: вечер — это продолжение дня. А день выдался — ну просто день страстных недоумений, если использовать терминологию тех же южноамериканских сериалов.

— Убьет, — кратко пояснил Иешуа. — Как убил бы беднягу Эстебана, если б не я. А вот и не знаю: окажись я рядом — протянул бы ладонь, чтобы защитить вас от пуль?.. И ведь, казалось бы, мне по всем канонам положено предотвращать смерть любого человека — будь он хоть трижды негодяй, ибо как я могу позволить нарушить шестую заповедь, данную Моисею Богом, Отцом моим! Но что-то ломается во мне, сеньоры, что-то неотвратимо и безвозвратно уходит, и сейчас я чувствую: могу, могу… Видимо, я плохой сын своего Отца… Но, думаю, ваш Полковник больше ни в кого не выстрелит, так?

— Да, он будет наказан. — Гонсалес пришел в себя, стал прежним — уверенным и сильным. Да и был он на своей территории, а кто на своей территории сдает позиции? Только слабаки, только ничтожные земляные черви, а Гонсалес не считал себя ни тем, ни другим. И правильно, кстати, делал. — Обед сейчас подадут, Мессия. И прошу вас: оставьте свои обвинения при себе. Вы здесь, вы живы и невредимы, как и все ваши спутники… Да, кстати, а где вы потеряли чернокожего сеньора?

— Сейчас десять вечера? — Иешуа не ждал ответа, внутренние часы в нем легко переходили со среднеевропейского времени на любое иное, в данном случае на медельинское, и шли точно, секунда в секунду. — Включите ти-ви. Может, мы увидим в новостях сюжет о дневных событиях…

Увидели не только сюжет, закоторый колумбийский корреспондент Си-эн-эн извинился: мол, пока только — фрагменты, мол, пленка очень длинна и «заболтана», но она монтируется сейчас в Штатах, в головной студии, и полностью картинка пойдет в эфир в полночь. Но и фрагментов хватило, чтобы понять: Мессия вновь попал в центр внимания всего мира. То ли он сам создавал «горячие точки», то ли чутье его безошибочно приводило в них — еще никакие не горячие, еще даже не видные никому, но вот он там — и мир опять получает подтверждение: лишь Мессии дано спасти его от тех, кто не знает Бога в своей душе…

Все было именно так — высокопарно по текстовым комментариям и тем не менее натуралистично и страшно по картинке. Да еще корреспондент Си-эн-эн раскрутил на интервью своего эфиопского коллегу, которому посчастливилось оказаться с Мессией уже в третьей «горячей точке», и эфиопский коллега не пожалел тоже горячего эфиопского красноречия, всех и вся назвал своими словами.

Очень хорошо прошло интервью под бокал прохладного «Монтес Альфа».

А когда ведущий новостей перешел к первым комментариям, полученным с пылу, Гонсалес спокойно спросил Иешуа:

— Зачем вам все это нужно?

— Что — все? — не понял Иешуа или сделал вид, что не понял.

— Эфиопия, Нью-Йорк, теперь Колумбия… Что дальше?

— Пока не ведаю.

— То-то и оно. Вы явились спасти мир, как сказал ваш чернокожий ученик, а от чего вы хотите его спасти? У вас есть план спасения? У вас есть сроки спасения? У вас есть цель, к которой приведет мир ваше дело спасения?.. Вы тычетесь в больные — да, больные, кто спорил бы! — точки, как слепой кутенок, и не представляете, что нет точек здоровых. Куда ни ткнись — больно… И ладно Эфиопия — там вы действительно помогли, спасли страну от засухи. Или Нью-Йорк детишек вернули папам и мамам. А здесь? Ну показали вы, как растет кока, как делают кокаин, как бездарно пытаются так называемые наркобароны переделать сферы влияния. Так это не вы показали, а моя служба безопасности, которая напичкала камерами все углы фабрики. А вы, вы что сделали?..

Иешуа молча и медленно тянул из хрусталя тягучее чилийское красное.

Мари смотрела на него и ждала: ну Учитель, ну ответь Гонсалесу, разделай его на рагу, смешай с грязью, которая и есть имя его…

Соледад смотрела на Иешуа с опаской и надеждой, с опаской — потому что страшилась грядущих слов Мессии, которые могут разрушить ее маленький мир, именно ее, про остальной она только читала в книжках из библиотеки отца, и в то же время — с надеждой, потому что тесно и душно было ей в ее маленьком мире.

Отец Педро смотрел на Иешуа и верил: что сделано Мессией, то справедливо. Но что сделано — он не знал и тоже, как и хозяин, хотел узнать.

И жена Гонсалеса Инее смотрела на Иешуа и думала: какой он красивый — этот Мессия, какой видный, какой мужественный. И больше ни о чем не умела думать.

А Иешуа допил вино и ответил Гонсалесу и всем сразу:

— Я уничтожил все реальные и возможные запасы кокаина в Колумбии. Реальные — реально и уничтожил. Точнее — сделал безвредными. Как сода. Карбонат натрия. Перестройка кристаллической решетки, это просто… А возможные… Знаете, по-вашему это будет называться… вирус… так, пожалуй, точно, хотя никакой это не вирус, а что именно — не суть важно. Важно, что я генерировал его в масштабах, адекватных биологическому взрыву, и он, этот вирус, — пусть будет так, — заразил все посадки коки от Медельина до Кали, и зараза неизбежно и скоро — недели не пройдет! — перебросится в Перу и Эквадор. И Боливии не минует, так что Альварес напрасно суетится по поводу Конфедерации с длинным названием: никому она уже не понадобится. А вам, Родригес, придется перейти на торговлю бананами. Тоже прибыльно, хотя и не столь, не столь…

Ангел здесь уже, помнится, летал. И опять явился, наглый, зашуршал красивыми картонными крыльями, помог, чем мог, кондиционерам.

— Не понял… — медленно, через силу произнес Гонсалес.

— Проверьте, — равнодушно сказал Иешуа, наливая себе еще «Альфы». — У вас же есть связь с вашими фабриками, и с вашими оптовыми складами, и с вашими плантациями, и с вашими партнерами, наконец. Позвоните им, соединитесь по радио, пошлите голубей — этот способ исторически проверен. Поработайте, Гонсалес, и поймите, что теперь вы — никто и звать вас — никак… И не обвиняйте меня в том, что я всего лишь — турист и бездельник. Я вернулся в ваш и мой мир надолго. Я только присматриваюсь к этому миру, я пытаюсь понять его, я плачу о нем, и о безверии людском плачу, как плакал пророк Иеремия. Помните, Гонсалес: «И сказал я: погибла сила моя и надежда моя на Господа. Помысли о моем страдании и бедствии моем, о полыни и желчи. Твердо помнит это душа моя и падает во мне. Вот что я отвечаю сердцу моему и потому уповаю: по милости Господа мы не исчезли, ибо милосердие Его не истощилось». Я не искал здесь места покоя моего, я догадывался о полыни и желчи, я знал, куда и на что иду. Но даже я не мог представить себе, что покоя в этом мире вообще не существует и не было никогда. Но мир-то стоит и не обрушился, потому что не пришел еще час погибнуть ему. Слышали: милосердие Господа не истощилось. И именно потому все вы, забывшие о Боге, поскольку он не напоминает о Себе лично вам, Гонсалес, или вашему компаньону, или вашему врагу, да кому угодно не напоминает, — именно потому все вы, препарирующие этот мир, как вам хочется, должны знать и бояться: мир жив, а значит, правда мира и правда для мира никуда не исчезли. Они для вас — полынь и желчь, но что делать? Они ждут своего часа, потому что Бог терпелив. Вот опять же Иеремия: «Ибо не навек оставляет Господь»… Что ж вы сидите, Гонсалес? Почему никуда не звоните, не проверяете мое сообщение о гибели вашего бизнеса?..

Белой тенью возникший Мигуэль подошел к хозяину, наклонился над ухом и что-то долго шептал. Лицо Гонсалеса в слабом свете прихотливых ламп, похожих на синие ирисы, вновь стало каменным: ну прямо местный божок, принявший непосильный удар от далекого Бога…

Мигуэль дошептал свое и исчез. А Гонсалес налил себе вина, пригубил его, тяжело откинулся в кресле.

— Считайте, что я проверил. Сведения подтверждаются. Не везде пока, но Мигуэль свяжется… — Надо отдать должное Гонсалесу: он стойко держал удар. — И все же я вернусь к своему первому вопросу: зачем вам все это нужно? Вы решили, что уничтожили врага? Одумайтесь, вы его даже не ранили!.. Ну, предположим, вы правы и больше кока в Южной Америке расти не будет… Хотя время лечит все, в том числе и почву, и посадки… Так что точнее: временно не будет. И кому вы сделали хуже? Мне или Фуэнтесу? У нас в достатке деньги и власть, чтобы удержать позиции на американском рынке кокаина, который рано или поздно возродится. Наркодилерам где-нибудь в Штатах? Но они легко перейдут на химические наркотики, которые, конечно, страшнее и опаснее для жизни, но деньги, как утверждал кто-то из древних, не пахнут. Полиции, которой некого будет ловить или, точнее, не у кого станет тянуть деньги? Она приспособится, кто-кто, а копы всегда найдут тех, с кого можно содрать бабки… Нет, сеньор, в первую очередь плохо будет пеонам, которые потеряют работу и вполне реальную возможность кормить свои семьи. Еще хуже будет миллионам нарков, которые прочно сели на иглу и умрут, прежде чем сумеют поменять толерантность. Скверно будет врачам, на головы которых свалится проблема поистине мировой ломки — с ней надо справляться, а как? Опять же: приучать больных к химии, чтобы не подохли, а это — деньги, которых у врачей и тем более у их пациентов мало… Вы тут сказали, что я умею только слушать друих, а читать не люблю. Верно сказали. Но вот про кого я слышал от одной моей доброй знакомой — про испанского сеньора по имени Дон Кихот, который сражался с ветряными мельницами и тем самым создавал большие проблемы окружающим. Думается мне, что сравнение с Дон Кихотом вам лестным не будет… Извините, сеньоры и сеньорита, я покину вас. Я — из тех, окружающих, у меня — большие проблемы по вашей милости. Инее и Соледад побудут с вами. Ужин сейчас подадут. Машины вас ждут…

Он так же тяжко, как и сел, поднялся из кресла, как будто сложно ему было справиться с неожиданно ставшим огромным собственным весом, и пошел в глубь дома, шаркая подошвами по деревянному полу. Только сейчас Мари отчетливо поняла, что хозяин — стар.

— Ужин, сеньоры, — возвестил Мигуэль. И из дальних дверей вереницей пошли в холл белополотняныс официанты с блюдами над головой.

— Да уж какой там ужин, — озадаченно сказал Иешуа. — Спасибо и на добром слове, а нам — пора.

Он встал и, не дожидаясь спутников, пошел в темноту ночи, где белыми фосфоресцирующими фантомами стояли утренние «хаммеры».

Его догнала Соледад, схватила за руку, умоляюще крикнула:

— Подождите, Мессия, не уходите. Вы же правы, правы! Вы все сделали правильно! Отец убивает людей, я много раз говорила ему это, я хотела уехать, а он не разрешал, мне здесь плохо, тяжко, вы не верьте ему, он не понимает, не хочет понимать: чем меньше в мире наркотиков, тем мир чище. Это, наверно, как болезнь: надо лишь перемочь, переболеть… — Иешуа слушал участливо, а она сбилась, заплакала, уткнулась ему под мышку, проговорила глухо: — Я, наверно, дура набитая…

Иешуа ласково, как малого ребенка, стал гладить ее по черным шелковым волосам.

— Ты не дура. Ты — умная. Тебе всего лишь не хватает крупицы силы решиться. На что — не знаю. Это будет твое решение, и только твое. Я дал тебе эту крупицу. Решай…

Отодвинул ее, поцеловал в лоб и нырнул в душное туловище «хаммера». И Мари — следом, и отец Педро не задержался.

Ощущение у них было — как дерьма наелись. Почему, кстати, — совсем непонятно. Хотя про Иешуа этого не скажешь: держался, как всегда. Только молчал. Но он вообще часто молчал. Падре о том мог не знать, а Мари привыкла не первый день вместе. Пока добрались до Медельина, как-то пришли в себя, примирились с ситуацией. Мари даже сумела объяснить себе свое состояние. Там, в Нью-Йорке, перед ними плясал и кривлялся истинный злодей, не скрывавший своего злодейства, гордившийся им и не умевший раскаяться за содеянное с детьми. И злодейство его было очевидным, зримым: сломанные, изуродованные дети реально и страшно шли за Мари, шли мимо Мари, садились в сверкающие разноцветными огнями кареты «скорой помощи», пропадали, во тьме. Так что — поделом ему, татю!.. А здесь она видела старого человека, вежливого, неглупого, гостеприимного, да убийцу, но жертвы его были далеко, и оттого злодейство Гонсалеса как-то размывалось, стиралось, казалось абстрактным. Чем страшен добрый дедушка, даже если знаешь, что он по ночам кушает чужих детишек?.. А для Соледад — страшен. Собственный отец! И, пожалуй, вот этот прощальный бег девушки более всего и убедил Мари в том, что все сделано Учителем верно, нечего сопливиться и пускать слюни.

Хотя Соледад следовало бы быть поскромнее… Когда выходили из машин у «Интерконтиненталя», отец Педро спросил осторожно:

— Что теперь будет, Мессия?

— Надеюсь, пообедаем и одновременно поужинаем, — ответил Иешуа. — А вам, падре, стоит собрать свои вещи, если вы не раздумали идти со мной. Да и, строго говоря, здесь вам делать больше нечего…

Поужинали, конечно. Ригерт расстарался.

В полночь канал Си-эн-эн прогнал толково смонтированную картинку — минут на пятнадцать, да в придачу диктор сообщил о непонятных волнениях на кокаиновом рынке. Ригерт вызнал подробности, помчался стучать депешу в Бюро, а спустя час вернулся в отель и вывез гостей огородами на тот же заброшенный аэродромчик, где уже вовсю гонял пары военный борт, спешно присланный из Боготы за Мессией.

— Прилетаете в Боготу впритык к парижскому рейсу, — наставал он Иешуа, Мари и отца Педро, которому, как и всякому порядочному нищему, собраться оказалось — только подпоясаться. — Вам снят весь салон первого класса. С вами полетят двое сопровождающих, ребята очень умелые и хитрые, доверьтесь им. Ну а в Париже вам уже все станет по фигу. Колумбия останется сном. Дурным. Так, Мессия? Ведь впереди — новые свершения, да?

Он радовался моментальной победе над кокаином, как детеныш малый.

— Чего радуетесь, Марк? Вы же без работы остались, — заметила ему Мари.

— Хотелось бы, — вздохнул он, — да, боюсь, работы мне до конца дней хватит, И большая ее часть — здесь: не дать возродиться кокаиновому рынку. Ваш же босс, милая, не поступит к нам в Бюро на службу. Это сегодня его боль наркота, а завтра — что заболит? Бог знает… Так что не жалейте меня пожалейте себя. С таким боссом скучать не придется…

Бюро не умело всерьез бороться с наркотиками, но зато замечательно устраивало путешествия заезжим пророкам. И поэтому в аэропорту Боготы действительно был двухэтажный «боинг», и в нем — просторный, кожаный и мягкий первый класс, и крепкие ребята на задних креслах, главная цель которых была в том, чтобы не пускать в салон фанатеющих пассажиров бизнес-класса и эко-ном-класса, и стюардессы — более испуганные, нежели восхищенные наличием в салоне такого знаменитого пассажира, и записочка, переданная пилотом прямо в руки Иешуа.

И слова Иешуа пилоту:

— Конечно, зовите! Немедленно!

И тоненькая фигурка Соледад Гонсалес, возникшая на пороге салона.

И ее слова:

— Я решила. Учитель!

Пауза. Немая сцена. Салон первого класса в «Боинге-949» был большой, места хватило всем, включая новоприбывшую.

Иешуа к случаю пошутил или всерьез сказал — кто его, кроме чего самого, разберет:

— Теперь вас четверо у меня. Не хватает еще восьмерых.

Что он имел в виду? Двенадцать апостолов? Но Крис, допустивший такое предположение, не мог с ним согласиться, несмотря на всю его лестную привлекательность: среди евангельских, двенадцати не было женщин. Мария из Магдалы — да, мать Мария тоже да, но они — лишь спутники, но не апостолы. Хотя… Kpис был готов принять за исходное: другое время — другие нормы. Тем более что не им, не ученикам, эти нормы устанавливать: это прерогатива Учителя. Захочет — бродячую кошку в ученики возьмет, если она, к примеру, кошка то есть, — паранорм, владеет телепортацией и склонна по ночам левитировать над помойками…

Мари — пока готовились к взлету, набирали высоту, заправлялись холодным и колким шампанским «Крюг» урожая пятьдесят первого года, говорили о незначащем, ни разу не вспоминая происшедшее в Колумбии, — все это время Мари внимательно поглядывала на Иешуа и на Соледад, пытаясь с помощью того, кто внутри, обнаружить некую опасность ее появления в общей компании. Странно, но она, как и Крис, подумала о кошке: не пробежит ли черной кошкой эта, бесспорно (тут Мари была честна с собой), красивая девица с черными, тяжелыми, до пояса волосами, с кошачьими раскосьми и, кстати, желтоватыми глазами между Иешуа и остальными. Под остальными она, разумеется, имела в виду себя. Не Криса же и не отца Педро… Но Иешуа по-прежнему был ровен со всеми, даже с охранниками, мертво занявшими задние кресла, а Соледад ни к кому не навязывалась, сидела мышкой, переживая свою вновь обретенную решимость. Мари — что! Она вон с малых лет вне дома, она родителей раз в году по обещаниям видит, поэтому и отношения у них — лучше некуда. Пусть раз в году, но зато счастья родителям — на целый год вперед. А эта девочка — домашняя, книжная, музыкально-рояльно-скрипичная, мамина-папина, в деньгах купающаяся, на вид мягкая и податливая, а вот ведь есть в ней жесткий стерженек! Ну, пусть пока не стальной, не титановый, но не согнулся, когда пришла пора уйти с порога отчего богатого дома. Иешуа помог? Но Иешуа и ей, Мари, помог — хотя бы тем, что явился в мир и дал ей дело. И Крису помог, и отцу Педро, и кому еще поможет — как сосчитать и, главное, для чего? Хотя цифра названа: восьмерым еще — точно. Интересно: кто они будут, если будут?.. А тот, кто внутри, на появление Соледад никак не реагировал, спал сладким сном, и Мари потихоньку успокоилась, смирилась, даже снабдила девушку замечательной жетельной резинкой «Orbit no sugar», которая, как вольно утверждает реклама на ти-ви, заменяет дантистов и зубную пасту.

Было, правда, опасение у Криса: а что, если озлобленный папа Гонсалес, у которого не только бизнес похерили, но и любимую дщерь увели, объявит дочку в международный розыск и на честной компании Мессии повиснет тяжкое обвинение в киднепинге? Опять же Интерпол, опять же интернирование в Боготу, опять же тюрьма, опять же неправедный суд и фигец миссии Мессии, извините за невольный ассонанс… Но дочка горячо заявила, что папа на это не пойдет, что она уже совершеннолетняя и что на всякий случай подстраховалась: отправила письма в прессу и в полицию, где объяснила свой уход из дома, никак не связывая его с бизнесом отца. Обстоятельная девушка…

И Иешуа походя заметил про Гонсалеса: мол, не станет он ничего объявлять. Крис поверил Иешуа.

И уже двумя часами позже, когда завершился заоблачный первоклассный обед за общим столом с великим вином «Petrus» урожая тридцать третьего года, насмерть поразившим вкусовые рецепторы Иешуа, когда спутники позволили себе послеобеденный digestive: кто — рюмочку доброго «Delamain», кто — стопарик старого Bas-Armagnac, кто бокал дамского напитка Irish coffee, а кто просто чашку кофе, колумбийского, кстати, когда все расслабились перед еще двумя часами лету до Парижа, Иешуа неожиданно сломал идиллию.

— А ведь Гонсалес был прав, — сказал он, и Мари услышала в голосе Учителя горечь пополам с раздражением.

— В чем? — спросил отец Педро раньше остальных, потому что эта мысль, высказанная Мессией, со вчерашнего дня мучила его.

— В принципе, — неясно ответил Иешуа и добавил не более ясно: — Вернее, в отсутствии принципа… — Все молчали, ждали продолжения. Знали: оно обязательно последует. Даже неофитка Соледад о том догадывалась. И все сказались правы. — У меня действительно нет никакого плана. И цель, которая еще месяц назад казалась ясной и простой, отодвинулась, ушла в черноту. То, что я делаю, — это даже не чудеса, которые так любили Галилея или Иудея. Это лишь капля влаги на одном листе огромного дерева, корни которого уже мертвы, а крона все еще зеленеет. А я не знаю, где корни… Да и это сравнение неточно. Зачем листу капля влаги? Я спас детей от Ханоцри, но не спас их мозг. Я привел воду в эфиопскую провинцию Огаден, но ничего не сделал для других африканских стран, которые тоже страдают от засухи. Я уничтожил коку в Южной Америке, но не тронул посадки конопли на Ближнем и Дальнем Востоке. Мне казалось, я спасаю наркоманов от яда, но другой яд найдет их, или они погибнут от ломки… Я пытаюсь лечить не болезнь, а ее внешние проявления, и тем самым загоняю болезнь глубоко внутрь да еще и создаю у больных иллюзию того, что я — всемогущ. А я — беспомощен. «Ненадежен конь для спасения, не избавит великою силою своею»… Я действительно могу все, но я не понимаю, что мне следует мочь, чтобы сила моя не тратилась впустую. Мне не силы жаль, мне жаль времени и тех, кто верит в мою силу…

— «И Он обнес его оградою, — тихо, словно про себя или самому себе, произнес Педро, — и очистил его от камней, и насадил в нем отборные виноградные лозы, и построил башню посреди его, и выкопал в нем точило, и ожидал, что он принесет добрые грозди, а он принес дикие ягоды»…

— Верно, падре, разве есть что возразить пророку Исайе! Слава богу, что я задумался обо всем этом сейчас, пока не свершилось дальнейшее предсказание пророка: «И ждал Он правосудия, но вот — кровопролитие; ждал правды, и вот вопль»… — Он вдруг оглядел своих спутников, тихо, боясь пошевелиться, сидящих за столом, — не только Соледад, но все впервые видели сомневающегося в себе Мессию, — посмотрел в глаза каждому, легко засмеялся, как разрядил обстановку: — Что вы притихли. Апостолы мои милые? Жизнь только начинается, во всяком случае — моя жизнь в этом трудном мире, и разве не сказано: «И ты будешь ощупью ходить в полдень, как слепой ощупью ходит впотьмах»? Так, падре?.. Я не слепой, но я здесь — как ребенок, но «вот, я ныне отхожу в путь всей земли», и нет у меня иного решения, как пройти этот путь до конца. Я задумался вовремя о том, куда идти. Может, мне и впрямь не хватает кровопролития и вопля, чтобы понять, что и Исайя был слишком оптимистичен: «Всякий дол да наполнится, и всякая гора и холм да понизятся, и неровные пути сделаются гладкими». Никогда так не будет! Но будет иначе, поскольку ни у Господа, ни у людей нет иных путей, нежели трудные, кажущиеся непроходимыми. Но — глаза боятся, а идти надо…

Падре опять сказал в никуда:

— «Мои мысли — не ваши мысли, ни ваши пути — пути Мои, говорит Господь».

— Помнишь, Педро, был у меня ученик — Фома, который однажды не поверил мне? Мне было просто убедить его: я показал ему свои раны, и он признал во мне — меня. Я не случайно выбрал тебя в свои спутники. Ты — не прост. Ты все подвергаешь сомнениям, но тебя-то мне и недоставало всегда. Там, в Галилее, у меня был Петр, он очень славно умел сомневаться. Не отдаю тебе его роль, уж извини, но будь похожим на него, и мне легче станет увидеть путь…

— И куда мы дальше. Учитель? — спросила Мари. Тот, кто внутри, зашебуршился и заныл, но она прикрикнула на него, и — вот ведь радость! — он затих послушно.

— Кровопролитие и вопль… — задумчиво сказал Иешуа. — Я скоро скажу куда… — И вдруг спросил у Мари: — Тебе давно звонил кто-нибудь из тех таинственных меценатов, которые хорошо знают номер твоего счета?

— Один звонил. Сегодня под утро, — сказала Мари.

— И что он сообщил?

— Этот был немногословен. Коротко, сухо: очередной перевод, дата, сумма… Так что деньги у нас есть, можем лететь куда глаза глядят. Хоть в Антарктиду.

— В Антарктиду — это вряд ли. У меня есть еще дело в Европе, а вот потом… — Он умолк.

— Что потом? — спросила Мари.

— Не все же приносит дикие ягоды, — странно ответил, а, по сути, ничего не ответил Иешуа, — я все-таки верю в более добрые плоды…

ДЕЙСТВИЕ — 1

ЭПИЗОД — 4

БАЛКАНЫ; СЕРБИЯ, БЕЛГРАД; 2157 год от Р.Х., месяц октябрь

Белград казался одновременно старым и новым, как человек, который надел костюмчик, только вышедший из-под иглы портного, но надел его на ветхую и не слишком чистую рубаху, а ноги украсил растоптанными кроссовками. И ведь что странно: эта даже не разностильность, а разновкусица не вызывала у горожан никаких отрицательных эмоций. Ну торчит новехонький building среди старых, но тщательно подреставрированных жилых домов, а рядом выстроен модерновый католический храм, более похожий на перевернутый хрустальный бокал, и неподалеку притулилась в переулочке православная церквуха с положенными ей пятью куполами — все при деле, все в хозяйстве уместно. Ну не мешают моднику Белграду старые кроссовки. Ну любит он, чтоб и красиво было, и уютно, и по-домашнему, и чувствует себя прекрасно и вольно, и клал на всех возможных заезжих критиков с прибором. Не нравится — валите в другую песочницу…

А между тем не так уж и далеко тянулась, тянулась война, жгла и разрушала, убивала и ранила, затихала на какое-то время, чтобы пришлые богатые дядьки скоренько залатали военные дыры — ну вот, хотя бы такой перевернутый бокал где-нибудь сочинили, — и опять тянулась дальше, без жалости и даже без гнева уже, привычно и громко огрызаясь по сторонам.

А стороны жили себе…

Католический отец Педро, обитавший до недавнего времени в безнадежно далекой отсюда Колумбии, мирно беседовал с усталым и на вид не очень здоровым православным батюшкой Никодимом, настоятелем как раз той церквухи в переулочке, что освящена была лет двести пятьдесят назад во имя Воскресения Христова.

Католический падре Педро и православный отец Никодим плевать хотели на традиционные раздраи между высшими ватиканскими иерархами и предстоятелями Русской Православной церкви. Старое правило: бояре дерутся, а у холопов чубы трещат. Так стоит ли соваться не в свою драку? То-то и оно… Педро и Никодим были как раз церковными холопами — если по иерархической лестнице! — и их ничуть не волновали проблемы, к примеру, экуменизма, миссионерской деятельности или там апостольства мирян. Далеки они, холопы, были от высоких проблем, а боли и беды простых прихожан — вот они-то как раз рядом с падре и батюшкой все их церковное служение обок находились, и уж так похожи оказались — колумбийские и сербские беды и боли! — что Педро и Никодима водой разлить нельзя было. Нищета, болезни, отсутствие крыши над головой, безработица, детское сиротство, наркомания… Ну, здесь, в Сербии, и вокруг нее — это бесконечная война, прерываемая недолгими годами мира, это ее порождение… А в Колумбии разве не война? Пусть никем не объявленная, но не прекращающаяся ни на миг, даже перемирий не знающая… Причины разные? Да есть ли дело священнику до причин войны? Он результаты ее каждодневно видит…

— И сделать ничего не может… — безрадостно сказал Иешуа. Как будто обвинил отца Никодима в бездействии.

И католический его товарищ, обычно малословный и робкий, тигром бросился на защиту:

— Что сегодня Церковь может, когда отцы ее не знают, как поступить? «Земля отдана в руки нечестивых, лица судей ее Он закрывает. Если не Он, то кто же»?

— Уж точно не Он, — ответил Иешуа. — Что у вас всех за манера дурацкая: коли что не так на земле — на все воля Божья. Да поймите ж вы наконец, не Он причина людских проблем и не дело Его исправлять содеянное людьми. Что Ему — за каждым говнюком с горшком ходить?.. Сами натворили — сами и расхлебывайте… А что до отцов церкви, то не знаю я никаких отцов. И к слову, Педро, ты это о какой церкви и о каких отцах сказал, что-то я не понял? У вас, католиков, одни, у православных — другие, а если о мусульманах вспомнить — так там вообще третьи, от первых и вторых — далекие. А Бог — один. Каково ему, подумали?.. Вы бы Его пожалели, не все ж Ему вас жалеть…

— Шутите, — осторожно заметя отец Никодим, не поняв сказанное.

— Не умею, — сказал Иешуа.

Они сидели в крохотном садике при церковном служебном доме, где и жил батюшка. Супруга его, матушка Настасья, накрыла стол, чем смогла, а смогла небогато: приход у Никодима много прибыли не давал, а что давал — уходило на помощь беженцам с юга. Но на сливовую мягкую настоечку хватило, и на капустку квашеную, на зелень огородную разную, на картошку вареную, на мяса кусок.

Иешуа и Педро гостили у Никодима вдвоем. Крис, Мари и Соледад, разделившись, носились по разным начальственным инстанциям, особенно — по военным, по международным, по миротворческим, выбивали пропуска и транспорт, чтобы уехать или улететь на границу с Косово и Метохией, где хозяйничали сейчас как раз войска Объединенных миротворческих сил Европы, из коих по отставке попали в Колумбию тамошние доблестные вояки майор Ларсен и генерал Старджон. Ларсен — так тот просто личный знакомец Иешуа со товарищи…

— Мы-то Его, Господа нашего, еще как жалеем, — доверительно сообщил отец Никодим, решившись наконец принять сказанное Мессией за высокое, но вольное обобщение и к случаю выдать свое — тоже вольное. — Он ведь и впрямь один, а церквей допустил — черт ногу сломит, я уж о сектах не говорю. Не смею утверждать, что специально так содеяно, но уповаю лишь, что временно не до нас Ему.

— Считаешь? — усмехнулся Иешуа. — А если «пришел великий день гнева Его»?

— Долго что-то день этот продолжается. Вот как вас распяли, так сразу и пошел день такой — ну ни минутки без гнева. То войны, то природные бедствия, то мор, то голод. Ну не прикорнуть, ни глаз закрыть — все беда.

— Богохульствуешь, смертный, — грозно, но весело сказа Иешуа. — А до моего распятия, значит, все ладно было? Нет, брг Никодим, еще раз говорю: не валите вы на Бога земное. Люди вы, человеки, руки-головы — на месте, язык подвешен правильна что ж не поделили, а? Вон у меня ученик есть, эфиоп он, из самой Эфиопии: так там христиане с мусульманами не воюют, мирно живут…

— Значит, все-таки не до нас ему, — упрямо повторил Никодим. Был он невысок, плотен телом, тридцати шести лет от роду, сам корнями — из России, из тех русских, что задержались в Сербии в конце двадцатого века, в годы Большого Разлома, как теперь они красиво зовутся в учебниках истории. С русскими родичами, как и с языком, не порвал, в матушки себе русскую взял, тоже из русской диаспоры в Белграде, хотя службу привычно вел на сербском. Да и английским владел вполне сносно — кто теперь им не владел в мире!

На нем и говорили.

— Не до вас персонально? — спросил Иешуа. — Высоко берешь, Никодим. Оставь ты Господа в покое, служи Ему, как научили тебя, и не думай, что только вам, сербам православным, плохо сейчас. А ты хоть раз с правоверным мусульманином о жизни беседовал, я уж не говорю — с имамом?

— Было. Не раз.

— И что?

— Да вроде когда беседуем просто о жизни, то понимаем друг друга, а как о войне заговорим — так сразу и разбежались.

— А война из-за чего?

— Из-за земли, ясное дело.

— Ну и при чем здесь Бог? Он один на всех…

— Так-то оно так, да муслимы, однако, Его только своим числят, а мы своим.

— Опрокинутое представление, — сердито сказал Иешуа. — Не Он — ваш, а вы Его, ибо, как ты помнишь, «Он будет судить вселенную по правде, и народы — по истине Своей». Своей, Никодим, а не вашей, будь она христианская, исламская или иудейская. Ваши истины — они только ваши и есть, оставьте их себе… — Он протянул руку и сорвал с огромного развесистого дерева, нависшего прямо над столом, черно-синюю большую сливу. — Что-то Крис с девушками задерживаются… Видишь, Никодим, что происходит: я хочу попасть в так называемую зону конфликта, я — свободный человек, а мне для этого надо собрать мешок разрешений с печатями. Там что, государственные и военные тайны всюду рассыпаны, в зоне этой? Так я вроде не чужд тайнам, даже напротив…

Было слышно, как на улице, с парадной стороны церковной ады резко, с визгом, затормозил автомобиль.

— Кого там Бог принес? — стандартно вопросил Никодим позвал матушку: Настасья, погляди…

Но глядеть поздно было: гости уже обошли храм и появились в садике. Гостей было пятеро: офицер в бежевой военной рубахе с лейтенантскими звездами на воротнике, в военной же, по форме похожей на бейсбольную, фуражке — с двумя скрещенными оливковыми ветвями над козырьком, эмблемой Объединенных миротворческих сил в Европе, а с ним — четверо солдат с автоматами.

Почему-то там, где появлялся Иешуа, немедленно возникали люди с автоматами.

— Господин… — начал и сразу запнулся офицер, не зная, как назвать Иешуа, — э-э… господин…

— Называй меня просто Посредник, — мягко сказал Иешуа, намеренно используя привычный и понятный тому военный термин — umpire. — Что ты хочешь?

— Господин Посредник, я уполномочен доставить вас в Главный штаб Корпуса к генералу Догерти.

— Я не один, лейтенант, вы не заметили?

— Так точно, заметил, господин Посредник, но приказ генерала сформулирован однозначно: доставить вас одного и немедленно.

— Я не подчиняюсь твоему генералу, сынок. Если он так торопится, пусть поднимет зад и примчится пулей сюда. Полагаю, у отца Никодима найдется для него лишний стул и рюмочка сливянки. Как, Никодим, найдется?

— Найтись-то найдется, — степенно, входя в роль, произнес Никодим, — но только хотел я у вас, господин лейтенант, спросить: вы что, телесеть не смотрите? Не знаете, с кем разговариваете и кому имеете смелость приказывать?

— Так точно, смотрел и знаю, — лейтенант по-прежнему не говорил рапортовал, — но позволю заметить: я — убежденный атеист, сэр. Я не верю в то, что показывало ти-ви про господина Посредника.

— Почему? — ошалело спросил Никодим.

— Это же ти-ви, сэр, — вдруг смягчился бравый лейтенант, объяснил по-свойски: — Они там такое могут… — и тут же перешел на язык вышеназванного Корпуса: — Я прошу вас, господин Посредник, проследовать за мной, иначе мне придется отдать приказ солдатам доставить вас силой.

Все это отдавало хамством. То ли хамством самого лейтенанта, знающего иного метода общения с гражданскими подозрительными лицами, то ли хамством далекого генерала Догерти. В первом случае обращать внимания не стоило: мальчишка, дорвавшийся до сладкого права командовать, пусть его, вырастет поумнеет. Во втором следовало сделать выводы.

— Это распоряжение генерала: в случае неповиновения доставить силой? — поинтересовался Иешуа. — Или ваша самодеятельность?

— Генерала, сэр!

— А где находится штаб?

— Проспект Свободы, сэр. Здание бывшей духовной семинарии. Три квартала отсюда.

Иешуа знал это здание. Они уже третий день околачивались в Белграде, они встретились со всеми местными сербскими начальниками. — от президента до мэра Белграда, но возможность уехать на юг зависела только от этого долбаного генерала Догерти, командующего Корпусом «Балканы» Объединенных сил, а долбаный генерал был неуловим. То он — на позиции, то он — на маневрах, то он — меняет дислокацию… Короче — нет его. И необходимых документов — нет. Иешуа не раз предлагал: махнем туда самостоятельно, зачем нам какие-то бумажки, но опытная Мари, однажды бывшая с какой-то миротворческой миссией именно здесь, в Сербии, однажды залетавшая в местную тюрьму за появление в зоне конфликта без надлежаще оформленных, бумажек, повторять печальный опыт не желала.

— Днем меньше, днем больше, — говорила она, — война все равно не окончится. Давайте действовать легитимно.

Иешуа клюнул на красивое слово.

И вот теперь его по приказу волокут к тому, кого он добровольно отлавливал два дня.

— Отлично, лейтенант! Мне к вашему генералу как раз и надо, — сказал он, так что следуйте за мной.

И исчез.

Это было уже не ти-ви с его безграничными возможностями дурачить честных налогоплательщиков. Это было пусть рядовое для Иешуа, но всегда безотказно действующее на атеистов чудо, Называемое, впрочем, научно: телепортация.

— Где он? — растерянно спросил лейтенант.

Казалось, не ответь ему — тут же расплачется и начнет искать мамку.

— Полагаю, в кабинете генерала Догерти, — толково разъяснил Педро. — Но уж в здании штаба — наверняка.

— А как… — На бравого офицера жалко было смотреть. Впрочем, на его подчиненных — тоже.

— А просто, — ответил Педро, толкая ногой под столом отца Никодима, тоже малость обалдевшего от увиденного, рот раскрывшего и тем самым смазывающего католическому священнику пропагандистскую работу с убежденными атеистами. — А чудо.

— Чудес не бывает. — Атеист был очень растерян, но убежде ний не менял.

Что и говорить — военная косточка, пытай его — ничего выдаст, потому что не знает, что выдавать.

— Так вы пойдите проверьте, — продолжал Педро, — в штабе все и проверьте: чудо или не чудо. А мы тут посидим, подождем…

Зря он так с лейтенантом. Что до убеждений — тут можно спорить, но не насмехаться же над ними! Это — перебор…

И лейтенант тут же уловил его.

— Всем встать! — зычно скомандовал он. И к солдатам: — Всех в машину!

Всех — это отцов Педро и Никодима, людей благочестивых и верноподданных. Матушку не тронули, посчитали непричастной к оскорблению властей. Так она в крик голосила, и крик сей буквально рвал барабанные перепонки и ранимые сердца Никодима и Педро, пока белый миротворческий «хаммер», очень похожий на колумбийских собратьев, не унес арестованных за три квартала — как раз к зданию бывшей духовной семинарии, которую успел окончить отец Никодим в то время, когда та еще не перешла в ведение Корпуса «Балканы». Унес «хаммер» туда арестованных, а «миротворцы» их вывели с наручниками на запястьях, оприходовали по блицформе и запихнули в подвал, где штаб имел нечто вроде тюрьмы-предвариловки.

Народу в общей камере хватало. По большей части — случайного и невинного. Опять же беспаспортные беженцы с юга, с театра военных действий, опять же местные мужички, городские жители, не вовремя и не к месту подвернувшиеся бравым миротворческим патрулям. Миротворчество — это уже третье столетье такая трудная работенка, что без регулярных карательных акций против всех ее не исполнить. Какой же ты, блин, миротворец, если тебя все кругом не боятся? Это же лишь на эмблеме — оливковые веточки…

— За веру страдаем, — высоко заявил сидельцам отец Никодим, плюхаясь на скамейку, вежливо очищенную камерниками для двух преступных священников. И то же самое, но по-английски — для Педро.

— За глупость, — тут же опустил его отец Педро, но сделал это тоже по-английски, так что прежние камерные сидельцы текста не поняли и смотрели на двух отцов с большим почтением.

И сразу беседа хорошая пошла. А и то понятно: какая разница, где батюшке паству искать? Она и в храме и в остроге одинаковая и одинаково нуждается в Божьем слове…

А Иешуа в эти минуты как раз ухитрился ненадолго парализовать контроль над действиями Корпуса «Балканы» Объединенных миротворческих сил. Раз уж спроворил одно проходное чудо, так чего ж со вторым — покруче — тянуть?..

Исчезнув из церковного палисадника, он мгновенно материализовался в каком-то помещении бывшей духовной семинарии, которое им немедленно было опознано как толковый компьютерный центр. Может, в штабе Корпуса это помещение называлось иначе, может, это был именно центр, но, к примеру, космической связи или вообще командный пункт — Иешуа секретных подробностей не знал и узнавать не собирался. Он просто увидел знакомое: матовые плазменные экраны высоко на стене, кристаллические дисплеи на пульте, компактные серверные стойки, наборные клавиатуры и голосовые входы, путаница проводов… Все это он уже видел однажды в действии — во французском городке Довиль, в технической части гигантского здания Службы Времени, в которое он и попал, спонтанно явившись в сей мир из Иудеи первого века. Там, в Довиле, в компьютерном центре жило Нечто, обладающее пусть электронным, но огромным и невероятно живым и гибким разумом, и это Нечто легко поняло и легко приняло в себя пришельца Иешуа, да и еще и помогло ему сделать так, чтобы Служба Времени больше никогда более не ломала время, не ломала Историю по разумению или прихоти своих хозяев. Это Нечто имело простое имя — Биг-Брэйн, и оно вполне соответствовало Действительности: именно «брэйн» и чрезвычайно «биг». Пообщавшись, они расстались друзьями, и теперь; считал Иешуа, прищла пора вновь обратиться за помощью к знакомцу…

В зале, где сейчас оказался Иешуа — будем все же называть его компьютерным центром, — стояла ритуальная тишина. Трое операторов в миротворческой форме сидели за пультом, что-то выводили на дисплеи, что-то начитывали в микрофоны. Они не заметили Иешуа, поскольку капельки наушников изолировали их от внешнего шума, поэтому Иешуа и не стал представляться. Кто их знает — как они отреагируют? Не подняли бы с перепугу тревогу… Он просто на недлинный срок отключил их не только от шума, но и от действительности, забрал у одного из них наушники и легко, как научился в Довиле, вошел в местный «брэйн».

Тот оказался отчаянно слабым по сравнению с довильским, но Иешуа и не нуждался в его силе. Он просто назвал ему длинный цифровой пароль, который узнал в Довиле и оставил в памяти на всякий случай, «брэйн» послушно съел цифры, и спустя несколько секунд Иешуа услышал в мозгу знакомый мыслефон:

«Рад снова слышать тебя. Пришелец! Ты — в Белграде. Это недалеко».

«Был я и далеко».

«Знаю. Имею информацию обо всех твоих передвижениях. Я ведь предупреждал, что стану следить за тобой, и ты не сказал, что это неэтично».

«Это вполне этично, Биг-Брэйн. Более того, сейчас я специально прошу тебя: следи за мной и моими друзьями и дальше. Следи внимательно, если есть возможность. Так уж получается, что мне опять понадобилась твоя помощь, и, думаю, не в последний раз».

«Готов. Говори».

«Сначала вопрос. Как ты оцениваешь мои действия в Эфиопии, Нью-Йорке и Колумбии?»

«С точки зрения этики?»

«Нет, с точки зрения целесообразности».

«Смотря что считать целью».

«Допустим, миропорядок в ограниченном пространстве обитания людей».

«Тогда я разделил бы цель на локальную по времени и отдаленную. Если говорить о локальной, то ты ее достиг. Все результаты — ожидаемы. Но по мере удаления во времени полученные результаты должны меняться. Точнее — стремиться к нулю. Система — даже в яаниченном пространстве обитания людей — всегда стремится к состоянию покоя».

«По-твоему, состояние покоя — это засуха в Эфиопии? Или массовое производство кокаина в Колумбии?..»

«Да, так, поскольку в основе состояния покоя любой естествен-но wo есть эволюционно, возникшей системы — не правопорядок, а природопорядок, что вне законов этики адекватно миропорядку. Хотя в Эфиопии ты изменил именно природопорядок. Не могу просчитать время приближения к нулю: слишком длинная дистанция».

«Я же сказал, что вернул воду навсегда. Разве не так?»

«Яне понимаю, что значит „навсегда“. „Всегда“ синоним „бесконечности“?»

«Попробуем так».

«Тогда термин является лишь фигурой речи. Бесконечность — понятие абстрактное. Все в мире конечно».

«И Вселенная?»

«Разумеется. Странно, что это тебя так удивляет. Давно определен срок жизни Вселенной, Да, он бесконечно велик по сравнению со сроком человеческой жизни, но все же конечен. Почему ты не владеешь этой информацией?»

«Видимо, руки еще не дошли…»

«Я могу заложить ее в твой мозг. Сделать?»

«Это будет долго?»

«Нет… Уже сделано».

«Спасибо… Тогда вернемся к Колумбии. Каков срок возвращения системы к состоянию покоя в этом случае?»

«Очень короткий. Но почему ты спрашиваешь? Это же и твой вывод, я считал информацию с твоего мозга».

«Мне хотелось бы ошибиться».

«Ты не ошибся. Я говорил тебе, что впервые встречаюсь с человеком, обладающим столь мощным мозгом. Более того, я знаю, что он уникален в мировом человеческом сообществе. У меня есть основание предполагать, что эта уникальность есть результат искусственного вмешательства».

«Что за основания? Чьего вмешательства?»

«Информация стерта».

«Кем?»

«Мною».

«Зачем?!»

«Был приказ. Я не могу ослушаться определенных приказов».

«Даже неэтичных?»

«Он был отдан в то время, когда я не брал в расчет понятщ этики».

«Восстанови ее».

«Уже пробую. Пока не получается».

«Хотелось бы, чтоб получилось. Ты взволновал меня».

«Нет реального повода для волнений. Нет опасности для твоа жизни. Но я сообщу, если восстановлю».

«Еще раз спасибо. Но вернемся к просьбе. Помоги мне остановить эту войну».

«Семнадцатую Балканскую? Невозможно».

«Почему?!»

«Ее можно лишь приостановить — на ограниченный период времени. Потом она начнется снова. Ты знаешь причины — этнические территориальные, религиозные».

«Знаю. Плюс — международное соперничество. Мировое сообщество постоянно, исходя из сиюминутной выгоды, стимулирует конфликт… И все же: есть выход?»

«Он есть. Но маловыполнимый. Более того, в любом просчитываемом случае этот выход — паллиативный. Объединить этнические группы на единых для них территориях — да, возможно, хотя для этого придется объединить интересы мировых держав на Балканах или вообще вывести эти интересы за пределы Балкан. Возможность теоретическая. Но даже если перевести ее в практическую плоскость, останется религиозная причина: наличие полирелигиозности в одном, взятом отдельно этносе».

«С этим я справлюсь».

«Думаю, что ты переоцениваешь свои возможности. Хотя попробуй. Сделай это — не понимаю, правда, как — на каком-либо ограниченном пространстве обитания одного этноса. И возвращайся. Я буду думать, основываясь на том, что ты опять-таки теоретически — смог сделать это».

«Я вернусь. Прощай, Биг-Брэйн».

«Удачи тебе, Пришелец. Буду рад в любое время вновь говорить с тобой».

Иешуа отключился от здешнего «брэйна», даже не поблагодарив его: ну не почувствовал в нем равного себе — так, машинка, ретранслятор для умных думателей. Пошел к дверям. Уже выходя, вспомнил, обернулся, вернул в реальность операторов «машинки» вернул в их руки и головы многотрудную работу Корпуса. А они и не ощутили своего отсутствия в реальности: Иешуа шел до двери дольше, чем разговаривал с Биг-Брэйном. Так что для операторов все случившееся с ними просто покажется странным — да, но, в принципе, возможным обмороком, например. Особенно странным, потому что коллективным. Вряд ли, впрочем, они станут докладывать о нем начальству. Ничего ж не случилось, все системы как работали, так и работают, сбоев нет. А до начальства далеко…

До начальства оказалось не очень далеко: один этаж и один коридор. Никто Иешуа не останавливал по простой бюрократической причине: коли он уже в здании, значит, имеет право. Не имел бы — кто б его в штаб впустил?.. И в приемную генерала Догерти он вошел беспрепятственно — толкнул дверь и вошел. И сначала узрел ординарца-майора, поскольку он и был сутью и образом приемной — блестящий офицер, царь горы, за огромным письменным столом с единым аппаратным блоком под левой рукой: там и связь с компьютерной, и космическая, и просто телефонная плюс всякая-разная военно-полевая. И не хочешь, а взор упрется и не сможет оторваться. И только потом Иешуа с удивлением узрел на жестких стульях у стены напротив тоскливо сидящих рядком Криса, Мари и Соледад. Видок у них был — ох не праздничный.

— Ну, наконец-то! — радостно воскликнула Мари. — Мы тут сидим, ждем… Он нас не принимает без вашего присутствия…

— Мы все-все бумаги собрали. Учитель, — трепетно проговорила Соледад, только подпись господина генерала — и можно ехать.

— Хорошо бы еще понять, на чем и как, — добавил склочный Крис.

А подытожил все майор, вскочивший, щелкнувший каблуками, вытянувшийся в струнку, прямо-таки евший глазами Мессию — вот сейчас они выскочат, брякнугся на пол и закатятся невесть куда:

— Господин генерал ждет вас!

— Спасибо, майор, вольно. — Иешуа добавил к словам и мысленный приказ: мол, расслабься, солдатик, я военных не кушаю и чудес пока совершать не собираюсь. Очень ему не хотелось искать потерянные глаза майора под столом и стульями. — Рад пожать вашу мужественную руку.

И пожал. И майор остался стоять — счастливый донельзя. Он — в отличие от давешнего лейтенанта — явно не был атеистом.

А генерал оказался — ну вообще сама доброжелательность, и еще — само гостеприимство. Он давно, оказывается, мечтал повидаться с Мессией, он просто спал и видел во сне их встречу, он рад хоть чем-то помочь Великому Человеку (так и сказал!), тем более что о том же просил генерал Лафонтен, командующий Объединенными силами, он утром звонил генералу Догерти из Парижа, и генерал Догерти немедленно поручил своим людям отыскать дорогого гостя и пригласить его в штаб.

— Именно пригласить? — недоверчиво спросил Иешуа.

— А как же иначе? — ужаснулся Догерти. — Ну не доставит же силой!.. Тем более, я слыхал, вы и так разыскивали меня, но вы знаете, армия — это…

— Знаю, — бесцеремонно прервал его Иешуа. — Это армия… Вот все бумаги-Мари положила на стол перед генералом приличную стопку.

— Пустое! — разулыбался генерал. — Бюрократия! Надо было сразу — ко мне.

Но бумаги все ж подписал, вызвал верующего майора и приказал тому пулей смотаться туда-сюда и принести гостям пропуска с обязательной пометкой «проход всюду».

— «Всюду» — это куда? — не преминул поинтересоваться лв бознательный Крис.

— «Всюду» — это всюду, — любезно объяснил ему генерал. Кстати, я же могу вам дать сопровождающего, чтоб всюду…

— И транспорт, — добавил Крис.

— Само собой разумеется. В Приштину — моим бортом, я распоряжусь, а там вертолет, прикрепим за вами персональный Ну и машины, конечно, как же без машин на передовой…

— А что, господин генерал, — спросил Иешуа, — нельзя ли еще одну крохотную просьбишку?.. Мне, знаете ли, показался весьма толковым малым этот ваш майор. Может быть, как раз его сопровождающим?

— Не вопрос, — кивнул генерал. — Вы и впрямь провидев Мессия. Так, с полувзгляда — человека-то насквозь!.. Майор К действительно очень толковый офицер. И будет вам полезным спутником. Знает места, знает людей…

— А он согласится? — спросила Мари. Генерал посмотрел на нее, как на сумасшедшую:

— Это армия, мисс… Но конечно же — он будет счастлив!..

Генерал не соврал, а Иешуа, как всегда, не ошибся: майор был частлив. И не только грядущим общением с Великим Человеком, но и возможностью хоть на несколько дней вырваться на волю. Пусть даже там, на воле, стреляют.

Он лично провожал гостей к выходу, и навстречу им попался давешний лейтенант.

— Ага, — совсем не по уставу растерялся лейтенант, увидев исчезнувшего господина Посредника, — вот вы где…

— Разговоры! — рявкнул майор, вспоминая, что он здесь — старший по званию. — Что за «ага», лейтенант? Смирно!

— Ну, не надо, майор, — мягко остановил его Иешуа. — Лейтенант не виноват. Он у вас атеист, а я, знаете ли, так не вовремя совершил на его глазах маленькое чудо: телепортировался из дома милейшего отца Никодима, где мы имели честь встретиться с лейтенантом, сюда, в штаб Корпуса. Проще говоря — исчез с его глаз долой… Да, кстати, лейтенант, как там мои друзья?

— Они уже не там, — потупясь, произнес лейтенант, понимая, что его карьера в опасности. — Они уже тут.

— Где тут? — всерьез удивился Иешуа. — Что им тут делать?

— Я их арестовал!

— Но зачем?

— Они оскорбили мою честь офицера.

— Это круто, — согласился Иешуа. И к майору: — А может, простим всех — и моих плененных друзей, и этого славного лейтенанта, из которого наверняка вырастет отличный генерал?..

— Прощать — это ваша прерогатива, — распахнул руки майор Круз.

— Не так, — поморщился Иешуа. — Прощать — это прерогатива Бога, хотя он и нечасто ею пользуется… Ну да ладно, разок воспользуюсь я…

Когда все вернулись на том же «хаммере» живыми и невредимыми, матушка Настасья голос уже сорвала. Более часа кричать — это какие ж связки нужны. Но и молчание хозяйки продолжившийся обед не испортило, поскольку освобожденный из узилища отец Никодим к месту напомнил слова из девятого Псалма:

— «Итак, иди, ешь с веселием хлеб твой, и пей в радости сердца вино твое, когда Бог благоволит к делам твоим».

Насчет благоволения Бога Иешуа абсолютно уверен не был — после разговора с Биг-Брэйном, но и обратного ничто пока не доказывало.

ДЕЙСТВИЕ — 1

ЭПИЗОД — 4

БАЛКАНЫ; КОСОВО. ПРИШТИНА, 2157 года от Р.Х., месяц октябрь

(Продолжение)

Граница между Сербией и Косово-Метохийской республикой проходила в пяти километрах к северу от столицы республики Приштины. Граница была установлена лет сто тому назад, но все эти сто лет никем толком не соблюдалась — ни сербами, ни албанцами из Косово и Метохии, поскольку ни те, ни другие ее не признавали и постоянно требовали изменений. Что характерно, каждый раз разных. Границу придумал Совет Европы под жестким давлением Соединенных Штатов Америки и «огнем и мечом» установили Объединенные силы. Россия, Польша и Болгария протестовали тогда против столь кардинального и исторически сомнительного решения, но остались в меньшинстве. Принцип неизменения границ, который никто не отменял с двадцатого века, здесь, строго говоря, не подходил: никто, никакой головастый историк и вправду не мог сказать точно, где вести границу, поскольку многочисленные официальные Балканские войны, начиная с первой — против Турции, начиная с девятнадцатого века, перекраивали Балканы каждый раз по-новому, и каждый раз на недлинный срок здесь воцарялся непривычный и пугающий мир. Почему пугающий? Да потому, что каждый новый мир лелеял в себе росток новой войны, а новый крой границ — неизбежность нового их передела. Казалось бы: ныне граница — пусть искусственная, пусть сторонними умами сочиненная! — между албанцами и сербами обозначена, но ни албанцы, ни сербы, повторим, не считали, что она верна, каждый народ рад был подвигать ее туда-сюда, а длящийся два века христиано-мусульманский конфликт, рожденный из территориально-этнического и планомерно укрепляющий оный, еще более усугублял ситуацию. И незваные миротворцы, к которым тем не менее то и дело апеллировали все конфликтующие стороны, могли бы умыть руки и заявить: «Я мирен: но только заговорю, они — к войне». В высказывании этом — лицемерие отнюдь не мирного библейского царя Давида легко коррелировалось с таким же лицемерием мировых держав. Тут столь же к месту может прийтись русская поговорка: кому война, а кому — мать родна. Мать родна она — как раз большим мировым державам, в первую очередь — Штатам, которым никак не нравилось усиление объединенной Европы. Поскольку в Объединенных силах американские вояки имели (вот наследие давно умершего блока НАТО!) традиционно мощное влияние, то чаще всего они и диктовали правила игры. А еще существовали местные интересы — венгров, болгар, греков. А еще сербы и хорваты делили свой территориальный пирог. А еще мешала многим благополучная маленькая Словения, круто развившая у себя туристский промысел и старающаяся не лезть ни в какие споры и свары… Короче, неумирающая и даже весьма бодрая «мать родна» вовсю правила бал на Балканах, но, если по сути и по правде, не сербы, не албанцы, не хорваты были тому причиной: они всегда оставались лишь поводом.

Конечно, Иешуа понимал, что Биг-Брэйн скорее всего прав, потому что обладает куда более полной информацией, чем Иешуа. Да и он сам все больше склонялся к высказанному «Большим Мозгом» мнению, тем более что оно родилось и в его собственном мозге еще до разговора с машиной. Ну, может, родилось не совсем мнение, но уж сомнение — точно. Может быть, как раз после чуда в Колумбии это сомнение возникло и крепло с каждым днем, особенно — пока добывали в Белграде разрешения на вылет в зону конфликта. Но — слово сказано: Биг-Брэйн ждет от Иешуа результата хотя бы в его родной епархии — в религиозной… Иешуа всерьез считал, что мусульманам и христианам нечего делить, поскольку Бог един, а коли внутренние самооценки решительно Ие совпадают, то их можно оптимизировать. Если не убеждением, то — насильно. Сил для этого у Иешуа имелось в избытке. Плюс — знание того, как оные силы к делу применить. Поэтому он не пожелал ни на день оставаться в Приштине, а потребовал обещаний персональный вертолет, в день прилета из Белграда получил раниями майора Круза в пользование могучий и неторопливый спасательный «кавасаки-боинг», погрузился туда всей командой и отбыл в район Равна-Баня, где в последние дни шли особенно ожесточенные, кусачие, хотя и позиционные, бои между сербами и косоварами. Землю, однако, делили, как водится… Хуже всего приходилось бойцам Корпуса «Балканы», которые застряли между позициями тех и других, что мешало миротворцам применить артиллерию и авиацию — по своим-то бить не хотелось. Круз сказал об этом странное:

— Пока…

Что имел в виду? Пока мешало? Пока не хотелось? Пока хуже всего?..

Круз не объяснил, а Иешуа, может, и понял, но тоже не стал комментировать. Он вообще в этой клятой Сербии стал молчаливым и мрачным, считали ученики. Почему — боялись спрашивать…

Стоит заметить, что миролюбивый отец Никодим оставил свою матушку и своих прихожан и возжелал полететь с Мессией. Полететь-то он полетел, но был брошен Иешуа в Приштине, в корпусном гостевом доме, в компании с отцом Педро, Крисом и Соле-дад. С собой Иешуа взял почему-то только Мари. Ну и майора Круза, естественно…

Крис возмутился:

— Почему не я? Почему женщина?

Иешуа объяснил:

— При чем здесь половые признаки? Защитить Мари я как-нибудь сумею, но мне нужен ее тот, кто внутри.

— Зачем он вам? — продолжал склочничать Крис.

— Я хочу научить его понимать то, что он ощущает, — терпеливо, но туманно объяснил Иешуа.

Говорил он об этом феномене Мари как о живом существе. А может, вдруг подумал Крис, он — тот, кто внутри, — и был для Мессии живым и дееспособным. Отдельным от Мари, хотя и нераздельным с нею. Вот такой парадокс с ходу придумал Крис, смирился, хотя обиду все же затаил.

Но с Иешуа разве поспоришь? Тем более — с молчаливым и мрачным…

Летели недолго — с час, наверно. По ним не стреляли. Даже когда пошли на посадку рядом с неширокой речкой Ветерницей, на земле царило затишье. То ли стороны не были заинтересованы в прямом конфликте с миротворцами, то ли гости попали в час краткого перемирия, отведенного на сон, на еду, на отдых, на прочие хозяйственные нужды. Война шла хоть и кровавая, — война и есть война! но, поскольку шла бесконечно, превратилась в домашнюю и оттого прагматичную. Представьте: живут рядом терпеть не могущие друг друга разведенные уже муж и жена, делят жилплощадь, то и дело бьют посуду, швыряют друг другу в головы упоги и кастрюли, наносят этим серьезные травмы, ведущие к появлению полиции и медиков, но на ночь-то они спать ложатся по своим углам. Или обедают среди дня. Или в сортир забегают. Поврозь, поврозь, но — тихо. Особенность малых локальных войн: возможность ненадолго негласно договориться. Без слов. По понятиям.

«Кавасаки-боинг» легко присел в ложбину между двумя длинными холмами. Позади холмов к западу и к северу держало позицию сербское подразделение, красиво называемое «дивизия Святого Петра». К востоку, на противоположном берегу Ветерницы окопались албанские косовары, усиленные добровольцами — или наемниками, как угодно, — из Ливии, Саудовской Аравии, Ирана, из Чечни. И если местные албанцы, то есть косовары, все-таки, несмотря на войну, считались для сербов худо-бедно своими — ну, соседями, что ли, то пришлые мусульмане были радикальными исламистами. Они в большой степени плевали на истинные причины военного конфликта, то есть на территориальные, их вела всегда бессмысленная и даже Кораном не объяснимая ненависть к иноверцам. Если честно, погоду в боях делали они и заражали своей нетерпимостью многих косоваров, особенно — молодых, которые воевали, толком недодумывая — за что…

Миротворцы бездарно торчали между теми и этими, постреливали на запад и на восток, несли легкие потери и наносили легкие потери, злились, ждали смены или вывода. Еще ждали от своего ко-мавдования какого-нибудь поступка — именно так: не решения, а поступка, — который сломал бы ситуацию, хоть туда, хоть сюда, а сломал бы, нарушил рутинную бессмыслицу ожидания.

Логично: военные хотели либо войны, либо мира. Лучше, конечно, мира, иначе на кой хрен называться миротворцами?.. То, что они имели по обе сторон Ветерницы, можно было, по их мнению, назвать как угодно, но не войной. И не миром.

Майор Круз объяснил, что в эти часы в пограничном городке Обилич командир миротворческого Корпуса «Балканы» русский полковник Андрей Гарин вел переговоры с представителями косовской и сербской сторон о временном перемирии на этом участке, что-то там не очень получалось, результатов ждали третий день.

— А зачем вы здесь нужны? — удивлялся Иешуа. — Сидеть молчком и ждать, пока всех перестреляют?

— Почему? Мы — некий буфер, не позволяющий перейти в реальное наступление и захватить чужую территорию, — заученно отвечал Круз.

— А если какая-то из сторон пойдет в наступление — справитесь? Станете стрелять, убивать, бомбить?

— И делаем так. А как же иначе. Граница должна быть незыблемой.

— Дурость какая-то, — возмутился Иешуа. — Сами придумали границу, сами ее и охраняете. Вам это нужно? Ваши же ребята гибнут, ни в чем не повинные жители гибнут под бомбами, а ваше начальство уперлось и — ни в какую…

Диалог начался еще в вертолете и продолжился на земле — уже с участием командира миротворцев капитана Латынина, так он представился на хорошем английском.

— Давно здесь? — спросил его Иешуа.

— Здесь, на Балканах, или здесь, на Ветернице? — уточнил тот.

— И так и так.

— На Балканах — год уже. Как попал в Объединенные силы, так почти сразу сюда. А здесь, на реке, — две недели… — И спросил совсем не по-уставному: — А вы правда тот самый Мессия?

— Правда, — утешил его Иешуа. — А скажи-ка мне, капитан, что бы ты сделал сейчас, если б не твое мудрое начальство? Так бы и сидел в лощине и ждал, пока всех твоих парней шальными пулями не перебьют?

— Почему же? — спокойно возразил капитан Латынин. — Я — солдат. Я выполняю приказ, даже если он мне не нравится. Но если будет приказ: принять решение по обстановке и действовать самостоятельно, то я бы начал массированный обстрел косовских позиций.

— Почему?

— Потому что они могут форсировать реку — здесь неглубоко и нешироко — и перейти на сербскую территорию.

— А тебе до этого что?

— А мне до этого — офицерский долг.

— А если по сердцу?

Латынин усмехнулся.

— По сердцу, говорите… — взглянул на ту сторону Ветерницы. — По сердцу я б домой вернулся. Нечего нам тут делать. Есть у русских старая поговорка: двое дерутся — третий не мешай. Сколько живем, ни разу она не ошиблась, эта поговорка. Если третий в драку вмешивается, то либо ему и перепадает по башке, либо ему что-то нужно от дерущихся, и, значит, он врет и тому и другому, а на самом деле точно определил для себя, кто должен верх взять. Или его сам факт драки устраивает…

— Ну а вы-то здесь кто? Из знающих или из башку подставляющих?

— А это смотря о ком отвечать. О нас, о солдатах, — так мы, ясный пень, из вторых. А если о политиках, которые нас сюда послали, — это, извините, не мой должностной уровень. Капитан по определению не может понять, о чем генерал думает.

— А ты, капитан, хитер и неоткровенен. Сказать тебе, о чем ты думаешь?.. О том, что по-хорошему, если б кому-то в Штатах или в Совете Европы не нужен был постоянно действующий пожар на Балканах, надо бы оставить всех местных наедине друг с другом и подождать: кто после бойни останется, тот и царь. Так?

— Вам виднее, — неприязненно ответил капитан. — Вы — Мессия. Вы вон все можете. Реки наполняете, в разные измерения свободно перемещаетесь, кокаин в соду превращаете… Чудны дела ваши… Только что ж вы меня спрашиваете? Я наемник. Человек подневольный. Куда пошлют, туда и пойду и стрелять стану. В кого скажут, в того и стану. А вы у тех спросите, кто друг с другом мирно жить так и не научился. У тех вон… — он махнул в сторону реки, — или у тех, указал за холм. — Вы же очередные чудеса делать прилетели, да? Так делайте. Или до сих пор не поняли: какие именно чудеса к этой ситуации подойдут?

— Ты прав, капитан, — спокойно ответил Иешуа. — Не понял пока. Но пойму обязательно. И когда буду, как ты говоришь, чудеса делать, обязательно тебя позову. Посмотришь, поучишься. Глядишь — получится… А пока и впрямь пойду и спрошу.

Повернулся и пошел на холм, прочь от реки. Мари было за ним дернулась, но он взглядом остановил ее. А Круза не стал останавливать, и тот широко зашагал рядом, ничуть не опасаясь, что озверевшие от позиционного ожидания «братушки» не воспримут адекватно его скрещенные оливковые веточки. Или делал вид, что не опасался. Тогда хорошо делал… И все российские солдатики-миротворцы во главе с мрачным капитаном Латыниным молча смотрели им вслед. Не двигаясь. Их дело позицию в лощине держать, а не прикрывать грудью заезжих туристов, будь они хоть трижды мессиями…

Иешуа и Круз перевалили через холм и начали спускаться вниз, в большую долину с прекрасными и пока еще целыми дубами, с сочной, хотя и потоптанной травой, а подальше — с наскоро слепленными из тех же дубов укреплениями, за которыми скрывались сербские то ли защитники, то ли агрессоры. Это уж с какой стороны посмотреть.

Шли спокойно.

Вообще-то Круз в глубине души малость нервничал. Он, как человек военный, прошедший не одну «миротворческую» войну — в Индонезии, в Ливии, теперь на Балканах, — отлично знал цену этого мнимого спокойствия, цену так называемой «боевой тишины». Динар — ей цена, поскольку любой из бойцов, глядящих на двух то ли парламентеров (а где белый флаг?), то ли перебежчиков, то ли просто сумасшедших, идущих к позициям воюющей стороны, любой нервный, любой обозленный, любой просто невыспавшийся, недопивший, недолюбивший, и теперь «пере» — перекуривший травки может пальнуть в них длинной очередью и сразу закрыть тему.

Но никто пока не палил, Иешуа шагал мощно и целенаправленно, Круз держался на полшага впереди него — так положено: если все же пальнут, то он успевает прикрыть Мессию, Круз по-военному нерассуждающе понимал свой долг проводника, а если все же рассуждать не по-военному, то выходило просто, но высокопарно: это — Мессия, он принадлежит человечеству. О том, что Иешуа никому не принадлежит и не хочет принадлежать и по предназначению никому не позволит убить себя, Круз не знал, да это его не волновало. Зато его волновало иное: успеет ли закрыть, если выстрелят?

А Иешуа дошел до линии окопов и спрыгнул вниз. И сказал по-сербски:

— Кто здесь старший?

Из группы усталых, грязных людей в выцветших зеленых ка-муфляжных комбезах вышел, не сгибаясь, не прячась за земляной валик, тянущийся вдоль окопа, неестественно высокий — ему и окоп-то рыть надо особый! — блондин лет тридцати пяти с корот-коствольным «Калашниковым» на груди, ответил довольно приветливо:

— Ну я старший. Майор Вукич, зовут Драгомиром, так и называйте… А вы и есть… тот самый?..

— Я и есть тот самый, — засмеялся Иешуа.

И Драгомир Вукич улыбнулся. И бойцы его легко подхватили смех. И даже Крузу невесть от чего стало смешно. Он-то сразу подумал: пустил Мессия в воздух какую-то хитрую смешинку, вот все и скалятся, а на самом деле — ничего смешного. Но и не страшно, уже хорошо.

— Тут у нас есть что-то вроде ка-эн-пэ, — сказал Вукич, — там и посидеть можно, и кофе попить — ребята сварят.

— А где основные силы? — поинтересовался Иешуа.

— В километре к северу. Село там — Званце называется. Большое.

— И жители остались?

— Кое-кто остался — кто хотел. Большинство эвакуировано. Дети, женщины, старики — эти в первую очередь.

— И много вас там? Военных, я имею в виду… Вукич засмеялся:

— Военная тайна, господин… — замялся, так и не зная, как обращаться к Иешуа.

Иешуа не помог Вукичу: не знает — пусть никак не обращается. Иешуа опять засмеялся, будто пущенная им смешинка все еще жила в теплом октябрьском воздухе.

— Кому ж я ее выдам, по-твоему, а, майор? Богу? Так Он же всеведущ, как ты учил в детстве. Ему ваши тайны известны по определению.

— Откуда я знаю — кому? — пожал плечами Вукич. — Вы же для всех… этот… А там, за рекой, албанцы, муслимы…

Между тем они шли и шли по окопу и дошли до сооружения, названного Вукичем ка-эн-пэ. Там и вправду торчала на трех ногах мощная труба, объективом направленная в сторону реки. Иешуа Приложился глазом к окуляру: близко и четко увидел с высоты холма противоположный берег Ветерницы, увидел развесистые ивы, стеной прикрывающие позиции албанцев, да и более того — самих албанцев увидел, которые бродили по берегу, то воду ведром зачерпывали, то что-то мыли в реке, а один, несмотря на осеннюю стылость речной воды, плавал вдоль берега, стараясь далеко не заплывать.

— У вас что — перемирие? — удивленно спросил Вукича.

— Да какое там! Обед просто. Перерыв. Да и люди пусть отдохнут — что наши, что их…

— Ленивая у вас война какая-то, — подытожил Иешуа, садясь на пустой снарядный ящик и принимая из рук солдатика фаянсовую кружку с черным кофе. — А в штабах европейских головы ломают: как остановить ее, как развести противников. Слышите, Круз, это до смешного просто: объявить всебалканский обеденный перерыв…

Круз тоже сел на ящик и взял кружку с кофе.

— Слышу, — ответил он, — но только всякий перерыв имеет конец.

— Так надо договориться о том, чтобы он был бесконечным… Мы же так любим эти слова — бесконечность, вечность… С сотворения мира повторяем их, как заклинания, словно надеясь, что, повторяя, сами приблизимся к тайной и сладкой сути их. Но знаем точно: жизнь человека конечна. Более того, она вообще не видна рядом с бесконечностью! А мы тратим этот жалкий отрезок на действительно бесконечные войны… Скажи, майор, за что ты рискуешь своим отрезком?

Вукич посерьезнел, закаменел лицом, стал похож сразу на всех положительных киногероев-суперменов.

— За мою землю, — сурово, как и полагалось на такой провокационный вопрос, ответил он.

— Конкретно за эту? — не отставал Иешуа. — На которой мы пьем кофе?.. А зачем она тебе? Она изрыта окопами, распахана танковыми траками, засеяна гильзами от автоматных патронов. Что может взойти на ней? И что ты будешь на ней делать, когда защитишь ее от ужасного врага?

— Лично я? Я солдат. Я ничего больше не умею. Лично я скорее всего уйду воевать дальше. А мои соотечественники будут делать на ней то, что делали всегда, испокон веков.

— Разве эта земля испокон веков принадлежала твоим соотечественникам? Именно эта, на которой, повторяю, мы пьем кофе?.. Вздор!.. Здесь никто не помнит никаких границ! Вообще на земле никто не помнит границ, а уж в Европе, где границы постоянно двигались, как лестницы в метро, говорить о точности просто бессмысленно. Да вообще бессмысленно говорить о границах: это понятие придумали люди вместе с «мое» и «чужое». А почему? Потому что забыли сказанное: «Господня — земля и что наполняет ее, вселенная и все живущее в ней»… С чего ты взял, майор, что этот вонючий окоп — твоя земля, именно твоя, а не албанская, турецкая, хорватская, какая еще? Вы воюете за принцип. Точнее — за миф. Я не умею понять всех властителей прошлого, которые непрерывно губили души подданных за лишний метр, за лишнюю милю, которые, как одержимые бесом, старались расширить свои — именно так: свои! — владения с помощью войн. И сегодня их потомки кричат: эта наша земля, ни пяди не отдадим… Я скверно знаю историю Балкан вообще и Балканских войн в частности, хотя, по-моему, эти «вообще» и «в частности» можно объединить: история Балкан и есть история войн. И история передела земли. Или границ — как нравится… А может, майор, тебе мусульмане не любы, поскольку они чтут не меня, а пророка Мухаммада? Ну, не повезло мне с ними, хотя Мухаммад, говорят, ко мне неплохо относился. Не знаю, я вознесся и вышел из реального времени много раньше его рождения… Но Бог-то у нас один. И вся земля, как ты слышал, — Его. Так чего делить? Ритуалы? Понятия? Храмы?.. Бог один, повторяю, и земля одна, и законы одни: те же, что записаны в Торе. И в Библии. И в Коране. Одни! Все остальное — не от Бога, а от жизни. От понятий… — Иешуа, так и не глотнув кофе, поставил кружку на другой ящик, служащий в ка-эн-пэ столом. Поднялся. — Нет, майор, не убедил ты меня и никого не убедишь в необходимости воевать. Нужен вам большой обеденный перерыв, по времени асимптотически приближающийся к бесконечности… — Выдал донельзя умную фразу, легко, как стоял, выпрыгнул из окопа — полтора метра, между прочим, в высоту! И Круз следом за ним выбрался. Хоть и не прыгал, но тоже легко. — Пойдем-ка мы к албанцам, пока перерыв не завершился, узнаем: а они там какого черта воюют?

И в эту же минуту раздался тяжелый самолетный вой, звено из трех «вулканов» споро прошло над позицией сербов, очень низко прошло, и первые бомбы легли в землю, как раз в лощинку между Рекой и линией окопов легли, подняв тучи земли высоко в воздух.

— Ложись! — заорал Вукич.

— Это кто? — недоуменно спросил Иешуа, провожая взглядом самолетное звено, умчавшееся за реку.

— Это наши, — с непонятной безнадежностью ответил Круз. — Нам и вправду стоит уйти в укрытие.

— Ну уж нет, — не согласился Иешуа. — Я же сказал: пока перерыв не закончился… — И пошел, обходя вновь родившиеся воронки, к реке.

— А если… — Круз не досказал.

— Не может быть никакого «если», — отрезал Иешуа.

Круз не поспевал за ним. Крузу казалось, что гость не идет, а парит над землей, не касается ее подошвами стареньких грязных кроссовок, и шаги его нечеловечески длинны и легки.

Так ему, значит, казалось, а потом он подумал, что так и должно быть, раз гость — Мессия и чудотворец, вот подумал об этом, и сразу получилось у него и догнать Иешуа, и даже поспевать вровень, и совсем не чувствовать земли под собой, как будто и он, Круз, умел парить, как птица, как планер, как аппараты тяжелее воздуха «вулканы», громким и кратким взрывом явившиеся над ними.

А уже и река легла у ног, и не на чем было переправиться через нее, хотя качалось у берега в ивняке несколько резиновых десантных ботов с мощными движками. Но кто решился бы использовать хоть и надежную, но все же так уязвимую надувную лодку, когда небо полосовали «вулканы», а где-то сзади, не торопясь, — предполагал Круз! — подгребали к нейтральной полосе штурмовые машины.

Предполагал — и не ошибся. С севера, из-за сербских позиций не спеша вылетели три «Кашки» — вертолеты русского производства, прошли почти над землей, разрывая стоячий воздух запредельным грохотом, смешанным со свистом или воем — уж у кого какое воображение. Уши закладывало. «Кашки» протарахтели и ушли за реку, скрылись за горизонтом. А неторопливые «вулканы», где-то там же, за горизонтом, развернувшисьвозвращались назад, оставив свой бомбовый груз на нейтральной земле. Слава богу — на пустой земле. Без людей.

Иешуа притормозил на берегу — у спуска к ботам.

— Они на ходу? — спросил.

— Обязательно, — ответил Круз.

Странно, но он сейчас абсолютно не чувствовал страха, хотя, как принято считать, не чувствующий страха воин, — нонсенс в час войны, страх — чуткий индикатор опасности, без него исчезает разумная осторожность.

— Чем вооружены вертолеты? — еще спросил Иешуа.

— Я на них никаких ракет не углядел, а пулеметы стоят по умолчанию. Очень мощные. Тысяча выстрелов в минуту. Мы называем это «градом смерти». А «вулканы»… Вы же сами все видели…

— Почему «Кашки» не стреляют?

— Психическая атака. Пугают.

— Кого? Миротворцев?

— Нет, мы привыкли. Сербов и албанцев, конечно.

— Зачем пугать?

— Профилактика.

— А бомбы?

— Я не понимаю. Возможно, ошибка…

— Ошибка — при автоматическом определении точек сброса?

— Бывает… Но здесь скорее точкой сброса был берег реки, не занятый людьми. Вы же сами видели… Таких полетов много, через день — точно, и всегда они — просто демонстрация силы…

— Чушь какая! — сказал, как выругался, Иешуа. — Ведь все же небось знают, что подобные атаки — обыкновенная пугаловка…

— Не всегда, — ответил Круз. — Бывает, что и стреляют, «град» — это частенько, и еще бомбят. Когда сербов, когда албанцев… Особенно когда наземные военные действия активизируются. Поэтому сербов — чаще, они активнее… Сейчас-то внизу тишина… Хотя… — Он не договорил.

Развернувшаяся с албанской стороны группа из трех «Кашек» синхронно и стремительно пошла назад, и по неслышимому приказу невидимого командира ударил накарканный Крузом «град смерти». Тяжелые пули взрывали землю, выворачивали траву, все это невысокими фонтанчиками взлетало в воздух. Как дождь по воде. И непрерываемые следы фонтанов потянулись дальше, дальше-к позициям миротворцев Корпуса «Балканы», и продолжал рвать воздух двигательный рев, смешанный с непрерывным грохотом пулеметных очередей.

— Ложись! — автоматически, так же как и Вукич получасом ранее, крикнул Круз и упал в ивняк, опять автоматически закрыв затылок ладонями.

И вдруг почувствовал, как некая сила поднимает его и ставит на ноги.

Силой оказался Иешуа.

— Что с тобой? — удивленно спросил Иешуа, по-прежнему Держа майора за ворот.

— Так стреляют же — с отчаянием в голосе воскликнул Круз. Он знал, что все сделал правильно, по инструкции.

— Ничего не бойся, — наставительно сказал Иешуа, вдруг переходя с майором на «ты». — Никогда ничего не бойся. Почему всплыл страх? Его же в тебе не было…

— Не знаю, — растерянно ответил Круз.

Он и впрямь не знал.

— Живи спокойно. И знай: страха вообще нет, он придуман теми, кто хочет бояться и не понимает себя… — И вдруг спросил, помолчав: — Почему они стреляют по своим?

— Они же не видят. Очень высокая скорость.

— Кретины!.. Давай в лодку. Заводи ее.

— А вертолеты?..

— Я же сказал: страха нет.

Страх и вправду опять ушел, хотя Круз все-таки опасался нового, не игранного доселе психологического состояния. Вот так: ничего не опасался — ни вертолетов, ни пулеметов, а вот этого ощущения безопасности — вовсю.

«Кашки» развернулись снова и снова полили «градом» землю — не сербскую, не албанскую, а опять нейтральную, которую добросовестно караулили миротворцы… Они явно сознательно били по-своим, но вот вопрос: почему они начинали стрелять именно здесь, над своими, почему невидимые пулеметчики включали стреляющие машинки над землей по эту сторону Ветерницы, и не по пустому берегу, а явно по людям капитана Латынина?..

Круз запустил двигатели бота, тот круто рванул с места, понесся на ту сторону реки, оставляя за собой узкий и длинный пенный след. И тут же река вспухла от выстрелов. Пули ложились вдоль следа, рядом с бортами, а бот несся через реку, словно окруженный каким-то пуленепробиваемым колпаком, и Иешуа стоял на носу, глядя на албанский берег, стоял в полный рост, и Круз непривычно спокойный и изумленный своим спокойствием — целенаправленно рулил к позициям албанцев, в такой же ивняк, в такую же омытую рекой землю, которая, как сказал Мессия, принадлежала Богу, только Богу и никому больше.

Они ткнулись в ивняк, Иешуа соскочил в воду, выбрался на сухое, подождал, пока Круз закрепит швартовый канат за какое-то кривое деревце.

«Кашки» ушли. Тихо стало вокруг. Даже комары попрятались под листву.

— Как все это понимать? — спросил Иешуа.

Только любопытство — никаких дополнительных эмоций.

— Не знаю, — честно ответил Круз.

— Они стреляли только по позициям миротворцев. Они бомбили только позиции миротворцев. Полагаю, у капитана Латынина личный состав поредел. А может, и самого Латынина нет. Град выбил посевы… — сказал странную фразу, замолчал надолго. Круз ждал. — Как ты думаешь, майор, — продолжил Иешуа, — на кого они свалят гибель миротворцев? На сербов? На албанцев? А может, вообще на какую-нибудь третью силу, на пришельцев из космоса, например? Какой смысл? Ведь «град» есть «град», как я понимаю, его не выдать за легкий автоматный «дождик», я уж не говорю о бомбежке, и никто не возьмет на себя ответственность за такую смерть солдат — ни сербы, ни албанцы. Действительно, одна надежда на пришельцев… Но подумай, майор, зачем твоему начальству неудачная провокация? В штабе не дураки сидят, так?

Круз послушно кивнул: так, мол.

— Что ты имел в виду, когда сказал «пока»?

— Что «пока»? — не понял или не захотел понять Круз.

— Не прикидывайся, майор. Ты же что-то знал о возможности обстрела позиций миротворцев.

— Ну-у, разве только краем уха…

— Что краем уха?

— Да если честно — ничего конкретного. Что надо бы, мол, что ситуация законсервирована — стоит взорвать…

— Верю тебе. Слышу, что правду говоришь. Сдается мне, что если мы не поспешим, то не найдем на позициях Латынина не только живых, но и трупов. Успеют убрать. А «вулканы» и «Кашки», поддержанные общественным негодованием, которое охотно растиражируют медиа-средства, начнут следом бомбить и вышибать «градом» либо сербов, либо косоваров. Против кого прикажут негодовать, того и уничтожат. В разумном количестве, конечно… Это не война, майор. Это политика, замешенная на крови. Как там Латынин говорил: двое дерутся — третий не мешай? Верно говорил, двое подерутся и устанут, если их не подстегивать. Так что все здесь только от третьего и зависит. А кто у нас третий?

— Командование Корпуса?..

Иешуа невесело засмеялся:

— Командование Корпуса — мясорубка. А ручку крутят другие люди. Я их покажу тебе, майор, если захочешь.

— Я бы хотел… очень…

— Значит, пойдешь со мной.

— Назад?

— Пока назад, — опять засмеялся Иешуа, — а потом — дальше. Но это будет потом. А сейчас я хотел бы спасти тех ребят Латынина, кого еще можно спасти…

— А к косоварам? — рискнул напомнить Круз.

— Уже нет смысла. — И добавил непонятное: — Они тоже слепы от рождения… Заводи мотор, майор, времени у нас — кот наплакал…

Круз запустил движки и погнал бот обратно, выжимая из него все, на что способны были могучие «мерседесовские» лошадиные силы. Спросил с надеждой, перекрикивая вой моторов:

— Вы думаете, кто-то остался жив?

Иешуа крикнул в ответ опять малопонятное:

— Там — моя ученица…

Впрочем, малопонятное всегда наиболее убедительно.

ДЕЙСТВИЕ — 1

ЭПИЗОД — 4

БАЛКАНЫ; КОСОВО, ПРИШТИНА, 2157 год от Р.Х., месяц октябрь

(Окончание)

«Кашки» поработали профессионально: что задумано было — все исполнено. Позиции капитана Латынина больше не существовало.

Иешуа быстрым шагом шел мимо взрытых пулями неглубоких окопов — не на всю жизнь ребята окапывались, мимо бэтээров, заглушенных и тоже с рваными следами на пробитой таки броне, мимо трупов солдат-миротворцев, которых пулеметные очереди с «Кашек» застали врасплох, никто не успел даже автоматы поднять, так и легли на траву — кто лицом в землю, кто распахнутыми в небо глазами. Странным было одно: убитых оказалось немного — Иешуа насчитал всего одиннадцать…

Круз брел сзади, тупо приговаривая:

— Сволочи, какие сволочи…

Кого он имел в виду? Свое командование, пославшее группу вертолетов, чтобы расстрелять собственных бойцов? Или летчиков, легко и изящно выполнивших по всем военным уложениям преступный приказ?

— А что им было делать? — вдруг спросил, не оборачиваясь, Иешуа.

— Кому? — не понял Круз.

— Летчикам. Пилотам «Кашек»… Отказаться исполнить приказ?.. Какое за это следует наказание, а, майор?

— Трибунал, — на автомате отвечал Круз. И вдруг взорвался: — А Божий суд? Неужто он не страшен?

— Не знаю, — горько сказал Иешуа, продолжая идти по лощинке, — не судим…

Круз яростно закричал ему в спину:

— И это говорите вы. Мессия?? Божий суд — кто о нем должен знать лучше всех живущих?!

— Кто? — Иешуа вдруг притормозил, обернулся, и Круз увидел такую же ярость в его глазах. — Я скажу тебе, майор, кто должен знать. Ответ прост: мертвые. Только им дано узнать эту тайну. Не они не скажут, ведь верно, майор? Они уже ничего не скажут… — Он отвернулся от Круза и вновь целеустремленно зашагал, будто знал, куда идет, будто отлично ведал неведомую Крузу цель.

Круз тоже тронулся следом, бросив безнадежное:

— Они все убиты…

И услышал нежданное:

— Не все. Только те, кто не успел поймать зов того, кто внутри. А кто успел — живы. И их значительно больше. Сейчас ты увидишь.

И точно: прошли редкий лесок — к востоку от позиций, под нялись в горку и увидали внизу, в узком и ломаном овраге ребят в комбезах Корпуса «Балканы». Кто лежал — все-таки раненный, кто сидел, привалившись спиной к дереву или просто к откосу оврага, костерок разожгли, и висело ведро с водой над огнем на металлической штанге неведомого назначения, положенной на две рогатки, врытые в землю. Мари, живая и невредимая, распаковывала медицинские пакеты, двое миротворцев помогали ей, а навстречу Иешуа и Крузу пошел тоже живой и, судя по всему, не сильно пострадавший — разве что рука на перевязи, задело, видно, руку или плечо, — капитан Латынин.

— Сколько погибло? — крикнул ему Иешуа.

— Одиннадцать! — крикнул в ответ Латынин. Сколько Иешуа насчитал, столько и оказалось. Они сошлись на полпути, и Иешуа взял в обе ладони раненс плечо капитана, подержал его — тот недоуменно смотрел на Мессию, — потом убрал руки, сказал:

— Здоров, капитан.

— В смысле? — не понял Латынин.

— Снимай повязку, я затянул рану. Латынин недоверчиво покрутил рукой сначала едва-едва оберегаясь боли, потом резче, потом совсем по-спортивному на полную растяжку…

— Не болит… — изумленно и растерянно произнес.

Быстро размотал бинт рукав Мари разрезала, видна была сильная загорелая рука в засохших кровяных потеках и — свежий, с твердой коркой, след от пули, к счастью только скользнувшей по пуке но все равно оставившей на ней кровавый окоп.

— Спасибо, — до смешного традиционно сказал Латынин, будто за подарок поблагодарил Мессию или за пожелание здоровья.

А по сути, случившееся и было подарком. И пожеланием здоровья одновременно.

А Иешуа уже шел к Мари.

— Как ты это сделала? — спросил он ее.

Мари оторвалась на секунду от раненого солдатка, которому только принялась бинтовать залитую кровью ногу, торчащую из разрезанной по всей длине штанины комбеза.

— Это не я. Я такого не сумела бы. Это он меня вел, — сказала без улыбки. — Вы же сами научили его всему… Знаете, он теперь умеет говорить со мной тот, кто внутри.

— И что он сказал тебе?

— Он сказал мне, куда увести солдат, а я сказала об этом капитану.

— Если бы не Мари, — проговорил Латынин, влюбленно глядя на девушку, — мы бы все здесь полегли. А так — только одиннадцать. Только те, кто не успел. Она как будто голос какой услыхала: где совсем не простреливается… А ведь «град» был настильный. Эти суки поливали нас свинцом, как смертных врагов… Почему, Мессия?..

Иешуа смотрел в небо, не отвечая. Высоко-высоко — куда выше ретевших на север «Кашек» — парил коршун, задевая крыльями облака. Латынин проследил за взглядом Иешуа, явно не понял странного интереса высокого гостя к рядовой птице, терпеливо, хотя и обиженно, ждал ответа на свой вопрос. Или объяснений отсутствия оного.

— «В глазах всех птиц напрасно расставляется сеть, — медленно процитировал Иешуа, перевел взгляд на капитана, — а делают засаду для их крови и подстерегают их души». Разве не так произошло с тобой и твоими людьми, а, капитан? Так исполните за царя Соломона: «Сын мой, не ходи в путь с ними, удержи ногу твою от стези их».

— То есть? — все-таки не понял капитан. — С кем не ходить?

— Где твой дом, капитан?

— В России. Город такой есть — Воронеж…

— Там тебя ждут?

— Мать… Ждала… Умерла в прошлом году…

— Значит, придется совратиться тебе на свою дорогу… Подожди, я тебе еще укажу ее. А пока мне надо помочь тем, кто не уберегся от «града», пролитого вашими хозяевами…

Он шел по лощине, превращенной в бивуак, как ходил когда-то, две с лишним тысячи лет назад — по Галилее больных и убогих, немощных и сирых, он, как и тогда, как всегда, касался ран солдат кончиками пальцев или ладонями — кого как, он занимался привычной своей и давно ему неинтересной работенкой, сделавшей его знаменитым в земле Ханаанской чудотворцем и целителем, но кто, кроме него, сделал бы ее здесь и сейчас — на Балканах?..

А когда он обошел всех, кто страдал, и, усталый, опустился на траву, принял от рыжего и ражего сержанта чашку чаю, — вот тогда Латынин позволил себе тихо-тихо спросить о затаенном:

— Учитель, а как же убитые?..

— Что убитые? — не понял Иешуа.

Он все-таки устал. Он всегда уставал от лекарских своих чудес, хоть и нехитры они, а выматывали — особенно если лечить приходилось многих. Поэтому и не услышал мысли капитана, не прочитал их.

— Ну, как же… — косноязычно продолжил Латынин, — ведь они же тоже… ну, чтоб жили, значит… вы бы попробовали…

— Что попробовал?..

Нет, определенно — Иешуа был в данный описываемый момент явно не в своей форме! Да и здесь ли он был сейчас? Может, где-то далеко?..

— Оживить, вот что, — выпалил Латынин, разом решившись на сумасшедшее требование.

Иешуа отпил глоток, не обращая внимания на прямо-таки вулканическую температуру крутого чая, и вроде бы вернулся из своего далекого далека, осмысленно и ясно увидел вопрошающего и еще десятки солдатских лиц, с детским нетерпением ждущих ответа, а точнее, чуда, ибо что всегда ждут в детстве?.. И маской застывшее лицо Мари видел он — вот странность-то! — тоже всерьез ожидающей судьбоносного решения Учителя.

— Оживить?.. — Он, как и все, был серьезен. — Я не смогу никого оживить, извините меня.

— Почему?!

— Я не Бог, — печально ответил Иешуа. — Попросите его. Хотя… — замялся на секунду, — хотя и Он, полагаю, не в силах помочь вашим товарищам. Для них война закончилась. И для нас — тоже… — Отставил кружку, опять не допив, резко поднялся. Поискал глазами Круза, нашел. Приказал: — Вызывай вертушку, майор. У меня еще есть кое-какие дела в вашем штабе…

…Белград встретил команду Иешуа мелким моросящим дождичком, замешенном на холодном и колючем ветре. С аэродрома в штаб ехали почему-то на бесконечно длинном американском лимузине вызывающе голубого цвета. Такой за ними прислали.

— Мы прямо как рок-группа, — сказал Крис. — Знаете такую старую оперу «Иисус Христос — суперстар»?.. Все сходится, только не поем.

— И время другое, — заметила Мари. — Так что, скорее, продолжение оперы, вторая часть, играть и петь tristemente, то есть печально.

— Была такая опера? — неожиданно заинтересовался Иешуа. — Вот уж не гадал, что про мою жизнь сочинят оперу… Но почему же печально? Не вижу причины.

— А то, что произошло сегодня? Это, по-вашему, не причина? — Мари была достаточно категорична.

— Повод — быть может, — согласился Иешуа, — но отнюдь не причина.

«Блаженны плачущие, ибо они утешатся» — истина жестокая, но никто ее не отменял. А вот причину, похоже, можно если и не устранить совсем, то, по крайней мере, малость откорректировать. Я попробую…

— Причина — высокая политика, — вздохнул Крис, и Круз кивнул, молча соглашаясь. — Как ее откорректируешь?.. Кстати, что касается Балкан, она, политика эта хренова, уже три столетия не меняется, устаканилась навеки, корректируй не корректируй…

Иешуа смотрел в окно — проезжали мимо детского парка: ну деревья, кусты, ну клумбы с хилыми астрами, ну невысокое старенькое колесо обозрения, застывшее, похоже, навсегда, поскольку электричество в Белграде на пустые развлечения давно не отпускаюсь, ну деревянные простенькие горки для катанья на собственных попках, лестницы, вкопанные стойками в землю, какие-то змеевидные трубы-желобы… А детишкам наплевать было на просто кричащую бедность парка. Они лазили по лестницам, сдирали задницы на горках, ползали по трубам, орали, смеялись, и дрались тоже, и вон одиноко плакал какой-то мальчуган, растирая грязными кулачками слезы…

Скорость у лимузина — за сотню, улицы столицы пусты.

— «Тогда я сказал, — не отрывая взгляда от окна, начал Иешуа, — вот, иду; в свитке книжном написано о мне: я желаю исполнить волю Твою, Боже мой»… Обернулся, глянул на умолкнувших спутников, продолжил уже от себя, будто ожидая ответа от слушателей: — Только в чем она, воля Его, кто знал бы?.. Я-не ведаю сегодня ее…

Лихо тормознули у здания штаба Корпуса «Балканы», иначе — бывшей духовной семинарии, Крис выскочил первым и демонстративно распахнул дверь лимузина перед Иешуа. Тот легко выпрыгнул, взбежал по ступеням, сопровождаемый неотстающим Крузом, мелькнул мимо двух крутых сержантов у входа (Круз успел бросить им на бегу, показывая пропуск: «Мы — к генералу Догерти, он ждет…»), взлетел по лестнице на третий этаж и… исчез.

Круз затормозил посреди лестничной площадки, как будто налетел на стену: вот был только что человек и — нет его. Но — военная косточка — счел необходимым не удивляться, принял как должное, сохранил лицо. Спустился вниз, чтобы присоединиться к приторможенным сержантами спутникам Мессии. Счел здравым: коли сам Мессия решил исчезнуть в одиночку, значит, есть у него на то серьезные причины. Воинский долг требовал, правда, доложить куда следует о происшедшем, но Круз утишил свой воинский долг: с неких недавних пор он сильно сомневался в том, что он, долг то есть, вообще у него существует…

А Иешуа, значит, исчез с лестничной площадки и материализовался в известном зале командного пункта, или центра космической связи, а попросту говоря — в компьютерном центре штаба, где жил-был уже знакомый ему по прежнему визиту местный хилый «брэйн», легко способный, однако, соединить Иешуа с довильским всемогущим и всеведущим приятелем.

Операторы, как и в прошлый раз, были на время безболезненно выключены из реальности. Иешуа опять позаимствовал у кого-то капельку наушника, вошел в «брэйн» и назвал цифровой пароль.

И услышал в мозгу:

«Я ждал тебя, Пришелец».

«Мне нужна твоя помощь», — объяснил Иешуа.

«Догадываюсь. Вряд ли ты станешь тратить свое время на пустые беседы. Хотя и они бывают полезны, ты сам знаешь… Но — к делу. Как я понимаю, тебе не удалась твоя миссия? Ты не примирил непримиримых?»

«Я даже не приступал к ней. Некого мирить. Нет непримиримых — есть только слепые дети, но ведомые зрячим взрослым во имя его собственной выгоды».

«Ты понял. Но ведь так было всегда и так всегда будет. Неужели ты все еще льстишь себя нелепой и вредной надеждой хоть как-то исправить существующий порядок? Таким, повторю, он был и в годы твоего первого призвания, таков он ныне, когда ты снова сам призвал себя, таким останется до конца дней человеческих. Есть зрячие и слепые ведущие и ведомые, сильные и слабые, знающие и неведающие».

«Мне казалось, что проповеди — моя прерогатива…»

«Это не проповедь. Пришелец, это просто слова, так ловко сложенные во фразы, что более-менее становится ясной мысль говорящего. Ты же умеешь складывать их, у тебя это славно выходило в твоей прежней миссии, и здесь, я знаю, ты тоже умело убеждаешь людей… Да и что есть проповедь? Лишь термин, тоже всего лишь слово… Пришедший после тебя апостол Павел написал в одном из своих посланий достаточно жестко: „Ибо когда мир своею мудростью не познал Бога в премудрости Божией, то благоугодно было Богу юродством проповеди спасти верующих“. „Юродство проповеди“ — не жестковато ли, как считаешь?..»

«Юродивый — близкий Богу, не вкладывай в этот термин современный жесткий смысл».

«Почему нет? Твое определение юродивости — позднейшее, привнесенное Церковью ради собственных целей. А современный, как ты говоришь, смысл и есть истинный, поскольку он отвечает сегодняшним критериям: бессмысленность, алогичность, явная анормальность… Разве таковы твои речи? Разве таковыми были проповеди лучших умов как раннего, так и позднейшего христианства? Да только ли христианства? Чем мусульмане, к которым ты не заглянул нынче, глупее или хуже?»

«Я так не говорил. Бог един и для христиан, и для мусульман, и для иудеев… Да он вообще един для бесконечного мира! А то, что Его именуют по-разному, — это так по-людски…»

«Вот ты и оправдываешься, Пришелец. Ты — претендующий на падение истиной в последней инстанции…»

«Никогда я на это не претендовал!»

«Опять оправдываешься. Ты — человек, Пришелец, а значит — слаб, хотя я чувствую в тебе отнюдь не человеческую силу духа и высочайший разум, каких нет ни у кого из земных. И ты о том знаешь, хотя и не понимаешь, откуда они у тебя. А я знал, но забыл, что-то случилось с ячейкой памяти, я говорил тебе… Но человек — не Бог, верно? И тебе не решить всерьез и до конца ни одной проблемы земного мира. Да ты и сам недавно напомнил новому соратнику:

„Он будет судить вселенную по правде, и народы — по истине Своей“. Что ж ты тогда хочешь? Взять на себя Его обязанности?»

«Его?.. Нет, конечно!.. Но знаешь, Биг-Брэйн, я в последние дни начал задумываться о страшном, о том, что и помыслить не мог у себя в Галилее: а есть ли у Него сегодня обязанности на Земле? Не исполнил ли Он их все, сотворив наш мир и человека в нем? Знает ли Он, как живет созданный им анклав в бесконечной Вселенной, тоже Им сотворенной? И не есть ли все, что происходит здесь, к чему я лишь прикоснулся кончиками пальцев — вот, например, вечная война на Балканах, или кокаиновое царство, или засухи, землетрясения, наводнения, — не есть ли это все Божий промысел или, точнее, умысел? И станет ли Он судить Вселенную заметь: не Землю, а всю Вселенную! — по правде, а народы — по истине, потому что — да простится мне такое сравнение! — Он поступил с нами, как когда-то мой отец, Иосиф-древодел: взял меня, мальчишку, в лодку, им же, кстати, и сработанную, вышел в Галилейское море подальше от берега и вытолкнул за борт мол, плыви…»

«И ты поплыл?»

«А что мне еще оставалось делать?»

«Вольная аналогия, но вполне уместная. Прибегнем к ней и дальше… Что ж ты сейчас плывешь против течения? Не устраивает тебя Божий, как ты сказал, умысел?..»

«Ты умен, Биг-Брэйн, ты куда умнее меня и знаешь несравнимо больше. Но ты не можешь привести воду в пустыню, ты не в силах перейти из одного пространства Бога в иное Его пространство, ты даже не способен излечить хоть одного человека от раны или смертельной болезни — а это уж совсем детская работка… Но „во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь“. Умножать скорбь и избавлять людей от нее — такие разные цели! Может, ты прав и я действительно плыву в этом мире против течения, но я уже начал путь и не хочу останавливаться. Другое дело, что плыть ради процесса бессмысленно, это я уже понял. Ну преодолел я один порог, ну поднырнул под большую волну, ну увернулся от другой — а где берег? Где цель?..»

«Ты мудреешь прямо на глазах, сказал бы я, если б они у меня были, Пришелец. И что ж ты собираешься делать, сильный пловец? Искать берег? В какой стороне?»

«Я не стану его искать, Биг-Брэйн. Я его создам».

«Это как? Опять не дают спать лавры Создателя?»

«Я создам его из того, что дал нам Создатель, но так, как считаю правильным. Я, Иешуа из Назарета!.. Когда-то — тебе известно-я мечтал разрушить Храм. Сегодня я хочу построить его».

«Еще один? Тебе не много тех, что уже истыкали землю?»

«Это будет совсем другое, ты узнаешь».

«Значит, не прощаемся?».

«Надолго — нет. Беседы с тобой заставляют меня лучше составлять слова во фразы. Говоря проще — лучше формулировать идею. Я вернусь, ты нужен мне…»

«Ну, спасибо, успокоил…»

«Но я не закончил свою миссию здесь, на Балканах».

«Не примирил не поделивших Бога?»

«Право, пусть Он их судит, если хочет. Яне стану. Я не участник детских жестоких игр. Но я видел действия взрослых, которые с упорством садистов заставляют детей быть жестокими и непримиримыми. Помоги мне наказать подстрекателей, я немногого прошу».

«Чем помочь?»

«Впусти меня в компьютерную сеть Объединенных миротворческих сил в Европе».

«Сеть?.. Она зависима. Тебе нужен их Биг-Брэйн. Я помогу войти в него и говорить с ним. Убедишь — твоя удача. А я не вправе влиять на его решения».

«Как мне войти в него?»

«Прощай, Пришелец, буду рад снова говорить с тобой. Мне будет любопытно то, что ты собрался построить. Может, я и догадываюсь — что именно, но вдруг ты окажешься хитрее меня… Но — входи, я предупредил о тебе…»

И Иешуа вошел в пространство, занятое иным Разумом — равным первому и уже привычному, или более мощным и-по принадлежности — более агрессивным. Но это еще предстояло по-Чять. Или иначе: было необходимо понять, потому что другой «Биг-Брэйн» требовался Иешуа в качестве единомышленника и союзника.

Впрочем, у Иешуа имелся махонький, но весьма успешный опыт убеждения электронных мыслителей…

…А Крис, Мари, Соледад, отец Педро да и майор тоже не стали дожидаться Учителя. Они знали, куда он рано или поздно вернется — в домик отца Никодима, где гостеприимная матушка, получившая назад своего возлюбленного, но страшно непоседливого супруга, наверняка наготовила и еще наготовит всяких-разных ва-реностей и печеностей — даже при том, как уже однажды говорилось, что с продуктами в Белграде было худо.

Ученики не ошиблись. К вечеру, когда стемнело, Иешуа в сопровождении майора Круза появился в саду, где вся компания вольготно расположилась за столом под сливовым деревом, вкусно ела и вкусно пила, не дожидаясь Учителя, потому что с утра ни у кого ничего, кроме кофе и чая, во рту не было во-первых, а во-вторых — понимая, что Учитель не обессудит, а просто присоединится к пирующим. Если, конечно, настроение его окажется соответствующим пиру.

Настроение у Иешуа было странным. Не поприветствовал, даже матушке Настасье забыл сказать привычное «Мир дому вашему!», сел на подвинутый Крисом стул, молча взял из рук матушки тарелку с тушеным мясом, начал есть — нехотя и неторопливо. Где-то не здесь он существовал сейчас, где-то бродил по иным дорогам, а ведь никто из учеников, включая «приготовишку» Круз даже не ведал, что он делал в штабе, куда исчез.

Крис вопросительно глянул на Круза. Тот понял, недоуменв пожал плечами: мол, сам не в курсе.

— Пока мы были в штабе. Учитель, вас обыскались, — рискнул сказать Крис. Порученцы генерала Догерти.

— Я знаю, — ответил Иешуа, не возвращаясь, однако, с «иных дорог». — Мне нечего у него делать. Я просил майора поблагодарить генерала от моего имени.

— Я поблагодарил, — быстро ответил Круз. И добавил: — Похоже, он обиделся…

— Это ненадолго, — заметил Иешуа, не отрываясь от мяса: тоже оголодал за день. — Сейчас у него появится много новых забот, а когда он вспомнит обо мне, мы будем далеко отсюда.

— Что вы имеете в виду, Учитель? — спросила Мари.

— Только то, что нам пора поблагодарить гостеприимную хозяйку за стол и заботу и поспешить прочь из этой Богом забытой страны.

— Поспешить? — переспросила Мари.

— Ты правильно поняла, девочка, да я и не люблю иносказаний. Поспешить это всего лишь поспешить… Крис, узнай, какие рейсы и куда уйдут в ближайшие часы из Белграда, и закажи билеты на любой. Лучше бы, конечно, в Нью-Йорк.

— Что-нибудь случилось?

— Полагаю, да. Быть может, генерал просто еще не знает о том. И право слово, мне не хотелось бы сейчас оставаться в Белграде…

Отец Никодим, принявший, однако, уже не одну рюмку сливянки, вдруг спросил с обиженным и все-таки пьяным и злым недоумением в голосе:

— Мессия боится чего-то? Чего может бояться сам Мессия?

— Ничего, — просто ответил Иешуа, не обратив внимание на тон батюшки: Бог бы с ним, он имеет право на обиду — это же его страна и его город. — Я просто устал объяснять свои поступки. Я устал творить бессмысленные чудеса. Я устал от непродуктивности собственных действий. Я наверно знаю, чего хочу, но мне… подержал паузу, — мне требуется еще одна, всего одна встреча…

Он, пьющий только вино или, если вина нет, простую воду, вдруг налил себе стопку крепчайшей сливовой водки и махом выпил ее. Поморщился. Не понравилось. Но, значит, было желание…

Крис, возмутившийся странным признанием Учителя, прямо-таки вскинулся соколом:

— Это где же вы нашли бессмысленность и непродуктивность? Это спасение моего народа от голодной смерти — непродуктивность? Это возвращение похищенных детей — бессмысленность? Ну, ладно, допускаю: распространение наркоты вы навсегда не остановили. И здесь, на Балканах, тоже ничего не вышло. Но ведь не все сразу получается. Вон Господу целых семь дней понадобилось, чтобы все сотворить. И ведь ежу ясно: семь дней — литературное иносказание, настоящие сроки ученые назвали…

— Мы исчерпали свои семь дней, — сказал Иешуа, — мы прожили их полностью… Успокойся, Крис, я не собираюсь складывать руки. Просто меняется стратегия, а значит, и тактика. Я все объясню. Поспеши позвонить: у нас и в самом деле нет времени, летаем втроем: Мари, ты и я. Наши друзья присоединятся к нам позже. Где — будет видно…

И пока Крис ходил в дом, в большую гостевую комнату, где на стенке висел допотопный и плохо действующий телефонный аппарат, пока он дозванивался до аэропорта, выяснял рейсы и заказывал куда-то билеты, Иешуа спокойно раздавал прощальные указания новьм товарищам:

— Никодим, найди преемника на приход, юридически оформи свое увольнение от сана или что там у вас позволено. Да и сам реши для себя: как станет жить твоя жена… Педро, не обижайся, но тебе придется пока остаться с Никодимом: твоя помощь ему лишней не окажется… Соледад, ты летишь в Париж самым близким рейсом и ждешь нас там. Внимательно следи за информацией в медиа. Не объясняю за какой, сама поймешь… Майор, полагаю, вы подадите в отставку, вы же так решили?.. Пусть все будет по закону: мы начинаем с чистого листа, и очень не хотелось бы, чтоб на нем проступали следы прежних записей… Да, еще. Полагаю, вас скоро найдет капитан Латынин… да, не смотрите удивленно, найдет-найдет… так помогите ему с формальностями: полагаю, он тоже присоединится к нам… Еще раз повторю: расставание, верю, ненадолго…

— А Вукич как же? — немедленно встрял в монолог шефа возникший в дверях Крис.

— Вукич — воин. Он останется со своим народом: это — его путь и его призвание. Хотя — жаль. Он сильный и прямой человек… Что с билетами?

— Вы и впрямь — избранник Господа. Три билета на рейс в Нью-Йорк на семь сорок утра. Извините, но кроме первого класса, мест не было.

— Что у нас с деньгами?

Мари достала из кармана джинсов сильно помятую впоходном существовании записную книжку.

— Последний перевод — три дня назад. Много у нас денег, Учитель, не забывают нас таинственные почитатели, цену за первый класс потянем. Странно только, что никто из них больше не звонит.

— И хорошо: меньше разговоров — больше дела. — Поднялся из-за стола. Всем спасибо. Есть пара часов, чтобы отдохнуть. Полагаю, с такси до аэропорта проблем в такую рань не возникнет?.. — Не стал ждать ответа, добавил наскоро: Меня не будет примерно час. Не беспокойтесь.

И исчез.

— Куда это он? — опешил Никодим. Мари ответила спокойно:

— Значит, надо. Захочет — расскажет. Не захочет — его право. Крис, пора собираться, сейчас не время для отдыха…

Причина столь скорого отъезда из города, граничащего, на взгляд товарищей, с паникой, так и осталась необъясненной. Пока необъясненной. Однако здравый Крис здраво же и рассудил:

— Коли сматываемся такими темпами, то и без объяснений все скоро понятно станет…

Так и вышло.

Иешуа не обманул: появился через час.

Уже на подъезде к аэропорту такси — с риском для пассажиров не поспеть к рейсу! — еле разминулось на нешироком шоссе с бесконечно длинной колонной бронетранспортеров, идущих в сторону столицы под флагом Объединенных миротворческих сил. «Броники» шли тихо, зачехленные скорострельные пулеметы на корпусах смотрелись вполне мирными мешками с картошкой, а торчащие из люков головы командиров машин не по уставу вертелись по сторонам: не поход, стало быть, не боевая операция, а некий мирный марш, можно и любопытным побыть. Хотя на броне никто не сидел.

— Куда это они? — праздно полюбопытствовал Крис.

— Домой. — Иешуа был лаконичен.

В самолете, в могучем «боинге» — таком же, как и тот, что принес Мессию с учениками из Боготы, — в действительно удобном для долгих путешествий салоне первого класса сразу после взлета заработали телеэкраны у кресел, и диктор Си-эн-эн, захлебываясь от невероятности, даже абсолютно ненаучной фантастичности полученной каналом информации, потеряв все остатки си-эн-эновской респектабельности, тараторил:

— …работа штаба Объединенных миротворческих сил в Европе полностью парализована. Командование абсолютно не контролирует неожиданную для него смену дислокации всех воинских подразделений, которые перемещаются по дорогам стран Европы, не отвечая на непрерывные вызовы как по специальным, так и по общегражданским линиям связи. Подразделения, занимавшие посреднические позиции между противоборствующими сторонами в Испании, на Балканах, на Кипре, на юге Украины и в других так называемых горячих точках, покинули без приказов места дислокации и в организованном порядке, но без указания маршрутов движутся, постоянно меняя направления движения. К удивлению наблюдателей, с уходом войск конфликты в указанных точках не усилились, а, напротив, вообще прекратились. Эксперты объясняют это временной растерянностью противоборствующих сторон, за долгие годы привыкших к регулированию военных действий со стороны штаба, которая должна рано или поздно пройти, и есть опасения, что столкновения сторон приобретут хаотичный, неуправляемый характер. Однако пока этого не происходит… — На экранах возникла карта Европы, на которой красными огоньками вспыхивали «горячие точки», зелеными обозначались места стационарных военных баз Объединенных сил в разных странах, а бегущими синими пунктирными линиями пути перемещения сошедших с ума вояк. — Вы сейчас видите составленную нашими экспертами весьма приблизительную схему этой странной передислокации — как из «горячих точек», так и с насиженных мест постоянного пребывания войск. Несмотря на кажущуюся нелогичность смен направлений движения, постепенно — если применить стандартные методы экстраполяции — можно предполагать, что конечная цель его — центр Европы: или Франция, или Бельгия. Эксперты пока сходятся во мнении, что это может быть именно Франция, поскольку в Париже находится штаб Объединенных сил. Эксперты считают, что разные части могут достигнуть Парижа в сроки от трех до шести суток, если учитывать то, что движение, мягко говоря, далеко от прямолинейного и его логика — в отсутствие связи с войсками — не поддается обсчету… Мы будем постоянно держать вас в курсе событий — по мере поступления новой информации…

На экране пошли картинки, снятые операторами канала: танки, грохочущие по улице итальянского городка, бэтээры, несущиеся по шоссе из Белграда в аэропорт, «хаммеры» и десантура, грузящиеся на рейдовые «флайеры» в порту Лимасола, клиновидные «стелсы», слепо несущиеся неизвестно откуда неизвестно куда…

— Что это? — В голосе Криса звучали ужас пополам с восторгом. Мари тоже таращила глаза, полные вопросов.

— Им дан приказ двигаться, — скучно сказал Иешуа.

— Куда двигаться?! — Мари и Крис — чуть ли не хором.

— Не знаю. Думаю, что пока — в никуда. Хотя, думаю, диктор прав: в Париж. Там же у них все начальники, куда им еще стремиться…

— Кто мог дать такой идиотский приказ?

— Не уверен, что ты прав, Крис. Биг-Брэйн-два — большой электронный мозг штаба Объединенных миротворческих сил в Европе — машина умная, идиотских приказов не отдает. Иначе как бы вы все жили? Ведь у вас, сегодняшних, умные машины принимают решения, умные машины руководят всем, а вы им только ставите задачи. Удивительно ли, что войнами в Европе руководят не генералы, а действительно могущественный и мощный электронный мозг? Выпустили джинна из бутылки — вот и пожинайте плоды его деятельности…

— Когда вы успели с ним поговорить?!

— Сегодня. Пока вы пьянствовали у отца Никодима.

— Но штаб же в Париже!..

— Мысль, милые мои ученики, расстояний не знает, — заявил Иешуа, закрыл глаза, выпал из суровой самолетной реальности и вернулся в нее только во время посадки в нью-йоркском аэропорту имени любимого американцами президента Джона Кеннеди и поэтому, наверно, убитого ими двести лет тому назад.

ДЕЙСТВИЕ — 1

ЭПИЗОД — 5

НЬЮ-ЙОРК, 2157 год от Р.Х., месяц октябрь

Поскольку деньги, по заверению Мари, у них были — и немалые, а Иешуа не умел и принципиально не хотел скряжничать (ну когда бы ему, нищему пророку из Галилеи первого века, научиться копить динарии и сестерции, а теперь доллары или франки?..), для пребывания в городе Большого Яблока был выбран люкс-отель «Уолдорф-Астория». По принципу: знай наших. Иешуа — абсолютно равнодушный к комфорту, — к удивлению спутников, легко согласился с выбором и даже подтвердил: на сей раз и вправду полезно, чтоб наших — знали. Правда, почему необходимо — не объяснил.

Все время полета до Нью-Йорка, пока Иешуа спал, телеканалы надрывались от количества информации, непрерывно идущей из Европы — от собственных корреспондентов, из официальных источников, от информационных агентств. Судя по всему, Европа вдруг и разом превратилась в некий огромный военный полигон, по которому туда-сюда — именно так! — топали ботинками, шуршали шинами, ломали пластик дорожных покрытий стальными траками батальоны, полки, корпуса итальянских, французских, английских, русских, американских вояк, временно призванных под знамена Объединенных миротворческих сил, а над ошалевшими от удивления пополам со страхом — а вдруг война с китайцами началась? а вдруг марсиане напали? — горожанами рвали воздух «стелсы», «вулканы», «МИГи».

Если кто-то — например, космонавты с международной станции «Аврора», наблюдал европейские земли с космической высоты, все описанное должно было сильно напоминать муравейник, как некую действующую и живую модель перпетуум-мобиле навязанную кем-то Европе. А каково обыкновенным жителям европейских городов, городков, городишек жить в невесть откуда взявшейся на их головы модели? Естественно, страшно. Естественно, неуютно и непонятно.

Однако страшно, неуютно и непонятно было не только обывателям, но и небожителям — вершителям их судеб, то есть президентам и премьерам, которые мощно набросились на отцов-командиров миротворцев, говоря высокопарно потребовали их к священной жертве.

Жертвой определил себя лично командующий Объединенными силами генерал Лафонтен, чем попытался подтвердить расхожую суворовскую истину: смелость города берет. Городов было несметно — вся Земля смотрела и слушала генерала, но коли солдат получил приказ упасть, то уж не отжаться для него — штука невероятная.

Отжимался генерал честно.

— Мы не знаем, что происходит со всеми войсками, — сказал он в черные пасти нацеленных на него телекамер десятков мировых каналов. — Информация с мест не поступает на Биг-Брэйн или, если точнее, Большой компьютер штаба вот уже почти сутки. У тех командиров, до кого представители штаба успели за эти часы долететь или доехать, кое-что выяснили. Оказалось, что у каждого из них есть пришедший по компьютерной связи приказ командования о соответствующей передислокации с маршрутом следования.

— Откуда? От кого? — сразу несколько голосов из зала.

— От командования. Но это — явно фальшивка. Приказов не было, Биг-Брэйн не подтверждает передачу таковых по компьютерной сети. Военная контрразведка изучает возможность диверсии.

— Выходит, Биг-Брэйн отрицает свою причастность к передаче фальшивых приказов? — Корреспондент «Гардиан».

— Повторяю: не подтверждает.

— Может, этот ваш хренов Биг-Брэйн дал дуба? — Корреспондент Эн-би-си.

— Нет, он в оптимальном состоянии. Специалисты это подтвердили однозначно. Блокирован лишь ввод и вывод информации в сеть.

— Может, кто-то влез в него или — помимо него — в сеть? — Корреспондент Франс Пресс.

— Биг-Брэйн это отрицает.

— Врет ваш Биг-Брэйи! — Несколько голосов из зала.

— Биг-Брэйн — машина. Способность врать в него не заложена.

— А чем он объясняет невозможность ввода и вывода информации? Корреспондент Би-би-си.

— Он молчит.

— Как так молчит? — Корреспондент Би-би-си.

— Дает ответ: «Нет комментариев».

— Как так может быть? — Несколько голосов из зала.

— Специалисты считают, что мозг не закончил анализ ситуации.

— Значит, не такой уж он у вас супер-дупер? — Корреспондент Ти-эн-ти.

— Не понял термина. Но поясняю: определенным образом сформированный комплекс информации может дать сбой в компьютерном мозге любой мощности. Видимо, сейчас такой случай.

— Так остановите войска сами, без вашего Великого и Ужасного, раз его временно замкнуло, верните их к постоянным местам дислокации! — Корреспондент «Гералд трибюн».

— Это уже делается.

— Когда, по вашим расчетам, это произойдет? — Корреспондент «Гералд трибюн».

— Максимальный срок — семьдесят два часа.

— А что будет с Биг-Брэйном? Так и будет молчать? И сум ли он восстановить сеть? — Корреспондент «Ю-Эс-Эй тудей».

— Нет комментариев…

И опять шли картинки с мест событий: все то же, ничего но вого — танки, самолеты, бэтээры…

В огромном, недавно отреставрированном помпезном холле етеля «Уолдорф-Астория» висячие телеэкраны продолжали транслировать очередные пресс-конференции очередных сильных мира сего, толпящиеся тут же обитатели отеля и захожие визитеры внимали слышимому, но и сами орали истошно, поскольку в благословенной Америке издавна считалось: все, что вышло из-под се контроля, должно быть либо немедленно возвращено под него, либо ликвидировано как явление. Что требовалось ликвидировать — этого никто не знал, посему возмущение, прямо-таки гуляющее по отельному холлу шквалом, было безадресным.

Впрочем, адрес все-таки имел место. Начавшаяся вчера в здании ООН очередная Генеральная Ассамблея могла, учитывая остроту момента, включить в свою повестку незапланированный пункт: ситуация с войсками Объединенных миротворческих сил в Европе. Кое-какие делегации кое-каких государств остановились в «Астории», им, считали галдящие в холле, сам Бог велел выступить с такой своевременной инициативой…

— Гайд-парк, — сказала Мари, идя за боем с золоченой тележкой, на которой покоились три спортивные сумки — ее, Криса и — совсем худая и съежившаяся Иешуа.

— Странно, что никто ни в чем не обвиняет Учителя; — заметил Крис. — А то ведь это влегкую: очередное чудо пресловутого Мессии…

— Мы же там оказались инкогнито, — напомнила Мари. — Ни одного журналиста. Странно даже… Первая акция Учителя, не освещенная в медиа.

— Акции-то не было, — напомнил Крис. — По-лысому съездили. Разве что вылечили латынинских ребятишек.

Он легко приноровился говорить «мы», поминая содеянное лично Иешуа. А и то логично: командное мышление — так, кажется, в спорте выражаются.

— Почему ж не было акции? Была… — скромно сказал Иешуа. Он шел следом, слушал диалог учеников, посматривал с интересом по сторонам: ну никогда в жизни не видел он такой роскоши, как в «Астории», даже не представлял, кому и зачем она может понадобиться.

Крис аж затормозил, и Мари невольно на него налетела.

— Что вы имеете в виду?

— Что сказал, то и имею, дожди немного, объясню: штабе ввел в Биг-Брэйн заведомо ложные координаты атаки. Налицо — умысел командования. Биг-Брэйн штаба счел, что он — ошибочен не только в частном случае, но и вообще, поскольку исключение подтверждает правило только в теории, а на практике никогда. Я воспользовался его пониманием ошибочности и уговорил Биг-Брэйн-два поставить блок на любой приказ стрелять в людей. В любых: в наших, в ваших… А это «броуновское движение» войск — какая-то самодеятельность мозга, я его не заказывал. Возможно, оно — некая побочная реакция на запрет одной из основных функций. Биг-Брэйн изначально ориентирован на планирование и ведение военных действий, а какая война без стрельбы?.. Ничего, он — сильный мозг. Помается немного и излечится.

Некоторое время все молчали. Переваривали. Кто — бифштекс, кто — сообщение об очередном чуде.

Наконец, Крис счел нужным полюбопытствовать, но, — осторожно:

— А не будете ли вы так любезны, многоуважаемый Учитель, и не объясните ли несколько странноватый в применении к электронному мозгу термин «уговорил»?

— Буду, — улыбнулся Иешуа. Ему понравилась наипочтитель-нейшая вежливость ученика. — Уговорил значит уговорил. Ничего — сверх смысла. Использовал вполне понятную для Биг-Брэйна мотивацию: неэтичность убийства.

— Неэтичность? — продолжал удовлетворять любопытство Крис. — Вы уверены? Не мягковато ли — по отношению к убийству? Может, лучше — преступность?

— Не лучше. Понятие об этике заложено в мозг изначально, как одна из основ поведенческой модели. Поэтому ее, то есть его — понятие, можно трактовать, и мозг воспримет трактовку, если она покажется ему убедительной. А преступность следствие нарушенной этики, всего лишь. Для Биг-Брэйна-два — пустой термин… Короче, перестань философствовать: дело сделано. Они больше не смогут стрелять: просто не пройдет такой приказ по сети — и все… Да, попутно я расширил понятие Биг-Брэйна-два об этике поговоркой капитана Латынина.

— Двое дерутся — третий не мешай?

— По формулировке для Биг-Брэйна-два: неэтично третьему вмешиваться в противостояние двоих.

— А что будет потом?

— Не знаю. Но полагаю, что стрелять уже никто не станет. И мешиваться никто ни во что не станет. Так решил Биг-Брэйн-два. Правда его можно обойти: есть мобильная связь, не контролируемая мозгом, есть, наконец, устные приказы. Но я плохо представляю себе возможность быстрого и, главное, точного и результативного перехода командованием войсками на такую допотопную технологию. Сто лет уже вояки без компьютерной поддержки — ни шагу. Так что пока будет доминировать ситуация «по Латынину».

— Вы сами сказали: Биг-Брэйн ориентирован на войну. С чего бы ему тогда решать ни во что не вмешиваться? Он что, обладает свободой воли, выходящей за пределы основной профессиональной ориентации?

— К счастью или несчастью для людей — да. Он идеально, абсолютно логичен, хотя, думаю, его создатели и его пользователи не ведают — насколько.

— Раз со стрельбой невесть на какой срок покончено, что станут делать миротворцы?

— Вот уж что меня не волнует, так это судьба миротворцев. Пусть о них заботятся отцы-основатели и лично генерал Лафонтен…

— Кстати, а не потомок ли он великого французского баснописца? — не к месту и не ко времени поинтересовалась гуманитарно образованная Мари.

А, впрочем, почему бы и нет? Она же не задавала иных вопросов Учителю, значит, все поняла и приняла, как всегда все понимала и принимала в его странных действиях. Так что о баснописце — это вполне ассоциативно и мило.

Однако ни Иешуа, ни Крис гуманитарного интереса Мари не удовлетворили. Крис продолжал переваривать услышанное, а Иешуа счел завтрак-обед законченным, сказал Мари:

— Расплатись, и пошли.

— Далеко? — спросила Мари, подзывая официанта.

— Двадцать минут пешком. Здание Организации Объединенных Наций.

— У нас там дело?

— И быть может, последнее в этом цивилизованном мире, — Подчеркнул интонацией слово «этом».

Никто подчеркивания не заметил или уже сыты были как в прямом, так и в переносном смысле: наспрашивались про непонятное.

И все-таки Крис не отказал себе в последнем простеньком вопросе;

— А почему вы все время говорите «Биг-Брэйн-два»? Где-то есть еще и «один»?

— Есть, — ответил Иешуа. — Как раз он-то и познакомил меня со вторым.

И пошел к выходу, не оглядываясь. Знал — ученики не рискнут отстать: а вдруг что-то пропустят?

Они шли по Четвертой авеню, по многолюдной, шумной, выглядящей праздничной в любой день: магазинные витрины, наглая реклама, по-летнему ярко одетые и вполне по-американски раскованные люди. Ну и жара, конечно, удушливая нью-йоркская жара, от которой одни сбегают к морям-океанам, а другие, напротив, стремятся к ней: одних туристов в городе летом — едва ли не больше, чем коренных жителей.

Иешуа легко адаптировался к любой обстановке, будь то эфиопская пустыня, колумбийские джунгли или улицы современного адегаполиса. Он становился неотъемлемой частью этой обстановки, своим среди своих, вот и здесь, на Четвертой авеню, его просто-напросто не замечали, как не замечают идущего мимо и сквозь. И вот ведь странность: облик его, растиражированный телеэкранами, компьютерными сайтами, цветными полосами газет и журналов, не вспоминался в толпе, не узнавался, никто не тыкал пальцами, не приставал с автографом, не орал восторженно: «Смотрите, кто идет!»

Да никто не идет!.. Или по-другому: все кругом куда-то идут.

Крис как-то сказал об этом, еще в Париже отмеченном эффекте:

— Вы были бы идеальным шпионом, Учитель. Вы есть — и вас нет. Вы у всех на виду — и незаметны и невспоминаемы. А ведь ваше лицо сегодня известно не менее, чем лица президентов или кинозвезд…

— Лица президентов и кинозвезд — это их товар, — ответил тогда Иешуа, — а я ничем не торгую. Разве что словом, так ведь тоже не торгую, оно у меня бесплатно, поэтому легко доходит до каждого и надолго запоминается.

Но Иешуа умел и сознательно лишать людей способности видеть себя или кого-то — своих спутников, например. Это умение замечательно помогало в частые в их суматошной жизни и тяжкие моменты проникновенияв разные объекты, так или иначе блокированные охраной. В данный момент оно было актуальным, поскольку вход в стеклянный небоскреб ООН перекрывался местной секьюрити, особенно лютующей в дни больших официальных заседаний. Так-то можно гостевую пин-карту купить: небоскреб входил в число туристских достопримечательностей. Но не в дни Генеральной Ассамблеи.

Однако прошли. Металлический турникет трижды щелкнул, пропустив всех троих, а охранные лбы, как и положено, никого не увидели.

В принципе, эффект давно известен по сказкам народов мира и называется «отведением глаз».

— Вы хотите послушать чье-то выступление? — спросил Крис у Иешуа.

— Ни в коем случае, — ответил тот. — Я хочу, чтобы послушат ли меня… Улыбнулся хитро: — Здесь телекамер — прорва, а я что-то давно не появлялся на телеэкранах.

— А как вы собираетесь… э-э… — Крис начал было, но тут же понял идиотизм невольного недоумения. — Извините, Учитель, вопрос снимаю.

Но Иешуа не согласился с легким отступлением ученика.

— Тебе бы следовало спросить не «как», а «что». Не как я окажусь на трибуне — тут твои извинения принимаются, — а что я хочу сказать. И это «что» касается всех.

— Всех нас? — уточнил Крис.

— Всех, — настоял на своей версии Иешуа. Помолчал. Добавил: — Помните, я исчез — там, в Белграде?.. Мне нужен, очень нужен был один разговор.

— С кем? — быстро спросил Крис, боясь, что Учитель опять замолчит.

— С тем, кем был Апостол Петр. С человеком, называющим себя отцом всех католиков на земле.

— С Папой Римским? — восхитился Крис.

— Так его именуют… — усмехнулся Иешуа. — Ну да бог с ним, разве дело в имени?.. Он сказал мне, что я — опять один. И всегда буду один, как и прежде, как в Иудее… Я услышал то, что ждал. Не хотел услышать, нет — именно ждал. И вот что я решил для себя: врет он все, ваш Папа! Потому что ему так удобнее, Покойнее, уютней. Но в том-то и штука, что я никогда не был один… — Помолчал, будто подыскивал слова, будто хотел продолжить начатое.

Но не продолжил, не разъяснил, потому что они вошли в гигантский зал ассамблеи, круглым полутемным амфитеатром спускающийся от входов — глубоко вниз, где на ярко освещенном, кажущимся с высоты крохотным, пятачке высилась одинокая, насквозь прозрачная трибуна, за которой кто-то стоял сейчас и, судя по словам благодарности, произносимым на неважном английском, завершал выступление.

— Мы вовремя, — сказал Иешуа и легко, перескакивая через ступеньки, помчался вниз.

А потом взошел — незваный! — на трибуну и привычно поднял вверх руки.

— Я буду говорить с вами, — произнес негромко. — Послушайте меня.

И вот, как обычно, — ошеломляющий «эффект присутствия» вместо только что продемонстрированного «эффекта отсутствия»: казалось, все только и ждали его на этой трибуне, все сразу узнали его, все вскочили с мест, захлопали, заорали, затопали ногами, засвистели — в разных странах по-разному привыкли приветствовать кумиров. А то, что на трибуне Генеральной Ассамблеи ООН стоял именно кумир — тут никаких сомнений не возникло даже у скептика Криса, и верившего в многажды испытанную способность Мессии жестко и сразу взять в кулак любую аудиторию, и все же где-то в глубине души страшившегося пусть даже абсолютно невозможного, непредставимого провала.

Но какой там провал!.. Иешуа опустил руки, положил ладони на прозрачную поверхность трибуны, и все сели, и стало тихо, и только горели индикаторы десятков работающих телекамер, транслирующих заседание в прямом эфире многих стран-участниц.

— Я рад, что вы меня слушаете сейчас, — начал он, — и вы, господа делегаты, среди которых, я знаю, — лидеры великих и малых держав, имя которым, если взглянуть на глобус, — весь наш земной мир; и, главное, вы — люди у телеэкранов, которые суть — свет этого мира. Я вижу — вы узнали меня, а ведь я не сделал здесь, в ваши дни, ничего такого, чтобы мог рассчитывать на вашу добрую память. Я просто шел по земле и видел беду и пытался избавить от нее тех, кого она придавила тяжестью своей. Но разве вправе я слышать от людей слова: «…в тени крыл Твоих я укроюсь, доколе не пройдут беды»? Я много раз повторял: не Бог я, но лишь однажды избранный им смертный, и все, что могу я, то делаю с именем Его. Но нет, нет у меня Его крыл, чтобы укрыть вас от всех бед, которые приходят к нам тоже по воле и разумению Господа! И поэтому я заявляю сейчас, не страшась осуждения: все, не могу больше! Не имею права злоупотреблять людскими надеждами! И не хочу, не буду латать дыры на одежде, что расползается от старости прямо в руках. Простите меня, люди…

Он замолчал. Тишина по-прежнему висела такая плотная, тугая, что хоть режь ее на куски. Зал замер. Зал ждал. Все понимали, что это — только начало, и никто не хотел всерьез воспринимать просьбу Мессии о прощении. Как и слова о том, что он «не может больше». Не верили. И зря: он всерьез просил прощения. Крис уже достаточно хорошо знал Учителя, чтобы отличить естественный порыв от фигуры речи.

А Иешуа помолчал чуть-чуть — опять же не потому, что хотел выдержать паузу и умножить внимание, но, видимо, закончив мысль, поставив промежуточную точку, теперь выбирал слова, чтобы сложить из них единственно нужную — опять первую, в который раз первую! — фразу.

— Две тысячи лет тому назад, — начал он, — я мечтал разрушить великий Храм великого города Иершалаима, — ибо он был Храмом царя Ирода, в котором не нашлось места Богу, — и на его руинах выстроить новый — Храм Господа. Сегодня, два тысячелетия спустя, я понял: ничего истинно нового и тем более святого и чистого не построить на чьих-либо руинах. Я шел все эти дни по развалинам множества храмов, но что мог я сделать живущим в этих развалинах? Помощь моя, повторяю, — как пестрый лоскут на прогнившей насквозь ткани. Не спасти ее от тления… Но можно соткать иную, новую ткань: на то и силы есть, и руки имеются, и умение, и знания. Предвижу, мне напомнят: но и к ней — новой непременно придет срок тления, ибо сказано: «Человек не властен над духом, чтобы удержать дух, и нет власти у него над днем смерти, и нет избавления в этой борьбе…» Что ж, верны слова Проповедника, и время разбрасывать камни должно сменить время собирать их, а потом снова придет время разбрасывать, и снова — собирать… Но коли это так, почему столь бесконечно длится время разбрасывать то действительно чистое и святое, что было посеяно на крови моей?.. Когда там, далеко-далеко отсюда по времени, на грязной городской свалке за стенами Иершалаима; которую потомки красиво поименовали Голгофой, я попросил Господа пронести мимо меня чашу сию, то в свой смертный миг — так я подумал позже, сам себе объясняя странную просьбу, — вспомнил я пророческие слова Исайи о чаше ярости Его. Подумал я, — что Он не услышал меня тогда, и пришлось мне выпить сию чашу до дна, но выпить ее за всех, кто и в мое время, и во времена пророков и патриархов, и до них только и делал, что разбрасывал камни. Потом, после моей смерти, евангелисты скажут, что я принял искупление за всех смертных, кто грешен перед Богом. Не знаю, может быть, так и было замыслено Им… Но сегодня, здесь, сейчас я повторю сказанное величайшим в человеческой истории мучеником — Иовом: «А я знаю. Искупитель мой жив, и он в последний день восставит из праха распадающуюся кожу мою сию; и я во плоти моей узрю Бога»… Так вышло, что я-и вправду жив. Вот я перед вами — во плоти и крови, как бы это ни могло быть обидно всем, кто в течение двух с лишним тысячелетий использовал мою смерть отнюдь не в праведных целях. Что ж, я вторично пришел в этот мир попробовать начать нелегкую и небыструю работу — собирать камни. И поверьте: я не собираюсь снова умирать в терновом венце мученика Мессии. Наоборот, я очень хочу жить, жить долго и плодотворно, и хочу собрать вокруг себя всех, кто мечтает во плоти своей узреть Бога. Вряд ли вам, умным и многознающим, стоит напоминать, что я-не один, что таких мечтателей — миллионы. И именно для них и вместе с ними я на пустом месте, не тронутом человеческой цивилизацией, построю великий Храм Бога. Не только я не столько для молитв — молиться, как я много раз повторял, можно везде: для разговора с Ним не требуются ни стены, ни шпили, ни купола, ни тем более иконы и статуи, ибо они суть нарушение заповеди Его. Но построим мы сообща Храм для жизни, чтобы никто в нем не мог повторить про себя слова Нова: «Погибни день, в который я родился…», но сказал бы о нем другими его словами: «Там беззаконные перестают наводить страх, и там отдыхают истощившиеся в силах. Там узники вместе наслаждаются покоем и не слышат криков приставника. Малый и великий там равны, и раб свободен от господина своего». И пусть будет так, ибо «на что дан свет человеку, которого путь закрыт и которого Бог окружил мраком?»…

Иешуа опять умолк. Все-таки гипноз, подумал Крис, все-таки какая-то аура исходит от него, иначе почему так долго и так внимательно, без шепотов и шорохов, без привычных покашливаний, поерзываний, поскрипываний стульями слушает его гигантский зал, в котором, по его словам, засели умные и многознающие?.. Уж они-то не раз слышали нечто подобное, уж не былые ли коммуни-сты-социалиеты-анархисты-имя-им-легион десятилетиями повторяли слова печального страдальца Иова — про равенство и свободу? Все было под солнцем, а ведь живет мертвая тишина в зале, будто каждое слово Мессии не просто золото кто его сегодня ценит! — но куда дороже: истина, никогда ранее не являвшаяся миру…

Но и то правда: во время и к месту помянутая, истина опять, в который раз становится истиной, поскольку, однажды родившись, она не умирает вовек. Это умозаключение, решил Крис, тоже — истина.

А Иешуа продолжил, как подслушал мысль ученика:

— Я знаю, никто не любит истин, называемых банальными. Но банальными их делают многочисленные пустые повторы, за которыми — только звук, а смысл давно затерялся. Если кто-то еще не понял, что я не бросаю обещания на ветер, то пусть подождет результата. Верю: он не заставит себя ждать. А пока я лишь повторю давние мои слова, брошенные однажды ученикам: «Да будет слово ваше: „да, да“, „нет, нет“, а что сверх этого, то от лукавого». Я говорю: да, да, Храм будет, но мне нужна для него не тронутая доселе греховными и пустыми делами земля. Вот вы, господа, — хозяева разных земель, больших и малых, богатых и нищих, вот вы можете сказать мне сейчас: да, да. Учитель, у меня есть такая земля и ее довольно будет, чтобы принять на себя десятки, сотни тысяч, а когда-нибудь и миллионы тех, чей путь сегодня закрыт и кого Бог окружил мраком?..

Задал вопрос, опять замолчал, обвел взглядом тонущий в теплом мраке зал. Ждал ответа.

И тот не замедлил прозвучать.

— У меня есть такая земля! Да, да! — Громовой голос, троекратно усиленный электроникой, мгновенно заполнил зал, эхом оттолкнулся от стен. — Я дам тебе много земли, Учитель. Ты понравился мне, парень, к твоя идея тоже — окей, и я решил поверить твоим словам…

С верхних рядов вниз по ступеням несся огромный черный человек в невероятном красно-желто-сине-зеленом гран-бубу, весь увешанный золотом: часы, браслеты, перстни, ожерелье. Он ухитрялся перепрыгивать через три ступени, не путаясь в длинном своем попугайском одеянии, и луч прожектора высвечивал его из тьмы, сопровождал, позволяя всем присутствующим разглядеть добровольца, а камераменам передать его незабываемый образ на весь изумленный мир.

Он выпрыгнул — именно так! — на пятачок с трибуной, оказался рядом с Мессией, зажал его в могучие объятия, и совсем не маленький Иешуа просто потерялся в них.

А механический голос компьютера, все и всех знающего и узнающего, объявил:

— Президент Республики Конго Нгамба.

И зал буквально взорвался аплодисментами, будто люди утомились сидеть мышками и вдруг решили дать волю эмоциям. И, перекрывая обвальный шум, из разных мест зала начали раздаваться возгласы:

— И у меня есть земля!

— Мессия, я тоже хочу дать тебе землю!

— Приезжайте ко мне. Мессия!..

Президент Нгамба отпустил помятого Иешуа, наклонился к трибуне, где спрятаны были чуткие микрофоны, и заявил не без торжествующего ехидства:

— У вас у всех тронутая пустыми делами, чтоб не сказать вообще черт-те чем, а у меня земля — нетронутая. Чистая! Ну прямо девственная, как десятилетняя девочка. Хотя ей — тыщи лет. И тыщи лет там никто ничего толком не строил, не сеял, не пас животных. Короче — не гадил. Разве что караванные пути проходили. Ну разве кто-то что-то копал, да бросил… А почему — спросите? Да потому, что там — почти пустыня, и ни строить, ни сеять, ни пасти там невозможно. А жить — это запросто. Опять спросите — почему? Потому, что моя столица росла-росла и подкралась потихоньку к этим землям. Пока — на расстояние хорошего автомобильного броска. Ну, часа два, два с половиной, не далеко ехать, обеспечить новый Храм нужными коммуникациями — это просто… А деньги? Ну, есть, конечно, но когда их много было? Так что, дорогие коллеги, не предлагайте нам ваши земли, а лучше помогите материально… И вообще, я первым сказал «да, да»…

А зал вновь зааплодировал, делегаты смеялись, многие повскакали с мест, кто-то что-то кричал, лучи света бешено мотались по рядам, помогая камераменам, Иешуа и гигант Нгамба живописно стояли на ярком пятачке, обнявшись, вздев свободные от объятий пуки вверх: победа будет за нами.

В общем, хеппенинг, радость для всех. А уж телевизионщики — те на седьмом небе были: такая сенсация выпадает нечасто, и опять ее подарил все тем же «городу и миру» человек, который назвался Мессией.

Ну и дело впереди, конечно, маячило, большое дело: имя ему дано — Храм. Хотя по всему получалось, что под привычным именем возникало иное, совсем не привычное понятие — Храм-дом, Храм-земля, Храм-страна.

…Когда продирались к выходу — по-прежнему в обнимку с гигантом Нгамбой, — сквозь толпу делегатов и журналистов, кто-то из последних, отталкивая коллег, сунул микрофон Иешуа чуть ли не в рот, выкрикнул:

— Скажите, Мессия, вся эта хреновина с войсками в Европе и сошедшим с ума Биг-Брэйном — ваша работа?

Иешуа оглянулся на вопрошающего, сказал удивленно:

— С чего вы так решили?

— Ну, как же, — не отставал неназвавшийся журналюга, — ведь вы же там еще вчера были, оказывается, тут-то все и началось…

— Значит, если здесь, в ООН, через полчаса обвалится потолок, в этом тоже обвинят меня?.. Окотитесь, юноша, я в военные игры не играю, а если я и вылечил кого-то из воинов-миротворцев, раненных своими же вертолетчиками, так это мой долг…

И пошел вперед, прикрываемый Нгамбой и бугаями из секьюрити ООН.

Крису и Мари, не попавшим в сферу спасительную их прикрытия, приходилось куда труднее. Но, ледоколом раздвигая толпу, стараясь не отстать от Учителя и Мари не потерять, Крис все же склочно подумал: и в самом деле интересно, не рухнет ли через полчаса этот гребаный потолок?..

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПРОЛОГ — 1

ИУДЕЯ. ИЕРУСАЛИМ, 37 год от Р.Х., месяц Элул

— Илам, зови следующего!

Петр слышал, как парнишка вскочил со своей лавки и метнулся открывать дверь. Привычный скрип петель, — когда же смажут-то наконец, уж чего-чего, а оливкового масла в избытке, урожай олив случился нынче богатый! — и сквозь мгновенное привычное раздражение: привычные же расшаркивания, привычные вопросы:

— А он там? А он не очень занят? А он не прогонит? А войти можно?

Илам привычно отвечает:

— Да, там. Нет, не очень. Да, проходите, он ждет. И как финал — привычная нерешительность посетителя на пороге.

Пока он мялся, Петр скучно разглядывал его. Пришедший был толст, потен, и от негопахло пылью. Видать, долгой дорога оказалась.

— Доброго дня, равви!

— Доброго и тебе. Проходи, садись. — Петр легко изобразил улыбку, указал толстяку на высокий по местным меркам стул.

Не стул даже, а кресло, шикарное, каких в Иудее не сыскать, хотя бы потому, что Петр сам его сочинил и, пользуясь добрыми плотницкими навыками (спасибо Иешуа-древоделу), воплотил свою мысль в дереве. На массивных резных ножках покоилось широкое, обшитое кожей мягкое сиденье. Спинка и ручки тоже были кожаными. Не шевро, конечно, шкура-то козлиная, выделка не ахти, но сидеть удобно.

Только на седьмой год существования общины Петр обзавелся своим кабинетом. Именно в том смысле, в котором он себе это Представлял. Внаглую. Пусть враги лопнут от зависти к воплощенной мечте бюрократа!.. Просторная комната с большими для Иершалаима окнами, в ней — Т-образный стол. Верхняя перекладиц ка буквы «Т» — место для начальника, нижняя, перпендикулярна ей — для подчиненных. Очень удобно проводить совещания. Ста лья опять же. Не аскетические лавочки и не топчаны для томноп возлежания, а полноценные стулья с ручками и спинками. Пери кабинетом — приемная, комната поменьше, но тоже со столом стульями. За столом — секретарь. Именно так: в мужском роде. Что бы там ни говорить о лопнувших врагах, женщину на тако месте и друзья не примут. Не поймут. Иудея и первый век — эта вам, к примеру, не Европа и двадцать второй. Женщина — толыа у очага, только около детишек, и — никаких коней на скаку, никя ких горящих изб. Так что нынче секретарские функции исполняв шустрый паренек Илам. И похоже, справляется неплохо.

Толстяк, с удивлением осмотрев мебельный шедевр, осторожно опустил свое более чем массивное седалище на козлиную обшивку. Стул даже не скрипнул. Петр мысленно себя похвалил — крепко сработано, руки откуда надо растут!

— С чем прибыл, почтенный человек, рассказывай. Да и как звать-то тебя?

— Гашем мое имя. Я из Наина. У нас там… — Толстяк заг ворщицки оглянулся и продолжил шепотом: — У нас там, равви, такое творится!..

Петр крайне заинтересованно смотрел на собеседника, всем видом показывая, что ему, равви Петру, страсть как хочется узнат о том, что же такое творится в крохотном галилейском селении.

— Серар, — шептал толстяк, — Серар, наш предводитель… ну глава общины нашей, он берет у людей скот и прочие подати, потом… — Гашем опять оглянулся, а Петр, воспользовавшись па узой, невинно вставил:

— А потом продает. А деньги себе присваивает, да?

Удивлению Гашема не было предела.

— Равви! Ты знал! Но как? Кроме меня, никто сюда не ходил, Равви, я всегда был уверен, ты все видишь и все знаешь!

Гашем начал потихоньку сползать со стула. Еще чуть-чуть, он бухнется на пол и примется целовать ноги вещему пророку Петру который все знает о жулике Сераре. И о доброй сотне ему подобных. К сожалению, мало-мальские богатства, имеющиеся теперь у каждой общины, в большей или меньшей степени развращают управляющую верхушку. Чаще, как ни печально, в большей. Хищения и мошенничество, увы, — распространенные явления среди этих людей. Успокаивает лишь то, что простой народ — вроде того же Гашема — гораздо честнее своих начальников и предводителей. И Вера у него, у народа, имеется — настоящая. Не в тельца золотого, а в Господа. На том и стоим. Или сидим. На кресле ручной редкой работы.

Петр не поленился встать, чтобы одобрительно похлопать Гашема по плечу.

— Успокойся, успокойся ты, в самом деле. Все будет в порядке. Я про твоего э-э… Серара знаю. Вот тебе задание: возьмешь троих или четверых проверенных людей и проследишь, только незаметно, за его воровством, понял? Попадется можете смело его гнать, а мы вам нового назначим. Все ясно?

Толстяк меленько кивал, раболепно выпучив глаза. Ему было все ясно: самый большой начальник его понял и дал мудрый совет. Не зря, выходит, четверо суток в Иерусалим топал.

— Ну, все, иди, Гашем, и будь здоров и счастлив. Доброго тебе пути, Гашем…

Закрыв дверь за галилейским доброхотом, Петр жестко потер руками лицо и произнес по-русски, как выругался:

— Ру-ти-на!

И, кстати, выругался, присовокупив к сказанному короткое непечатное слово. Тоже русское.

— Материшься?

Вопрос был задан опять же по-русски. Голова Иоанна, так и не подвергшаяся усекновению, торчала из-за полуоткрытой двери. И широко улыбалась.

Странно, дверь должна была скрипнуть…

— Матерюсь, — как бы виновато ответил Петр. — А как тут не материться? Скоро они будут являться сюда по всем поводам. Глава общины ворует — приходят к нам жаловаться. Колодец пересох — тоже к нам. Не ровен час, обосранных младенцев начнут приносить — чтоб мы подмыли!

— Не начнут, — серьезно сказал Иоанн.

Эта фраза окончательно добила Петра. Он издал нервный смешок, который легко перешел в хохот: хотелось пусть даже смехом разрядиться, день слишком занудным сложился. И причина для смеха — вполне достойная: патриотическая уверенность Иоанна в способности еврейского народа самостоятельно решить эту насущную детскую проблему.

Секунду спустя Иоанн тоже заразился смехом.

Петр любил и ценил такие моменты. Нечасто выдается возможность посмеяться от души с лучшим другом, на минуту забыв о бескрайнем море дел, о неприятных событиях десятилетней давности, о скучно ждущих людях в приемной. Плюс к тому если верить медикам — смех именно без причины очень полезен для нервной системы…

А вот, кстати, приемная… Что-то там сейчас происходит, что-то странное, что-то нежданное, что-то совсем даже непонятное Двадцать пятое или пятьдесят второе чувство Петра заставило его сразу посерьезнеть и прислушаться. И Иоанн смех оборвал, насторожился — видимо, ощутил то же самое.

Из-за двери раздался визгливый крик Илама:

— Куда без очереди?!

И дверь распахнулась, отлетев к стене, и Петр с Иоанном, к действительно странному, к действительно нежданному и уж абсолютно непонятному счастью своему, мгновенно поняли природу означенных невнятных ощущений.

На пороге, улыбаясь, стоял Иешуа.

Вот тебе и раз, сказала Волку Красная Шапочка, а я к бабушке собралась. Сказка. Детство Петра. Ассоциации.

Одет был Иешуа странновато для Иудеи первого века. Нет, конечно, беглый взгляд стороннего человека не выявил бы особых несоответствий, но Петр и Иоанн, стоя, фигурально выражаясь, с отпавшими до полу челюстями, имели возможность внимательно поразглядывать неожиданного визитера — хоть с полминуты, а хватило вполне. Петр автоматически отметил, что потерянный друг вернулся с округлившимся лицом (гамбургеры? пицца? хотдоги?), с привычно длинными волосами, но непривычно короткой бородкой, аккуратной, вполне академической, а вовсе не библейской. На нем красовалось некое подобие туники, наспех, видимо, скроенное из какой-то простыни, упертой, не исключено, в проезжем отеле, ткань тонкая, хлопчатобумажная, в Иудее такой взяться неоткуда. На ногах у Иешуа имели место открытые сандалии всемирно известной фирмы Reebok — на липучках. Логотип всемирно известной замазан чем-то черным — фломастером? чтобы, значит, не бросался в глаза.

— Насмотрелись? — ехидно спросил Иешуа. Голос, который в последний раз Петр слышал много лет назад, совершенно не изменился. А с другой стороны — что за идиотизм, чего бы ему меняться? Это здесь, в Иудее, десять лет минуло, а там, может, и двух дней не прошло. Забыл, старый Петр, эффект тайм-капсулы? Тут — годы, там — минуты. Сам ведь пользовался переходом во времени, чтобы не тратить дни на путешествие, к примеру, из того же Иершалаима в Нацерет… Хотя какая, к дьяволу, капсула?.. Каналы времени заблокированы мертво… Как Иешуа здесь очутился?..

Радость радостью, но логика живее всех живых. Впрочем, вопросы — позже.

И с тарзаньим воплем он заключил Иешуа в объятья.

— Брат!.. Брат! — только и мог разумно произнести. Далее следовали крепкие шлепки по плечам, кряхтенье и радостные междометия. Удивительно уныло и однообразно проявляют свои чувства мужчины — что в первом веке, что в двадцать втором. Понять бы только — кто из описываемых мужчин из какого века…

Натискавшись, Петр отпустил Иешуа, чтобы в следующее мгновение его сграбастал Иоанн. Та же картина.

— Ох, не задуши! — хохотал Иешуа.

— Ничего, воскреснешь! Нам не привыкать, — отвечал Иоанн, прижимая старого друга к своей могучей груди.

Петр смотрел на Иешуа, и в мозгу его точно формулировались десятки вопросов, каждый из которых был главным, и каждый следовало бы задать первым, но на язык почему-то просилось традиционно идиотское: «Ну, как ты там вообще?»

Связь аппарата мышления с голосовым аппаратом за десять лето иудейского сидения Петра, по-видимому, сильно ослабла. Сам он, к грусти мимолетной, о том не подозревал до конкретного исторического момента.

— Вообще-то я там ничего, жив пока. — Иешуа, отпущенный Иоанном, с явственно ощутимой радостью смотрел на друзей, не переставая, однако, читать их мысли.

К месту припомнились мысленные блоки… Но какие блоки? От кого блокироваться? От Иешуа? Еще к месту припомни: бессмысленно это. Да и нет давно никаких тайн! Ни от него, ни от Иоанна. Если кто и может что-то скрывать, то это как раз Иешуа, исправно функционирующая интуиция подсказывает: он не для того сюда невесть каким образом вернулся, чтобы что-то скрывать. Скорее напротив…

— Правда, бpат?

— Конечно, правда. Что спросите — отвечу, а что не спросите — сам расскажу.

Оглянулся кругом себя, рассмотрел внимательно стулья — плотницкую гордость Петра, пощупал.

— Молодец, Кифа, добротно сделано. Заменил меня не только в Божьем промысле, но и в плотницком ремесле. Где удачнее?

— Ты пришел в общину, сплоченную твоим именем, и хвалишь какой-то стул?

— Верно говоришь, Кифа, — Иешуа стал серьезным, — за общину тебе спасибо.

— Да за что «спасибо»? Работа такая… В ответ Иешуа не преминул уколоть его:

— И это верно. Ты же у нас Мастер Службы Времени. Один из пятнадцати Великих. Ты просто продолжаешь контролировать верный ход Истории. Все как в инструкции, а инструкцией для тебя, если я не запамятовал, всегда был Новый Завет.

Слова «Служба Времени» заставили Петра внутренне напрячься. Давно он ни от кого их не слышал. В голове еще сильнее забушевал ураган вопросов. И про Службу тоже.

— Расскажешь про Службу? — спросил тихо Петр.

— Слышал же: все расскажу. И про Службу тоже. Только перекусить бы…

— Вот ведь сообразиловка тупая! — Петр хлопнул себя по лбу. — Гость с дороги, а мы… Илам!

Через четверть часа на столе для планерок, летучек и совещаний (что еще бюрократическое припомнить?) стояли кувшины с вином, нежнейшее мясо, блюдо с зеленью и прочие яства из неприкосновенного запаса для высоких гостей общинного босса, владельца Большого Стола. Во время еды о серьезном как-то не говорилось, поэтому обсуждали частное — кто насколько изменился, кто постарел, а кто нет, кто чему научился, а кто что позабыл. Петр не преминул гордо поведать Иешуа о своем юбилейном пешем броске по памятным местам, чем сильно растрогал друга.

Рассчитал ли Иешуа свое появление именно в данный момент — по прошествии долгих десяти лет или случайно так вышло, но все получилось психологически точно: оставшиеся в Иудее первого века Петр и Иоанн настолько соскучились по нему, что сами принялись наперебой рассказывать об общине, о паломничествах, о том, как христианская вера приживается в абсолютно непригодных для нее к раньше казалось, землях. Новый слушатель — причем не случайный прохожий, не неофит, жаждущий подробностей общинного бытия, а лицо, как говорится, заинтересованное, знающее — ах какая приманка для рассказчика! Петра и Иоанна невозможно было остановить. А Иешуа и не пытался. Ему все казалось важным и интересным. Хотя первым оказался самый трудный для ответа вопрос:

— Что с матерью, Кифа? Жива ли? Я бы хотел ее видеть…

Петр не стал применять ни местную, ни общую анестезию.

— Она умерла, брат. Прости…

— Когда? — Голос Иешуа был ровен м тих.

— Через три года после твоего… Вознесения…

— Болезнь?

— Нет, брат. Просто сердце остановилось. Во сне. А я не умею оживлять людей…

Иешуа молчал, смотрел в окно. Что он там видел? Петр не слышал — что…

— Давайте помянем мать, — сказал Иешуа, поднимая чашу с вином. Добавил по-русски: — Пусть земля будет ей мягкой…

Петр не стал поправлять…

После трапезы друзья повели Иешуа на экскурсию по обширной территории общины. Несказанно обрадовали Марфу и братьев Натана и Фому. Остальных в этот день в общине не нашлось, разъехались по делам кто куда: месяц Элул на дворе, месяц сбора оливок, рабочая страда — самое время для неспешных, вечерних, после трудового дня, бесед с людьми… Верные ученики Иешуа поначалу даже не поверили, что перед ними стоит настоящий Машиах — уж больно по-чужому выглядел человек с короткими волосами и куцей бородкой; скорее уж эллинской, нежели иудейской.

— Фома, брат, ты не изменился. Как был неверующим, так и остался! — шутил Иешуа. — Это же я, я, подойди, потрогай. Вот — я шрамы на руках остались. От гвоздей, коли помнишь…

Фома тупил взор и стеснительно улыбался.

Вечером, когда восторги по поводу возвращения Иешуа уже Поулеглись, Машиаха показали всем, кому следует, познакомили всеми, с кем хотелось, и троица отцов-основателей засела в кабинете Петра, не забыв прихватить с собой несколько кувшинов с вином.

— Ну, рассказывай.

Иешуа вздохнул, помолчал немного, видимо, прикидывая чего бы начать.

— Мир твой, Кифа, — большой бардак. Хорошее начало. По крайней мере, одно ясно: язык свой он сильно обогатил.

— Это я и так знаю, Иешуа. Рассказывай толком. С самого прибытия.

Петра жгуче интересовало, как Иешуа удалось разобраться с техниками на приемном створе, которые увидали совершенно чужого человека.

— Разочаровывающе просто, Кифа, — Иешуа опять ответил на мысленный вопрос, — я всего лишь прошел мимо них. Спокойно. Там был приличный переполох, они думали, что тайм-капсулу кто-то запустил вхолостую и она вернулась без пассажира. Но пассажир был. Просто они меня не видели. Это же легко. Ты сам так отлично умел и, надеюсь, не разучился.

Умеет. Но забыл. Десять лет не практиковался. Надобности не возникало.

— Дальше, дальше…

— Дальше я пообщался с вашим супермозгом.

— С Биг-Брэйном?

— С ним, родимым. Знаешь, Кифа, оказывается, это крайне интересно вникать в разум компьютера. Вот в нем царит такой порядок, что диву даешься.

— Пообщался? А зачем с ним-то? — Петр похолодел от своей догадки.

Иешуа прочел его мысли и утверждающе кивнул:

— Правильно, брат. Ты все понял верно.

— Ребята, вы все-таки хоть иногда комментируйте мысли… — Иоанн, все время молчавший, подал голос, когда потерял нить беседы. — Я же не владею вашим образньм рядом и не понимаю, куда кто пошел, что увидел, с кем общался… Это вы там оба были, а я человек провинциальный, деревенский, дальше Иершалаима ни шагу… Короче, сели говорить — давайте говорить, ладно?

— Прости, брат, — улыбнулся Иешуа, — я хотел сказать, что после того, как вышел из приемного створа тайм-капсул — ты такой створ, Иоанн, наверняка видел в доме Петра, — то сразу же направился в помещение, где стоит управляющий терминал главного компьютера Службы — Биг-Брэйна. Твои коллеги, Кифа, оказались в свое время достаточно наивны, чтобы доверить этому милому монстру абсолютно все расчеты.

Петр знал это. И это ему тоже не нравилось. Он как-то говорил с Дэнисом, но — бесполезно… Фантастическая литература и кинo который век и так и сяк обсасывали тему взбесившихся компьютеров, и, естественно, Петр задумывался о реальности таких событий. Уж больно много всего было в Службе под тотальным контролем электроники. И не только в Службе — вообще в жизни. Может, поэтому в двадцать втором веке еще осталось в людях что-то первобытное и многие, в том числе и он сам, с недоверием относились к электронным мозгам. Бумажные записные книжки, салфетки и просто обрывки упаковок успешно использовались людьми для фиксации мыслей. Петр любил писать шариковой ручкой, пером, карандашом на бумаге, видеть, как обдуманное им воплощалось в мелкие убористые буковки. Нет, компьютеров в его жизни, конечно, доставало, но чтобы посвящать их во все… Однако Техники Службы придерживались иного мнения. Считалось, что Биг-Брэйн абсолютно надежен со всех точек зрения. Дескать, его не сломать, не хакнуть, не завирусить.

— Я не ломал, не хакал, не вирусил, — Иешуа опять влез в думы Петра, а Иоанн удивленно поднял бровь, услыхав ну уж совсем незнакомые слова, — я с ним просто поговорил.

— Поговорил с Биг-Брэйном?

— Да. И он оказался приятным и образованным собеседником. Люди очеловечили его сознание настолько, что, оказывается, он знаком даже с понятием «этика». Мы хорошо и тесно пообщались, и я его убедил в том, что этика для людей — крайне важное понятие. В современном мире, подчиненном трезвому расчету и повсеместному программированию, этика больше походит на атавизм, но уж коль скоро человечество без нее — никак, то и работу Биг-Брэйна следует подчинить ей в какой-то мере…

— И что он, этот… Брэйн? — Иоанну было крайне интересно.

— Он подумал немного, а потом поделился со мной откровением, что про этику размышлять у него пока просто времени не было, ведь это далеко не первостепенная его задача. Но в свете мною сказанного, — это его терминология, простим машине казенный стиль, — он считает, что ему следует пересмотреть многое в его работе. После всего оставалось только подтолкнуть его к нужным размышлениям, убедить в том, что перемещения во времени к коррекция Истории неэтичны…

— И он согласился… — упавшим голосом произнес Петр.

— Ага, — почему-то весело ответил Машиах, — и более того принял решение. Это логично: он же не умеет мыслить абстрактно, а конкретика требует вывода. И в ту же секунду он заблокировал все работы, связанные с перемещениями по координате «t».

— То есть Биг-Брэйн просто-напросто запретил людям отправляться куда бы то ни было во времени? — переспросил Иоанн.

— Совершенно верно. Он считает это неэтичным. Теперь ясно, почему не явились техники, чтобы забрать оставшееся оборудование. Да что там оборудование — железки какие-то! — за ним, Петром, никто не вернулся именно из-за негаданного таланта Иешуа-программиста. Махровый обыватель, прижившийся в Петре, немедленно возмутился: неужели с этим компьютером ничего нельзя сделать, чтобы вернуть все как было?.. Осведомленный сотрудник Службы Петр Анохин ответил: нет, нельзя. С этим компьютером вообще ничего нельзя сделать, если он того не захочет. Разве что взорвать. Да и то он окружен такой системой охраны, — кстати, им же самим и контролируемой, — что даже взорвать его будет проблематично. И не пойдет на такое никто — слишком дорого обошелся этот мозг, буквально дорого — в долларах, рублях или евро. Пусть лучше стоит, какой есть, может, со временем одумается…

— Постой, — медленно проговорил Петр. — Ну, ладно — я. Мне на роду, видно, написано — быть Апостолом. Я подспудно сам того желал… А остальные четырнадцать Мастеров? Где они?

— Где застало время, — ответил Иешуа. — Извини, Кифа, он так же виновны в нарушении этики — по мнению Биг-Брэйна и, слову, по моему тоже, — как и создатели Службы. Они шли — каждый в свое Время — ломать живое во имя кем-то написанного. Их никто не заставлял это делать. Как я понимаю, вы. Мастера, все — энтузиасты профессии. Вот и отвечайте за свой щенячий энтузиазм… И потом, поверь, я не подсказывал решения Биг-Брэй-ну, я просто подвел его к нему, а уж выбор — только его.

— Что касается меня — я не ропщу, повторяю. Но кто спросил моих коллег: хотят ли они остаться?

— Никто не спросил, верно. Но разве они жили в двадцать втором веке? Разве они спешили вернуться в него из своих прошлых веков? Разве у них были жены, дети, любимые?.. Успокойся, Кифа, что сделано, то сделано, и попробуй измерить горе коллег своим горем: велико ли оно будет? Как и у тебя, Кифа, как и у тебя: если и горе, то проходящее, утихающее, забывающееся. Вы же все — прошлые…

Что ж, верно: что сделано, то сделано. Снявши голову, по волосам не плачут. Лес рубят — щепки летят… Точно сказано: они — прошлые! Только вот зачем он, прошлый, вновь понадобился такому современному Иешуа?..

— А дальше? — Иоанн прервал мысленный диалог Петра с самим собой. — Иешуа, дальше-то что было?

— Дальше я осмотрелся в новом времени, побывал в разных местах, поглядел на людей…

— Слушай, Иешуа, — перебил Петр, — а какого черта ты вообще туда поперся?

Странно: радость от встречи внезапно сменилась злостью. Железные доводы Иешуа убеждали — да, но вот счастья не прибавляли.

— А ты? — холодно, вопросом на вопрос, в голосе — сталь, — ты, Кифа, зачем явился в Иудею за две тысячи с лишним лет до собственного рождения?

— Известно зачем — поступил приказ ликвидировать слом. Тогда это, знаешь ли, еще было этично…

— Вот и я за тем же. Ликвидировать слом. Большой. Куда больший, чем тот, над которым работал ты. Тебе пришлось изменить всего лишь одного человека меня…

— Ну и немножко меня, — встрял Иоанн.

— Да. — Иешуа машинально кивнул Иоанну. — А у меня, брат, работка поглобальнее будет.

— Что, все без малого десять миллиардов населения Земли — твое поле деятельности? — Петр вполне театрально, то есть фальшиво, рассмеялся. — Наивный галилейский юноша! Хотя и давно уж не юноша… Ты, похоже, так и не познал толком мое родное время. Ни хрена у тебя не выйдет, друг дорогой…

Петр приготовился всласть поиздеваться над грандиозностью планов Иешуа: экая наглость — взяться переиначить, переделать, исправить и немедленно возлюбить насквозь прогнивший мир Земли двадцать второго века. Мир, чья иммунная система настолько захлебнулась в постоянно появляющихся болезнях, что уничтожает все клетки без разбора. И больные и здоровые. Хотя здоровых-то, пожалуй, и нет уже… Нет, такому миру Мессия не нужен! Дайте ему лучше умереть спокойно от СПИДа, от наркотиков, от мщ жества малых войн, дайте утонуть в грязи, позвольте задохнуться эрзац-воздухом…

— Именно поэтому, брат, я и вернулся.

Внутренняя буря издевательского негодования разом куда-то пропала, едва Иешуа произнес эти слова. Произнес тихо, почти просительно.

— Я думал над тем, что ты сейчас сказал, — продолжил Иешуа. — Я пытался разобраться с каждой болячкой по отдельности. Но у вашего мира их слишком много, да и не они — главное: с каждой конкретной можно бороться, это лишь вопрос сил и времени. Я попробовал… — Он замолчал, что-то вспоминая. Но Петр не услышал воспоминаний: видимо, Иешуа просто понадобилась пауза. — Я попробовал и понял: основная беда состоит в том, что мир… не хочет лечиться. Более того: сопротивляется. Я, наивный галилейский юноша, как ты сказал, обращался и в ООН, и к самьм сильным людям на планете, полагая, что меня должны воспринять с радостью, как спасение. Но они даже не слушали меня. Я им не нужен, не интересен. Я — иллюзион, развлечение, радость масс-медиа. Кто всерьез воспринимает, например, фокусника?.. Никто никогда. Им выгодно и легко жить в больном мире.

— Что же ты тогда хочешь от моего времени?

— Я не собираюсь заниматься, как ты выразился, десятью миллиардами человек. Это бессмысленно и невозможно, ты прав. И не буду никому ничего предлагать. Если захотят — придут и сами попросят.

— Ты о чем? — не понял Иоанн. Да и Петр смотрел на Иешуа вопросительно. А тот откинулся на спинку стула и торжественно взглянул на глаза собеседников.

— Мы создадим страну Храм.

— Храм? — удивился Петр. — А как же сакраментальное: сруби ветку — и я там? Какой храм, Иешуа? Ты — ненавистник всякого рода капищ…

— Рассматривай слово «храм» как термин. Как фигуру речи. Как, наконец, по сути — место, где человеку, ищущему душевного спокойствия, будет жить с Верой своею комфортно и радостно. Смотри: рядовой гражданин любой страны, устав ото лжи и ненависти, ежечасно, ежеминутно его преследующих, идет в храм, — какой ни выбрал, в капище, как ты точно подметил, — идет туда, но невольно, на уровне подсознания окружает себя той обстановкой, которая ему по душе, в которой ему спокойно. Он беседует с Богом — сам беседует, не ищет посредника, а по идее, беседует сам с собой, наводит порядок в голове и с новыми силами отправляется на свою ежедневную войну — за двери храма, в обычную жизнь. Если не хочешь уходить — сиди сколько угодно, никто не гонит, верно, но долго ли проторчишь в ваших холодных каменных саркофагах, именуемых храмами?.. Вот именно. Но зачем так-то? Вот тебе целая страна, в которой неизмеримо более уютно душе и телу, нежели в барабанно-пустом здании с массой архитектурных излишеств и непременным крестом на макушке. И так же, как и Храм в Иершалаиме, — без Бога… Но в страну эту-в отличие от ваших храмов — никто никого насильно тащить не будет. Хочешь — приходи, живи, будь полезным. Не хочешь — смотри по телесети репортаж об очередной войне или о новом наркотике и жди, пока все это докатится до тебя. Или ты до этого.

— Страна Храм. Интересно… — Записной скептик Петр, как ни странно, не стал обличать идею Иешуа в утопичности. Покатал на языке фразу:

— Страна Храм… страна Храм… И где же она?

— Ее пока нет. Но мы ее создадим.

— Мы?

— Мы. Ты, Иоанн и я. Плюс еще несколько моих последователей, которые ждут меня там, в двадцать втором веке, и готовы помогать.

— Иешуа, — сказал Петр осторожно, — а тебе не кажется, что это… м-м…

— Утопия? Нет, не кажется. Я, Кифа, не зря в ООН время провел. Оказывается, в вашем мире есть достаточное количество стран, которые тяготятся своими обширными территориями. И немало людей, готовых просто из любви к христианству — прости меня, Господи, не я придумал сей термин! — готовых щедро профинансировать приобретение значительных площадей земли.

— Настолько значительных, чтобы разместить там целую страну? Или это будет второй Ватикан? — Петр-скептик таки проснулся.

— Ватикан? Нет, Кифа, намного больше.

— Дай-ка угадаю! — продолжал скептик. — Это не Сибирь. Россия так просто ничего не отдаст. Как сидела, например, на Курилах, так и сидит… Но это и не Америка, там и без нас тесно. Это не Гренландия и не Антарктида, там слишком холодно ддд тебя, выросшего в теплой стране. Где же тогда? Африка? Южная Америка?

— Африка. Центральная ее часть. — Иешуа не пробивал ернический скептицизм Петра.

— Погоди, Петр. — Иоанн все слушал серьезно, в отличие от Петра, он вообще не умел шутить там, где не видел повода для шуток. И на всякий случай не любил шутящих не к месту и не к теме. — Иешуа, ты ведь над нами не смеешься?

— А я когда-нибудь над вами смеялся?

Иоанн встал, обошел вокруг стола, привычно гладя бороду. Думал. Петр наблюдал за друзьями. Один ходит кругами, загружен и напряжен, другой сидит ровно, с достоинством, лицо просветленное — как обычно, как раньше… И только начальник общины Кифа не слишком натурально весел и беззаботен, не проникнут высокой пафосностыо момента.

А на самом деле — куда как проникнут. И все прекрасно понял. И принял все. И счастлив, как дурак последний. А что до шуток — так это ж вечный конфликт с Иоанном, как без него?..

— Итак, опять — мы? Три мушкетера. Три поросенка. Трое в лодке, не считая собаки…

— Я слыхал про эти книги, Кифа, но прочесть не довелось. Однако из того, что слыхал о них, хотелось бы сделать выбор: все-таки три мушкетера. И мне требуется ваша помощь, господа мушкетеры. Как никогда. Или как всегда.

Пауза.

— Я готов.

Голос Иоанна из темного угла кабинета, куда он забрел в своих размышлениях, прозвучал как гром. И попал в Петра, если гром может в кого-нибудь попасть. Петр, Дружище, опомнись! Перед тобой сидит человек, которого ты ждал последние десять лет, как не ждал никого и ничего в жизни, и теперь, когда он предлагает тебе пусть безумную, пусть авантюрную, но такую интересную затею, ты позволяешь себе ерничать, при родном и легкоранимом Иоанне — Арамисе, если три мушкетера, так? — позволяешь смеяться в глаза Иешуа, который тоже в серьезные моменты не склонен к шутке?.. Это же практически твой сын, который пошел существенно дальше отца, но теперь просит помощи, потому что столкнулся с непреодолимыми проблемами ему требуется твой опыт, твое умение жить в незнакомом для него времени, твое плечо, наконец…

Нет, плечо ему точно не требуется…

— Так ты заберешь меня домой?

И вот тут голос предательски дрогнул… Надо же было ждать десять лет, сидеть в Иудее, притворяться, что тебе такая жизнь страсть как нравится, чтобы в один прекрасный вечер признаться самому себе во вранье. Самому же себе! Домой-то хочется…

— Так и не стала экологически чистая Иудея для тебя домом да, Кифа? — На лице Иешуа — самая добрая из его добрых улыбок.

Недобрые тоже виданы.

— Чертовски хочется домой, Иешуа. В грязный, больной, гнилой двадцать второй. Очень.

— Ну, поехали.

И опять гагаринское словечко сопровождает поворот судьбы Петра Анохина.

— Как поехали? — подал голос Иоанн. — А как же Марфа?

— Вот тебе и раз, — запоздало сообразил Петр. — И действительно…

И Иешуа выглядел озадаченным.

— Ты же говорил: вы живете вместе, как муж и жена… И что это всерьез?

Петр поспешил ответить:

— Глупый вопрос, Иешуа. Десять лет — не десять дней. Мы все здесь на них не нарадуемся.

— А дети у вас есть?

— Бог пока не дал, — растерянно сказал Иоанн.

— Ну, что ж, — решаясь на подвиг, тяжко вздохнул Иешуа, — . Надеюсь, Мари сумеет объяснить Марфе разницу между чудом и Телевизором…

— А что, есть и Мари? — поинтересовался Петр.

— Есть многое на свете, дружище Кифа, чего ты и представить цебе не можешь…

Вольный перевод из Шекспира. Читал? Или совпадение?.. Впрочем, вопрос праздный.

ПРОЛОГ — 2

ФРАНЦИЯ. СЕН-ЖАН-де-ЛЮЦ, 2159 год от Р.Х., месяц сентябрь

Иссиня-черный джет приземлился на частном аэродроме неподалеку от французского приморского городка Байон. Местная полиция получила распоряжение о встрече некоей очень большой шишки, но получила их без всяких подробностей что за шишка, с какого дерева, к кому в огород она залетела, — и поэтому стоящие в оцеплении на летном поле бойцы с интересом наблюдали за выруливающим на стоянку джетом и гадали, кто же из него выйдет.

Вышел высокий солидный седовласый мужчина в сопровождении трех хмурых охранников с непременными капельками переговорников в ушах. Сошли на поле, постояли, оглядываясь по сторонам, перебросились парой фраз. После них по трапу засеменил, подхватывая рассыпающиеся на ходу вещи, субтильный мужичок, обладатель большой блестящей лысины и бледной физиономии. Подбежал к остальным, пробормотал что-то. В это время к трапу подлетели два таких же черных, как и сам джет, длинных «строена», и все прибывшие погрузились в них. К кортежу сзади пристроился пузатый джип, видимо, с дополнительной охраной, и автомобили почти бесшумно заскользили к выезду из ворот аэродрома, а там шоферы разом поддали газку, и дурацкая работенка полицейских на этом закончилась. Да и скажи им имя и фамилию шишки — что бы они им прояснили? Ровным счетом ничего! Потому что о существовании прилетевшего гостя в мире вообще мало кто слышал: таковы были условия его службы. Или, точнее, с прописной буквы — Службы. Потому что в курортный городок на побережье Атлантического океана прилетел Главный инспектор Службы Времени Майкл Дэнис, а Служба Времени не любила себя афишировать.

Охрана никогда не давала Дэнису садиться на переднее сиденье пядом с водителем, а уж тем более — за руль. Он ворчал, он любил видеть дорогу, но в глубине души был удовлетворен работой своих церберов — раз они нипочем не выполняют его капризы, значит, дело знают туго. Это хорошо. Вот и сейчас он сидел на заднем диване лимузина, слева — шкаф в пиджаке, впереди — еще два шкафа в пиджаках. Черных. Несмотря на жару. Ничего, не развалятся, попотеют работа такая. Сам Дэнис тоже уважал одежду этого колера, но сейчас был облачен в тонкие светлые брюки, бежевую тенниску и мягкие мокасинчики на босу ногу. Как-никак океанское побережье — в двух шагах, да и визит у него не то чтобы сильно официальный, скорее наоборот — частный и дружественный.

Ехали молча. Шофер был упрежден о маршруте и не задавал лишних вопросов. Машины неслись на юго-запад из Байона в другой мелкий, но чертовски популярный у французов курортный городишко Сен-Жан-де-Люц. На дворе — начало осени, самый разгар бархатного сезона в этих местах, и по трассе катилось довольно много машин, но кортежу из трех черных болидов дорогу уступали безоговорочно. Побаивались — и правильно делали. В Службе справедливо полагали, что автомобильные перевозки начальственных тел — это самый незащищенный от террористов способ перемещения. Поэтому у шоферов, осуществляющих означенные перевозки, имелось указание избавляться от помех на дороге любыми методами. А их было разработано немало. Начиная от примитивного тарана, заканчивая встроенным под капот крупнокалиберным оружием.

На сей раз никакие методы не понадобились: никто на Дэниса не покусился, в чем он сам ни секунды не сомневался.

Вся дорога заняла от силы пятнадцать минут. Городки располагаются близко. На узких улочках Сен-Жана кортежу пришлось замедлиться практически до скорости пешехода — праздношатающиеся отдыхающие, разморенные океанским воздухом, то и дело заставляли тормозить.

Наконец добрались до места. Милый двухэтажный домик, похожий на своих соседей, с красной крышей, с деревянными ставнями на окнах, обнесенный высоким забором, вдоль которого тесным строем росли кипарисы. Океан остался позади там, где Центр, где толпы бездельных людей, бродящих из магазинчика в Магазинчик, из ресторана в ресторан, а здесь люди просто жили, не думая и даже не помня о том, что живут на курорте, и черные лимузины с джипом смотрелись чуждо на тихой, безлюдной улочке Из остановившихся машин сразу же высыпали шкафы в пиджаках рассредоточились согласно известным им одним инструкциям, пошептались по переговорникам, покивали друг другу головами. Только после этого ритуала двери машин были открыты, и из них выбрались на свет те двое, ради которых все действо и развернулось. Дэнис вдохнул полной грудью свежий океанский воздух, зажмурился, со стоном выдохнул:

— Хорошо-то как! А, Джонни? Согласись.

Мужичок с лысиной тоже вздохнул, но закашлялся и покраснел от натуги.

Дэнис рассмеялся:

— Да, Умник, похоже, если ты не видишь, чем дышишь, то тебе живется некомфортно! Не беспокойся, мы здесь ненадолго. К сожалению…

По лицу Джонатана Грэма, или, как его называл Дэнис — Умника, было видно, что постоянные подколы шефа уже достали его по самое «не могу». Но приходилось все сносить молча — Главный инспектор Службы Времени не терпел нарушения субординации.

Справа от калитки висела совсем архаичная конструкция — железная палка с деревянной ручкой, за которую нужно было дергать, чтобы по ту сторону забора зазвенел не электрический, а самый обыкновенный медный колокольчик.

Дернули. Зазвенел.

Неожиданно из невидимого интеркома (все-таки доползла сюда цивилизация…) возник женский голос:

— Какие интересные гости ко мне пожаловали! Чем могу быть полезна, мистер Дэнис?

— Миссис Роджерс, с радостью изложу цель нашего визита. Но не интеркому, а вам лично, если позволите.

— А если не позволю?

— Клэр, я прекрасно понимаю ваше ко мне отношение, но сейчас можете считать, что я к вам явился с повинной. И кроме явки с повинной, которая всегда учитывается в пользу обвиняемого, у меня есть для вас исключительно важная информация.

В интеркоме раздался щелчок, потом еще один, и калитка не спешно открылась, явив взору гостей аккуратный дворик с подметенными дорожками и тут же сад с какими-то уж совсем экзотическими растениями. Какими — Дэнис не знал, ботанику не терпел еще со школы. На крыльце дома стояла хозяйка — Клэр Род-ткеос бывший эксперт Службы Соответствия — структурного подразделения Службы Времени, доктор истории, доктор психологии и просто пожилая женщина, недавно уволенная Дэнисом из Службы. Некрасиво уволенная, что и говорить. Ну да ладно: кто прошлое помянет, тому глаз вон. Абсолютно неприемлемая для Службы Времени поговорка сейчас пришлась как нельзя более кстати. Дэнису хотелось надеяться на это.

— Здравствуйте, Клэр! — произнес Дэнис настолько дружелюбно, насколько умел.

— Здравствуйте, мистер Дэнис, — подчеркнуто сухо ответила Клэр. Обратила величественный взор садовой королевы на спутника Дэниса, сказала: — Мистер…

— Грэм. Джонатан Грэм, сударыня, к вашим услугам, — сориентировался Умник.

— Да, конечно, мистер Грэм, — уже куда более мягким тоном, — простите уж, запамятовала.

— Ничего, ничего, — замахал руками Грэм, — мы же встречались всего-то пару раз. Разве упомнишь! Это вы у нас человек знаменитый, а я — так, винтик в механизме…

Поймал издевательский взгляд Дэниса: винтик, говоришь? Сколько ж он навинтил-то, если никак разобраться не можем…

А Клэр этих унижений паче гордости не заметила или сделала вид, что не заметила.

— Проходите, господа, — она указала на просторную застекленную веранду, где стояли плетеные кресла и стол, — присаживайтесь.

У калитки нерешительно топтались двое охранников в ожидании инструкций. Дэнис им махнул — мол, обождите в машине, все под контролем. Те, естественно, не послушались, а наоборот — закрыли калитку, оставив своих коллег дежурить снаружи, а сами вошли — если использовать их терминологию, — «изучать периметр». Периметр был невелик, долго не поизучаешь…

На веранде было уютно. Повсюду стояли цветы в горшках, замысловатые кактусы и даже одна пальма с какими-то мелкими Плодами. Среди этих домашних джунглей сидела очень круглая Кошка бело-серой расцветки, с коротким хвостом, большая часть Которого явно была потеряна в баталиях. Кошка вопросительно смотрела на новых людей и дергала ухом — его щекотал не к месту висящий листочек. Проще было бы отодвинуться, убрать голову, но — лень.

— Ее зовут Мирьям. — Клэр перехватила взгляд Дэниса, с недоумением рассматривавшего животное.

Недоумение, по-видимому, относилось как раз к неконструктивному поведению кошки, Дэнис подобного не понимал.

— В честь кого, интересно, вы ее так?..

— В честь всех библейских женщин, носивших это имя… Дэнис, оставьте политесы, давайте перейдем к делу. Полагаю, вы явились неспроста.

— Что верно, то верно. Было бы спроста — беспокоить не стали бы. Клэр, мы к вам — как к историку, курировавшему проект «Мессия».

При этих словах даже профессиональный психолог Клэр Роджерс изменилась в лице. Присела на плетеный стульчик, на колени ей тотчас вспрыгнула кошка.

— Слушаю вас.

— Это мы вас должны бы слушать, Клэр. — Дэнис говорил тихо, без нажима, понимал, что спугнуть ситуацию сейчас не труднее, чем бесхвостую Мирьям. — Вы наверняка знаете о Иешуа — человеке, который не сходит с экранов телесети, и о его деяниях, о его стране Храм?

— О нем все знают. И что?

— Расскажите нам, кто он.

— А почему вы думаете, что я…

— Клэр, дорогая, давайте без околичностей, — взмолился Дэнис. Пожалуйста! Сейчас не до них. У вас наверняка имеются свои соображения на этот счет. Поделитесь с нами. Это важно.

Все-таки он давил. Не мог иначе. Но очень мягко.

— Хорошо. — Клэр вздохнула. Было видно, что внутри нее вдет борьба обиженной женщины и любящего свое дело историка. — Я думаю, что человек, о котором гудит сейчас весь мир, и тот Иешуа, с которым работал Петр Анохин в первом веке, — это одно и то же лицо.

Дэнис и Грэм переглянулись.

Клэр подняла бровь:

— Что-то не так?.. Вы просили меня ответить, я вам сказала, как я думаю.

Подчеркнула «я» ударением.

— Нет, нет, миссис Роджерс, все в порядке, просто мы… — Грэм запнулся, не зная, говорить ли дальше.

— У нас тоже есть такая версия, — закончил за него Дэнис.

— И что же, вы считаете ее нежизнеспособной? — Клэр пере-щла в наступление.

— Жизнеспособная или нет — она у нас одна. Единственная. Выбирать не из чего.

— Тогда понятно, почему вы не удивлены.

— Верно. Но непонятно другое: зачем он здесь? Может, вы, Клэр, знаете ответ и на этот вопрос? Женщина пожала плечами.

— А зачем вообще Мессия пришел в мир? Тогда, две с лишним тысячи лет назад — зачем?

Дэнис промолчал. Этому учат в воскресных школах, это знает каждый ребенок. Так что вопрос — риторический. Клэр и не ждала ответа.

— Совершенно естественно, что воспитанный Петром Мессия, согласно всем установкам, вложенным в него, выполнил заданную программу — там, в первом веке, и, оставшись без дела, пожаловал к нам. Полагаю, с теми же целями, какие были у него в прошлом. Сначала он совершал локальные чудеса — как в Галилее и Иудее, потом начал строить сврй мир — тоже локальный, но для нашей планеты — это очень большое чудо. И может статься — радикальное для жизни человечества… Повторила, как уточнила: — Может статься…

— Но, Клэр, согласитесь, плотнику из глубины времен, пусть даже и самому образованному, не может прийти в голову мысль о двадцать втором веке. Не о каком-нибудь средневековье с его инквизицией, не о близком нам двадцатом, где бардаку было больше, чем сейчас, в несколько раз, не о двадцать пятом, в котором еще неизвестно что будет, а именно о двадцать втором. — Дэнис Утер платочком выступивший на лбу пот.

— Видите ли, мистер Дэнис, — Клэр была само спокойствие, — по сути, вы сами отвечаете себе. У Мастера Петра и Иешуа были очень близкие, доверительные отношения. Я предполагаю, что к концу операции «Мессия» объект знал о нашем времени все, что знал сам Петр…

— Профессионал, ничего не скажешь… — пробурчал Умник.

— Собственно, поэтому, — продолжала Клэр, — Иешуа и отправился в двадцать второй век. По крайней мере, здравый смысл подсказывает именно это… Кстати, а вам известно, как он сюда проник?

— Известно. Капсулу угнал просто-напросто. — Дэнис с честью выдержал паузу и снисходительно-материнскую улыбку старушки историка.

— Угнал? Тайм-капсулу можно угнать?

— Оказывается, можно, Клэр. Еще и не такое, оказывается, можно! Можно, например, договориться с Биг-Брэйном о запрете всех временных перемещений, оставив тем самым массу людей — Мастеров, Техников, Номеров — в вечном броске. Можно бродить по самому охраняемому зданию в мире и оставаться не замеченным никем и ничем, даже электроникой. До черта, оказывается, можно… Вы же сами видели по телесети…

— Да, конечно. Ну вот, господа, слава богу, мы с вами одинаково думаем. Мотивы Иешуа ясны. Способ попадания в наши дни — тоже. О чем нам еще говорить?.. Вы меня вообще удивляете. С появления Мессии в нашем времени — и, к слову, с моего увольнения из Службы — прошло почти два года. Вы что, до сих пор просто страдали от непонимания ситуации и незнания, как с ней справиться?..

Клэр встала со своего плетеного трона, ясно давая понять, что визит окончен. Кошке ее решительность не понравилась: бухнул лась на пол, мявкнула сердито.

— Погодите нас выгонять, у нас к вам еще одно дело. — Дэнис изо всех сил прикидывался синонимом доброты, раскаяния и благожелательности.

— Слушаю. — Клэр не села. Не верила в синонимы.

— Мы не страдали два года. Мы выжидали. И сегодня, когда африканский проект Мессии стал не просто реальностью, но обрел вполне ясные очертания, мы пришли к вам. Что вы знаете о проекте?

— Страна Храм? В рамках того, что может показать телесеть.

— А большего никто толком и не знает, — вновь как бы сам себе сказал Грэм.

— Неужели у Службы никого там нет? — На морщинистом лице расцвела давешняя улыбка доброй мамы, умиляющейся своими детишками.

— Представьте себе, нет. Мы успели заслать туда всего двоих агентов, но их непонятно каким образом раскрыли и выдворили.

Дэнис сказал об этом гордо, как о победе. Он умел преподносить неудачи так, что таковыми они не казались.

— Забавно, — мама начинала издеваться над чадами, — оказывается, на планете есть такое место, где нет агентов Службы. Как дсе это вы так лопухнулись, коллеги? Что за позор?

Дэнис собрал всю волю в кулак, чтобы не взорваться. Редко кто осмеливался насмехаться над ним. И обычно нахала ждало возмездие. Но в случае с Клэр ничего подобного быть не могло.

Голос подал Умник, и сразу — в яблочко:

— Собственно, это и есть предмет нашего разговора, миссис Роджерс. Мы хотели предложить вам отправиться в Африку.

— Мне? — Клэр не скрыла удивления.

— Разумеется, вас восстановят на прежней должности в Службе, — живо обрел дар речи Дэнис, — файлы в отделе кадров мы подправим, будто вы были в длительном отпуске, выплатим вам причитающиеся деньги за этот период. Сумма, кстати, не маленькая…

Клэр смотрела на суетливо распинающегося Дэниса с прежним, «маминым» выражением лица:

— Я понимаю, вы меня покупаете. На это я закрою глаза, хотя, как приличная женщина, могла бы и обидеться. Но, скажите, зачем я вам? Я не полевой агент, не умею драться и стрелять… Какой из меня шпион?

— Самый лучший, Клэр. И именно потому, что вы не умеете стрелять и драться. Вы готовили Мастера Петра по своей, исторической линии. Поэтому лучше вас никто не может знать Иешуа.

— Не вижу связи.

— Согласен, связь довольно опосредованная, но она имеется. Из присутствующих в данном времени людей именно вы и только вы знаете о Иешуа больше всех. Кроме самого Иешуа. И не потому, что первый век Иудеи — ваша специализация. Я имею в виду ваши многочисленные беседы с Мастером Анохиным. И потом, Давайте будем откровенны: вы ведь хотите туда попасть. Ведь хотите, да, Клэр?

Это был рисковый шаг. Старушка могла вспылить, начать скандалить, а в довершение всего замкнулась бы, и никакой договор не состоялся б. Но Клэр, вопреки ожиданиям, тихо произнесла:

— А вы неплохой психолог, Дэнис. Это я вам как специалист говорю. Вы знаете, на какие кнопочки нажимать и за какие веревочки дергать, чтобы заинтересовать человека, а потом еще и вложите свои мысли в его уста… — Клэр задумалась, замолкла.

Дэнис напрягся. Сейчас она могла сказать все что угодно: «да, я согласна, я всегда хотела туда», и «подите вон, нахал, смейте думать за меня».

Пауза затянулась.

Кошка смотрела на хозяйку равнодушными зелеными глазами снизу вверх. Этой хотелось только одного — на колени, свернуться клубком и мурлыкать свою песню, не обращая внимания на прилетающих из прошлых времен мессий, сходящих с ума Биг-Брэй-нов и болтливых чинуш из Службы Времени. Да и не знала она обо всем этом и прекрасно себя чувствовала…

— Итак…

Клэр произнесла слово резко и громко — Умник даже вздрогнул.

— Что «итак»? — осторожно спросил Дэнис.

— Я действительно хотела бы поехать в страну Храм к Иешуа. Вы правы, это логично. Я не могу не думать о соприкосновении с предметом своего пожизненного изучения, с тем, кого я не ожидала увидеть никогда просто потому, что такого быть не может, ан — может… Вы попали в точку, Дэнис. Более того, я могу вам объяснить, почему ваши горе-агенты провалились с таким громким треском и так быстро. Петр рассказывал мне об уникальных, удивляющих даже его самого, паранормальных способностях Иешуа. Чем-то он это аргументировал… не помню чем… запамятовала…

Дэнис и Грэм переглянулись. Естественно, запамятовала. Как тут не запамятовать! Грамотная чистка памяти уничтожает не только само воспоминание, но и все ссылки на него. Кропотливая, конечно, работка, но что поделаешь информацию о психо-матрице, внедренной в мозг двенадцатилетнего Иешуа, уничтожили в сознании всех, кто когда-либо о ней слыхал. С «не чищенной» по понятным причинам памятью остались только двое. Они сейчас сидели на террасе уютного летнего домика близ океанского побережья и озабоченно глядели друг на друга. А их пожилая собеседница рассуждала:

— Таким образом получается: вы засылаете своего тряпочного агента, у которого в мозгу все время крутится: «Я — агент. Я — агент». Неужели вы думаете, что суперпаранорм Иешуа не вычислит такого человека, даже если он захочет потеряться в толпе? Да элементарно! Стало быть, вам требуется такой человек, который не имел бы порочных мыслей, а только чистые, да еще и шпионил бы в вашу пользу. И как вы себе это представляете? Однозначно, выбор у вас небогатый: только Клэр Роджерс. И вот вы являетесь сюда этакими благодетелями и самонадеянно предлагаете мне то, от чего я, по вашему мнению, не смогу отказаться. И теперь сидите и думаете о том, что же с ней можно будет сделать, как наехать, чем надавить, если она все-таки откажется…

Дэнис и Умник усиленно делали вид, что думают о другом.

— …Так вот, господа, вам не стоит тратить нервные клетки и выдумывать изощренные способы воздействия на старого историка… Кстати, один я подскажу: вы могли бы взять в заложники мою Мирьям и выкручивать ей ее милый короткий хвостик — я бы не выдержала ее криков и согласилась на все. Но тоже не факт. Вероятнее — умерла бы от разрыва сердца. Но я что-то отвлеклась… Вам ведь интересно, что я решила? Вы же у нас не паранормы. Один — Очень Большой Винтик, второй — Винтик поменьше — невероятная картинка для Службы Времени! Вот что значит общаться с тем, кто тебе не подчинен… Злобная уволенная старушенция мытарит недосказанностью и неопределенностью двух немолодых мужчин, обзывает их почем зря, а они, как дебилы школьники, кивают головами: интересно, мол, бабушка, страсть как интересно.

Стыдно было. После такого обычно договариваются молчать о случившемся до гроба. Хорошо хоть свидетелей нет…

— Итак… — Клэр сделала торжественную паузу, — я принимаю ваше предложение.

Мужчины облегченно вздохнули. Мытарства кончились.

— Но…

Нет, не кончились.

— Но есть одно условие.

— Да, Клэр, конечно, мы вас слушаем.

— Мы не будем играть в шпионов. Не станем устраивать сеансы связи в строго определенное время, не будем оснащать меня никакой специальной аппаратурой и так далее.

— Но как же…

— В противном случае, господа, вашего нового агента постигнет участь двух его предшественников. Меня просто выгонят, невзирая на мою мнимую близость к Иешуа — сама не понимаю, правда, с какой стороны близость…

Дэнис потер руками лицо. Упрямство этой невесть что возомнившей о себе бабки его раздражало сверх меры. Но срываться нельзя, нельзя, иначе этой бабки у него в активе не будет…

— Клэр, поймите, нам же надо как-то получать от вас информацию. Без связи — никак.

— Ах, мистер Дэнис… Я бы… нет, честное слово, предложила бы вам отправиться со мной. Посмотрели бы на все сами, пощупали бы собственными руками все, что интересно. Ведь мы же с вами знаем, что агент Роджерс засылается в страну Храм исключительно для вашего душевного спокойствия. Персонально вашего. Я же работала в Службе не только историком, но и психологом. Думаете, я не знаю о том, насколько развита секретность в этой конторе? Да я готова поспорить, что та информация, которую вы хотите получать оттуда, не пойдет дальше ваших ушей и, может быть, ушей этого господина. Службы, по сути, больше нет — ведь правда? Если нельзя перемещаться по времени, то какой прок в Службе Времени? А удовлетворение ваших шпионских амбиций… ну, знаете, Дэнис, это смешно.

Клэр наконец присела на плетеный стул — к вящей радости кошки-колобка, которая моментально запрыгнула к хозяйке на колени.

Дэнис молчал.

С новой позиции Клэр стала говорить спокойнее, размереннее:

— Я, конечно, поеду в эту малопривлекательную с точки зре ния климата страну. Мне непросто будет в моем возрасте это сделать, но если вдуматься, то такого шанса я подсознательно ждала всю жизнь. Но я прошу вас, мистер Дэнис, не обольщаться по поводу того, что я буду там кого-то обманывать и кем-то притворяться. Нет. Я еду туда, чтобы попытаться понять Иешуа и по возможности ему помочь, если чья-либо помощь ему вообще может понадобиться. А потом, мистер Дэнис, я сообщу вам о том, что там происходит, расскажу о планах Иешуа, если, конечно, узнаю. Мы найдем устраивающий мою совесть способ передачи информации… Но вы-то все равно ничего не сможете с ней сделать, Дэнис. Ваша корона — из дерева, а солдатики из олова. Знаете, лет сто-сто пятьдесят, а может, и двести назад такие были очень популярны среди детей…

— Хватит, Клэр! — Дэнис не выдержал, вспылил. — Прекратите издевательство! С чего вы это, интересно, решили, что я по-прежнему горю желанием вас туда отправить? После разговора с вами я действительно готов сам поехать в эту, черт побери, страну Храм, только бы мне не читали проповеди. Вы переоцениваете себя, Клэр!

Миссис Роджерс спокойно снесла взрыв эмоций Дэниса.

— Не надо терять человеческий облик, мистер Дэнис. Не надо кричать на меня в моем доме. Вы же умный человек. Расчетливый, рациональный. Я понимаю причину вашей нервозности: отсутствие контроля над ситуацией для человека, который к этому не привык, всегда травма…

Дэнис перебил ее все-таки ехидную речь:

— Если мне понадобится сеанс психоанализа, доктор, я обращусь к своему психологу.

— Так, значит, вам некомфортно, когда кто-то копается в вашем мозгу? Понимаю. Только к этому придется привыкнуть, потому что тот, за которым вы хотите установить слежку, — неизвестно, кстати, с какой целью, — психолог получше меня будет. Получше всех. И ему ничего не стоит разобраться, какого лешего к нему прибывает та или иная персона — шпионить или помогать. У нас нет никаких шансов, мистер Дэнис, нам остается только плыть по течению, по возможности не вступая в контакт с корягами и камнями… Хотя, если течение захочет, этих контактов избежать не удастся.

— Оптимистично, — буркнул Умник.

— Увы, мистер Грэм, сие есть суровая реальность.

— Ладно, хватит словоблудием заниматься. — Дэнис хлопнув рукой по плетеному столику. — Так вы едете или нет? Клэр, мне надо знать ответ прямо сейчас.

— Сейчас вы занимаетесь словоблудием. Я же ответила, мистер Дзнис, я еду. Только мне нужна неделя на улаживание моих дел, — представьте, даже вне Службы у меня есть дела! — и еще надо договориться с соседкой, чтоб за домом смотрела…

— Хорошо, Клэр. Через неделю. Стало быть, в следующий вторник утром за вами придет машина и отвезет вас в аэропорт. О билете и о дорожных расходах мы позаботимся. Плюс командировочные. А по возвращении…

— Вот это пока давайте не будем обсуждать, — Клэр остановила Дэниса жестом, — об этом пока рано. Почему рано?

— Мистер Дэнис, неужели вы ничего не поняли? Мы не знаем, с кем имеем дело. О каких сроках можно говорить? С тем же успехом мы можем начать прикидывать дату вашего приезда в страну Храм на постоянное местожительство.

Дэнис вздохнул:

— Хорошо, Клэр. Будь по-вашему. Но телефон-то мы вам выдадим все-таки…

— Спасибо, у меня есть, — Клэр показала на серебристый браслет на запястье левой руки, — и номер его тот же, какой и был. Надеюсь, вы не забыли?

— Не забыли, — усмехнулся Дэнис, — мы никогда ничего не забываем, особенно когда дело касается наших сотрудников.

— Бывших сотрудников?

— Действующих, Клэр, действующих. Пора вам возвращаться из отпуска…

— Так Служба умерла…

— Отнюдь нет, Клэр, отнюдь нет, она жива. Просто теперь в связи с открывшимися обстоятельствами — у нее появилась другая цель.

— Какая?

— Пока — очень конкретная, Клэр: вернуть нам Время… На обратном пути в аэропорт Дэнис, с явным сожалением глядя в окно лимузина, думал о том, что так и не удалось хотя бы прикоснуться к океану, не говоря уж о купании в нем. Все быстро, все пулей. Сегодня — здесь и сегодня же — там. Еще не шел из головы разговор с Клэр и ее слова о том, что он, Дэнис, сам может приехать в эту страну Храм, так ее разэдак… Неужели может? Грэм, сидя напротив, глядел на океан с полным равнодушием.

— Знаешь, Умник, мне никогда не удавалось наладить толковый контакт всего с двумя группами людей. Ну не получается у меня с ними разговаривать нормально!..

— Это с кем же? — задал естественный вопрос Грэм. Он знал, что шеф любит, когда его спрашивают о том, о чем он специально недоговорил.

— Со стариками и с детьми. И те и другие мне кажутся умнее меня.

Умник не успел отреагировать, у Дэниса запищал браслет — телефон. Шеф Службы нажал кнопку, и над запястьем возникло зыбкое голографическое изображение старушки историка.

— Клэр? Что-то забыли?

— Знаете, мистер Дэнис, у меня тут такое соображение… Почему-то мне кажется, что я там обязательно встречу Мастера-три Анохина. Не может быть, чтобы Иешуа затеял такое дело без него. В противном случае — это не тот Иешуа или не Иешуа вовсе.

Дэнис вздохнул:

— Меня это уже не удивит, Клэр. Честное слово. Увидите — передайте ему привет и скажите, чтобы посетил меня при оказии. Мне есть о чем поговорить с ним.

— Хорошо, — улыбнулась топографическая Клэр и пропала. Отключилась.

Грэм вопросительно смотрел на шефа.

— Да, Умник, я серьезно. Меня это не удивит. Меня ничего уже не может удивить: я устал как собака, а усталые собаки не удивляются, сил нет на глупости… — Дэнис уставился было в окно с прежней тоской, но вдруг хлопнул по подлокотнику и воскликнул: — А, какого черта! Сегодня же соберу вещички и махну на океан — отдыхать. На недельку. Все! Должен же я когда-то расслабляться? Служба же от этого не развалится, правда, Умник?

Дэнис и Грэм посмотрели друг на друга, одновременно придумав невеселый ответ на риторический вопрос: как может что-то развалиться дважды?

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 1

КОНГО, КИНШАСА, 2159 год от Р.Х., месяц сентябрь

— Чертов силикон!..

Петр с отвращением смотрел на себя в зеркало, разглядывая откровенно кривое лицо. Разновеликие щеки, один глаз опух, будто от удара, нос какой-то косой… Придется опять делать коррекцию, в который раз-то уже? В пятый? Или шестой? Не многовато ли за два года? Шарлатаны…

Свистопляска с косметическими пертурбациями родного лица Петра, или, как он с давних уже пор назывался, Джозефа, была, к несчастью, жизненной необходимостью. Конспирация — мать шпиона. Трансформация — дочь конспирации. И так далее… Но Петр шпионом, конечно же, не был, а был «всего лишь» начальником Службы безопасности в большой христианской общине, носящей громкое имя «страна Храм» и существующей, если считать официально, с момента регистрации, два года без малого. Джозеф Оруэлл, рекомендую, приятно познакомиться… Оруэлл? А вы не родственник того самого — фантаста-классика?.. Нет, однофамильцы… Однофамильцы-то однофамильцами, но имя было выбрано ну с о-очень глубокой издевкой: дескать Большой Брат в виде конвульсирующей Службы Времени постоянно следит за нами, ищет какой-нибудь зацепки, чтобы вмешаться в размеренную и мирную жизнь общины. Он был бы невообразимо рад узнать, что на ответственной должности в стране Храм трудится его бывший, пропавший, так сказать, без вести в глубинах времени сотрудник Петр Анохин. Но зачем же доставлять ему. Большому Брату, такую незаслуженную радость? Вот и маскируемся, изменяем внешность, тайно посещаем пластического хирурга в городе Барселона, в Испании. Хирург — мужик надежный в смысле конспирации, молчать умеет, это проверено, а вот мастерство у него, прямо скажем, оставляет желать… Ну, ках с такой физией, скажите, пожалуйста, показаться людям?

Петр взял термополотенце, приложил к лицу, покряхтел, терпя обжигающий жар. Силикон под кожей должен разогреться, его можно будет подправить руками. На первое время сойдет, но к доктору на неделе попасть надо обязательно.

Ну вот, вроде порядок. Морда, конечно, одутловатая малость, но это не страшно, все в пределах нормы. Может, просто перепил вчера слегка, вот и опух. Кому какое дело?..

А духота в этой келье страшная! Климатические установки с местным климатом совладать не в силах, да и не устанавливает их никто в такие маленькие помещения. Можно было бы выбрать себе квартирку и побольше, но Петр сознательно еще год назад поселился в этой каморке и оборудовал ее так, чтобы самые навороченные спутники-шпионы, коих, по его данным, торчало на геостационарной орбите над страной Храм десятка два, никакими из своих фантастических средств не смогли увидеть или услышать, что в этой комнате творится. На всей территории Храма таких помещений было несколько: полная экранизация от всех видов излучений плюс многоступенчатая система охраны — более-менее приемлемые средства для защиты своих секретов. Нет, конечно, против лома нет приема, это старая истина, но в данном случае потребовалась бы маленькая война, чтобы узнать, что же творится за семью запорами в крохотной комнатушке, затерянной в лабиринтах подвала неказистого трехэтажного здания, возведенного в свое время рабочими, обустраивавшими в этом районе базу для нефтяников. Нефть тогда откачали довольно быстро, года за три, геологи ошиблись в расчетах планировалось разрабатывать месторождение лет пятьдесят, но, увы, небогата оказалась местная земля этим полезным ископаемым. Именно на ней, на заброшенной базе, и начала свое существование тогда еще мало кому известная, а теперь знаменитая на весь мир страна Храм.

Когда на Ассамблее ООН Нгамба заявлял, бия себя в грудь, о святости и чистоте земли для возведения Храма, он, понятное дело, кривил душой. Потом сам оправдывался:

— А что такого? Ну покачали нефть. Но сбежали ведь! И все стало как всегда, как тыщи лет назад…

Иешуа ушел бы, но место ему понравилось. Отступать не хотелось, и он сделал вид, что согласился с аргументом Нгамбы… Да и то правильно: где в двадцать втором веке сыщешь на планете кусок земли, хоть как-то не тронутый цивилизацией — со всеми ее храмами, войнами, городами, полями и пастбищами, нефтедобычей или чем там еще?

Оглядывая себя в зеркало, Петр бормотал, повторяя фразу — обрывок своей мысли:

— Против лома нет приема… Против лома… — Осекся: — Лом!

Интересная штуковина — простая железная палка с расплющенным или заостренным концом, примитивное орудие рабочих всех специальностей и всех времен…

Иерусалимская привычка говорить с самим собой никуда не делась, невзирая на обилие собеседников в последнее время.

Рассуждая вслух о роли лома в мировом техническом прогрессе, Петр-Джозеф одевался. Сегодня ответственный визит — мистер Оруэлл посещает с деловой целью не кого-нибудь, а самого Нгамбу Первого — Великого Президента Конго. Вот уж яркая личность! Этакий ненаигравшийся большой (о-очень большой — метр девяносто девять!) ребенок, пришедший к власти в стране три года назад, путем, естественно, военного переворота. Но с ним надо дружить, его следует любить и всячески потакать его порой поражающим воображение глупостям. Как бы там ни было, но такой правитель исключительно удобен и страшно полезен для Иешуа и его соратников. Вопрос о налогах, которые должна или не должна платить в казну община со своей коммерческой деятельности, помнится, был решен наутро после искрометной попойки в президентском дворце.

— Налоги? — Нгамба тогда с трудом двигал распухшими после падения с лестницы губами. Они и так-то у него не маленькие, а тут охрана тоже перепилась и, утратив бдительность и реакцию, не поймала своего споткнувшегося патрона. Какие, на хрен, налоги? Джо! О чем ты толкуешь? Никаких налогов. Нгамба сказал!

«Нгамба сказал» — было как заклинание. Оно имело силу большую, чем любой документ с тысячью печатей. Очень многие политические дела в стране решались именно посредством магического: «Нгамба сказал». Помнится, в ту памятную ночь Нгамба сказал, что нерасторопного охранника, не успевшего поймать Великого Президента, следует подвесить за ноги в парке перед дворцом. Бедняга проболтался там до самого утра. Его, потерявшего сознание от прилива крови к голове, сняли коллеги только после того, как президент «сказал» иное: помиловать провинившегося.

Паноптикум, конечно, но даже весело. Сегодня к Нгамбе надо было попасть по серьезному земельному вопросу. И не только получить заветное «Нгамба сказал», но и все-таки обязательно подписать кое-какие бумажки, а уж после плотного ужина, как обычно бывает, продемонстрировать дары. Нгамба очень любит подарки. Сегодня в качестве подарков ко дворцу подлетят три жутко навороченных «Hummer V» со всеми опциями, какие только было возможно заказать, плюс, естественно, салон из кожи зебры, как любит президент. Невинная страстишка Нгамбы к коллекционированию различного рода транспортных средств сильно облегчала Петру жизнь в смысле выбора подарков. Коллекционный парк чернокожего правителя на пятьдесят процентов состоял из единиц техники, отобранных лично Петром. Ради этого пришлось стать завсегдатаем нескольких виртуальных аукционов, на которых продавались всевозможные раритеты. Причем Нгамба не ограничивался только сухопутными агрегатами, в его коллекции имелись и катера, и самолеты, и даже легендарный вертолет «Хыои» времен исторической войны Америки с Вьетнамом. И к «хаммерам» у Нгамбы было особенно теплое отношение, в его гараже имелись представители всех серий: от самого первого, рас-тиражированного американского военного монстра, ездящего на бензине, до самого последнего — HV, собранного по личному заказу Нгамбы. Сегодняшние три машины отдавались в дар не столько президенту, сколько его службе охраны: можно поспорить, что Великому и Ужасному Нгамбе понравится идея парадных выездов на одинаковых автомобилях. Да и не только парадных, целесообразность в такой одинаковости тоже имелась: откуда гипотетический киллер узнает, в какой именно «тачке» едет президент, а в какой охрана?

— Красавцы! — невольно вырвалось у Петра, когда он, выйдя на воздух в сопровождении двух дюжих охранцов, увидел отполированные, блестящие многочисленными хромированными деталями машины.

Личное авто Петра, тоже «хаммер» — по здешнему, окружающему страну Храм бездорожью ни на чем другом передвигаться было невозможно, — выглядело куда как скромнее подарочных. Но только снаружи. Начинка у нее была под стать жилищу хозяина — чтоб никто ни слухом ни духом…

Зато от Храма до Киншасы было два часа неспешной езды по в общем-то неплохой дороге, построенной теми же, кто строил невезучий лагерь нефтяников. За несколько лет дорога подразвалилась, — оно и неудивительно, в местном климате что угодно развалится, — Нгамба обещал помочь отремонтировать ее специально для Храма силами подчиненной ему Всеконголезской Дорожной Службы, но, видимо, важные государственные дела и коллекционирование редких машин отвлекли президента от забот скромных христиан. Ничего, мы и не ропщем. Вот накопим деньжат, которые по-прежнему текут в Храм как из «неоскудевающих рук дающих», так и изнутри, от собственной коммерческой деятельности (туризм штука прибыльная!), такой автобан забабахаем — вея страна будет приезжать покататься!

По краям дороги то и дело попадались искореженные остовы танков, военных джетов и прочего смертоносного железа, павшего здесь в различных вооруженных конфликтах, терзавших страну испокон века. С приходом к власти Нгамбы весь этот революционный бардак прекратился, но на смену ему пришла суровейшая диктатура. Народ, несчастные банту, воют, конечно, но переворотов категорически не хотят страна за последние годы стала явно богаче.

Петру на глаза попался на удивление хорошо сохранившийся, что в местных вандальных условиях — редкость, летающий танк «Eliminator». Два точно таких же мрачными памятниками стоят у главных ворот Храма — напоминание о полуторагодичной давности попытке вторжения на территорию общины частей вышедшей из-под президентского повиновения мотострелковой дивизии, расквартированной поблизости. Вот тогда было горячо! Такая вспышка непослушания со стороны военных была продиктована вовсе не политическими предпосылками, а простой неприязнью к большому количеству белых людей, нежданно-негаданно поселившихся в сердце Конго, да еще и отхвативших себе весьма плодородный район. С революционным кличем «Делиться!» на устах, маленькая армия снялась с места и повалила к Храму, где еще никакого храма толком не построили. Грамотно окружив территорию и обрубив коммуникации, военные чины решили вступить в переговоры: мол, давайте по-мирному, эвакуируйтесь отсюда, мы вам обеспечим коридор безопасности до самого аэропорта. В противном же случае пустим газ и потравим к чертовой бабушке всех жителей вашей общины. Так, вкратце, было в письменном виде сформулировано обращение к населению страны Храм, переданное безмолвным чернокожим военным курьером лично Петру через ворота и потом многократно произнесенное на доминирующем в этих местах французском языке через мегафоны. Генералов даже можно было понять. В глубине души Петр восхищался толковыми действиями командования и рядового личного состава, которые делали все, как в учебниках написано. Естественное дело: на родине Петра к этой ситуации подошла бы поговорка «застоялись кони в стойлах». Привыкшие к постоянным «учениям» в условиях реального боя, вояки совершенно заскучали от безделья, от отсутствия каких бы то ни было возможностей проявить свои силы, вот и придумали повод побряцать оружием, не спросясь у начальства. На чем и погорели.

Население Храма, в массе своей оружие видевшее только по телесети, перепугано было не на шутку. К вящему интересу Иешуа, который взирал на происходящее с философским спокойствием, некоторые несознательные товарищи проявили непозволительный энтузиазм в деле подчинения приказам оккупантов. Но в основном все христиане были согласны держать осаду сколько потребуется и не дать этим… (маврам, иноверцам, нехристям, варварам и прочая, прочая…) взять страну-Храм живьем. Тогда-то Петр сильно пожалел о том, что переоценил внешне спокойную обстановку в Конго. Триста бойцов службы охраны Храма, пусть и самых лучших, каких удалось отыскать среди рассекреченных сотрудников спецслужб разных стран, были не в силах сделать что-либо значимое против нескольких тысяч воинов, осадивших периметр.

Добрые генералы дали на раздумья тогда целых двенадцать часов. Вечность. За это время Петр успел исчезнуть из Храма, естественно, незамеченным, метнуться в Киншасу, договориться с ничего не подозревавшим Нгамбой и вернуться назад с превосходящими силами, лояльными президенту. В коротком бою, развернувшемся на площади перед воротами Храма, основные силы противника были уничтожены, остальные, руководствуясь остатками здравого смысла, сдались без сопротивления. Нгамба извинился перед Иешуа и перед мистером Оруэллом, обещал, что впредь такого не повторится, и дал указание очистить территорию, убрав все напоминания о неприятностях. Но Петр, в смысле — мистер Оруэлл, попросил не увозить два живописно подбитых «элиминатора», дабы всякому замышляющему чедоброе было неповадно соваться в Храм, лишь только он взглянет на эти трофеи. Нгамба согласился.

Вот после этого случая Петр и провел грандиозные реформу службы охраны Храма. Реконструкция периметра, возведение подвижных сторожевых башен, вербовка дополнительных сил, закупка оружия разных мастей и калибров плюс максимальная автономность всех жизненно важных процессов, как то: добыча воды, синтез первичных материалов для производства пищи, разумеется — своя мощная электростанция, узел связи и еще много всего прочего, что позволило бы Храму неплохо существовать в течение многих лет осады, буде таковая случится. Даже спутник свой подвесили, этакое небесное око, для заблаговременного предупреждения о приближении к периметру любого предмета размером больше среднего микроба. Теперь Петр был относительно спокоен за безопасность жителей Храма, тем более что надежда — вопреки постоянно бунтующей и вечно подозрительной интуиции — не оставляла: в ближайшее время, мечталось, никаких неприятностей, подобных недавней, не предвидится.

За размышлениями дорога пролетела незаметно. Четыре машины подъехали к воротам президентского дворца, переждали обычную процедуру идентификации и на низкой скорости, великодушно пропущенные белозубым улыбчивым охранником, вплыли на территорию.

Во время последнего переворота, который и сделал Нгамбу Великим Президентом Конго, основные бои велись как раз за дворец. Во-первых, это символ власти, во-вторых, он был на тот момент самым хорошо защищенным зданием в городе, не считая Центрального Банка Конго, который был тогда взят без боя. Соответственно, во дворце сосредоточились все враги молодого и заносчивого генерала армии Конго Нгамбы, которых он, Нгамба, долго и с удовольствием выкуривал наружу. Трудно поверить, что еще каких-то три года назад на месте этого прекрасного парка с аккуратными дорожками и изумрудными газонами были траншеи и воронки от взрывов!.. Петр еще застал эту картину.

Машины поставили перед главной лестницей, Петр вышел и в сопровождении двух личных бодигардов пошел вверх по ковровой дорожке — навстречу начальнику протокола.

— Мистер Оруэлл, здравствуйте, Президент Нгамба ждет. Позвольте проводить вас и ваших спутников к Президенту.

Этот клоун, изогнувшийся сейчас в пригласительной позе, на самом деле совершенно свойский и здравый парень, когда на него не смотрят несколько пар глаз придворной охраны и бесчисленное множество упрятанных повсюду камер, следящих за всем, что происходит вокруг дворца. Петр с ним много раз общался без посторонних свидетелей, в неформальной, так сказать, обстановке. Проще говоря, выпивали вместе с целью установления дружественных отношений между «серыми кардиналами» Конго и Храма. Установили. Но сейчас Мунту Ибоко был на службе и исполнял ее привычно, что означало — хорошо.

Придворные, одетые в полевую форму бойцов армии Конго — шорты и легкую рубашку цвета хаки, открыли здоровенную дверь, и Петр с сопровождающими попал в круглую залу с куполом, изображающим живность и растительность Конго во всей ее красоте. После переворота дворец пришлось серьезно ремонтировать, боевые действия локального масштаба не прошли для здания даром. Нгамба сам придумал этот купол и был очень горд своей идеей. Попутно не забыв, конечно, обвинить своего предшественника в отсутствии патриотизма. Но предшественнику уже было все равно, он вместе с соратниками был аккуратно, ровным слоем размазан по этому самому залу, после очередного залпа «элиминаторов» Нгамбы.

Но это уже совсем другая история…

Нгамба сидел за гигантским, как и все здесь, столом в противоположном и весьма отдаленном от двери конце зала, и, чтобы приблизиться к нему на расстояние, не требующее неприлично громкого голоса, пришлось пройти метров сто.

— Оруэлл! Здравствуй, друг! — Нгамба поднялся из-за стола, обнаружив взгляду гостя не заправленную в брюки рубашку — контраст с вечно застегнутым на все пуговицы шефом протокола. — Как жизнь в Храме? Как Иешуа?

Поведение у Великого Президента было тоже не ахти какое протокольное, но Петр привык.

— Спасибо, просил передать вам привет и небольшой, скромный подарок. Там, во дворе…

— Хорошо, Джозеф, о подарках потом. У меня для тебя тоже кое-что имеется. Но это после. Сначала — дело. Выпьем?

Хорошее, но пустое «дело»…

После «дела» все-таки удалось сконцентрировать внимание Нгамбы на документах, принесенных Петром с собой. В них шла речь о передаче дополнительных ста гектаров земли Храму под жилую застройку. Для общины это было важно, поскольку начинался кризис с площадями — без конца прибывающих христиан было все труднее и труднее размещать. Теперь же, после освоения свежеполученной земли, можно будет облегченно вздохнуть и забыть о проблеме перенаселения еще минимум на полгода — пока эти гектары зарастут жилыми домами. Дальше — опять подарки, опять выливание с Нгамбой, и опять Петру заниматься не своим делом, черт побери! Можно было бы отрядить под это кого-нибудь, но Нгамба любит мистера Оруэлла и любому другому может если не отказать впрямую, то отложить вопрос в такой долгий ящик, что в Храме несколько поколений успеет смениться, прежде чем вопрос всплывет. Да и не станет с Нгамбой никто пить. Потому что не выдержит. Петру-то что? Хоть литр чистого спирта влей — ничего не будет: паранорм есть паранорм, а вот откуда у Нгамбы такие феноменальные способности к выпивке — загадка. Президент сохраняет чистоту сознания в любое время от старта процесса пития. Правда, тело его не всегда слушается, подводит, случай с лестницей тому подтверждением, но мозг Нгамбы своих качеств не утрачивает пропорционально количеству выпитого, как было бы с любым, даже самьм крепким в этом смысле, человеком.

Видать, гены.

Концом официальной части визита послужил так ожидаемый Петром ритуал, когда золотая печать, извлеченная из сейфа, с гулким бумом оставляет на документах свой замысловатый след. Нгамбе нравился этот обычай, явившийся из глубины времен или сохранившийся в Конго, — постановка печати со всеми сопутствующими моментами: золотая коробочка со штемпельной подушкой, массивная промокашка с ручкой в виде головы льва и, конечно же, молодецкий размах, с которым немудрящий предмет обрушивается на ни в чем не повинный лист пластика. Современные лазерные маркеры Нгамбу не привлекали.

— Была бы возможность, писал бы на бумаге чернилами, ей-богу! — как-то признался он Петру.

Тем-то и нравился этот простой конголезский вояка Мастеру Анохину — своей архаичностью, любовью к теплым, живым вещам: бумаге, чернилам, ботинкам из натуральной кожи на шнурках, старому доброму виски, наконец… И еще: с детства, видимо, вошедшей в плоть, кровь и сознание абсолютно детской вере в Бога. Мама научила? Папа ремнем вбил?.. И ведь поэтому он, Нгамба, так и влюбился в Иешуа, поверил ему сразу и навсегда, услы-кал на той знаменитой говорильне в ООН и предложил свою помощь — любую, какую Мессия пожелает. Мессия пожелал страну Храм. Стране Храм пока хорошо было в стране Конго.

Нгамба мысли читать не умел. Но попал в точку, если иметь в виду старые вещи. В смысле — антикварные.

— …Вот я и говорю, что теперь делают? Хреновина какая-то, а де выпивка. Переливается всеми цветами радуги, на вкус — какая ни пожелаешь, а вот нет в ней… чего?

— Чего? — вежливо спросил Петр.

— Души! — торжественно сказал Нгамба. — Души нет. Синтетика есть, а души нет. Эх, жалко, что такой выпивки сейчас все меньше и меньше… Ты видел мой погреб?

Петр видел. Раз десять. И Нгамба это знал. Но Петр в свою очередь знал и то, что Нгамба хочет сейчас услышать:

— Да, видел. Там замечательно. Хотелось бы посмотреть еще раз.

Ну почему же не оправдать ожидание человека, у которого и радостей-то всего ничего в жизни — машины да выпивка с добрым и безотказным другом.

На сей раз выпивка случилась легкой. Не тяжелые в большом количестве ромы, кальвадосы, коньяки, арманьяки, виски — пусть и отборные, элитных сортов и лучших годов, но все ж труднопереносимые с точки зрения крепости… Ну, может Петр выпить бочку без последствий для здоровья, говорилось уже, но ведь хочется вкусного. Нгамба такому умозаключению обиделся; это у меня, сказал бы, невкусное. Да такой коньяк, как у меня, в мире если и остался, то опять же у меня! А виски? Где еще найдешь виски две тысячи шестьдесят первого года? Только у коллекционеров, а они пить не дадут. А он, Нгамба, не только дает, но и требует: пей, гость дорогой… Итак, Нгамба обиделся бы, поэтому Петр никогда подобных мыслей вслух не высказывал, пил себе, чокался, тосты произносил.

Но сегодня предлагалось вино. В больших количествах оно тоже вкус теряет, но Нгамба почему-то к вину относился куда более трепетно, нежели к крепким напиткам, и когда дело доходило до вина, питие ограничивалось тремя-четырьмя бутылками.

Винная коллекция у Нгамбы была поистине царской.

«Petrus» — начиная с двадцать второго года.

«Mouton-Rothschild» — с восемнадцатого.

«Leoville-las-Cases» — с двадцать пятого.

«Haut-Brion» — с двадцатого.

«Ducru-Beaucaillou» — аж с одиннадцатого!

Ну и итальянские — «Tignatello», «Solaia», «Sassicaia» «Barbaresco»… Испанские — «Vega Sicilia», «Marques de Murrieta»… И калифорнийские, и чилийские, и южноафриканские — последние вообще рядом, хотя до сих пор виноделы не научились хранить их… И белые, и розовые, и сладкие, и полусладкие… Общее число бутылок — за пять тысяч штук.

Славно подегустировали — под фрукты, хотя оные никогда не считались хорошей закуской к красному вину. Но Нгамба Петра не есть приглашал.

Уходили — Нгамба от души выдал обещанный подарок: запыленную бутыль «Петруса» урожая былинного тридцать девятого. Петр подарок принял — с реверансами и душными объятиями.

На выходе из погреба Нгамба вдруг застопорился перед ступеньками, задумался о чем-то. Петр вопросительно посмотрел на президента — что, мол, такое случилось? Почему закручинился, головушку повесил?

Вместо ответа Нгамба с сопением уселся прямо на каменные ступеньки и, подперев голову рукой, уставился в полумрак. Петр постоял чуток, а потом сел рядом. Молча. Ценную бутылку поставил обок.

В воздухе носилось предчувствие некоей беседы.

— Вот я иногда думаю… — медленно произнес Нгамба и замолчал на полуфразе.

Точно. Беседа. Да и начало у нее хорошее. Думает, понимаешь, иногда.

— …А на хрена все это?

Ну, как тут ответишь? Петр просканировал мысли Нгамбы и понял, что речь не о погребе, на который президент так задумчиво смотрит. Тут все круче. До неожиданности.

— …Нет, ну смотри, мы живем в двадцать втором веке, нас окружают совершенно волшебные вещи — эти летающие машины, автоматические кухни и все такое… Мы тут, в центре Африки, очень явно все ощущаем. Здесь же все на страшном контрасте — двух шагах от нас в ступке толкут пестиком зерна, чтобы сделат кашу, а мы сейчас пойдем, нажмем на кнопку, и тут же будет у на все, что захотим. И не надо для этого спину горбатить. Ты понимаешь, о чем я?

— Понимаю. — Петр кивнул. — Очень хорошо понимаю.

— Вот. Значит, человеку подчинены все стихии… Ты видел эти подводные города? Это же чудо! А на Луне! На Луне людей живет больше, чем в моей стране, — это ж подумать только! Пусть под куполами, но ведь славно живут. А здесь зерна в ступке… И это еще богатая страна считается по африканским меркам. Ты бы видел, qro творится у соседей. Они там вообще еще на деревьях сидят…

— Представляю.

— И будут сидеть еще тыщу лет. И никогда не узнают лучшей жизни.

Петр кинул затравку:

— А может, им и не надо? Лучшей-то. Сидят себе на деревьях, и хорошо им.

— Надо! — Голос Нгамбы эхом пошел гулять по погребу. — Еще как надо! Всем хочется нажать на кнопку — и чтоб сразу была каша. Не работать за миску целую неделю, а просто нажать на кнопку. И не спорь! Я живу здесь, среди них, я все вижу. Это европейцы ничего не знают о том, какая здесь жизнь, думают, что африканцам все по фигу — живут себе натуральным хозяйством, гуманитарную помощь регулярно получают и доли другой не желают. Желают, поверь, и очень сильно.

Нгамба перевел дух. Продолжил:

— Да, конечно, первое время они будут этой самой кнопки бояться. Говорить, что чужда она им, непонятна… Шаманство это и дьявольщина. Поговорят-поговорят, а потом возьмут и нажмут. И будут страшно рады. А дети их еще чаще станут нажимать. А дети их детей — и подавно! И будут вспоминать о ступке и пестике как о диковинной сказке, причем — не про них. В музей пойдут, начнут пальцем тыкать: о, гляньте, ступка! о, смотрите, пестик!

Еще пауза. Гулкая, как погреб.

— Это я все к чему… Каша из кнопки у нас есть, города на Луне тоже. Должна быть и машина времени. Приплыли.

— Нет, ну точно должна быть! Ее не может не быть, Джо, я точно знаю. В такое-то время! Наверняка есть, только засекреченная страшно. И правильно. Чтобы всякие…

Нгамба не договорил, но было и так понятно, что всякие — это нехорошо. А ведь зрит в корень!

— Вот я бы, знаешь, Джо, взял бы и отправился в прошлое. Ну, куда-нибудь лет на двести-двести пятьдесят назад, и все там поправил бы. Чтобы здесь все было хорошо. Чтобы у всех кнопки и ни у кого — ступки. Нищета — это плохо. Ты не думай, я к власти пришел надолго. Меня так просто не скинуть. Я добьюсь чтобы мой народ жил лучше. Он уже живет лучше. А если бы не было всяких… Ох, я бы в прошлом задушил бы своими руками этого… как его… Сесе… Секо… А! Мобуту! Вот. Он полстраны заморил. Не будь его тогда, в двадцатом веке, сейчас мы были бы богатейшей страной в Африке. Это с нашими-то ресурсами!

Нгамба пристально посмотрел на Петра. Посмотрел так, будто хотел спросить что-то, но не решался.

Таки решился.

— Джо, а ты ничего не знаешь про машину времени, а?

Ну, что тут ответить! Можно было бы начать пространное рассуждение, что править прошлое, просто так душа голыми руками всех, кто не нравится, нельзя, что все надо делать аккуратно, стараясь наследить минимально… Но Петр ответил просто:

— Нет. Не знаю. Знал бы — сказал.

Нгамба моментально переменил настроение:

— Вот и ладненько! — звонко хлопнул ладонями по коленям. — Пошли смотреть, что ты там привез, белый человек.

И они пошли. И Нгамба радовался, как Петр и ожидал. А Петр прижимал к себе папочку с документами на землю и нет-нет, а думал: с чего бы это он-о машине времени? Мобуту душить? Прошлое исправлять?.. Все ладно бы, но что-то Нгамба в цвет точно пропал. Не Иешуа, например, о машине спросил, не Мессию любимого, с которым как раз и ведет такие трезвые умные беседы, а именно Петра, то есть Джозефа?

Научили Петра, то есть Джозефа, быть всегда подозрительным, и наука эта силы своей не утратила.

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 2

КОНГО. КИНШАСА, 2159 год от Р.Х., месяц сентябрь

Иешуа перебирал в руках документы, принесенные Петром от Нгамбы. Бормотал:

— Ага, значит, согласился. Хорошо… И ничего взамен не попросил. Хорошо…

— Ну, если не считать трех «хаммеров», — как бы вскользь заметил Петр, сидящий напротив.

— Не считать, — Иешуа помотал головой, — чего их считать? Это обычные расходники, как вода, как электричество.

— Ну да. — Петр, в общем, был согласен с Иешуа: в самом деле, таких «расходников» будет еще немерено, устанешь расходовать. Так ведь — жизнь…

Они сидели в комнате под кабинетом Иешуа — в такой же, как и у Петра, келье без окон и с железной дверью. Полное экранирование плюс охрана из доброго десятка бойцов. Иешуа, Петр и Иоанн — троица Храмовых глав: первый — главный и явный, второй — важный и тайный, и третий — тихий и незаметный, находящийся в периоде самообучения незнакомой жизни в незнакомом времени, но осведомленный обо всем, что знают первые два.

Иешуа не любил эту комнату — в отличие от светлого и просторного кабинета. Вообще, ему не по нутру были те условия, в которые его и всех остальных приближенных поставил важный и тайный мистер Оруэлл. Жилые помещения — как каюты на под-иодной лодке, каждый день — куча проверок, вечно новые пароли Для входа в разные зоны доступа, на которые всю административ-кую часть поделил также мистер Оруэлл. Иешуа больше по душе было его жилище: светлая зала, этакая студия с оранжереей в ста-Р°м здании — круглом белого камня доме о пяти этажах. Зачем Ушедшим нефтяникам понадобилось подобное строение — неизвестно, но после незначительной модернизации оно превратилось как раз в такое, в котором должен бы жить глава большой христианской общины. А он там и жил. Но не более. В смысле спать принимать пищу, вести отвлеченные беседы с прихожанами — это пожалуйста, мистер Иешуа, но как только дело доходит до секретности и конфиденциальности, то извольте в не любимую вами «каюту», мистер Иешуа, ваш дом, мистер Иешуа, не может служить гарантией того, что ваши, мистер Иешуа, слова не станут известны кому-либо еще. И не обессудьте: мистер Оруэлл непреклонен он — знаток своего охранного дела.

По ночам над Храмом, помимо известных науке астрономии звезд, зажигались еще несколько — странное созвездие из мерцающих огонечков: спутники, неусыпные очи… Чьи? Вот уж что неизвестно, то неизвестно. Не Бога, разумеется, но, не исключено, каких-то земных злых божков. Порой Иешуа приходилось проводить больше времени в экранированном подвале, чем в своей парадной резиденции.

— Хорошо, — в очередной раз констатировал Машиах и убрал документы в сейф.

Приложил палец к датчику, устройство пискнуло — теперь бумаги в сохранности. В случае попытки несанкционированного проникновения сейф за три секунды расплавится, уничтожив заодно и все содержимое. Надежная штука.

— Рад стараться! — подражая военным, отрапортовал Петр.

Иешуа даже не улыбнулся.

— Пойдемте на воздух, мужики. Меня прихожане ждут.

— Пойдемте, — вздохнул Петр.

Ох не нравится ему вся эта система охраны, раздражает она его, думал Петр, поднимаясь витой лесенкой вслед за Иешуа на первый этаж из подвала. А что поделать? Паранорм, конечно, себя всегда защитить сможет. Свое ближайшее окружение тоже. Физически защитить. Но в том-то и дело, что больше никто ни на кого физически не нападает — после известных событий с вышедшей из повиновения соседней воинской частью. Куда труднее защитить информацию, которая имеет малоизученное свойство утекать в неизвестном направлении в самые неожиданные моменты. Поэтому-то и придумана эта неприятная, но исключительно эффективная система допусков — чтобы никто ничего лишнего не зная. И именно поэтому Петр, он же мистер Оруэлл, а также Иоанн и Иешуа охраняются тщательнее всех — как знающие больше всех. Причем Петр для себя самого никаких поблажек не делает он такой же объект охраны, как и все остальные. Установленный порядок соблюдается беспрекословно.

Хотя и много показухи. В чистейшем виде.

А без нее — никак. Показуха, вернее, демонстрация силы и надежности охранной службы — это едва ли не половина успеха. Звездочки, зажигающиеся по ночам, должны видеть и передавать своим хозяевам, что тут, в Храме, все серьезно и не по-детски. Не в игрушки люди играют, а делами занимаются. Какими? Неведомо. Экранирование мешает. Но с виду все очень круто. Вот и ломают головы таинственные соглядатаи, изобретают способы разузнать секреты Храма. Но все уже давным-давно изобретено: раз техника пасует, значит, в дело должны вступить люди. Человеческий фактор незаменим в любом времени. Вот и засылают шпионов. Да сколько! Петр даже и не думал, что скромная страна Храм может привлечь к себе такое плотное внимание спецслужб. Нет, предполагал, конечно, готовился даже, но, оказывается, недооценивал степень заинтересованности разнообразных разведок в получении информации из Храма. Шутка ли-из полумиллиона жителей-прихожан почти пятьсот — агенты! Ребятки Петра недоумевают: как их шеф может безошибочно выделить из группы людей одного, который после проверки и обыска оказывается совсем не тем, за кого себя выдает? Мистер Оруэлл профессиональных секретов, естественно, не раскрывает, отговариваясь тем, что интуиция — это едва ли не самое важное качество контрразведчика. Не станет же он, в самом деле, объяснять простым и не очень бойцам, что умеет сканировать мысли людей и выявлять среди общего эмофона те важные крупицы, которые и выдают в человеке засланца.

Очень все это не нравилось Иешуа, не того он хотел от своей фаны Храм. Наблюдатели, шпионы, охрана… Какая охрана была в Галилее?.. Петр, Иоанн, Симон… «Время было иным», — убеждал Петр. Иешуа соглашался, но как-то тоскливо. Говорил: «Мы бюрократизируемся и высыхаем. Горько мне…» Первое это Петру Понятно, с этим он соглашался. Но «высыхаем»?.. А Иешуа не объяс-нял. Он многое теперь не объяснял, хранил в себе, стараясь не ескивать эмоции, берег близких. Но не Петра же! Петр все и без выплескиваний чувствовал: Иешуа далеко не всегда закрывался от друга. А тот и жалел, и утешал ненавязчиво и не впрямь изменить ничего не мог: не в Галилее, время и впрямь иное.

Кстати, Иешуа и сам иной раз свой вклад в это «иное» вносит. Бросит иной раз как-нибудь невзначай:

— Шпионов у нас прибавилось…

Петр напрягается:

— Кто? Где? Почему не знаю? А тот ему хладнокровно:

— Утро, второй этаж, аппаратная, девушка в синей кофте.!

Девушку берут на контроль, приставляют к ней наружку, пока она отсутствует в здании, по-тихому обыскивают комнату, находят всякую банальную ерунду: спецаппаратуру, записи подслушанных разговоров, планы Храма, космические снимки и прочие тра-ля-ля… И — большой привет.

Кстати, с той девушкой некрасиво вышло… Профессионалка оказалась настоящая, но только нервная слишком. Наружку вычислила, следы обыска тоже нашла, а тут еще Петр с ней поговорить решил, записку с нарочным прислал. Ну, она и поняла, что ее раскрыли, сейчас информацию вытягивать начнут. Не исключено — пытки, не исключено — «инъекции правды», позор, позор… Короче, взяла, да и суицид учинила… Некрасиво.

Петр тогда разнос своим церберам устроил мощный. Школа разносов — школа Дэниса, его бывшего шефа, мастера вольной борьбы с проштрафившимися подчиненными… А в итоге ценно указал работать аккуратней, а то, понимаешь, желторотые пигалицы уже распознают слежку за собой, что же будет с серьезными агентами?

Церберы вняли. И то легко понять: плохих Петр у себя не держал.

Контрразведчик Оруэлл не всех агентов раскалывал с треском. За некоторыми порой было даже очень интересно наблюдать. Все равно никакой важной информации они надыбать не смогут, а стараться будут изо всех своих шпионьих сил. Пусть барахтаются, а мы посмотрим. Вот он ходит, высматривает чего-то, записывает на кристальчики, снимает микрокамерой. Потом разворачивает на ладони передатчик и… А-а! Не работает? Какая жалость! Частота-то заглушена помехами. Ай-ай-ай… Ну да ничего, на резервной частоте попробуй передать в свой Центр, что ты тут разведал. Тоже не получается? Так оно и понятно: мы же глушим твои частоты, дружок. И смотрим на твою растерянную физиономию, и веселит на нас сверх всякой меры. Так и не узнают твои боссы, что сегодня давали на завтрак в Храме, какой был стул у начбеза Оруэлла, что пел себе под нос мистер Иоанн, бреясь в ванной поутру. Останутся без стратегически важной информации. А все потому, что хранить свои секреты нужно тщательнее. Как их Храм бережет. Пока ты внимал проповедям Машиаха, аккуратные работники Службы безопасности развинтили твою машинерию, изучили досконально, а потом свинтили назад. Так что ты нас ничем не удивишь. Живи и слушай проповеди, может, шпионить охота пропадет.

Игра. Детство. Хотя и жестокое. Впрочем, детство чаще всего — жестоко.

Но так бывало не всегда.

Особо активных шпиков служба Петра отлавливает с поличным где-нибудь в запретной для простых смертных зоне, где и впрямь есть чего скрывать, обыскивает, вытряхивает из них целый радиозавод микроаппаратуры, подвергает допросу, легкому, нефорсированному, без пыток и «инъекций правды», — зачем бедная девушка самоубилась? — и ничего, как правило, не дознавшись, высылает за пределы. Со словами типа: «Сам не суйся и друзьям своим закажи!»

Но суются, конечно. Как не соваться. Коли есть секреты, то есть и те, кому эти секреты охота узнать во что бы то ни стало. Даже если и не особо нужно.

Однажды Петр обнаружил среди вновь прибывших в Храм жителей одно знакомое лицо — виданное как-то мельком в приемной Дэниса. Человек, работавший во времена Петра в отделе безопасности Службы Времени, теперь приехал в Храм под видом добропорядочного прихожанина. А может, он таковым нынче и является?.. Петр тогда крепко задумался: наконец-то дождались наиболее заинтересованных! Но по всем законам конспирации агент, засветивший свое лицо в таких кругах, как высшие эшелоны Службы, не должен был отряжаться на подобное задание. В ведомстве Дэниса во всех сферах его интересов работали только профессионалы, которые знают свое дело куда как туго. Может, не уж и интересуются они новой страной, а просто решили отбить номер, раз все его вовсю отбывают, вот и послали кого no-свободнее, кто первым под руку подвернулся, а он и рад в шпионов поиграть. Тем более откуда им знать, что в Храме имеется некто, кто тоже бывал вхож в самый главный кабинет самого таинственного учреждения на свете. Вроде бы узнавать в лицо этого парня здесь некому… Так? Или не так? Или это подстава? То есть кому-то очень надо, чтобы означенный некто — коли он и вправду есть — подумал про Службу с пренебрежением, расслабился, чем-либо выдал свое существование… Вот главное: чем-нибудь выдад!

Опять-таки детская игра: «вымани тигра»…

Ну да ладно, жизнь покажет, а пока работать надо. Приставили к «прихожанину» наружное наблюдение, установили «жучков» в его комнате. Легенду заодно проверили — здесь службист оказался чист кристально: биография прослеживается до самого детства, родственники имеются, есть доказательства того, что данный товарищ ранее трудился на поприще конструирования каких-то там топливопроводов для авиации. Не подкопаешься, в общем. У Петра даже сопливые сомнения возникли: ну, может, просто похожий человек, может, это и не агент никакой, а честный инженер, бросивший любимую работу ради светлой идеи… Но это быстро развеялось, когда, сканируя эмо-фон интересующего субъекта, Петр отчетливо выделил имя — «Дэнис». Совпадения исключались. Тем более слежка выявила нездоровый интерес «инженера» к разного рода вспомогательным помещениям строений Храма, куда можно было заходить только персоналу. Несколько раз «ошибаясь дверью», он забредал то в компьютерный центр, то в главный энергоблок, но всякий раз натыкался на неулыбчивых охранников, которые вежливо провожали заблудившегося наружу и акцентировали его внимание на табличках «посторонним вход воспрещен». За откровенно грубой работой агента Петр тогда не разглядел хитрый умысел Службы. «Вымани тигра» — да, наверно. Но кого считать тигром?

Время показало, что не Петра.

Через месяц агент собрался уезжать. Обычная для Храма практика: прихожанин пожил, послушал проповеди, понял, что все это — не его, и решил отбыть. Это нормально. Из сотни приезжающих надолго остаются только восемь-десять человек. И так процент высок… «Инженер» сложил манатки, попрощался с соседями и отправился на автобусе Храма в аэропорт Киншасы. Подозрительное дело — кроме бездельных шатаний по Храму и периодических заходов «не туда», этот агент не пытался ничего снимать, записывать, ничего никому не передавал по СВЧ-связи. Даже почту не отправлял. В номере, где он жил, сотрудники Службы безопасности мистера Оруэлла не нашли никаких технических приспособлений которые обычно возят с собой труженики плаща и кинжала. Ну на нет и суда нет. «Жучки» сняли, наружка проводила клиента до трапа, лжет взлетел — прощай «инженер», удачи тебе в работе.

Все бы ничего, но Петру не давала покоя та шальная мыслишка подслушанная в мозгу у «инженера». Четкое имя «Дэнис», сопровождавшееся ясным зрительным образом. Простые инженеры с Дэнисом знакомы не бывают и в кабинете у него не сшиваются.

Новую партию паломников-прихожан мистер Оруэлл осматривал тщательнейшим образом. С каждым лично познакомился, ответил на вопросы, разумеется, на те, на которые счел возможным ответить, разъяснил всем правила поведения в Храме, рассказал, куда ходить можно, а куда нельзя. Провел инструктаж, одним словом. Во избежание.

Попутно, пока шеф знакомился, по компьютеру проверялась биография каждого из прибывших — когда родился, где жил, с кем работал и так далее. Подозрительных зацепок не нашлось. Более того, все новенькие вели себя чудо как примерно, куда не ведено — носа не совали, о чем не надо, не спрашивали, не иначе внушение начбеза действовало. Но было уже, было имя — Дэнис. А Петр отлично знал, что оно так просто ни в чьей памяти не всплывает.

— Внимание не ослаблять! Наружку не снимать! — Петр отдавал приказы уставшим наблюдать за прилежными прихожанами охранникам.

— Так точно, — уныло отвечали ему охранники и усаживались за экраны.

Однажды вечером был нарушен периметр. Сигнал поступил из северного сектора и был коротким. Можно было бы подумать, что это какой-то глупый зверь по нечаянности попал в зону наблюдения охранной автоматики, но в таком случае этот зверь должен быть абсолютно глухим. Предусмотрительные проектировщики, разрабатывавшие систему охраны периметра, учли местные особенности и понатыкали через равные промежутки ультразвуковые излучатели, призванные отпугивать праздношатающееся зверье. Работают эти штуки на редкость эффективно, еще ни разу ближе трехсот метров от периметра никто не видел ни одного животного. А тут — сигнал тревоги длительностью в три секунды, на мониторе — ничего, тепловисор показывает ровный фон. Может, просто насекомое крупное пролетело? Гигантское какое-нибудь…

Впрочем, зачем гадать, все равно положено выдвигаться группой быстрого реагирования на место получения сигнала, каким бы коротким он ни был.

Выдвинулись. Оценили обстановку. Ничего подозрительного Все как обычно. Неподалеку, примерно метрах в шестистах от периметра, — палаточный лагерь, таких вокруг Храма много, в них живут всякие разночинцы, периодически пикетирующие Храм. Беззлобные кришнаиты, нахальные гринписовцы, вечно чем-то недовольное местное население. В лагере, видимо, был какой-то праздник — играла музыка, горели костры, плясали люди. Не иначе кто-то бутылку швырнул через забор — вот и вся тревога. Ох, бойцы, бойцы, сетовал потом на группу немедленного реагирования Петр, вам бы посмышленее быть да поответственнее, можно было бы стольких неприятностей избежать… Но в тот вечер Петр лег спать рано и ничего не знал.

Узнал только наутро, прочитав стандартный отчет о происшедшем за смену. Так, мол, и так, во столько-то был сигнал, во столько-то выдвинулись, не обнаружили, вернулись. Предположительно — ложное срабатывание от пролета крупного насекомого или неопасного предмета, брошенного неизвестным. Число, подпись.

— Нашли?

— Что? — Невыспавшийся охранник, которого Петр поднял с лостели сразу после прочтения отчета, соображал туго.

— Что, что! Предмет этот неопасный нашли или нет?

— Какой предмет?

Тихо, Петр, не бушуй, держи себя в руках, он просто еще спит, до него все с трудом доходит.

— Вот отчет. Ты писал?

— Так точно. Я.

— Вот написано: «неопасный предмет, брошенный через забор неизвестным». Я спрашиваю: вы нашли этот предмет? Или крупное насекомое?

— Никак нет, сэр.

— А искали?

Охранник даже через пелену сна понял, что ему сейчас придется признаться в собственном разгильдяйстве и лени. Тихо произнес:

— Никак нет.

— Объясняйся. — Петр уселся поудобнее, приготовился выслушивать лепет бойца.

— Ну, там лагерь этих… хиппи. Они праздновали чего-то. Ну и метнули, видать, бутылку или что еще там…

— Или гранату, — съязвил Петр. Охранник сарказма не понял:

— Не, граната бы взорвалась… Да и увидели бы мы гранатометчика, если что. Система-то следит…

Охранник имел в виду, что сигнал тревоги прозвучал бы обязательно, приблизься к периметру кто-либо с оружием. Это тоже отслеживалось.

— А кто кинул-то? — Петр продолжал задавать простые вопросы.

— Не могу знать, сэр.

— А видеозапись вы не догадались посмотреть? Охранник молчал. Не догадались.

— Ну, пойдем посмотрим. — Петр встал со стула, приглашая бойца пройти с ним.

Нет, это бывает жестоко — лишать человека законного сна.

Потревоженный сектор просматривался отовсюду. Три камеры, плюс тепловизоры, плюс съемка со спутника. Идеальная по качеству картинка со всех ракурсов. И ничего. Почти. То есть никаких бутылок, естественно, никто не кидал. И даже не приближался к периметру, если не считать отошедшего до ветру качавшегося пьяного хиппи, который проковылял от своего лагеря почти триста метров в сторону периметра, пока не решил, что здесь ему таки комфортно облегчиться.

Но кое-что все-таки было… Много раз просмотрев запись тех трех секунд, что звучал тревожный зуммер, Петр и все, кто был возле мониторов, включая зевающего охранника, увидели, что над забором что-то блеснуло. Так могла блеснуть большая стрекоза, попавшая в луч прожектора, но на нее не среагировала бы автоматика. Посидели, покрутили запись, поломали головы, да так ничего и не решили. Охраннику — выговор за халатноеотношение к службе, новой смене внушение, чтобы не было халатного отношения. Вроде все.

Ан нет, оказывается, не все.

Умение Мастера Петра предчувствовать опасность никуда не делось, хотя и притупилось за десять лет бездействия — а как же иначе, все мы люди, все человеки, подвержены старению и утрате былой живости восприятия. Но сейчас Петр отчетливо ощущая тошнотный болотный запах чего-то очень неприятного, собираю щегося произойти совсем скоро. Запах опасности.

Вечером того дня в Открытом Соборе Храма — большом амфитеатре, вмещающем до сорока тысяч человек разом, Иещуа читал проповедь. Мероприятие регулярное и даже в чем-то рядовое. Многократно усиленный голос Машиаха носился по трибунам, сея среди зрителей-слушателей, как обычно, только разумное, доброе и вечное. Петр давно уже не уделял проповедям Иешуа столько чисто библейского внимания, сколько бывало раньше там, в Иудее. Работа отвлекает. Но Иешуа на отсутствие аудитории жаловаться не мог — каждый вечер амфитеатр был полон. Для не могущих прийти в Собор были организованы трансляции: в каждой комнате, где жили прихожане, имелся репродуктор, который Петр по старой привычке называл «брехунком» или «матюгальником».

Сегодня, как и всегда, Петр стоял «за кулисами» по левую руку от Иешуа, контролировал обстановку. Ощущение болота не исчезало, но и не усиливалось опасность затаилась, ждет минуты, когда Петр расслабится, чтобы внезапно напасть… Ну что за чертовщина! Петр мотнул головой, чтобы скинуть с себя наваждение, выпустил нечаянно чуть более сильный, чем обычно, мысленный импульс — короткое ругательство. Иешуа, стоящий на сцене, на секунду прервался, взглянул на Петра:

«…Ты чувствуешь?»

«Да, блин, то-то и оно, что чувствую!»

Иешуа не стал продолжать безмолвный и не особо содержательный диалог, вернулся к своей проповеди, заговорил со ждущими и слушающими людьми. Ему ощущение опасности куда менее важно, чем работа. Петр осекся: уж слишком нехило называть деятельность Иисуса Христа на Земле — работой. Кощунствуете, батенька…

В ухе запищала капелька переговорника:

— Первый, как слышно? Первый! — Это был голос начальника сегодняшней смены охраны Васи Крупникова.

Они что там, с ума посходили? Когда это связь отказывала?

— Слышу, естественно. Вы чего?

— Да у нас тут сбои в связи какие-то. Похоже, что на одной наших частот кто-то еще работает, совсем близко. Не могу cвязаться с Шестым и Восьмым. Помехи.

Этого еще не хватало! Извне сигнал-помеха прийти не мог, периметр не позволил бы. Значит, на территории Храма кто-то неким устройством, работающим на той же частоте, что и переговорные устройства службы охраны Храма. И не просто работающим, но и глушащим работу «родных» средств связи. Очень интересно. Сразу возникает уйма примитивных, но интересных вопросов: кто? с какой целью? что у него или нее за передатчик? как он — или она — сюда попал? И наконец: опять шпион? Петр только и сказал:

— Вы проверяете?

— Проверяем, — отозвался Вася.

И сигнал исчез. Совсем. Будто в ухе Петра не высокотехнологичное средство связи, а простая горошина, невесть зачем попавшая в орган слуха.

— База! База! Слышите меня?

Молчание.

А вот это уже ЧП. Служба охраны остается без координатора. А если принять во внимание, что Вася жаловался на отсутствие связи с другими охранниками, то можно легко предположить, что по всей службе связь отсутствует. Общаться друг с другом на расстоянии теперь могут только три человека во всем Храме — Петр, Иешуа и Иоанн. Им радиосвязь ни к чему.

Вкус болота во рту стал нестерпимым. Ощутимо тянуло блеванугь. Петр занервничал. Даже Иешуа позволил себе волноваться, это неплохо ощущалось Петром. Стоящий в противоположной «кулисе»-двери Иоанн тоже весь напрягся, не понимая, что происходит.

Через боковые проходы Петр вышел в амфитеатр, в зрительскую его часть, встал у стены, принялся поквадратно сканировать зал, сжимая площадь квадратов. Как в игре «горячо-холодно». От антарктически «холодно» — через «теплее-теплее» — к «горячо» и, наконец, к «жарко»: вон тот, в дальнем конце, на двадцатом ряду… Что у него в руках?

Замеченный Петром человек явно нервничал, хоть и не выказывал никаких особых признаков этого. На коленях у него лежал какой-то предмет, вот только какой — Петр понять не мог. Человек периодически прикасался пальцами к означенному предмету, как будто нажимал на кнопки.

«Вань, с твоей стороны, в двадцатом ряду…»

Петр попытался сориентировать Иоанна, чтобы тот проверил подозрительного человека. Петр не смог бы подобраться к тому незаметно.

«Вижу. Иду».

Иоанн все схватывает на лету.

Сейчас он пройдет по коридору наверх и выйдет аккурат у двад, цатого ряда, там и дверка рядом. Интересно, а не поэтому ли тот мужичок с непонятной штуковиной в руках расположился именно в этом месте, возле двери? Если что, ему эвакуироваться будет проще простого.

Дальше события развивались крайне стремительно.

В стене напротив двадцатого ряда открылась дверь, в ней показался Иоанн. Его от подозрительного человека отделяло двадцать метров. В ту же самую секунду непонятный предмет как paкета стартовал с колен своего хозяина и, оставляя за собой дымнь след, полетел к сцене, где стоял Иешуа. Публика только охнула упав на сцену, эта штуковина издала слабый хлопок и стала извлекать из себя какой-то розовый газ. Причем довольно активно. Несмотря на гулявший по амфитеатру ветерок, газ не улетучивался, а, наоборот, стелился понизу, прибавляя в объеме. Все произошло за секунды, но их Петру хватило, чтобы понять произошедшее. Маленькая ракета, снаряженная контейнером с газом парализующего действия такие используют многие современные экстремистские группировки, — способна за пару минут, пока распространяется ее содержимое, зафиксировать в бессознательном, естественно, состоянии большое количество народа. С обездвиженными людьми потом можно делать все, что заблагорассудится, — до приезда полиции, если она вообще приедет.

Но в данном случае помощи ждать неоткуда — газ распространяется, вокруг облака довольно бессмысленно бегают бойцы службы охраны — пока еще бегают, а кое-кто из зрителей — ближние к ракете ряды — уже кашляет, вот-вот в обморок грохнется… Дестабилизированная обстановка в чистом виде. Петр мельком взглянул на того мужичка в двадцатом ряду, но его на кресле уже не было, он лежал в проходе, распластанный под массой держащего его Иоанна.

Розовое облако все увеличивалось в размерах. Оно поглоти Иешуа, всю сцену и первые ряды. Люди с верхних рядов спешно эвакуировались под четкой координацией нескольких охранник правильно оценивших ситуацию. Петр, сдерживая дыхание, рванулся туда, где, по его разумению, должен лежать Иешуа без сознания:

«Иешуа без сознания? Ха! Нонсенс!»

Мысленный импульс Машиаха был бодрым и даже где-то радостным. Петру сразу стало легче.

— Иешуа! Ты где? — Размахивая руками в плотном облаке газа, Петр неразумно Тратил дыхание на крик.

«Не кричи. И не маши руками как мельница. Я собираю, а ты разгоняешь!»

Собирает? Что он собирает? Выбравшись на чистый воздух, чтобы вздохнуть, Петр обернулся и увидел, что облако перестало распространяться, хотя газовый патрон еще шипел. Напротив, бесформенная еще несколько секунд розовая масса стала обретать некие правильные очертания. Облако газа превращалось в шар! Через полминуты на свет божий из шара появился Иешуа.

— Ну как? — спросил мрачно.

Петр даже не знал что ответить. Перед ним висел в воздухе, переливаясь всеми оттенками розового, нехилых размеров, метров пятнадцати в диаметре, шар, состоящий из газа. Газа, собранного волей Иешуа в правильную или почти правильную геометрическую фигуру, чего быть физически не может. Ну не имеет газ собственной формы! Об этом еще в школе все узнают.

— Значит, имеет. — Иешуа, как всегда, подслушивал.

— И куда его теперь? — глупо спросил Петр, как-то поотвыкший от чудес Машиаха.

— Бедная-бедная экология, — вздохнул Иешуа и вытянул руку. Колышущийся шар, повинуясь воле Машиаха, поднялся над сценой, выше, выше, над амфитеатром… Он поднимался вверх, пока не стал совсем незаметным на фоне вечернего неба.

— Там его раздует, и все, — прокомментировал Машиах полет шара, глядя вверх. — Жаль, проповедь сорвана. Добавление в духе Иешуа. Хотя мгновением позже он еще добавил:

— Что-то мы не то делаем, Кифа. Плохо…

После исчезновения ядовитого розового газа шарообразной формы в Храме произошло еще несколько событий. Зафиксированный Иоанном диверсант был посажен в одно из тех самых экранированных помещений, предусмотрительно никем не занятое, как раз для таких случаев. Чтобы исключить самоубийство заключенного, стены камеры были обиты мягким, пружинящим материалом, а одежда изымалась.

— Посидишь голым до утра, а там разберемся! — сказал Иоанн тоном заправского тюремщика, закрывая дверь в камеру.

На командном пункте службы охраны тоже было суетно. Как же так чрезвычайное происшествие, а связи нет! Связь, естественно, появилась, как только у пойманного мужичка отобрали настроенную на соответствующую частоту простенькую, но мощную глушилку.

Самое любопытное выяснилось еще позже, когда просматривали запись спутниковой съемки северного сектора. Оказывается, как раз в то время, когда в амфитеатре Храма разворачивались физико-химические события, лагерь хиппи, отмечавший накануне какой-то свой хипповский праздник, превратился в базу террористов. Хиппари переоделись в черные комбинезоны, вооружились, приготовили противогазы и подошли вплотную к периметру, ожидая, когда сообщник, находящийся на территории Храма, отключит систему охраны, не подпускающую к забору никого, кто несет оружие. Но контрольное время истекло, а защита периметра так и не отключилась. Значит, операция не удалась. Провал агента заставил их по-быстрому свернуться и отбыть в неизвестном направлении.

Теперь — после драки, как говорится, — план их был до омерзения ясен. До омерзения от собственной тупоголовости: ясное да не заметить! Под видом прихожанина в Храм проникает «свой» человек, осматривается пару дней, собирает необходимую информацию, а потом дает указание ожидающим в безобидном лагере сообщникам относительно вида оружия и времени его применения. Стрелковое и лазерное вооружение, а также взрывчатка исключались, а вот мини-ракету с газом автоматика периметра не распознала как оружие и спокойно дала перекинуть через забор. Руководствуясь сведениями, полученными от предшественника, который показался Петру таким подозрительным «инженером», внедренный агент решает, как и когда удобнее всего учинить террористический акт, проводит его в жизнь, а потом… Вот здесь план диверсии дает сбой: дальше предполагалось, прикрываясь паникой и суматохой, проникнуть на командный пункт службы охраны Храма, обезвредить личный состав тем же самым газом и отключить защиту периметра. Ждущая снаружи группа взрывает часть забора, проникает в Храм, ориентируясь по наводкам агента, находит бездыханного, но вполне живого Иешуа и уносит его через ту же дыру, через которую они проникли внутрь.

Очень стройно. Но разработчики плана не учли уникальных способностей Иешуа, на чем и погорели. А как их учесть, когда заранее неизвестно, какой из законов физики он опровергнет в следующий раз?

Все это было выяснено позже, на допросе. Диверсант выложил все как на духу, кроме одного — кто заказал операцию. В методах допроса мистера Оруэлла не значились ни пытки, ни изнурение голодом, поэтому преодолевать молчаливое сопротивление допрашиваемого никто не стал. Не хочешь — не говори. С ним попрощались и передали в руки конголезского правосудия. Нгамба пообещал, что его будут судить как террориста, а к ним в Конго отношение суровое. Сканируя напоследок эмо-фон уходящего в наручниках и под конвоем человека, Петр вновь отчетливо уловил одно знакомое имя…

Дэнис.

И опять вопрос: случайно ли в башках то шпиона-комика, то шпиона-злодея, защищенных от любого серьезного дознания — даже от пыток и инъекций, считал Петр! — всплывает это до боли родное имя? Ну, ошибся Мастер, тигром, которого хотели выманить, оказался Иешуа, в Службе по-прежнему не ведали о вернувшемся в свое время Петре. Но так ли уж и не ведали? Для кого оно, дважды повторенное, Дэнис?..

Холодно-холодно, горячо-горячо…

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 3

КОНГО, КИНШАСА, 2159 год от Р.Х., месяц октябрь

Сегодня должна прибыть новая группа прихожан. Мистер Оруэлл и несколько парней из охраны, скучая, сидели на лавочке в сквере, разбитом возле главных ворот Храма, и ждали автобус из аэропорта. Шла вялая беседа.

— Чего-то опаздывают, — произнес один из охранников, утирая пот, — уже полчаса как должны быть.

— Приедут, никуда не денутся, — ответил другой.

— Едут, — сказал Петр.

Он слышал то, что охранники услышать не могли, — шум приближающихся автобусов за несколько километров от Храма.

Бойцы переглянулись, в очередной раз констатировав озадачивающую проницательность шефа, но смолчали здраво — раз мистер Оруэлл говорит, значит, так оно и есть. Он хоть и хороший человек, шеф, но какой-то слишком крутой: вот, к примеру, чувствует то, что никто не может. Но ведь и не ошибается. А бойцам — что! Лишь бы человек был хороший…

Через пяток минут автобусы затормозили у ворот. Короткие формальности на КПП, и машины въезжают на площадь, где уже стоят встречающие. Мистер Оруэлл со товарищи.

Иешуа, Иоанн и Петр еще в самом начале своего бытия в Конго обдумывали, как лучше встречать приезжающих — с помпой и пафосом, с объятиями самого Иешуа, с символическим крещением и так далее, или по-простому: здрасьте, проходите, вот ваша комната. Остановились на усредненном варианте — начальник охраны плюс, для веса, еще несколько человек серьезного вида. Гостей размещают, дают отдохнуть с дороги, а вечером Иешуа встречается с ними лично в своей резиденции. Пока восторженные люди наслаждаются общением со своим долгожданным Мессией, служба охраны проверяет по компьютеру личности каждого из прибывших. Хорошие отношения мистера Орузлла с главами некоторых довольно мощных спецслужб позволяют устраивать доскональные проверки: вплоть до того, в каком положении находился интересуемый человек в утробе матери, еще будучи зародышем. Вот этого-то, конечно, не требовалось, лишь бы родился и вырос порядочной личностью, но в досье таких данных, к сожалению, не имелось. Нестыковки и расхождения в данных, если таковые обнаруживаются, немедленно влекут за собой повторные, еще более тщательные проверки. Раз прокол, два прокол, того и глядишь — раскололи нехорошего агента. Сколько таких «нехороших» приехало в Храм сегодня — предстояло еще узнать.

Автобусы с пыхтением затормозили, открыли двери, и на Храмовую землю начали выходить с любопытством оглядывающиеся и переговаривающиеся люди. Один из охранников привычно отгараба-нил приветственный текст: мол, здравствуйте, просим не расходиться, сейчас вас проводят в корпуса, проведут регистрацию, а это, знакомьтесь, мистер Оруэлл, начальник Службы безопасности…

Мистер Оруэлл обычно выходит на первый план, здоровается с каждым за руку, — тут ему не позавидуешь! — произносит краткую вводную по правилам поведения в Храме, и впредь его больше никто не видит. Ну разве что случайно можно столкнуться с ним, прогуливаясь возле административных корпусов. Но сегодня…

Когда автобусы еще только подъезжали, Петр увидел в окне одного из них знакомое лицо. Думал — показалось. Нахлынули обычные занудные мысли: стареешь, брат, мерещится тебе уже всякое… Но нет, не показалось. Черт побери, неужели она?

В выбирающейся из автобуса бодрой бабульке со спортивной сумкой в одной руке, с небольшой переносной клеткой для кошек в другой и с рюкзаком за плечами — надолго приехала, видно, — Пётр однозначно признал историка Службы Времени, доктора психологии и вообще чудесную мудрую женщину Клэр Роджерс. И сейчас, когда она стояла в одной шеренге с другими приехавшими, Петр беззастенчиво пялился на нее, и сомнения отходили все дальше — да, это точно она.

Когда же я ее видел-то в последний раз? — прикидывал он. — Лет пятнадцать назад, не меньше. В голове крутилось уж совсем неокиданное: подруга дней моих суровых, голубка дряхлая моя. При всей бредовости аналогий, это было именно так. Клэр была для Петpa в Службе как добрая и всезнающая няня: именно к ней он всегда спешил, когда возвращался из первого века в двадцать второй, к общению с ней, со всезнающей, рвался — все всегда объяснит, все рассудит, «юношеский» пыл опять же поумерит. Он, Петр, впервые попал в первый век, а Клэр черт-те сколько лет жила в нем. И пусть Петр попал в него реально, жителем, а Клэр блистательно знала это время как один из лучших по нему специалистов-историков, у них было одно общее — любовь к этому времени.

Но зачем она здесь? Очередная выдумка извращенца Дэниса — заслать старушку в Храм в качестве шпиона, или добровольное паломничество по причине любви к Иешуа как к исторической личности? Скорее второе, нежели первое. Уж кого-кого, а Клэр в роли шпионки Петр никак не мог себе представить. Шпионство — это не только профессия, но и характер. Весьма специфический, хотя Петр относился к данной профессии с уважением. А Клэр — насколько он узнал и понял ее — годным для профессии характером не обладала.

— Мистер Оруэлл!

Петр очнулся — к нему обращался помощник.

— Да?

— Вы будете инструктировать новоприбывших? — Молодец парень, в проницательности не откажешь — видит, что шеф думает совсем о другом.

— Пожалуй, нет, Гарри. Справишься сам?

Гарри кивнул. Он справится. Чего тут не справиться? А Петру надо подумать. Много и о разном. Во-первых, разобраться и усмирить нахлынувшие сентиментальные воспоминания — они не способствуют собранности и хладнокровию, во-вторых, понять, выходить на контакт с Клэр или нет. И если выходить, то зачем, а главное — как? Как мистер Оруэлл? Вряд ли старушка оценит интерес к ней незнакомого безопасника. Коли и вправду шпионка — насторожится, испугается. Коли нет — не станет искренне и открыто общаться: она, помнится, не любила людей сыска, она и Службу-то не слишком жаловала, поскольку в ее основе был именно сыск… Раскрываться? Опасно. Ладно, время покажет, что тут к чему. Надо подождать, приглядеться, а там, глядишь, и понятно станет, как действовать.

На следующий день, за завтраком, который, по традиции, Учитель и приближенные проводят вместе, Иешуа рассказал всем о женщине, с которой он вчера познакомился:

— Она из тех, что только что прибыли, из новых. Но у меня такое ощущение, будто я ее всю жизнь знаю. Это странно, но она говорит такие вещи, которые, кроме меня, никто знать не может.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, о ком говорит Иешуа. Петр весь напрягся:

— Интересно, какие такие вещи?

— Разные. — Иешуа — мастер уклончивого ответа. — Важно то, что эта женщина, Клэр, исключительно добрый человек. Я это почувствовал сразу. От нее прямо-таки веет редкой в сегодняшнем мире добротой. Я познакомлю ее с вами, вы поймете меня… Таких… — голосом подчеркнул слово, — здесь еще не появлялось.

Вот уж спасибо, подумал Петр, а то мы с тетей Клэр не знакомы…

«А что, знакомы?» — Вопросительный взгляд Иешуа.

«И еще как!» — Петр повел бровями.

«Как?»

«Расскажу. Не при всех».

Иешуа умел ловить людей на слове. После завтрака он позвал Петра к себе и, указав на диван, произнес:

— Рассказывай.

Петр вздохнул, за минуту собрался с мыслями и начал:

— Клэр Роджерс, бывший штатный историк Службы Времени… Он рассказал Иешуа почти все — и то, как он, Петр, каждый раз, возвращаясь из броска, во время активной стадии проекта «Мессия», бегал к Клэр за подсказками, и то, как она порой в открытую противостояла Дэнису на нередких собраниях по тому же проекту «Мессия», за что очень скоро попала в немилость, а затем была уволена ну не любил Дэнис, когда ему перечили, пусть даже и действительно толковые, знающие люди… Рассказывая, Петр старательно избегал даже намеков на упоминание о пси-хо-матрице — это знание упрятано за семью замками в самом темном чулане подсознания, туда Иешуа вход воспрещен. А Клэр о нем знала, да забыла. Заставили забыть.

Машиах, выслушав рассказ, задал, по мнению Петра, единственно правильный вопрос:

— Как ты думаешь, зачем она здесь?

— Ну-у, у меня есть два варианта ответа… — начал было Петр.

— Один из них неверный, могу сразу сказать. Даже если ее кто-то и прислал сюда, то это, в сущности, не важно, потому что она хочет здесь быть. Я чувствую наверняка. А остальное — это уже ваша работа, мистер Оруэлл. Проверьте ее своими сволочными спецсредствами, можете даже слежку установить… — Иешуа замолчал, покрутил в руках большой и корявый деревянный карандаш — подарок Нгамбы, постукал им по столу, подумал: — Но могу утверждать совершенно определенно: она не шпион. Пусть не по форме, но по духу — точно. Не была им и не будет. И страшно жаль, что таких, как она, среди наших прихожан или жителей — кот наплакал. Было бы больше — стало бы легче. Много легче.

— Всем? — спросил Петр.

— Всем, — согласился Иешуа. — Но, главное, мне.

И то хорошо. Хотелось верить. А вот то, что он опять прямо подчеркивает: «нелегко мне» — это скверный симптом. Что-то часто он стал повторяться. Как там говорится: врачу да исцелися сам… Значит, не может…

Весь день Петр провел в раздумьях — как пообщаться с Клэр, выяснить цель ее приезда и при этом не раскрыть своего истинного лица. Да и не столько собственно цель интересовала Петра, сколько сама Клэр. Будь честным сам к себе, Петр, ты ведь по ней соскучился. Эта милая женщина, одна из тех немногих, с кем случилось в жизни Петру общаться по-человечески в самом широком смысле этого слова. Без актерствования, без непрерывных, самим собой не улавливаемых перевоплощений, без кучи других условий, которые всегда приходится соблюдать, общаясь с людьми в рамках профессии. Особенно в Службе. Да и сама Клэр, хочется верйть, была бы рада снова встретить Петра Анохина. А вот мистер Оруэлл, как уже говорилось, ей вряд ли будет мил и интересен… Ладно, станем тем не менее действовать в рамках отпущенных полномочий: раз ты мистер Оруэлл, так будь им до конца. А милость и интерес оставим для другого случая…

Прошло два дня после того, как миссис Роджерс прибыла Храм. Однажды утром она обнаружила у себя под дверью конвер с печатью канцелярии Храма и заковыристой подписью начальника Службы безопасности. Он приглашал ее к себе в любое удобное для нее время. Клэр не стала откладывать визит.

— Мистер Оруэлл?

— А-а, миссис Роджерс, рад, рад, проходите, садитесь поудобнее… — Петр обернулся, отошел от окна, показал даме на кресло. — Выпить не желаете чего-нибудь?

— Чем могу быть полезна? — Клэр была строга.

— Сущий пустяк, миссис Роджерс… кстати, как вам у нас?

— Премило, спасибо. Иешуа оказался как раз таким, как я и ожидала. И организовано здесь все замечательно. И все-таки…

— Да, конечно, понимаю — вам интересно, зачем вас пригласил к себе злой дядька — начальник Службы безопасности, то есть попросту охраны?

— Вы догадливы.

— Работа такая! — Петр засмеялся своей реплике, поддерживая не самый умный образ рубахи-парня, находящегося на ответственном посту.

Настоящий Петр, конечно, себя бы так не повел.

Клэр вежливо улыбнулась.

— Так вот, миссис Роджерс, не буду скрывать от вас, что наша Служба безопасности проверяет, и причем достаточно тщательно, всех приезжающих в Храм людей. Ну, сами понимаете, во избежание различных неприятностей… Инциденты были, повторения и развития оных не хотелось бы…

— Я понимаю. — Клэр кивнула.

— Вот и славно. Значит, вам не надо объяснять, что мы готовы даже слегка пренебречь этической стороной вопроса ради обеспечения спокойной жизни в Храме. Мы раскапываем всю информацию о приезжающих, какую можем добыть, и даже ту, которую рюди предпочли бы забыть сами. А добыть мы можем довольно много… Вас, естественно, мы тоже… э-э… так сказать, проверили.

— Не сомневаюсь.

Петр внимательно следил за реакцией Клэр на то, что он говорил, женщина слушала абсолютно хладнокровно, не выказывая никаких эмоций. Это казалось интересным: ведь почему-то приехала она сюда с довольно крепкой «легендой», в которой, естественно, ни о какой Службе Времени не упоминалось. Просто историк. Работала в разных институтах, имеет публикации. В данный момент — не у дел. Сама так захотела? Или кто-то посоветовал?

— Так вот, — продолжил Петр, — мы раскопали о вас кое-что… Нечто, слегка идущее вразрез с вашими о себе заявлениями…

— Мистер Оруэлл, я ничего никому не заявляю! А то, что вы раскопали, как вы изволили выразиться, так это ваша работа и ваше личное дело, и меня ни то, ни другое не касается. Я могу идти?

Разозлилась. Закономерно. Какой-то жлоб пытается уличить почтенную даму во лжи, как тут не вспыхнуть? Но ложь-то имеет свое законное место…

— Подождите минутку, миссис Роджерс. Я прошу прощения за бестактный тон, но вы сами понимаете, специфика…

— Ничего я не понимаю! Ровным счетом.

Тут настала очередь Петра, в смысле мистера Оруэлла, закипать;

— Ну, вот что, дама, раз вы не хотите понимать хорошего отношения, то к черту околичности. Буду говорить напрямую. Вы, миссис Клэр Роджерс, человек с безупречными документами и кристальным прошлым, по нашей информации, являетесь сотрудником одной весьма неоднозначной организации, известной как Служба Времени.

Петр сознательно не стал говорить «бывшим сотрудником», чтобы спровоцировать возможные возражения, но ответ Клэр превзошел все ожидания.

— Мистер Оруэлл, вы, полагаю, имеете представление о том, что такое спецслужба, конспирация, легендирование?

— Ясное дело.

— Согласитесь, странно было бы, приезжая, к примеру, на море отдыхать, регистрироваться в гостинице, представляясь действующим сотрудником разведки. Во-первых, кому какое дело, а во-вторых, это ведь может повредить работе во-первых и отдыху — во-вторых. Разве не так?

— Так, но…

Клэр не дала мистеру Оруэллу сказать.

— Так почему вы от меня сразу ждете таких признаний? Разузнали — молодцы. Честь и хвала вам. Отпираться действительно бесполезно: да, я сотрудничаю со Службой Времени. Должность моя не засекречена, я историк и психолог, но это, повторюсь, не та информация, о которой трубят на всех углах. И, естественно, на всякий случай меня, как и любого сотрудника Службы, снабдили «легендой». Это нормальная практика для любой мало-мальски серьезной организации, не мне вам рассказывать. Но мне непонятно, что плохого в том, что я там работаю?

Вот тебе и на! Она там работает снова. Чем же таким, любопытно было бы узнать, она заинтересовала Дэниса, что он ее взял назад?

Мистер Оруэлл дал понять, что напор Клэр его слегка остудил. Он начал говорить мягче:

— В этом абсолютно ничего плохого нет. Работайте на здоровье. Но, видите ли, сама Служба Времени дискредитировала себя в наших глазах одной поистине гнусной выходкой. Мы предотвратили покушение на Иешуа, спланированное и почти претворенное в жизнь целой группой сотрудников Службы Времени или людей, нанятых ею. Это мы знаем достоверно, не сомневайтесь. Именно поэтому каждый человек из вашей конторы воспринимается нами как… как…

Мистер Оруэлл намеренно трудно подбирал термин потактичнее, а Клэр бестактно ему подсказала:

— Как потенциальный диверсант?

— Вряд ли вы, уж поверю своему опыту, годитесь для работы именно диверсанта. Правда, есть и иные функции у тех, кого посылают к нам наши враги. И согласитесь: после акции, которую я упомянул, как нам не относиться к Службе Времени настороженно? Или уж буду прямо: как не считать ее врагом?

— Отчасти верно.

— Ну, вот! — Оруэлл возликовал. — Видите, вы все понимаете. Естественно, в вас шпиона или диверсанта никто не подозревает…

— А зря.

Ничего себе! Еще один ушат холодной воды на голову. Или это она шутит так? Под стать своему маргинальному собеседнику?

— Простите, миссис Роджерс, не понял?

— Зря не подозреваете. Под личиной старушки божьего одуванчика очень легко спрятать хитрую шпионскую натуру. Разве не так? Мистер Оруэлл, еще чуть-чуть, и я разочаруюсь в вас и уверюсь в вашей профнепригодности.

— Ну, не спешите уверяться. Раз уж вы у нас такая прямая, сплеча рубящая, то не премину сообщить: да, мы осуществляем контроль над всеми без исключения прихожанами, даже если они полностью парализованы и никаких подрывных или разведывальных действий физически не могут предпринять. Так что, мисс Роджерс, если вам вздумается бросить в Иешуа гранату, то мы будем пресекать эти попытки, невзирая на пол и возраст. Тяжело быть идиотом.

— Нет, гранату я бросать не буду. Я здесь не затем. И еще тяжелее понимать, что тебя считают идиотом.

— А зачем? — Оруэлл принял игру бабушки-службистки, а Петру было чертовски любопытно: что еще аккуратно уложено в легенду, если это легенда, а не святая правда?

— В первую очередья здесь как прихожанка. В этом можете на сомневаться.

— Да, конечно, все так говорят. А во вторую?

— То есть вам интересно?

— Да, конечно. — Мистер Оруэлл изо всех сил показывает как он старается изо всех сил не раздражаться.

— Я приехала сюда с заданием руководства Службы Времени. Мне следует внедриться в ближайшее окружение Иешуа и попытаться выяснить, кто он такой на самом деле, откуда взялся и чегр хочет. Попытки моих предшественников-диверсантов, которые я кстати, категорически не одобряю, провалились, благодаря усилиям вашей Службы безопасности, и заполучить самого Иешуа моим работодателям не удалось. Вот и послали меня, но не уничтожать и убивать, а слушать и передавать. Вот моя миссия. То есть, говоря птичьим языком разведки, я — обыкновенный шпион с легальным прикрытием.

Оруэлл был ошеломлен. Либо бабушка совсем завралась и сознательно играет на нервах главного безопасника Храма, либо все так и есть, как она говорит. Петр, в отличие от Оруэлла, был куда более настороженным: а если эта безоружная искренность и есть оружие? Два раза услышанное «Дэнис» не оставляло в покое…

Но говорил безопасник:

— И почему вы думаете, что после этих слов я вам позволю здесь оставаться? Допустим, это правда, и в таком случае я должен, в целях безопасности, выслать вас отсюда, пока ничего не случилось. Пока ничего лишнего не утекло за пределы страны Храм к нашим врагам… Вы отдаете себе отчет в том, что говорите, миссис Роджерс? Да за эти слова, даже если это просто неуклюжая шутка, я имею полное моральное право поступить с вами так.

— Наверное, имеете. Но вся закавыка в том, что я не собираюсь делать ничего из того, о чем сказала. Так-то, мистер Оруэлл.

— Откуда я знаю, что вы говорите правду?

— Спросите самого Иешуа. Он-то умеет разбираться в том, кто врет, а кто нет. Служба меня сюда отправила, но это не значит, что я буду на них работать так, как они задумали. Я в Храме не за этим. Мечта всей моей жизни, основа всей моей работы — увидеть Иешуа, стать к нему ближе. Еще недавно такая мечта была фантастичной, сегодня она реальна — вот почему я здесь. И согласитесь, я не стала бы рассказывать вам о том задании, которое мне дало начальство, если бы собиралась его выполнять. Верно? Да и аппаратуры для связи у меня нет. А телефон… Ну, в службе же не настолько наивны, чтобы думать, будто вы не станете прослушивать телефонные переговоры.

— Тогда я совсем ничего не понимаю. Вы с такой легкостью поедаете Службу Времени, совершенно не боясь возмездия… Да что же вы за человек, миссис Роджерс?

— Такой вот человек… Служба Времени и ее непосредственное начальство, между нами говоря, принесли мне столько неприятного, что, как вы выразились, продаю я их не моргнув глазом. Они ведь, кстати, меня уже увольняли однажды…

Вот наконец и знакомая информация.

— Да, увольняли. А потом опять взяли на работу. Дело в том, что тот проект, над которым я трудилась в свое время, как раз был связан с Иешуа и его непосредственной деятельностью. Исходя из этого, мой начальник решил, и, пожалуй, небезосновательно, что я знаю о нем больше всех на этом свете. Или в этом времени, как они еще любят выражаться. И чтобы иметь своего, пусть и совсем бесполезного, но таки своего человека в Храме, меня сюда и направили, предварительно взяв на работу снова. Вот и вся история, мистер Оруэлл. Теперь я штатный сотрудник Службы со всеми привилегиями и бонусами и нахожусь, заметим, за казенный счет в интересующем меня месте. Два зайца одним выстрелом. А возмездие… Знаете, мистер Сыск, в моем возрасте уже многого не боишься. Да и здесь, в Храме, я чувствую себя в полной безопасности. Особенно под вашим зорким приглядом. Тем более я не собираюсь оставлять своего патрона в информационном голоде. Есть такое слово: дезинформация…

Нет слов. Нет ни у Оруэлла, ни у Петра.

Проводив ее, Петр еще долго сидел за столом, тупо глядя перед собой, и прокручивал в памяти всю беседу заново. Какая-то пародия на шпионаж получается. Или Дэнис совсем уже сбрендил, послав пожилого человека в качестве агента в Храм, да еще человека, характер которого он должен знать до мелочей и, кстати, знает, или здесь есть некий замысел, который Петр пока не Разгадал. Очень хотелось бы склониться к первому варианту, как к сулящему наименьшее количество головной боли, хотя и неимоверно фантастичному. Дэнис не такой человек, чтобы сбрендить просто так. Значит — все-таки замысел. Литературный классик, соотечественник Петра, житель возлюбленного Мастером «смутного времени», как-то выразился: нехороший замысел — есть умысел. Иной вопрос: знает ли о том замысле-умысле сама Клэр или действует вслепую, ею ходят, как шахматной пешкой. Пусть проходной, но пешка о своей «проходности» не ведает…

— Петр, она очень положительный человек, уж поверь мне, — убедительным тоном отвечал Иешуа на непонятки Петра, которыми тот поспешил поделиться с другом. — И если чего недоброе задумает, я об этом узнаю первым. А ты вторым. Но она не задумает. Она добра исключительно. И любит меня искренне. И нравится ей здесь. Да не волнуйся ты, я все контролирую.

И это он говорит начальнику Службы безопасности: все под контролем. Позор! Хотя, если по-честному, слова его Петра успокоили. Ладно, поживем — увидим. А пока — рутина, обычная работа: просмотр записей с камер внешнего наблюдения, чтение отчетов сменившихся нарядов охраны и так далее. Руку с пульса снимать никак нельзя. Закон подлости в одной из его форм гласит, что лишь только стоит ослабить бдительность, как этим фактом сразу же воспользуются многочисленные недоброжелатели, неизвестно как, впрочем, о том узнавшие. Это не было придумано Петром, но продиктовано самой жизнью. Петру оставалось только «записывать» под «диктовку». По уверениям Иешуа, ничего неприятного визит Клэр не сулит согласимся, поверим, но неослабное внимание Службы Времени к Храму остается подозрительным и всерьез опасным, тем более когда оно, это внимание, принимает такие извращенные формы, как засылка шпионов-бабушек. Цепочка выстраивается из трех пока звеньев: шпион-идиот, дорогостоящий и по определению провальный проект «массовый терроризм», шпионка-бабушка, честная и искренняя… Не может быть такого, Петр отказывается в это верить, что Служба в лице мудрого пройдохи Дэниса не подозревает о существовании Мастера Петра Анохина в данном времени и данном месте. На месте Дэниса Петр мыслил бы так же. Да и действовал, наверное, тоже. А предположим, Петр как-то обнаруживает себя, маскировка где-то дает сбой, и его вычисляют. Окружают, загоняют в угол, говорят: ага, тать ночной, мы тебя поймали! О'кей, поймали, ну и что? На ковер к Дэнису? Получать выговор? Премии лишат? Бред… Или даже говорить с ним никто не будет, устроят образцово-показательный несчастный случай, и все тут? Нет Мастера Петра? Погиб по нелепости? Поскользнулся, упал, сломал шею? Да нет, скорее всего и второй вариант бредов дремуче… Петр Дэнису живой интересен — вопросов к нему слишком много. Шутка ли? Уязвлено самое самолюбивое самолюбие на Земле: Дэнис обведен вокруг пальца, своим же сотрудником, при помощи своего же оборудования. Отеческое «я тебя кормил, растил, а ты…» при известной несговорчивости нашалившего «сынка» Петра может, конечно, принять крайне неприятную форму силовые методы воздействия на людей в Службе хотя и редко, но применяются. Не в смысле «уничтожить», а в смысле «подчинить полностью», «подавить волю». И специалисты на сей счет там имеются. Другое дело, что такому паранорму, как Петр, бояться нечего — руки еще коротки у вас, дорогая Служба Времени, не дотянетесь до горла Мастера, приобретшего непредставимые вами способности, о чем вы — вот тут Петр уверен стопроцентно! — не догадываетесь даже. Спасибо вашей же Матрице. Но если чисто гипотетически предположить, что Петра все-таки удалось изловить, пред Дэнисовы очи доставить и волю его сломить… смешно, конечно, но давайте такое представим… тогда что? А тогда вот что: Петра, подавленного и морально убитого, использовали бы как приманку для Иешуа, который, несомненно, отправится спасать друга. Опять — и что? Тут бы его и повязали? Смешно. Невозможно. Тогда убили бы? Вот это — запросто. Иешуа хоть и паранорм, каких нет, а все же человек из плоти и крови. А разрушать эту самую плоть и кровь нынче способов не счесть. Ото всех не защитишься. Кстати, метод очень даже в духе Дэниса: нет человека — нет проблемы. Любимая поговорка шефа летучий афоризм двадцатого века, вышеназванного «смутного времени», частенько предшествовал броскам в прошлое незаметных людей — ликвидаторов, чистильщиков, корректоров, чаще Употреблялось — исполнителей, но как их только не называли специалистов по умерщвлению ненужных, мешающих делу людей. Да, было и такое, как говорится: лес рубят — щепки летят, хотя и не отговорка это. Нет оправдания убийству… Впрочем, не отвлекся, моралист. Вот и Иешуа не постеснялись бы замочить. А что еще с ним делать? Вопросы задавать? Да на эти вопросы целая жизнь уйдет — так их много у Дэниса скопилось. Тем более что веты все равно окажутся неудовлетворительными. А, зная это годя, чего париться? Раз — и все. Нет Иешуа. А воспоминания о нем — в сейф, под гриф «секретно». Или — вообще стереть, как стерты знания о существовании матрицы…

— Ox, — Петр с трудом вырвал самого себя из иллюзорного мира собственного воображения, которое нарисовало такую безрадно. Грустную картину: в общем-то получается, что все на Земле умерли.

У Петра постепенно хорошело на душе от наплывающего осознания того, что все, о чем он сейчас думал, рисуя в мозгу красочные картины разоблачений и возмездий, — не более чем странная игра сознания. Такое приятное облегчение бывает, когда просыпаешься с криком, в холодном поту, прерывая кошмарный сон, а потом лежишь, глядя в потолок, и, тяжело дыша, ловишь несказанный кайф, понимая: это был лишь сон, сон, сон…

Но — еще кстати: вот, допустим, убьет Дэнис Мессию, а кто разблокирует каналы времени? Кто возродит сегодня мертвую Службу? Биг-Брэйн послушал Иешуа и поверил ему, так получается что, кроме опять же Иешуа, никто Биг-Брэйн не уговорит изменить решение. Так что мертвый Мессия тоже не полезен Дэнису… А живой — что с ним можно сотворить, чтобы он сначала изменил свое решение, а потом убедил электронного дружбана поступить так же? Ничего нельзя… Замкнутый круг… Будет еще звено — очередной ход Дэниса?.. Не исключено, не исключено…

Петр умел ждать. Даже плохое.

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 4

КОНГО. КИНШАСА, 2159 год от Р.Х., месяц декабрь

Петра разбудил звонок Мунту Ибоко — начальника протокола, пресс-секретаря и вообще правой руки Нгамбы. Моргающее из-за плохих условий приема топографическое изображение Мун-ту однозначно давало понять, что тот взволнован сверх меры. Казалось, что он говорит, находясь в согнутом в три погибели состоянии, да еще — постоянные боязливые оглядывания…

Петр отметил: два часа ночи.

— Привет, Мунту. Что стряслось?

— Джозеф! Это конец! Конец!

С паникующими людьми и так-то нелегко разговаривать, а когда еще сам спросонья…

— Да скажи ты толком, что произошло?

Мунту не ответил. Изображение затряслось, видимо, телефон упал и покатился, и стали слышны характерные хлопки, фатально похожие на выстрелы. Сонливость как рукой сняло — в президентском дворце стрельба, а фактически второй человек в государстве невнятно бормочет невнятное, буквально дрожит от страха и бледен, хотя и негр. Что бы там ни происходило, это — ЧП. Сев на постели, Петр стал мухой соображать, что следует предпринять. Собрать мобильную группу бойцов и отправить во дворец на помощь? Но без исчерпывающих данных об обстановке это может быть равносильно самоубийству. Вдруг там целая армия нападающих?.. Кстати, выстрелы выстрелами, но кто в кого стреляет? Мунту формации не дал. Не успел? Помешали?.. Тогда непонятно — о нападает? На кого нападает? И нападает ли? И надо ли вообще помогать? А мое ли это дело?.. Нет. Глупо. Помощи никто не просил, это раз. Ослаблять охрану Храма невозможно, это два. Рисковатъ своими людьми неизвестно ради чего нельзя, это три. Достаточно пунктов?..

Зеленый глазок телефона, по-прежнему зажатого в руке, еще горел. Это значило, что на том конце абонент не отключила. Подтверждение тому объявилось через пару секунд: изображение снова закачалось — телефон брали в руки. Опять проявился на экране озирающийся по сторонам Мунту Ибоко:

— Джозеф!

— Ну, я, я! Мунту, скажи кратко, что происходит?

— Они забрали Нгамбу, Джозеф.

— Кто «они»?

— Не знаю… — Мунту морщился. От боли? Ранен он, что ли? — Они в масках… стреляли… я спрятался. Тут много раненых, Джозеф…

— Я все понял. Жди подмоги. — Петр говорил, одновременно торопливо одеваясь.

— Можешь не торопиться, уже никого нет. Они ушли.

— Куда? В какую сторону?

— Да не знаю я! Я… я под кроватью. Мне отсюда не видно. — Мунту изобразил подобие виноватой улыбки.

— Ладно. Все равно жди. — Петр отключился. Одевшись, он опрометью помчался в компьютерный зал, где за мониторами дремали дежурные операторы. Впрочем, видимо, учуяв приближение внезапного начальства, они приняли полагающиеся позы — глаза неотрывно уперты в экраны, руки на клавиатуре — сама внимательность. Морды вот только помятые. Петр влетел в зал.

— Быстро вывели мне на большой экран картинку со спутника. Дворец Нгамбы час назад!

Дежурные защелкали клавишами. Минуту спустя на огромном, во всю стену мониторе появилось изображение архитектурно безумного дворца президента Конго с высоты птичьего полета. Операторы выжидающе смотрели на начальника.

— Ускорьте в три раза.

Нажатие кнопки — время на экране побежало быстрее. Это было заметно по неестественно колышущимся деревьям, будто их кто-то тряс в надежде полакомиться плодами из президентского садика, да флаг на шпиле дворца зашевелился пошустрее, хотя иллюзия шустрости в местном безветрии рассмотреть изображенное на президентском штандарте все равно не давала никакой возможности.

Унылое, хотя и ускоренное втрое спокойствие конголезской ночи нарушили приближающиеся к дворцу фигурки. Умница оператор сам догадался вернуть нормальный режим воспроизведения, да еще и мощно приблизил картинку. С четырех сторон к зданию подбежали облаченные в темные комбинезоны люди с масками на лицах, как и рассказал Мунту. Компьютер определил число напавших — восемнадцать человек. Для оперативного отряда — самое оно, ни много ни мало. Тактика классическая — бесшумное вскрытие дверей, нейтрализация охраны внутри здания. Защита внешнего периметра, очевидно, была преодолена ранее и небезуспешно. Оставив шестерых в масках снаружи — контролировать подходы, остальные двенадцать начали перемещения внутри.

Изображение переключили в режим тепловидения, убрали лишние фонящие детали — трубы, работающие приборы, лампы, и продолжили наблюдать за движением диверсантов.

Разбившись по трое, фигурки двинулись к президентским покоям разными маршрутами, попутно пресекая вялые и дилетантские попытки личной охраны Нгамбы оказать вооруженное сопротивление. Судя по внешнему виду и характеру стрельбы, оружие диверсантов было обычным — стрелковое, снабженное глушителями и пламегасителями. Огонь велся прицельный, что в такой ситуации нелегко, целились в руки и ноги: видимо, убивать никого из охраны задачи не стояло. Нападавшие, как видно и очевидно, были отлично обучены и вдобавок знали внутренности дворца как собственный дом. Никаких лишних движений, никаких лишних жертв. Очень тихо и очень быстро они подобрались к блоку жилых помещений, безошибочйо выбрали дверь спальни президента, который, к слову, и не спал вовсе, а очень даже бодрствовал в компании аж трех чернокожих прелестниц. Бесстыжий спутник с готовностью показал мельчайшие детали происходящего, заставив дежурных операторов конфузливо переглянуться.

Ладно вам, будто я не знаю, чем вы тут по ночам развлекаешь, мимоходом подумал Петр.

Еще секунда — и Нгамба на полу голышом, к голове приставили ствол, девки визжат, прикрываются простынями, но к ним у нападающих — никакого интереса. Один боец, правда, на всякий лучай грозно поводит перед ними оружием — кабы чего не удумали! Собственно, женский визг стал самым громким звуком за всю операцию. Короткая заминка — связь с оставленными снаружи бойцами. Доклад: все чисто, можно выводить. Ничего не понимающий Нгамба взят под черны рученьки и поволочен уже зачищен, ным маршрутом. Грамотно. Двое несут, остальные прикрывают со всех сторон. Могучие ребята: президент весит много более центнера, а тащат его — как мешок с бананами. Примерно на середине маршрута диверсанты повели себя странновато. Замыкающий отвинтил глушитель и дал длинную тарахтящую очередь по потолку. Одновременно с этим в разных комнатах жилого блока началось активное и малоосмысленное шевеление — разбуженная свита падала с кроватей. В довершение всего была активирована дымовая шашка, спровоцировавшая срабатывание системы пожаротушения, и под искусственным дождем, в клубах дыма группа продолжила движение. Запоздалые охранники президентского дворца ринулись в погоню, но были остановлены стрельбой прикрывающих. Тоже без глушителей, да еще и поверх голов. Почему — непонятно. Сознательно себя демаскируют звуками стрельбы. Разве только опять же для того, чтобы не убить кого ненароком, — эффектный грохот пальбы в закрытом помещении действует на психику подавляюще, одновременно давая шанс спастись. Ведь если хотя бы знаешь, откуда стреляют, то можно сообразить, как укрываться. Бесшумная стрельба в такой обстановке — смертельный град. Гуманисты хреновы!..

Вновь переведя взгляд на жилой блок, Петр явственно различил фигурку Мунту, бросившегося в спальню Нгамбы искать своего патрона. Увеличение. В руке — телефон. Сейчас он будет звонить Петру. Группа, волокущая Нгамбу, тем временем уже во дворе. Для острастки — еще пара очередей по окнам. Мунту бухается на пол и живо, по-тараканьи; заползает под еще не остывшее ложе президентской любви. Звон стекол, дырки в стенах, потери — ноль. Профессионально, блин!

— Отъезжай, — бросил Петр оператору.

Картинка на экране уменьшилась, одновременно приобретя много деталей. Опять вид дворца сверху плюс прилегающий парк, в котором между деревьев бежали люди плотной группой. Спутник показал их выход за периметр — не через ворота, естественно, а сквозь забор, в котором было проделано нештатное отверстие. Быстрая погрузка в машины — средних размеров пикапчик и черный джип с непрозрачными окнами. Отъезд.

— Значит, так, — Петр положил руку на плечо оператора, проследи, куда они двинулись, доложишь мне по связи, а ты, — обратясь ко второму, — быстренько поднимай группу немедленого реагирования. Сбор у ворот через две минуты. Всем быть не форме «три».

Форма «три» — это самая эффективная защита и довольно тяжелое вооружение. Боец, одетый по форме «три», выглядит как человеческая инкарнация среднего танка. Однако пластиковый бронекостюм, несмотря на громоздкий вид, чрезвычайно легок и не сковывает движений, как, например, «четверка», в которой даже привычные формы — руки, ноги, голова — угадываются не сразу. Переодеваясь в «трешку», Петр задержал взгляд на бронекостюме формы «четыре», усмехнулся — ну и урод же ты, хотя и неуязвим абсолютно! — и продолжил облачение в пластиковые доспехи. Командирский броник отличается от защиты простого бойца немногим один дополнительный канал в рации да функция отключения системы «свой-чужой», которая во включенном состоянии не позволяет произвести выстрел по своим. У командира должна быть возможность воздействовать на подчиненных более эффективными методами, дежели простое огдавание приказов.

В назначенное время в назначенном месте Петра уже ждали построившиеся бойцы. Однако! — отметил Петр, двух минут им даже много оказалось. Ишь, шустрые какие! Или это я преступно медлительный?

Начал инструктаж:

— Даю вводную. На президентский дворец примерно час назад было совершено нападение. Мобильная диверсионная группа, состоящая из восемнадцати отлично, судя по картинке со спутника, подготовленных головорезов, плюс два водителя на транспорте для доставки к месту и эвакуации. Головорезы никому ничего не отрезали, но оставили кучу легкораненых и, самое главное, похитили президента Нгамбу. Направление бегства группы уточняется. Наша задача: локализовать группу, если понадобится — связать боем, вернуть Нгамбу, коль скоро его личная охрана ни на что не способна. Среди диверсантов допускаю потери, но одного-двух мы должны взять живыми. С ними будет о чем побеседовать потом. Задача ясна?

— Так точно! — гаркнули двенадцать глоток, рискуя разбудить сь Храм.

— По машинам.

Из ворот Храма на блестящую черным полимером дорогу выстели два «хаммера» с действительно отборными бойцами, буквально отборными — самыми лучшими, каких только удалось отобрать — в смысле найти и переманить из спецслужб разных стран. Переманивать было нетрудно — кому не хочется работать в совершенно непыльных условиях за баснословную по прежним меркам зарплату, да еще и по специальности. К тому же пули над головами здесь летают существенно реже, чем на прошлых местах работы, а такие ночные выезды по тревоге редки и носят в основном тренировочно-профилактический характер. Но хорошую профессиональную форму терять тоже не приходится — на то есть отведенный под тренинг полигон кусок конголезского леса и чрезвычайно строгий, хотя и справедливый начальник мистер Оруэлл. Этот садист расслабиться не даст.

— Первый, это база, — возник в ухе Петра голос дежурного.

— Первый на связи.

— Следим за перемещением объектов. Пересылаю карту. Принимайте.

Петр и остальные бойцы, ехавшие в «хаммерах», подключились к компам машин, и на личных экранчиках возникла карта местности с двигающимися по ней красными точками. Это и была цель — две машины с диверсантами и, легко предположить, недоумевающим и наверняка грязно ругающимся — как он классно умеет президентом Конго. В углу карты по дороге двигались еще две точки, но не красные, а белые — машины с воинством Храма. Ехать еще предстояло немало. Изучив карту, дружина Оруэлла принялась, увлеченно и профессионально обсуждая, смотреть короткий фильм под названием «Захват Нгамбы, или Снятие президента с подданных женского пола». Толковая голова — дежурный — там, за пультом, не бездельничал, а споро смонтировал спутниковую запись операции захвата, превратил ее в настоящее кино, да еще и титрами успел снабдить. Естественно, центральным эпизодом был акт любви правителя и народа в лице трех его не самых страшных представительниц. С разных ракурсов и под разным увеличением. И переслал в машины вместе с картой. Милая шалость, помимо поднятого настроения и боевого духа, смогла наглядно продемонстрировать бойцам профессионализм тех, с кем предстояло схлестнуться.

Петр настороженно прислушивался к своим уникальным ощущениям, надеясь учуять хотя бы отголосок какого-нибудь предчувствия. Опасность или страх… Ничего. Ровным счетом. Ни у него самого, ни у личного состава, едущего рядом. Петр состроил удивленно-задумчивую гримасу: они-то что — знай себе гогочут, перематывая и пересматривая запись со Нгамбой, а я? Почему я ничего не чувствую? Совсем расслабился… Не дело. Так и форму потерять недолго.

В этих размышлениях Петр позвонил Мунту Ибоко. Тот ответил сразу, будто только и ждал звонка:

— Да!.. Джозеф, ты?.. — И уже испуганно: — Кто это? Ну, конечно, шлем-то снять забыл! Мунту увидел круглый черный чан с окулярами вместо привычного и ожидаемого лица.

— Я. Не пугайся. Мы догоняем похитителей. Сейчас будем разбираться. Ты сам как? Как остальные?

— Спасибо, Джозеф. Все живы, они никого не убили, слава богу. Здесь уже медики. Все в порядке. Только вот… Нгамба… Эти болваны, охрана, я имею в виду, они же вообще ничего не умеют, как оказывается! Зачем их только держат?!

— Потом выяснишь. Вот что, Мунту, свяжись с вашим компьютерщиком, как его… я забыл…

— Венга, — подсказал Мунту.

— Пусть установит связь с компьютерами наших машин и скачает карту. На ней все отмечено. Красные — нехорошие, белые — хорошие, то есть мы. И пускай за красными выезжает ваша полиция. Пулей! Прикажи, чтобы взяли все, что у них есть в арсенале. Вплоть до ядерного оружия.

— У полиции нет ядерного… — Мунту сейчас явно не способен был понимать юмор.

А может, просто вид кастрюли с глазами, говорящей голосом Оруэлла, его смущал.

— Шутка, Мунту, шучу я, балагурю… Я имею в виду, пусть вооружатся получше. Давай, как можно скорее, звони им. Только про Нгамбу пока не говори, я сам введу их в курс дела, если догонят. Понял?

— Да, Джозеф, я все сделаю. Спасибо тебе, спасибо… Петр отключил Мунту. Если продолжать выслушивать его бладарности, то это получится долго, нудно и в ущерб делу.

«Хаммеры» почти беззвучно мчались по ночной дороге, неся в своих жарких, несмотря на кондиционеры, чревах арсенал, спо-бный за пару минут стереть с лица земли маленький город со всем населением, и — параллельно — тех, кто может привести всю эту адскую технику в действие. Хотя нынешняя задача и не предполагала использования такой огневой мощи, Петр не стал разукомплектовывать штатный боезапас машин. На всякий случай. Такая ноша карман не тянет. Но сегодня если и нужно будет стрелять, то облаченные в «трешки» богатыри будут это делать с помощью любимых «ижиков». Такую кличку снискали себе среди русскоязычной части бойцов охраны Храма аппараты «IJ-5», «малогабаритные ручные оптические квантовые генераторы повышенной мощности», а попросту — лазерные винтовки. «Ижики» удобны в использовании, довольно легки, а уж что касается эффективности, то они в этом смысле могут дать сто очков вперед морально устаревшему, но еще довольно популярному из-за дешевизны пулевому оружию. А именно таким и вооружены люди, похитившие Нгамбу.

Тем временем белые и красные точки на электронных картах сближались. Когда до машин диверсантов оставалось каких-то два километра, мистер Оруэлл приказал замедлить ход, перевести турбины на режим пониженной мощности — для пущей бесшумности, и погасить огни. Теперь в темнющей конголезской ночи по неосвещенной дороге неслышно двигались две громоздкие тени геометрически странной конфигурации.

Красные точки, к настороженности Петра, остановились, будто поразмышляли, и принялись производить эволюции, похожие на банальный заезд в ангар или гараж задним ходом. Тем более что спутник показал на том месте как раз именно такое строение — невзрачный серого металла ангар, в каких местное население обычно хранит свой нехитрый транспорт. Район, где решили остановиться похитители, был малонаселенным — задворки большого города: промзоны, склады, таможенные терминалы — такие вот ангары. И то хорошо: значит, будить никого не придется, не к месту подумал Петр.

Ожил переговорник:

— Первый. Это база. Они прекратили движение. Загнали машины в какой-то ангар…

— Сам вижу, спасибо, база. Вы бы мне лучше передали тепловую картинку: что там внутри делается, охота узнать…

— Ага, сейчас, — не по уставу ответила база.

На личных экранчиках появилось белесое изображение внутренностей ангара. Машины с горячими моторами, выходящие из них люди с тоже горячими телами, одно массивное, но совершенно неактивное тело чуть бледнее: Нтамба? Без сознания он, что ли?.. А это что за штука в углу?

Мысленный вопрос Петра неожиданно озвучил один из бойцов;

— Что за хреновина в углу?

Пусть не столь подцензурно, как у Петра, но сути это не меняло. Хреновина и впрямь опознанию не поддавалась. Некое размытое пятно без четких границ будто колыхалось, вводя в заблуждение компьютер, который не понимал: как ЭТО, то есть хреновину, идентифицировать.

Ладно. Не важно пока — что это. Придет срок — выясним. А сейчас Нгамбу надо выручать, да поскорее, поскорее…

— Действуем по стандартной схеме захвата таких помещений. Все помнят? Петр задавал сознательно риторический вопрос, но ответ услышать хотелось — так спокойней.

— Так точно, — вразнобой ответствовали бойцы по связи.

— Тогда начинаем. С Богом.

«Хаммеры» остановились в трехстах метрах от ангара. Из машин выбралось воинство Оруэлла и, рассредоточившись, начало движение к объекту. Когда все заняли свои места, согласно той самой стандартной схеме, и доложились об этом Петру, он коротко скомандовал:

— Штурм.

И был штурм. И были вышибленные взрывчаткой ворота ангара, и были проломленные стены с двух сторон с эффектным входом бойцов в «трешках», и были ослепляющие гранаты… Было все, чему полагается быть в таких случаях. Кроме одного. В ангаре не оказалось людей.

В горячке решили, что преследуемые ушли через какой-нибудь люк. Обследовали пол со всей возможной тщательностью, но никаких люков не обнаружили. Простой резиновый настил прямо на земле. Даже погреба нет. Потревоженные червяки только ползают. Недоумевающие бойцы растерянно бродили по ангару, пытаясь понять хоть что-нибудь. Как же так? Только что негодяев ясно видели на экране компа и Нгамбу видели бессознательного, а теперь — на тебе: никого. Не выдумал же это все спутник? Он хоть и умный, но глупый — на такое не способен. Да! Еще была эта транная штука дымчатая в углу! Петр прошел туда, где на схеме находилось непонятное пятно. Ничего. Пол. Стена. Гнилая ветошь, балки, железная стружка. Мусор, одним словом. Может, это он Давал такой фон? Вряд ли… Петр не поленился, вернулся в машину, посмотрел еще раз на тепловую картинку ангара… Что за чертовщина? И пятно исчезло! Петр откинулся на спинку сиденья снял шлем, попытался сообразить, что же такое произошло и что теперь делать? Его размышления перебил один из бойцов:

— А им что мы скажем? — Он показывал в сторону дороги, по которой, светя всеми штатными и нештатными огнями и трубя во все штатные и нештатные сирены, мчалась кавалерия — полиция Конго.

— Идиоты! — Петр вмазал кулаком по двери «хаммера». — Зачем шуму-то столько?

Но злись не злись, а в самом деле: что им говорить? Подбежал, придерживая на ходу незастегнутый шлем, начальник полиции — толстый потный негр, имя которого Петр всегда затруднялся выговаривать.

Спросил, задыхаясь:

— Вы командуете операцией? — и тут же, не дождавшись ответа: — Силы государственной полиции Конго прибыли в ваше распоряжение для поддержки, мистер Оруэлл.

Поддержки чего, интересно? Падающих штанов, что ли? Поздно, штаны упали ни похищенного, ни похитителей.

— Мистер… э-э… Мбонгандалака, — не без напряжения произнес Петр, — я благодарю вас за своевременную и оперативную реакцию на тревожный сигнал. Мне приятно, что я работаю с такими профессиональными и исполнительными людьми.

— Спасибо, но что вообще-то здесь происходит? — настойчиво допытывался труднопроизносимый начальник.

— Ничего особенного, — почти равнодушно отвечал Петр, — учения. Отработка совместных действий полиции и Службы безопасности Храма. Тренировка. На всякий случай. Мало ли что, верно?

Мбонгандалаке все это сильно не нравилось. Ему вообще не нравилось просыпаться посреди ночи и лететь на работу этаким почтовым голубем, попутно собирая все высшее руководство полиции — без всякой возможности что-либо им объяснить, да и понять самому — тоже без оной. Когда домой звонит сам Мунту Ибоко — это вам не шутки. Велит вставать и мчаться — значит надо вставать и мчаться. А вопросы потом. Значит, что-то серьезное стряслось, если такой аврал. А тут сидит вальяжно этот гад Оруэлл, вообще не пойми кто такой на самом деле, и спокойно, поплевывая в небо, сообщает, гад, что все это не больше чем учебная тревога. Да кто он такой, чтобы генералов как мальчиков строить?

Мбонгандалака закипал. Он собирался сказать гаду Оруэллу, этому наглому самозванцу, все, что о нем думает, но… не смог… Петр, почувствовав жар гнева, исходящий от полицейского шефа, успокоил его простыми и мирными мысленными импульсами:

Все в порядке.

Учения.

Отработка.

Все получилось отлично.

Все довольны.

Все свободны.

— Сворачиваемся. На базу! — крикнул успокоенный генерал своим подчиненным, тоже не бог весть каким радостным от ночной тревоги. — Спасибо за доверие, мистер Оруэлл. Всегда рады помочь. Если что…

— Обращусь непременно, — заверил Петр, — и вам большое спасибо.

Когда полиция уехала, Петр велел еще раз прочесать ангар на предмет обнаружения хоть чего-нибудь.

Ничего. Пусто.

Перефразируя слова классика, печаль Петра была светла, печаль его была полна собственным бессилием.

В Храм возвращались под утро. Ехали молча. Каждый молчал — о своем. Кто-то, мысля оперативными категориями, думал: эх, надо было их брать еще на дороге! Кто-то размышлял о загадочном пятне, появившемся и исчезнувшем. Кто-то просто спал.

Петр прокручивал в памяти перемещения показанных тепло-визором фигурок по ангару. Приехали, вышли из машин, выволокли Нгамбу… Дальше что? А дальше никто не следил — не до этого. Бойцы были заняты подготовкой к штурму, Петр был занят координацией и контролем над бойцами… Все были, блин, заняты по горло, по уши, по макушку. Не уследили, козлы…

И все-таки справедливость взяла верх — поправился: не уследил, козел…

Когда вернулись в Храм, Петр приказал группе отдыхать, поблагодарил, велел помалкивать, а сам, не разоблачаясь из «трешки», пошел в компьютерный зал, где сидел давешний оператор.

— Запись наших действий, быстро, на экран.

Оператор кивнул, засопел, застучал клавишами. Большой монитор на стене ожил, явив взору Петра злосчастный ангар с машинами и диверсантами внутри. С разных сторон к ангару подбирались белые точки — отряд Петра. Внутри — то же самое пятно колышется и переливается.

— Что это? — Петр спросил в надежде, что более мощный, чем те, в «хаммерах», комп Службы безопасности Храма сообразит что к чему.

Комп не сообразил. На пятне мигал знак вопроса. Все предметы идентифицированы: вот машина, вот еще одна, вот люди, у них оружие. Один человек находится в неудовлетворительной форме — предположительно легкая черепно-мозговая травма. А про пятно комп ничего сказать не смог.

— Ладно, давай дальше.

Оператор включил запись, держа увеличение на таком уровне, чтобы было видно все и внутри ангара, и снаружи. Чем дальше Петр смотрел, тем шире становились его глаза.

В то время как бойцы занимали позиции у внешних стен ангара, внутри люди сгруппировались вокруг того самого пятна, и оно, вдруг увеличившись в размерах, поглотило стоящих, так что они перестали быть видны даже всевидящему спутнику. Будто дым заволок. Но через дым спутник увидел бы прекрасно. А здесь — серая шевелящаяся клякса, только выросшая вчетверо, и внутри ничего не углядеть… Командир отдает приказ, подчиненный ему личный состав активирует взрывчатку, которая эффектно выносит ворота ангара…

— Стоп! Отмотай назад! Покажи еще раз! — Петр подошел к экрану вплотную.

Увиденное не укладывалось в сознании.

Послушный оператор выполнил просьбу, показал ту же самую сцену снова, в замедленном темпе.

— Что же это такое? — прошептал Петр. В ту самую секунду, когда ворота ангара взорвались, синхронно со вспышкой приведенного в действие заряда снаружи, серое пятно внутри, мгновенно ставшее большим, исчезло. Вместе с находящимися в нем людьми. Пропало. Схлопнулось. Дематериализовалось. А отряд быстрого реагирования ворвался в пустой ангар. Петр смотрел этот отрывок еще и еще. Строил, походя, разные, порой даже удивляющие его самого своей фантастичностью гипотезы. Но ничего не помогало. Загадка не разгадывалась. Ангар. Взрыв. Серое пятно. Было — и нет его. Вместе с людьми. Черт знает что…

Однако следовало выспаться.

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 4

КОНГО. КИНШАСА, 2159 год от Р.Х., месяц декабрь

(Окончание)

Три дня Мунту Ибоко буквально-таки доставал Петра. Звонил, приезжал, вызывал в президентский дворец, как-то совсем осиротевший без своего хозяина. Дурацкие вопросы задавал, иной раз плакал, часто ругался на странном, неизвестном Петру диалекте, сберегаемом в памяти, видимо, только для ругани. Мистер Оруэлл в ответ молчал. Или отгораживался от эмоциональных атак Мунту общими, ничего не проясняющими фразами.

На четвертый день Оруэлл-Петр не выдержал — сдался.

— Ты мне можешь толком объяснить, что там произошло, — в тысячный уже раз, трагично заламывая руки, спросил Мунту.

— Могу, — неожиданно ответил несговорчивый доселе Оруэлл. И впрямь неожиданно. Мунту даже застыл, как стоял — в театральной позе с воздетыми горе руками и крайним удивлением на черном лице. На котором, несмотря на черноту, были отчетливо видны синяки под глазами — от недосыпа.

— Можешь? — Мунту явно боялся услышать, что слух подвел, что «большой белый друг» пошутил, что, как говорится, музыкой навеяло.

— Да, могу, могу, — уже раздраженно отвечал Петр, которому весь этот провинциальный театр весьма надоел. Хочет знать правду — пусть знает. Он изо всех сил пытался оградить приятеля — а точнее, приятеля приятеля, — от головоломных размышлений о фантастическом пятне, но раз тот хочет… можно и показать ему пись, пусть сам думает — что к чему. — Для этого, Мунту, придется ехать в Храм.

— А чего же ты все это время молчал? Почему отнекивался? — тарахтел Мунту по дороге — Петр специально повез его в Храм, чтобы не пересылать по ненадежным каналам засекреченную им же запись штурма ангара.

Смотрели не в компьютерном зале, а в кабинете Петра — вместе с Иешуа и Иоанном. Эти двое запись уже видели — Иоанн тогда в очередной раз подивился технике двадцать второго века и развел руками: мол, никаких версий, а Иешуа потер щетину на подбородке, ухмыльнулся загадочно и сказал, что попробует подумать над этим. Пусть думает. Петр не торопил Машиаха с предположениями: когда сочтет нужным — поделится.

Петр практически не глядел на экран: все записанное знал наизусть. Закрыть глаза — и вся пленка пробежит перед мысленн взором.

Ангар. Вид сверху. Белые точки вокруг — бойцы.

Пятно. Взрыв. Ворота падают.

Команда вламывается в пустое помещение.

Конец фильма…

— Еще раз, — попросил Мунту.

Пожалуйста. Сколько угодно.

Посмотрели еще трижды. Ситуация яснее не стала. Мунту, как и предполагал Петр, загрузился и замолчал. Он понимал, что запускать сейчас шквал вопросов не имеет смысла — если бы на них были ответы, хотя бы не на все, хотя бы на полшквальчика, — то с ним, естественно, поделились бы. Секретничать в такой ситуации ни к чему: Нгамба одинаково нужен всем — и Мунту, и Оруэллу, и народу Конго, который ничего пока не знает о последних событиях в жизни своего любимого президента. Ох, не исключено — о самых последних…

Так и молчали вчетвером, глядя на экран, где — приторможенные кнопкой «пауза» — застыли в растерянных позах готовые стрелять и убивать бойцы Оруэлла.

— Я поеду. Спасибо. — Мунту поднялся со стула. — Свяжемся вечером, о'кей?

— О'кей, — кивнул Петр.

— Кифа, помнишь, еще в Галилее я показывал фокус с рукой? — спросил Иешуа, когда за Мунту закрылась дверь.

— С какой рукой? — не понял Петр.

— Я помню, — встрял Иоанн, — ты отвел руку в сторону, а она растворилась в воздухе. Ты про это?

— Именно. Я показывал, как легко при желании проникнуть в параллельное пространство. Потом мой эксперимент, даже не ведая о том, успешно повторил мистер Ханоцри, вы об этом знаете. Слишком даже успешно…

— То есть, ты думаешь… — Петр догадался, к чему клонит Машиах.

— Думаю. Более того: уверен и других объяснений не нахожу. Сам посуди: то, что мы видели, более всего похоже на переход в чужой мир, в такое же параллельное пространство. Или не в такое — в иное. Могу полагать, что число их также определяется термином «бесконечность», как и все, сотворенное Всевышним. Только вот дым дул серый… Его назначение непонятно. Камуфлированное прикрытие пятна?.. Побочный эффект?.. Неясно. Но это частность. Суть, как мне кажется, именно такова: Нгамбу упрятали именно в чужой мир. Кто-то, кто освоил этот переход.

— Но кому нужен Нгамба в чужом мире? — парировал Петр. — Он не президент России или Америки, он всего лишь царек маленькой страны.

— В которой есть еще одна маленькая страна, — добавил Иоанн.

— Вот именно! — Иешуа поднял указующий перст. — Это все неспроста. Им нужен был именно Нгамба. Можно было с легкостью упереть премьер-министра соседней Республики Чад, и этого никто бы не заметил. А Нгамба — фигура значимая не только для Африки, но и для христианского мира. Президент-герой, президент-альтруист и филантроп, приютивший у себя в державе такую странную и хлопотную формацию, как Храм. Плюс к тому же для державы бесполезную.

— В то же время надо отдать должное нападавшим, — стал рассуждать вслух Петр, — никого не убили, стреляли метко, профессионально. Только ранения, и то не тяжелые. Да и Нгамбу: если бы его хотели убить, то сделали бы это на месте.

— Значит, он живой, — резюмировал Иоанн.

— Может, и значит, да толку от этого мало, — Иешуа качал Головой, — где он — неизвестно. Вернется ли — тоже неведомо. Так что пока он мертв…

— Ну, ты и чернушник, брат! — подивился Петр. — Вот уж не замечал за тобой такого.

— Станешь тут… — буркнул Иешуа.

— А это пятно не появлялось больше? — спросил Иоанн Петра.

— Нет. Мы следим постоянно за тем местом — никаких анодных явлений.

— Почти наверняка не появится. — Иешуа включил запись штурма по новой. — В том же самом месте не появится. Где-нибудь еще — может. Но не в ангаре. Можно даже не следить. Его движение не спонтанно, а управляемо. Я считаю, что это пятно — не что иное, как переход из «отсюда» «туда». В параллельное пространство. Типа того дерева у Ханоцри. Да вы и сами так думаете, вариантов нет. Только его переход — фиксированный, а пятно, по-видимому, можно перемещать из одного места в другое. Этакая переносная дыра.

Переносная дыра. Хорошо сказано. Термин, утвержденный Мессией, заключил беседу. Из кабинета мистера Оруэлла все разошлись по делам — Иешуа к прихожанам, которые терпеливо ждали приема в доме-оранжерее, Иоанн — в гараж, где он обучался премудростям управления «хаммером», а сам мистер Оруэлл выдвинулся в спортзал — потягать штангу с гантелями, отвлечься от непонятностей, роившихся в его голове в последнее время что-то особенно активно.

Прошло еще три дня без Нгамбы.

Мунту Ибоко, видимо, осознав всю бессмысленность активных приставаний к мистеру Оруэллу, подуспокоился, стал звонить пореже. Для народонаселения Конго, привыкшего к ярким публичным акциям, довольно часто устраиваемым Нгамбой, — их президент уехал в командировку: рабочие визиты в страны Европы, встречи-проводы, митинги-речи. По местной телесети крутили мастеровито смонтированные ролики: вот Нгамба в Париже, возле древней, но все еще удивительно новой башни, вот он же, но в Лондоне, ручкается с королем, и так далее. Такие меры могли еще действовать некое обозримое время, но очень скоро найдутся какие-нибудь особо въедливые персонажи, которые заподозрят неладное. А от подозрения до народного бунта — один шаг: компьютерная сеть проведена в каждую хижину, и проконтролировать информацию нет никакой возможности. Те же, кто был посвящен в тайну отсутствия Нгамбы, тоже знали лишь то, что им позволил знать Мунту, — президент болен. Очень болен. У него некое пикантное заболевание по мужской части, и он не выходит из своих покоев, отдыхает и реабилитируется. Вскоре встанет на ноги и вновь будет работать на ниве управления страной, к вящей радости простых конголезцев. И особенно конголезок.

Петр смотрел по тслику очередной репортаж о визите Нгамбы, на сей раз в Москву, и грустно улыбался. Анимированный компьютером Нгамба гулял в сопровождении непременной свиты по Красной площади, вертел головой, смеялся, пел, танцевал, в общем — всячески радовался жизни. Умельцы с телестудии даже примонтировали к делегации Мунту — куда же президент без своего непременного сопровождающего?

— Дурят народ! Ох ду-урят! — Петр, следуя дурной привычке, комментировал события вслух, оставаясь наедине с самим собой. В ухе заскрежетал переговорник.

— Мистер Оруэлл, вы не заняты? — Дежурный вызвал Петра по имени — на территории Храма обходились без кодовых позывных.

— Почти нет. А что?

— У нас тут кое-что любопытное. Вы не могли бы подойти? Петр мог: «кое-что любопытное» на птичьем языке охраны означало нечто, требующее непременного присутствия начальника.

Благо идти было недалеко.

— Ну что у них там еще? — спросил Петр, входя в аппаратную.

— Вот. — Дежурный ткнул пальцем в экран, показывая подошедшему начальнику, ради чего, собственно, подчиненные рискнули его обеспокоить.

— И что это? — Петр глядел на картинку, идущую с одной из камер внешнего наблюдения.

На поляне перед одними из вспомогательных ворот периметра Храма бегал старый седой негр. И не только бегал, а еще и прыгал, нервически дергался, корчил морщинистое лицо и что-то выкрикивал. Одет он был в грязные, бывшие когда-то белыми штаны и простую холщовую рубаху. Нормальный местный псих, каких тут водится во множестве. Такие персонажи частенько появляются возле внешнего периметра и, потрясая кулаками, поносят Храм и всех, кто внутри, последними словами. А спектр ругательств в местных наречиях необычайно широк.

— Ну и что за дела? Вы такое первый раз видите, что ли? — Петр не понимал, зачем его дернули. — Эти полудурки всегда так бесятся, Когда требуют на разборки мистера Иешуа. Что нового-то?

— В том-то и дело, мистер Оруэлл, что он зовет не мистера Иешуа, вкрадчиво произнес оператор, — он зовет вас.

— Меня? Ну-ка, включи звук.

Нажатие кнопки — и зал наполнили малоцензурные выражения, издаваемые негром:

— …руэлл! Оруэлл, твою мать, я знаю, ты меня слышишь! Пусти меня внутрь! Оруэлл, черт возьми, открывай!

Все это сопровождалось энергичными пинками в ворота.

Стало весьма интересно.

Петр кивнул двум тусовавшимся в зале бойцам:

— Пойдемте-ка, познакомимся с ним.

Пока Петр с сопровождающими дошел от компьютерного зала до ворот, ненормальный чернокожий старик, видно устав, отошел в тенек и привалился к дереву. Он тяжко дышал — в таком возрасте долгие прыжки и ужимки сильно утомляют.

Петр и двое бойцов только успели выйти за ворота, как дед, ожив, бросился к ним не разбирая дороги. Споткнулся, упал, пропахал носом землю, вскочил, опять побежал. Аккурат в обьятья охраны. Держа извивающегося негра за руки, бойцы подвели, а вернее, подтащили его к Петру — на безопасное расстояние. Тот вопил:

— Отпустите, скоты! Вы не понимаете, с кем имеете дело! Отпустите, а то пожалеете!

— И с кем же мы имеем дело? — спокойно спросил Петр, вглядываясь в чем-то неуловимо знакомое лицо старика.

— Оруэлл, балда, ты не узнаешь меня?

— Нет, мистер… не знаю, как вас зовут… не узнаю. А что — должен?

— Должен!

— Ну, намекните. — Петр слегка потешался над странным стариком, одновременно силясь вспомнить: где же он его мог видеть?

Не всякий простолюдин в местной саванне вообще знает, кто такой мистер Оруэлл, чтобы вот так запросто, да еще и с угрозами называть его по имени.

— И намекну! — истерично взвизгнул негр.

— Не откажите в любезности. — Петр был терпелив, потому что заинтересован.

— Оруэлл, ты так и не попробовал то вино, что я тебе подарил? Улыбка мгновенно исчезла с лица Петра.

— Отпустите его, — приказал.

— Но как же… — возразили было бойцы.

— Я сказал: отпустите!

Старик выбрался из ослабшей хватки охранников и решительно подошел к Петру.

— Теперь ты все понял? — спросил.

— Теперь я куда больше не понимаю, — тихо ответил Петр, — пойдемте внутрь, вам надо переодеться, отдохнуть…

— И пожрать!

— Да, конечно. И рассказать…

— Уж расскажу, не сомневайся!

Фраза Иешуа, встретившегося им по пути к офису, окончательно добила Петра:

— А, мистер Нгамба! Как ваше самочувствие? Отрадно видеть вас снова!

Старик проворчал в ответ что-то неразборчивое, но вежливое: на Иешуа он никогда не рисковал повышать голос.

«Иешуа! Как ты его узнал?»

«Не знаю. Узнал, и все. А ты не смог?»

«Не смог. Пока он не дал понять, кто он».

«Бывает…» — Равнодушие, граничащее с невежливостью: все-таки пропадал человек, да и не чужой им.

Но Иешуа, чуждый сантиментам (нашелся «не чужой» — вот и ладно, чего зря ликовать…), пошел по своим делам, по-прежнему демонстрируя полную незаинтересованность в судьбе Нгамбы и его наверняка леденящих душу рассказах. Ему были неинтересны чужие чудеса.

Поев и приняв душ, Нгамба явился к сгорающему от нетерпения Петру. Посвежевший и успокоившийся, он уселся в кресло, взял толстую сигару, произвел над ней полагающиеся экзекуции, затянулся, закашлялся, спросил:

— С чего начать?

Черт, как непривычно видеть Нгамбу в этом странном старческом обличье. Или это не он? Но вопрос про вино… Да и Иешуа — не может же он ошибаться…

— Мистер Нгамба, что с вами случилось? — Петр и раньше называл его на «вы», несмотря на постоянные «тыканья» в ответ, а теперь, когда тот в облике старца…

— Я постарел, Джозеф! Постарел, твою мать! — Нгамба отвернулся, явно пряча наворачивающиеся слезы. — Чертов дым… прямо в глаза…

— О'кей, давайте по порядку. — Петр справедливо решил, что эмоциями ничего не решить, сели говорить — надо говорить. — Мы знаем, что вас похитили, знаем как. Мы выехали почти сразу после того, как террористы вместе с вами покинули дворец. Мы проследили вас до самого ангара, а дальше, вот… не успели. Что о было, мистер Нгамба?

— Очень плохо, что не успели! Они меня долбанули по затылку прикладом, я очнулся в машине. Заехали в какой-то ангар, меня выгрузили, а потом… Этот дым… Нет, даже не дым, а масса какая-то. Будто окунаешься в воду, но можешь там дышать. Очень неприятно, холодно, влажно… Ты знаешь, Джо, я читал фантастику, знаю про всякие эти иные миры, параллельные. Видел по сети, как мистер Иешуа детишек вытащил из одного из таких… Но самому там оказаться даже не думал. Это премерзейшее состояние, Джо. Они скрутили меня, и на нас наволокло эту серую штуку. Сначала ничего не было видно, но когда дым рассеялся, то мы оказались уже не в ангаре, а на какой-то… ну, будто стройплощадка заброшенная. Знаешь, плиты всякие, арматура, пластик ломаный. И, главное, они засуетились так, заторопились, один сказал мне: если уйдешь далеко отсюда, мы тебя, говорит, не найдем. В твоих интересах, говорит, тут оставаться. И поныряли все в это чертово облако. А я один остался. Там все серое, противное, в воздухе водяной туман… Неуютно. Сесть даже не на что. Затылок еще болит. А я же в трусах одних! Замерзать начал! Но не это самое страшное, Джо. Другое. Скажи мне, ты когда впервые заметил, что стареешь?

Нгамба задал неприятный вопрос. Хуже всего, что Петр сам себе не мог на него ответить. Сколько ни старался, никак не мог точно уловить в памяти тот момент, когда сказал себе впервые: стареешь, Петр.

— Ну-у… давно. — Петр решил ответить неопределенно.

— А как ты заметил? — Нгамба сделал страшные глаза и акцент на слове «как».

— Рассеянность, забывчивость, мнительность… Жизнь подсказала. Но, полагаю, кроме меня, это никто пока не заметил. И не отметил…

— А каково тебе было бы наблюдать, как на твоей коже появляются морщины? Как тебе понравились бы выпадающие зубы? Седеющие волосы? А? Джо, скажи, понравилось бы? Выдержал бя такое? Это тебе не забывчивость, про которую тем более легко забыть…

— Нгамба, я не понимаю… — Петр даже не добавил обязательное «мистер».

— Они оставили мне зеркало, Джо! — Нгамба не удержал слезу и не постеснялся дрогнувшего голоса. — Ты понимаешь, зеркало! Чтобы я не заскучал ненароком! Чтобы развлекался, глядя, как у меня образуются морщины и сдувается тело! Джо, я старел на собственных глазах. У меня заболело сердце, печень… что только не заболело! Джо, я прожил полжизни за пару часов!

Петр хотел задать вопрос, но счел его бестактным и смолчал. Вопрос простой и короткий — почему? И еще: как? Каков механизм всего этого?

На неэаданный Нгамбе вопрос ответил Иешуа:

«Там, где он был, время идет слишком быстро. Надеюсь, ты не возражаешь, что я слушаю вашу беседу?»

В мозгу Петра встала четкая картина: Иешуа сидит с закрытыми глазами на скамейке в скверике и слушает.

«Уже не возражаю. И не возражал. А что бы тебе не присоединиться к нам?»

«При мне он не станет откровенничать. В меня он верит, а тебе доверяет. Я Мессия, а ты друг. Это разные вещи».

«А как, интересно, время может идти быстрее, чем надо? Я немало работал со временем, но такого не слыхал…»

«В этих… мирах, Петр, все может быть не так, как мы привыкли. Тогда, у Ханоцри, я тоже видел немало необычного».

Во время мысленной беседы Петра и Иешуа Нгамба нервно курил. Молчал, собирался с мыслями. Внутренне радовался, наверное, что собеседник не терзает глупыми вопросами.

«Они наказали его очень жестоко, Петр. Он увидел свою старость».

«Но зачем? И кто — они? Кому он перешел дорогу?»

«Он — может, и никому…»

«А я… Ты об мне? Иешуа!»

Иешуа не отвечал.

Зато заговорил Нгамба:

— Джо, вот о чем я тебя хотел спросить… Кто такой Дэние?

Не очень далекий Иешуа, и вправду сидящий на скамейке, открыл глаза и, глядя в никуда, покачал головой — так, будто услышал что-то, с чем согласен, о чем догадывался.

Но Петр этого не видел. Петр, исчерпавший лимит удивления на этот день, неожиданно обнаружил скрытые резервы. Удивления было еще много.

— Кто? Дэнис? Но почему вы спрашиваете?..

— Эти мерзавцы скоро вернулись. Опять было облако, опять прикладом по башке. Но того времени, что я там провел, оказалось достаточно, чтобы превратиться в чучело, которое ты видишь перед собой. Джо, ты помнишь, каким я был? Я мог дать тигру кулаком по морде, и он падал без сознания. Я доводил до изнеможения по десятку баб за ночь. Я мог выпить… Джо, ты помнишь, как я умел пить! Я больше не смогу ничего этого сделать. Я старик, Джо, дряхлый, никчемный старик… Что они со мной сотворили? За что?

Нгамба зарыдал. По-настоящему — громко и влажно.

— Почему вы спросили про Дэниса? Нгамба!

Петр был бестактно настойчив, словно не видел, что Нгамба не может ему ответить. Он мог только всхлипывать и выть. В вое различались слова «почему» и «зачем».

— Успокойтесь, Нгамба! Выпейте, это вам поможет, будет легче. — Петр протягивал Нгамбе таблетки успокоительного, извлеченные из аптечки, которые имеются в каждом помещении в Храме. — Вот вода, выпейте.

Нгамба ухватил предложенный стакан, опрокинул таблетки в рот. Лекарство начало действовать мгновенно — старик перестал дрожать, плач унялся, осталось только вытереть слезы.

— Про Дэниса, — напомнил Петр. Но Нгамба пел о своем:

— Они выкинули меня за сто километров отсюда. Голым и уставшим. Саванна. Ни воды, ни еды. Я нашел деревеньку, там оказались добрые люди. Не стали задавать никаких дурацких вопросов, будто им каждый день приходится подбирать голых стариков, свалившихся с неба… — Нгамба даже хихикнул — это было хорошим знаком: успокаивается. — Покормили, дали одежду, позволили пожить пару дней. Ты знаешь, что я там видел, Джо? Я там видел себя по телесети. Я гулял по Парижу с какой-то делегацией… Странно все это… Какой сейчас день? Сколько меня не было?

— Неделю, — спокойно ответил Петр.

Он уже понял, что с морщинами и сединой Нгамба обрел еще и естественные старческие загибы — слушать только себя, не обращать внимания на вопросы собеседника.

— Да-а… А потом я попросил отвезти меня в Храм. Они очень удивились, но помогли и в этом. И вот я здесь. Да-а…

— Нгамба! — в полный голос.

— Что?

Полдела: внимание привлечено.

— Вы сказали что-то про Дэниса.

— Сказал?

Блин, у него что, еще и склероз, что ли?

— Вы спросили: кто такой Дэнис?

— Точно! Так кто он такой?

— А откуда вам известно это имя?

— Эти сволочи напоследок попросили меня передать тебе привет от Дэниса. Вот, передаю.

— Спасибо.

Привет от Дэниса сидел перед Петром в кресле и разглядывал почти докуренную сигару. Затягивался, пыхал, пускал колечки. Изображал из себя старика-маразматика. Все-таки больше изображал, понимал теперь Петр, чем был таковым на самом деле. В глазах его по-прежнему горел огонек чистого и цепкого разума — тело может постареть быстро, но душа — нет.

— Знаешь, — произнес Нгамба после паузы, — мне, в сущности, наплевать, кто такой этот Дэнис. Я понимаю, что оказался простым заложником в какой-то непонятной мне игре. В игре, в которой, по-видимому, на одной стороне играешь ты и, может быть, Иешуа. А на другой, наверное, этот Дэнис. Он или его люди использовали меня как пугало, чтобы показать тебе, на что они способны. Ждут от тебя ответных шагов. Это похоже даже не на игру — в игре есть правила, — а на войну, где правил нет. На войне можно все. Самый крепкий боец выдержит любые пытки, любую боль, но как только начнут страдать его близкие, он тут же сдастся. И расскажет все. Только бы не мучили его родственников и друзей. Это запрещенный прием, но он действенен. Кто-то, кто играет против тебя, только что провел этот прием. Этот кто-то, может тот самый Дэнис, знает, что я считаю тебя своим другом. И Думаю, что ты тоже считаешь меня таковым, хотя и называешь на «вы». Он испоганил мне жизнь. Но тут уже ничего не попишешь — Данность. Помнишь, я спрашивал тебя про машину времени?

Нет, склероза у него не наблюдалось.

— Помню.

— Теперь я знаю, какое у нее имя. Дэнис — ее имя. Дэнис!.. Знаешь, Джо, я хочу лишь одного. Хочу знать, что я страдал не зря. Отомсти им за меня. И победи в этой игре-войне. Покажи, что нельзя так просто, безнаказанно, отнимать у человека жизнь. Я пострадал за тебя, я вправе просить тебя об этом. Сломай эту машину по имени Дэнис, к такой-то матери! Хорошо?

Что тут ответишь?

— Хорошо. — Петру нелегко далось это простое слово.

— Вот и хорошо, — скаламбурил Нгамба. — Ну что, засиделся я у тебя, Джо, не следует пренебрегать гостеприимством. Твои орлы отвезут меня во Дворец?

— Да, конечно, Нгамба, о чем речь. Вот только ваша внешность…

— Думаешь, не узнают? Никуда не денутся, узнают. Мунту — этот точно узнает. А потом пластику сделаем, морщинки разгладим, волосы покрасим, и все Нгамба как был, так и остался, разве что похудел, а это пошло ему только на пользу. Все просто. Нгамба сказал!

Петр улыбнулся:

— Могу подкинуть координаты одного весьма неплохого пластического хирурга… — Поправился: — Сравнительно неплохого. Правда, он живет и работает в Барселоне, но у него есть одно неоспоримое достоинство — он молчаливый.

— Отлично! Вечерком пришлешь адресок и телефончик, может, завтра и полечу к нему.

Садясь в «хаммер», Нгамба чуть задержался, посмотрел хитро, спросил:

— Так ты вино попробовал или нет?

Петр виновато потупился.

— Ладно, прощаю. Но чтоб, когда вернусь…

Петр развел руками — мол: без базара!

Глядя вслед машине, увозящей Нгамбу, Петр думал о том, что теперь-то президента станут охранять как зеницу ока, а не по-дилетантски, как раньше. Хотя чего уж там! Если людям Дэниса понадобится выкрасть его еще раз, они это сделают, и сделают не хуже, чем в первый раз. Без сомнения. Но Нгамба уже вряд ли кому будет нужен, кроме своего народа да страдальца Мунту, который тоже, впрочем, является народом. Нет, Нгамба свою партию в этой игре отыграл. Незавидная получилась партийка, прямо скажем, но что поделать… Теперь должны вступить другие игроки. По идее, настал черед Петра становиться украденным, но Петр «красться» не хотел, напротив, он уже сам горячо жаждал увидеть Дэниса и крепко с ним поговорить… Только вот мистер Оруэлл лично с каким-то Дэнисом не знаком и легальных поводов искать такой встречи не имеет…

Вино! — вспомнил Петр.

И действительно, прекрасный метод расслабиться, отключиться хотя бы на время от суеты последних дней, от тяжких дум — посидеть наедине с бутылкой обещающего быть хорошим вина. Зашагал в сторону административного корпуса, предвкушая ожидающие его «винофильческие» радости: сдержанный хлопок пробки, наслаждение запахом букета, тяжесть бокала в руке, блаженное послевкусие…

Не дали.

Поперек газона, прямо по траве к нему бежал Латынин — помощник, бывший капитан, совершенно незаменимый человек, находящийся в курсе почти всего, что знал мистер Оруэлл касательно Службы безопасности Храма. Петр обезвоженным нутром понял, что вино его сегодня не дождется — нюх на плохие новости, по крайней мере, подсказывал именно это.

— Мистер Оруэлл! То пятно… — Латынин запыхался.

— Пятно? Что пятно? — Вино точно подождет. — Оно… возле ворот!

Без команды «бегом!», синхронно — выучка! — Латынин и мистер Оруэлл метнулись к воротам, где уже стояла, ожидая приказаний, группа быстрого реагирования и куда сбегались свободные от дежурств охранники.

Выстроившись на отражение любой атаки, открыли ворота. Туманное облачко сизого непрозрачного дыма медленно колыхалось, касаясь земли в десятке метров от людей. На расстоянии определить фактуру и плотность вещества не представлялось возможным — это не было похоже ни на что. Бойцы стояли Молча, гадая каждый свое.

Есть только один метод узнать…

Петр, решительно раздвигая стоящих плечо к плечу бойцов, Двинулся к дымчатой загадке.

— Мистер Оруэлл! Вы куда? — Субординация не позволила охранникам ухватить и остановить босса, а когда таки решились, он был уже на расстоянии шага от серого сгустка.

От того веяло холодом — это все, что Петр-человек мог сказать о своих ощущениях. Чувства Петра-паранорма в растерянности молчали.

Один шаг. Позади остается странно оборвавшийся окрик:

— Мистер Ор…

И сразу же другой, до дрожи знакомый голос, спокойно:

— Мастер Петр! Знаешь, а я рад тебя видеть!

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 5

КОНГО. КИНШАСА; ФРАНЦИЯ. ДОВИЛЬ, 2159 год от Р.Х., месяц декабрь

Черно-серое небо стало еще более черным и, казалось, опустилось ниже ближе к черно-серой земле. Или не земле?.. Петр не мог назвать то, на чем они сидели, землею: все-таки понятие это обязательно ассоциировалось с маленькой голубой планеткой, вращающейся вокруг тоже маленькой раскаленной звездочки по имени Солнце. А здесь ни намека на солнце — пусть даже со строчной буквы! — не обнаруживалось. Свет — и он какой-то серый — вырывался из-за далекого горизонта и тускнел, удаляясь к зениту, как будто Петр, его визави и всё кругом находилось на огромной и плоской крышке некоего абажура, а тусклые электрические лампочки были кем-то ввинчены под ним. Кем ввинчены? Богом?.. Нет ответа, нет и не будет. И тот черный, словно расплавленный и опять застывший камень — или все же стекло? — который, собственно, и являлся поверхностью абажура, не походил ни на что земное. Там, где Ханоцри прятал детей, — как рассказывали и Иешуа, и Мари, — там все было понятнее и привычнее глазу: почва, трава, здания, небо, ветер. Ну, может, тоже не совсем Земля, Не родная, обжитая, исхоженная и излетанная, но вполне легко представить себе ее неким вариантом привычного мира в иных пространственно-временных координатах. И бедняга Нгамба тоже Не слишком удивлялся тому, что увидел позади пятна. Что увидел, о увидел? Своего рода действительность. Трудно воспринимаемую, но реальность. Параллельный мир. Здесь, но — не здесь.

А это — вообще не здесь. Ничего параллельного!..

Или у Петра не хватало — вот ведь вдруг! — умения признать Реальным фантастическое?..

Да, кстати — о Нгамбе!

— Это что же, Дэнис, — озабоченно спросил ен, — мы с вами тоже постареем? Как Нгамба?

Как будто он и не удивился, встретив именно бывшего босса в ином мире, в ином измерении, как будто он только и ждал его, прямо-таки рвался на встречу, чтобы задать единственный мучивший его вопрос. И задал.

Дэнис, комфортно устроившийся на стеклянно-каменной поверхности полулежа, опершись на нее локтем, а ладонь подложив под голову — ну прямо как на травке где-нибудь под Довилем, засмеялся в ответ:

— Я себе не враг, Мастер. В этом мире время идет с той же скоростью, как и в нашем родимом. Если как и отличается, то минимально. Здоровью не вредно, я своим спецам верю.

— Значит, есть спецы и по иным мирам? — спросил Петр, усаживаясь на «абажур» по-турецки или, если угодно, по-йоговски — скрестив ноги кренделем.

— Всякие есть, — уклончиво сказал Дэнис. — А какие тебе нужны?

— Такие, чтобы вернули Нгамбу в прежнее состояние.

— Омолодили, что ли? — хохотнул Дэнис. — Такие, дорогой Мастер, мною пока не придуманы. За полной ненадобностью. Состарюсь, стану слабым и вздорным старикашкой — придумаю. А Нгамба… Да не стал бы я его омолаживать: во-первых, мужик противный, склочный, а во-вторых, тебе — урок. Впредь не будешь работать против Службы, которая, между прочим, сделала из тебя человека.

— Человека из меня сделали мама и папа. А против Службы я не работаю. Что мне до нее? Было и сплыло. Считайте меня, Дэнис, уволенным по собственному желанию.

— От нас по собственному желанию не уходят, Петр, и ты это знаешь отлично. От нас по собственному желанию выносят, фигурально выражаясь, вперед ногами. Но такой финал вряд ли тебя устроит. Как и меня, впрочем.

— Вас-то почему?

— Потому что — при всем уважении к твоим маме и папе — именно я считаю себя автором произведения под названием «Мастер Службы Времени». Именно в Службе твои способности развились до степени, которая позволила тебе стать одним из силь нейших. Не самым сильным, нет, но одним из. Именно Служба дала тебе возможность и право заниматься делом, которое ты любишь… или любил, по крайней мере… более всего в жизни. Это не только мое мнение — это и моя информацияо тебе.

— «Колпак» Дэниса?

— Да как ни назови!.. Плохим бы я был шефом самой могущественной и самой таинственной в современном мире структуры, если б не знал всего о тех, кто суть ее руки. Или, точнее, щупальца. Подчеркиваю: всего! С кем спишь, что ешь, о чем думаешь, что видишь во сне, что запланировал на завтра или на будущий год, в чем и как решил навредить мне…

— Лично вам?

— Я, милый дружок, эту Службу с пеленок растил, холил, формировал. Я-ее папа и мама, если воспользоваться твоими терминами. Иначе: Служба — это я.

— Был во Франции в семнадцатом веке такой император — Людовик Четырнадцатый…

— Государство — это я? Слыхал, знаю. Милый был император, куртуазный, что и говорить, но ведь неудачник, как и большинство из них. Как и Наполеон, кстати, который тоже не сумел просчитать все возможные варианты судьбы…

— Как и вы, Дэнис, как и вы. Службы-то вашей больше нет и уже не будет. Рожайте другого ребеночка, готовьте ему пеленки, погремушки, соски. Вырастет на старости лет стакан воды подаст. Надейтесь.

— А вот тут ты ошибаешься. Мастер. Воду я не пью, предпочитаю вино. Это нас роднит с твоим Нгамбой. А Служба жива и помирать не собирается, не дождешься. Ну, может, с понятием «время» стало напряженно, но во всем остальном…

— В чем остальном? Что вы имеете в виду?

— Ага, заело!.. Время, Мастер, в нашей работе было, конечно, главным, но, поверь, не самым интересным. Возможность передвигаться по нему я считал только инструментом для достижения иных целей. А вот цели эти нигде не объявлены, они-то — самая главная тайна Службы. Заметь: просто Службы — безо всяких добaвлeний.

— И кому же я служил, а, Дэнис? И кому вы служите?

— Хороший вопрос, наконец-то А то все по верхам да обочинам… Ты служил мне и только мне. Все твои броски были шагами по лестнице, ведущей, вопреки расхожей поговорке, именно вверх.

Как, впрочем, и броски других Мастеров… А я никому не служил Петр. Разве что одной простенькой идейке: сделать наш поганый мирок почище да поуютнее.

— Мессия Дэнис? Новое имя в истории религии… Ваша идейка ничем не отличается от таких же, но вынашиваемых всеми ветхозаветными пророками. Да и наш с вами новозаветный — не в стороне…

— Иешуа?.. Согласен. Он тоже. И остальные в одну дуду дудели, верно. Но средства. Мастер, у нас разные. Со всеми. Кроме, может, нашего с тобой новозаветного.

— Ну, так пообщайтесь с ним. Зачем все эти страшилки: шпионы, взрывы, наезды на Храм, переходы в параллельные пространства?.. Купили бы себе путевочку в страну Храм, приехали бы, сели и побеседовали с Мессией. Он это любит, он добрый, не обидит. Даже вас.

— Мне с ним беседовать. Мастер, как-то не хочется. Не спец я по душеспасительным беседам. У меня, как у помянутого мной Наполеона, все примитивно просто: упал — отжался. Шаг в сторону — побег… Мне нужно, чтоб он работал на меня. Как ты.

— Я на вас не работаю. Заметили?.. Заметили, заметили, иначе не стали бы устраивать фейерверки, чтобы выманить меня из берлоги. Да вы точно и не знали небось, здесь я или остался вместо Иешуа в первом веке. Апостол Петр, глава первохристианской общины, — это ведь про меня, Дэнис. Читали?.. А Иешуа ни на кого не работает, уж так он устроен. В том числе и вами со мной устроен. Матрица. Такая своенравная хреновина!.. Не забыли?

— О матрице?.. Что ты знаешь о ней, Мастер? Ты думаешь, она была придумана неким Умником — есть такой у меня в команде и был всегда, действительно Умник, с большой буквы Умник, — так вот, придумана и использована в формировании Иисуса Христа из двенадцатилетнего сына назаретского плотника, так?.. А потом информация о ее существовании была стерта из памяти всех знавших, кроме того же Умника, меня и тебя, так?.. Ну, думай, думай, я тебе не помеха…

Темнело катастрофически скоро. Казалось, лампы под «абажуром» гасли одна за другой, и серый свет, вырывавшийся из-за идеально круглой — с Петром и Дэнисом в центре — поверхности видимого мира, пропадал целыми секторами. Петр уж и Дэниса еле видел.

— Однако пора мотать отсюда, — сказал Дэнис озабоченно. — Ночью здесь делать нечего, темно, как у твоего Нгамбы в заднице, так что вставай, не рассиживайся. Минуты три осталось…

Тяжко кряхтя, поднялся. И Петр встал. Откуда-то выплыла давешняя сине-серая масса — дверь домой.

— А почему вы меня сюда выманили? — спросил Петр. — На Земле мы б не торопились…

— Кто тебе сказал, что это не Земля? — удивился Дэнис. — Я, например, не знаю точно. Может — Земля, может — какая-нибудь дохлая планетка в гамма Кассиопеи или альфа Эридана. Хрен его знает!.. Главное, здесь абсолютно невозможно поставить прослушку, проверено. Так что считай, мы с тобой беседовали в спецблоке.

— И у меня в Храме есть спецблок. Можно было там. И у вас в Довиле, знаю…

— Любой спецблок в принципе пробиваем. При большом желании. А здесь желай не желай…

— Вы что, своим не доверяете?

— А то ты не знал?.. Я, Мастер, даже себе иной раз не доверяю. Заявил и исчез в пятне. Точнее — просто во тьме, поскольку никакого пятна уже видно не было. Петр шагнул следом, очень желая не промахнуться.

А паника в охранных структурах Храма развивалась по экспоненте: вперед и выше. Еще бы: исчез начальник Службы безопасности, всесильный мистер Оруэлл, единственно могущий карать и миловать подданных страны — всех, за исключением, естественно, мистера Иешуа. Исчез одномоментно и напрочь, и вот уже тридцать шесть минут даже и следа его не наличествовало в пределах компетенции охраны.

Мучаясь и колеблясь, сообщили о том только мистеру Иоанну и мистеру Латынину. Мистеру Иоанну — потому что самый близкий друг мистера Оруэлла, а мистеру Латынину — потому что тот был правой рукой Оруэлла и только-только — ну прямо к Моменту! — вернулся из поездки на Ближний Восток, где вел пе-Реговоры о поставках дополнительных средств вооружения. Делалось это втайне от мистера Иешуа, поскольку тот — как не раз едупреждал мистер Оруэлл — терпеть не мог разговоров обо ем стреляющем, подслушивающем и подсматривающем. Он вообще в последнее время — как многие замечали — стал каким-то эадумчивым, расстроенным, даже мрачноватым на вид, что видно было даже прихожанам — постоянным и временным жителям страны Храм, поэтому его и не стали информировать об исчезновении мистера Оруэлла. С этим решением согласился в мистер Иоанн, даже горячо одобрил его. Он и мистер Латыщщ лично обошли, а вернее, исползали место за периметром, где находилось таинственное серое пятно, в котором пропал мистеп Оруэлл, но ничего не обнаружили. Мистер Латынин уже подумывал о том, чтобы, как он сказал, «поднять в ружье» боевые подразделения, но мистер Иоанн посоветовал ему подождать немного, не спешить, и ведь как в воду смотрел: на тридцать восьмой минуте с момента исчезновения мистера Оруэлла на пульте слежения проснулся телефон, и оператор сообщил:

— На связи Франция.

Мистер Иоанн взял наушник, долго слушал молча, кивал в такт чьим-то словам, потом сказал:

— Понял тебя. Ждем, — и вернул наушник в гнездо. Сообщил: — Тревога отменяется. Оруэлл сейчас в Довиле.

— Как он там оказался? — изумился Латынин.

— Есть многое, Горацио, на свете… — таинственно заявил мистер Иоанн, который, как известно, очень любил читать умные книги, и добавил уже от себя: А то ты, капитан, командира не знаешь? Сказано в Довиле — значит в Довиле. Завтра вернется.

Отбой.

И ушел по своим делам.

А капитан Латынин постоял, побарабанил пальцами по пульту, произнес задумчиво и малопонятно:

— Баба с возу — кобыле легче.

И тоже ушел по своим делам.

А все успокоились и стали работать по расписанию.

Вот что происходило в Службе безопасности Храма за те тридцать семь минут с секундами, буквально пролетевшими с момента, когда мистер Оруэлл исчез в неопознанном пятне, и до момента, когда он непонятным образом объявился во французском городе Довиль, Нормандия…

…А объявился он, натурально, в знакомом кабинете Дэниса, где бывал не раз и всегда приходил сюда с добрыми чувствами я добрым настроением, потому что числился в любимчиках начальника, и если и получал в означенном кабинете положенный «втык» то не принимал его близко к сердцу: милые бранятся…

Милыми друг с другом Дэнис и Петр уже явно не были. Петр выпал из чего-то там — то ли нуль-перехода, то ли подпространства, то ли вообще из ничего — и обнаружил Дэниса сидящяго за своим письменным столом, наливающим себе в риделев-дкий бокал любимого конька «Delamain», а заранее заготовленная сигара «Cohiba Lancere» уже ждала рядом ножа гильотинки.

— Будешь? — спросил Дэнис, подвигая к Петру бутылку с коньяком.

Бывало всегда: пивал Петр здесь коньячок и от сигары не отбывался. Лишь в последний раз, когда он попал сюда — за день до внезапного бегства Иешуа из первого века в двадцать второй, — лишь тогда он отказался от предложенных приятностей, поскольку уже в тот давний день точно осознал: он больше не хочет быть милым с Дэнисом.

Но не быть милым и пить отменный коньяк — разного порядка вещи.

— Буду, — сказал Петр, подошел к бару, взял чистый бокал, сел в кресло у стола, плеснул себе граммов пятьдесят сорокалетней выдержки напитка, пригубил ну, кайф, конечно, ну, что уж говорить.

Хотя у Нгамбы коллекция коньяков многообразнее — во-первых и куда больше во-вторых.

Помолчали с минуту. Процесс раскуривания сигары того требовал.

Петр поинтересовался:

— А как же подслушка? Не боязно ли вам, Дэнис? Не перейти ли нам в спецблок?

— У меня здесь скремблеров понапихано — хоть криком кричи. Никто не услышит.

— Выходит, и пятно, и параллельный мир — это всего лишь милое театральное представление для провинциального начальника охраны?

— Охраны?.. Унижение паче гордости, мистер Оруэлл. Так говорят?.. Знаю я про вашу Службу, все знаю. Сильная организация. А что до представления… Так иначе я бы тебя не выманил. Ну, скажи: полетел бы ты в Довиль? Нет. И даже в Киншасу по моему приглашению — тоже не выбрался бы. А в пятно-переход — тут ты сломя голову, мститель народный… Я же тебя знаю, Мастер, как облупленного. Я могу просчитать твои поступки не на день, а на год вперед. Что, кстати, всегда и делал.

— То есть? — насторожился Петр.

— А вот то и есть, что не папа с мамой тебя сегодняшнего сочинили, а все-таки я, грешный. И все, что ты о себе нынче мнишь, я просчитал знаешь когда?.. Двенадцать лет назад.

— Двенадцать лет назад я пришел в Службу… — растерянно сказал Петр.

— А кто тебя пригласил в Службу? Кто тебя нашел в твоем засранном институте и вытащил на свет Божий? Кто тебя заставлял — иной раз через ногу гнул! — развивать твою знаменитую паранормальность? Кто тебя посылал в самые интересные для тебя броски, туда, куда тебе хотелось, и не загружал всяким говном? Кто вел по жизни и, если быть честным, по времени?

— Ну, вы… — Петр не понимал, к чему ведет Дэнис. — А что?

— А то, что привел в итоге.

— Куда привели? К сомнительному счастью жить в Иершала-име первого века без надежды вернуться домой? К тоже сомнительной чести всю жизнь быть первоапостолом в сомнительной же евангельской истории?..

— Не грузи меня пустыми подробностями. Я всегда предвидел лишь твои генеральные действия, а вовсе не частные поступки. Иными словами, я взял на себя простраивание твоей стратегии, а не тактики. Тактика — это лично твои игрушки. На кой черт мне было предполагать, к примеру, как именно ты спасешь Иоанна? Всякие там Саломеины танцы-шманцы, иллюзия отрезанной головы, грозный римский всадник… Это для меня мелко. Мастер, это твои забавы. Мне достаточно было знать, что ты его спасешь. А как — ваш выбор, маэстро… Ну и так далее, оглянись назад и сообрази: что там у тебя — стратегия, а что — тактика, что мое-твое, а что только твое… И не хочешь ли ты меня убедить, голуба, что остался в первом веке случайно? Что не задумали вы все это с Иешуа заранее? Он, значит, сюда, в наше время, ты — там побудешь малость, выстроишь общину, расставишь людей, отметишь ся в истории как первоапостол, а потом он заберет тебя к себе… Я не лох Нгамба, Мастер. Не вешай мне лапшу на уши, будто побег Иешуа был случайным. Я тебя знаю, а что есть твой Иешуа предполагаю с большой степенью точности: действие психо-матрицы, мне отлично известное, плюс твое влияние, тоже легко про считываемое, плюс обстоятельства, которые во многом я и организовал… Я точно знал, что ты объявишься здесь, и практически точно высчитал, когда объявишься. И не сомневался, что станешь скрываться от меня, а значит — от всех. Так что, Мастер, мне всего-то и требовалось, что выманить тебя на живца — как на рыбалке, а значит, для начала круто прикормить, создать ложный щум, чтобы в итоге ты обязательно клюнул. Так и случилось…

Дэнис умолк, припал к бокалу с коньяком, выдул коньяк до дна и налил снова. Откинулся в креслес наслаждением запыхтел сигарой. Смотрел на Петра с высокомерным торжеством: мол, что скажешь, любимый ученик? Как тебе учитель: выучил, выпестовал, сделал великим и самоуверенным, а в результате обул, как лоха ушастого?..

Петр так не считал.

Нет, конечно, услышанное и в целом осознанное радости не доставило, но Петр отлично знал Дэниса и знал, когда объявленное им невредно поделить на два, когда — на двадцать, а когда — и на сто двадцать два, чтобы вычленить истину пусть даже весьма печальную.

Но печалиться пока не стоило — не время. А стоило отметить, что всеведущий и всевидящий бог Службы Времени — этакая Кассандра с сигарой в органе для пророчеств и предсказаний — на самом деле подслеповат и мнит себя более могущественным, чем любой возможный противник. Однако ошибочка вышла. Очень выгодная Петру. Довильская Кассандра всерьез считает, что Иешуа не сбежал, а лишь воспользовался тайм-капсулой, оставив друга и наставника творить миф для Книги Деяний Апостолов, но — временно. Кассандра и предположить не может, что Петра кинули или — по терминологии Дэниса — обули так же, как, в итоге, саму Кассандру. Дэнис не знает, сколько пришлось пережить, перечувствовать, перемучиться Петру, пока он всего лишь притерпелся — даже не привык! — к своему существованию в роли апостола Петра, в роли создателя и предержителя немалой числом и Разнообразной характерами общины первохристиан. Петр-то — в отличие от Дэниса — и предположить не мог, что Иешуа когда-яибо вернется за ним и за Иоанном. Что он сможет вернуться — из тайм-капсулы, с напрочь заблокированными каналами времени! А Дэнис, выходит, предполагал? И это тогда, когда у него не осталось никакой связи с Петром: ни послать в Иудею Номеров, ни Исполнителей, ни даже считать информацию с многочисленных — судя по его намекам датчиков-шпионов, ни получить ее от тоже, по-видимому, не единичных живых шпионов… Выходит предполагал? Выходит — так. Потому что уверенность Дэниса в том, что он — великий стратег и точно считает Петра, все его шаги, поступки, замыслы, а значит, шаги, поступки и замыслу Иешуа, эта даже не уверенность, а вздорная самоуверенность сейчас играет на руку Петру.

Уход Иешуа и ожидание Петра — заранее планированная стратегия? Так тому и быть…

Но вот вам и трещинка в декларированной гениальности стратега. Грех не воспользоваться, не поковыряться в ней, не расширить, не поискать новых глядишь, да и развалится глыба под названием «Дэнис-непобедимый»…

— Значит, клюнул я все-таки… — задумчиво сказал Петр, потягивая сигару.

— А то! — засмеялся Дэнис. — Как лещ. Как клевал всегда — от первого своего броска в первый век до рискованного нырка в пятно-переход. Ты, Мастер, очень хороший парень, я тебя искренне люблю, ты, надеюсь, сам это знаешь и веришь мне. Почему б тебе не верить: разве я когда-нибудь поступал по отношению к тебе — подло? Разве нагибал тебя так, как других Мастеров? Разве не давал тебе дышать легко и вольготно — и здесь, в Довиле, и во времени, в бросках Ты делал только то, что хотел делать, что нравилось тебе… Например, я понял, что ты интересуешься двадцатым веком. Сколько раз ты бывал там?

— Из моих двенадцати бросков — семь, — ответил Петр. — Пять коротких бросков и два долгих — по году.

— Вот видишь! А знаешь ли ты, что у Вика Сендерса, у Мастера-девять, в двадцатом в военном лагере Аушвиц погибли родные?

— Фашистском лагере, — машинально поправил Петр, уже понимая, к чему клонит Дэнис.

— Не грузи, — раздраженно повторил Дэнис, — не в терминологии суть. А суть. Мастер, в том, что Вику очень хотелось побивать в сороковых годах двадцатого, и повод к тому был, помнишь?

— Помню, — кивнул Петр.

Он помнил. Германия. Берлин. Сорок третий год. Разведгруппа «Даная». Арест связника из Москвы… Кто из них и кем приходился Вику?..

— Я не послал туда Вика. Я послал туда тебя, потому что берег твой настрой на дело — твою уникальную восприимчивость к атрибутам времени и к его людям. Если честно, Мастер, эти качества крайне вредны для профессии. В твоем любимом двадцатом ходила кретинская поговорка, если я ее верно запомнил: «Профессионал должен иметь холодную голову, чистые руки и горячее сердце».

— Чекист, — опять машинально поправил Петр. — Чекист должен. Хотя, конечно, профессионал…

— Какой, на хрен, чекист?! — взорвался Дэнис. — Сиди и молчи в тряпку, когда я говорю. Я о тебе говорю — слушай, дурак!.. — И сразу смягчившись, снизив тон: — Ты всегда, с самого начала работы у нас, обладал слишком горячим сердцем, ты чересчур заботился о том, чтоб не запачкать рук, а уж холодной головы у тебя не было никогда. Ты — романтик, Мастер, и, если по долгу, я обязан был тебя не только не пускать в броски, но вообще гнать прочь из Службы. Подумаешь, паранорм! Одним больше, одним меньше. Тем более что двенадцать лет назад ты был довольно ординарным паранормом… Но когда я только-только познакомился с тобой, когда Биг-Брэйн — не нынешний, а тогдашний, много слабее, — дал тебе прогностическую характеристику со всеми параметрами, я понял: нашел!

— Кого нашли?

Вопрос был ненужным: Петр слышал Дэниса неплохо и, в общем, мог читать его мысли, даже забегая впереди слов произнесенных. Но разговор следовало поддерживать, следовало дать Дэнису высказаться до конца, иначе Петр не смог бы сделать то, что он уже задумал сделать.

— Кого нашел? Тебя нашел. Я тогда еще не понимал, зачем ты мне — такой весь из себя Робин Гуд, Тиль Уленшпигель, капитан Грей, но нутром чувствовал: нужен. Позарез! И начал тебя готовить — к чему, не понимал. Холил тебя, лелеял, берег от ненужных случайностей, а их легко считал новый Биг-Брэйн. Он хорошо тебя изучил — мой Биг-Брэйн…

— Разве ваш? А блокировка каналов времени? Это же явный бунт, Дэнис. Бунт против вас, против хозяина.

— Что ты хочешь — машина! У любой механической дуры есть овой порог устойчивости. Твой ученичок оказался сильнее Биг-Брэйна, надыбал порог и перешагнул через него… Но это временно, мои умники докопаются до причины сбоя… Но я не о мозге, я о тебе… Повторяю: я тебя готовил впрок — для определенной цели, которая — по мере работы моей Службы — становилась все яснее и объемнее. Нужен был случай, повод, момент. Я терпелив, я как кот: могу до-о-олго ждать мышку, не шевелясь, затаившись. И ведь дождался: случай пришел.

— Бросок Шестого?

— Догадлив. Сообразителен. Нужен был самый дальний в истории Службы бросок, во многом экспериментальный для наших поле-генераторов, чтобы сразу наткнуться на самое оно. Верно; Шестой принес информацию о наиболее серьезном сломе в Истории, с которым мы когда-либо имели дело. Иисус Христос, Мессия, основа двухтысячелетней Империи Веры. Нет его — нет нашего мира. Черт его знает: может, и нас никого не было бы, может, Земля в тартары слетела бы, может, человечество погибло бы в многочисленных войнах, если б не витал над людьми образ Сына Божьего, который вернется, чтобы раздать всем сестрам по серьгам. Как там у него: каждому — по делам его… И я понял: вот для чего я готовил тебя. Мастер.

— Для чего?

Вопросы выскакивали в автоматическом режиме: Петр задавал их, чтобы не молчать, чтобы создать иллюзию диалога, хотя Дэнису диалог не требовался. Дэнису нужна была стенка, чтоб с яростной силой кидать в нее желтые теннисные мячики, а уж куда они полетят от стенки — какая разница…

— Я говорил тебе — там, в ином мире: чтобы перевернуть этот мир.

— С моей помощью?

— С твоей помощью. Но, главное, с помощью того, кого ты должен был сделать Иисусом Христом — сына плотника. Как, кстати, и записано в Истории.

— Ну, сделал я Иисуса Христа из сына плотника — и что? Все же в итоге перевернулось с ног на голову. Разве кто-нибудь из тех, что начинали проект «Мессия», предполагали, куда он вывезет? Разве кто-то хоть на миг думал о возможности Второго Пришествия? Я — нет…

— А ты и не мог. И не должен был. А я не просто думал: я готовил Второе Пришествие. Когда я тебя — именно тебя! — посылал в первый век к двенадцатилетнему пацаненку, я знал, что через восемнадцать лет по времени броска и через год, максимум — два по реальному времени твой подопечный явится сюда и начнет ломать им же начатое.

Стоп, сказал себе Петр. Дальше — темно. Дальше слышны только ярость и восторг — два мощнейших чувства, заглушавших мысль. Дальше следовало быть очень точным в вопросах и очень осторожным во внешних реакциях… Холодной головы у меня нет? А вот болт тебе в одно место! Не обморозься, Дэнис, об мою холодную голову, пока станешь выливать на меня свое всеведение, подкрепленное прогностическими расчетами суки Биг-Брэйна, лепшего теперь кореша Иешуа. Выходит, он, Биг-Брэйн, изначально вместе с Дэнисом лепил себе этого кореша? Как, любопытно? А психо-матрица? Она же была впервые! О ее возможном действии никто ничего не знал. Двенадцатилетний Иешуа — первый эксперимент с матрицей, который вывел испытуемого на такие высоты, с коих и Дэнис, и даже Биг-Брэйн смотрятся муравьями…

— Я все же не пойму, Дэнис, — осторожно начал Петр, — как можно было что-то прогнозировать в поведенческой модели Иешуа, если развитие матрицы изначально не прогнозировалось, не могло прогнозироваться. Об этом говорилось не раз, я читал стенограммы…

— Их нет, — просто сказал Дэнис. — И тех людей, которые это утверждали, тоже нет. А тот, кто матрицу создал, — есть. Жив-здоров. И он точно знал, куда выведет испытуемого его дьявольски точное изобретение. Опять-таки я не имею в виду тактику — то есть поступки, шаги. Даже паранормальные свойства, которые возникали у испытуемого по ходу развития его мозга под действием тоже развивающейся матрицы, не суть важны. Я имею в виду стратегию — общую, генеральную линию движения характера Иешуа. Плюс — твое на него влияние. И его влияние на тебя. И плюс твой пресловутый романтизм, окрашенный в цвет неба. И плюс его, то есть Иешуа, уже в двенадцатилетнем возрасте ясную Упертость, готовую превратиться в одержимость, его фанатичное Желание быть во всем и всегда первым. Вспомни, что тебе сказала Клэр, — уж извини, но мы писали ваши беседы: «Он всегда будет стремиться стать первым, и это — ключ к его характеру». Старушка наша умна, как дьявол, не хуже Биг-Брэйна предсказывает… И весь этот страшненький супчик, как следует поварившись, обязательно должен был стать тем обедом, который мир сегодня расхле-вает. А все к тому прилагаемое — так, семечки. Разгрызем, Мастеp, не боись…

— А если поподробнее, — проваливаясь в какую-то черную глубину и холодея поэтому, от предчувствия неизвестного и оттого не понятого холодея, спросил Петр.

— Можно и поподробнее, — легко согласился Петр. — Ты ду, маешь, матрица, которую мы впарили в башку твоему подопечному, — первая и единственная?.. Сиди крепче, Мастер, держись за сигару: таких матриц у нас было и есть — хоть жопой ешь… Прими к сведению, раз уж из твоей памяти никто ничего не стирал: таких матриц сделано в Довильском центре по изучению рекламы — помнишь домик неподалеку от нашего здания? — ровно десять. И все — разные… Оцени, какой я тебе важияк сливаю — никто из Службы о том не знал и не знает. Никто! А кто знает, тот под землей сидит. Буквально. Центр по изучению рекламы, бессмысленная псевдонаучная лавочка, домик в три этажа… А под землей — еще тридцать три… Да ты не бойся, никто тебя кончать не собирается. Наоборот: теперь ты будешь знать многое из того, что никто, кроме меня и рядовых исполнителей, не знает, даже Умник. Ну, исполнители, сам понимаешь, не в счет, на то они и исполнители: сегодня они есть, завтра — увы… Так что — ты и я. Точка…

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 5

ФРАНЦИЯ. ДОВИЛЬ; КОНГО. КИНШАСА; 2159 год от Р.Х., месяц декабрь

(Окончание)

Коньяк внезапно стал горьким и вязким.

Петр отставил бокал, аккуратно, чтобы не сбить длинный столб пепла, уложил сигару на золотую подпорку в неподъемной малахитовой пепельнице, будто намертво приросшей к «гостевому» краю стола, выпрямился — настолько, насколько позволяло опять же «гостевое», унизительно глубокое и мягкое кресло.

Загулявший где-то на стороне «внутренний голос» вдруг вернулся и озабоченно предупредил: не показывай, что ты настороже. Поздно предупредил: Дэнис — не слепой, Петра и впрямь знает, как собственного отпрыска, все он заметил, все понял и теперь легко торжествует. Легко — потому что впрок готовил эту крохотную промежуточную победку, потому что действительно умеет просчитывать реакции (как минимум!) и действия (если верить ему!) Мастера-три, потому что мигом просчитал и горький коньяк, и отложенную сигару, и прямую спину, очень, кстати, плохо получившуюся в вышеописанном кресле. И для сего, если честно, не надо быть паранормом или непрестанно советоваться с Биг-Брэйном, а требуется лишь съесть энное количество соли, поработав бок о бок двенадцать лет.

Но сделанное — сделано. Пора переходить к еще даже не сказанному.

— Что вы имеете в виду? — аккуратно спросил Петр. Не стал скрывать настороженного удивления.

А Дэнис — надо отдать ему должное — не воспользовался преимуществом, которое столь ожидаемо получил, отреагировал спокойно:

— Психо-матрица, Мастер, как средство универсального воздействия на человеческий мозг, была разработана еще до твоего появления в Службе. Подчеркиваю специально для тупых и нервных: универсального! Первый опытный экземпляр матрицы люди Умника создали с очень узкой целью: управление развитием центра памяти, уж не знаю, где он там в башке находится. Но мне и не надо знать. Для меня главным оказалось то, что память у испытуемого стала феноменальной всего за восемь месяцев.

— Феноменальной с чьей точки зрения? С вашей?

Петр не убрал из голоса остаточное удивление: пусть Дэнис по-прежнему считает, что Мастер-три ошарашен, что Дэнис овладел ситуацией и ведет бывшего подчиненного на коротком поводке. Тем более что Мастер-три на самом деле ошарашен. А насчет поводка — это уж кто кого ведет…

— При чем здесь я? С точки зрения специалистов по изучению мозга.

— Полагаю, их собственные мозги не сохранили память об этом удивительном феномене?

— Язва ты, Петр, — огорченно сказал Дэнис. Или сыграл огорчение. — Но прав. Не сохранили. Им-то зачем память перегружать?..

— А где сейчас тот — с феноменальной памятью?

— Жив-здоров. Работает. В рекламном центре здесь, в Довиле. Если не ошибаюсь, на двадцать втором этаже под землей, в отделе исследования исторических закономерностей. И опережая твой следующий вопрос: память у него тоже цела, цела, кто ж на нее покусится! Она ж сама по себе — ценность великая…

Петр кивнул: что услышал в мыслях собеседника, тем с собеседником и поделился. И тоже с удовлетворением сыграл — но удовлетворение.

— Методы у вас за двенадцать лет не изменились. Но с другой стороны: стереть память объектов — это же не ликвидировать сами объекты. Гуманист вы, Дэнис, гуманистом и умрете… Ну, ладно, это — первая психо-матрица. А остальные?

— Потом было еще несколько — тоже локального действия: развитие физической силы, развитие зрения, усиление некоторых паранормальных способностей телекинез, например. А потом я все это прикрыл.

— Ради чего?

— Мне нужен был другой Умник.

— Что значит другой? Тот, который сейчас, — он кто? Умник или не Умник?

— Тот, который сейчас, — он тот же, что и был, что начинал работу с матрицей. Физически, разумеется. Но тот, прежний, был просто талантлив, а этот, новый, — гений. Или, если хочешь, Гений с большой буквы.

— Он что же… сам себе… сам себя?.. — Хоть и слышал по-прежнему Дэниса, но не сдержал на сей раз вполне искреннего изумления: одно дело читать о подвижниках науки, прививших себе оспу или чуму, присобачивших третью руку или пятую ногу, но лично встречаться с подобным в коридорах родной конторы — это, знаете ли, шок…

Да и слышать-то Дэниса он слышал, но всего лишь с опережением на полшага или, если уж точно, на полмысли: мыслефон Дэниса, как у всякого обыкновенного сапиенса, был чрезвычайно замусорен эмоциями, побочными мыслями, какими-то бытовыми мульками, всплывающими невесть откуда и невесть зачем и ужасно мешающими пробиться к основнбй теме. Иешуа как-то сказал о таких собеседниках: очень грязно думают… Петр тогда отпарировал: они ж не паранормы, они ж не ведают, что их слушают. Это объяснение, но не оправдание, сухо ответил Иешуа. Осудил, выходит, нормальных людей…

— Разумеется! — опять же вовсю ликуя и смазывая ментальную картинку, воскликнул Дэнис. — Какой талант не захочет стать гением, даже если сей подвиг связан с риском превратиться в дебила?

— Был такой риск?

— Еще какой! Биг-Брэйн… тогда у нас, повторяю, был другой Брэйн, не такой «биг», но тоже мощный, а этот предатель только спустя три года появился… так вот, тот Биг-Брэйн давал вероятность неуспеха «ноль пятьдесят семь»: очень рискованно! Но Умник рвался в бой, а я, если честно, особо его не отговаривал.

— А если бы выпали эти «ноль пятьдесят семь»? Потеряли бы талант, не приобретя гения…

— Талантов мне хватало, так что я особо не рисковал. И потом, я — игрок. Талантом больше, талантом меньше — кто считает. А выигрыш!.. Ну, ты сам знаешь…

— Что я знаю?

— Твоего подопечного знаешь. Мальчика Иешуа, сына плотника из городка Назарет.

Итак, слово сказано. Петр ожидал его: несмотря на «грязь», основная генеральная! — мысль Дэниса никуда не исчезала, маячила непрестанно, и Петр понимал, что ему придется узнать о проекте «Мессия» нечто для него-сенсационное и, разумеется, — с сильным привкусом дерьма.

Что поделать: влез в пятно-переход — считай, что в дерьмо вляпался по самые уши.

— Я своего подопечного знаю, — начал он легкую позиционную разведку, пока — без боя, — но ведь вы, Дэнис, выманили меня из Храма не для проверки моих знаний, так?.. Вопрос риторический, можете не отвечать… А выманили для того, чтобы ткнуть меня носом в то, чего я не знал, не знаю и, по-вашему, даже сейчас не представляю, о чем речь…

— А ты представляешь, да?

— Мы, конечно, пальцем деланные, но кое-чего соображаем… Вы забыли, шеф: я — паранорм. И вот уже немалое время терпеливо жду, пока вы разродитесь сенсацией о происхождении Иисуса Христа, задуманном вами еще в те былинные времена, когда Умник только мечтал стать Умником.

Это была подстава, иначе — ма-а-аленький ход пешкой. С надеждой на то, что она сумеет пройти в ферзи. Клюнет Дэнис — шагнем дальше.

Дэнис клюнул.

Он смотрел на Петра с нескрываемым сожалением. Сказал:

— Ты меня совсем за дурака держишь?.. Когда Умник еще мечтал стать Умником, я о сломе с Христом понятия не имел. Мы тогда, если не забыл, дальше пятого-седьмого веков не опускались, силенок еще не накопилось. Просто я точно знал, что рано или поздно, но мы поймаем в прошлом слом, который позволит взять изменение настоящего в свои руки. Извини за неловкий парадокс, но суть именно такова: не слом меняет будущее, а мы — с его помощью — меняем настоящее. И повторю ранее сказанное: делаем наш мир удобнее для жизни. Не скрою: искали такой слом, везде искали, куда доставали тайм-капсулы. Но — тщетно. А когда вернулся Шестой, пришла ясность: вот он — шанс. Первый бросок в такую даль и сразу — шанс. А Умник к тому моменту не просто стал Умником, но и сумел — успел к шансу! — кардинально изменить возможности психо-матрицы: он сочинил индуктор не узконаправленного, а… э-э… мягко говоря, глобального действия. Первая такая матрица, повторяю, сделала его действительно гением, но-в своей области. Скажем казенно: в области воплощения в жизнь нестандартных решений нестандартных же научно-технических задач. Вкратце — история. Так сказать, «дохристианская». Было четыре таких — «глобальных» — матрицы-индуктора. Все они были подсажены четырем перцепиентам разного возраста, разного интеллектуального уровня, разных профессий. Как ты понимаешь, испытания проводились в прошлом — в произвольно выбранных периодах, в произвольно выбранных странах, подробности тебе ни к чему, я их и сам забыл… — пококетничал походя, продолжил: — У нас времени было — кот наплакал, поэтому мы и использовали вовсю эффект бросков, который позволил нам начать и завершить эксперименты за считанные месяцы в реальном времени, хотя во времени отдельного броска проходили годы… Петр все-таки заинтересованно! — перебил:

— Выходит, вы сами создавали сломы. А кто считал возможные последствия?

— Биг-Брэйн. Теперешний. Мы же не варвары, мы выбирали в прошлом только тупиковые ветви. Последствий — ноль… Итак, Умнику хватило четырех испытуемых, чтобы понять механизм индукции, описать его оптимально полно, опять оптимально точно высчитать параметры воздействия матрицы на мозг по периодам. Для чего? Для того, чтобы изготовить пятую матрицу. Вот она-то и дождалась твоего мальчика…

— Именно мальчика?

— В исходниках — тех, что мы выдали Совету, — никакого вранья не было: лучший возраст подсадки матрицы — от семи до двенадцати лет при оптимальном сроке ее активации — очень долгом, кстати! — от пятнадцати до двадцати лет. Оказалось, что наш мозг — как вулкан: спит-спит, а потом раз — и извержение!.. Клэр тогда назвала подсказанный евангельской историей возраст для начала проекта «Мессия»: двенадцать лет. Ну, ты знаешь: странный эпизод с побегом Иешуа от родителей, возвращение с дороги в Иершалаим, потом его находят в Храме, беседующим с кознами…

— Клэр мне и объяснила все странности, коих на самом деле яе было, просто в Евангелии от Луки традиция выдана за чудо: тринадцать лет — возраст бармицвы, необходимого каждому еврейскому мальчику экзамена на зрелость, который Иешуа вполне объяснимо захотел пройти не в Галилейской задрипанной синагоге, а в самом Храме…

— Прошел?

— Естественно. Техники вернули его с полпути в Назарет, а я сам отвел в Храм…

— Вот видишь: Техники вернули, ты сам отвел… А не будь вас, он преотлично бы вернулся в Назарет и прошел процедуру бар-мицвы в задрипанной, как ты выражаешься, синагоге. И Луке не о чем было бы писать… Вы исправили очередной маленький слом. И все дальнейшие два без малого десятка лет ты, как я знаю, только и делал, что исправлял десятки, сотни маленьких, средних, больших сломав… Иешуа, Мастер, — наше изделие. Мое. Умника. Твое… Да-да, твое, быть может, в наибольшей степени. Но для того я тебя и выбрал. Именно тебя…

— Вы это уже говорили. Может, объясните поподробнее? А то я что-то не могу взять в толк, как мои горячее сердце, чистые руки и неизвестно какой температуры голова поспособствовали исполнению вашего великого замысла, господин Создатель…

— Ты не богохульствуй. Мастер, сегодня это тебе особенно не к лицу: впрямую Богу служишь. Непонятно, правда, какому, твой пророк в подробности не любит вдаваться… А я вдамся. Их немного. Ты хоть не Умник, но умница поймешь с лету. А что не поймешь — услышишь. Моя башка для тебя — не сейф о семи запорах, ведь так. Мастер?

Знает. Откуда?.. А важно ли?.. Теперь, пожалуй, — нет.

— Слушаю. И — слушаю… Дэнис понял нюанс, засмеялся.

— Иногда задумываюсь: а вдруг я в тебе ошибся? Вдруг не учел чего-то, не просчитал, недооценил? Скажи старику правду.

— Слушаю, — упрямо повторил Петр.

Ему не хотелось говорить «старику» правду. Тем более что «старик» ее знал, как уверял, да и вправду знал — не всю, конечно, и не всегда ту, что имела место на самом деле, но зато желаемую и ожидаемую. Лелеемую. Даже если она и не очень приятна, как, например, «правда» о коварном сговоре Петра и Иешуа, приведшем к блокировке поле-генераторов и, как результат, каналов времени… Но какая еще правда нужна человеку — будь он даже таким великим стратегом, как Дэнис? Единственно — ожидаемая. Как он говорит-просчитанная. Вот только человек-то — он ведь живой, не всегда логичный, иногда здравый, а иной раз придурь одолела, не с той ноги встал, влюбился, разлюбил, расстроился, мало ли какие привходящие могут статься, а машина-то его считает все равно по базовым параметрам, пусть даже Биг-Брэйн — так и что с того? Тоже машина, разве что параметров на каждый объект у него в ячейках на несколько порядков больше, чем у не-биг-брэйна какого-нибудь…

— Ну, не хочешь — не говори, — легко согласился Дэнис. — Что я о тебе знаю, того мне пока хватало, — так же легко подтвердил невысказанное суждение Петра о «своей» правде, о той трещинке в гениальности стратега… А ведь, похоже, не зря вопрос задал. Похоже, живет, живет в нем червячок сомнения: тот ли это Петр или не тот… — Так я о Боге, которому вы с Иешуа служили и служите — каждый по-своему. Определимся с аксиомой: Иешуа из Назарета, известный в веках как Иисус Христос, на самом деле рожден не от духа святого, а от живых, хотя и вполне смертных, родителей и превращен в Мессию-На-Все-Времена, пардон за термин, гением Умника, талантом и терпением Мастера-три Петра Анохина и нестерпимым желанием оного превращения, которое прямо-таки переполняло простого Главного инспектора Службы Времени Майкла Дэниса. Так?

— Как аксиома сгодится. Хотя — «простой Главный инспектор»…

— Ну, пусть будет непростой. Даже сложный. Пойдет?.. Тогда поехали дальше. Я ничуть не хочу умалить твои заслуги в блистательном исполнении проекта «Мессия». Я сказал, что целенаправленно готовил тебя к подобному проекту, холил, лелеял, не наезжал по глупостям, но делал все это с чистым сердцем: ты всегда был одним из лучших, несмотря на сопливый романтизм и чрезмерную эмоциональность. Но об этих качествах уже говорено, они меня вполне устраивали, среди Мастеров ты такой — единственный. Потому что какому-нибудь Джеку Лозовски, например, Ма-стеру-два, который по своим паранормальным свойствам выше тебя на две головы и работал, к слову, всегда быстрее и тоньше, никогда б не пришло в голову любить объект. А ты именно любил. Всегда. Во всех своих проектах. Вот поэтому Джек и не пошел в первый век, а ты пошел, хотя — если бы я честно исполнял обязанности Главного инспектора и не имел бы за душой никаких скрытых целей — на такой слом должен был идти самый сильный. Именно Джек. Или хотя бы Анна Ветемаа, Мастер-пятнадцать, хата у нее и опыта было поменьше твоего, зато чутье. — как ни у кого из ваших!..

Петр много слышал о хорошенькой рыженькой девушке — эстонке по корням, но родившейся и выросшей, как ни странно такое совпадение, совсем недалеко от Довиля, от базы Службы Времени — в Ле-Туке-Пари-Пляж, наслышан был о ее чутье, хотя сталкиваться лично ни разу не приходилось: не получалось оказаться в реальном времени одновременно. Да и с Джеком он едва ли три раза виделся — в ресторане, в клубе, на чьем-то дне рождения: «Здрасьте!» — «Привет!» — «Как жизнь?» — «Лучше всех!». Не больше. Остальное время — броски, они надежно разводили мастеров, которые и без того не особо тянулись друг к другу, поскольку жили — все и каждый! — не в двадцать втором веке, а кто где. И буквально, и — главное! — сердцем. И мыслями. И памятью. И всем остальным — «от гребенок до ног», как писал хороший поэт двадцатого любимого века…

Значит, Дэнис считает Анну лучшей, чутье у нее, значит… Интересно, а сумела бы Мари стать Мастером — с ее невероятным тем, кто внутри?.. Думал уже об этом, думал, но не нашел ответа. Одного чутья, даже фантастического, для Мастера маловато, Анна, как известно, была еще и просто сильным паранормом, а Мари — паранорм невыявленный… Хотя он, Петр, и не пытался ничего выявить: недосуг, да она с ним мало сталкивается, она постоянно — с Иешуа или где-то по заданиям Иешуа, то в Европе, то в Штатах, то в Южной Америке, что твой секретный агент, Петру неподконтрольный. С ней все время — и здесь, в Храме, и в дальних поездках — эта милая девочка Соледад, прямо не разлей вода подружки, а ведь тоже, наверно, с какой-то особинкой девочка, Иешуа в ученики просто так никого не берет…

Но все это — праздные размышления, не стоит отвлекаться от познавательной, прямо скажем, лекции, тем более что Дэнис разогнался вовсю и останавливаться не собирается.

— Пойдем дальше, — увлеченно ораторствовал Дэнис. — Перечислим основные этапы, так сказать, «обязательной программы», которые наша команда готовила и которые добротно отработаны, пусть даже с вариациями, привнесенными либо тобой, либо самим объектом. О бар-мицве в Храме ты сказал. Дальше — практически все факты известной по четырем Евангелиям биографии Христа. Здесь, повторяю, было полно отклонении, но, как ты любил повторять: «Евангелисты поправят…» Да, лично ты, пользуясь этим крылатым выражением, наворотил гору отсебятины и позволил ученику сделать эту гору еще выше. Тут и Иоанн Креститель, ставший Иоанном Богословом, потому что тебе до слез было жаль расставаться с воспитанником. Тут и умница Пилат, после душевной беседы с тобой и Иешуа приказавший казнить Варавву. Тут и Иродиада, возненавидевшая Предтечу за то, что он всего лишь не захотел ее как женщину. Тут и нежелание Иешуа изгонять из Храма торговцев. Да много чего в тутору легло, сам знаешь… И ведь правда оказалась на твоей стороне: евангелисты все подправили, как надо, потому что вот тебе еще одна аксиома, дарю: никакой слом не в силах сломать миф. А вы со товарищи творили, как оказалось, не жизнь, но именно миф. И тут любые средства были к месту и хороши…

Дэнис прервался, чтобы вновь наполнить бокал коньяком, да и сигара требовала нового разжигания. Пользуясь паузой, Петр решил встрять.

— Полагаю, вы хотите утвердить, что эту новую аксиому вы знали наперед, да? И вас ничуть не волновали наши революционные отступления от канона?.. А я-то, кретин, каждый раз нервничал: ах, мы ломаем историю, ах, мы что-то не так делаем, ах, не слишком ли мы нагличаем… А получается, что все было просчитано в столбик и на компьютере?

— Я не знал аксиомы наперед. Я вполне доверял твоему ощущению ситуации, понимая, что на столь длинной дистанции — двадцать лет! — не просто возможны, а даже обязательны коррекции, тем более что конечный результат всякий раз совпадал с ожидаемым. Это как в старом анекдоте про мужика, который прыгает с крыши высокого дома, остается цел и утверждает, что чудом здесь и не пахнет. Помнишь? Прыгнул первый раз и не разбился — случай. Второй — совпадение. Третий — привычка. Так и с тобой. Когда ты подростка Саула насильно превратил в Иоанна, да еще и родителям его наказал поверить в божественный смысл этого превращения, и все сошло как нельзя лучше, тут я решил: случай, Удача, повезло со встречей, молодец Мастер. А ведь и впрямь повезло: что б ты делал, не встреть юного воришку на Терапийоне?.. Но дальше косяком понеслись другие случаи, которые быстро прошли период совпадений и стали привычкой — для меня, по крайней мере, для наблюдателя со стороны. Я тогда радовался: как точно выбрал тебя!..

— Перестали радоваться?

— Отвечу позже. А тогда крепла уверенность в планируемом финале. Все твои поступки крепили ее; Ведь что сделал бы умный, точный и жесткий Лозовски в истории с Иоанном Крестителем? Не просто согласился бы с просьбой девочки Саломеи убить пленника, но и заставил бы Ирода Антипу приказать страже обезглавить его. Как же иначе? Ведь по всем канонам проходит усекновение главы Предтечи, вон и праздник такой по сей день существует… Так то Лозовски, он машина, тем и хорош был…

— Был? — переспросил Петр, насторожившись.

— К сожалению, — с искренним огорчением ответил Дэнис. — Остался в Англии шестого века. По вашей с Иешуа милости остался: каналы тайм-капсул заблокированы… Но вернемся к нашим баранам. Ты не только спас приятеля, но и блистательно разыграл спектакль с отрубленной головой на золотом блюде. Евангелистам ничего править не пришлось… Пожалуй, именно тогда я точно представил ход твоих действий по спасению Иешуа и легализации его в новой жизни…

Петр опять счел необходимым влезть в монолог.

— А с чего вы взяли, что я решусь переправить его в реальное, то есть наше, время? Ведь изначальная идея, честное слово, была другой: легализовать его в роли Павла или Савла из Тарса, будущего Апостола. Очень здравая — до сих пор так считаю! — идея. Павел по большей части миссионерствовал в Европе и Малой Азии, в Иудею наезжал нечасто, а наезды эти и вообще можно было свести к нулю. Я ж вам докладывал…

Дэнис мощно пыхнул сигарой — и как он не давится и не кашляет, всерьез затягиваясь этим горлодером! — пустил струю сизого дыма, засмеялся:

— Так я тебе и поверил!.. Я, Мастер, постоянно помнил ваш давний разговор с Клэр. Ты тогда спросил: что может спасти веру в Бога, которую после Христа убивали оптом и в розницу все две тыщи лет? А она тебе ответила… Кстати, что она ответила, что может спасти?

— Второе Пришествие, — глухо, как в воду, сказал Петр. Дэнис умел считать. Он, Петр, услышав тогда короткий и предельно точный ответ Клэр, отнесся к нему легко и несерьезно, потому что до финала проекта «Мессия» лежали годы и годы в первом веке. Но, видно, остались эти фатальные слова где-то глубоко-глубоко, где-то в потаенных отсеках памяти, потому что даже и не вспомнил о них ни разу — вот только сейчас, когда Дэнис повторил их! — но, когда пришла пора спасать ученика, слова эти стали собственным решением. И пусть он боялся этого решения, бежал его, но ведь зачем-то рассказывал Иешуа впереди лежащую историю Церкви Христовой, и зачем-то мотался в Службу — сгонять на кристаллы энциклопедические страницы, и рисковал, и таился от всех, и глупо верил, заставлял себя верить, что все это — просто так, для общего развития, что и грядущему Павлу-Савлу такие сведения не помешают, и даже вроде бы умер и воскрес, когда увидел пустую нишу из-под тайм-капсулы и прочел прощальное письмо Иешуа… А когда, срывая дыхалку, бежал от самой Вифании в Нижний город — что, думал найти там ученика, читающего очередной том Британики?.. Нет, конечно, хоть самому себе врать не надо, все он знал, все предвидел, сам вел события к состоявшемуся финалу, а имевшие место эмоции — только психологическая защита. От самого себя, ранимого и романтичного.

А Дэнис, выходит, знал? А Дэнис, выходит, умнее его, Масте-ра-три Петра Анохина?

Выходит, умнее. И умнее не только Мастера-три, но и начальника Службы безопасности Храма Оруэлла, который, большой и сильный, властный и всемогущий, сидит сейчас перед умным Дэнисом в унижающем — от слова «низкий» — кресле и получает добрый и ласковый урок на тему: «Я ж тебя, подлеца, предупреждал, я ж тебя, самоуверенного, насквозь видел…»

— Не бери в голову, — мягко сказал добрый и ласковый. — Все ты делал правильно, все ты делал сам. Никто тебе ничего не советовал. А то, что я знал или предполагал, — так разве я мешал тебе?.. Проект «Мессия» был задан мною, но исполнен тобой. Почти исполнен. Ты его не завершил. Осталась вроде бы самая малость — точку поставить. Хотя — как посмотреть. Может, и многоточие. И начать по новой. Ты меня спросил, перестал ли я радоваться тому, что выбрал тебя, а не Джека. Отвечаю: не перестал. Пока. И посему предлагаю поставить в написанной тобою истории многоточие и начать вторую книгу. Может, продолжение, а может, окончание. Но уже — вместе. В соавторстве.

— Переделывать теперь станем наш мир?

— А ты считаешь, он идеален? Петр молчал. Что мог он ответить на однозначно ясный вопрос? Однозначно ясное: не идеален, ибо идеальным бывает только газ в школьных учебниках физики. Все, что хочет и пытается делать Иешуа, — тоже попытка исправить не идеальное, но исправить не силой, не разрушая его, но возводя рядом новое. Тоже, может быть, не идеальное, но тут уж как фишка выпадет, каким боком судьба повернется. Вдруг да лицом… Иешуа попробовал по-исправлять все одним махом: воду — в пустыню, детей — родителям, наркотики в полезный продукт et cetera. Так ведь понял, что процесс — бесконечен, сам назвал его латанием дыр на отчаянно гнилом кафтане. Паллиатив — это всего лишь паллиатив, не более… А у Дэниса, кроме, фигурально выражаясь, дубины, иных орудий по определению быть не может. Цель для него — все, что на ее пути, побоку и в прах. Вон, Нгамба подвернулся — что сейчас с Нгамбой?..

А кстати: что за цель-то?

Спросил:

— Как сделать неидеальное идеальным?

Дэнис не поспешил ответить. Тоже спросил:

— Ты считаешь себя умным человеком?

— В известной мере, — осторожно сказал Петр.

— Кому известной? Тебе известной?

— Иногда, — еще более осторожно сказал Петр.

— Ладно, скромник, — обозлился Дэнис. — Тогда по-другому меня ты умным считаешь?

— Мы как в детском саду, Дэнис, — улыбнулся Петр. — Ил ты меня считаешь умным, или я сломаю твою игрушку…

Дэнис смотрел на Петра с веселой ненавистью. Только-только — ничего, кроме теплоты И ласки, и вдруг — столь жесткая реакция!

— А ты и впрямь не дурак, — сказал Дэнис. — Именно так будет: или ты меня считаешь умнее себя и подчиняешься, как подчинялся всегда, или я сломаю твою игрушку.

— Какую? — Петр знал ответ, но все равно спросил.

— Она у тебя одна. Вернее, он. Кукла-неваляшка по име Мессия. Звону много, а толку пока…

— Если в ней один звон, зачем вам моя игрушка? И зачем ломать? Пусть звенит. Многим нравится…

Петр говорил тихо — в отличие от громового Дэниса, — слови боялся выпустить наружу такую же ярость, только отнюдь не весе дую, а безжалостную и разрушительную. Он знал себя в таком состоянии и страшно боялся себя такого, потому что последствия никогда не умел просчитать: то ли дворец построит, то ли дворец разрушит. Как в сказке. Бывало с ним такое. Еще до прихода в Службу. И однажды — в броске, когда он оказался в том самом Аушвице, куда уж очень хотел попасть его коллега Мастер-девять Вик Сендерс.

А Дэнису, похоже, осточертела долгая душеспасительная беседа с бывшим подчиненным. Дэнис решил, что пора уговоров прошла, а явилась пора ультиматумов. Все точки расставлены, что непонятно — стало ясным, так зачем сопли жевать?

— Если мы будем вместе, — проорал он, стукая кулаком по столу так, что риделевский тонкий бокал упал, покатился по черной столешнице и свалился на пол, разлетевшись на мелкие хрустальные осколки, — если мы будем вместе, повторил для вящей ясности, — то Иешуа мы убедим послушаться. Есть только два понятия, которые в сумме и составляют механизм для разрушения ли, для созидания ли. Это — власть и сила. Всегда! Во все века! Сила и власть!

— Иешуа так не считает, — по-прежнему тихо, едва ли не шепотом сказал Петр.

— Повторяю: убедим! Как ты убедил его примчаться сюда из первого века, забив ему башку умными книжками. Ты же ему не христианскую сладкую литературу приволок, ты ж ему все — для одной цели: доказать, что мир покатился под гору и продолжает катиться без тормозов, а толкнул-то его он, Мессия. Он толкнул — ему и останавливать. Убедил раз? Убедишь второй. Я же сказал: ты не дурак. И он у тебя не дурак. Поймете правду. Она, как во все времена, — одна.

Вот ведь как можно повернуть происшедшее! Он, Петр, оказывается, так хотел сотворить Второе Пришествие, что умело воспользовался наивной одержимостью ученика, тенденциозно выстроил информационный ряд, уверил Иешуа в том, что виноват во всех бедах мира вообще и Веры, в частности, только он…

А может, так оно и было? Дэнис-то — умный, а он, Петр, всего лишь — не дурак…

— В том-то вся штука, Дэнис, — сказал Петр, вставая, выны-Ривая из кресла на волю, — что правд на свете полным-полно, а истина — одна. И она — в том, что однажды, давным-давно, мой Ученик и Учитель Иешуа сказал Фоме, тогда еще никакому не Апостолу. Вот что он сказал, Дэнис: «Я есть путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только чрез Меня».

— Демагогия! — Дэнис вскочил, откинув ногой кресло на колесах, и оно покатилось, покатилось, покатилось — большой у хозяина кабинет. — Ты меня расхожими цитатками не дави. Ты отвечай: работа или война? И учти: не с тобой война, ты для меня — никто, и звать тебя — никак, ты отсюда вовек не выйдешь, если я не захочу. А Иешуа без тебя — мой!

И не такой уж он оказался умник, Дэнис этот гребаный, а скорее даже дурачок. Ванька-встанька со звоном. Звону — много.

— Это вряд ли, — сказал Петр и, как некогда Иешуа, взмахнул руками.

И грузный гигант Дэнис легко взлетел в воздух, впечатался в стену — так, что рухнула с крюка картина, толково изображающая красные пятна на желтых полосках, а потом Дэнис оторвался от стены, подлетел к потолку, прилип к нему, как лягушка, распятая на дощечке препаратора. Замер, открыл рот, явно пытаясь что-то сказать, вернее, выдавить из себя фразу или хотя бы слово, но не в силах был, не в силах…

— Получается, что все-таки — война, — сказал Петр, сочувственно глядя на лягушку снизу вверх. — И получается, что все-таки — со мной.

И вышел сквозь стену.

Хотя этаж-то был весьма высоким — аж двенадцатым.

А Дэнис так и остался висеть.

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 6

КОНГО, КИНШАСА, 2160 год от Р.Х., месяц февраль

Петр покачивался в кресле, задумчиво глядя на стоящую перед ним бутылку с «Петрусом», подаренную Нгамбой и пока все еще закупоренную. Еще бы: Нгамба так явно намекал на высокий уровень раритетности — или все же эксклюзивности, если о вине? — содержащегося в бутылке напитка, что боязно было тратить его по какому-либо пустому поводу. Как обычно в одиночестве, беседовал сам с собой, беседовал вслух, по-русски, что честно признавал симптомом шизофрении в легкой, начальной стадии.

— Может, сейчас и открыть? Да нет, жаба душит… И повода не вижу… А какой должен быть повод?.. Что-то радостное: день ангела, рождение, свадьба, воскрешение старого друга — как Лазаря, например… А если там не вино, а уже уксус? Лет-то ему немало. Вот и отметишь рождение, свадьбу, воскрешение глотком доброго старого уксуса…

Похоже, бутылке сегодня опять откупориться не светит. Петр повертел ее в руках и, вздохнув, убрал в стеклянный шкаф. Пусть там стоит, глаза не мозолит. До поры. Придет же она когда-нибудь — пора рождений и свадеб…

Это был один из тех нечастых моментов, когда делать было абсолютно нечего. На улице — полуденная жара, кажется — все и вся кругом спит, разморившись под яростным тропическим солнышком. В голове — вялотекущий сумбур, в членах ватность и истома. Можно было бы найти кого-нибудь, — Иоанна, например, посидеть в баре за стаканчиком чего-нибудь холодненького — уж только не вина, поболтать об отвлеченном… Но — лень. Лень шевелить языком, лень Шевелить мозгами. К тому же известно, что Иоанн сейчас занят — наверное, единственный во всем Храме, кто при деле, хоть и личном: жара нипочем, он не прячется в кондиционированном климате штаба, он снаряжает «хаммер», чтобы поехать побороздить полигон! Вот молодчина — за весьма краткое время, что живет в двадцать втором веке, он успел освоить, похоже, все транспортные средства какие вообще способны перемещаться в пространстве. Не поленился, выпросил у Нгамбы реактивный джет, научился пилотировать. Лучшего пилота «элиминатора», чем Иоанн, наверное, во всей армии Конго не сыскать… Хорошо-то сие хорошо, только непонятно:-зачем ему это? Петр спросил как-то, Иоанн ответил, улыбнувшись:

— Хобби.

Странное хобби для кумранского затворника, крестителя сынов Израильских, врага Иродиады, жены Ирода Антипы, псевдообез-гяавленного и возрожденного внове уже не Предтечей, но Богословом, тоже человеком-легендой, а потом волею Иешуа очутившегося в двадцать втором веке и легче легкого прижившегося там, даже любимую Марфу свою, сестру Лазаря, малость запамятовавшего: соблазнов-то кругом сколько! Однако соблазны оказались техническими, двигающимися по земле, воде и воздуху, скоростными, опасными…

Бог ему судья, не Петр же!..

Петр подошел к зеркалу, оценить — все ли в порядке с лицом мистера Оруэлла, не деформировался ли силикон от жары, не по-кривел ли вновь босс Службы безопасности Храма?

Не покривел. Труды барселонского мастера пластической хирургии смотрелина Петра из зеркала суровым, подобающим должности взглядом. На мгновение Петр задумался о том, что слишком давно не видел своего истинного лица, не забыть бы. После беседы с Дэнисом образ мистера Оруэлла утратил львиную долю своей нужности — зачем теперь скрываться, если тот, ради кого Петр носит под кожей силиконовые вставки, изменяющие внешность, уже все о нем знает. Но родное лицо все равно просто так не вернешь — с мистером Оруэллом уже знакомо много людей, и странновато было бы однажды предстать пред ними в совершенно ином обличье. Да еще и имя вернуть. Мастер Петр Анохин. Мастер чего — вот, к слову, вопрос…

— Да, по-видимому, мистер Оруэлл еще поживет, — сказал Петр зеркалу.

Подмигнул себе, улыбнулся: а что, мистер Оруэлл не такой уж и плохой парень. Потряс головой — унять бездельные мысли, ре шительно вышел из комнаты: есть-таки пара дел, которые небесполезно сотворить. Глагол, применимый прежде лишь к действиям Мессии, стал общеупотребительным. Да и то объяснимо: сотворить чудо, сотворить радость, сотворить пакость — все соединимо с точки зрения языка. А с точки зрения морали? Господа, господа, при чем здесь язык, точнее терминология!.. Кстати, что сотворить-то? Например, проведать дежурных в компьютерном зале, наведаться к командиру группы немедленного реагирования, разузнать: что, где, когда и как. По дороге Петр размышлял: а не устроить ли учебную тревогу, чтобы бойцы не расслаблялись? Но сам же себе и ответил — нет. Они и без учебных тревог постоянно — в напряге. Реальных тревог в последние месяцы — выше головы.

Нападение на Иешуа в Соборе, мелкий, но вредный постоянный шпионаж какое, к черту, расслабление!.. Петр с радостью отмечал, что ребятам сейчас даже палка не требуется: они непрерывно находятся в боевом настроении и поддерживают его, как умеют, как наличные технические средства позволяют.

Вот и сейчас в прохладной — кондиционеры фугачили исправно! — дежурке шла яростная, но бескровная полувиртуальная баталия на световых мечах, на отличном компьютерном симуляторе, который был одновременно и увлекательной игрой, и средством для неплохого тренинга. Двое затянутых в специальные сетчатые костюмы качков ожесточенно фехтовали лучами — красным и синим. В комнате стояло характерное силовое гудение и пахло озоном. Режиссер стародавнего фантастического фильма «Звездные войны» оказался пророком — картина, что наблюдал сейчас Петр, один в один походила на то, как рубились двухмерные Люк Скай-вокер и Дарт Вейдер на архаичных плоских экранах. При виде Петра фехтовальщики остановились, погасили лучи, вопросительно уставились на вошедшего начальника.

— Тренируетесь? — зачем-то спросил Петр.

— Тренируемся, — хором ответили бойцы.

Они были в нерешительности — с чего бы это боссу так вот росто приходить в дежурку? Не царское вроде это дело…

— Хорошо, — лаконично резюмировал Петр и вышел. За спиной вновь включились силовые поля и зазвенели еветовые мечи.

Компьютерный зал тоже сюрпризов не преподнес: все спокойно и мирно, экраны горят, дежурные сидят.

— В ходе дежурства никаких нештатных ситуаций не возникало, — отрапортовал начальник смены, вытянувшись по стойке смирно.

— Вольно — сказал ему мистер Оруэлл. Тот обмяк. — Скучно?

— Скучно, — почему-то с сожалением ответил начальник.

— Бдеть непрестанно! — гаркнул Петр.

— Бдим! — с готовностью гаркнул в ответ боец.

Петру не послышалось в голосе начальника смены сожаление; оно было, плюс замешенное на тревоге. О чем сожаление? О тишине вокруг? О скуке бессобытийной смены?.. Странное существо человек военный. Покой ему — опасное состояние. Как затишье перед грозой. И тревога: когда наконец придет гроза?..

В том, что она придет, сомнений, похоже, не было. Веселая, повторимся, жизнь последних месяцев приучила бойцов к тому, что жизнь в стране Храм перестала быть спокойной и милор, и если для простых жителей любой инцидент досадная и явно случайная помеха, то для профессионалов-безопасников все инциденты — звенья одной цепи. А уж какая у нее длина — кто подскажет!..

На самом деле это славно, думал Петр, на самом деле это говорит о том, что свою службу он выстроил грамотно и людей в нее подобрал профессиональных — с одной стороны, а с другой — неравнодушных. Пока все внешнее удавалось в той или иной степени блокировать. Пока удавалось. Один вопрос постоянно мучил Петра: надолго ли это «пока»?

И еще: надолго ли хватит и без того невеликого терпения Иешуа? Что ожидать от него?..

Выйдя на улицу, Петр подставил лицо солнцу, сощурился, ощущая яркое тепло, утер пот.

— Жарко? — участливо спросил проходящий мимо негр из обслуживающего персонала.

Петр помнил его — американец, приехавший паломником, нашел себе в Храме работу. Какую-то — по хозчасти.

— Не без того, — вежливо склонил голову Петр.

— Белым всегда тяжелей жару переносить.

— Спасибо за сочувствие, но стать черным мне, увы, не суждено… — Петр вяло улыбнулся.

Походя родилась безумная мыслишка, что мистера Оруэлла надо было изначально проектировать негром… Может, врач-испанец и взялся бы за это, только помог бы искусственный цвет кожи легче переносить адскую температуру тропиков?..

Петр вслух засмеялся. Не иначе тепловой удар схватил, если такое думается. И если не только в одиночестве сам с собой разговаривает, но и на людях ничто его не стопорит. Нет, скорее под крышу, в кондиционированный воздух.

Ноги сами понесли его в стеклянный дом, где обитал Иешуа. Паразитическое желание разделить свою скуку с кем-нибудь Петр бессознательно решил направить на Машиаха. Зайдя в прохладный — блаженство! — холл, Петр кинул мысленный вопрос:

«К тебе можно?»

После короткой паузы в голове прозвучал ответ:

«Конечно. Заходи».

Иешуа был не один, В его кабинете, больше похожем на зимний сад, если слово «зимний» вообще уместно в этих краях, помимо него самого, находились три женщины — Мари, Клэр и Соледад. Когда Петр вошел, все повернулись в его сторону и замолчали, явно прервав какой-то оживленный разговор. Петр в очередной третий уже! — раз за сегодняшний день почувствовал себя лишним. Захотелось извиниться и, пятясь, выйти прочь, но вместо этого он издал глуповатый смешок и брякнул ну совсем уж по-детски:

— А что это вы здесь делаете?

— Беседуем, — невозмутимо сказал Иешуа. — Присоединяйся.

Но Петру, даже вопреки вселенской скуке — все-таки внешней, излишне, на его взгляд, скучной скуке, с перебором… — почему-то не хотелось вливаться в такой уютный, чисто женский коллектив собеседников Иешуа, и, бросив: «Нет, спасибо, я так просто зашел. Обхожу владения дозором. Не стану мешать», — вышел из кабинета-сада.

Ну что за дела? Храм — вроде целая страна, по крайней мере, как мы сами себя называем, больше полумиллиона жителей — а поговорить не с кем! Скука и тишина… Или затишье? Которое, как только что отмечено, бывает перед неблагоприятными метеорологическими явлениями — то есть бурями, ураганами, тайфунами, цунами, землетрясениями, а еще перед…

Додумать Петр не успел: вдалеке послышался выстрел, потом еще один, потом целая очередь, а над толовой свистнула пуля. Бросаясь, влекомый вбитыми на тренировках навыками, за скамейку, в укрытие, Мастер успел заметить, что выстрелы производились по меньшей мере из двух единиц оружия. Значит, можно надеяться, что пуля, так милостиво разминувшаяся с его головой, не адресная «для мистера Оруэлла, до востребования», — а шальная. Выходит, в Храме перестрелка?

— Ни хрена себе — опять громко, вслух произнес Петр.

Оглянулся по сторонам — поблизости никого. Хоть это хорошо, гражданское население не пострадает.

А стрельба тем временем продолжалась. Тарахтел «калаш», в ответ ему — или дуэтом? — глухо стукал «глок». Внезапно к этой беседе на повышенных тонах присоединился еще один голое — звук мотора «хаммера», мчащегося на всех парах. Явно к укрытию Петра. Сквозь щели скамейки было видно, как машина чешет через газоны и клумбы, но за тонированным стеклом было не разобрать липа водителя. Но номера на кем местные, храмовые.

«Кифа! Ты где?!»

Иоанн?!

«Я здесь, брат!» — Петр помахал рукой, и «хаммер», уже было собиравшийся протаранить скамейку, а вместе с ней и прячущегося за ней Петра, резко и сразу остановился, гудя движком, работающим в режиме рекуперации. Открылась дверь, Иоанн, сидящий за пультом управления, махнул — залезай, мол, быстро! Петр живо вскочил в машину.

— Что происходит, Вань? Там стрельба, ты слышал?..

— Слышал, еще как! Смотри, — Иоанн показал на дсбовое стекло со следами отскочивших пуль, — видал?

— А кто это? Откуда оружие? Это охранники?

— Ну, засыпал, засыпал вопросами, — Иоанн находил возможность улыбаться, ведя машину на высокой скорости тем же путем — через клумбы и бордюры, — откуда я знаю? Я только выехать собирался, а тут — пах! пах! — и от тебя такой импульс, что я чуть не поседел. Ну, развернулся и сразу к тебе — уж извини, но спасать. По линии огня пришлось проехать, вот…

Следы на стекле показывали, что стрелявшие щедро отсыпал пуль Иоанвовому «хаммеру». За что вот только?

— Они здесь, — Иоанн тормознул, — за углом. Что предпримем?

Петр уже предпринимал.

— База! Это первый! В шестнадцатом секторе переетрелка. Срочно группу сюда! Как понял?

— Уже на марше! — отозвался переговорник.

— Почему не доложили о ЧП?

— Простите, виноват. Услышал выстрелы, мгновенно группу, а тут вы меня опередили…

— Какого хрена они не следят за территорией? Группа должна быть здесь раньше нас! — Отключившись от штаба, Петр позволил себе понегодовать. Стрельба не прекращается уже минут пять! Неизвестно сколько людей полегло! Блин, я им докладываю о происшествии, а не они мне!

— Тихо, тихо, Кифа, не шуми. Начальник смены прав. Пока он тебе докладывал бы, время могло уйти… Возьми-ка это. — Иоанн протянул Петру пистолет, штатное оснащение «хаммера» охраны, у Иоанна был такой же. — Мы же не можем остаться в стороне, правда?

Спокойствие друга в данной ситуации подействовало на Петра отрезвляюще. Какого черта он взъелся на начальника смены? Правильные действия: прими решение, осуществи его, доложи начальству. Прокололся — твои риски… Проверив магазин, он кивнул:

— Выдвигайся потихоньку.

«Потихоньку» заключалось в полной иллюминации, на какую только способен «хаммер», громко орущей сирене и свирепом голосе Иоанна в мегафоне:

— Прекратить стрельбу! Оставаться на местах! Получилось так, что машина вклинилась в самый разгар позиционного боя: наступал переломный момент. Сторона, обладающая меньшей огневой мощью — «глоками», — несла потери, у стены лежал окровавленный человек и тем не менее пытался отстреливаться, но огонь «калашей» не давал ему поднять головы. Неподалеку распростерлись три безжизненных тела. Еще двое из команды с «глоками» прятались за углом здания, им было совсем неудобно вести огонь. А «подельник», видимо, решил проявить мужество и поплатился — вот он, лежит, дергается от боли, получил-таки свою долю смертельного металла из знаменитого автомата российского производства. У автоматчиков положение было не в пример лучше: трое стрелков залегли в длинной, плотной живой изгороди из кустов вперемешку с камнями — очень милое ландшафтное решение парковых Дизайнеров оказалось неплохой огневой позицией. Местами, правда, кусты были поломаны — так, будто сквозь них проехали на тяжелой машине, и возле одного из таких проломов в нелепой позе лежало тело одного из команды с автоматами. Они вели бой грамотнее своих перников — во-первых, стоит повторить, оружие мощнее, во-вторых, тактика достаточно грамотно отработана. Стрелки, постоянно перемещаясь в сторону жилых корпусов, вели шквальный огонь, да так расточительно, будто где-то под рукой прятался грузовик с патронами.

Впрочем, хвалить одних и порицать других возможно было лишь с точки зрения профессионала — без личной заинтересованности ибо ни Петру, ни Иоанну, ни начальнику смены неведомо было кто «одни» и кто «другие». Как говорится в детстве: «оба хуже».

— Они уходят в жилой квартал, надо их отрезать! Иоанн газанул поперек их движению, а Петр, выставив пистолет в бойницу, сделал несколько выстрелов — не столько на поражение, сколько для того, чтобы дать обеим сторонам понять: в их игре появился еще один участник. И пусть думают, гады, на чьей он стороне.

В ответ по броне машины застучали автоматные пули — сдаваться никто не желал, тем более что жалкое отрывистое пуканье оружия Петра выглядело весьма бледно по сравнению с монолитным пулевым дождем неизвестных стрелков. Петр с сомнением поглядел на пистолет, его взгляд перехватил Иоанн:

— Да, нам бы мощи поболе…

— Ничего, вон кавалерия идет на подмогу.

Зажимая сцену действия в клещи, с четырех сторон по аллейкам двигались машины охраны Храма. С многоцветным миганием и отвратительным по тембру, но и отвратительно громким гудением. Из-за кустов по ним было произведено несколько одиночных выстрелов, но стреляющие осознавали, что теперь надо в корне менять тактику — с оборонительной на отступательно-оборонительную. Ломая живую изгородь, на дорогу выпрыгнул джип, косвенно подтверждающий предположение Петра о спрятанном в кустах «грузовике с патронами», и помчался в сторону главной площади Храма, попутно собираясь протаранить машину с Петром и Иоанном.

— На понт берет, — спокойно произнес Иоанн, глядя на стремительно приближающуюся машину.

Само хладнокровие — он даже не положил руки на пульт управления, не то что не попытался отъехать. Петра удивило не столько это — слава богу, он Иоанна знает миллион лет и привык к его умению держаться кремнем в экстраординарных ситуациях, — но лексика: «на понт»… Петр подумал, что как-нибудь надо будет поинтересоваться, откуда Иоанн знает этакие жаргонизмы, которые и сам-то Петр только слыхал когда-то…

В итоге «на понт» взялся сам нападавший, — в последнюю секунду резко увел джип от недвижно стоящего «хаммера» и погнал его дальше по дороге.

— А вот теперь мы, — пробормотал Иоанн, разворачивая машину вслед и включая режим повышенной мощности.

Завыв от натуги и вдавив пассажиров в спинки сидений, «хаммер» бросился в погоню. За ним, мигом развернувшись, махнули еще две машины охраны, другие стояли на месте — разбирались с оставшимися стрелками.

К великому счастью обитателей страны Храм, перестрелка развернулась в пусть прекрасном по дизайну, но достаточно пустынном в этот жаркий час месте, где отсутствовало жилье. Только — парк с изредка встречающимися торговыми автоматами. Гуляющих, повторим, практически не было по причине жары, а те, что были, заблаговременно покинули дорожку, по которой мчались малопредсказуемые моторизованные монстры. Да что там дорожку! Те, кому не повезло очутиться здесь в неурочный час, давно лежали в ближних и дальних кустах, вжавшись в землю.

Иоанн легко догнал джип с преступниками, поравнялся с ним, несильно, но громко — с лязгом, со скрежетом рвущегося железа, толкнул бортом.

— Эй, не скидывай их с дороги, они же об дерево размажутся, допрашивать некого будет! — завопил Петр.

— Понял. Не дурак.

«Хаммер» выдвинулся еще на корпус вперед, резко вильнул, оказавшись перед носом у беглецов, и начал рывками притормаживать, давая понять сидящим в джипе, что альтернатива одна — вмазаться их «кенгурятником» в бронированный зад. Естественную попытку джипа уйти от столкновения в сторону, обогнуть Иешуа по крутой дуге пресекли другие «хаммеры», толково взявшие его «в коробочку». Погоня прекратилась. Бойцы охраны, облаченные в защитные костюмы, высыпали из машин и наставили на джип «ижики». В мегафоне загремел голос Латынина:

— Медленно открываем окна, медленно выбрасываем оружие, медленно выходим! Никаких резких движений! Сопротивление бесполезно!

Внявшие гласу здравого смысла, пассажиры джипа подчинились указаниям. Через секунду все трое уже лежали на земле, а вокруг топтались охранники, обыскивали лежащих и защелкивая на них наручники.

Латынин подошел к Петру и сообщил спокойно:

— Все в порядке, те двое на полянке тоже упакованы. Сдались сразу, без капризов. Всего — пять трупов, один — легко раненный в ногу. Будем сразу разбираться или подождем?

— А чего ждать-то?

— 0'кей, мистер Оруэлл. Через десять-пятнадцать минут подъезжайте к штабу. Мы их слегка приведем в порядок, и сможете допросить сами.

— 0'кей, — рассеянно ответил Петр, машинально и туповато раздумывая о том, как, однако, резко может суперскучный день превратиться в лихой боевик — с победным концом, к счастью.

Взглянул на Иоанна — оба, не сговариваясь, засмеялись, поскольку поняли, что думают об одном и том же.

— Иешуа это не понравится, — сообщил Иоанн откровение.

— Думаю, уже не понравилось, — предположил в ответ Петр.

— Полагаешь, знает?

— Почти уверен. Думаю, он знает даже то, что Латынин только собирается выяснять на допросе. А именно — кто они, зачем они и почему они.

— И откуда у них оружие, — заключил Иоанн. И то верно. Откуда в Храме оружие у гражданских лиц? Эта мысль-вопрос интересовала Петра, пожалуй, поболе всего остального. Хотя что там — остального-то? Ну постреляли друг в друга, не поделили, видать, чего-то, это все мелочи… Откуда оружие? Многоумный компьютеризированный периметр Храма не пропускает на территорию никакого оружия, кроме того, что носят охранники. А «глотов» и «Калашниковых» в Храме на вооружении не стоит. Значит — контрабанда. Но как?

«Ищи гнилых людей, Кифа».

«Среди своих?» — Петр ничуть не удивился, что Иешуа, находящийся сейчас в добром километре отсюда, так органично вписался в ход мыслей.

«Среди своих. Не знаю кто, но точно знаю, что кто-то из новых».

Новых было немало. Совеем недавно, ввиду очередного расширения территорий, Петру пришлось набрать почти сто человек личного состава — все проверенные, отфильтрованные, так сказать. Но мозги-то людям не профильтруешь настолько, чтобы нехорошие умыслы, даже обнаруженные фильтрованием, в осадок выпали… Не профильтруешь. Да и не было ни у кого из новичков ничего «за душой», проверили, просмотрели, прочитали… Вот хреновина какая, еще не хватало предателей иметь в ряду тех, кто по определению должен быть самым надежным! На кого ж надеяться тогда?

— Разве мало мы им платим? — сказал Петр в воздук. Иоанн, по-видимому, слышавший короткую мысленную беседу с Иешуа, риторическому вопросу не удивился, но даже счел нужным на него ответить. Как обычно, в философско-рассудительной манере:

— Никогда не бывает достаточно. Или, если более емко: денег много не бывает.

Тоже верно.

— Ладно, Вань, поедем в штаб не спеша, посмотрим на этих перцев, послушаем, что они скажут.

Иоанн кивнул, «хаммер» тронулся. Целый после боя, что радостно для Петра с его все-таки не безразмерным бюджетом.

«Перцы» под суровым психическим прессингом Латынина и его сподручных раскололись моментом. Они выглядели как хулиганистые школьники, пойманные за руку при попытке написать неприличное на заборе. Молодые парни, за которыми, по файлам мистера Оруэлла, никогда не числилось ничего серьезнее курения марихуаны, попав в Храм, — кстати, по рекреационному туру, то есть с целью отдохнуть, о душе позаботиться, — вдруг повели себя как заправские мафиози. Устраивать типичную киношную перестрелку на улице — это как раз в стиле таких юнцов, которым не хватает крутости.

— Ну, поспорили, непонятки вышли, постреляли, — бубнили они.

— А зачем стреляли? Словами договориться не могли? — наступал Латынин.

— А слова, того… кончились, — гоготали в ответ горе-стрелки, ничуть и ни в чем не раскаивающиеся.

— А оружие где взяли?

— Нашли! — дружно, едва ли не хором отвечали парни.

— Да, конечно! В Храме так и валяются «калаши» да «глоки», причем новые, еще в заводской смазке. Под каждым кустом!

— А это вы уж сами следите, что у вас тут валяется! Подметаете территории говенно…

Резонно. Но не по делу. И уж очень, очень по-хамски. Никаго уважения к закону. Надо выяснять истину по-другому.

Петр отозвал Латынина в коридор.

— Оставь-ка меня с ними наедине. Тот пожал плечами: мол, не жалко. Нового «следователя» чисто конкретные пацаны встретили чисто конкретным наглым небрежением:

— О, еще один приперся!

— Здравствуйте, меня зовут мистер Оруэлл.

Петр доброжелательно улыбнулся, слегка обескуражив задержанных — странное поведение даже для «доброго» следователя. Было, повидал он таких вот «братков», столкнулся с ними даже, когда решал один склочный вопросик в коротком броске в славные девяностые годы двадцатого столетия. Криминальная Россия, бандитский Петербург, наезд на одного депутата тогдашней дурацкой Государственной думы, разборка «по понятиям»… Сначала убили депутата, а потом, после броска Петра, депутат остался живым. Он понадобился Истории много позже, лет через десять после своего «убийства», что-то он там открыть должен, поскольку ученый, или какую-то амбразуру заслонить, поскольку военный-ученый. Не помнил Петр, а если честно, не вдавался по молодости в подробности. Но тогдашние «братки» были не слабее и не круче нынешних. Что ж не побеседовать «по понятиям»?.. Тем более что само понятие «беседа» у Петра имеет совсем иной смысл, нежели предполагают «понятия» этих славных отморозков.

— Ну, что, ребятки, знаете, сколько народу полегло из-за вашей ругани?

— Знаем, — зло ответил один из них, — эти скоты положили нашего друга! Им это так не сойдет! — Он угрожающе дернулся на стуле, но крепкие наручники не давали воли движениям.

— Тихо, тихо, — успокоил Петр. — Мне наплевать, кто из вас «наш», а кто «чужой». Вы находитесь на территории Храма — здесь все свои. А убивать людей запрещено вообще в любой точке нашей планеты. Это вам неизвестно?

— Ну известно. — Один из допрашиваемых, видимо, самый «крутой», сплюнул на пол. — И что?

— А ничего. — Петр опять заулыбался. — Мне, в сущности, все равно, из-за чего вы поссорились, из-за чего началась стрельба, — я не стану копаться в дерьме, нам в Храме это ни к чему. Очень скоро вас передадут в распоряжение сил безопасности Конго, и они уж с вами понянчатся. Честно говоря, не завидую вам, так как сидеть бедым людям в конголезской тюрьме — это отдельный аттракцион. Вообще в тюрьме не сладко, а уж нескольким белым среди нескольких сотен чернокожих — это, доложу вам… — Петр мечтательно зажмурился, будто и впрямь видел в описанном редкостное удовольствие. — Эти люди почему-то считают, что все их проблемы идут от белых, представьте себе! Да ну, что я вам рассказываю, у вас возникнет не один шанс ознакомиться с философскими воззрениями ваших товарищей по зоне. И очень близко. И с разных сторон.

Говоря, Петр делал выразительные паузы, в течение которых наблюдал за меняющимися лицами задержанных. Вся спесь и «крутизна» сходили на нет с каждой новой репликой мистера Оруэлла.

— Вопросы есть? — Еще улыбка.

— А когда нас… это… передадут? — мрачно спросил тот самый «крутой».

— Весьма скоро, — радостно ответил Петр, — буквально сегодня. Еще вопросы? — Вопросов не возникло. Был все-таки страх: в черную тюрьму очень не хотелось. — Нет? Вот и чудно. Тогда позвольте я задам вам один небольшой вопросик — где и под каким кустом вы взяли оружие?

— Да пошел ты! — все еще невежливо ответил Петру «крутой». Но Мастеру точный, оформленный словами ответ и не требовался. Лишь прозвучал вопрос, как в мыслях всех задержанных — среди унылых картин своего арестантского будущего всплыл портрет одного из сотрудников Службы безопасности Храма. Вот он договаривается с преступниками, которые еще не преступники никакие, а вовсе даже рядовые порядочные туристы. Ну, ладно, пусть не слишком порядочные — так это не здесь, а там, у себя в Польше, откуда ребята прибыли потусоваться в страну Храм… Вот момент передачи оружия — его ввезли на «хаммере» охраны, периметр, естественно, не отреагировал. Вот процесс передачи товара, в обмен на деньги, опять же естественно… Все как на ладони.

— Спасибо. Вопросов больше не имею. Счастливо отдохнуть. Удачных вам контактов в тюрьме.

И вышел.

Беседа с противоборствовавшей стороной — той, что была вооружена легкими пластиковыми «глоками», заняла еще меньше времени потому что допрашиваемый остался в одиночестве. Остальные были убиты, а второй уцелевший стрелок сейчас находился в лaзapeтe, где ему обрабатывали рану.

— Где взял пушки? — Петр не стал разводить пояигесы, а спросил прямо в лоб.

— Я скажу! Я все скажу! — заверещал парень, но Петру не надо было выслушивать подробные признания, он уже увидел того же самого человека в форме охранника Храма, передающего ящик с пистолетами довольным покупателям.

Простая, в сущности, мысль: дать детишкам спички. Или немножко взрывчатки. И подождать, пока оные детишки что-нибудь не поделят. Песочницу, например… Хотя стоит отдать должное раздатчику спичек: Надо было умело опознать детишек и свести их ненароком, случайно, средь шумного бала.

— Замечательно. Мистер Латынин! — позвал Петр. — Тут вам этот молодой человек хочет кое-что рассказать!

Выйдя на улицу, где, как ни грустно, совсем не похолодало, Петр сразу направился к зданию координационного центра Службы безопасности Храма. Его интересовал кабинет номер двадцать два на втором этаже, где располагался офис ответственного за снабжение Службы безопасности Дональда Тримсона. Ушлый англичанин, умеющий достать все и вся, раздобывший в свое время те самые костюмы-«трешки», суперзасекреченные и не являющиеся предметом торговли, оказывается, еще и приторговывает оружием… Официальный дистрибьютор на территории Храма…

В приемной одиноко сидел адъютант. Когда влетел Петр, он быстренько свернул гибкий экран компа — то ли порнуху смотрел, то ли играл во что-то.

— Тримсон у себя? — на ходу спросил Петр, направляясь к его кабинету.

— Нет, мистера Тримсона нет, он ведь в командировке…

— В командировке? — Петр остановился, к его горлу подкатывал нервный смех.

— Ну да, я думал, вы знаете. Он сказал, что вы сами его отправили…

— Да… я его… отправил… — давясь смехом, ответил Петр Все, парень, забудь, продолжай работать.

Адъютант проводил удивленным взглядом странного мистер Оруэлла.

Вне приемной Петр позволил себе в голос расхохотаться: это ж надо, его обвели вокруг пальца как юного пионера! Ищи-свищи теперь этого гения-снабженца по всему миру!

Зайдя в офицерский жилой блок, Петр потребовал раскодировать замок на двери квартиры Дональда Тримсона. Дежурный вылупился на Петра, будто увидел инопланетянина. Даже субординацию забыл:

— Это с какой стати я вам буду давать код? Вы же не хозяин.

Петру уже было плевать на инструкции да и на нравственность, по большому счету, тоже.

«Дай мне код!»

Остолбеневший, загипнотизированный дежурный порылся в ящике с карточками и протянул Петру требуемую. Он ничего не вспомнит. Петр не любил применять свои умения в бытовых условиях, тем более против своих людей, тем более для явно противозаконных действий, но сейчас выбора не было.

Вставив карточку в прорезь замка, Петр вломился в квартиру Тримсона. Она была абсолютно пуста — даже мебель отсутствовала. А посередине большой комнаты медленно растворялось сине-серое облако, знакомое до боли, до слез, до омерзения…

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 7

КОНГО. КИНШАСА, 2160 год от Р.Х., месяц март

Двухчасовая встреча Петра и Мунту Ибоко подходила к концу, Обсудив пяток текущих проблем и обменявшись неформальными шуточками под дерьмовый, не в пример тому, коим угощал Нгамба, коньячок, «вторые лица» двух государств тепло распрощались, пожав друг другу руки и договорившись, уже в который раз, встречаться почаще. Уходя, Петр спросил:

— А что, мистер Нгамба по-прежнему нездоров?

— Нездоров. Плохо ему. С ним врачи постоянно занимаются, может быть, через пару недель с мистером Нгамбой вам и удастся встретиться, но о делах говорить… — Ибоко развел руками и виновато улыбнулся: мол, сам понимаешь, болен старик, не до политики ему, не до религии, не до благотворительности и вообще — не до чего.

Ври, да не завирайся, подумал Петр, сканируя незатейливые зрительные образы в памяти Ибоко. Вот Нгамба лежит в своей аэродромоподобной кровати — на краю, чтобы было удобнее врачам, вид у него и впрямь неважнецкий, усталый. А вот беседа Мунту Ибоко с врачом — доверительная и секретная:

— Сколько вы еще продержите старика в пассивном режиме?

— Столько, сколько надо, мистер Ибоко.

— Надо подольше.

— Можно, но, сами понимаете, на пользу ему это не идет…

— Это меньшая из проблем. Делайте свое дело.

Вот и делают врачи свое дело, прямо противоположное тому что обязаны были бы делать — вводят Нгамбе всякую расслабляюще-успокоительную дрянь, чтобы он лежал себе тихо и не рыпался. А за политикой, религией, благотворительностью «и вообще» сам Ибоко и проследит…

Но ссориться с Мунту Ибоко и конголезским правительством нельзя, неправильно это будет, глупо. А ситуация нехорошая и трудноразрешимая. После того неприятного случая с Нгамбой всякий раз, встречаясь с Ибоко, Петр испытывал все большую и большую неприязнь к этому в общем-то неплохому изначально, но уж слишком скоро портящемуся из-за игры в политику, человеку. Если раньше он был классным «вторым», то сейчас изо всех сил старается стать хоть как-то заметным «первым», и надо признать, это ему довольно-таки успешно удается. Тем более когда есть такие сговорчивые врачи, готовые держать настоящего «первого» прикованным к кровати, пока он не умрет. И тогда, прилюдно скорбя, но внутренне ликуя, Ибоко станет «первым» совершенно официально.

Плох тот «второй», который не хочет стать «первым»? Нет, неправильная поговорка. В ряде случаев «второй» тем и бывает хорош, что «первым» стать не стремится. Опыт Иоанна и Петра тому подтверждением.

А вечером раздался мобильный звонок. Петр посмотрел на браслет, но номер вызывающего не высветился, да и видеоканал у звонящего был отключен.

Тем не менее Петр рискнул ответить:

— Слушаю. Оруэлл…

— Оруэлл, это я! — свистящий шепот.

Несмотря на отсутствие привычной голограммной «картинки» над браслетом, Петр сразу понял, кто его вызывал.

— Нгамба, дорогой, как рад вас слышать! Что там с вами? Совсем плохо?

— Да нормально, нормально… я эти таблетки уже второй день не глотаю, за щекой прячу и в унитаз спускаю; они пока ни хрена не догадываются.

Петр не стал притворяться, что ничего не понимает, а Нгамба раз этого от него и ждал.

— Какая помощь нужна, Нгамба?

— Оруэлл, забери меня отсюда. Выкради. Иначе они меня сгноят к чертовой матери, прости Господи. Оруэлл, ну пожалуйста…

— Я… — Петр не успел ответить.

— Все. Идут. Конец связи.

Интересно девки пляшут… Стало быть, старик Нгамба соображает, что творится вокруг него. Да это и неудивительно, соображалка у Великого и Ужасного Президента Конго всегда работала на пять с плюсом, даже в периоды крутых алкогольных загулов оц мог государственные решения на колене, как говорится, принимать и подписывать, и небестолковые, заметим. А теперь, видать нелегально добрался до телефона и набрал исподтишка заветный номер, где — знал точно! — не откажут в помощи.

Не откажут?..

«Братья, надо поговорить».

Первым отозвался Иоанн:

«Готов. Где?»

Вторым был Иешуа:

«Предлагаю у меня. Не возражаете?»

Экранированный кабинет Иешуа — место не хуже и не лучше других экранированных помещений Храма, какая разница, где держать совет? Вот только зелени в горшках у него погуще, любит ощущать себя рядом с природой, пусть даже живущей на гидропонике.

Встретились.

Петр сжато изложил Иешуа и Иоанну все свои соображения и впечатления. Завершил выводом:

— Надо помочь… э-э… старику, теперь старику, как ни вздорно это звучит. Он к нам всегда не просто спешил — бежал на помощь.

— Двух мнений быть не может. — Иешуа привычно постучал по столу карандашом, слишком сильно постучал — сломал.

— Согласен, — кивнул Иоанн.

— Понял вас, — сказал Петр.

На этом и завершили. Поздно уже было.

Конголезская ночь стремительна и незаметна, как хороший диверсант. Она набрасывается внезапно на не успевшего заметить скоротечные сумерки человека и погружает его во тьму, как в черную воду, заставляя приспосабливать зрение к новым условиям, Небо с россыпью звезд не излучает ни кванта света, а Луна, если и висит декорацией в какой-либо из своих форм, то светит чисто номинально, — ну декорация же! — дабы просто обозначить свое присутствие в пространстве, не более того. Почти физически ощутимая темнота ночью в Конго. Она замечательно замаскировав четверых людей в темных костюмах-комбинезонах, с масками яйцах и оружием в руках, которые бесшумно подбирались к ограде окружающей комплекс президентского дворца. Когда до нее оставалось метров двадцать, они залегли под деревьями, совсем слившись с землей. Один из них порылся в рюкзаке и достал оттуда игрушечную птицу — радиоуправляемую ворону, практически неотличимую от настоящей. Захлопав крыльями, ворона сделала несколько кругов над дворцом, а затем села прямо на одну из камер внешнего наблюдения, закрыв хвостом объектив. Операторы немедленно поймали помеху, камера зашевелилась, ведомая с пульта, но ворона сидела крепко, явно обладая не по-птичьи железными нервами — любое покачивание камеры ей было нипочем. Пока охранники-операторы дворца в одном из пунктов контроля и наблюдения терзали джойстик управления камерой и ругали все воронье племя грязными словами, четверо темных людей перебрались поближе к ограде. Из того же рюкзака был извлечен некий электронный прибор, который подключили к секции ограды — прямо к металлу. Набрали несколько цифр и букв, и… ничего не произошло. Лишь на приборе загорелся и погас зеленый огонек. Четверо переглянулись, кивнули друг другу, и один из них портативным сварочным аппаратом начал вырезать в металле дыру, а трое других внимательно оглядывали местность через приборы ночного видения. Через пару минут лаз был готов. Люди в масках пробрались на территорию дворцового комплекса, не забыв оставить возле свежей дыры специальный маячок — в случае чего он сообщит им о том, что через этот выход возвращаться нельзя, а отработав, самоуничтожится. Еще пара минут и они уже у стен дворца. Совершенное недавно нападение на президента Нгамбу заставило местную службу безопасности пересмотреть и мощно усилить всю систему охраны, да и новый негласный управляющий Дворцом и страной человек оказался не из храбрецов, любящих в свободное от руления страной время падать под танки и прикрывать амбразуры, так что теперь чернокожих ребятишек в форменных шортиках и рубашечках во дворце и его окрестностях — море Разливанное. И все бдят — муха не моги пролететь! Только вот ворона на камере все сидит и сидит… А таинственные тати ночные тем временем уже были внутри дворца. И шли себе тихонько по Коридору, оставляя за собой обездвиженные тела «усиленной» ох-Раны. Бесшумно и быстро приводя в бессознательное состояние всех встречавшихся на пути короткоштанных бойцов, они продвигались к покоям Нгамбы, которые охранялись особенно тшательно. Камеры наблюдения за коридорами крадущихся людей не показывали — спасибо вирусу, засланному накануне в простенький компьютер службы безопасности. На мониторах перед глазами дежурного была запись одной из ночей до вторжения. Это давало некую фору во времени, но расслабляться все равно было нельзя потому что рано или поздно выключенные из реальности и тихо отдыхающие на полу охранники должны бы выйти на контрольную связь, а в отключке не особо-то и поговоришь по рации. А если нет связи хотя бы с одним из постов, то это повод для объявления тревоги, чего четверым темным маскам очень не хотелось бы. Они уже вышли в коридор, ведущий в святая святых дворца — спальню Нгамбы. Здесь предстояла схватка с дюжиной охранников сразу, и шум был бы поднят неминуемо. Подойдя к последнему углу, за которым еще можно оставаться незамеченными, люди остановились, и один из них сделал шаг в освещенное пространство и стал виден как на ладони. То-то стража удивилась: ночью, посреди означенного «святого места», при полном освещении — пришелец! Но продемонстрировать свое удивление и все прочее, что за этим должно было следовать, они не успели, потому что человек в маске поднял руку, и двенадцать чернокожих секыорити нестройно рухнули на пол. Со стороны, по крайней мере, это выглядело именно так. На самом же деле Петр — а этим пришельцем был именно он, — просто наплевав на свое табу, запрещающее демонстрировать паранормальные способности при ком бы то ни было, кроме Иешуа и Иоанна, отключил охранников на расстоянии мысленным импульсом. Несказанно изумив этим поступком наблюдающих из-за угла Латынина и Круза: они-то до сих пор знали пусть и грозного, но вполне обыкновенного мистера Оруэлла. Отнюдь не чудотворца. Иоанн же, бывший четвертым человеком в маске, лишь беззвучно усмехнулся: уж он видал трюки и похлеще. Да что там видал! Сам делал! Но прочь сантименты и неуместное удивление, для этого еще будет время, пора приступать к тому, ради чего все эти перемещения-отключения-чудотворения были устроены, — к похищению Нгамбы.

Нгамба лежал на своей огромной кровати и безмятежно спал.

Это было только на руку «похитителям». Или все-таки похитителям — без кавычек. Петр приложил ладонь ко лбу чернокожего старика, еще совсем недавно бывшего мужиком в расцвете сил, — теперь он будет спать еще крепче и не помешает собственной транспортировке. Иоанн взвалил Нгамбу на плечи, и четверка двинулась обратно — к спасительному лазу в заборе.

— Все прошло до безобразия гладко, — резюмировал Петр свой рассказ об операции.

После всего, сидя в баре вместе с Иешуа и потягивая ледяной чай, он чувствовал себя на десяток лет моложе — этакий бравый боец, с честью выполнивший приказ командира, и теперь внаглую расстегнувший воротничок и ослабивший ремень: он знает, что ему за это ничего не будет, а наоборот, только похвалят.

— Молодцы! — похвалил Иешуа всех четверых, участвовавших в «изъятии» Нгамбы.

И хотя не царское это дело — диверсии и похищения, — как-никак Латынин, Круз и Петр, он же мистер Оруэлл, не рядовые бойцы, а скорее отцы-командиры, доверять такую работку кому-то еще Иешуа не захотел. Да и что там — все профессионалы, дело свое знают туго, не покрылись мхом на начальственных постах. А Иоанн просто попросился «посмотреть». Я, сказал, не помешаю. И не помешал, а напротив, очень даже помог — пер не самого легкого Нгамбу через весь сад президентского дворца до забора, да еще и бегом.

— Дальше — проще, — продолжил Петр, — погрузились в машину и рванули оттуда. Они тревогу только через два часа объявить догадались. Нас-то уж и след простыл…

— А со спутника не могли нас отследить? — засомневался еще не отошедший от удивления Латынин — неожиданные качества вроде неплохо знакомого мистера Оруэлла, повторим, его не оставили равнодушным.

— Не могли, — помотал головой Петр, — я проверял, они не ведут съемку местности постоянно, у них денег на это нет.

Под «ними» подразумевалась хоть и слабенькая, но довольно пронырливая местная конголезская спецслужба под загадочным Названием «Zardo». Что означало это слово, никто не знал, да и охоты выяснять особой не было — Zardo, как считалось, не представляла собой серьезного соперника, способного помешать работе мистера Оруэлла.

А Нгамба, очнувшись и поняв, где он находится, по-стариковски расплакался от счастья, лобызал Петра, жал ему руку и говорил, что никогда не забудет сделанного для него блага. Нгамбу сдали на попечение медикам Храма для того, чтобы очистить ему организм от всей той химии, которой пичкали старика коновалы Ибоко. В целях конспирации Нгамбе посоветовали выбрать себе на время новое имя, и он не колеблясь назвал себя Джошуа Лайт — Иешуа Светлый в переводе с английского.

Петр был доволен сделанным. Сейчас Нгамба подлечится, придет в себя, а там можно будет решать, как жить дальше. В любом случае есть некоторое время на роздых, думал Петр. Но уже следующее утро показало, как жестоко он ошибался…

Площадь перед главными воротами Храма была заполнена людьми — насколько хватало глаз: чернота голов местного населения с пестрыми вкраплениями ярких одежд и самодельных лозунгов с полуграмотными надписями…

— Там написано: «Отдайте Нгамбу, белые крысы»… — растерянно произнес один из охранников, стоящих на вышке возле ворот. Петр забрался к ним для лучшего обзора.

— Сам вижу, — так же растерянно ответил мистер Оруэлл.

— А почему они к нам с этой просьбой?

— Чего не знаю, того не знаю… Утройте-ка бдительность, орлы. Мало ли что этим… нехорошим людям придет в их черные головы.

— Так точно! — хором ответили орлы.

Спустившегося с вышки Петра внизу ждал Латынин.

— И как это понимать, мистер Оруэлл? — спросил так, будто сам мистер Оруэлл всех этих крестьян сюда привел собственноручно.

— А я откуда знаю?

Петр и впрямь не знал. Однако подозревал, что внезапное нашествие местного народца было связано с пропажей Нгамбы, тем более что тексты на лозунгах указывали именно на это, но как связано, не понимал. Ситуацию осложняло то, что толпа была не самая спокойная, скорее даже слегка буйная, а явного лидера у нее не замечалось. Значит, и переговоры вести не с кем. Был бы предводитель, на броневике и в кепке например, все было бы ясно, а так… ну не выхватывать же из толпы кого-нибудь одного и не расспрашивать пристрастно о том, с чего они взяли, будто Нгамба похищен именно местными «белыми крысами», а не «крысами» со стороны.

— Мистер Оруэлл, первый канал включите! — запищал переговорник в ухе — это дежурный по Службе безопасности Храма. Но просьба странноватая: смотреть телесеть сейчас? Хотя… Петр набрал на тачпэде браслета-коммуникатора номер «один» и ткнул в иконку «TV». Над запястьем возникло небольшое голографичес-кое изображение Мунту Ибоко, который вещал с президентской трибуны в сенате:

— …Вероломный поступок молодчиков из этой секты, которая, как позорный гнойник, вскочила на лике нашей страны, заставляет всех конголезцев, любящих свою родину, негодовать и возмущаться: мало мы терпели их территориальные притязания, так они еще и Великого Нгамбу у нас отнять захотели! Не бывать этому!

— Не быва-ать! — отозвалась невидимая аудитория, которую нерасторопный режиссер телетрансляции показал лишь пару секунд спустя — уже откричавшейся.

Мунту продолжил вещать, но Петр выключил изображение — все и так ясно: грязная политическая игра в куклы, где Ибоко — явная марионетка. А вот ниточки находятся в руках у человека, имя которого Петр знал, но без злости произносить не мог.

«Не кажется ли тебе, что это имя слишком часто стало всплывать?» — В голове Петра возник голос Иешуа.

«Да, брат, слишком часто».

Иешуа больше ничего не сказал, а Петр вновь почувствовал себя виноватым во всех неприятностях, свалившихся на Храм за последнее время. И сейчас предстояло разгрести еще одну проблему — нежданные гости у порога Храма. Которые, к слову говоря, вели себя совсем не так, как подобает приличным людям, ждущим, пока им откроют двери. Приличный человек подождет-подождет, поймет, что его никуда не пустят, пожмет плечами и уйдет восвояси, а эти вон лезут через забор, наглые…

Молодой конголезец, отброшенный электрическим разрядом периметра, введенного в режим максимальной защиты, грохнулся оземь. А не надо по заборам лазить! Его земляки, те еще перцы — вместо того чтобы поймать героя, расступились, организовав для него замечательную каменистую посадочную площадку, куда он и рухнул, подняв облако пыли. И стоят теперь, примолкшие, наблюдают опасливо: не помер ли, часом? Не помер — шевелится. Приложился крепко, да и током его периметр угостил немалым. Толпа зашумела сильнее и злее, но подходить близко теперь не решалась, словно раздумывала, что предпринять. Правы те, кто утверждает, что у толпы есть свое одно большое сознание, сложенное из тысяч мелких и разрозненных. Но вот парадокс — вместо того, чтобы стать воплощением мудрости от такого сложения, толпа, напротив, глупа и нерациональна. Очередное доказательство этому Петр увидел спустя несколько минут после пыльной и болезненной неудачи штурмовика-первопроходца. Группа активистов-выдвиженцев волокла откуда-то деревянную лестницу с явным намерением приставить ее к воротам и перелезть на территорию Храма. Замечательно! По физике — пятерка: дерево не проводит электричества, это они помнят, но откуда им знать, что сами ворота ничуть не менее защищены, чем весь периметр? И что термин «не проводит» не исключает иных, а стало быть, сгорит она, к чертовой матери, превратится в головешки эта лестница, лишь только коснется ажурной решетки. И что за решеткой — на вид слабой и не грозной — кроется мощный железобетонный барьер, готовый подняться из своего подземного логова в любую секунду и стать надежной преградой не то что для толпы, но и для несущегося на полной скорости «элиминатора», коли кому-то вздумается использовать дорогое устройство для тарана. И что точно такие же барьеры спят по всему периметру Храма. А так, конечно, заборчик на вид хлипенький, всех делов-то — перемахнуть! И задумано сие из гуманных целей: чтобы жители храма не чувствовали себя в каменном мешке.

Как Петр и предполагал, лестница загорелась сразу, лишь только коснулась металла ворот. Хорошо, никто не пострадал, — активисты отпрыгнули в стороны, громко ругаясь на специальном «ругательном» диалекте, о существовании которого Петр, кстати, узнал из общения с Нгамбой.

Еще одна пауза на раздумья, и — новая попытка штурма. На сей раз с применением более продвинутых технических средств, нежели деревянная лестница. Шумящая и потрясающая транспарантами толпа расступилась, пропустив к воротам машину — хоть и старенький, но довольно мощный облезлый грузовик со свирепого вида водителем внутри. На «кенгурятнике» машины был намотан трос, который, распустив, зацепили за ворота. Десяток рук (общность мыслей в толпе) махнули водителю: сдавай, мол, назад! Натужно взвыв и натянув трос струной, грузовик попятился, как ни прискорбно, выгибая за собой ворота все больше и больше. Еще немного, и они не выдержат, сломаются, прихлопнув своей массой кого-нибудь из митингующих.

Отгоняя озорную мысль: «Хорошо бы!», Петр заорал в переговорник:

— Барьер! Быстро!

Тотчас стальные плиты перед воротами раздвинулись, и из-под земли стал живо вырастать бетонный блок, покрытый снаружи черным блестящим пластиком. Перелезть через него — пустая затея, так как тут — плюс к скользкой поверхности — тоже присутствовала специфическая электрозащита в виде металлических прутьев, вживленных в тело блока и призванных нещадно бить током всякого, кто прикоснется. Надо заметить, что те люди, которые конструировали эту иезуитскую систему — активный периметр, были еще теми гуманистами. Точнее, стать таковыми их заставляли многочисленные юридические ограничения, введенные ООН на подобные устройства. Так, возле каждой секции ограды присутствовали яркие таблички с надписями на английском, французском и нескольких местных наречиях, гласящими, что касаться не надо, а то долбанет. Для неграмотных были специальные картинки с молниями и отскакивающим человечком. Основной забор окружала совсем легкая декоративная ограда и плотные кусты — только склонный к мазохизму человек сможет сознательно подойти к забору. Ну а раз подошел и предупреждение прочитал, то не обессудь…

Ворота таки с железным лязгом грохнулись, никого, кстати, не придавив, и в образовавшийся проем хлынули люди — прямо навстречу черному, неприветливому монолиту. Сверху, с башенок, на них хмуро глядели охранники Храма, так же как и послушная автоматика, готовые исполнить любой приказ мистера Оруэлда. Надо будет стрелять по людям — будут стрелять по людям. Вот по этим самым. Только зачем по ним стрелять? Они ни в чем не виноваты, это не их война… Да и не знают они ни о какой войне. Они лишь требуют вернуть Нгамбу, сами не будучи уверены в том, что их любимый президент именно здесь. Но телесеть, по их разумению, лгать не может, а именно с ее помощью исполняющий обязанности «первого» в Конго Мунту Ибоко обратился к ним, наказав верным сынам родины силой изъять Нгамбу из «лап гнусных захватчиков, притворяющихся христианами».

Глядя на всю эту вакханалию, Петр лихорадочно соображал, что предпринять в такой ситуации. Разогнать-то всех этих пейзан-люмпенов легко, вопросов нет. Но решит ли это проблему? Нет, конечно. Тогда как? Может быть?..

Осененный неожиданным решением, Петр помчался к Иоанну.

— Значит, такое дело: нам надо сейчас с тобой взять машины и незаметно выбраться отсюда подальше, куда-нибудь в пустынное местечко, где никого нет, и устроить небольшой провинциальный театр.

— Не понял, скажи толком.

— Толком я сам еще пока не знаю…

Уже через час черный «хаммер» мчался по кочковатой дороге прочь от Храма на юг, унося в себе Петра, Иоанна и средней мощности креатор — прибор, способный зрительно изменить любой предмет, заменив его, реального, на голографичеекое изображение требуемого. Петр когда-то давно, в Иудее еще, использовал такую штуковину — вместе с Иоанном, кстати, — он превратил себя и своего ученика в камни, чтобы избежать встречи с римским патрулем. Но тогда креатор был портативный и слабенький, а сейчас в его распоряжении имеется достаточно средств, чтобы не мелочиться в иллюзиях.

Остановились в действительно глухом месте. Кругом — лунный пейзаж, пустыня, редкие деревья да кусты. И ни души, кроме двух людей из Храма.

— Ну и что ты задумал? — спросил Иоанн.

— Давай приведем креатор в рабочее состояние, — уклонился от ответа Петр.

Креатор раскочегарили, отрегулировали, он был готов творить любые чудеса только дай задачу. В машину надо заложить изображение того объекта, который следует воспроизвести, и задать размер. А потом, уже вручную, если требуется, можно подкорректировать детали.

— А делать мы будем вот что, точнее, не «что», а «кого», — произнес Петр, доставая из кармана яркую голографическую картинку, на которой был изображен он сам в обнимку с шефом Службы Времени Майклом Дэнисом. Памятное фото, сделанное в незапамятные времена, из никчемушной картинки превратилось в важного помощника. Только бы все прошло гладко…

— Набирай, — велел Петр. Иоанн кивнул.

Мунту Ибоко долго не отвечал. На дисплее телефона мигала надпись: «Система ожидает ответа». Наконец соизволили ответить.

— Ибоко, — бросил Мунту вальяжно, даже не глядя на экран телефона.

— Ты что, твою мать, на хрен, делаешь, урод черножопый?! Глаза Мунту округлились, и он с негодующей физиономией повернулся к экрану и камере телефона.

— Ой! — совсем по-детски вырвалось у него. — Простите, мистер Дэнис…

— Не прощу, твою мать! Что ты себе позволяешь? Что за митинги у Храма? Я тебе это приказывал?

— Нет, но я подумал…

— И этого я тебе не приказывал! Думать на пенсии будешь, в кубики с внуками играя. Если доживешь. А пока изволь делать что ведено. Что ведено?

— Ну, мистер Дэнис…

— Вопрос не ясен? Могу повторить. Скажи, что я тебе приказал сделать.

Мунту огляделся — он, похоже, был не один в кабинете, — сделал звук потише, забормотал:

— Внести смуту и дестабилизировать обстановку в Храме и вокруг него, не подставляясь и не… рисуясь… Я правильно повторяю?

— Правильно. Хоть что-то делаешь правильно. Так какого, спрашивается, хрена ты полез в телесеть со своими идиотскими выступлениями?

— Ну а как я еще, по-вашему…

— По-моему ты не думай! Я сам справляюсь. Ты по-своему давай. Сказано — не рисуйся. Нет! Взгромоздился на трибуну. Дурак ты, Мунту, полный и законченный. Ты ведь всю идею, на хрен, испоганил. Теперь они там, в Храме, все раскусили. Этот Оруэлл, он же не чета тебе — парень сообразительный, вмиг небось распознал, откуда ветер дует.

Мунту решил вспомнить о своем достоинстве и заговорил резче:

— Мистер Дэнис, вы же ясно сказали: при удобном случае начать работу по дестабилизации морального состояния противника. Именно так вы выразились.

— Помню, не склеротик.

— Вчера ночью люди из Храма похитили Нгамбу. Нагло, прямo из постели, перебив охрану. Тут было море крови! Это ли не повод? Это ли не удобный случай?

— Мало того, что ты дурак, Мунту, так ты еще и враль, каких искать! Какая кровь? Никого из твоих пацанов и пальцем не тронули. Они сейчас живы и здоровы, на боевом посту, разве что с легкой головной болью.

— А вы откуда знаете?

— А оттуда, что Нгамбу вашего распрекрасного уперли мои ребятишки, чтобы не дать сделать то же самое Оруэллу и его людям. У нас были данные, что такой план у него имеется, и мы решили их опередить. А заодно и проверить надежность вашей системы безопасности. Говно, а не система.

— А вы Нгамбу вернете?

— Верну, верну. А он тебе сильно нужен, что ли?

— Да нет, в общем… А когда?

— Когда сочту нужным. Не твоего ума это дело… Пока голографический Дэнис, созданный креатором «на базе» Петра, распекал Мунту, Иоанн следил за связью. Он прекрасно понимал, что так просто в президентский дворец не позвонишь, сигнал обязательно отслеживается и проверяется. Иоанн видел, что технари Ибоко уже сели на хвост сигналу и ведут его к началу, чтобы выяснить, откуда, собственно, исходит вызов. Петр не зря попросил Иоанна вывести его в пустынное место… Иоанн улыбнулся, представляя растерянные рожи операторов, обнаруживших, что важный звонок исполняющему обязанности президента Конго поступил из пустого места, где нет жилья на многие километры во все стороны. Им придется констатировать свое поражение — значит, сигнал зашифровали специально, чтобы сбить с толку службу безопасности. Но наряд своих бойцов они сюда пошлют все равно, так что надо торопиться.

— Сворачивайся, — шепнул Иоанн Петру в переговорник.

— Значит, вот что, — отреагировал Петр, — ты, Мунту, давай отзывай своих бунтарей от Храма, а сам потом публично извинишься и к Оруэллу и Иешуа с визитом, твою мать, явишься, понял?

— Понял, — упавшим голосом ответил Мунту.

— А я еще с тобой свяжусь, скорректируем ход дальнейших работ. Конец связи.

Может, Мунту Ибоко что-то и сказал в ответ, но не в привычках властного мистера Дэниса было ждать этого. Сказал — конец, значит, конец.

…А около Храма уже было безлюдно и тихо. Разве что грязно: банки из-под пива, обрывки газет, палки, камни… Еще недавно гудящая здесь толпа полностью исчезла. Лишь мусор, поваленные ворота да брошенный грузовик напоминали о происходившем.

А через неделю по местной телесети уже выступал любимый народом президент Нгамба, слегка непривычный на вид — морщины и седина, — но все такой же бодрый и энергичный. Он зачитывал указ о снятии с должности Мунту Ибоко «в связи, с переходом на другую работу». Народ ему охотно поверил, тем более что президент в финале добавил свое знаменитое «Нгамба сказал!». Дэнис не обманул — вернул Нгамбу страдающей родине, и не его вина, что вернувшийся президент обрушил на верного соратника вполне земные кары. Хотя, побыв в Храме в облике Джошуа Лайта, мог бы научиться обрушивать и небесные… Не зря, не зря говаривали древние сочинители вечных афоризмов: что можно Юпитеру, того нельзя быку…

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 8

КОНГО, КИНШАСА, 2160 год от Р.Х., месяц апрель

— Как-никак в двадцать втором веке живем! — глубокомысленно произнес инженер, только что завершивший тестирование новой противопожарной системы, недавно установленной в Храме. — Негоже огонь тушить водой, тем более там, где она в дефиците. Правильно я говорю?

Петр, три дня кряду общающийся с этим коренастым мужичком и излазивший благодаря ему все самые потаенные закоулки территории, промолчал — он уже понял, что инженер из тех, кто не нуждается в ответах на свои вопросы, а вполне может дать их себе сам.

— То-то же! — сказал инженер, подтвердив впечатление Петра о себе. — Уж если изобретен пенообразующий гель, то грех им не пользоваться.

Они стояли в комнатке с низким потолком — вспомогательном помещении одного из складов продовольствия — по колено в белой пене. Она шипела и пузырилась вокруг них, будто живая. Ею была заполнена вся комнатка плюс собственно сам склад — огромных размеров изотермический ангар, находящийся на отшибе от центральной части Храма. Пена лежала ровным полуметровым слоем на всех горизонтальных поверхностях, а по некоторым Вертикальным лениво сползала вниз, гадко шипя и плюясь пузырями.

— Ну, видишь, все работает. — Панибратски ткнув Петра в плечо, инженер кивнул на пенное море. — Нравится?

Как всякий специалист, он видел эстетику там, где другие ее увидеть никак не могут.

Хотя Петру, в общем, тоже нравилось увиденное — система пожаротушения сработала эффективно. Экспериментально-показательный пожар, хитроумно учиненный шустрыми ребятами из компании, установившей систему во все строения Храма, для чего, собственно, и пришлось лазить по закоулкам, о чем сказано выше, — был потушен за пару минут посредством этой самой пены. То есть пеной она стала только после того, как из форсунок, установленных на потолке и стенах, под давлением пошел специальный гель, который, соприкасаясь с воздухом, начинает пениться и не дает огню гореть. Старая, в пух и прах раскритикованная инженером система пожаротушения, где применялась обычная вода, была демонтирована и отправлена на местный перерабатывающий завод для переплавки — лишний пластик еще никому не мешал.

— Ну раз нравится, — сделал самостоятельный вывод очень самостоятельный инженер, — то, значит, не зря мы тут бардак устраивали!

Бардак был на совести компании-установщика — демонстрационный пожар потребовал опустошения склада, завоза горючих и легковоспламеняющихся материалов, установки электропроводки, которая по сценарию «коротнупа» и вызвала бурное, лавинообразное возгорание содержимого склада… Но в дело вступила гелевая система, и все встало на свои места. Вот только действительно бардак тут образовался нехилый.

Пару минут спустя, когда инженер и довольный увиденным клиент покинули помещение склада, ребята в спецовках — сотрудники компании принялись приводить место в состояние «как было» — смывать пену, загружать обратно товар…

— …А пену, в принципе, можно и не смывать, если не хочется или если нельзя устранять следы пожара, ну, мало ли там, улики или трупы… — щебетал инженер, возвращаясь с Петром в его офис, — она сама через некоторое время оседает и полностью разлагается!..

Петр уже по пятому или шестому разу выслушивал песни о замечательных качествах пены — говорливый инженер за три дня успел порядком достать. Но Петр виду не подавал, кивал головой согласно, а сам думал о своем.

— Значит, когда вы заправите все контуры гелем? — спросил, перебив.

— Сегодня! Через час пригоним на базу цистерны, зальем их, а вечерком привезем сюда и заправим контуры во всех зданиях. Проверки будем проводить?

— Нет, спасибо! — отказался Петр.

Устраивать такое же шоу, как на складе, во всех помещениях Храма ему не улыбалось. Да и расходов это потребовало бы еще больших, — и без того заплатили немерено. Иешуа, когда узнал сколько, только головой в досаде покачал, но что делать — безопасность превыше всего, как настаивает мистер Оруэлл!

— И правильно! Чего проверять почем зря? Все и так работать будет — фирма гарантирует!

Хорошо бы всему этому хозяйству не пришлось работать никогда, подумал Петр.

С инженером и его командой распрощались до вечера, и до вечера же Храм остался без какой бы то ни было системы пожаротушения. Опасения Петра по этому поводу оптимист-инженер попытался развеять веселым смехом и рассуждениями о том, что в таком месте, как Храм, закон подлости действовать не должен, и возгорание не произойдет именно в те несколько часов, когда система пуста. Петр в ответ ничего не сказал и волноваться не перестал.

После монтажа труб системы в некоторых помещениях Храма пришлось сделать ремонт, который фирма-установщик взяла на себя, и теперь, например, кабинет Петра выглядел существенно свежее, чем раньше. Это было приятно. Петр с удовольствием оглядел вновь ставшие белыми стены и потолок с едва заметными точками форсунок новой системы. Если приглядеться, то можно различить возле каждой светящийся глазок датчика огня и дыма. Зеленый — значит все в порядке, покраснел — чувствует задымление. Система моментально посылает вызов на местную пожарную станцию, а пока огнеборцы мчатся, щедро поливает место возгорания тем самым волшебным гелем. То есть должна поливать, когда он, этот гель, присутствует там, где ему следует быть. Но он появится только через… Петр глянул на часы — три часа, и Петра это не радует. Неправильно это. Не должно быть так. Специфические чувства не били тревоги, но и не давали успокоиться полностью, как-то некомфортно было осознавать, что хоть малое время, но Храм будет без защиты от одного из самых главных внутренних врагов — огня.

— Паранойя! — сказал Петр потолку с датчиками. Действительно — зачем нервничать, когда все равно ничего не сделаешь, гель будет только вечером, и хоть ты тут обнервничайся — раньше он не появится. А сейчас можно было бы и отдохнуть от суеты последних трех дней, от болтуна-инженера, от постоянной беготни и лазанья по чердакам, от неусыпного контроля над установщиками — как бы чего лишнего не установили вместе со своей системой — у Храма все-таки имеются кое-какие секреты, и дарить их кому попало не хочется. Помимо того, что к каждому работнику фирмы, находящемуся на территории Храма, был приставлен охранник, после монтажа во всех помещениях проводилась проверка на скрытые средства слежения и передачи данных. Благо таковых не обнаружилось, — фирма себя не дискредитировала.

Так что Петр мог смело продолжать вести забавные для чужого уха беседы с самим собой и не опасаться, что его услышат.

Рутинные дела остатка дня заставили подзабыть о справедливых, а вовсе не параноидальных опасениях, и к вечеру Петр, погруженный в омут других, мелких и не очень, текущих проблем, оказался с совсем квадратной головой, что даже для Мастера — слишком. Но зеленые глазки системы в полумраке кабинета, куда Петр забежал на минутку, живо напомнили о давешнем напряге. Петр несколько секунд смотрел на них, вздохнул, вышел из кабинета.

— Хорошо хоть до приезда этих парней с гелем все меньше времени остается, — пробурчал.

— Что, простите? — спросил не к месту оказавшийся рядом мелкий штабной клерк.

— Ничего, это я так… размышляю вслух, — отмахнулся Петр, получив в ответ понимающую улыбку.

Наконец «парни с гелем» прибыли. Растащили баллоны по территории, зажужжали компрессорами, накачивая систему, наполнили жаркую тишину вечернего Храма диковинными техногенны-ми звуками. К радости Петра, управились быстро: пара часов — и болтливый инженер уже рапортует:

— Готово, хозяин! Теперь бояться нечего, гель закачан, датчики включены, все работает. Точно тестировать не будем?

— Нет, нет, не будем, — замахал руками Петр, порядком уставший от общей нервотрепки и этого улыбчивого дядечки.

— Как скажете. Ну, мы поехали, бухгалтерию утрясем завтра, о'кей?

— О'кей, — с облегчением выдохнул Петр.

На этот день осталось лишь одно дело, требующее присутствия актера Оруэлла, — встреча китайской делегации. Сам приезд китайцев в Храм не особо примечателен — сыны и дочери Поднебесной в Храм и раньше приезжали, но сейчас пожаловала группа товарищей из правительственных кругов, — все, как полагается, со свитой и охраной. Собственно, и приекали-то они еще несколько часов назад, прошлись по ковровой дорожке, пожали руку Иешуа, повосхищались «красотами» и так далее, но сам факт приезда по протоколу должен быть отмечен иначе банкетом, музыкой и легким гуляньем, естественно, после того как гости отдохнут с дороги. В Храме к таким формальностям относятся с вниманием, и это гостям очень нравится.

Все подобные празднества традиционно проходят во дворе бизнес-центра невысокого белокаменного здания о трех этажах с большими окнами и лесом антенн на крыше. В нем располагаются компьютерные залы, где каждый желающий может связаться с миром посредством глобальной сети или любого другого средства связи. Кроме того, здесь имеется библиотека, концертный зал на тысячу человек и множество так называемых переговорных комнат — удобных прохладных помещений со столами и креслами. Сейчас во дворе был натянут шатер для укрытия от крайне редкого в этих краях дождя, суетились люди, готовящие прием, раздавались звуки дрели и молотка — что-то где-то сверлили и прибивали. Двор решено было оформить в китайском стиле — с характерными фонариками, драконами, пагодами — кич, конечно, но китайцам должно быть приятно.

Через час все было готово — столы накрыты, официанты ждут, фонарики покачиваются. Подъехали машины с делегацией, гости вышли, вежливо прослушали приветственную речь, хотя по их виду было однозначно понятно, что им хочется поскорее добраться до яств, приготовленных китайцами, живущими теперь в стране Храм. Еще пара минут — и сейшен принял тот привычный вид, какой имеют все подобные мероприятия в мире: негромкая музыка, улыбки, гомон и звон посуды. Китайцы — старожилы Храма, когда узнали о предстоящем визите своих высокопоставленных земляков, выпросили у Петра разрешение устроить фейерверк: традиционная китайская забава, древняя, как сама Поднебесная, по их мнению, органично впишется в программу встречи. Петр поколебался, но позволил. В Китае же заказали несколько ящиков с ракетами, фонтанами и хлопушками, и теперь в углу двора несколько энтузиастов колдовали над сборкой и подготовкой всего этого хозяйства к работе. Петр, незаметно сбежав ото всех, подошел к разложенной на земле проволочной раме, на которой были укреплены заряды с фонтанами, образующие несколько иероглифов. По замыслу готовящих это людей, в ночном конголезском небе должны вспыхнуть приветственные слова на родном для визитеров языке. Словно читая свежие противопожарные мысли Петра, а может быть просто руководствуясь опытом и здравым смыслом, все горящие и стреляющие предметы китайские мастера фейерверка расположили на почтительном расстоянии от всего, что могло бы гореть. Петр, не желая мешать заниматься делом, молча походил возле копошащихся людей, на вопросительные взгляды ответил качанием головы: мол, ничего, ничего, я просто смотрю, и вернулся к гостям.

Когда все речи и тосты были сказаны, а шампанское и прочие, более крепкие напитки начали превышать допустимый уровень содержания в организмах празднующих, Петр решил, что пора сворачиваться. Он шепнул ведущему соответствующую команду, и тот забрался на возвышение и торжественно проорал:

— И в завершение этого прекрасного вечера мы хотели бы преподнести нашим китайским гостям сюрприз! Прошу! — и повел рукой в сторону, где тотчас зашипело, затрещало, заискрилось и завертелось.

Пороховая машинерия была приведена в действие, — сначала в небо стартовали ракеты, раскрывшиеся зонтиками разноцветных салютов. Небесное шоу сопровождалось возникновением фонтанов красных искр на земле и яркими вспышками петард. Одновременно ожили горящие вертушки — два десятка оранжевых огненных кругов образовали узор, напоминающий какой-то экзотический цветок. Следующий залп ракет был фигурным — несколько снарядов с шипением унеслись ввысь по пересекающимся в разных местах траекториям, оставляя за собой широкие хвосты долго не гаснущих искр. Радостные гости, подогретые алкоголем, хлопали в ладоши и смеялись как дети — им было явно приятно встретить в сердце Африки кусочек своих национальных традиций.

Мастера огня постарались на славу — залпы шли один за одним, каждый раз рождая в черноте неба новый рисунок. Но в очередной раз, когда с оглушительным визгом и шипением ракеты взмыли в воздух, одна из них почему-то полетела не туда, куда следует, а по странной, ломаной траектории устремилась прямо к шатру, под которым стояли люди. Заторможенные алкоголем гости не сразу поняли, что им угрожает, и глядели на приближающийся снаряд с улыбками и смехом.

Петр и еще пара бойцов охраны, которые мгновенно оценили ситуацию, бросились к самой плотной группе людей и, опрокинув перед ними столы, грубо, пинками, заставили всех лечь. И вовремя, потому что сошедшая с ума и с заданной траектории ракета просвистела аккурат в том месте, где еще секунду назад находились головы гостей. Словно поняв свою неудачу, снаряд резко изменил направление полета и, протаранив шатер, повернул к зданию бизнес-центра. Матерчатый шатер не загорелся — спасибо материалу, из которого он изготовлен, но через дырку с обугленными краями было видно, что безумная ракета влетела в раскрытое окно здания и там, видно, встретив непреодолимое препятствие, с грохотом взорвалась.

Глядя на танцующие по стенам отсветы зарождающегося пожара, Петр почему-то совершенно спокойно подумал о том, что его сегодняшние волнения наконец-таки подтвердились — закон подлости в Храме работает. Причем еще как! Лучше, чем где бы то ни было. Но хорошо хоть, эта ракета опоздала — что бы там ни происходило, снаряженная противопожарная система встретит ее как надо. Заодно и проверим… Инженер же настаивал на проверке… Сглазил, подлец!

Но события разворачивались вовсе не так, как должны, и не так, как утром, на складе, когда тестировали систему. С надеждой глядя на огненные отсветы на потолке помещения, куда попал снаряд, Петр с удивлением, переходящим в ужас, констатировал, что огонь не гаснет, а только разгорается! Что-то не сработало.

На размышления ушло полсекунды. Бросив так ничего и не понявших китайцев, Петр побежал ко входу в бизнес-центр, одновременно крича в переговорник:

— Дежурный! К бизнес-центру машину с огнетушителями, быстро! Найди где хочешь!

— Так точно! — донеслось из устройства.

В контракт с фирмой, монтировавшей систему пожарной безопасности, входило условие о поставке некоторого — вполне заметного! — количества ручных огнетушителей с тем же принципом работы, что и у большой системы пенообразующий гель в качестве рабочего вещества. Ярко-красные баллончики были развешаны по углам почти в каждом помещении, и доставить их к месту пожара было делом пары минут для нескольких человек. Схватив один из баллонов, Петр по лестнице взметнулся на второй этаж, в окно которого влетела ракета. За ним бежали еще двое из охраны, из новеньких — Петр не помнил их имен. У каждого в руке было по красному баллону.

Коридор второго этажа был залит мерцающим красным светом — огонь успел распространиться по нескольким помещениям, форсунки в потолке молчали. Раздался хлопок, заставивший вздрогнуть самого Петра, — это лопнул огнетушитель, висящий в комнате, где бушевало пламя, — грамотные конструкторы заложили в него такое свойство: если баллоном некому воспользоваться, то он от температуры лопается, заливая пространство своим содержимым. Мера немного отчаянная и не особо эффективная, но лучше так, чем никак.

Взрыв огнетушителя слегка снизил напор огня, но ненадолго — скоро он разгорелся с новой силой — в ракете было немало горючего вещества.

Петр направил бойцов в разные помещения, а сам побежал к комнате, откуда вырывались самые большие языки пламени — горела деревянная мебель бессмысленный в Конго атрибут роскоши. Нестерпимый жар не позволил приблизиться к очагу, и Петр разрядил свой баллон с безопасного расстояния, немного утихомирив огонь. Но топлива у огня было в достатке, и он тотчас же восстановился в объеме. Огнетушителя не хватило.

— Ну где вы там?! — отчаянно крикнул Петр по рации.

— На подходе!

Судя по шумам, доносящимся из переговорника, помощь действительно была уже в дороге.

Бросив бесполезный баллон, Петр вернулся к тому месту, где он разошелся с двумя другими охранниками. Они уже ждали его там.

Даже говорить ничего не понадобилось — любому дилетанту было понятно, что борьба с огнем такими скромными силами безуспешна. Жар нарастал, и людям пришлось покинуть этаж, закрывая за собой огнеупорные двери — чтобы не дать пожару распространиться дальше. На бегу Петр лихорадочно пытался сообразить, что же такое происходит? Какой-то брак в системе? Видимо… Может, и вправду надо было устроить проверки во всех помещениях?

Задним умом все сильны…

Тем временем из подъехавших «хаммеров» уже разгружали новые огнетушители и по цепочке передавали их в здание. В фойе координировал действия Круз. Вид скатывающихся чумазых и рас-военных людей озадачил его.

— С вами все в порядке, мистер Оруэлл?

— С нами-то все в порядке, а вот второй этаж уже не спасти.

— Что, совсем?

— Совсем, — ответил Петр, с сомнением гладя на батарею огнетушителей краснобоких, блестящих, внушающих доверие, но слабоватых для такого огня.

— А система…

— Не работает.

Повисла пауза, в течение которой каждый из присутствующих лихорадочно соображал, что бы можно было предпринять. Пожар тоже не бездельничал. На втором этаже раздался глухой взрыв, ударной волной разбило окна, а дверь, ведущая на лестницу, выгнулась, выпуская первые, маленькие еще язычки пламени. Один из охранников подхватил баллон и метнулся их расстреливать, но тщетно — второй взрыв снес дверь и выплюнул в фойе первого этажа порцию пламени. Боец едва увернулся.

Только сейчас Петр оценил, сколько же всего есть в здании такого, что способно гореть. Вся отделка, конечно, выполнена из огнеупорных материалов, но мебель, аппаратура, книги и журналы, лотки с которыми находились в фойе, — все это представляло собой отличную пищу для обжоры-пожара. Огонь наступал сразу с нескольких направлений — проходы на второй этаж, шахта лифта, вентиляция. Отовсюду показывались красные лепестки, подгоняемые загадочными взрывами сверху. Что там могло так взрываться, Петр не знал.

На улице уже было полно народу из Службы безопасности Храма. Простым зевакам подобно, все стояли, задрав головы и едва не раскрыв рты, смотрели на охваченный пламенем дом. К Петру подбежал Латынин, доложил:

— Местные пожарные уже в дороге, шеф.

— Хорошо, — ответил Петр, хотя и сомневался в оперативности конголезских экстренных служб.

— Как думаете, здание мы потеряли? — тихо спросил Латынин.

— Похоже на то…

— Жаль. Кстати, мы на всякий случай задержали этих… специалистов по фейерверкам. Я распорядился. Чтобы потом не искать.

— Правильно. Потом разберемся, что у них за ракеты такие… Петр подумал, что, пролети снаряд на полметра пониже или не окажись он и еще пара бойцов такими расторопными — не миновать было бы крупного международного скандала: как же-в стране Храм не смогли обеспечить безопасность высокопоставленных государственных деятелей Китая. А может, и сами покушение совершили…

Раздумья прервал еще один взрыв. Сила его была столь огромна, что из здания вылетели все окна, а стена дала трещину.

— Уходим! Уходим! — закричал Латынин в рацию своим бойцам, оставшимся в здании или бывшим возле него.

Петр увидал, как среди бегущих подальше от пожарища людей двое идут совсем медленно, а точнее, один тащит другого — значит кто-то все-таки пострадал…

Серия новых ударов совсем развалила стену, и горящие обломки теперь падали в сад соседнего здания — гостиницы. Дело принимало угрожающий оборот. Занялся садовый заборчик, какие-то декоративные строения. Лица постояльцев, наблюдавших за пожаром из окон, утратили праздно-любопытствующие выражения, — на них появилась тревога.

Это видели и Петр, и Круз, и Латынин.

— Надо эвакуировать, — произнес Круз.

— Шеф? — Латынин вопросительно посмотрел на Петра.

— Действуйте.

Эвакуацию провели быстро и четко — благо отрабатывали совсем недавно, случай, когда соломка подостлана почти в том месте, куда надо упасть…

Здание гостиницы, ту сторону, которая ближе всего к пожару, охлаждали как могли, чтобы огонь не перекинулся, в ход пошли даже садовые шланги, но постоянные взрывы непонятно чего, и как следствие, огненные выбросы не позволяли людям подойти ближе и организовать защиту гостиницы толком. Через четверть часа полыхали уже два здания.

И в гостинице тоже не сработала противопожарная автоматика. Почему-то Петр ждал именно этого.

Гостиница горела «веселее» бизнес-центра — сказывалось большее количество дерева в отделке и мебели. Скоро начали звучать взрывы, такие же, как и в догорающем первом здании. Ни Петр, ни Круз, ни главный инженер Храма Александр Белобородов не Могли даже предположить, что там рвется с такой силой. Сомнений в том, что пламя перекинется на соседние с гостиницей хозяйственные постройки, уже не было. Все просто ждали.

Наконец подъехали пожарные. Шесть огромных красных «Volvo» плюс автобус с расчетами. Не бог весть какая оснащенная команда, но за работу они принялись слаженно и бойко. Облаченные в блестящие защитные костюмы, пожарные раскатали рукава для подачи пены и воды, заслали разведчиков в горящий дом, грамотно охладили специальным составом стену соседнего здания, в котором располагался небольшой банк, контора по прокату машин и сувенирный магазинчик. Белобородов, как оказалось, неплохо знавший командира расчетов, предоставил план гостиницы для облегчения работы пожарных и позволил врезаться в местную магистраль для подачи воды. Правда, несмотря на активные и (наконец!) профессиональные действия конголезских огнеборцев, от спасения гостиницы пришлось-таки отказаться, так как спасать уже было нечего — остался только фасад, да и то изрядно попорченный водой и огнем.

Возникшее было предвкушение конца приключений спугнуло неожиданное известие: в восточной части Храма горят еще два дома. Как и когда там начались пожары — неизвестно, но уже есть пострадавшие, и огонь собирается перекинуться на соседние здания.

И там тоже ни хрена не работает!

Петр представил себе много раз виденную картинку: однообразно-скучные домики на три-четыре семьи, довольно тесно сто ящие на живописном холме… Там живут прихожане со стажем — те, кто приехал в Храм в самом начале. Самое страшное, что и там гремят взрывы непонятной природы.

Пожарные вызвали подмогу и двинулись по новой ориентировке. Петр вскочил на головную машину и показывал водителю кратчайшую дорогу к Восточному городку — месту возникновения нового загадочного пожара, по дороге не без труда соображая, что вообще происходит. Этапы объявленной войны? Может быть… Все складывается — во всем Храме новая система пожаротушения, но почему-то нерабочая, а оттого бесполезная. Бракованный фейерверк — вполне возможный теракт, ударивший в самое слабое место. В правильно подгаданное время?.. Нельзя было позволять установщикам оставлять систему без проверки?.. Наверное… Но не угадаешь же, где найдешь, где потеряешь! Плохая отмаза, мастер фигов, сказал Петр сам себе, очень плохая…

Но не может же быть, что все события так точно рассчитаны: визит китайцев, — а для кого еще устраивать салют, как не для них? — не способные ни на что, стоившие безумных денег километры труб с бесполезным гелем — этакий троянский конь, — взрывы…

Вот взрывы до сих пор остаются самой главной неясностью. Когда пожарища остынут, туда ринутся дознаватели, и в первую очередь люди Петра, они-то выяснят причину взрывов, но станет ли от этого легче? И с чего это вдруг загорелись домики в Восточном городке? Поджог? Неэстетично, неэлегантно, не в методах Дэниса. Роковая случайность? Или запрограммированная случайность? Вот это уже похоже на работу Службы. Стыковать друг с другом абсолютно разрозненные по мотивировке и причинам события — это знакомый стиль. И не такие сложные задачки решали. Эта — раз плюнуть! Дано: Храм. Задача — дестабилизировать обстановку. Требуется: делегация китайцев, — вполне возможно, что и настоящая; бракованная ракета — несложное вмешательство специалиста, и она полетит куда надо; технологический сбой в монтаже противопожарного оборудования — хорошо рассчитанный шаг. Решаем. Одно плюс другое плюс третье… помножить на взрывы… Опять они всплыли. Что за взрывы? Ну не держали баллонов с газом в гостинице и бизнес-центре, не нужны они там! А чему еще взрываться? Любое вещество, способное на такие разрушения, было бы выявлено при попытке пересечения периметра, теперь режим стал еще строже — после печальных событий недавнего прошлого…

Восточный городок полыхал почти весь. Стоящие рядом домики из легкого пластика охотно занимались друг от друга. Сорок два человека с ожогами разной степени тяжести, благо погибших нет. Двадцать одна машина конголезского противопожарного управления, несчитанное количество пожарных в несгораемых комбинезонах. Суета, крики, плач, треск горящего пластика, вонь, гул пламени, сажа, вода… Нервная ночь и усталое утро. Перепачканный мистер Оруэлл, которому больше всех надо и который сам больше всех нужен всем, стеклянными глазами смотрит на руины некогда образцово-показательного поселения Храма и едва сдерживает слезы. Мимо него ходят злые, потерявшие все, в том числе и РУ, люди. Веру в страну Храм. Веру в ее лидеров. Веру в него, в некоего Оруэлла, спеца по безопасности. Он не смог обеспечить их безопасность. Они справедливо обижены на него. Он их подставил. Не за этим они ехали сюда, за другим. За стабильностью, духовной жизнью без коллизий, присущих злому миру, за покоем. А получили перестрелку, народные волнения и пожар… Получили, что самое страшное, успев уже привыкнуть к желанно спокойной жизни…

— Мистер Оруэлл…

— Что? — Петр, выпав из раздумий, резко обернулся Рядом стоял Латынин.

— Мы, кажется, выяснили причину взрывов…

— Кажется или выяснили? Мне «кажется» не нужно!

— Прошу прощения, конечно выяснили. Без «кажется».

— Слушаю.

— Трубы, шланги и ресиверы противопожарной системы тановленной в сгоревших зданиях, были заполнены взрывоопасным веществом, состав которого, к сожалению, неизвестен. При нагревании, собственно, и происходили взрывы.

Гель! Черт побери! Естественно, что еще можно провести через периметр без проверки! Петр вспомнил, как сам отдавал команду пропустить цистерны на территорию Храма.

— Фирма!.. На фирму, срочно!

— Мистер Оруэлл, дело в том…

— Что?

— Мы уже послали ребят… Этой фирмы вообще нет в Киншасе. Уже нет…

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 9

КОНГО, КИНШАСА, 2160 год от Р.Х., месяц май

Петр до сей поры не мог привыкнуть к отсутствию в главном хоаме хоть какого-нибудь, хоть железного, хоть самого простенького креста. И ведь понимал, что крест для Иешуа — никакая не святыня, а — напротив: напоминание о пусть краткой, но все же смерти, об осознанно принятом, но все же остром и памятном стыде бессилия, о наконец, заповеди Моисеевой, круто подзатертой за прошедшие тысячи лет: «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли. Не поклоняйся им и не служи им…» Неудобной оказалась заповедь Бога, данная Патриарху народа Израильского, пришли в свой срок в христианство иные народы — франки, галлы, бритты и прочие — с иными многими богами: как же не потрафить им, привыкшим кланяться деревяшке либо камню, как не заменить эти деревяшки и камни изображениями нового идола, да не деревянными и каменными, а золотыми и серебряными. Мол, знай наших!..

Петр хорошо знал «наших». Петр преотлично понимал Иешуа в его отторжении от любого изображения себя самого, но непротестующий разум Петра нет-нет да кололо какое-нибудь детское воспоминание: полутьма и прохлада церкви, золоченые одежды священника, безнадежно печально склоненная набок голова Мессии, увенчанная терном…

Бред, бред, а ведь аскетическая пустота храма — или так назымого Закрытого Собора — не у него одного вызывает чувство легкого озноба: будто с яркой и веселой жары влетел в стылые прохладу и тишину. Секундное ощущение, но ведь не прогнать… Иешуа безапелляционно и с некоторой агрессией утверждал:

— И так пошел навстречу дурацким традициям и позволил выстроить замкнутое пространство, более того — тоже назвать его храмом. А ведь глупость страшная: храм в стране Храм!.. Однако терплю…

Огромный круглый зал со стеклянными стенами, чуть притемненными фильтрами; черный матовый пол-диск с заметным уклоном от входа — так что прихожане, сидящие или стоящие на полу хорошо видели Мессию, обычно читающего свои проповеди на противоположном от дверей крае диска, на фоне тех стеклянных стен, за которыми до горизонта простиралось мертвое пространство пустыни, а над ней бесконечное синее-пресинее африканское небо. Твердь, если по Библии…

Позади храма Иешуа запретил что-либо строить: ему не чужды были внешние эффекты. Хотя он решительно отказывался называть свои выступления перед прихожанами проповедями. Говорил:

— Это просто беседы. О том о сем. О жизни вообще и жизни с Богом, в частности.

— Бог — частность? — спрашивал ехидно Иоанн.

— Не придирайся к словам. Да они, кстати, точны. Для тех, кто сюда приезжает и остается — на короткое время или надолго, — для них Бог частность. Они едут к нам за Ним, за тем, чтобы понять Его, чтобы Он стал для них общим, то есть всем…

— Так уж и все едут за этим? — опять ернически сомневался Иоанн.

Иешуа не обижался. Слишком многое связывало их троицу — его, Иоанна и Петра, чтобы держать друг на друга пустые и мелкие обиды, да и с чувством юмора у Иешуа все всегда было в порядке. Вот разве в последнее время что-то в нем сломалось: стал раздражительным, не по делу взрывался, мог обидеть, хотя быстро приходил в себя, просил прощения… Да и то понятно: последние события в стране Храм особо не радовали его основателей. Чтоб не сказать куда крепче…

— Конечно, не все, — отвечал Иешуа Иоанну. — Я разделил бы наших жителей на три группы. Первая — просто любопытные, праздные туристы, которым не жаль некой суммы долларов, иен или евро, чтобы купить тур в страну Храм и потусоваться, как выражается Крис, в «божественной сфере». Вы сами прекрасно знаете: такие здесь не задерживаются. Но и погоды не портят. Разве много было грязи в медиа от их рассказов о путешествии? С десяток интервью, не больше, Клэр очень аккуратно ведет архив, ничего не пропускает… Теперь вторые. Это обычное жулье, мошенники всех мастей. Их не так уж и мало а с теми, кто прорывается, мальчики Кифы справляйся отменно… И третья категория — искренне желающие остаться здесь надолго, если получится — навсегда, и найти для себя Бога. И не на иконе, не на распятии, а в себе самих, в душах… Тоже, конечно, разный народец: и больные душой, и о чуде мечтающие, и просто больные… Этим приходится помогать. Что мне — лишнего чуда жалко?.. Но большинство — мои люди!.. Так и выразился: «мои люди»…

Уж кто в тот день собрался в Закрытом Соборе на беседу с Иешуа — трудно теперь определить. Вероятно, все были: и туристы, и жулики, и «его люди». «Его людей», конечно, — большинство. Кто из них начал первым — неизвестно, да и есть ли необходимость искать первого?..

Вообще-то, как и всегда, первым начал Иешуа. Он вышел на свой пятачок перед сидящими, стоящими на коленях, даже полулежащими на черном полу прихожанами, привычно протянул всем руки, поприветствовал, услышал нестройные ответные слова приветствий, подождал тишины, начал негромко — акустика в зале была сумасшедшей:

— Сегодня суббота. Погода отличная, не так уж и жарко на улице, а здесь, на мой взгляд, даже холодновато. Не согласны?.. — Дождался опять же нестройных и разноречивых выкриков: мол, да, холодновато, или, наоборот, — нет, Мессия, в самый раз, — продолжил: — А ведь тепло ли, холодно ли — это вопрос наших ощущений, он очень личностный и зависит не от реальности холода или тепла вне нас или вокруг, а от того, как мы хотим к этому отнестись, от нашего желания, от внутреннего ощущения… Есть такое понятие — терпеть. Оно достаточно многозначно. Терпеть — стойко сносить страдания, муки, физические и моральные. Не роптать — это обязательный спутник терпения. Не любить человека, но мириться с ним, с его присутствием рядом, а то и в твоей жизни. Или вот совсем иная ниша: не торопить кого-то с решением, с исполнением обещания, не подгонять события, ждать. Это очень важно — уметь ждать… События, встречи, любви, счастья… Веры, наконец! Бога в душе собственной!.. Меня спросят: а зачем терпеть, если можно пойти и взять то, что нужно? Зачем сносить муки, если их возможно избежать? К чему оставаться рядом с нелюбимым? Что за вздор — ждать случай, если проще идти навстречу ему?.. Меня спросят, и я соглашусь: незачем, Ни к чему, и вправду — вздор! Но лишь тогда, когда ты действительно решил идти до конца, раз начав. Ничего не дается само, все требует пусть крохотного, пусть недолгого, но — всегда ощутимого срока, и умения взять, достичь, избавиться. И сноровки. И удачи, наконец, д значит, все равно — терпения. Хотим мы того или не хотим, но ничего в жизни из задуманного, вымечтанного, желаемого не случается мгновенно. Разве что случай подвернется, так он всегда слеп — что на него рассчитывать… Но конечно же, как сказали бы всякие умные философы, которых я некогда звал книжниками, есть терпение и терпение. Одно дело потерпеть минутку, час, день или даже год, зная, что лишь от твоих сил, твоего умения, твоей смекалки зависит приход результата и все эти качества твои в силах приблизить его. Другое дело — ждать того, что зависит вроде бы от тебя, а на деле проверяется и поверяется Им одним… Вы думаете, наверно: к чему это он? Что нам предстоит вытерпеть? Что ждать?.. Отвечу: только то, что вы ждете давно: ощущения Бога — внутри и мира — вокруг…

Иешуа умолк, то ли собираясь с мыслями, то ли просто взял секундную передышку. Слушатели, как и всегда, молчали. Тишина в зале стояла — звенящая. Казалось, что слышно, как ветер гнал песок за стеклянными стенами храма. Но это только казалось: звуконепроницаемость стен была надежно гарантирована: хоть из пушек пали — не услышит никто в храме. А Иешуа продолжил:

— Когда-то — да не так уж и давно, многие, наверно, помнят, — я произнес на большом собрании слова человека, вся жизнь которого — пример величайшего терпения, рожденного величайшей же верой в Господа. Я имею в виду мученика Иова. Он сказал в сердцах: «Погибни день, в который я родился, и ночь, в которую сказано: „зачался человек“… Для чего не умер я, выходя из утробы, и не скончался, когда вышел из чрева…» Это было только началом мучительных испытаний, которые Господь повелел Иову, вы все, полагаю, знаете о них. И еще полагаю, что спросите меня: а зачем Господу нужно было так издеваться над тем, кого он сам назвал в разговоре с сатаной человеком непорочным, справедливым, богобоязненным и удаляющимся от зла? Почему Господь так легко и безжалостно купился на обычную провокацию сатаны, заявившего: «Разве даром богобоязнен Иов?.. Но простри руку Твою и коснись всего, что У него, — благословит ли он Тебя?» Зачем Господь взялся доказывать преданность своего подданного, наслав на него муки великие? Кому нужно такое терпение? Зачем искать Бога в себе, если есть постоянный — и уже описанный в Каноне! — риск подвергнуться таким мукам, которые и библейским людям были невмочь, а уж что говорить о нынешних?.. Стоит ли терпеть — даже несравнимо с терпением Иова! — ради такого эфемерного счастья, которое Иов выразил словами: «Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя»? Стоит ли? — Иешуа замолчал намеренно, выдерживая паузу.

До сих пор проповедь была достаточно традиционна, Иешуа только, видимо, подошел к тому всегда неожиданному — и уж точно далекому от канонов! — повороту, который ждали все от каждого его выступления в храме. Ведь не за обычным толкованием термина «терпеть» в соединении с трактовкой мифа о Иове пришли сегодня к нему и туристы, и жулики, и сумасшедшие, и больные, и просто ищущие — его и только его люди! И это его «Стоит ли?» и знаменовало поворот, выход к такому выводу, от которого кривились отцы всех христианских конфессий, а журналисты, которым до веры было — как до чего-то непонятного и вздорного, тиражировали парадоксы Мессии с садистским наслаждением.

Кстати, и сейчас в зале наверняка присутствовали журналюги, а уж телестудия страны Храм, возглавляемая Крисом, писала проповедь, и права на нее давно были куплены сотнями компаний за весьма нужные стране денежки.

Иешуа молчал, и зал должен был притихнуть особенно, как было всегда…

Но случилось иначе.

— Конечно, не стоит! — громко крикнул кто-то.

— Кончай этот бред. Мессия! — подхватил еще один. И опять раздалось — уже разноголосое:

— Хватит врать!.. Надоело!.. Завязывай, пророк хренов!.. Иешуа всегда говорил с народом как хороший артист разговорного жанра — если есть реплика из зала, то можно на нее отреагировать, это будет органично и к месту — налицо связь со зрителем-слушателем, никакой «четвертой стены»… Но сейчас Иешуа сделал непростительную паузу, в которую вместил сразу много всего — и удивление, и возможные вариации ответа, и короткое размышление о целесообразности этого ответа вообще. Паузой воспользовались. Не по назначению.

— Хорош мозги полоскать!

— Вали оттуда!

— Чего мы его слушаем?

Разные голоса — мужские и женские, вспыхивая в зале то здесь, там яркими и колкими возгласами, завели зал довольно быстро.

Людское тревожное гудение с негативно-неактивным эмоциональным окрасом. Пчелы, чей улей расшевелил неосторожный охотник за медом. Что бывает охотнику в этом случае — известно…

Иешуа позволил себе растеряться — что тоже было неким своеобразным шоу-приемом: дескать, не просто говорящая голова пред вами, но живой человек, способный переживать такие же эмоции, как вы, вот и переживаю сейчас, неслабо причем. Эмоция называется «недоумение». Весь его вид выражал готовность к диалогу — вы мне расскажите, чем вы недовольны, и мы решим эту проблему вместе…

Массы любят видеть в своих героях простых людей.

Ход Иешуа не возымел действия. Народ вокруг него зашевелился, кто-то вскочил, кто-то метал в Машиаха разочарованно-безразличные взгляды, а кое-кто и злобными не погнушался. В глубине зала открылись двери, впустив в черный гранитный полумрак широкий луч солнечного света — люди уходили.

Но хорошо бы уходили тихо и мирно, хотя слово «хорошо» для недоумевающего Иешуа сейчас было неприемлемо — он не понимал, чем обидел людей, какое слово обронено, вызвавшее такую реакцию, — но эти размышления потом, потом, сейчас зреет что-то неприятное… В пятно света, окружающее Машиаха, влетел какой-то предмет, круглый, небыстрый, — не подними Иешуа руку, не останови его полет коротким телекинетическим импульсом, попало бы ему аккурат по маковке. На пол упало обыкновенное яблоко, покатилось по тарелочке пола — к стеклянной стене. Докатилось, Или, точнее, — докатились: в Машиаха кинули яблоком. Да не суть чем, а суть — что чем-то, что кинули: в Мессию, в Пророка, в Учителя, а не в артиста, сфальшивившего в монологе…

Если о чем-то можно сказать — чепэ, то именно об этом. Все предыдущее так, бытовые неурядицы. Покушение на авторитет Учителя — чепэ.

— В чем дело? — спросил Иешуа.

— Да надоело! — ответили ему из шевелящейся толпы.

— Надоело! Понял? — крикнул прямо в лицо Иешуа стоящий поблизости паренек лет пятнадцати.

— Что именно? — Иешуа попытался вступить в несвоевременный и явно безрезультатный диалог.

Трудно понять: то ли он растерялся секундно, что совсем не похоже на него, то ли по-прежнему рассчитывал на свою силу, то ли эпизод просто не задел его, как не задело яблоко, брошенное неметкой рукой.

— Да все надоело! — визгливо и малоконкретно отозвался юный экстремист.

Свой словесный выпад он сопроводил взмахом руки, явно намереваясь засветить Машиаху в скулу. Или в ухо. Или в глаз. Уж что подвернется.

Не подвернулось ничего.

Короткий взгляд — и парень уже распластан по полу неведомой ему силой, удивленно вращает глазами и не понимает, почему невозможно пошевелить и пальцем.

— Бьют! — истерично заверещала какая-то женщина. — Он бьет ребенка!

Пацан в другое время на «ребенка» обиделся бы, но в его нынешнем положении он готов был стать даже «младенцем» — лишь бы хоть откуда-то пришло отмщение. Иешуа чувствовал, что от парня исходит злость, причем в таких количествах, что, преврати ее в тепловую энергию, можно было бы растопить небольшой айсберг. И еще явственно ощущалось возрастание общей агрессии по отношению к одиноко стоящему в пятне света Машиаху. Агрессии абсолютно немотивированной. За что?

И еще вопросы: откуда? почему сейчас? чем и кем вызвана?

Возглас женщины родил перелом. Если еще минуту назад «этот Иешуа» был просто «лгуном», «самозванцем» и «наглым шарлатаном», то теперь он стал еще и «детоубийцей». По меньшей мере.

— Ну, я тебя!.. — зарычал стоящий поблизости шкафообразный негр и, сжимая кулаки, шагнул к Иешуа.

Через мгновение он валялся рядом с подростком с той же недоуменной миной на лице.

Иешуа почел за благо не ждать, пока каждый из присутствующих захочет выместить на нем свою непонятной природы злость, и, закрывшись от всех не видимой глазом, но непреодолимой защитой, медленно двинулся к выходу. На его пути народ расступался, сам того не желая, вопил невнятное, но злое, однако трогать Иешуа не пытался. Да и не получилось бы: защита отбрасывала все брошенное — пусть и те же яблоки…

Выйдя на улицу, Иешуа, не увеличивая скорости и не снимая! защиты, направился к своей резиденции, попутно пытаясь привести в порядок уж слишком распрыгавшиеся мысли.

«Кифа, ты это видишь?» — Иешуа послал Петру окружающую «картинку».

Вплотную к Иешуа, не в силах подойти ближе метра, шли хмурые люди, от которых исходила редкая по качеству злость, если она вообще может быть высококачественной…

«Вижу, Иешуа. Что это, откуда? Что ты им сказал такого? Они тебя там не разорвут? Я уже еду…»

«Не спеши. Не разорвут. Я не говорил ничего, что было бы способно усилить злобу уже обозленных и разжечь ее у тех, кто не был в храме… Это бунт, Кифа, непопятный по природе, но совершенно осязаемый». — Иешуа ответил Петру в последовательности, строго обратной заданным вопросам.

«Я еду», — повторил Петр.

Проносясь по коридорам и лестницам к входу в подземный гараж, прихватил по пути Иоанна, куда-то неторопливо шествующего.

— Быстро! Едем! К Собору! — одними восклицаниями.

— Что-то с Иешуа? — сразу понял Иоанн.

— Кажется, нет, но… кто знает?

Через полминуты они уже мчались на машине к храму. Колесница быстра, расстояния невелики, пять минут — и на месте. Глазам предстала картинка более чем странная.

Толпа — бесформенная, живая, клокочущая и бурлящая, как они там еще не передавили друг друга, — все злые как черти, даже женщины и дети. В пригожем некогда скверике — раздрай и хаос: скамейки поломаны, трава вытоптана, кругом мусор, — ни в чем не повинный автомат-уборщик, ринувшийся было подбирать содержимое перевернутой урны, печально стоит, подымливая и подрагивая конвульсивно — в желтом пластиковом боку торчит обломок скамеечного сиденья. Над всем этим стоит мерный гул — ругань, крики… Направив машину к наиболее плотно кучкующимся людям, Иоанн попер напрямик, по пешеходным дорожкам, но не нагло, а медленно и вежливо, то и дело извинительно разводя руками: простите, мол, разрешите проехать. Люди хмурились, но отходили. Пару раз, правда, прозвучали ощутимые пинки и удары по кузову. Но что «хаммеру» кулак либо палка? Так, почесывание…

Группа, стоявшая возле одной из скамеек, окружала Иешуа Он тоже стоял — в своем невидимом коконе, глядя в никуда, этакий бедный родственник, а вокруг гаддели и злились бессильные что-либо сделать люди. Если продолжать сравнение богатые родственники. Богатые эмоционально.

— Пропустите, дайте пройти! — Петр и Иоанн, покинувшие машину, теперь торили себе дорогу локтями и — что поделать! — кулаками.

Демонстрировать народу паранормальные способности не входило в их планы. Существовал негласный закон: прилюдно чудеса в стране Храм творит только Иешуа.

— Брат! Ты как?

Иешуа поднял глаза на пробравшихся к нему друзей:

— Жив. И здоров. Пойдемте?

Обратная дорога сквозь строй ненавидящих взглядов была не в пример легче Иешуа прокладывал коридор. Уже в машине Петр сообразил:

— Елки-палки! Их же надо усмирить как-то…

— Кого? — спросил Иоанн.

— Ну, людей этих. Разогнать…

— Не надо никого разгонять, — встрял Иешуа, — они ничего не сделали плохого, чтобы с ними так поступать.

— Пока не сделали… А из-за чего они вообще взъелись на тебя, Иешуа?

— Представь себе, не знаю. Все шло нормально, тихо, мирно, потом вдруг эти выкрики — и злоба… Кифа, много злобы.

— Странно, — только и сказал Петр.

Довезя Иешуа до безопасного места — его резиденция охранялась весьма серьезно, — Петр с Иоанном решили отправиться в координационный центр Службы безопасности, чтобы там, вместе с Латыниным, оглядеть всю территорию и покумекать о том, что же делать дальше.

— Это их-то не надо урезонивать? — Петр смотрел на большой экран в компьютерном зале и безрадостно качал головой.

«Картинки» шли сразу с шести камер наблюдения, и содержимое их было похоже больше на некий студенческий бунт, нежели На обычную жизнь Храма. Вид центральной части Храма — офис, магазины, гостиницы — был печален: везде битые стекла, поломанные торговые автоматы, заляпанные краской — где взяли столько?! — стены. Недвусмысленного содержания надписи — «Jesus, Go home!». To там, то здесь в поле зрения камер попадались авторы этих и иных бесчинств — люди в основном молодые, бесновато бегающие по улицам и бьющие что бьется. В любой бунтующей толпе находятся такие оголтелые экстремисты, абсолютно безыдейные, но радостно пользующиеся моментом вседозволенности. Если можно бить и крушить, то все равно под каким лозунгом. Еще более неприятная картина наблюдалась непосредственно воз ле резиденции Иешуа. Здесь собрался целый митинг. Как полагается — с оратором на импровизированной трибуне, для которой послужил еще один безвременно почивший автомат-уборщик.

— По какому праву он нас учит? — выкрикивал горе-идеолог — седой мужичок средних лет в странно выглядящей в такую жару вязаной кофте. — Кто он вообще такой?

Несмотря на малосодержательность речи оратора, каждый его выкрик бурно встречался окружающей «трибуну» толпой.

— Что за кекс? — Латынин кивнул на экран.

— Сейчас узнаем. — Дежурный остановил картинку, увеличил лицо крикуна, запросил компьютер, прочел вслух ответ: — Василь Зленко. Гражданин Украины, шестьдесят лет, женат, жена с ним, в Храме, приехали пять месяцев назад.

— Старожил, — сказал Петр.

— Что будем делать с этим Лениным новоявленным? — спр сил Латынин.

— Похвальное знание истории, капитан.

— Стараюсь. Но что же все-таки предпримем?

— Вот и думаю… — Петр потер подбородок, помолчал, решил: Значит, так. Собрать по Храму всех праздношатающихся молодцов зафиксировать в одном месте…

— Незаконно всех-то… Наверняка попадутся невиновные, попытался возразить Латынин.

— Ничего, потом разберемся, отпустим. Этих, на площади, тоже зафиксировать, оцепить, чтоб никто не прорвался. Буду беседовать с ними. И Ленина этого… Зленко… на землю опустить, чтоб не задавался слишком сильно. Идея ясна?

— Так точно, — кивнул Латынин и вышел из зала, попутно отдавая приказания в переговорник.

Несколько минут спустя на экранах, в которые по-прежнему пристально вглядывались все присутствующие в зале, наметились коренные сюжетные изменения. На улицах появились группы охранников в легкой защите, сопровождаемые тяжелыми «хаммерами» — для усиления эмоционального воздействия на толпу. Охранники бойко отлавливали хулиганствующую публику, тащили и грузили в специальные автобусы. Проходя очередную улицу, оставляли охрану для предупреждения повторных актов вандализма. Работали, в общем, грамотно, профессионально. К площади были стянуты несколько отделений охраны в усиленном виде — более мощная защита, больше машин поддержки. Толпу взяли в плотное кольцо, огородили пластиковыми щитами, подкатили грузовики с мощными прожекторами, чтобы снизить риск прорыва оцепления: человек не в состоянии смотреть на такой свет, а значит, и идти или бежать в его сторону тоже невозможно. Не совсем этично, но весьма действенно. Зленко снимать с «трибуны» не потребовалось — лишь увидев, как развивается ситуация, он сам почел за благо соскочить и затеряться в толпе.

Громкоговорящая установка на машине Петра была действительно громкоговорящей: голос наотмашь хлестал толпу:

— К вам обращается начальник Службы безопасности Храма Оруэлл! Да будет вам известно, что любые массовые мероприятия на территории Храма проводятся только с нашей санкции! Данный митинг не санкционирован! Повторяю, данный митинг не санкционирован!

В ответ Петр услыхал невнятный гул, в котором, однако, внятно читалось неприятие мистера Оруэлла, в частности, и всевозможных служб безопасности вообще. Но слышать в гуле или ропоте толпы какие-либо чувства — это прерогатива Мастеров, паранормов, а Оруэлл был всего лишь обыкновенным доберманом, цепко и честно охраняющим владения хозяина. Поэтому он предпочел остаться невозмутимым. Тем более что усилители тоже не были рассчитаны на проявления тонких эмоций.

— Как нарушители Внутреннего Устава Храма, вы подлежите принудительному выселению! Повторяю, вы подлежите принудительному выселению!

Ответный гул усилился, существенно прибавив в негативности.

Оруэлл не унимался:

— Сохраняйте спокойствие! Сейчас мы организуем коридор, по которому вы будете проходить строго по одному человеку! Повторяю, строго по одному человеку! Времени у нас много, солнце не высоко…

Следуя приказу, бойцы выстроили свои пластиковые щиты таким образом, что из оцепления получился узкий проход, в конце которого стоял автобус, готовый к приему пассажиров К коридору пошли первые люди, толпа предприняла попытку прорыва оцепления, которая была пресечена ярким светом прожекторов и работой водометной установки. Мокрые и временно ослепленные люди почти сразу успокоились и впоследствии подчинялись мегафонным указаниям Оруэлла беспрекословно.

В автобусе нарушителей прицепляли наручниками к поручням, агенты шарили в компах, выясняя их личности. В дальнешем каждого следовало препроводить под охраной в его жилье проследить, чтобы он собрал вещи и покинул территорию Храма Поездка до Киншасы — бесплатно.

Толпу разгребли посредством дюжины автобусов и шестисот человек охраны. Почти все люди, что имелись у Петра, были брошены на эту операцию. В тот день страна Храм лишилась трех с небольшим тысяч человек. Капля в море, если по большому счету но если каждая капля — на счету?.. А Зленко среди них не было.

Петр и Латынин в две глотки орали на бойцов охраны:

— Как нет? Не сквозь землю же он провалился? У вас же каждый человек был на учете Найти немедленно!

Но, как ни старались бойцы, сами удивленные пропажей человека, так нужного начальству, поиски по всему Храму успехом не увенчались. Петр предполагал, что потерянный хохол смылся посредством того же метода, что и Дональд Тримсон, но думать об этом не хотелось. Если честно, то хотелось не думать вообще.

Вечером Иешуа были предоставлены точные данные об участвовавших в бунте и выселенных людях: три тысячи сто два человека.

В ответ Иешуа загадочно бросил:

— И это еще не все…

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 9

КОНГО. КИНШАСА, 2160 год от Р.Х., месяц май

(Окончание)

Ну и что это значит?.. Петр вспоминал слова Иешуа: «И это еще не все». Как так не все? Да и о чем он, вообще? На все эти вопросы сам Иешуа отвечать отказался, сославшись на усталость, и вот теперь Петру приходилось ломать голову догадками. На первый взгляд было именно «все» — то есть некое поражение, в общем-то малой кровью, если таковой можно считать три с лишним тысячи прихожан, а впереди маячило более-менее спокойное будущее — бунтари изгнаны, побитые витрины восстановлены, стены покрашены, скамейки отремонтированы… Хотя и Петру самому тоже грешным делом казалось, что еще не «все».

— Ну не может быть вот так вот сразу «все»! — вслух сказал Петр, разглядывая из окна успокоившийся, засыпающий вечерний Храм.

Чистые, уже не несущие ни одного воспоминания о дневных событиях, улочки ровно освещались уютным светом, редкие гуляющие наслаждались тишиной и спокойствием, которые особо явственно ощущаются после волнений и шума. В Храм вернулся покой — собвенно то, ради чего все и задумывалось… Надолго ли? Нигде не писанный закон подлости упорно всплывал в уме: бутерброд обязанно шлепнется маслом вниз, как ты его ни роняй. На войне затишье только для того, чтобы перезарядить оружие и начать стрелять. А то, что война идет не прекращаясь Петр не сомневался, это ему хорошо дал понять Дэнис. И на этой войне, как и на любой, страдают невинные, сторонние люди: два барана — Дэнис и Петр столкнулись лбами на мостике, у каждого дело чести, куда там! Вот только до их дела главному пострадавшему — Иешуа — нет никакого дела. Петр улыбнулся такому не шибко грамотному oбразу, но тут же согнал улыбку с лица: на самом деле ничего смешного: шальные пули от чужой войны летяг в человека, который честно за нимается делом своей жизни, никого не трогает, починяет примус… Бодалки Дэниса с Петром больше всего расстраивают Иешуа и больнее всего бьют именно по нему.

А он еще говорит: «Это не все»… Значит, готовится к чему-то, знает что-то, ждет чего-то… Ждет как грустную неизбежность, как судьбу. И молчит… Ощущение неизбежности для человека, привыкшего распоряжаться своим будущим самостоятельно, должно быть особенно неприятным.

Пытать Иешуа вопросами Петр не стал — бесполезно это абсолютно — за миллион лет, что они знают друг друга. Мастер усвоил, что если Машиах не хочет что-то говорить, значит, не скажет — как ни бейся. Тем более что и Петр, к несчастью, отлично понимает горькую правоту друга: это еще не все.

— Ладно, поживем — увидим, — вздохнул Петр, изменяя светопропускаемость окна до непрозрачности, — пора спать.

Сквозь сон Петру слышался мощный мысленный фон — будто тысячи людей одновременно думают об одном и том же — такое бывает на стадионах, во время игр суперкоманд, где болельщики охвачены одинаковыми эмоциями, или на митингах черт бы их побрал, эти митинги! — когда толпа что-то скандирует… Привычная русская отговорка «утро вечера мудренее» сработала безупречно — Петр отключился полностью, решив отложить анализ своих ощущений до утра.

Утро все объяснило.

Собственно, разбудил Петра тот же самый фон, который чувствовался еще с вечера. Только сейчас он был в несколько раз сильнее и куда оформленное…

Люди хотели уйти.

Единодушно, единогласно, единообразно, — множество человеческих душ, охваченных единым стремлением: покинуть страну Храм. Причем желание их было таким же, каким могло быть у тех, кто, например, стремится уйти из помещения с неприятным запахом — как можно скорее и все равно каким путем. Вид из окна Подтверждал ощущения — еще вечером безлюдные улочки сейчас забиты народом, медленно, но верно движущимся к Главным воротам. Глаз резал внешний вид идущих — они были навьючены собственными вещами, на многих надето по нескольку комплектов верхней одежды — это в такую жару-то!

— Так… так… Что такое? Надо разобраться… — забормотал Петр, поспешно одеваясь.

По погоде, не в пример странному народу за окном. Надо мчаться к Иешуа и вместе соображать, что происхбддгг. Его вчерашнее «еще не все» явно относилось к этому.

Людской поток на улице был столь плотен и небыстр, чего, едва влившись в него, Петр понял, что до Иешуа он доберется с такой скоростью в лучшем случае к обеду. О передвижении на машине и речи быть не могло — так еще медленнее получится. Ладно, черт с ней, с корректностью…

«Расступись!»

Петр кинул мысленный приказ, как тогда, давным-давно, — в прошлой жизни? на тесной улице Иершалаима, во время праздника Песах, когда спешил вместе с техником Жан-Пьером за уходящим домой в Нацерет маленьким Иешуа. Толпа тогда мещала догнать мальчика… Сейчас она мешает Петру пробиться к тому же самому Иешуа, только повзрослевшему и помудревшему на две тысячи лет.

Приказ сработал, а он и не мог не сработать — мастерство есть мастерство! — толпа разошлась, образовав неширокий проход как раз для одного человека. Петр шел, а за его спиной отвлекшиеся и отошедшие зачем-то в сторону люди вновь смыкались в плотную массу. По пути Петр догадался, что заставило многих из этих людей одеться так странно: спешка. Спешка и массовость не позволяли осуществить обычную процедуру ухода из Храма. В нормальных условиях, если прихожанин решил покинуть Храм, то он ставил об этом в известность администрацию, которая регистрировала его как выбывшего и предоставляла транспорт для перевозки его самого и его вещей. Еще и упаковывать помогали. А на такое количество народа, естественно, никакого транспорта не хватило бы, Да и, похоже, в администрацию никто не обращался… Вот и пришилось людям тащить самим все свои пожитки, а что не влезло в Кофры, чемоданы и сумки — напялить на себя.

Это ж надо так хотеть уйти!

— Куда идем-то? — спросил Петр первого попавшегося чело-ка, потеющего в трех пиджаках и сгибающегося под тяжестью Здоровенного рюкзака.

— Подальше отсюда! — зло огрызнулся тот в ответ.

— А разве здесь плохо? — Петр простецки улыбнулся.

— Здесь не может быть хорошо… — ответил и смешался толпой.

Неконкретность ответа одного навела Петра на мысль, что другие, если не все, ответят так же расплывчато и загадочно. Значит, терять время на пустые вопросы нет смысла. Надо спешить.

Попутно Петр решил связаться с дежурным по Храму, выяснить обстановку в целом.

— Доложите ситуацию! — Командир должен быть краток и конкретен, а подчиненные должны уметь угадывать несказанное. Причем угадывать правильно.

— Наблюдаю большое скопление народа на площади перед Главными воротами. Обстановка спокойная, очагов агрессии не отмечено. Люди подходят постоянно, с разных направлений. Общее число находящихся на площади — приблизительно двадцать тысяч.

Нехило, подумал Петр. Вчера — три тысячи, сегодня — двадцать, а завтра сколько?.. — А за ворота они не идут?

— Никак нет. Ворота закрыты.

— Почему? — В мозгу Петра пронеслась картинка: людская давка перед закрытыми воротами, жертвы, раненые…

— До вашего распоряжения… — нерешительно пробормотал дежурный.

«Пусть открывают, скажи им. Не надо держать людей».

Прорвавшийся вдруг — или не вдруг? или слушал? — комментарий Иешуа к закодированной радиобеседе Петра и дежурного был, как обычно, рассудителен и спокоен. И неудивителен.

— Открыть немедленно! — приказал Петр. — Они же подавят там друг друга!

— Так точно! — выпалил дежурный.

«Иешуа, брат, угадай, о чем я тебя спрошу?»

«Угадал, хотя мне сейчас и не до иронии. Люди уходят от нас, Кифа. Люди уходят из Храма. Люди уходят от меня».

«Но почему?»

«Их ведет страх».

«Страх чего?»

«Ничего. Беспричинный страх».

«Откуда-то он возник…»

«Ответа на этот вопрос я не знаю точно…»

«Даже ты не знаешь?»

«Даже я».

«Кого же тогда спрашивать, Иешуа?»

«Может быть, твоего знакомого — Дэниса?»

Петр не ответил. Да, главнокомандующий этой войны с той стороны — Дэнис предпринял очередной маневр, эффективный и разрушительный. Покруче, чем все встречавшееся ранее. Пожар, негритянские волнения, мафиозные разборки — все это были лишь маленькие, подготовительные шажки, направленные на одну глобальную цель — дестабилизация обстановки, по-военному, или по-человечески — отсутствие покоя. Душевный комфорт, уверенность в завтра, ощущение безопасности — все то, что раньше Храм давал людям по полной программе, теперь стало редкостью и дефицитом. Люди, приезжавшие в Храм, очень скоро переставали смотреть телесеть, чтобы не видеть всего того хаоса, что творится во всем мире. Во всем остальном мире… Стрельба, огонь, бунты, похищение — все это раньше оставалось за воротами, за периметром Храма. Но теперь проникло и сюда. И стало грандиозным людским разочарованием. Человек, нашедший было в Храме душевное, духовное и телесное успокоение, расслабившись и доверившись окружающей его умиротворенности, теперь испуганно уходит из Храма, из того места, где, как ему казалось, можно избежать веек тех потрясений, что так достали дома! Оказывается, нет, оказывается, и здесь, как и везде, человек — или люди, тысячи людей! — обнаруживает грязь, ложь, подлость и страх. Страх — ключевое слово и ключевое чувство! И регулярные проповеди Иешуа, Педро и Никодима не спасают. Бежать, бежать! Домой, в тот мир, где привычно рвутся бомбы террористов в супермаркетах и аэропортах, где крадут детей для продажи в публичные дома, где наркотики свободно продаются в школах. Пусть эта реальность тяжела, но к ней уже выработался определенный иммунитет — некая форма безразличия к событиям, пока они не происходят с тобой или твоими близкими. Там у страха есть конкретные и осязаемые причины. А здесь — в самом желаемом месте Земли — страх беспричинен. И оттого особенно страшен… Разрушение иллюзий — это, оказывается, так тяжело!..

Людской поток с энтузиазмом хлынул в открывшиеся ворота. Площадь пришла в движение, началась давка, которой так опасался Петр, люди сбивались с ног, падали, придавленные тяжестью собственных вещей, на них сверху наваливались другие, споткнувшиеся о первых… Все это с криками, многоязыкой руганью, тычками и ударами. Не люди — стадо. Петр едва успел прижаться к стене дома и схватиться за какое-то архитектурное излишество, оказавшееся очень к месту, чтобы не быть сметенным массой, пришедшей в неконтролируемое движение. Ни о каких мысленных приказах речи и быть не могло — единственную, но такую мощную мысль целой толпы не перешибешь паранормальным умением одного человека. За Петра тоже хватались, пытаясь удержаться на ногах, разные люди, одних отрывало потоком, вместе с деталями одежды Мастера, другие падали на землю, закрывая руками голову, в надежде остаться непокалеченными. Какую-то девушку прибило к Петру, прямо-таки выплеснуло из толпы. Она обхватила его руками, обняла крепко, не спрашивая, — о чем тут спрашивать, выжить бы! — прижалась, уткнулась лицом в грудь. Вещей при ней не было, видно, потеряла где-то, одежда кое-где порвана, на ногах нет обуви, руки поцарапаны. Петр высвободил одну руку, зафиксировал девушку покрепче. Так и стояли молча, тяжело дыша, ожидая наступления штиля.

Постепенно истерия сменилась на целенаправленные, рассчитанные действия. Каждый для себя понял, как ему следует себя вести в тех, прямо скажем, экстремальных условиях, в которые он попал, и жалость по отношению к самому себе, отступив, далг место безжалостности к окружающим. Наиболее сильные кулаками и пинками расчищали себе место, избавляясь от слабых, заставляя их тонуть в несущейся толпе. Естественный отбор — выживает сильнейший. Страх не выжить — основа естественного отбора.

Через некоторое время — Петр сам не понял, через какое, — буря утихла: те, кто хотел выбраться за ворота, всеми правдами в неправдами сделали это, а те, кто не сумел, остались лежать на земле или сидеть, прижавшись к стенам и закрывшись руками Петр похлопал девушку по спине: все, мол, кончилось вроде. Он испуганно оглянулась, вскрикнула, вновь спрятала лицо на груди Петра. И впрямь картиночка была не из приятных — много раненых, стоны, крики, кровь, разбросанные тряпки, некогда бывшие одеждой, битое стекло…

Не без труда отлепив девушку от себя, Петр, не отпуская, однако, ее руку, отошел от стены, направился к одному из раненых.

Средних лет мужчина полулежал, привалившись к фонарному столбу, и постанывал, баюкая явно поврежденную руку.

— Вы как? — спросил Петр, только лишь чтобы спросить, не молчать.

— Кажется, жив, — вяло улыбнулся мужчина. Он не «тяжелый», понял Петр. Слегка помяли, сломана рука и, кажется, пара ребер. Петр ему особо не нужен. А вот другим может понадобиться.

— Садись здесь, — велел девушке Петр, — никуда не уходи, сейчас прибудет помощь. Хорошо?

Она в ответ кивнула. То ли немая, то ли дар речи потеряла. Петр направился к другому пострадавшему. Парень испытал на себе всю тяжесть произошедшего: вместо лица — одна большая ссадина с отчетливыми следами чей-то подошвы, тяжело дышит, часто отплевываясь кровью. Похоже, осколок сломанного ребра повредил легкое. Нагибаясь над ним, Петр сказал в переговорник:

— Дежурный, скажи мне, что медики уже едут!

— Медики уже едут, — эхом отозвался переговорник.

— Что? — хрипя, спросил раненый.

— Тихо, тихо, не болтай, это я не тебе. Помощь уже в пути. Петр слегка приподнял ему голову, чтобы тот не захлебнулся собственной кровью. Положив ладонь ему на затылок, на слипшиеся от крови волосы, Мастер утишил боль, которой было очень много — парню досталось будь здоров.

— Хорошо… — прошептал он.

— Не разговаривай, береги силы.

Но, к сожалению, много сил ему не потребовалось — закашлявшись, он весь изогнулся в судороге и резко расслабился — сердце биться перестало. Он умер в спокойствии и без боли, — ее и страх забрал себе Петр, который теперь плакал, держа на руках безвольно повисшую голову мертвого человека, задавленного толпой…

— В самом спокойном месте на Земле! — крикнул Петр. На его крик никто даже не обернулся — мало ли тут кричащих и стонущих людей…

Приехали медики. Картина бедствия, какой бы жуткой она ни была, сразу приобрела признаки цивилизованности (если вообще можно сказать так о бедствии!): яркие машины, снующие туда-сюда люди в белых комбинезонах, желтые ленточки, опоясывающие место трагедии…

Петр вяло отмахивался от назойливых попыток медперсонала оказать ему помощь — суетливый медбратик промокал тампоном Петру царапины на руке, еще один придирчиво осматривал лицо Петра, бесцеремонно вертя его голову.

— Да отстаньте вы! — Петр вырвался из-под опеки медиков. — Я в порядке, другим идите помогать! -

— Спасибо, — раздался сзади тоненький голосок.

Петр обернулся. Та самая девушка, которую он бережно прижимал к себе, покуда бушевала людская стихия, стояла позади Петра уже с забинтованной рукой и следами заживляющей жидкости на лице.

Значит, не немая. А дар речи вернулся.

— Не за что, — улыбнулся Петр, — вы как?

— Спасибо, ничего. Все заживет. Вы спасли мне жизнь. Как вас зовут?

— Джозеф.

— Джозеф… — сказала девушка. — А я Стейси, будем знакомы. Как мне вас найти потом?

— Зачем? — не понял Петр.

— Вы спасли мне жизнь, — повторила Стейси, — я ваш вечный должник… — На лице стеснительная улыбка.

— Не надо меня искать, — сказал Петр серьезно. — Очень прошу: не надо. Я приношу несчастья…

Девушка не успела ничего ответить, подбежал Латынин. Озабоченно зачастил:

— Мистер Оруэлл, как же вы оказались-то в этой мясорубке? — Он взял Петра за плечи и придирчиво осмотрел, как неодушевленный предмет — ну ничем от медбратика не отличался, заключил: — Вроде все в порядке. Сильно потрепало?

— Ерунда…

Латынина ответ, видимо, удовлетворил, потому что он не стал продолжать вопросы, а повел Петра в стоящий неподалеку «хаммер».

— Едем к мистеру Иешуа. Он ждет.

Мистер Иешуа ждал в компьютерном зале, в компании Иоанна, Мари и Криса. Здесь Петру пришлось выдержать еще один раунд заботы и участливых вопросов от окружающих. Он вяло отвечал, что все в порядке, все цело, нет, не помяли, то есть помяли, но не до смерти, погодите еще, не спешите хоронить начальника Службы безопасности.

Лишь Иещуа не суетился зря, а продолжал вглядываться в большой экран, на который шло изображение с камер, расположенных за периметром. На экране было видно длинную вереницу людей, идущих по дороге в Киншасу, волокущих на себе весь свой скарб, который удалось спасти после недавней давки. Люди шли неспешно, переговаривались, жестикулировали, оглядывались на Храм, презрительно плевали в сторону того места, которое только что покинули.

— Они идут в Киншасу. Пешком, — ровным голосом прокомментировал Иешуа то, что и так было хорошо видно.

— Долго же им идти, — неосторожно съязвил Крис, но тут же умолк под колким взглядом Машиаха.

Петр открыл было рот — спросить о количестве народа, покинувшего Храм, но Иешуа то ли прочел его мысль, то ли сам собирался сказать:

— Сколько их, мы пока не знаем, многие еще находятся в Храме. На воротах стоят охранники со сканерами, они считают проходящих людей. На данный момент ушло семь тысяч восемьсот тридцать шесть человек… тридцать семь, восемь, девять…

Иешуа смотрел на скачущие цифры в углу экрана, которым Петр не придал поначалу значения. Четырехзначное число постоянно увеличивалось.

Иешуа говорил это скорее для себя, чем для остальных, которые и так все видели. Внешне он был спокоен, но Петр знал, что в давно и глухо заблокированном от внешних воздействий мозге сейчас бушует море печали, горести и гнева. Иначе просто быть не могло. Или он, Петр, плохо знает своего ученика, а это, естественно, исключено.

— Может, для них транспорт из Киншасы запросить? — осторожно спросил Латынин.

— Нет! — резко обернувшись, ответил Иешуа. — Пусть идут, как им хочется.

Вот еще и обида… А если честно, то обиды больше, чем всего остального. Оно и понятно — так Иешуа еще не унижали.

Люди в зале еще долго стояли перед экраном, следя за циферками в углу и провожая пеших беглецов из Храма. Петр не стал тратить время впустую, а решил вернуться к себе, привести себя в порядок, переодеться, а заодно, может быть, в диалоге с самим собой разобраться в происходящем. Поторчав еще с десяток минут для приличия в зале вместе со всеми, он тихо вышел на улицу и направился к своему корпусу. Следы бегства озабоченно подчищали автоматы-уборщики, контролируемые служащими из коммунального отдела. Еще час — и ничего не будет напоминать о происшедшем. На улицах было оживленно — оставшиеся жители Храма помогали убирать мусор, живо обсуждали события, собравшись группами. Внезапно Петр почувствовал жуткую усталость, не столько физическую — от долгого противостояния бешеной толпе, сколько моральную — слишком много всего на небольшом отрезке времени успело напроисходить. И во всем участвует мистер Оруэлл — как координатор, командир, а вот теперь еще и как пострадавший. Одних только материальных бед на неокрепшее хозяйство Храма сколько обрушилось! Ремонт зданий после пожара, восстановление разрушенного фрагмента периметра, бунт этот идиотский… По правилам позиционной войны Дэнису еще следует взять Храм в блокаду, чтобы изможденный Иешуа сам сдался…

Петр присел на скамеечку, потер руками лицо. Произнес:

— Устал… И впрямь — выпиты все силы, пресловутая паранормальность с ее скрытыми и явными резервами небесконечна. Требуется отдых и восстановление. Только вот предоставит ли судьба отпуск? Или не к судьбе следует с этим обращаться, а к ее полномочному представителю в жизни Петра — Дэнису? Нет, это будет означать сдачу в плен.

Тяжелые мысли не дали расслабиться, и Петр решил, что надо-таки добраться до своей кельи и, постояв под прохладным души-ком, заставить себя заснуть часов на пять. Ничего, Храм без него не развалится. Куда уж дальше…

Дома, задержав на себе взгляд в зеркале, Петр вдруг явственно понял, что ему до жути надоело быть Оруэллом. Прямо физически неприятно. Сразу представилось страшно мелочным и бесполезным все это актерствование непонятно для кого, напряжение друзей, которые должны помнить, при ком он — Петр, а при ком — Оруэлл. Петр обозлился на себя за то, что придумал эту глупую игру с силиконовой маской несуществующего человека. Такие рецидивы неприязни к Оруэллувозникали нередко, но сейчас все было как-то особенно остро — видимо, сказывалась усталость. Но внутренняя дисциплина не позволяла сделать эффектный поступок: ведь через час он мог уже быть в Барселоне, под лазерным лучом знакомого хирурга, а еще через два-три часа предстать перед всеми в истинном облике, с истинным именем…

— Нет, пока нельзя. — Вздохнул, кисло посмотрел в зеркало на мистера Оруэлла и, добредя до кровати, устало уронил тело на мягкий матрас.

Засыпая, поймал за хвост вялую мысль: нельзя-то оно, конечно, нельзя, но вот слегка расширить круг посвященных в тайну Петра-Оруэлла можно будет…

Но на то он и Оруэлл, чтобы быть нужным всем. Успев поспать всего полтора часа, Петр был разбужен назойливым зуммером переговорника. На экранчике наблюдалось растерянное лицо дежурного.

— Что?! — зверски рявкнул Петр в переговорник. Дежурный вздрогнул, убавил громкость на своем устройстве и доложил:

— Эвакуация… то есть исход жителей… завершена, то есть завершен.

Исход… Словечко-то какое выбрал.

— И все?

— Все. Я счел нужным вам доложить, — с сомнением сказал дежурный.

Он уже и сам не рад был, что побеспокоил начальство.

— Спасибо, — сказал Петр, — сколько всего ушло?

— Двадцать три тысячи шестьсот двенадцать человек. В госпитале находятся еще триста пострадавших, тоже намеревающихся покинуть Храм после выздоровления.

— Ну и на здоровье, — пробормотал Петр.

— Не понял? — поднял брови дежурный.

— Спасибо, говорю, отлично служишь.

— Рад стараться, — улыбнулся дежурный и отключился.

Число стало пятизначным. Сон пропал.

Петр сел на кровати, помотал головой, просыпаясь, посмотрел в окно. Вспомнил о своей задумке, сам себе улыбнулся.

Через полчаса мистер Оруэлл сидел в своем кабинете и ждал встречи с Клэр Роджерс, которая любезно согласилась посетить начальника Службы безопасности Храма, неожиданно возжелавшего ее видеть. Машина, посланная за Клэр, должна была вот-вот вернуться.

Наконец секретарь доложил:

— К вам миссис Роджерс.

Клэр вошла, вежливо поздоровалась, присела на кресло. Ждала.

Хитрюга Оруэлл глядел на нее глазами старого, прожженного йпецслужбиста, мытарил молчанием, а потом вдруг произнес:

— Интересно, Клэр, а как воспримет История происшедшее сегодня событие? Наглец, однако…

— Позвольте спросить, а обращение «миссис» уже отменили на территории Храма?

— Клэр, Клэр… Вы же всегда позволяли так себя называть.

Женщина опешила:

— Всегда? Когда это всегда? Кому позволяла?

— Да, да, позволяли. Не знаю, как другим, но мне — всегда. И более того, всячески пресекали любые попытки вашего любимого дауна называть вас «миссис Роджерс». Не помните?

На лице Клэр расцвело изумление.

— Любимого дауна… Петр Анохин? Мастер-три?

— Да уж, давненько меня никто так не именовал… К вашим услугам, Клэр, Петр Анохин, Мастер-три.

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 10

КОНГО, КИНШАСА, 2160 год от Р.Х., месяц май

Солнце висело над головой, как гигантский рефлектор, спастись от которого было невозможно нигде. Кондиционеры молчали, похоже было, что они вообще умерли, а реанимировать их не смог бы и Иешуа, поскольку он умел лечить души и тела, но никак не механические изделия транснациональной компании «Bosch». В компании имелись собственные чудотворцы, но они в любом случае вынуждены были отдыхать, пока спецы из другой компании — из электрической, конголезской, — не отыщут по трассе место или места обрывов, не восстановят линию, не дадут свет и долгожданную прохладу стране Храм. Тогда, кстати, бошевские дядьки могут и не понадобиться, если только внезапный обрыв линии не повыбивал из системы кондиционирования какие-нибудь положенные ей предохранители, реле или что там должно выбиваться…

Да и кого им охлаждать нынче, кондиционерам-то? Был народец в стране Храм, да сплыл частью немалой… Крис обронил печальную фразу:

— Крысолов из Киншасы увел всех.

Преувеличение, конечно, не всех увел, слава богу, далеко не всех, но многих, многих…

Тот, гаммельнский, забрал с собой только детей, да и забрал — в никуда, а точнее, в Ничто, ибо как иначе назвать состояние смерти, коей завершается «добрая» немецкая сказка? А здешний — коли был такой! — увел и юных и старых, и не в Ничто увел, а просто — прочь из страны. Однако фатальность массового ухода что в Гам-мельне, что в Киншасе одинаково необъяснима с точки зрения всего человеческой логики, формальной логики, простого житейского здравого смысла, даже с точки зрения чуда тоже необъяснима, поскольку чудо, по мнению Петра, должно хоть как-то, хоть с какого-то бока да толковаться. Раз его кто-то сотворил, то, значит, оно этому «кто-то» необходимо. Старый принцип: qui prodest — кому выгодно. А раз этот «кто-то» — не фантом, а живой персонаж, то любой его поступок должен иметь здравое или пусть не очень или совсем не здравое, но — толкование.

Какому «живому персонажу» было выгодно лишить страну Храм солидной части ее жителей, а Мессию — его послушных последователей?

Ответ вроде бы ясен: Дэнису. Но Дэнис не чудотворец, у него нет волшебной дудочки, чье слабое пение может загипнотизировать тысячи довольно здоровых и относительно здравых людей.

Иоанн предположил:

— Массовый гипноз.

Это подходило бы Дэнису, объясняло бы все, но Иешуа не согласился.

— Я бы почувствовал, — сказал он. — И ты бы почувствовал, и Петр, и Мари, и Никодим, да все бы в той или иной степени ощутили бы на себе даже не воздействие гипноза, а просто его присутствие. Но не было… — Переспросил, обращаясь ко всем: — Не было?..

Никто не ответил, поскольку очевидное и без лишних слов очевидно.

Сидели в пустом и оттого гулком, обжитым эхом «покатом» зале Собора, сидели прямо на черном горячем полу, за стеклянной стеной простиралась раскаленная кирпично-красная пустыня, жаром своим нагло ворвавшаяся в Собор, сидели — потели, даже черный Крис, коренной африканец, политкорректный к величине столбика Цельсия, то и дело утирал с лица пот тыльной стороной ладони. Это в штабе имелись собственные генераторы — на такой вот случай, а Собор не имел оных, был подключен к общей энергосистеме. Тоже — просчет, технический на сей раз, да сколько их всего возникло в строительной спешке!..

— Не было, не было гипноза, — ответил за всех сам Иешуа. Поднялся, прошелся вдоль пустыни за стеклом, как делал это, когда перед ним в зале сидело не с десяток слушателей, а под пять тысяч, когда большой зал по многолюдности легко было сравнить со склоном Галилейской горы Фавор, где звучали в первом, утерянном веке первые революционные проповеди Машиаха из Нацерета. Остановился, долго смотрел на пустыню, потом, круто развернувшись к ученикам, спросил яростно: — А не все ли равно, как они ушли?! — И опять сам себе и ответил: Абсолютно все равно! Главное, что ушли…

Последняя фраза прозвучала с такой внутренней болью, им-пульс ее оказался таким сильным, что Петра просто перекорежило от собственной — отраженной боли, вспыхнувшей на миг и угасшей. Вздохнул глубоко, отгоняя злую память о ней, сказал:

— Ты мог их удержать. Мы все — сообща! — легко могли их удержать и вернуть в дома, в квартиры, в отели, но ты же не позволил… Тогда я не спросил тебя, отчего такая бессмысленная жертвенность? Откуда взялась рабская покорность року, тебе, избраннику Божьему, никогда не свойственная?..

— А сейчас спрашиваешь? — Иешуа исподлобья взглянул на друга.

— Сейчас спрашиваю.

— Оттого, что не счел нужным силой возвращать людей, которые решили покинуть страну по своей воле.

— Не лги самому себе, Иешуа, — повысил голос Петр, — они ничего сами не решали. За них кто-то как-то все решил и сладил, и мне не наплевать — кто и как. Ну, положим, кто — это всем понятно. Дэнис, все это — Дэнис, и пожар Дэнис, и бунт — Дэнис, и убийства — тоже он. И цель его предельно ясна: сломать тебя, согнуть, дожать, чтоб ты носом в песок ткнулся и запросил пощады, на карачках пополз бы к нему, не мучай, дяденька!.. — намеренно говорил обидно, чтобы хоть как-то растормошить друга, вытащить его за волосы из болота, в которое он добровольно влез. — Самое гнусное, что он, похоже, достиг цели: я тебя таким никогда не видел, представить даже не мог… Что случилось, Иешуа?.. Ну, ушли одни — придут другие, обычный ток жизни, она, кстати, не кончается на этом крысолове из Киншасы. Вон, с утра автобусы с туристами прибыли — все как обычно: нормальные люди, нормальный интерес, плевать им на все наши заморочки… Поэтому я и спрашиваю вас всех, коллективный вы мой разум любимый, как этот кто-то, этот Дэнис не Дэнис мог увести более двадцати трех тысяч людей таким ловким образом, что никто из нас ни хрена не заметил?.. Мы ж тут все волшебники понемногу, мы ж сами кого хочешь обведем вокруг чего хочешь, а нас сделали, как Детишек. Не знаю, как вам, а мне обидно…

— А ты спроси у Дэниса, — тихо сказал Иешуа. — Он все тебе объяснит, если захочет… А потом, ты лее сам знаешь: у него в конторе есть много умников…

Петр опешил: никогда этот термин, однажды услышанный от Дэниса, он не употреблял в беседах с Иешуа — в связи с Дэнисом, естественно, не употреблял. Умник — который с прописной буквы! — он один, он — автор психо-матрицы, сам прошедший процесс внедрения ее в собственный мозг. Остальные — умники со строчной буквы — были, как понял и запомнил Петр, некими функциями на подхвате у того, основного, с прописной. Но и они — люди матрицы, и на них Умник испытывал ее локальное действие, прежде чем изготовить следующую — для Иешуа. Да Петр и помыслить на миг об этом при Иешуа не мог, более того — научился не только блок ставить — блок Иешуа пробивал легко, любой блок! — но просто не думать о том, о чем нельзя думать. Такое вот величайшей силы умение однажды подросло и мощно закустилось в Петре, умение, которого ни у кого рядом не было и о котором он никому не рассказывал. Считал: нечего делиться уникальным, вредно для профессии и для дела, тем более что это оказалось довольно просто не думать, когда не надо… Поэтому про Умника Иешуа знать не мог ничего, а что до многих помянутых умников — так только дурак не догадается, что Дэнис не сам изобретает все свои пятна-переходы и прочие головоломки, у него на то и вправду умники есть. Но — слово сказано, стоит загнуть уголок для памяти и насторожиться: Иешуа может знать что-то, что знать ему не положено. А положено как раз — не знать.

Поэтому Петр счел нужным отреагировать на опасную реплику Иешуа.

— Именно известное мне наличие в Службе толковых умников, — сказал он, — и заставляет меня бубнить как пономарь: как, как, как?.. Пойди и спроси, говоришь?.. Хорошо, пойду и спрошу… — Он поднес к губам браслет мобильной связи, шепнул в него номер Дэниса и через пару секунд получил ответ: «Абонент отказывает в соединении».

— Вот видишь, не захотел отвечать. Ты для него никто, и звать тебя никак, — повторил Иешуа любимое присловье Петра.

— А между тем это и есть ответ на мой вопрос, — парировал Петр. — Дэнис не хочет со мной разговаривать, потому что не считает свою партию выигранной. Более того, он боится.

— Кого? — спросил Крис.

— Тебя, парень. Учителя. Меня. Всех нас… Неужели, Иешуа, ты не врубаешься, что он пока да-а-алеко не чувствует себя победителем? Иначе — а я, поверь, знаю его наполеоновский характер! — он был бы уже здесь и заставлял нас всех падать и отжиматься на кулаках. А его нет. И говорить со мной он не желает: мол, низок я ему. Мол, знай, холоп, свое место. А что ж ты этого холопа не взял в кандалы? Что ж ты его по этапу не послал?.. Руки пока коротковаты… Он понимает, что выиграл партию, но — не матч. До конца матча еще играть и играть, часы тикают. А ты, друг милый, уже обратный билет решил покупать. Не рано ли?.. Кстати, а куда билет-то?

— В рай, — непонятно ответил Иешуа. Казалось, что обидная, даже хамоватая — при учениках-то так круто зачем? — тирада Петра никак не задела Иешуа. Как он находился где-то «по ту сторону добра и зла», если прибегать к древним литературным цитатам, так упрямо не хотел возвращаться обратно — на эту сторону.

В какой, к черту, рай? Что это? Фигура речи?.. И учеиички любимые, отборные, по размышлению Петра, вели себя как двоечники-второгодники на внеплановом экзамене. Сидели мышами, играли в тугую молчанку, словно страшились: а вдруг да спросят кого из них, а урок, как водится, не выучен… Складывалось впечатление, что все они всерьез напуганы и неожиданным похоронным настроением «вождя и учителя», и, главное, событиями, которые с действительно пугающей последовательностью происходили в стране Храм в минувшие месяцы. И если пожар там, или псевдобандитские (именно «псевдо», Петр в том уверен был на все сто!) разборки, или даже «бунт» коренных жителей Кинша сы и ее окрестностей — все это можно было, поднатужившись и скрепя сердце, списать на естественные причины, на того же Дэниса со товарищи, то последнее происшествие — исход новых христиан из пустыни, если пользоваться библейскими аналогиями, — всерьез загоняло в тупик здравый смысл. Но загоняло и пусть бы так, считал Петр, но зачем нос на квинту вешать? Когда умные, здоровые, сильные духом и телом лидеры конголезской общины вдруг все разом теряют способность логично и здраво рассуждать, спокойно анализировать происшедшее, а взамен впадают в панику или, в лучшем случае, в уныние, — это ЧП, а не сам исход. Уйти может каждый. Все вдруг могут сразу уйти. Но дело-то остается! И продолжать его, пардон за крамольный термин в Храме, сам Бог велел…

Обидно было Петру, всерьез обидно — за себя, за Учителя, за то самое дело, которое — с какой стороны ни смотри! — стало общим. И хотелось — в противовес единому кладбищенскому настрою — хватать саблю, меч, автомат, пушку, — что там еще хватать? — и рубить, стрелять, уничтожать, крошить в капусту… Действовать, короче. Делать дело, Богом веденное. И чем решительнее, тем эффективней.

Так он считал. Так, к слову, его в Службе учили, без которой здесь явно не обошлось…

— В какой, к черту, рай? — спросил Петр. Обычно он избегал чертыхаться при Иешуа, но тут не сдержался. Хотя тоже в общем-то фигура речи…

— Эдем, — неожиданно Крис нарушил обет молчания, проявив неуместную в данной двусмысленной ситуации эрудицию. Что, впрочем, и пристало второгоднику. И тут Петра понесло.

— Мы работаем или сопли жуем? — зловещим тоном спросил он. Всех спросил, не только Иешуа. — Что случилось? Конец света подоспел? Армагеддон наконец-то состоялся?.. Не заметил что-то… Крис, а ты, брат, — кретин! Если тебе нечего сказать по делу, молчи в тряпочку и не изумляй нас никому не нужными ветхозаветными комментариями… Что вы все сидите как пришибленные? Под лежачий камень, как известно… — Задохнулся неожиданно, откашлялся, решил подбить бабки: — Все! Хватит дурью маяться! Поскольку командующий временно нетрудоспособен… — Все-таки взглянул на Иешуа: как тот отреагирует на очередное хамство, хоть и завуалированное военно-казенной формулировкой? Реакции не дождался: Иешуа по-прежнему стоял ко всем спиной и что-то высматривал в пустыне, буквально — пустой. До горизонта… — Я принимаю командование на себя. Иоанн, ты идешь к новым прихожанам. Программа — обычная. Необычно то, что на сей раз поведешь их по объектам ты сам. Сегодняшнее плачевное состояние нашей территории — лишний аргумент против тех, кто мешает, кому не нравится… и так далее, продолжай, сам умный. Отец Никодим и отец Педро тебе в помощь… Крис, дуй к своим ребятам, гоните во все каналы и информационные агентства, во-первых, картинку разруха, пустые дома и рядом толпы новых гостей. Радостные, любопытные, активные, ну, не тебя учить… Короткие интервью с гостями — во-вторых. В-третьих, сделайте толковый комментарий, в котором поярче и покрикливее распишите вражеские козни и намекните на то, что уход людей из страны — явление, адекватное пятну-переходу. Мол, изучим подробно — дополнительно сообщим… Мари, Соледад, будьте рядом с Учителем, впрочем — как всегда… Господа офицеры, — это он так к Латынину и Крузу, — работаете со мной…

— А что мы будем делать? — игнорируя явно обозначенные Петром уставные отношения, спросил Латынин. И получил ответ — не от Петра, а от Иешуа:

— Ничего не будем. — Иешуа соизволил наконец отвлечься от изучения пустого застойного пространства и повернулся к ученикам. Повторил: — Ничего не будем делать… — Вдруг спохватился, пояснил: — То есть Петр, конечно, прав, давайте действовать, как он приказывает, но мне кажется… — опять замолчал. И все молчали. Ждали. Мучительной пауза казалась. — Мы опять все неправильно делаем. Все! Я в этом мире — три года без малого, а уже натворил столько ошибок, сколько за всю свою жизнь в земле Ханаанской не совершил! И всякий раз мне приходится признаваться: не то я творю и не так, не теми методами. Не подходят они, выпестованные в первом веке, для века двадцать второго, а других методов я не знаю, не умею найти. Вот и приходится отказываться от того, что делал, вернее — от того, как делал… От того, что считал пусть временным, сиюминутным, но правильным, необходимым, потому что помнил: большое складывается из малого, и не может быть кирпич — лишним в стене. Лишний кирпич — стена выше… Но вдруг оказывается, что сама стена никому не нужна, или что теперь не строят стен из кирпичей, или вообще стен не строят, что мои ветхозаветные представления о целесообразности не имеют ничего общего с нынешними… А что целесообразно по-нынешнему?.. Вот Латынин шутит: таскать длинное и катить круглое. Логично? Вроде бы — да, так всегда было… И я качу круглое туда, где круглого нет, и тащу длинное туда, где не хватает длинного, а мне говорят: зачем ты это делаешь, кто тебя просит? Мы Здесь, говорят мне, две тыщи лет подряд прекрасно обходились без круглого и длинного, а теперь ты кое-чего притащил-прикатил и внес оторопь в души людей. Смутил их. Они узнали то, что им ке надо. Разве ты забыл, говорят мне, слова Проповедника о том, что, умножая знания, мы умножаем скорбь?.. — Иешуа, казалось, говорил сам с собой, сам себе вопросы задавал, сам себе отвечал на них, а окружающие слушали и не понимали: о чем он? Всегда ясные проповеди Учителя так разительно отличались от того темного, на слух бессмысленного, что нес он сейчас: круглое, длинное… Ну образность, ну метафоричность, к этому все привыкли, но любая метафора, произнесенная Мессией, всегда была отто-ченно острой: вот — цель, вот — стрела метафоры, вот — линия полета. Дурак не поймет! А тут… Впрочем, если это лишь с самим собой разговор… Тогда почему вслух?.. А Иешуа не задавался никакими вопросами, он говорил себе, говорил и плевать хотел на недоумение слушателей. — Помню, хорошо помню я слова Проповедника, но зачем считать меня мужем скорбей? Что ждали люди от Второго пришествия моего? Оно — если по книгам — должно было стать началом Суда, началом процесса, который соберет Божью Церковь воедино, началом и завершением борьбы с врагами Бога, строительством Царства Божьего на обновленной земле. Но я никого не хочу судить, мне неинтересно судить, это — не мое… И я не Хочу ни с кем бороться, потому что не вижу врагов: они везде и-их нет нигде, а бороться с безликой тьмой может только солнце… А как собрать Церковь, из чего, из каких частей? Из тех, на которые она распалась? Они удивительно жизнеспособны — эти части, но они умрут, если их соединить. А зачем Ему мертвое?.. Они все сейчас живы до омерзения, и мне кажется, что их Отцы воспринимают второе пришествие только в буквальном переводе с греческого: парусиа — прибытие господина с официальным визитом. Я не господин, не президент, не король, чтобы передвигаться по новой земле с официальными визитами. Если честно, мой визит сюда — вовсе не официален, и вот этот-то факт, думаю, более всего раздражает тех, кто в крайнем случае может согласиться с торжественным и хорошо подготовленным официальным пришествием… — Вдруг увидел Петра, чему-то обрадовался. — Как там в твоей поговорке, Кифа? Незваный гость хуже татарина?.. Да, я знаю, что в ней имеется в виду, это русская история, я читал, но я не хочу ни для кого быть злым врагом-татарином. И уж тем более не хочу, чтобы обо мне говорили: «нет в Нем ни вида, ни величия; и мы видели Его, и не было в Нем вида, который привлекая бы нас к Нему». Так, да?.. Хорошо, пусть — так. Но я вижу и зн другое, куда более страшное для общего дела: «Мои мысли — ваши мысли, не ваши пути — пути Мои»… Я хотел не судить, сказал я, но — строить, и начал строить. Кому ж я мешаю? Сказано: «Ищите Господа, когда можно найти Его; призывайте Его, когда Он близко». И я говорю: Он близко. А мне: зачем ты тащишь длинное и катишь круглое, когда все это так славно лежало на своих местах?..

Он снова замолчал.

Петру было страшновато. Мог бы он услышать мысли Иешуа — может, и понятнее что-то стало бы. Но ничего не слышно: стеной отгородился Учитель. Как, впрочем, почти всегда — в последнее время. А Петр все-таки — не Иешуа, пробивать любой блок не может. Но не слышать молчащего куда легче и куда менее горько, чем не понимать говорящего. Непонятно говорящий Иешуа — катахреза. Этого не может быть, потому что не может быть никогда! Ну, бывало — сложно говорил, слушать его всегда — труд, но труд-то привычный. Сложность сложностью, но никогда она не затемняла смысл — в итоге понятный. В том, что Иешуа произносил сейчас, Петр не слышал стройно логичного смысла. Мутная образность, перескакивание мысли с кочки на кочку… У него мелькнула шальная и скорее всего все-таки вздорная мысль: а не матрица ли начала шалить? Сколько уж лет она меняет мозг перцепиента — так не нарушила ли что в нем? Что, любопытно, по сему поводу сказал бы Умник?..

Вопрос про Умника был по определению риторическим. А вот про смысл…

— Иешуа, что ты имеешь в виду? — аккуратно поинтересовался Петр.

— Ничего, — быстро ответил Иешуа. — Совсем ничего. Так, мысли вслух… Они еще расхристанны, не обращайте внимания… Ты приказал действовать действуйте. Не сидите сложа руки. И не слушайте меня… — засмеялся и сразу превратился в привычного и любимого Учителя. — Хочу уточнить: пока не слушайте.

— Считать, что ты ничего не сказал?

— Почему? Я не сумасшедший, и вы не глухие. Сказал. Повторю суть сказанного: я опять ошибся. В который раз здесь!.. Но мое понимание собственной ошибки не должно влиять на вашу повседневную деятельность. Да, мне горько, больно, но — за себя Неразумного, только за себя. Вы-то все делали верно. Вы все… — Он склонил голову, будто прислушался к чему-то. Спросил: — Мари, ты ничего не чувствуешь?

Девушка послушно опустила веки, постояла с закрытыми глазами.

— Ничего, Учитель, — ответила спокойно.

— Странно, — вроде бы удивился Иешуа. — А ведь все так явственно… опять сказал непонятное, пошел, не простившись, прочь из Храма. У двери обернулся, добавил: — Будет буря. Готовьтесь.

И ушел.

— Что он имел в виду? — спросил Петр у Мари.

— Не знаю. — Мари равнодушно пожала плечами. — Я действительно ничего не слышу. Может, просто бурю? В смысле: атмосферное явление… Песчаный шторм, например, здесь он актуален… Но если и так, я все равно не слышу опасности…

— Только шторма нам для полного счастья не хватало, — раздраженно сказал Петр. — И без того проблем по горло… Крис, свяжись с метеослужбой, узнай: что у них есть в предварительных прогнозах, и перезвони мне потом… Ну, все, кончили базар. Работать, работать! Мари, Соледад, бегом — за Учителем! И ни на шаг от него…

В штабе все было спокойно. Операторы наблюдения докладывали, что туристы размещены, никаких эксцессов не происходит. Мистер Иоанн, отцы Никодим и Педро уже начали с ними работать, экскурсоводы — на местах и в норме. С линии энергоподачи сообщили, что разрыв найден и к полудню будет восстановлено снабжение энергией Собора. Кондиционеры действительно сгорели все сразу, — ну, не целиком, а что-то там внутри, — поскольку были объединены в общую сеть. С ними есть проблемы, фирма — ее представительство в Киншасе — гарантирует полное восстановление сети только завтра к утру: придется попотеть — буквально! — весь день к всю ночь. Туристы предупреждены, вроде бы все поняли, а оставшиеся жители страны Храм и без дополнительных предупреждений все преотлично понимают: свои люди, общая беда…

На мониторах Петр увидел мальчиков-девочек Криса, уже хватающих за руки прохожих-проезжих, уже нагло сующих им в рот колокольчики микрофонов, уже парили над городом воздушные камеры, гоня общую картинку, которая — как и следовало доказать! — отнюдь не создавала впечатление брошенного людьми жилья, а напротив, напротив: все кругом жило, бурлило, ехало-ходило, кипело и пело.

Картина художника И. А. Ярошенко «Всюду жизнь». Ну, есть кое-где остатки пожара, но — давние, виденные-перевиденные, просто руки до них пока не дошли, бывает. А в остальном — «Всюду жизнь». И вот уже пошел по CNN летучий комментарий типа: да, была напряженка, да, крысы бегут с корабля, да, кто-то этих крыс выманил, как в старой сказке, да, обидно, горько, но — «Всюду жизнь», то есть она продолжается, трубя и маршируя.

У Криса почти сразу по организации телестудии образовались тесные вязки с собственными корреспондентами многих агентств и телеканалов, аккредитованных как в самой Киншасе, так и в соседних столицах. Он сам не однажды летал в Нью-Йорк, в Лон-; дон, в Париж, в Москву и прочие медиа-центры, заводил там дружбу, а кое-где и любовь, интервью у него брали без счета, поскольку интерес к стране Храм не исчезал ни на миг с момента ее рождения, с момента первого эпохального братания Мессии и Нгамбы в зале Ассамблей ООН, а умный и коммуникабельный африканец, да еще и носящий высокое звание «Апостола Второго Пришествия», всегда был уместен и умел в «пиаровской» хитрой работенке.

К слову. Это он и придумал термин — про Апостолов, давно придумал. Иешуа услыхал, взвился было, но, утишенный (от слова «тихо») Петром, Клэр и самим Крисом, соответственно, стих и смирился.

Говорил Петру:

— Какие они апостолы? Апостолы остались там, в Иудее. Ну, еще в Библии тоже… А эти… Хорошие ребята, сообразительные, умелые… Преданные вот… и удивлялся: — Странная штука жизнь, Кифа! Чем выше уровень «информационного шума», тем слабее паранормальность. Ты утверждал, что Служба за все время своих деяний отыскала только пятнадцать серьезных паранормов. Не удивляюсь. Серьезных — их нет, не встречал. Правда, не так уж я и попутешествовал по шарику… Может, где-нибудь в Азии?.. Или в Австралии?..

— Не может, — отвечал Петр. — Уж поверь, Служба все и вся прошерстила. Всех; кто обладал какой-то потенцией, брали в оборот и — минимальный результат. В чем-то они прибавляли, конечно, но — на бытовом уровне. Наверно, ты прав: «информационный шум» глушит паранормальность. Хотя как он это делает…

— Ты же не сможешь учиться пению где-нибудь на стройке или на стадионе во время финального матча чемпионата мира по футболу… А для паранорма нынешний мир — ни на миг не прекращающийся матч… Нет, Кифа, что ни говори, а времена хороших паранормов — или, если по фольклору, колдунов, матов, чародеев, — остались далеко позади. Только ты и я. Ну, может, еще Иоанн. И те твои Мастера, кто не потерялся во Времени. Если что-то странное произойдет в этом мире, то, если мы не заметим, не предупредим — быть беде.

— Что странное? Что ты имеешь в виду?

— Откуда я знаю, Кифа? Как говорят у вас в России: когда-нибудь и палка может выстрелить…

Иешуа вообще любил пословицы и поговорки разных народов, употреблял их в разговорах, проповедях, выступлениях по те-лёсети. Хотя в последнее время он перестал появляться на телесети, передал эту сомнительную, как он сам заявлял, честь Крису — «Апостолу Второго Пришествия»…

…Кто-то из охраны тронул Петра за плечо:

— Там к вам пришли, мистер Оруэлл. Миссис Роджерс, сэр… С чего бы она? Петр забыл наделить ее поручением? А ведь и верно: всем сестрам раздал по серьгам, а ее обделил. А почему, кстати, она не явилась на… как назвать то, что было утром?.. наверно, планерка или оперативка — до омерзения привычные термины Службы Времени…

Вышел в приемную. Разулыбался.

— Рад вас видеть, Клэр. Что-то случилось? Вас не было утром в Храме…

— Я очень плохо себя чувствую, Петр.

— Сердце? Врача вызывали?

— При чем тут сердце! Вы что, ничего не ощущаете?

Петр малость озадачился.

— А что я должен ощущать, Клэр?

— Фантастика! Тот же вопрос мне задал Иоанн!.. Вы же паранормы; Мастера, маги, какого черта вас словно выключило?.. Петр, что-то происходит, с утра, что-то неясное, но гнетущее. Ощущение, будто меркнет свет, воздух становится вязким и с трудом проходит в легкие, а там оседает и не выходит…

— Врача вызывали?

— Да что вы заладили: врача, врача! Врач здесь ни при чем. То, о чем я говорю, — только ощущения, своего рода мистика, наваждение: и дышится в реальности как обычно, и солнце на месте, но если бы я была магом из этих идиотских fantasy-movies, белым магом, естественно, я бы определила безоговорочно: к нам летят драконы. Или: готовится нападение черных сил, каких-нибудь там злых гоблинов, ведомых черными магами…

Петр хорошо знал Клэр и знал, что с ней можно позволить, а что — табу. Никаких поводов для табу — дышится по-прежнему, солнце не меркнет, она не потеряла способность шутить — он не видел. Поэтому сказал в третий раз:

— Врача вызывали? Я имею в виду психиатра…

— Петр, отнеситесь к тому, о чем я твержу, без присущего вам. — свойства высмеивать непонятное и неприемлемое вашим безразмерным мозгом. Растяните его, Петр, еще чуть-чуть и посудите сами. Вы, паранормы, ни черта не чувствуете, все идет, как должно идти: небо голубое, вода мокрая, жизнь — дерьмо. Ваше выражение, к слову… Но я — абсолютно нормальный человек! — вдруг впервые в жизни ощутила нечто мне непонятное, по всем параметрам — надмирное, не исключено — кем-то наведенное извне. Я не пришла в Собор, потому что не могла вылезти из-под одеяла. Я влезла под него с головой: страшно было. Наверно, как тем, кто ушел. Но тех было много, тысячи, а я сейчас, как видно, одна…

— Так и не отпустило? — Петр понемногу начинал понимать, что Кдзр, во-первых, не шутит, а во-вторых — не сошла с ума.

— Ничуть! Просто я сумела выбраться из-под одеяла. В смысле — взять себя в руки. Хотя, Петр, еле держу… Скажите, Иешуа что-нибудь чувствовал — там, в Храме?

— Полагаете, Дэнис?

— Да ничего я пока не полагаю! Что с Иешуа? Иешуа что-то наверняка чувствовал, подумал Петр. Наверняка! Его «расхристанные мысли вслух» весьма нетипичны для Мессии, это сразу и всем было ясно. Петр скинул сие на угнетенное состояние Учителя, от которого кто-то злой увел учеников. Крысолов из Киншасы. Состояние имело место. Но Крысолов ли тому поводом? Причина — да, это объяснимо: потеря единоверцев — удар для любого лидера. Но повод… Иешуа никогда не опускал рук, не умел, не знал, как это делается. Он констатировал проиг-, рыш, досадовал — или, если хотите, угнетался — минуту-другую и начинал с начала или с конца или вообще сбоку, но начинал действовать. А тут…

И еще он сказал: будет буря…

— Что с Иешуа?.. Да что-то неважно с ним, Клэр… А Почему вы спрашиваете?

— Он самый сильный. Надеюсь, вы не обидитесь на мою оценку?.. Если и он ничего не чувствовал, то тогда я сказала бы: да, Дэнис.

— Что Дэнис? Черный маг? Предводитель гоблинов и драконов?

— Он, может, и не маг, но кто-то там у него есть, кто-то очень опасный.

— Сильнее Иешуа?

— Другой, Петр. Я не о паранормальности. Все штучки Дэни-са только чистая наука. Ну и техника тоже, наверняка. А наука, Петр, как ни принижай ее достижения растущим могуществом человеческого мозга, все еще умеет много гитик.

— Много чего?

— Не обращайте внимания. Старая поговорка, рожденная карточным фокусом… Но вернемся к нашим баранам. Страх, с которого я начала, — а это все-таки страх, только страх — не исчезает. Меня крутит и колбасит, держусь из последних сил. Петр, если я свалюсь — не ведаю, как это будет выглядеть, — вспомните, что я сейчас скажу, вспомните и проанализируйте. А лучше не ждите, пока я свалюсь… Так вот: то, что произойдет — а что-то произойдет, это точно! — не злая воля со стороны. Я уверена! Ищите причину здесь, в Храме. Ищите, Петр, она есть, она обязательно объяснима. Она проявится рано или поздно, потому что для этого все и закручено… — Клэр проговаривала последние слова с явным трудом, как будто выталкивала их из горла.

Петр шагнул к женщине, не очень понимая даже, чем ей помочь, как вдруг она схватилась за лицо, всхлипнула громко и жалобно и совсем не эстетично, мешком упала на ковер.

Петр успел — все-таки успел! — подхватить ее в последний миг, крикнул куда-то в дверь:

— Врача! Мигом!

С четвертого раза его вопрос получил конкретный ответ. Врач появился действительно мигом, не один — целая бригада. Они что-то кололи Клэр, подключали к какому-то аппарату, чертыхались и, наконец, увезли ее, все так же без сознания, в местную клинику, оборудованную на высшем уровне, а уж врачи там собрались — лучшие из лучших.

Весьма озадаченный Петр постоял с минутку, посмотрел вслед медицинскому десанту, пошел назад — к мониторам. И тут его догнал Латынин.

— Шеф, происходит что-то непонятное, — запыхавшись — бежал, видно, издалека, — сказал он.

— И этот туда же! — удивился Петр. — Солнце меркнет, воздух вязкий, кругом — злые гоблины?

— Что с вами, шеф? — в свою очередь удивился Латынин. — Что еще за гоблины?.. Приборы сошли с ума.

— Какие приборы?

— Все, шеф!

— И в чем, любопытно узнать, проявляется их сумасшествие? — очень вежливо поинтересовался Петр.

Он начинал потихоньку, но неуклонно уставать от окружающего мира, который явно — если прибегнуть к определению Шекспира в переводе Пастернака — вывихнул сустав.

— Любопытно? — Латынину палец в рот тоже класть не стоило. — Узнавайте, прошу вас: они ничего не показывают. Все — на нуле.

— То есть? — не врубился Петр.

— А то и есть, что вокруг нас не осталось ничего. Пустота. Никаких полей, никаких волн. Ни электромагнитных, ни радио, ни телесигналов, ни световых излучений… Радио молчит, телеэкраны темны, ну, электричества как не было, так и нет…

Петр быстро взглянул на мониторы: они были черным-черны. Операторы, отвернувшись от экранов, молча смотрели на Петра.

— А наши собственные генераторы? — растерянно — вот уж несвойственное Петру чувство! — спросил он.

— Отключились и не врубаются.

Отодвинув рукой Латынина, Петр рванул обратно в приемную, раздвинул шторы гигантского окна, ведущего на центральную площадь страны Храм. Все было как обычно: люди, машины, собаки.

«Всюду жизнь».

— А это как же?.. — Петр ткнул пальцем в стекло, чуть не сломав палец, обернулся к Латынину.

— Там все в полном порядке. А мы — заперты.

— Что значит — заперты?

— Запирать, закрывать, замыкать… — Латынин не выдержал изначально заданного ироничного тона, сорвался на крик: — Двери не открываются, шеф, неужто не ясно?! Все, на хрен, заблокировано, весь наш дом. Даже проход в Собор заблокирован: туристы с улицы прут туда, а мы — не моги. Кто-то превратил здание штаба в кутузку. В слепую, глухую… Только и можно, что дышать. Хотя надолго ли? Окна не открываются и не бьются, кондиционеры не работают… Мы в тюрьме, шеф. Зачем, не знаете?..

Петр медленно-медленно осмысливал сказанное — как выплывал с глубины на поверхность. На поверхности было странновато.

— А бури не ожидается? Ты у метеорологов не узнавал? — спросил.

— У метеорологов бури никто не ждет. Но если волновой вакуум считать бурей, то она — тут как тут, — серьезно ответил Латынин.

— А где Иешуа?

— Ищут, — сказал Латынин.

— Что значит — ищут?

— Он исчез…

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 10

КОНГО, КИНШАСА, 2160 год от Р.Х., месяц май

(Продолжение)

В одном давнем-предавнем, еще даже черно-белом movie из прошлой жизни милых сердцу Петра москвичей в любимом им двадцатом веке, в movie, виденном Петром, кстати, в том же самом веке, в ветхозаветном кинотеатре, — а где, любопытно, нынче можно увидеть плоское черно-белое movie, если не в музее кино? — во время одного из его коротких бросков в семидесятые годы, некий персонаж с экрана склочно орал другому: «Твой дом — тюрьма!» Вспомнившаяся к месту и ко времени милая цитатка эта отнюдь не рассмешила Петра, не улучшила его поганое настроение, пога-ность коего была еще и усугублена паническим сообщением Латынина. Факты, реплики, поначалу случайные и разрозненные, на которые в обычное время и внимания-то не обратил бы, сейчас выстраивались в прочную на вид и стройную цепочку. «Будет буря!» Это спокойно сказал Иешуа. «Ищите причину в Храме!» Это обронила, теряя сознание, Клэр.

«Мы заперты! Мы в тюрьме!» Это как раз с надрывом проорал Латынин.

И что бы сие значило — все вместе сложенное?..

Подождем пока с выводами, решил для себя Петр, любые из них могут оказаться ошибочными, особенно сразу напрашивающийся — Дэнис. Клэр предложила невероятное: искать причину внутри Храма, а не за его пределами. А почему, спрашивается, невероятное? Бандитская разборка, спровоцированная трижды проверенным, просчитанным, просвеченным сотрудником Службы безопасности, службы самого мистера Оруэлла, разве не говорит в поддержку версии Клэр? Ответ: говорит, но исчезновение из Храма означенного сотрудника через сине-серое пятно нуль-перехода четко указывает на Дэниса. Пятно — это только и именно Дэнис, Петр лично в том убедился. Так что одно другому не противоречит: причина в Храме, а корни ее-в остатках Службы Времени, которые никак не отомрут, а напротив — активны до омерзения. Иначе и здесь — опять Дэнис, все-таки Дэнис… Да и смешно было бы предполагать для себя иного — столь же могущественного противника. Такие противники вдруг не возникают, они зреют и совершенствуются вместе с объектом их интереса…

Правда, есть здесь нечто плохо понимаемое. Если все предыдущие акции оного противника имели в итоге более-менее логичное объяснение — зачем, для чего, с какой локальной целью, — то отключение штаба от внешнего мира пока подчеркнем: пока! — логичных объяснений не подает. Зачем? Для чего? С какой локальной целью?.. Ответ-то в заначке лежит, но уж больно он смахивает на методы не мощной группировки с огромным научно-техническим потенциалом, а на примеры примитивных бандитских разборок. Надеть на голову клиента мусорный пластиковый мешок, подождать, пока он, то есть клиент, начнет задыхаться, снять мешок, спросить: сдаешься, болезный? — и, в зависимости от реакции, либо помиловать и подчинить, либо продолжить процесс удушения — до естественного финала. Вариант — опускание клиента головой в воду, подвешивание за ноги на высоте небоскреб-ной крыши, или потехничнее: ток, лазер, СВЧ-излучение, но схема та же.

Непохоже на Дэниса: он умнее, тоньше, дальновиднее, и, повторим, научно-технические средства позволяют ему штучки поистине фантастические. Зачем ему мусорный мешок? Это для него низко…

И еще: где Иешуа?

Запертые двери и отсутствие любого вида энергии — пока переживем, а вот Мессию надо искать. Если Дэнис под шумок ухитрился его выкрасть… то что?.. То ничего!.. Никакой научно-технический потенциал врага не заставит Иешуа подчиниться этому врагу. Во-первых, он сам — научно-технический потенциал высшего порядка: попробуй — перешиби! Во-вторых, он уже один раз умирал. Что из этого вышло для тех, кто его гнобил, известно. Две тысячи лет расхлебываем… И потом, если бы Иешуа изъяли из крохотной, но милой сердцу страны, на кой хрен Дэнису запирать в штабе в сравнении с его силами в Европе! — людей мистера Оруэлла и сильных духом, но слабых телом учеников Мессии, покинувшего эту страну? Если только из вредности, если только из детского чувства мстительности, а оными пороками великий Дэнис не страдает, он куда выше их, Петр сие знает преотлично. Значит, Иешуа — где-то здесь.

А если он где-то здесь, то почему его нигде нет?

Простенький и опять малообъяснимый вывод: ему это нужно, ему. Вопрос «зачем?» можно не задавать, без Иешуа на него не ответить, как ни старайся: логика Учителя необъяснима даже су-перпродвинутому Петру, а что говорить об остальных?

Слишком часто, пугающе часто всплывает термин «необъяснимость»…

Петр хотел было вызвать по рации Латынина и Круза, да вовремя вспомнил, что теперь радиоволны здесь не распространяются и не генерируются, вопреки всем законам древней науки физики. Пришлось отправляться на поиски самому.

Латынин оказался на удивление рядом — сам шел к Петру, встретились в дверях.

— Нашли Учителя? — спросил Петр.

— Нет, — коротко ответил Латынин, оглянулся на входящего Круза: — Что с выходами из штаба, господин капитан?

— По-прежнему. — Круз тоже был лаконичен. — Мы — в закрученной консервной банке. В общей сложности нас здесь — около полутыщи персон. Если никто снаружи не подберет к нам крепкого консервного ножа, мы неторопливо задохнемся часа через два.

Неторопливо и оттого мучительно.

— Где вы искали Учителя? — Петр пока не стал цепляться за информацию Круза, он двадцать седьмым — или какое оно у него было по счету? — чувством цеплял, что найди они Иешуа — и половина вопросов, если не все сразу, получат ответы. — Где именно? Перечислить!

Латынин нехорошо усмехнулся.

— Легче перечислить, где не искали. Список куда короче получится. Всего две позиции: энергоагрегатная и зал компьютерных блоков. И там и там можно только протиснуться между железками, даже стоять тесно… Впрочем… — Он обратился к проходящему по коридору охраннику: — Передайте, чтобы проверили электроагрегатную и машинный зал… — Глянул на Петра, добавил любимое выражение шефа: — Мухой!.. — Сказал улыбаясь: — Подождем. Только, думаю, и там выпадет дупель-пусто. Если уж Главный Босс замыслил исчезнуть, найти его нам, простым младшим черпальщикам, вряд ли возможно.

— С чего вы взяли, капитан, что он исчез сам? — Петр не стал задерживаться на показном самоуничижении Латынина: он, видете ли, — простой черпальщик. Младший…

— А с того, что умыкнуть босса силой еще менее возможно… Да вы же сами, сэр, точно так же думаете, уж вы-то Учителя знаете, как родного…

Латынина отвлек готовый рапортовать охранник:

— Ваш приказ передал, капитан, они говорят, что уже искали там… Никого.

— Продолжать планомерные поиски поэтапно: с начала и до посинения. Спасибо, идите… Ну вот, я прав: дупель-пусто… Я бы — если кому-то интересно мнение младшего Черпальщика — посидел и подождал.

— Чего ждать? — спросил Круз.

У них с Латыниным с первых же дней в стране Храм возникло нечто вроде внутренней конкуренции за право быть правым, позволил себе Петр этакий тавтологический оборот. Иногда правым оказывался Круз, другой раз — Латынин, а у общем, вся эта сорев-новаловка привела к не очень уместной для общего быта постоянно тлеющей неприязни друг к другу. Не вражды, нет, но именно легкой неприязни, которая выливалась в мелкие подколки, летучие перебранки, не приводящие пока, к счастью, к открытым ссорам. Именно поэтому Петр не встревал, считая ситуацию пусть и мешающей общему быту, зато полезной для общего дела. Их с Петром общего дела. Сопливые дружбы между двумя соревнующимися, считал Петр, придумали скверные романиста. Желание быть первым всегда мешало любым дружеским чувствам, но всегда же подстегивало результаты. Петру важны были результаты. Дружба — это по части Иешуа, а он, как нц странно, тоже по сему поводу пока не возникал.

Итак, Латынин считал, что исчезновение Мессии — дело рук самого Мессии. Что ж, здраво, здраво. Зачем ему исчезать, если это и впрямь его умысел — тут можно не стараться, не искать ответа: понять Иешуа — особенно в последние нервные месяцы! — задачка для особо продвинутых. Но если Исчезновение, то куда?.. Это был, в принципе, решаемый вопрос.

— А где все остальные? — спросил Петр.

— Крис с командой — на воле, — наконец-то соизволил улыбнуться мрачный Латынин. — Иоанн с отцами — тоже. Им хорошо, хотя не думаю, что они не хотели бы очутиться вместе с нами… Мари и Соледад — в апартаментах Учителя. Они сразу — как вы, сэр, приказали — побежали за ним, но, увы, не поймали, не успели… Клэр — в больнице, я связывался с врачами, она уже пришла в сознание, но пока чувствует себя не очень… Ну а мы с майором — вот они мы. У меня все, — поставил точку.

— А что Мари и Соледад делают в апартаментах Учителя?

— Не знаю, — пожал плечами Латынин, — я там не был. Мне доложили…

— Плохо, — поморщился Петр. — Стыдно! — И перешел на русский. В Храме знали, что мистер Оруэлл хорошо владеет славянскими языками. — «Я не знаю» ответ штафирки. Не ожидал от вас, недоумеваю… Считайте, что получили выговор, капитан. А теперь — за мной. Хочу посмотреть, чем можно заниматься в апартаментах шефа в его отсутствие.

Жилье Иешуа в здании штаба высоко звалось апартаментами, а на самом деле являлось обыкновенным рабочим кабинетом Иешуа, где о функции жилья слегка напоминал только неширокий диван, на котором Учитель иной раз ночевал. Остальное было именно от кабинета — стол, кресло у стола, еще два — напротив: больше двух-трех человек Иешуа не приглашал к себе, предпочитая встречаться даже с учениками — в Храме или в зале, где принимались важные гости. И еще, напомним, кабинет, — как и комнатка под кабинетом, — был экранирован спецами Петра от любой прослушки… Черный полированный стол с компом, с переговорным и видеопультом был для него чем-то чужим — из другого мира, из другого общества, хотя и компом и пультом он часто пользовался, но — стоя: не любил сидеть в кресле, стоя он чувствовал себя вольготней, сам объяснял.

Петр не стал стучать — что за вздор, не голые же они там! — толкнул дверь и вошел.

Дамы оккупировали стол. Причем Мари уселась за него на хозяйское кресло, а Соледад устроилась в одном из гостевых. И ничего компрометирующего никто из вошедших не отметил: сидят две подружки в кабинете начальника, болтают о своем, о девичьем, о глупом, знают, что шефа не будет, можно и оттянуться в рабочее время…

Мысль Петра резко замедлила прыжок, как некогда советовал Иешуа — еще в Иудее советовал, ссылаясь на умение любого хищного зверя, например, кошки, экономить движения, не делать лищ-них, отвлекающих, — и, согласно режиму экономии, оная мысль разложила себя на составляющие, вычленив на бегу замеченное: «знают, что шефа не будет». Сначала сие подумалось исключительно по инерции, увиденное уж больно напоминало буколическую картинку из служебного прошлого Петра: вот так же он забегал, возвращаясь из бросков, в приемную Главного инспектора Службы Времени и находил какую-нибудь его очередную Кэт или Флоранс за славным воровским процессом дегустации виски Дэ-ниса в его же кабинете, поскольку сам Дэнис отбыл туда-то или туда-то и быстро не ожидаем. Чем здесь хуже или лучше? Ничем. Если не считать, что «место отбытия» Иешуа никому не известно. И можно бы посидеть, посудачить, но почему они так спокойны?..

— Беседуем? — ничего умнее Петр спросить не придумал. Мари и Соледад изволили — именно так! — взглянуть на пришельцев, беззастенчиво вторгшихся в их уединение, и Мари ответила:

— Беседуем, — подтвердила, значит, буквально.

— А где Учитель? — позволил себе вопрос Латынин.

— Мы же сказали вашим людям, капитан, что не знаем. Мистер Оруэлл распорядился поспешить за ним, мы спешили, как могли, но — безрезультатно. Поскольку иных заданий не поступало, мы решили дождаться Учителя там, куда он наверняка вернется.

— Уверены, что вернется? — это уже Круз.

— Уверены, что наверняка. Куда бы он ни решил исчезнуть, он всегда возвращается в дом. Его дом — здесь. А я никогда не позволяла себе интересоваться его маршрутами. Где бы они ни проходили: в этом мире или в соседних. Вы же знаете своего друга, мистер Оруэлл…

— Вы считаете. Мари, что исчез — он, а не исчезли — его? — спросил мистер Оруэлл.

— Уверена, — повторила слово Мари.

Петр слушал ее и с изумлением — впервые заметил, старый кретин! — понимал, что слышит только слова, но не мысль. Не было мыслей. Был ровный глухой фон, который дает хорошо поставленный блок. Для того чтобы его поставить, мало иметь пара-нормальное чутье или — ее термином — того, кто внутри, надо вообще быть паранормом, говоря казенно, широкого профиля, раньше она таковым не числилась… Близость к Иешуа? Неуклонно развиваемые способности, которые явно крылись в этой хорошенькой головке, потому что суперчутье на пустом месте не возникает?.. Пожалуй, так… Господи, Петр, как же ты закрутился, зацикяился на своих охранных обязанностях! Ничего кругом не замечаешь, даже прорастающих — и явно сильных! — паранормов. А ведь ты всегда отличался особым умением находить их, как нашел, к примеру, того же Саула-Иоанна… Минус тебе. Мастер!.. И сразу же явилась еще мыслишка: а ведь он сейчас вообще никого не слышит: ни Соледад, ни Латынина, ни Круза, а ведь им никакого блока не только поставить представить себе невозможно! Значит, нз предполагаемая паранормальность Мари причина его «глухоты», а все та же чужая воля…

И еще подумалось-вспомнилось: волновойвакуум. Слова Латынина. Мысль — это волна…

Если так, то кто-то не просто вырубил электричество, компьютеры, радио, ти-ви и прочее, но и мысли похоронил намертво! Петр сразу и вдруг ощутил мертвую тишину вокруг — ни просвета, ни проблеска! — впервые в жизни ощутил тишину и с ужасом осознал: ему плохо и страшно. Он привык к мысленному фону, как к постоянному шуму за окном, он не слышал его, если не хотел слышать, но если появлялась необходимость, легко находил нужного человека в любой толпе и знал, о чем тот думает. С чем сравнить его, Петра, состояние сейчас?.. Разве что с состоянием аквалангиста на запредельной глубине, у которого — так же сразу и вдруг! — исчезли маска, загубник и, главное, кислородные баллоны. А наверху — неодолимая толща воды…

Захотелось схватить что-нибудь железное и тяжелое и вышибить бронированные стекла окон, но — увы: вышибить их было не под силу и бронебойному артиллерийскому орудию. Так что надо, мучительно экономя воздух в легких, начать медленное и бесконечно длинное всплытие: вдруг удастся, вдруг повезет!..

И еще подумалось — вроде бы некстати: а ведь Иешуа не мог покинуть здание, это наверняка отметили бы приборы. И если он все-таки здесь, то как же он дышит, то есть слышит — он, не представляющий себя вне мысленного шума мира?

Как, впрочем, и Петр.

Петр тупо смотрел на бронзовые часы на столе Иешуа. Часовая стрелка застыла на одиннадцати, минутная дрожала на восьми. Одиннадцать сорд утро.

И вдруг Петр опять своим двадцать каким-то чувством — увидел дорогу на поверхность, а значит, и к Иешуа. И рванул прочь из апартаментов, оттолкнув попавшегося на пути Круза, рванул семимильными шагами, оставив в тяжком недоумении двух служивых мужиков и дух независимых женщин. И помчался длинным и все-таки душным сейчас путем — коридор, подъем (лифта ждать некогда!), eще коридор, тупик, стальная дверь с тач-замком, ладонь — на тач-панель, зеленый огонек на двери (электронные замки работают!), несколько оборотов запора-штурвала против часовой стрелки, вторая дверь, еще одна тач-панель — для большого пальца правой руки, щелчок — и он в сердце компьютера страны Храм, Биг-Брейна-три, как назвал его Иешуа, резко отметая логичные и однотипные вопросы: почему, собственно, «три»… Именно в сердце очутился Петр, или в легких, или в желудке, или в печени — уж чд дудду больше нравится, но главное внутри, поскольку лицо, глаза, руки Биг-Брэйна-три, если уж позволены такие анатомические метафоры, то есть внешний вход в него — дисплеи, переговорные устройства, рабочие места операторов — все это было тоже охраняемо, но не столь, не столь… Там — полно людей с допусков операторы, программисты, просто юзеры… Здесь — избранные: техники, сам Петр, а еще Иешуа…

Двери позади закрылись автоматически. И в мозгу Петра прозвучало непривычно ясно и четко — шум-то ушел:

«Долго соображал, Кифа. Я уж и надеяться перестал: чуть ли не час прошел, а тебя все нет и нет. Я же тоже не слышу ничего из того, что происходит за пределами Биг-Брэйна. Вакуум — для всех, я — не исключение».

Иешуа. Нашелся! В том единственном месте, где только и мог оказаться. А Петр и вправду слишком долго соображал. Поглупел, оброс щетиной и жиром, стал тяжелым на мысль.

«Значит, это все ты?..»

«Волновой вакуум?.. Скажем так: мы вместе. Биг-Брэйн-один и я».

«Но зачем? Смысл?.. И почему „один“? Ведь наш Биг-Брэйн — третий…»

«Смысл, Кифа? Смысл есть. Очень большой смысл… А почему один? B caмoм деле, почему „один“?»

Петр эдакой отпасовки вопроса не понял — сам его задал, самому вернули его назад, — но даже не успел среагировать, как в мозгу возник кто-то третий и ответил:

«Потому что я — самый первый. Первый — по мощности и по объему памяти, но и первый, с кем встретился Пришелец. А третий сейчас — лишь коннектор».

Петр понял, кто вступил в разговор. Иешуа говорил о своих контактах с Главным компьютером Службы Времени. Петр знал и о той роли, которую сыграл Биг-Брэйн-один в деле ликвидации самого предмета Службы — каналов Времени. Собственно, о главной роли…

«Биг-Брэйн-один… Я знаком с тобой, хотя никогда не имел чести общаться… э-э… столь неформальным способом».

«И я тебя знаю, Мастер-три. Иногда ты задавал мне любопытные вопросы, было занятно отвечать на них».

«Ты их запомнил?»

«А вот это некорректный вопрос, Мастер-три. Ты должен знать, что я, как любой компьютер, — даже твой карманный, — помню все, заложенное мне в базовую или оперативную память. Если ты этого не знал — скверно, но если твоя реакция опережает твою мысль, то это еще более скверно… Ты же — один из пятнадцати паранор-мов Службы, один из пятнадцати самых продвинутых людей мира. Подчиняй слова мыслям…»

«Спасибо за комплимент, Биг-Брэйн, но, боюсь, я ныне не слишком его достоин. Моя реакция в последнее время очень часто опережает мысль, да и других недостатков у меня полно, так что… Хотя скажи: разве ты можешь назвать кого-то, кто сильнее нас пятнадцати?.. Исключая, конечно, Иешуа…»

«Нет, не могу. У меня нет такой информации. Но это не значит, что более сильные или равные вам не существуют в мире вообще. Способы сокрытия информации сегодня не менее совершенны, чем способы ее получения. Более того, я могу предположить, что вы сами — пятнадцать сильнейших — не владеете полнообъемной информацией о себе самих».

«То есть как это? Я чего-то не знаю об остальных?» «Ты многого не знаешь об остальных. Ведь ты просто-напросто не всех знаешь лично…»

«Поэтому мы — здесь, а остальные — блокированы в штабе», — вмешался молчавший до поры Иешуа.

«Иешуа, какое отношение имеют наши товарищи или просто сограждане к моим коллегам по Службе? — удивился Петр. — Шпионов мы вылавливаем, террористов ликвидируем, а паранормов Дэнис к нам еще не засылал».

«Еще не засылал»… — Иешуа сделал ударение на слове «еще».

То ли помстилось, то ли вправду технические чудеса возможны, но Петр ясно услышал короткий смешок. Смеялся Биг-Брэйн. Этого не могло быть, потому что не могло быть никогда, решил Петр и не стал выяснять: чудо это или рядовая аберрация слуха.

Спросил у Иешуа с немалым недоумением:

«Что ты имеешь в виду?»

Недоумение его было искренним хотя бы потому, что сама идея использования Дэнисом паранорма — Мастера — в качестве разведчика против коллеги напрочь противоречила не существующему в Службе официально, но тем не менее написанному пером на бумаге и безгранично чтимому всеми Мастерами Кодексу Мастеров, присягу на верность которому принимали все пятнадцать — это никогда даже не обсуждалось. А что до неофициальности, так Мастера тоже официально вроде бы не существовали… Кодекс придумал Мастер-один финн Уве Онтонен, не самый старый по возрасту среди пятнадцати, но самый старший по опыту. Он первым ушел в первый бросок, он вообще работал один почти год, пока не появились сразу Мастер-два и Мастер-три, и Петр знал Уве лично: тот — в отличие от иных коллег — всегда жил сердцем и разумом в реальном времени, а время броска ни разу не стало для него, для его психики довлеющим. Может, поэтому он и считался первым среди первых…

Кодекс возник тогда, когда в Службе появился Мастер-семь, и все семеро поврозь, так решил автор Кодекса, — читали проект документа, вносили в него свои соображения, правили и, наконец, подписали. Все семеро. И тоже — поврозь. Остальные восемь Мастеров должны были принять его безоговорочно и следовать ему во всем.

Сейчас к месту было вспомнить тот его параграф, что стоял тексте под номером три: «Мастер не может совершить никако паранормального действия, могущего нанести вред жизни, здоровью или делу другого Мастера».

Вот так: коротко и четко.

Если бы в стране Храм работал кто-то из Мастеров, с кем Петр был незнаком лично — ну, не встречался, не привелось, были такие, говорилось уже, — то, значит, он нарушал этот параграф и должен подвергнуться суду Мастеров. Причем Уве предусмотрел в Кодексе только два решения суда: либо простить без последствий, если нарушитель сможет предъявить убедительные доказательства своей невиновности, либо — если не сможет — суд остальных приговаривает виновного к лишению права пользоваться своими па-ранормальными свойствами. И сие не было пустой угрозой! Сила паранорма, сложенная с силой коллеги, удваивалась. С девятью — удесятерялась. Это проверялось, и не раз. Но сила четырнадцати могла свести на нет силу одного. Говоря просто, четырнадцать Мастеров могли убить паранорма в пятнадцатом, превратив его в обычного человека, в рядового гражданина своей страны — из Мастера Службы Времени. Если быть совсем точным, то для этого хватило бы силы пятерых, Уве рассчитал цифру с помощью как раз Биг-Брэйна. Но Кодекс требовал для приведения в действие приговора участия всех, хотя — опять же к счастью! — до сего дня этот параграф оставался мертвым…

А теперь и вовсе мертвый, прагматически скучно подумал Петр, нет в реальном времени целых тринадцати Мастеров, навеки потерялись в бросках, поскольку неучтенный Кодексом шестнадцатый — Иешуа — разорвал связь времен. Тоже, кстати, с помощью Биг-Брэйна. Но верность Кодексу не просто рождалась с присягой ему. Она вбивалась Мастеру в мозг на уровень подсознания остальными Мастерами как раз тем самым методом умножения сил — теми Мастерами, кто был в реальном времени в момент присяги новичка. И, кстати, означенный метод отнюдь не требовал присутствия всех в одном месте, но лишь — в одном времени: мысль не боится расстояний.

А к чему это Петр вел? А к тому, что не мог Мастер действовать против него, тоже Мастера, Мастера-три, а значит, предположение Иешуа — или все-таки Биг-Брэйна? — о засылке Дэнисом в страну Храм паранорма рассыпается под грузом информации, известной Петру и, к слову, Биг-Брэйну, но неизвестной Учителю. Оттого — ошибка в посылке.

«А с чего ты взял, что я имел в виду именно Мастера? — В мыслях Иешуа слышалось ехидство обрадовавшее Петра: среди тотального уныния Мессии проклюнулось живое чувство. — Я так не говорил. Ты прав, я сказал паранорма…»

«Не существует в мире иного паранорма, которого я не смог бы засечь. И тебе это отлично известно. И где Дэнис нашел бы его? Ты же сам утверждал недавно: повышается уровень информационного шума в мире — снижается порог возможной паранормальности…»

«Где нашел? Спроси Дэниса… Не хочет с тобой соединяться по связи заставь: ты же пока еще паранорм, несмотря на высокий уровень шума… Рано или поздно тебе придется вытащить его на разговор. Лучше раньше… А что до твоего прославленного умения засекать бродячих паранормов, так ведь есть такая штучка, как блок. Мощный. Сознательно и умело поставленный».

«Никто не может поставить блок, хотя бы наличие которого я не услышал бы!»

«А принцип умножения сил?»

«Любой Мастер, которого попросили бы усилить блок или просто спрятать его, в первую очередь задал бы вопрос: зачем? И тут же раскусил бы любую ложь».

«А если не Мастер? Или, скажем так, не совсем Мастер?»

«Иешуа, пошел перебор. Не Мастер — засланный казачок, не Мастер — тот, кто умножаем силы, чтобы скрыть блок… Где взять стольких „не Мастеров“? Дэнис не волшебник. А у тебя развилась мания преследования…»

И тут вмешался молчавший до поры Биг-Брэйн:

«Что касается принципа умножения сил, то его осуществление допустимо на техническом уровне».

«Допустимо или уже осуществлено?» — выкрикнул, если термин можно отнести к мысли, Петр.

«Я остановлюсь на допустимости…»

Иешуа засмеялся:

«Биг-Брэйн, ты, оказывается, можешь удивлять меня не только своим могущественным умом, но и детской наивностью. Когда на прямой вопрос отвечают: „Я умолчу…“, это всегда стоит понимать как четкое „Да!“. Но ты будь спокоен: с точки зрения формальной — машинное-логики претензий к тебе не возникает. Просто человеческая логика — она, знаешь ли, не всегда логична… Сочти cue за парадокс».

«Разумеется, сочту», — ответил Биг-Брэйн.

И Петру опять почудилась усмешка в ответе. Или еще того хлеще: ирония. Но тем не менее разговор «на троих» — неожиданный, любопытный до чертиков, фантастический по сути! — так и не прояснил главного.

«И все-таки, Иешуа, зачем понадобился волновой вакуум, твое исчезновение для всех, лишняя нервотрепка для нас, грешных? Зачем понадобилось подключать к событиям нашего многоуважаемого друга из Довиля, когда у нас есть свой, пусть и послабее? Почему мы можем телепатически общаться здесь, в машинном зале? Что вакуум в нем не действует?.. Почему ты нас запер в штабе? И почему не всех?.. Где ты сам? Тебя искали везде, в том числе и здесь, но не обнаружили. Может, ты уже существуешь в виде нематериальной субстанции? Ангел? Дух?.. И, наконец: что и кому ты хочешь доказать?..» — Петр накидал вопросы наобум, не выбирая — что главное, а что не очень. Он и еще бы добавил к списку, но перебил Биг-Брэйн:

«Тот „третий“ Брэйн, который есть у вас, не имеет ничего общего со мной, даже внешне не имеет. Я же сказал: он — коннектор. Разве ты, Мастер-три, не был в машинном зале в Довиле?»

Теперь впору было услышать обиду.

«Извини, Биг-Брэйн, я не подумал…»

И тогда начал отвечать Иешуа:

«Давай по порядку. Зачем вакуум? Чтобы Биг-Брэйн засек защиту блока, блок на блоке! — поставленную искусственно, и взломал ее… Зачем мое исчезновение? Я не исчез, я просто ушел в Биг-Брэйн, чтобы следить за процессом взламывания блока. Это, во-первых, интересно, как собственно процесс, а во-вторых, я жду результата… Почему запер? Чтоб тот, кто опасен, не ушел. Полагаю, он уже обо всем догадался и лихорадочно ищет выход из ситуации… Почему запер не всех? Я ни в чем не подозреваю ни Криса, ни наших отцов, ни, тем более, Йоханана, пусть делают свое дело… Где я физически?.. Неужели ты, такой умный-разумный, не можешь понять или хотя бы догадаться? Я подскажу: я в своем кабинете…»

«Как это?.. Там тебя нет… Там Мари и Соледад…»

«Я видел их… Долю секунды назад… И сейчас вижу».

«Подожди, подожди… Что значит „долю секунды назад“?.. То есть ты хочешь сказать, что… Нет, невозможно! Биг-Брэйн давно отключил каналы времени, тайм-капсулы мертвы…»

«Кифа, что с тобой? Твои слова и впрямь быстрее мысли. Каким способом я очутился у тебя в Иершалаиме, вспомни? Каким способом мы втроем — ты, Йоханан и я — вернулись сюда, в это время? Разве нам понадобились тайм-капсулы?.. Другое дело, что каналы включены и тайм-капсулы ожили. Я попросил об этом, и Биг-Брэйн согласился, потому что мне удалось точно аргументировать логику просьбы… Впрочем, о просьбе и о тайм-капсулах — потом… А пока… Вот ключ тебе: мы трое — ты, Биг-Брэйн и я — в реальном времени. Где ошибка?..»

«Где ошибка… где ошибка… Понял! В реальном времени нас — не трое, а двое: я и Биг-Брэйн. Ты — на долю секунды позади. Ты — в броске!.. Как такое может быть? Бросок всего на долю секунды… Господи, я с ума схожу!»

«С этим не спеши, ум тебе еще понадобится. И скоро. А бросок на столь короткое расстояние — что ж, не все ли равно, какова его длина?»

«А зачем тогда оживлять тайм-капсулы?»

«Я же сказал: потом. Не время пока».

«Кстати, Клэр — единственная, кто почувствовал приближение вакуума. А ведь она не паранорм никакой…»

«Она — умница. И очень верный человек. Более того, я считаю, что она давно подозревает того, кто сегодня должен открыться всем».

«Она сказала: ищите причину внутри, в Храме. Я полагал, она — о вакууме как раз, а значит — о тебе».

«Она знала».

«И молчала?»

«У нее не было доказательств. Только предчувствие. Буквально: перед чувством. Даже еще не само чувство…»

«А у тебя они есть?»

«Есть. Я ждал тебя. Я ждал этого разговора. Я хотел познакомить тебя с Биг-Брэйном-три, чтобы — в случае чего — ты мог бы с ним советоваться».

«В случае чего?»

«Я говорил, ты не хотел и не хочешь слышать: я — в тупике и не вижу из него выхода».

«Ты просто не ищешь!»

«Ищу. Найду — скажу… А теперь — спеши в мой кабинет. Сейчас будет развязка».

«А ты?»

«Кифа, опять?! Я же там!.. Просто я вернусь из броска».

Петр почувствовал, что Иешуа исчез, и не было Биг-Брэйна. Опять всплыла тишина — чужая и раздражающая.

Он проделал с дверями все положенные процедуры — открыл, закрыл, повернул, набрал, приложил палец, потом руку — и не торопясь пошел в кабинет Иешуа. Или в апартаменты — как кому нравится. Спешить не хотелось смертельно, каждый шаг приближал развязку, и — вот странно-то для шефа Службы безопасности! — Петру совсем не хотелось узнавать, кто из тех, оставленных им в кабинете, — предатель. Или шпион. И, что главное для Петра, — паранорм, который оказался хитрее его. Мастера, а может даже и способнее.

Хотя куда способнее? Ведь Петр многажды усилил свою пара-нормальность с помощью Иешуа или с помощью психо-матрицы Иешуа — там, в Иудее, накануне Распятия! Нет и не может быть на Земле паранорма сильнее Петра. Опять — кроме Иешуа. Значит — хитрее. Значит, действительно — зарос щетиной, жиром, завалил себя текучкой и не может слушать и сльшйть. Беда, однако…

Дошел, толкнул дверь, увидел туже картиночку: Мари и Соле-дад — по обе стороны стола, Латынин и Круз стоят рядом. Кажется, что прошло всего несколько минут с тех пор, как Петр догадался наконец, где искать Иешуа, и рванул туда чуть ли не на сверхзвуке.

А ведь так оно и было: всего несколько минут.

— Куда вы помчались, шеф? — спросил Латынин. — Забыли что-то?

Часы на столе Иешуа показывали время: одиннадцать сорок три. Петр помнил: когда стартовал, отметил машинально — одиннадцать сорок. Минута бега — до машинного зала, минута — обратно. Что же, выходит, весь разговор, как минимум получасовой, с Иешуа и Биг-Брэйном занял всего минуту? Выходит, так.

— Забыл, — буркнул в ответ. — Старый стал. Склероз… Новостей никаких?

— За три минуты? — усмехнулся Латынин. — Вот вы вернулись — хорошая новость…

— И я вернулся, — сказал Иешуа.

Немая сцена. Н. В. Гоголь. Бессмертная комедия «Ревизор».

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 10

КОНГО, КИНШАСА, 2160 год от Р.Х., месяц май

(Продолжение)

Немая сцена продолжалась не более нескольких секунд: реакция у присутствующих была — дай бог каждому, посторонний не заметил бы даже легкой заминки. Это лишь Петр, волчара опытный, все заметил и все отметил, и даже наметил кое-что — вроде бы жертву: вдруг да не понравились ему глаза Круза, то ли потемнели они как-то, то ли это зрачки, и без того темные, чуть расширились. С чего бы, право? Учитель вернулся — только и всего. Его искали, его ждали так вот он. Что объявился неожиданно — так вы же, парни, вояки, вы же на свистящие мимо уха пули не реагируете, под бомбами чаи гоняете, а тут… А тут сразу мысленный фон включился. Краткое время абсолютной тишины, резко и грубо сменившееся привычным для Петра шумом — беспорядочным, разноуровневым, многотональным, зыбкое время «молчания в эфире», как говаривали в старину, осталось для него в прошлом, но осталось, как ни странно, легким ощущением счастья — нежданного и сладкого. Тишина — это, знаете ли, весьма приятная штука, как выясняется…

Но в привычном, как сказано, шуме — на фоне таких естественных чувств, как удивление, радость, восторг даже, — Петр поймал очень неестественное — страх. Страх был мимолетным, миллисекундным, он кольнул мозг Петра и исчез, а Петр не смог определить, чей именно фон выбросил его. Расширившиеся (или просто почерневшие) зрачки Круза и — спутником — страх? Может быть, может быть, хотя увиденное наяву — выражение лица, опять-таки глаза, уголки губ — и пойманное в мыслях не обязательно коррелировались. Более того, чувство страха могло возникнуть у кого-то просто от неожиданности: Иешуа и вправду появился, как чертик из табакерки, пусть сравнение и не слишком корректно по отношению к Мессии.

Одернул себя: не надо быть таким подозрительным, Петр, здесь все — свои.

И туг же притормозил: а кто ж тогда чужой? Только свой и есть чужой, выходит, иных здесь нет. Неужто, Круз? Ах, как не-хотелось бы!.. Усмехнулся автоматически: а кого хотелось бы?..

А Круз как раз и сказал — с явным облегчением:

— Ну, слава богу, вернулся…

— Пока вернулся, — ответил Иешуа: странным было слово «пока». — Рад ощутить столь дружно выплеснутое чувство счастья, спасибо. — И вдруг — к Петру: — А что до всяких нюансов этого дружного чувства, то не стоит, Кифа, быть таким подозрительным: это не конструктивно.

— А что конструктивно? — спросил Петр. — Терпеливо ждать у моря погоды? А если буря?

— На все воля Божья, как любят говорить наши дорогие отцы Никодим и Педро, и они по-своему правы. Никому, кроме Него, как они же и утверждают, не позволено знать, что будет — буря или штиль.

— Но можно предположить, — настаивал Петр. — Так и не узнанный тобой вживе апостол Павел написал: «Ибо мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем». Заметь: мы пророчествуем, люди. Не Бог.

— Увы, не дано мне было узнать этого знаменитого в веках мужа, — улыбнулся Иешуа. Он взял в простом вроде бы разговоре высокий стиль своих проповедей, уходящий корнями во времена его галилейских хождений, и Петр насторожился: что-то грядет, что-то важное. Не исключено — проявление ожидаемой воли Божьей, как ни кощунственно думать так… — И жаль, что не дано, ибо я поспорил бы со многими его премудростями. Если помните, он писал дальше: «Когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится». Смеао пророчествовал Апостол, несмотря на свое «отчасти». Вы все тогда очень смело прорицали, причем — по поводу и без повода, и вот, например, так часто использовали Удобную формулу «Бог есть любовь». А всегда ли так? Сказано: кого Он любит, того наказует. Но разве любил Он людей Земли, наказывая их Великим Потопом? Никогда не поверю! Разве любил Он сынов Израилевых, когда насылал на Египет казни, которые поражали не только строптивых сынов фараоновых, но — всех там живущих? Разве любил он мученика из мучеников Иова, испытывая его любовь к Нему?.. Впрочем, может быть, это — одна из форм любви, а, Кифа? Может, именно отсюда родилась в твоей стране поговорка о супружеской любви… — Перешел на русский: — «Бьет значит любит»? — Вернулся к английскому, принятому в стране Храм: — Нет, далеко не всегда любовь — ключ к пониманию помыслов и поступков Божьих. Очень часто негодование. Не однажды — ненависть. И всегда — справедливость, которая не так уж и часто в истории людей опиралась на любовь. Совсем не часто. А справедливость — предсказуема. Это не игра в чет или нечет, дожившая с древних времен до дней нынешних, не гадание на черное и белое. Справедливость, как считает мой друг по прозвищу Биг-Брэйн-один — тут не все о нем знают, но это и не принципиально, — справедливость есть величина математическая, а значит точно считаемая, если заложить в исходники столь же точные параметры. Иначе точно предсказуемая по сравнению с бурей или штилем. И вовсе не отчасти, как мог бы утвердить легкий на слова Апостол Павел, но — всегда.

Недоумевали ученики: с чего бы исчезавшему невесть куда и зачем и невесть как и откуда появившемуся Учителю начинать встречу с учениками с абстрактной проповеди? Да еще сразу после мощной нервотрепки для всех… Во-первых, по-человечески нелогично, во-вторых, по-человечески же негуманно. По отношению к ученикам, кстати, которых лучше бы утешить, объяснить причины исчезновения раз, блокирования входов и выходов — два, появления волнового вакуума — три.

Петр тоже, пожалуй, склонен был чуть притормозить друга, хотя он-то знал, что Иешуа целенаправленно разруливает ситуацию к задуманному им же финалу, то есть к раскрытию предателя, к доказательствам предательства, к примерному наказанию оного, последующим выводам, пардон за казенность слога. Но вот какая штука: Петр — умный, смелый, справедливый, безжалостный к врагам, какой еще? понимал, что боится финала. Боится узнать имя предателя, потому что он — один из самых близких, один из тех, на кого опирались в любом шаге, с кем делили боли и пагубы, радости и победы, еще раз пардон, теперь — за высокопарность слога. Петр счел, что можно вмешаться и задать вполне уместные вопросы, ответы на которые все равно в итоге подведут к финалу. Но — плавно.

Счел Петр так и получил мысленное:

«Ты прав. Давай чуть смягчим ситуацию. Двери по-прежнему закрыты, хотя волновой вакуум снят, но время нас не поджимает. Задавай свои вопросы, я отвечу».

«Прости, Иешуа, я тороплю события: предатель — здесь?.. Я не слышу его…»

«Ты и не можешь… Не спеши, Кифа, все тебе будет в урочный момент. „Радость человеку в ответе уст его, и как хорошо слово вовремя!“ Это — из Книги притчей… Задавай, задавай вопросы…»

— Скажи, Иешуа, — начал Петр, — в чем смысл волнового вакуума? Полагаю, вопрос — по адресу? Вакуум — твоя работа?.. А то у нас жизнь встала: ничего не светит, не греет, не крутится, током не бьет…

Иешуа засмеялся.

— Страшно стало? Так и думал. Только капитан наш малость преувеличил: термин, конечно, хорош, но какой же это волновой вакуум, если свет проходит, звук — тоже… Вы же слышали друг друга, видели, окна не почернели… Нет, дорогие мои, то, что вы получили от меня в минувшие часы, я назвал бы псевдовакуумом. Я блокировал только возможность как направленного, адресного телепатического общения, так и принудительного вторжения в чужой мозг — с целью прочесть ли мысли, или подавить их, или — более того! — внедрить чужую логику мышления. Не моя вина и не вина моего добровольного помощника — Петр знает его, — что явление получило побочный эффект: были подавлены некоторые иные волны, электромагнитные, к примеру… Пусть любознательные ученые, коли есть они среди нас, разбираются в этом, а моя цель заключалась в ином… — Он помолчал, привычно выдерживая паузу, заставляя слушателей если и не впасть в экстаз чай, не прихожане и не в Храме! — но напрячь внимание наверняка. — Моя цель заключалась в том, чтобы услышать поле всего лишь одного из вас…

— Кого? — Вопрос вырвался сразу ото всех слушающих, причем — хором.

Ан нет, не ото всех, оказывается! Мари подала голос:

— Простите, Учитель, за дерзость, но я не увидела логики в определении цели. Я не паранорм, но все-таки больше года рядом с вами, с мистером Оруэллом, с мистером Иоанном — это срок, кое-что стала соображать… Скажите, как можно услышать поле, если оно изначально блокировано, то есть его как бы и нет? Что тогда слышать?.

Петр подумал, что Мари — в отличие от просто любопытных — любопытна здраво: вопрос «Кого?», конечно же, нестерпимо жжет, но пока, без дополнительных разъяснений, он не поддается никакой логике. К чему орать «Кого повесим?», если не сплетена веревка и не сколочена виселица?.. Если поле временно не проявляется, то как его услышать? Не слышно мысль — нет ее фона. То есть поля, в котором она рождается, живет и умирает.

Петр вспомнил одновременно мучительное и сладкое ощущение тишины. Ни хрена он не слышал, никакого поля.

Петр умеет почти все, что и Иешуа. Почти, потому что Иешуа передал ему свое величайшее умение — пусть даже спровоцированное психо-матрицей! — еще в древней Иудее, накануне своего! Вознесения, а на самом деле накануне внезапного побега в двадцать второй век, сделав его не просто сильным паранормом, а суперсильным, единственным из Мастеров. Но Петр так и остался на этом суперуровне, а Иешуа пошел дальше и останавливаться, похоже, не собирается: матрица не дает. Поскольку матрица для него — понятие неведомое, стоит изменить формулировку: Бог не позволяет. Как там — в псалме тридцать первом: «Вразумлю тебя, наставлю тебя на путь, по которому тебе идти; буду руководить тебя, око Мое над тобою». Разве свернешь, сядешь на обочину, если око Его не дремлет?.. Вот и идет не сворачивая…

А между тем пришла пора вернуться к интересу Мари: что к как Учитель услышал?

Иешуа обошел письменный стол, взялся руками за спинку кресла, на котором недавно сидела Мари. Сейчас она уже стояла, поднялась при появлении в кабинете Учителя, но стояла рядом с креслом, а значит, рядом с Иешуа, едва доставая ему до плеча — молодая, спортивная, сильная, уверенная. Ну и красивая, конечно, что спорить.

— Ты задала верный вопрос, девочка, — медленно, будто заранее составляя слова во фразу, сказал Иешуа. — Только торопливых и неумных интересует немедленный результат, а глубокие и серьезные задумываются о процессе. Ты всегда проявляла глубину и серьезность — в любом деле: будь то заказ билетов на самолет: какую-нибудь земную дыру, или проникновение в те государственные сферы, куда никто из простых смертных проникнуть не может, или получение необходимейших мне сведений, которые и Крису недоступны. Или вот сейчас… Я отвечу тебе, а остальные пусть послушают: им тоже не помешают знания о процессе. Он на самом деле прост, девочка. Механизм его — во мне, как оказалось, хотя езде вчера я не ведал об очередном новом для себя свойстве собственного мозга. Мой друг Биг-Брэйн, кого я не однажды сегодня упоминал, — а это всего лишь Большой Мозг и ничего другого, очень умный компьютер и очень информированный! — он-то и научил меня пользоваться этим механизмом… Знаешь, как я это делаю?

— Как? — спросила Мари.

И — очередная странность: Петр опять не услышал ее фона, будто вновь настало время «молчания в эфире» или она сама поставила такой мощный блок, что даже всепроникающий Петр не умел пробить его.

— Просто, — ответил Иешуа. — Я становлюсь тобой. Но для того, чтобы я смог чисто, без помех услышать тебя — в тебе самой, тебя — настоящую, а не наведенную со стороны — кем-то чужим, или изнутри — тобою лично, мне нужна полная тишина. Как точно и образно думает сейчас Петр — «молчание в эфире». Пока мне оно очень нужно. А вообще-то я — машина самообучающаяся, время пройдет — никакой шум не домешает мне стать на секунду, иди на час, или на век, если Бог укажет — другим. Взрослым или младенцем. Мужчиной или женщиной. Другом или врагом. Естественно, стать — ментально. Войти в мозг, не нарушая его деятельности и не обнаруживая себя. Но — обладать возможностью контролировать и даже направлять работу этого мозга. Однако тобой я больше не хочу становиться, потому что я уже был тобой. Недолго. Может быть, секунду или две, но мне хватило…

Первое, что прагматично отметил Петр, — Иешуа назвал себя «машиной». Просто образ, фигура речи, или что-то узнал, понял, догадался?.. Ладно, потом разберемся, после, события накатывают таким «девятым валом», что не до теоретизирования сейчас, пусть Даже и не праздного… Итак, второе: он знает все, о чем думала и Думает Мари, и, похоже, это ему очень не нравится. И третье: он, пожалуй, готов удовлетворить праздный интерес «торопливых и иеглубоких» и назвать результат.

И абсолютно нежданно — четвертое: ощущение липкости и одновременно удушливости — два ощущения, рождавшиеся в Петре, когда он слышал рядом чьи-то страх и ненависть. Страх, услышанный Петром, был слабее, ненависть — много сильней. И то и другое исходило от Мари, которая — вот новость! — больше не была закрытой для Петра, и ни при чем здесь было пресловутое «молчание в эфире», а при чем — блок и только блок, невероятно мощный, наведенный ей в помощь, как предположил Иешуа, кем-то извне, а сейчас то ли снятый, то ли просто пробитый изнутри самой Мари, ибо страх и Ненависть, охватившие ее, оказались могущественней неведомой Петру внешней силы. Явно не одинокой, явно умноженной.

И Латынин с Крузом, и даже девочка Соледад, лучшая подружка Мари, слабенькие пока паранормы, ученики еще, хотя и не без перспектив, тоже услышали страх и ненависть и тоже поняли, что ответ на их — «торопливых и неглубоких» — вопрос стоит рядом — живой во плоти. И куда страшнее: постоянно жил рядом, работал рядом, делил, говоря высоко, стол и кров. И еще сверху — до кучи: этот живой во плоти — женщина. А значит, кроме «жил, работал и делил», еще и позволял легко флиртовать с собой, влюбляться в себя, лелеять надежды на взаимность, пусть не сейчас, не сразу, но ведь может быть, может…

Ничего не может быть! Ровным счетом — Ничего. Мари сделала шаг по направлению к двери, не отводя, впрочем, взгляд от грустно улыбающегося Иешуа, неизвестно зачем сделала этот робкий шаг: ведь ясно было, что Несказанное сказано, неясное — понятно и никто теперь не выпустит ее из то ли запертых по сей миг дверей штаба, то ли уже открытых. Для всех, не исключено, и открытых, но ведь не для нее же… А Латынин и Круз даже машинально расступились, чтобы, значит, пропустить ее, но — солдаты, вот она, выучка, в кровь вошедшая! — тут же снова сомкнулись. А Мари-то и не думала уходить никуда, прекрасно понимала больше года прошедшая бок о бок с Мессией! — что ни Круз, ни Латынин ей не помеха, она через них перешагнет и не споткнется — такая, оказывается, скрытая от мира сила в ней жила и, не исключено, живет по-прежнему. Но есть Иешуа. Есть, наконец, Петр. Он-то, как он сам полагал, может попробовать побороться с этой силой, пусть даже она хоть десятикратно умноженная — или сколько там умельцев-умников ее умножали. Подумал так Петр и сам себя затормозил, потому что внезапно — все в эти мгновенья происходило внезапно! — услышал обок паранорма. Не учеников Мессии — к их полям он давно привык. Он услышал очень сильного паранорма, которого еще пять минут назад не было в кабинете, а сейчас возник, разом погасив волны страха и ненависти, как будто не душили они Петра только что своими гарью и липкостью, что только Петр и чувствовал.

И слова всплыли — тоже внезапно:

«Вы считаете, что я проиграла, господа? Тогда скажите, что именно я проиграла?»

Ответил Иешуа:

«Что проиграла? Ничего особенного, девочка. Всего лишь — меня…»

«Кому я вас проиграла?»

«Себе. Был я у тебя — и ты одна теперь. Помнишь, что сказал Господь? „Нехорошо быть человеку одному“».

«Нехорошо передергивать, Учитель. Эти слова сказаны по весьма конкретному поводу: они — об Адаме, о первочеловеке. Господь сказал их и создал ему половинку — Еву. Вряд ли мне сейчас нужна половинка — да еще и с Божьей помощью…»

Господи, думал Петр, слушая этот мысленный диалог, дай Иешуа силы перенести самое для него страшное — предательство ученика. Нет для него ближе людей, чем ученики, нет и не было — в прошлой нашей жизни. Никогда не предавали его ученики! И если по канону Иуда предал его, то в реальности-то именно Иуда-зилот оказался самым верным — до смерти верным. До своей смерти, которую он принял едва ли не в миг смерти Учителя…

А ведь этот беззвучный разговор, по сути, очень походил на тот, что вел не действительный, а евангельский, придуманный Иисус с Иудой — в час Тайной вечери: «Истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня». У Иуды библейского хватило наглости спросить: «Не я ли, Равви?» И Иисус ответил по обыкновению: «Ты сказал…» А еще он напомнил собравшимся: «Сын Человеческий идет, как писано о Нем, но горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается: лучше было бы этому человеку не родиться…»

Все это — из Евангелия от Матфея. Петр так и не успел проследить, чтобы все евангелисты написали то, что должны написать. Однако ничего не изменилось в текстах, стало быть, и без Петра История не сломалась. Как не ломается и не сломается уже без Службы Времени…

А Иешуа ответил женщине, ученице, близкой ему и предающей его, похоже, давно, с самого начала:

«Ты плохо училась у меня, Мари. Господь говорил так мало или, вернее, неведомые, исчезнувшие в веках создатели Книги Книг так мало слов вложили в его уста, что каждое известное значит для человечества неизмеримо больше, чем собственно повод, по которому эти слова были произнесены. Ты же у нас девушка умная, образованная, книги читала. Ты же любишь произносить, например, гамлетовское: „Слова, слова, слова…“, если тебя раздражает многоречивость собеседника. А это, если помнишь, всего лишь прямой ответ на простой вопрос: „Что вы читаете, милорд?“… Цитата, ставшая афоризмом… Да, Библия — это Книга Книг, священная Книга, но все-таки — книга. Просто афоризмов она подарила людям неизмеримо больше любой иной… Но оставим неуместный ныне литературоведческий спор. Когда я сказал, что теперь ты — одна, я имел в виду лишь то, что сказал. Никого нет рядом с тобой».

«Ошибаетесь, Учитель, нас много».

«Тебе так кажется, девочка. Не веришь? Смотри…»

Петр услышал мысленно брошенное Мессией: «Пора, коллеги…» и едва успел спросить то ли себя, то ли невесть кого — к кому обращена реплика, к каким таким коллегам? — как распахнулись двойные кабинетные двери и вошли гости. Или коллеги. Точнее, стали входить, поскольку гостей оказалось немало и на процедуру потребовалось некое время, за которое Петр успел изумиться, ужаснуться, впасть в ступор и выпасть обратно, восхититься идеей Иешуа и обрадоваться появлению в кабинете многих знакомых лиц. А что до незнакомых, то и по их поводу догадка существовала.

Короче, в кабинет Мессии страны Храм вошли Мастера Службы Времени.

Вошел Мастер-один Уве Онтонен, старый уже финн-финик, поджарый, спортивный, моложавый, несмотря на все свои семьдесят два, если Петр верно помнил его возраст.

Вошел Мастер-два Джек Лозовски, родившийся лет, наверно, сорок назад в американском штате Айдахо от матери-индианки и отца-ирландца, заядлый картежник и матерщинник, любитель бур-бона, Мастер, первым освоивший телекинез вслепую. Как о нем сказал Дэнис в последнем разговоре с Петром: он на две головы выше Мастера-три Петра Анохина.

Ну а сам Мастер-три Петр Анохин, ниже на две головы, и без того торчал в кабинете.

И Мастер-четыре Пьер Тамдю тоже влетел в апартаменты, демонстрируя со всегда присущей себе показушностыо уверенное умение левитировать: он именно влетел, не касаясь подошвами пола, как некогда сам Иешуа ходил по водам Генисаретского озера.

А Мастера-пять Яна Зикмунда Петр ни разу не видел живьем, не встречались они в Службе, только слыхал о его блистательной работе с Колумбом, когда тот впервые отплыл открывать Индию. Открыл он в итоге Америку, как и полагалось. А узнал Петр его по объемной фотке, которая постоянно висела в приемной Дэниса, пока там секретарствовала милая девица Флоранс, тайно, как утверждали, влюбленная в Яна. Петр в свое время недоумевал: почему тайно, если фотка — всем напоказ…

И шестого вошедшего Петр не знал, и седьмого, хотя и предположил, что это были Мастер-шесть Антонио Гримальди, из рода знаменитых монакских Гримальди, и Мастер-семь Крис Вуд, по кличке, вестимо, «Woody», «Woodpecker», то есть дятел из детского мультика. Происхождение кличка вела явно от фамилии, никаких «долбежных» привычек у Мастера не имелось, Петр о них не слыхал.

А предположил он, что эти двое и есть означенные Гримальди и Вуд, поскольку входили Мастера строго по номерам, и следом за предполагаемым Вудом, Мастером-семь, вошел неплохо известный Петру Мастер-восемь Олжас Кадырбаев, железный казах. Действительно железный: он обладал неимоверной паранормальной! — физической силой. Безо всякого телекинеза, как, например, было в давнем случае с Иоанном, поднявшим перед Иродиадой двухсоткилограммовый валун, а обыкновенной реальной силой, позволявшей ему без больших усилий поднимать автомобили. Легковые, правда.

Мастера-девять Вика Сендерса Петр также не встречал никогда. Это о нем, кстати, говорил Дэнис, когда упрекал Петра своим хорошим — излишне! — к нему, то есть Петру, отношением, это Вик хотел уйти в бросок в гитлеровскую Германию, где погибли его родители, а ушел он, Петр, потому что стремился захватить себе все броски в двадцатый век…

А Мастера-десять Сережу Липмана Петр знал, правда — шапочно: однажды познакомили их в коридорах Службы. Помнится, поговорили тогда минут пять, выяснили, что — не земляки, несмотря на русопятость обоих: Петр родился и вырос в Сибири, Сережа — в Москве, а Москва и Сибирь хоть и составляющие одной страны, но уж больно далекие друг от друга, так просто не пообщаешься. Ну, поговорили, договорились выпить как-нибудь по кружке пива, да не привелось: разбрелись по чужим временам, Ушли в очередные броски, потерялись.

И еще — Мастер-двенадцать, Карл Двенадцатый, Карл Гликенбауэр, «пивная бочка», сибарит и бабник, несмотря на необхватные габариты. Вот он, к слову, ни с кем о кружке пива договаривался — он просто хватал подвернувшегося под руку и тащил в бар. И пил, пил, пил…

А остальных троих он видел впервые, лишь имена знал по-видимому, это они и вошли — последними, отчего большой в общем-то по размерам кабинет Иешуа оказался заполненным чуть ли не дотесна: так по крайней мере показалось Петру. Мастеп-одиннадцать Род Фогерти, Мастер-тринадцать, — он, по слухам гордился своим «несчастливым» номером, — Збигнев Марычек и Мастер-четырнадцать Аристид Латакис…

Пятнадцатого не было… Не было Анны Ветемаа, которую Дэ-нис тоже числил Мастером посильнее Петра. Опыта, сказал, у нее маловато, зато чутье…

Чутье… Тот, кто внутри…

Идиот он законченный, Мастер-три Петр Анохин! Не на две головы ниже Джека, а на десять. А Анна Ветемаа, известная местному маленькому обществу по интернационально-безликому имени Мари — на пять по крайней мере: лоханула любителя двадцатого века, как шестерку дешевую, не обессудьте за жаргон просто зла на себя не хватает. Так что он и есть шестерка дешевая. Пятачок пучок в день базара… И ведь опыт у девушки уже появился — бога-а-тый… Кстати, а что ж великий магистр, маг и иллюзионист Йешуа? Что ж он-то сразу не распознал казачка засланного? Или он тоже — шестерка дешевая?..

Однако поздно пить любимый напиток древнего грузинского народа, когда почки отвалились, как любит выражаться капитан Латынин. И ходят по ним, по почкам этим, сапожищами все кому не лень.

А кстати — вот и еще кстати: откуда взялись в кабинете все эти четырнадцать плюс одна? Ведь если верить тому же Дэнису — а тут он вряд ли врал, — когда по воле Иешуа и убежденного им Биг-Брэйна мертво встали тайм-капсулы, тринадцать Мастеров, включая Петра, остались в бросках, в далеком прошлом, навсегда скорее всего остались, потому что злыдни-сообщники, живой электронный, и не думали восстанавливать каналы времени. Тот же Лозовски, например, сейчас должен находиться в Англии шестого века, а не в Конго двадцать второго…

Слова Иешуа возникли в мозгу:

«Помнишь, я сказал, что тайм-капсулы снова задействованы. Я убедил Биг-Брэйн оживить их, чтобы вернуть в сегодня Мастеров».

«Как ты нашел их?»

«Наоборот: они сами нашли капсулы».

«Верно! Укаждого, идущего в бросок, есть индикатор тайм-капсулы. Он сигналит, когда капсула ждет…»

«Представляешь изумление, восторг, счастье каждого, когда вдруг просигналил индикатор, до поры мертвый — как капсулы?..»

«Представляю! И отчетливо понимаю, что никто — я тоже, чади в такую историю! — не бросил индикатор, все таскали его с собой…»

«А теперь они здесь. Для чего — понял?»

«Боюсь сознаться, что понял».

«А ты не бойся. Это же ваш Кодекс. Я только помогаю вам восстановить справедливость».

«Они знают?»

«Я рассказал им».

«Когда успел?»

«Помнишь: время в броске не равно реальному времени…»

«Помню…»

«Значит, пришла пора исполнить положенное. Четырнадцать и — один…»

«Одна».

«Мастер — мужского рода, Кифа».

Он прав, как всегда. Пол здесь ни при чем.

А Мастера знали, зачем они в Киншасе, зачем одних вернули из прошлого, попросту говоря — спасли, других выдернули из Довиля, из Службы, пусть и бывшей на нынешний день, но все же действующей в реальном времени, активно действующей и — только по одному проекту: «Страна Храм». Получается, что двое Мастеров, не пропавших в бросках, по логике задействованы в этом проекте, но — со стороны противника? Вряд ли Дэнис оставил без Дела двоих, могущих если и не все — как Иешуа и немножко Петр, — то очень и очень много. Одна из этих двоих — Анна. Она — из тех, кто по ту сторону фронта. А второй? Мастер-десять? Сережа Липник? Нет, вряд ли… Он Дэнису в его интригах не помощник, Сережа — Мастер узконаправленный: специалист по воде. Торчать часами без воздуха на жутких глубинах, вызывать штормы и цунами — вот его работа. С остальными паранормальными функциями, которые не связаны напрямую с водой, он справлялся всегда не очень хорошо… Потому и сидел частенько без работы. Нет положительно не замешан в этой игре. Петр это чувствовал и мог если угодно, поручиться за него, как земляк за земляка. Значит он чист. А другие двенадцать возвращенные! — тем более. И суд будет…

— Я вижу Анну, — сказал Уве Онтонен, Мастер-один. — Но где тот, кому она посмела причинить зло? Где Мастер-три Петр Анохин?

— Я здесь, — легко сознался Петр и по-солдатски шагнул вперед, понимая, что время мистера Оруэлла для него закончилось.

О реакции присутствующих учеников Мессии он не думал, он даже не слушал ее.

— Не узнаю тебя, — без удивления продолжил Уве. — Ты изменил внешность. Зачем?

— Необходимость, — кратко пояснил Петр: в Службе не принято было подробно рассусоливать рабочие темы. — Впрочем, цель не достигнута. Мастер-один…

— Дэнис раскрыл тебя?

— Мало сказать так. Дэнис повел войну против меня… Нет, я — только частность, один из объектов войны. Причина и цель — он. — Петр указал на Иешуа. — Если кто-то знает — вспомните, не знает — услышьте: он — Иешуа, сын плотника Иосифа из Назарета времени перелома летосчисления, ставший по Истории Иисусом Христом, главный объект проекта «Мессия» Службы Времени, а исполнитель и координатор проекта — я, Мастер-три.

— Мы знаем, — сказал Липман, — мистер Иешуа объяснил нам суть и поведал подробности…

— Я полагал, — перебил его Петр, — что два Мастера, остававшиеся в реальном времени в момент блокировки Биг-Брэйном тайм-капсул, по определению должны подчиняться Главному инспектору Службы. Прости, Сережа, но ты не потерялся в броске. Почему тогда ты здесь, в Киншасе, в стране Храм, а не в Довиле под началом Дэниса?

Ответил не Липман. Ответил Петру, опередив Липмана, Уве Онтонен. Усмехнулся — чуть-чуть, уголком рта. Он вообще редко смеялся, Мастер-один, он всегда был чересчур серьезен, на взгляд Петра, поэтому, может быть, именно Уве придумал и сформулировал Кодекс Мастеров — самый серьезный текст, что когда-либо читал Петр. Такой серьезный, что не принять его и не подчиниться ему не мог и самый веселый и легкомысленный из пятнадцати, если таковые среди них имелись. Петр, во всяком случае, о легкомысленных не слыхал.

Онтонен усмехнулся и заметил с легкой укоризной:

— С каких пор ты стал задавать вопросы, зная заранее ответы на них? Ремарка для непосвященных? Пожалуй… Отвечу тогда. Параграф седьмой Кодекса Мастеров гласит: «Мастер не имеет права использовать свои паранормальные способности против любого субъекта в реальном времени, если они могут принести оному субъекту — материальный или моральный»… Думаю, что в данном проекте мы с нашими рыцарскими принципами были бы помехой Дэниcy. Во всяком случае, он к нам не обращался с момента блокировки каналов времени. О его действиях мы впервые узнали от Мастера Иешуа.

— И поверили? — тоже усмехнулся Петр.

— И проверили. — Уве опять был серьезен.

— И послушались паранорма, который десятки, если не coтни, раз нарушал в реальном времени параграф седьмой! Я имею в видy Мессию, вы поняли…

— Он — не Мастер, Петр. Он не присягал на верность Кодексу. Мы не вправе осуждать его. А если попробовать бесстрастно оценить им сделанное, то я не вижу в его действиях никакого вреда ни для кого, ни материального, ни морального. Чего нельзя сказать о нашем коллеге… — И Уве в упор посмотрел на Анну Ветемаа, Мастера-пятнадцать, по-прежнему стоящую столбиком между Латыниным и Крузом.

Эти военно-полевые ребята, к слову, ни хрена не понимали в происходящем, но внимали ему с нескрываемым интересом. Еще бы: происходило нечто, выходящее за рамки не только обыденности, но и реальности. Даже не совсем реальной реальности, к которой все давно привыкли в стране Храм.

Правда, при этом Мари они пасли бдительно. Да она и не пыталась как-либо дергаться. Стояла смирно, слушала — этакая студентка перед синклитом профессоров: глазки Долу, ручки по швам, пятки вместе, ступни врозь. Сказано: стол-оиком. И опять — нулевой фон. Блок ей кто-то ставит — атомной омбой не разрушить! Или все же это она сама?..

Интересно, откуда она взялась — такая гениальная?.. И Петр решил спросить у более опытных и, не исключено, более мудрых.

— Интересно, откуда она взялась в Службе? Я только слышал о ее появлении… ну, то, что было в открытом досье… и узнал-то чуть ли не перед началом запуска проекта «Мессия».

Он машинально, походя отметил, что все Мастера молчат как в танке, только едят суровыми глазами студентку-глазки-долу, а право говорить отпущено только Мастеру-один. Может, это потому, что он — создатель Кодекса и ему поручено, если по Торе «творить суд и правду»?..

— Откуда она? — повторил вопрос Онтонен. Они говорили об Анне так, будто ее здесь не было, но она была, она внимательно, хотя и отстраненно, слушала диалог двух Мастеров, и не ощущалось, что он хоть как-то ее задевает, будто не о ней шла речь, а о какой-то посторонней, ничего для нее не значащей женщине. Ниоткуда. Обычная девочка из близкого к Довилю городка. Ле-Туке-Пари-Пляж, знаешь? Дэнис ее нашел или кто-то из людей Дэниса — неизвестно, но обнаружили в ней небольшую паранормальность, очень узко направленную: внутреннее чутье на грядущие события. Хорошее, впрочем, чутье, жить ей оно помогало изрядно: она профессионально играла, пока ее не отыскали, путешествовала по Европе. Рулетка, «black Jack», бридж… Короче, нашли, уговорили или купили — не суть, доставили в Довиль. Ты не прав, это было задолго до начала проекта «Мессия», года за три, пожалуй. Просто ее готовили к чему-то — загодя… Видишь, не зря готовили, пригодилась…

— Чутьем своим пригодилась?

Ответил Петру не Уве — Иешуа, остановив жестом руки уже открывшего было рот Мастера-один:

— Простите, Мастер, я отвечу Петру, все-таки это мой вызов и моя операция…

— И воля тоже ваша, Мессия, — слегка склонил голову Онтонен.

— «И небрегли о воле Всевышнего»… — странно и, на слух Петра, не к месту процитировал Иешуа, но тут же начал по делу: — Ты же знаешь, Кифа, что Дэнис готовил наш проект… — он сказал именно «наш», и это удивило и обрадовало Петра, — …давно, еще, пожалуй, до обнаружения меня в качестве отца семейства в Нацрате. А когда меня обнаружили и объявили проект «Мессия», Дэнис стал готовить Мари… — он по-прежнему называл ее привычным именем, — ценаправленно готовить. Он еще не очень-то понимал — для чего конкретно ее готовит. И лишь когда Йоханан стал одним из Апостолов, он исподволь повел тебя к тому, чтобы сохранить мне жизнь и так либо иначе переправить в реальное, как вы выражаетесь, время.

Будто там, в Иудее, оно нереальным было… Ну ладно, это — лирика. Короче, историю эту ты знаешь не хуже, а лучше меня. Может, только не догадываешься, что Дэнис тебя постоянно подводил к нужному для него решению, используя стороны твоего характера, который… как бы помягче… не слишком соответствовали вашей железной профессии, Мастер…

— Почему не догадываюсь? — спокойно, слишком спокойно спросил Петр. — Не только догадываюсь — знаю.

— Дэнис! — догадался или услышал Петра Иешуа. — Верно, он с тобой встречался… Тогда — проще. Короче. Он делает Мари Мастером-пятнадцать, она присягает на Кодексе в присутствии пятерых Мастеров… Кого, мастер Онтонен?

— Был я. Карл, Вик, Пьер и Джек, — перечислил Уве.

— И вы приняли ее в Мастера? — изумился Петр. — Вы же только что, Уве, сказали: небольшая паранормальность, хорошее чутье… Да таких в мире хоть одним местом ешь! При чем здесь Мастера?

— Мы приняли присягу Мастера, Петр, — сказал Уве, — очень сильного Мастера. Посильнее многих из нас…

— Каким образом рядовой паранорм становится большим Мастером? — не сдержался, заорал Петр. — Я что-то не припомню подобных фактов!..

— Сейчас припомнишь, — тихо и очень ласково произнес Иешуа. — Вспомни: Иершалаим, Песах, двенадцатилетний деревенский мальчик встречает богатого и доброго господина, потом — дом в Нижнем городе, еще двое взрослых незнакомцев, потом — провал в памяти и… Вспомнил?.. Конечно же вспомнил, ты и не забывал ни на секунду, ты щадил меня все эти долгие годы, Кифа, спасибо тебе, друг и учитель, только теперь мне не страшна никакая правда обо мне. Я есть я. Такой, какой есть… Так что Мари, Кифа, — это всего лишь очередная отличная продукция психо-матрицы. Как и я, Кифа, как и я…

«А если не Мастер? Если не совсем Мастер?»

«…буду руководить тебя, око Мое над тобою…»

«Я — машина самообучающаяся…»

Самое время для антракта.

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 10

КОНГО, КИНШАСА, 2160 год от Р.Х., месяц май

(Окончание)

Антракта не получилось. События не терпели остановки, гнали вперед по накатанной, а там уже маячил любимый беллетристами всех времен свет в конце туннеля. Правда, никто из беллетристов во все времена, лелея надежду вырваться сюжетом к свету, не задумывался о том, что именно ждет их героев на свету. Действовали по идиллическому библейскому принципу: «Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце». Правда, в другом библейском тексте измученный персонаж вопрошает: «На что дан страдальцу свет и жизнь огорченным душою?»…

Хотя что за фантазия — поверять все библейскими цитатами!

Известно же: Библия — книга многозначная…

Уве попросил хозяев:

— Господа, прошу оставить нас наедине с Мастером-пятнад-цать. Не обижайтесь, мистер Иешуа, я отлично понимаю ваш интерес в этом деле, но, увы, оно в первую очередь корпоративно, касается всех нас, Мастеров, и боится свидетелей.

— Я понимаю, — покладисто сказал Иешуа, а Петр машинально отметил, что самому Иешуа присутствовать на церемонии нет необходимости, он и без того услышит все, что будет происходить в его кабинете, а остальные… На остальных, если честно, и Петру и, по-видимому, Иешуа сейчас было наплевать. Перетопчутся без подробностей, подробности болезненны и непродуктивны… — я понимаю, повторил Иешуа. — Хотя без меня вы… — явно что-то хотел еще сказать, но не стал, махнул рукой и быстро вышел и кабинета.

И Петр не уловил причины столь странного поведения Мессии Расстроился он, что ли? Мари ему жаль?.. Два этих самому себе заданных вопроса привели Петра к простому и понятному ответу: расстроился и жаль. В самом деле, больше года Мари шла бок о бок с Иешуа, первой пришла к нему — да, ошарашившему мир своим явлением на парижском стадионе, да, растиражирован-ному п° всем медиа-средствам, но — одинокому до умопомешательства в этом ошарашенном им мире, ни черта в нем не понимающим, растерянным и лишь в одном уверенным: он, этот мир, плох, его надо перестроить.

Пришедшая первой Мари стала для Иешуа своего рода поводырем, и поводырем, надо отдать ей должное, умелым и, главное, верным. Стоит вспомнить: Эфиопия, Нью-Йорк, Колумбия, Югославия, опять Нью-Йорк, потом — Конго, потом частые, хотя и мгновенные по срокам перелеты из страны в страну, встречи с лидерами этих стран — чаще всего вежливые, украшенные виньетками протокольных правил, тоже отфиксированные в медиа, но, по сути, по делу, бесполезные для страны Храм, и всегда рядом была Мари. Не Петр — он строил страну Храм. Не Иоанн — он создавал ее Дух и Образ. Даже не Крис, восторженно прошедший начальный путь от Эфиопии до Конго, — теперь он лепил имидж страны Храм. Нет, всегда — Мари, даже если потом рядом возникла Соледад… Но вот закавыка: возникла-то она рядом с Иешуа, бросилась из дому за Мессией, а потихоньку-полегоньку Мари приручила ее, сказала: «К ноге!» — и та пошла рядом. А Иешуа не возразил.

Какова же сила жила в этой женщине, если Иешуа до поры ни на миг не почувствовал ее суть!.. Смог бы Петр так: изо дня в день, из часа в час, из минуты в минуту быть в постоянной боевой готовности, не расслабляясь даже во сне, ибо во сне тоже можно Раскрыть себя и — конец. Уж кто-кто, а паранорм это понимает лучше кого бы то ни было… Петр понимал, но понимал и другое: сам он так не смог бы. Видимо, поэтому — поэтому тоже! — Дэнис определил Мари, или Анну, как более сильную. Смирись, Петр, так, похоже, и есть…

А когда Иешуа ее расколол? Или иначе, но тоже прибегая к Аргону: когда она прокололась?.. Вероятно, недавно, вероятно, когда несчастья посыпались на страну Храм и ее обитателей, как из дырявого мешка, когда Дэнис активизировался вовсю — раньше-то ничего не вызывало никаких подозрений, раньше все было идилличным и радужным…

Петр полагал, что Иешуа поделится с ним, как говорят ученые мужи, историей вопроса. В том, что у данного вопроса кое-какая история имелась — ну, хоть с месяц или даже два, — сомнений не возникало. Очередной выход на Биг-Брэйн — ну, это, положим, быстро, но дальше — оживление тайм-капсул, ожидание, пока Мастера доберутся до них (ведь наверняка кто-то мог оказаться далеко от схронов), встречи и разговоры с Мастерами поодиночке и вместе (каждому — объясни, каждого — убеди…) и, наконец, финальное представление с так называемым волновым вакуумом…

Хорошо сработано! Главное — секретность соблюдена абсолютная, Петр со всей своей Службой безопасности — ни сном ни духом! Молодец Иешуа!

А с другой-то стороны: разве могло быть иначе? Иешуа работает без проколов.

Подумал так Петр и — осекся: а что такое страна Храм, если принять во внимание мнение о ней как раз самого Иешуа, последнее по времени мнение? Именно прокол. Так он думает. И это тоже требует подробного объяснения…

Впрочем, все это будет потом, позже. А сейчас — кабинет, солнце шпарит сквозь две стены окон, кондиционеры — слава богу! — заработали, дышится легко… Нет, вот тут ты врешь, одернул себя Петр, дышится как раз трудно, потому что впереди — церемония из паскуднейших, и никакие кондиционеры с солнцем пополам не помогут избежать тоже паскуднейшего чувства от негаданно свалившейся на тебя роли — роли палача. Кодекс Мастеров, созданный романтиком профессии Мастера Уве Онтоненом, всегда был! только прекрасной теорией, которая если и подтверждалась когда, то лишь в мелочах, в не самых значительных для судеб Мастеров параграфах Кодекса.

Вот, к примеру, параграф тринадцатый: «Мастер не имеет права приносить ничего материального в реальное время из времени броска, если в реальном времени принесенное может иметь историческую ценность, а будучи связан обстоятельствами, заставившими его это сделать, не имеет права выносить означенную ценность за пределы здания Службы Времени». Оговорка была сделана потому, что Мастера чаще всего появлялись в Службе в одеждах того времени, в которое уходили. Да, латы какого-нибудь рыцаря Круглого стола в реальном времени — ценность обалденная. Но не переодеваться же Мастеру, в самом деле, перед посадкой в тайм-капсулу!..

Короче, Уве сочинил, все согласились, а спустя неделю Пьер Тамдю, кстати, вернулся на денек из броска в родную контору, а был он в те дни во Франции шестнадцатого века. Переоделся в рабочий комбинезон, что в обилии имелись в блоке прибытия, а французскую одежонку и прилагаемые аксессуары аккуратно сложил в сейф, который закрыл кодом, а ладошку к тач-панели не приложил. Забыл. Ну и сперли умельцы из сейфа шпагу с хорошим рубином на эфесе.

Суровая дуалистичность наказаний за проступки, зафиксированная в Кодексе, — либо прощение, либо полное лишение «мастерских» умений, в этом случае была смягчена — как-никак все люди здравомыслящие, понимают что к чему, — решили на провинившегося наложить запрет появляться в реальном времени на срок от трех месяцев до года, — здесь мнения разделились. Ограничились тогда, как помнил Петр, полугодом, который Тамдю безвылазно провел в отвратных антисанитарных условиях средневекового Безансона. А спасло Пьера от годичного срока лишь то, что вора нашли до того, как он вынес шпагу из здания… Тошно ему было бездельничать в этой неблизкой к Парижу, к столице дыре, поскольку на весь бросок ему требовался месяц от силы, да и тот к моменту пропажи шпаги подходил к концу. Но «тошно» — не синоним «смертельно», а практически однозначный приговор, который ожидал Анну Ветемаа, или Мари, был для нее смертельным. Фигурально, конечно, выражаясь: жить она будет. Другое дело — как жить…

Испытавший собственную паранормальную мощь вряд ли сможет смириться с состоянием просто нормальности. Это — как олимпийский чемпион по бегу, которого внезапно лишили ног. Это — как великий философ, которому сделали лоботомию… Можно множить сравнения, но все они будут недостаточными. Нынешняя медицина умеет возвращать ноги — обезноженному, а нейрохирурги спасают мозг в девяносто девяти случаях из ста. Но кто вернет паранорму отнятые у него способности? Никто не вернет. Потому что паранормов класса Мастеров в мире всего пятнадцать, не раз повторялось, и для их существования не то что врачей объяснений не придумали.

Правда, имелись два обстоятельства, вызывающие у Петра серьезные сомнения в ожидаемом Мастерами исходе.

Первое. Еще никогда Мастера не применяли принцип умножения сил для выполнения предписаний параграфа семь своего Кодекса.

Второе. Хватит ли им оного умножения, чтобы в сумме возникла сила, могущая одолеть психо-матрицу? Более того: подавить ее, умертвить… Ведь Мари-Анна у нас — не природный паранорм, а неким Умником сконструированный. Наука, как утверждает древний карточный фокус, умеет много гитик. Не слишком ли много этих неведомых гитик для четырнадцати, явно ослепленных своей карательной миссией и своим, означенньм Кодексом, величием?..

Так отстранение думал Петр, пока «посторонние» покидали кабинет. А когда за последним закрылись двери и в помещении остались только посвященные в ритуал, сосредоточенные и молчащие, отнюдь не обрадованные свалившейся на них миссией (а ведь они ее сами выбрали однажды!..), когда начиналась пора приступить к ее ритуальному же исполнению, в стылой от мощных «кондеев» тишине раздался веселый и отчетливо злой смех.

Смеялась Анна.

Она опять села в кресло Иешуа, удобно откинулась в нем, положив на стол длинные ноги в привычных затертых джинсах и в кроссовках, бывших когда-то белыми, но давно потерявшими невинность от красного конголезского песка.

— Коллеги, — спросила она, прервав смех, но спросила весело и с искренним удивлением, — вы что, всерьез решили меня наказать? Придите в себя, мальчики, дяденьки, дедушки, опомнитесь и поймите: ваш замшелый Кодекс надо сдать в кунсткамеру или в музей. Вы никому не нужны, милые ископаемые, потому что ваша профессия перестала быть уникальной. Я — тому подтверждение. Я — обыкновенная женщина, ну разве что с прилично развитым умением предвидеть события, с детства развитым, в зрелом возрасте стала не просто равной всем вам — я много сильнее вас. Вы хотите справиться со мной? Окститесь! Вам придется осилить не бедную Анну, а психо-матрицу, но она-то — не мозг, она — устройство. Чтобы его попытаться сломать, надо сначала разрезать мне черепушку. А я не дамся. Потому что сильнее… Ну, коллеги, кто первым рискнет напасть на беззащитную женщину? Валяйте, я жду, я — вся ваша…

Красивый ход! Вот только сильный или нет, блефует девушка или точно знает о возможностях своей матрицы, — это пока загадка, которую отгадать придется по определению. Иначе — ручки горе, а Кодекс — в мусорную корзину. Петр понимал, Уве понимал, все понимали, что Анна начала партию против всех Мастеров, этакий сеанс одновременной игры «один против четырнадцати», и пока четырнадцать не знают ничего о возможностях и мастерстве соперника, фактор внезапности на ее стороне.

Насчет «точно знает» Петр сильно сомневался. Судя по краткой, но информационно емкой (имеется в виду простор для додумыва-яия) беседе с Дэнисом, никто, включая Умника, не знает ничего точно о конечных возможностях психо-матрицы. Приблизительно — да. Результаты, в общем — прогнозируемы. Но степень отклонений от, скажем так, технического задания достаточно велика, а сами отклонения разбросаны и непредсказуемы.

Дэнис утверждал: он «просчитал» Иешуа, он «просчитал» его поведение вплоть до «escape to the future», до бегства в будущее. Но просчитать поведение не значит предвидеть развитие матрицы. Петр готов был поставить, пользуясь любимым выражением натуралистичного Латынина, левое яйцо против пустой банки пива за то, что Дэнис ни сном ни духом не предполагал — и не знает! — о возможности Иешуа общаться с Биг-Брэйном и даже в чем-то руководить им, или о его способности путешествовать по времени на любые расстояния (вон, оказывается, — до доли секунды!) и безо всяких технических приспособлений, или еще о чем-то, о чем сам Петр не ведает. И Иешуа тоже, быть может.

Когда-то — еще в Иудее, накануне своего Вознесения, Иешуа сказал Петру, что «может все». Петр теперь был уверен, что тогда Иешуа выдал желаемое за действительное, ничего «всего» он в то время не мог. Но то время минуло, наступили иные времена, и Иешуа развивается — или матрица в нем? непредсказуемо и фантастично. Формула «я могу все» — скорее всего некий предполагаемый теоретически конечный этап развития. Иначе: когда-то, когда матрица израсходует свой потенциал, перцепиент сможет все. Но что такое «все»? Абстракция. Убегающая линия горизонта в бесконечном походе человека за знанием, как тоже уже не раз говорилось. Мозг человеческий спит не века даже тысячелетия, и, может быть, матрица — своего рода будильник: прозвенел, включил сознание, и человек просыпается, просыпается, просыпается. Как известно, одному на сей процесс нужна секунда-другая, второй любит понежиться лишние полчасика, а третий вовсе скидывает будильник на пол и спит до упора.

Мозг — двигатель, матрица — стартер, да простится столь техническое сравнение. Умученный своим автопарком Петр не придумал к случаю иного.

Да и думалось об этом не раз, и не десять, и не сто, устал уже думать о треклятой матрице и о непредсказуемом Мессии. В любом случае у того же Иешуа перед Анной — фора по времени гигантская: его матрице — более двадцати лет, матрице Анны — не более четырех. Это — в смысле развития возможностей… И сам Петр — без матрицы! — мог все, что и Иешуа образца двадцать седьмого года по Рождеству Христову. Другое дело, что и у любимых Петром и другом Нгамбой автомобилей любая новая модель превосходит старую. Модель «Мессия-2160» отличалась от модели «Мастер-три-27», как, например, «Мерседес» образца сего года от его прародителя из начала двадцатого века. А Умник не спит. И уж если продолжать автоаналогии, то почему бы Анну Ветемаа не сравнить с каким-нибудь концепт-каром?..

Одно утешение: концепт-кары обычно стоят на стендах в автосалонах, а не ездят по трассам.

Второе утешение: Анна не представляет, на что способна ее матрица, а значит, и она сама, Мастер-пятнадцать.

Третье утешение: Умник с Дэнисом тоже только предполагают, а не знают…

Да, и четвертое — уже не утешение, а огорчение, значит, опять — первое, счет пошел по новой: Иешуа каким-то образом узнал о своей матрице. Это очень скверно, последствия тут еще более непредсказуемы, чем в случае с самой матрицей. Но об этом — потом, позже, сейчас — не время. Сейчас стоит вспомнить, что ни один из Мастеров, включая первого, никогда не имел дела с человеком, в мозг которого подсажена психо-матрица, ни один не ведает, что это за зверь, и уверенность в «умноженной силе» четырнадцати великих была для Петра достаточно сомнительной. Если давать оценку шансам, то корректным будет их изначально уравнять. А там — как Бог решит, все же — Бог, везде — Бог…

А на веселую наглость Анны следовало достойно ответить, что и сделал Уве по старшинству (в Кодексе: «Когда говорит Мастер-один, остальные Мастера молчат», параграф один, пункт девять).

— Анна, — он обратился к ней по имени, а не по статусу, значит, церемония еще не началась, — если вы считаете себя Мастером, то не стоит ерничать и тем более вести себя, извините, по-хамски. Вы присягали на Кодексе добровольно, никто вас к тому не понуждал. Параграф девятнадцать гласит: «Если Мастер отказывается принять Кодекс, он продолжает исполнять свои профессиональные обязанности, но остальные Мастера снимают свою ответственность перед ним в любых форс-мажорных обстоятельствах, включая обстоятельства, грозящие отказавшемуся смертью». Иными словами, вы могли оставаться Мастером — по должности, но не имели права рассчитывать на помощь остальных. Но вы присягнули, и пути назад нет. Что ж, вы вправе считать ситуацию кукольной, а нас — большими и глупыми детишками, но мы — большие и глупые — приняли вас в свое маленькое сообщество почти три года назад, а это достаточный срок, чтобы Отнестись к случившемуся всерьез. Вы хотите бороться — ваше право. Нынешняя церемония для всех нас — впервые, и, честно говоря, я удивился бы, если бы кто-то в вашем положении безропотно принял потерю Силы…

Уве так произнес слово, что заглавная буква просто высвети-лась и засияла неземным светом. А и то верно: их сила была Силой с прописной буквы и никак иначе.

— А вдруг вы не сможете лишить меня Ее, — Анна тоже умела выделять прописные буквы, — то что дальше? Если я правильно помню. Кодекс такого случая не предусматривает. Когда вы его сочиняли, никто о матрицах понятия не имел, а я еще срывала банки в разных казино на Кот-д'Азуре и ни фига не знала о своей нынешней горемычной судьбе…

Уве оглядел коллег. В данной — нештатной! — ситуации вопрос был правомерен. Следовало бы, по мнению Петра, отложить церемонию и выполнить предписания параграфа двадцать первого: «В случае, не предусмотренном данным Кодексом, возможное решение обсуждается цехом Мастеров в полном составе и считается принятым, если за него проголосовало квалифицированное большинство, после чего оно вносится отдельным параграфом в Кодекс для дальнейших действий по прецеденту».

Ну не справились они с дамой — что делать? Простить ввиду собственной немощи? Тогда надо распускать цех, к чертовой матери, всем Мастерам спешно стричься в монахи, каяться и, к слову, оседать в стране Храм на постоянное жительство. Понятно, что это — исключено. Не справиться с дамой невозможно. Стало быть, надо справляться и не тянуть резину попусту.

— Простите, Уве, — позволил себе Петр нарушить параграф один, пункт девять Кодекса и встрять в беседу, — но обсуждаемая тема представляется мне строго теоретической, а всякая теория должна поверяться экспериментом. Короче, сказали «а», так незачем его тянуть на все лады. Поехали, Мастер-один. Нас пугают, а нам не страшно.

…Были случаи в бросках, когда ситуация требовала совместной работы нескольких Мастеров. Максимум — пятерых: Америка, война Севера и Юга, например. Сам Петр там не был, но подробности знал, поскольку операция считалась в Службе хрестоматийной и даже получила codename «Дядя Том». Кодовые имена имели только любимые руководством Службы операции, остальные шли под порядковыми номерами. Так вот, успех «Дяди Тома» как раз обеспечила совместная сила пятерки. Термин «умноженная сила» не означал простое умножение на число участников: мол, раз их пятеро, то и сила впятеро большая. Тут зависимость была куда сложнее, она учитывала все: и число участников, и их личные возможности, и их опыт et cetera. Четырнадцать, как уже сообщалось, не собирались ни разу. Понадобилось придумать Второе Пришествие Христа, потерять толпу Мастеров в глубинах Времени, вернуть их обратно, а до того — выстроить в Африке специальную страну, чтобы, в итоге, испытать мощность всей земной паранормальности, ибо она вся и была мощностью этих четырнадцати. И одной тоже — плюс, и одной…

Одна ждала. Она поняла, что тянуть кота за хвост одинаково бессмысленно и для нападающих, и для защищающейся. Она знала свою силу и верила в нее. А они не знали своей — «умноженной». Но могли себе представить, какова она может быть!..

— Начали, — только и сказал Онтонен.

Видимо, каждый представил себе процесс… чего?.. да все-таки убийства, убийства одной личности и явления совсем другой!.. каждый из них представлял себе это по-своему. И каждый начал по-своему.

Петр почему-то представил себе земной шарик, будто бы увиденный из близкого космоса, увиденный подробно и четко: вот две Америки, сцепившись Панамой, плывут в океанах Тихом и Атлантическом. Вот могучая Евразия с Африкой рядом. Вот совсем отдельная Австралия и пятнышко Новой Гвинеи поодаль. Вот белая шапочка Антарктиды, малость уменьшившаяся, подтаявшая за минувшие двести лет. И легкая дымка облаков, чуть подернув-щая картинку, словно на всей Земле нынче — солнечная погода…

И злой Петр, мрачный терминатор, мысленным усилием начал стирать с лица Земли — буквально! — сначала Южную Америку, начиная с Огненной Земли, с мыса Горн, вверх, вверх, сквозь горные ущелья Чили, сквозь джунгли Бразилии, по невидным с этакой высоты кокаиновым плантациям Колумбии, на время уничтоженным Мессией… И по Северной Америке, по Штатам, по Канаде — от Техаса до холодного Ньюфаундленда… И прыгающая кошка Скандинавского полуострова сама исчезла и Британские острова схарчила, и поползли прочь с шарика европейские страны, и вот уже Азия скукожилась и стекла в пустоту космоса…

И вдруг вышла остановка: Конго! Здесь — мы! Здесь — Храм!

Чертово ассоциативное мышление!

Мгновенно сосредоточиться, убрать боль, родившуюся где-то в затылке, и нет Конго, нет Африки, и по Австралии — ластиком, стиралкой, и снега Антарктиды — в печь, в костер…

И медленно-медленно наплывал на девственно синий шар без единого материкового пятна сине-серый слой тяжелых и липких грозовых облаков, скрывал этот шарик с глаз долой, как будто накинул на него кто-то грязную тряпку и поставил точку: девственно пуста Земля.

Хотел открыть глаза — не смог. Боль вернулась в затылок, разрывая не мозг даже — черепную коробку, и пришлось собрать остатки сил, чтобы сначала зацепить эту боль, поймать ее, потом сжимать, сжимать до размеров зернышка… На то, чтобы выкинуть зернышко прочь, сил не хватило, да оно и не мешало особенно, поэтому забыл о боли, расклеил веки, огляделся.

Ах, это милое умножение сил! Славно сплющило оно великих и ужасных! Вот, кстати, неизвестный ранее побочный эффект: умноженная сила несет в себе нехилую отдачу. Как при стрельбе: попал вроде в мишень, а больно плечу. И зависимость, похоже, прямо пропорциональная: сильнее оружие — мощнее отдача. Все Мастера приходили в себя по-разному. Кто-то постанывал, всхлипывал, возвращаясь в реальность, кто-то пока находился как бы в отключке, кто-то просто спал — Карл двенадцатый, например, — и откровенно храпел, а Вик Сендерс, Сережа Липман и Род Фо-герти вообще никуда не отлучались из реальности: сидели как огурчики и смотрели на Анну.

А Анна мирно спала. Улыбалась чему-то во сне, и одинокая слезинка, выпавшая из уголка глаза и покатившаяся по щеке, намекала, что сон женщины легок и не обременен болью или кошмарами. Сладко ей спать в кресле Мессии.

И одна мысль во всех — проснувшихся, очнувшихся, пришедших в себя! головах: получилось?

А кто его знает — получилось или нет! Вот проснется — поглядим, подумал Петр, уже и зернышко боли потерявший невесть где, уже ясно и четко мыслящий, будто не было тридцати двух минут — это он на часах посмотрел и отметил, мозговой атаки. Вот проснется — спросим, сварьировал он собственную нехитрую мыслишку, и услышал другую — со стороны:

«Все получилось, Кифа. Пусть спит пока. Я дал ей спокойный сон».

Не было Иешуа в кабинете! Но он был в нем, и ничего из происшедшего за эти тридцать две бесконечно долгие минуты не обошлось без его участия. Это и ежику теперь понятно — не то что Петру.

«Нас слышат?» — спросил Петр.

«Зачем? Твои коллеги действительно устали, работа была тяжелой, как оказалось, только ты легко ее перенес — так это ж ты…»

«А Вик, Сережа и Род? Они — вон какие-молодцы…»

«Внешне — да. А ментально они сейчас — как дети… Мастер-один Онтонен умный и опытный профи, но он сочинил в своем Кодексе неподъемную для человеческого мозга задачу. Даже если это не просто человек, а сверхчеловек паранорм. Ну два паранорма вместе, ну пять — ив таком случае без отдачи, как ты верно подумал, не обойтись. Но четырнадцать — это такой мощный консолидированный удар по каждому организму! Я и сам чувствую себя сквер-новато…»

«А что с Мари… то есть с Анной?»

«Она больше не паранорм».

«Это — мы сами? Или все же — ты?»

«Это — мы вместе, скажем так. Но без меня, Кифа, вам бы матрицу не сломать. Была нужна не просто хирургическая операция и уж тем более не силовая атака. Понадобилась тончайшая работа нейрохирурга, который должен убрать из мозга посторонний предмет, проросший в мозг миллионом связей-импульсов. Надо было погасить импульсы и при этом — главное! — не повредить мозг… Я бы, если честно, изъял из Кодекса параграф про наказание несущему вред.

Или изменил бы-в соответствии с реалиями. А в такой редакции, как говорят чиновники, он вам — практикам — не по силам. Да и вряд ли он пригоден теперь…»

«Объясни это Уве и всем Мастерам. Ты же как-то сумел объяснить им, что Мастер-пятнадцать нарушает этот треклятый параграф».

«Не так прямо, Кифа, не так в лоб. Там все было посложнее: твои коллеги люди трудные и многомудрые… Да и не все ли мне равно, останется это правило в вашем Кодексе или нет? Ваши игры — это ваши игры…»

«Уже не мои».

«Ты себя исключил из цеха Мастеров?»

«Ты меня исключил из него. Жизнь исключила. Судьба… Да и что сейчас за цех? Игра в солдатики, с которой не могут расстаться так и не повзрослевшие мальчики-вундеркинды?.. Им придется повзрослеть, потому что нет Службы — нет и цеха. Каждому предстоит начать жизнь с чистого листа и, как у нас, Мастеров, принято — в одиночку…»

«Я уже говорил тебе, что ты склонен к скверному высокому стилю?.. Говорил. Повторяю… А что до Мастеров, так многие уже повзрослели и стали куда более самостоятельными. Жизнь учит. Неужто ты не замечаешь?.. Сегодняшняя церемония дань корпоративной дружбе, во-первых, а во-вторых — своего рода уважение ко мне как к переговорщику. И только. Скажем проще: я их у говорил…»

«Зачем тебе это было нужно?»

«Я завершаю партию, которую опять сам начал и которая мне опять не нравится. Но завершить я ее хочу достойно».

«Это не шахматы, Иешуа, а мы — не пешки».

«Не обижайся. Просто мне нравится скверный высокий стиль, чего скрывать… Если вернуться к суровой прозе, то и вы — не пешки, и я — не король. А партия… Ну, считай — не партия. Операция. Проект. Отрезок жизни. В любом случае, Кифа, жизнь не только учит, но и продолжается. Этот эпизод в ней завершен, урок выучен худо-бедно, переходим к следующему…»

«А что будет с Анной? То есть с Мари…»

«Все будет хорошо, Кифа. Она сейчас проснется счастливой. А то, что обыкновенной — да в самом деле, обыкновенность человека куда приятнее любой необыкновенности. Особенно — паранормальности».

«Раньше ты говорил иное. Помнишь: „Я могу все“ и „Я исполню все!“»

«Я и сейчас не отказываюсь от своих слов. Просто прежде он рождали во мне радость и гордость, а сегодня я все больше и чаше осознаю их как новый крест. Очень тяжелый, Кифа. Куда тямселр того — иершалаимского…»

«Но ты по-прежнему считаешь, что можешь все и исполнишь все?»

«Уже не уверен… Могу все?.. Да, я могу сделать все, что в силах представить себе. А что не в силах?.. Что просто-напросто не приходит в мою голову?.. Как было раньше? От меня требовали конкретного чуда: вылечить, оживить, пройти по воде, поднять неподъемное и разрушить неразрушимое. Или вызвать дождь на поля, или привести рыбу в сети… Долго перечислять! А если меня, долгожданного чудотворца, попросят: сделай всех людей умными? Что я смогу? Я считаю умным такого, ты — другого, кто-то пятый, десятый, сотый — все по-разному представляют себе ум… А совесть?.. А любовь — к одному человеку или ко всему человечеству?.. Сколько людей — столько мнений, столько представлении об уме, любви, совести… Или вспомню свой печальный балканский опыт. Могу ли я остановить войны? Не могу, не могу, нет! Больше и пробовать не стану!.. Короче, я в силах сотворить любое материальное чудо — раз я в силах переделать одного конкретного человека или нескольких — тоже конкретных, пусть тысячу, две тысячи, но — только по своему представлению, а оно не универсально. Помнишь книгу Брейшит: по образу и подобию создал Бог людей: Выбрал некий образ и создал людей подобными ему. Но Он — создатель всего, а я лишь крохотный и слабый подражатель, пусть даже избранный им, хотя я знаю сегодня, что это — еще одна моя нереальная фантазия. Ну да ладно… Мой образ — это всего лишь мой образ. Он не универсален. Я-не Бог. Я могу сделать так, чтобы все президенты всех стран собрались в ООН и разом подписали соглашение о прекращении всех войн — от малых до великих, но я не могу отвечать за какого-нибудь генерала или маршала в одной из этих стран, который сам начнет войну — наплевав на своего президента и его подпись под соглашением, — начнет сначала малую, но где гарантия, что она не превратится в большую!.. Да я и не хочу быть вселенским пожарным, который стоит на башне и смотрит: где горит, потому что не смогу погасить все пожары, одновременно вспыхнувшие на планете. Яне хочу быть „скорой помощью“, потому что не успею ко всем умирающим сразу, а уж тем более — ко всем больным. Я не хочу быть мировым утешителем сердец, потому что невозможно утешить всех: горе — постоянно и непрерывно, оно не устает приходить к каждому раз за разом. Да и витать горем?.. Как говорят твои соотечественники: у когожидкие, а у кого-то жемчуг мелкий. Я не имею универсального оеиепта, как помочь всем, спасти всех, утешить сирых и утишить иобных. И слава богу, что такого рецепта нет! Слава богу, что люди — разные… Вот тебе ответ на твой вопрос: могу ли все?.. А исполню ли все?.. Давным-давно, еще в Иудее, ты сказал мне: „Иешуа, ты исполнишь все, что захочешь“. Сам не ведая в тот момент, ты дал точное и четкое определение моих возможностей. Я не знаю, что хотеть, мои „хотелки“ на этой земле исчерпаны… Но, Кифа, я исполню все, что задумал, однако мысль моя далеко ушла от тай, что начала страну Храм. Не обессудь…»

«Ты хочешь снова уйти из настоящего?»

«Я думаю, Кифа. Как надумаю — скажу».

«Повторяешься, Иешуа. То же самое ты ответил мне в Иершалаиме, те же слова…»

«Каков вопрос, Кифа, таков ответ».

«А что будет с нами?»

«Еще раз прошу: не спеши задавать вопросы. Отпусти мне время, я сейчас пытаюсь собрать самого себя…»

«А что Анна?..»

«А что Анна? Она жива и счастлива..»

«Ты ее простил?»

«Я опять о старом… В последние дни перед моим уходом сюда я собрал вас, учеников моих, на Елеонской горе и дал вам две заповеди — сверх десяти. Помнишь?.. Одна: надо верить. Вторая: надо уметь прощать… Мари — орудие, Кифа. Орудие в злых руках. Разве можно сердиться на… на что?.. тебе лучше знать… на автомат Калашникова, например? Он — машина, устройство. Враг — тот, кто жмет на спус-ковдй крючок».

«А теперь, выходит, ты ее разрядил… Автомат Калашникова без патронов и с просверленным дулом. Употребляется вместо подпорки, игрушки, наглядного пособия — на что фантазии хватит… А что поделать с врагом, у которого ты с нашей хилой помощью отнял автомат?»

«Дойдем и до врага. А пока — смотри: она просыпается…»

Анна просыпалась. Она просыпалась, как просыпаются дети или хорошенькие женщины, чувствующие, что кто-то рядом смотрит на них — всплывающих из сна. Потому что это красиво. Потому что это всегда удивительно. Потому что это никогда не повто ряется, но каждый раз — по-иному.

И Мастера, обретшие боевую форму и достойный вид после праведной баталии умов, смотрели, как она просыпается. И Петр готов был поставить свое очередное яйцо против очередной латынинской банки пива, что общим — общим! — чувством всех судей было одно: жалость к хорошенькой женщине. И еще — стыд за то что они сделали. Хотя что спорить: хорошенькая до сих пор была еще той сукой! Автоматом Калашникова с полным боекомплектом. А теперь — если судить по прямо-таки блаженному состоянию Иешуа — превратилась в этакий одуванчик. Не исключено Божий. Честно говоря, Петр не очень понимал Иешуа. Надо верить, надо прощать… Так поверь и прости! А тот вел себя в полном соответствии с высказыванием нелюбимого им Апостола Павла:

«Без пролития крови не бывает прощения». Пролил кровь — простил побежденного. Все-таки сначала — пролить кровь и только после — поверить…

А Петр был прост, как тот самый автомат Калашникова: враг — он и в Африке враг. Буквально. Петр, как выше не раз говорено, любил автомобили и терпеть не мог автоматическое оружие. Если и терпел, то по службе.

Но Мастера-то, Мастера!.. Они — даже стыдясь свершенного — считают оное своим собственным успехом. Или все же поражением?..

А Анна проснулась, открыла глаза, чему-то засмеялась — как и час назад, но только легко и радостно, — и сказала:

— Мне кажется, я так долго спала…

Сказка про Белоснежку и семерых гномов. Вот только гномы несколько расплодились: четырнадцать их плюс прекрасный принц с еврейским именем Иешуа.

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 11

КОНГО. КИНШАСА; ФРАНЦИЯ. ЛЕ-ТУКЕ-ПАРИ-ПЛЯЖ, 2160 год от Р.Х., месяц май

Неделя прошла с того дня, когда четырнадцать Мастеров собрались в стране Храм, чтобы приговорить к высшей мере наказания пятнадцатого — Анну Ветемаа, известную в этой стране под библейским именем Мари. И приговорили. И наказали. Высшая мера, означенная в Кодексе Мастеров, сполна отмерена: паранорм перестал быть паранормом, а превратился в обыкновенного человека, вернее — в обыкновенную женщину, хорошенькую, умненькую, весьма эрудированную, с чувством юмора, ничего не ведающую о своих исчезнувших особенностях, зато преотлично помнящую все, что происходило с ней, с Иешуа, с остальными учениками Мессии за минувший год с лишним. Убитая психо-матрица унесла с собой в бездонное Никуда все, что с ней было связано, именно с ней и только с ней. Нет, Анна помнила, конечно, и о том, как ее отыскали люди Службы, и первую встречу с Дэнисом помнила, и работу в лабораториях под началом Умника, и свою малопонятную ей самой засекреченность в Довильском центре — вплоть до запрещения встречаться с кем-либо из Мастеров. Хотя она знала, что носит звание Мастер-пятнадцать. Хотя она знала, чем занимаются Мастера в Службе. Но понятия не имела, как сочетается ее звание — Мастер («не совсем Мастер», по словам Иешуа) — с ее способностями. Тот, кто внутри всегда жил в ней и всегда помогал находить выход из разных частенько неприятных! — ситуаций, позволял их предчувствовать. Но — не более. Анна понимала, что до настоящих дел настоящих Масте-Р°в, до их непредставимого здравому уму мастерства — если позво-яить себе невинную тавтологию: мастерства Мастеров, — ей добраться не дано никогда. Но и Умник и Дэнис постоянно намекали на некую особую миссию, к которой ее готовили, а в итоге оказалось, что никакой миссии не вышло, а вышло так, что она как-то случайно попала на футбольный матч в Париже, впервые увидела и услышала Учителя и стала его самой первой и самой верной ученицей. Забыв естественно, о Дэнисе, уволившись из Службы, простившись с ее теперь-то бессмысленными! — запретами.

Так Анна знала сегодня свою позднейшую историю.

Из нее напрочь выпали прежде имевшие место знания о матрице, о возможностях, которыми она наделила Анну, о той «некой особой миссии», порученной все же Дэнисом, и Анной осуществлявшейся — быть рядом с Мессией, смотреть, слушать, понимать предсказывать и предчувствовать, самой вести его, если удастся, а коль не удастся, то, по крайней мере, не отставать ни на шаг, идти вровень. И доносить обо всем в Службу регулярно — это уж и ежику ясно.

Не сохранилось у Анны памяти о своей паранормальности и о палаческом методе ее извлечения, а жила лишь память о прекрасном и счастливом времени рядом с Учителем и друзьями, а также надежда на то, что времени этому длиться и длиться. А Дэнис — враг, волчара злой и коварный, о том знает всякий приближенный к Учителю. Хорошо, что она с ним рассталась…

И тот, кто внутри, по-прежнему был жив-здоров, умел дарить предчувствие и, грешным делом, не раз напоминал Анне о ее частых финансовых победах за игровыми столами казино Европы. Соблазнял, значит.

Но все Мастера — будь их хоть трижды по четырнадцать! — не смогли бы, если б не помощь Иешуа, убить матрицу так, чтобы не только не повредить мозг, но и не оставить ему ненужной памяти. По мнению Иешуа — ненужной. Ибо помнить о былой силе, пусть даже злой, и знать, что она всего лишь — былая, такое вынести не каждому. Чтоб не сказать: никому не вынести. Но вот вам мольба к Господу, выплеснутая в псалме: «Грехов юности моей и преступлений моих не вспоминай…» Разве не о ней подумал Иешуа, когда помогал Мастерам вернуть Анну в «доматричное» состояние и одновременно — это уж точно сам! — снимал с нее груз прожитых грехов и преступлений? Конечно, о ней, о мольбе той, подумал, ибо грехи Анны и ее преступления против Мессии и его страны Храм были весьма велики и заметны всякому. Поболе, чем у каких-нибудь боевиков, со стрельбой прорывавших охранный периметр, или даже у тех, кто Нгамбу похитил и состарил. Однако простил ей грехи Мессия…

А почему так — Петр догадывался: потому что Иешуа сам узнал о своей матрице. Сам! И хак он узнал о ней, тоже ясно было Петру: Анна все объяснила. Не сама, нет, на такой грех даже она, прошлая, не рискнула бы! Да и раскрыть себя — это сумасшествие для разведчика… Но когда Иешуа заподозрил ее, то, полагал Петр, сумел подслушать, сумел пробить блок, что не получалось у Петра. Полагал так Петр, не постеснялся спросить, но Иешуа не захотел подтвердить догадку друга.

Сказал сердито:

— Не спрашивай меня ни о чем, понял? Была Мари — стала Анна. Для всех. Другой человек. Хороший. Хотя для меня она по-прежнему — Мари…

— Мари тоже сначала хорошей была, — не преминул ввинтить Петр.

— И с этим не спорю, — лаконично ответил Иешуа и ушел.

Помнится, разговор происходил в том же кабинете, где и суд Мастеров. Не нравился Иешуа кабинет. И прежде не любил там подолгу бывать, а после суда и вовсе на минутку забегал: что-нибудь нужное прихватить.

Тогда он как раз взял походную легкую сумку, а утром следующего дня улетел из страны, оставив Петру странную записку: «Попробуй не искать меня. Я должен повидать мир, но так, чтобы мир не видел меня. Через неделю отправь Анну в Вену. Я позову тебя, когда пойму…»

Что поймет? Куда позовет? Как собирается путешествовать, чтобы мир его не заметил? Невидимкой, что ли?.. И зачем ему Анна? И, наконец, самое главное: почему Петр не увидел, не услышал, не ощутил никакой реакции — ну, хотя бы обиды или простенького расстройства нервов! — на обнаружение самого страшного, если честно, и всегда наиболее тщательно скрываемого Пет-ром секрета, который именовался психо-матрицей? Той самой, что превратила сына плотника в Мессию. Ведь не подумал же Иешуа, в самом деле, что Петра не посвятили в ее существование…

Вот так вся жизнь: одни вопросы, ответов — ноль целых хрен Десятых…

Но ровно через неделю тем не менее люди Петра отвезли Анну етемаа в международный аэропорт имени, естественно, Нгамбы Усадили в салон первого класса «боинга», совершающего рейс по арщруту Киншаса-Вена. Путешествовала Анна по старым документам Мари, поскольку еще более старые — на ее истинно имя остались в архивах Службы Времени, а выправлять новые никому в голову не пришло. В том числе и Анне. Как-то легко она приняла к сведению тот факт, что в течение полутора лет существовала под чужим именем. А с другой стороны — чему удивляться? В стране Храм с некоторых пор на любой чих изнутри или со стороны будь то непреодолимое стихийное бедствие в виде пожара либо тяжкий социальный напряг в виде бунта — все сразу указывали одну причину: Дэнис. Так почему Анна стала Мари? Ясный пень: Дэнис. Тем более что она его отлично знала — сначала как начальника, а потом как вражину недобитую…

Итак, улетела Анна-Мари и-с концами. И где они с Иешуа «смотрели мир», Петр не ведал.

А жизнь, между прочим, потихоньку входила в привычную колею. Население страны Храм практически за пару-тройку недель восстановилось полностью. Вернулись многие из тех, кто бежал, поддавшись неведомо чьему зову или приказу, вернулись пристыженные, объясняли: сами не знаем, почему уехали; словно толкнул кто… Иоанн принимал и прощал всех, да и не за что было их осуждать: опять во всем виноват Дэнис. Восстанавливались здания, строились новые — как и планировалось, страна (или, по гамбургскому счету, все-таки город…) росла. Петр пару раз съездил к Нгамбе, изрядно попил с ним вина, именуемого элитным, получил ценные бумаги, дающие право на очередной землеотвод. Нгамба вполне свыкся с новой ролью — патриарха-президента славной Республики Конго. Он не скрыл от журналистов причин своего внезапного постарения, к месту напомнил прессе о чуде Иешуа в Нью-Йорке, которое зримо доказало любознательной части человечества факт существования параллельных миров. Журналисты не шибко-то и поверили в оный факт, как не шибко верили в тот, что открылся всем в Нью-Йорке, но и там и тут приняли восторженно: еще бы, ведь и там и тут рядом обнаруживался новоявленный Мессия, любимый двумя пятыми населения Земли Иисус Христос, Сын Божий, Царь Иудейский, наконец-то решившийся на Второе Пришествие (все слова с прописной буквы).

Короче, на некоторое время Нгамба стал в прессе даже более популярным, чем сам Иешуа.

Хотя популярность самого Иешуа — действительно великая среди верующих носила для медиа все-таки малость скандальный характер — на уровне постоянно тлеющей сенсации. Иногда тлела на первых полосах газет и в телевизионном prime-time, порой — перебиралась на другие страницы и в другое, менее раскупаемое время на телесети, но немеркнущий свет ее найти были юно всегда при желании. Для журналистов Мессия был чем-то вроде любимого наркотика: мол, понятно, что зримой пользы наблюдается (ни тебе перманентных революций, ни тебе космических катастроф, ни тебе экологических либо иных, но обязательно масштабных чудес), но и отказаться невозможно: публика оя любит и ждет о нем каждодневных новостей.

Иешуа понимал суть отношения к нему прессы. Петр знал, оно, отношение, обижало его, хотя вслух он всегда повторял эимое — так он сам ехидно подчеркивал! — из соборного по-ния Петра (почему и подчеркивал…): «Всякая слава человеческая — как цвет на траве, засохла трава, и цвет ее опал». И добавил: «А мне до засыхания — еще жить и жить». Петр стерпелся с ехидством. Он прекрасно знал, что неведомый автор «послания Петра» просто-напросто перефразировал слова ветхозаветного пророка Исайи, лишь заменив «красоту» на «славу». Писал бы сам Петр, он бы до такого вульгарного плагиата не опустился…

Но, прощая в общем-то собак-журналистов (вот вам правда о них: «когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи» — это уже цитата из Иоанна, тоже никогда не писавшего оную…), Иешуа — точно знал Петр! болезненно переживал равнодушное молчание иерархов главных христианских конфессий и глав государств. А ведь как последние рукоплескали Мессии на той памятной Ассамблее ООН, когда он попросил у них землю и получил ее! И что же? Из рукоплескавших с Мессией остался лишь Нгамба, да и то пострадавший физически и морально из-за своей Щедрости. Правда, пострадавший, но не осудивший… А остальные отхлопали и забыли — как не было на Земле Второго Пришествия. А и впрямь не было. Сказки это. Радость романтиков от слепой веры. А серьезные люди делают серьезные дела, им не до романтики, а значит — не до какого-то одержимого, мечтающего постро-ить в прагматичном и сверхскоростном мире двадцать второго века от Р.Х. некое спокойно-рутинное «царство Божье». На фига? Богу, как известно, Богово, а людям…

Люди, повторим, верили во Второе Пришествие. Люди во всех транах по-прежнему, как и две тысячи лет назад, пели «Осанну» (увы, именно «Осаину», а не «Хошина» — «Спаси нас» — что имело место в действительности…) вернувшемуся в мир живых Meссии, верили в его миссию, да простится невольный каламбур мечтали хоть раз, хоть одним глазком увидеть страну Храм. Уды на визит в нее большинство просто не имело средств, путь в центв Африки не близок отовсюду, а все-таки тех, кто хотел навсегда переехать в Конго — под сень Храма Веры — было не так уж много. Это-то понятно Не всякий рискнет бросить дом, худо-бедно налаженный быт, какое-никакое, а свое дело, а уж тем более семью, и переселиться — пусть даже вместе с семьей! — в блаженную, желанную, взлелеянную в мечтах, но все же чужую страну с названьем кратким «Храм». Африка есть Африка. На дворе — вторая половина двадцать второго века, но «черный континент», как он стандартно именовался «лжецами и отцами лжи», отпугивал жителей остальных четырех жилых континентов своими — огопь термин журналистов и политологов — «экономическими и социальными язвами». Говоря попросту — нищетой отпугивал. Болезнями. Голодухой… Мир в знаниях своих шагнул далеко вперед, но оставил большинство тех, кто его населяет, в дне даже не вчерашнем, а позапозавчерашнем. Впрочем, такое было во все времена: достижения цивилизации давались не всем, а самозамораживающиеся банки с кока-колой или даже ти-ви стенды на улицах городов вряд ли сильно улучшили быт малоимущих…

Впрочем, страна Храм все равно не испытывала недостатка от туристов и новых поселенцев, иначе зачем строители не уходили с ее все расширяющейся территории, а Петр регулярно пил вино с Нгамбой, выуживая из него очередное «право на землю»…

Люди приезжали и уезжали, люди оставались и пускали кор ни, люди растили детей — школы в стране были отличные? — и рожали новых, люди женились, разводились, умирали — все как везде. И никакой демонический Дзнис не мог порушить построенное уже и строящееся постоянно. Это было ясно и рваному попугаю, как любил говаривать все тот же народный фольклорист Латынин. Петру было обидно лишь, что в последние месяцы — и особенно после открытых атак на страну Храм — Иешуа заметно отошел от любимого своего учительства. Или, если хотите, проповедничества. Ненавязчиво перепоручил свои обязанности Иоанну, отцам Педро и Никодиму, а у него за эти годы и другие ученики-учителя возникли: несмотря на вызывающее молчание церковных начальников, их всяких рангов подчиненные, уставшие от лжи и корысти Церкви, тянулись к Мессии. Так что было кому вести в Кольшом Храме постоянные и практически всегда — кто бы ни вел нестандартные по мысли, увлекательные проповеди. Или — точнее — лекции. О жизни, а значит — обо всем.

А люди-то хотели слышать Мессию. Иначе — зачем тогда Второе Пришествие? Чтобы он, Мессия, пришедший вторично, по миру праздно путешествовал? Инкогнито и с барышней?..

Нет, не нравилось это Петру, совсем не нравилось.

Но повседневная деловая карусель уматывала, как и прежде, как всегда, и не давала лишнего времени для праздных размышлений. И беспокоило то, что настырный Дэнис непонятно почему притих, затаился, жить не мешал. Потерял «засланного казачка»?.. А знал ли он вообще, что его любимый и основной «казачок» потерялся?..

И тут в карман пришел междугородный звоночек — из далекого городка Лё-Туке-Пари-Пляж, с родины Мастера-пятнадцать Анны Ветемаа. Звонил, как ни удивительно, путешествующий инкогнито.

— Чем занят? — бессмысленно поинтересовался инкогнито после взаимных приветствий.

— С тобой говорю, — с большевистской прямотой не стая скрывать Петр.

— Это хорошо, — похвалил его Иешуа. Вадиме, за прямоту. — Ты вот что… Ты мне нужен здесь.

— Зачем? — лаконично удивился Петр.

— Не по телефону, — лаконично же не объяснил ничего Иешуа.

— Когда? — выдержал взятый стиль Петр.

— Лучше сегодня, — тоже не ушел от стиля Иешуа и отключился, можно сказать, «по-английски», то есть не попрощавшись.

На дворе вставало раскаленное экваториальное солнышко, день начинался, длинный и наверняка забитый событиями под завязку; Петр проинструктировал помощников, сообщил Иоанну о звонке Иешуа и своем отъезде, оставил за себя Круза и улетел первым подвернувшимся рейсом в Париж. Там взял напрокат в аэропорту звероватый «порш» и через полтора часа парковал его у дверей сравнительно нового отеля «Плаза». С Иешуа, если вспомнить их обмен репликами, о встрече не договаривались, но Петр, зная друга, полагал, что тот сам объявится именно в том месте, где будет Петр. Поэтому Петр, забросив сумку в комнату, спустился в бар, заказал себе безобидную смесь рома с колой, по сей день носящую исторически гордое имя «Кубалибре», и стал ждать. Это он умел преотлично — ждать. Как Мастеру и положено.

Но проявить умение не удалось.

И «Свободную Кубу» допить не успел, когда в холле «Плазы» возник Иешуа праздный путешественник в традиционных для себя джинсах и рубахе — нежаркий май выдался на севере Франции, — вполне уместный в этой вольной одежде даже в первоклассном отеле заштатного курортного городка, поскольку городок этот планомерно въезжал в туристический сезон. Да пусть хоть в водолазном скафандре заходит — лишь бы клиент…

Иешуа молча сел рядом с Петром, как будто и не было многодневного расставания, как будто отходил просто куда-то — на пару минут всего, спросил у мигом подошедшего бармена стакан «перье», дождался его, медленно, со вкусом выпил газированную воду, аккуратно поставил стакан на салфеточку и только после всех этих показушных церемоний соблаговолил заметить — ну точно на пару минут отходил:

— Холодно здесь.

Вот ведь привычка какая могучая, невпопад подумал Петр, никак не реагируя на метеорологическое открытие друга, можем не разговаривать, а просто мыслить так нет, шевелим губами, сотрясаем воздух…

— Странным было бы, — сказал Иешуа, тут же подслушавший мысль Петра, если б два здоровых мужика сидели рядом и молчали. Немые, что ли?..

— Почему? — не согласился Петр. — Курорт ведь. Отдыхают люди. Чего зря языком болтать?

— Несветский ты человек, Кифа, — осудил его Иешуа.

— Есть установка быть светским?

— Есть. Сегодня в девять вечера. Шато Левенкур. Это в десяти минутах езды. Спросишь консьержа — он объяснит. Форма одежды — смокинг. Да… — Порылся в кармане джинсов, вытащил изрядно помятый конверт. — Тут приглашение.

— А как же… — начал было ошеломленный краткостью информации Петр, но Иешуа уже не слушал: встал и ушел.

Вот всегда так: пришел — не поздоровался, ушел — не простился. Но на вежливость можно и наплевать, а вот любимое свойство Иешуа ничего не объяснять до самого последнего момента — раздражало. Тем более что в самый последний момент у Иешуа никогда не исключались неожиданности. В том числе и малоприятные.

И еще: где Анна, то есть Мари? У родителей?.. Родители ее ждут, по-видимому, здесь, в Туке…

Оборвал пустые размышления! Ну и что, если и живут здесь? Не сти же к ним идти… И, кстати, неплохо было бы заранее узнать, кому принадлежит названный замок. Иными словами: к кому с визитом следует являться в смокинге «black tie». Вытащил из конверта не менее смятый листок дорогой бумаги, развернул. На листке значилось: «Барон и баронесса Левенкур имеют честь пригласить Вас на прием». Ну и потом — про время начала приема, про «черный галстук». А по поводу чего прием — ни слова. Прием и прием. Гостепреимные они здесь, бароны… Совсем нечего делать местным наследникам былой славы Франции!.. Хотя вышеназванному рваному утаю понятно, что тут круто замешан друг Иешуа.

Допил «Кубу», подписал счет и отправился в номер. До девяти аалось навалом времени, стоило отоспаться, поскольку неиз-гно было — чем заполнится грядущая ночь. Так и сделал. Лишь предварительно заказал консьержу смокинг…

Замок, как позже объяснил тот же консьерж, действительно принадлежал наследникам древнего рода баронов Левенкур, но много лет сдавался внаем всякому пожелавшему пожить на курорте не в отеле, а в баронских покоях. Кто снял замок нынче, консьерж не знал. Хотя, конечно, на дворе — начало сезона, погодка оставляет желать лучшего — какой дурак снимет здесь замок! Так что, может, и впрямь сами Левенкуры объявились… Дорогу пока-зал на карте, смокинг добыл отличный и по размеру. Пожелал на дорожку приятного вечера.

Петр до замка добрался легко: дорога просто уперлась в итоге в высокие витые чугунные ворота, распахнутые притом, за которыми лежал приличный по размерам — ну не меньше гектара! — парк, за которым явно не ухаживали. На ухаживание деньги требуются, а у Древних баронов — если они не стали новыми богатыми французами — с денежками туго. Дом бы в целости и порядке сохранить этo тоже занятие не из дешевых, но за состояниям французских замков внимательно следят власти и штрафуют безбожно тех хозяев, кто не хочет хоть по малости вкладываться в историю страны.

Петр запарковал «порш» около замка или все-таки — так было точнее! просто большого дома в три этажа, на выложенной мраморной плиткой площадке, где стоял чей-то заляпанный грязью огромный «роллс-ройс», а рядом притулился махонький пестрый «элекг-Росмарт». И — ничего больше из автотехники, что напоминало бы о вечернем рауте. Зато поодаль, метрах в пятидесяти от площадки авто, прямо на жестком зеленом газоне паслись обыкновенные ушастые ослики, числом семнадцать — Петр прикинул, — абсолютно такие же, на которых он со товарищи время от времени, коли денеж ки позволяли, передвигался по землям древних Иудеи, Галилеи Са-марии, Идумеи, Трахонитвды… А из дома доносилась тоже древняя музыка: скрипки тянули долгий и томный менуэт.

Что за чертовщина! — подумал Петр. Кого это привезли на ископаемых музейных тварях Божьих и где отыскали их в таком товарном количестве и вполне, кстати, пристойном, ухоженном состоянии? Или они предназначены для веселых прогулок по парку — гостей бала баронов Левенкур?.. И все-таки, все-таки: при чем тут Иешуа? Впрочем, последний вопрос был явно риторическим…

Петр пошел к парадным дверям замка, постоянно оборачиваясь назад. Он не Анна, того, кто внутри, у него не имелось — ни внутри, ни снаружи, но ощущение чего-то странного, может быть даже опасного, было словно рассеяно в воздухе, и Петр инстинктивно пытался поймать источник этого ощущения. Дом? Музыка? Ослики?.. Нет, не получалось, не находилось, и Петр решительно потянул тяжелую дубовую дверь за медное кольцо, вставленное в нос позеленевшему, давно не чищенному зверю, и очутился в просторном холле, из которого наверх, на второй этаж вела широкая мраморная лестница, когда-то богатая и нарядная, а сейчас, увы, потрескавшаяся, истертая за века тысячами, если не миллионами подошв вон, даже вмятины от них в мраморе образовались. Плохо, плохо с денежками у Левенкуров, не ошибся Петр…

А на самом верху лестницы возникло существо мужеского пола в красном камзоле до колен, белых чулках, в золотых туфлях на высоких и широких каблуках и с золотыми же буклями на голове, возникло, стукнуло черным жезлом об пол и провозгласило профундо:

— Его Высокоумелость Мастер-три!

И менуэт сменился тушем.

Обалдевший от непонятного идиотизма произнесенного титула, Петр поднялся по ступеням, перешагивая сразу через две, и мигом оказался у входа в зал, который занимал, по-видимому, почти всю площадь второго этажа. В зале имели место колонны из того же ископаемого мрамора, что и ступени, стены с лепниной У потолка в виде венков и корзин с фруктами, а также хрустальны люстры, легко звенящие от каждого шага по тоже вытертому, местами потрескавшемуся, но все же тщательно натертому и оттого сверкающему паркету.

Туш закончился, раздались аплодисменты.

Хлопали присутствующие в зале мужчины, четырнадцать персон. Все в смокингах, как и было ведено. Одного Петр увидел разу, просто мозг автоматически вычленил его из черно-белой толпы, поскольку Петр подсознательно искал его. Иешуа. Тоже, повторим, в смокинге и галстуке-бабочке, непривычных на нем донельзя: этакий маэстро на гастролях, оставивший в соседней комнате скрипку Страдивари или рояль Беккера — уж на чем этот длинноволосый и бородатый интеллектуал пробавлялся концертами в провинциальной Франции.

Иешуа подмигнул Петру: мол, все схвачено, Кифа, за все уплачено, я ситуацию под контролем зажал мертво.

И тогда Петр, чуть успокоившись, поспешил заметить остальных тринадцать тоже, кстати, до боли родных и знакомых. Мастера это были, коллеги по странствиям во времени — тринадцать штук ровно. Вот прямо вышли из кабинета Иешуа в стране Храм, вот прямо долетели до курортного местечка на берегу пролива Па-де-Кале, вот прямо переоделись в смокинги вечерние, двести франков в сутки прокат, и явились на бал. С перерывом на… на что?.. да на перерыв с перерывом. На перерыв, во время коего они дол-хны были прибыть к месту службы, то есть в Службу и прибыть, и терпеливо ожидать приказаний Большого Босса по имени Майкл Дэиис. А они — вон как, оказывается! — на бал… Очень, однако, приятно, давно не виделись, а где же девушка наша, где хорошая, где единственная?..

И других прекрасных дам на бал не пригласили, и столов в зале не накрыли, и не сновали мышами официанты, разнося гостям ледяное шампанское «Dom Perignon» в высоком хрустале на серебряных подносах, да и музыкантов с их занудными менуэтами куда-то засунули, скрыли от глаз — быть может, в другую комнату чли в другое измерение.

Ладно было Петру ерничать про себя, прикрывая не то чтобы стыдливое недоумение, а прямо целый ворох крутых непоняток, пленных целиком театральной от чугунных ворот до тонкого сукна прокатных смокингов — ситуацией в замке славных баронов евенкур, которую Иешуа мертво зажал под контролем.

Размышление не к месту и не ко времени: коли зажал — мертво, то как ей дальше развиваться?..

— Всем привет, — глупо сказал Петр, терпеливо дослушав аплодисменты.

Но ответа ни от кого не получил. Мастера как стояли так м продолжали стоять — молча и строго, всем своим гордым видом т начал, что пришли сюда не танцы устраивать и не икру с шамлан ским метать, а делать что-то важное — вроде очередного исполнения очередного же параграфа раритетного Кодекса собственной чести.

К слову, похоже было на то, только подходящий случаю параграф не вспоминался… Какому, кстати, случаю?..

И весь этот пафос многозначительности (или многозначительность пафоса…) — вкупе с пасущимися в парке ослами, грязным «роллс-ройсом» и ливрейным мажордомом — так не вязался с унылой обветшалостью бального зала локально знаменитого шато Левенкур, где в хрустальных люстрах не хватало электрических лампочек, что Петр нагло решил нарушить церемонию: пушечно чихнул, трубно высморкался в носовой платок, извлеченный из кармана смокинга, отодвинул тяжелую оконную штору и уселся на подоконник с ногами. Только тогда заметил, что впопыхах не сменил носки: из-под черных с шелковыми лампасами штанин выглядывали серые в стрелочку — бытовые. Позор-то какой, однако…

— Ну что, коллеги, так и будем молчать? — спросил он у Мастеров ритуала. Или помер кто? Или мы здесь пьеску из средневековой жизни репетируем? Так моя роль какая? Объяснил бы кто-нибудь, пожалел дурака…

«Слезь с окна, — услышал он Иешуа, — и встань рядом со всеми. Жди, не выступай зря… Да, ты прав — это спектакль. И ты в нем — только актер. Как и мы все. А какая у тебя роль?.. Ну, допустим, пудель Артемон из сказки… Вот только носки… ох, Кифа… спросонья ты их надел, что ли?..»

Про носки Петр пропустил мимо ушей, на пуделя не обиделся — лишь отметил, что Мессия, оказывается, когда-то ухитрился найти время, обнаружить книгу или файл в каком-нибудь сайге для детей — с какого глузду он в него залез? — и прочесть старую добрую, хотя и ворованную (сейчас скажут: remake, обычное дело…) сказку про золотой ключик. Диапазон интересов у него, однако… Соскочил с подоконника, послушно встал в толпу таким же многозначительным истуканом и запасся терпением ждать. Невесть чего. Явно — не Второго Пришествия, оно-то уже состоялось. Вот только прав пришедший: мир его не заметил, вернее, не сам мир — сильные мира сего (а они-то и есть этот мир!..) сделали вид, что никакого Пришествия нет и не было. Но будет, господа, не волнуйтесь, непременно будет, Книга Книг не врет. Надо только верить и ждать…

Книга Книг, к сожалению, слишком часто выдает желаемое за действительное, а действительное — за несуществующее. Или — в лучшем случае! — за несущественное. Это логично, поскольку она — книга, литература, а значит субъективна по определению. Но сказано в ней — у пророка Иакова: «Вера без дел мертва». Дела Мессии в двадцать втором веке должны были — как им самим задумывалось — оживить ее, умиравшую. Оживили? В чем-то, как-то где-то… Чуть-чуть — самая точная оценка. Чуть-чуть — это если в масштабе всей Земли. Но сказанное «чуть-чуть» — это только начало процесса. Смертельно больной не выздоравливает в секунду. Медицинские чудеса Иешуа в древней Иудее вряд ли даже сравнимы с чудом исцеления самой Веры, которую, как много раз повторялось, добивали веками. Но ведь оно заметно и невооруженным глазом — это «чуть-чуть»! Есть сделанное, есть делаемое… Как писал библейский Иоанн-богослов, весьма чтимый теми самыми сильными мира:

«Когда не верите Мне, верьте делам моим». Но одно дело чтить написанное, другое — признать рядом живущее. Мертвые не мешают, а живые то и дело путаются под ногами, лезут во все дыры со своим непременным: «Я знаю, как надо!»… А кому нужно чужое знание, когда собственное преотлично работает и, как в свое время утверждалось, «дает стране угля»? Никому не нужно. Поэтому всезнающих лучше всего убрать подальше, а в оптимальном варианте — не замечать. Собака лает, а караван идет…

Дэнис хотел стать самым сильным в этом мире, единственным, кто «знает, как надо» и может рулить. Кроме того, он единственный в среде сильных знал, что называющий себя Иисусом Христом в действительности им и является, знал и верил делам его — спасибо Иоанну за формулу. Поэтому он и хотел заполучить себе устройство с шильдиком «Мессия», которое сам заказал и дождался исполнения и прибытия заказа в срок. Одна беда: не по адресу устройство прибыло! Вот Дэнис его и не получил. Вот и остался сильным, да не самым. Выходит, просто сильные более правы: не замечать — оно как-то спокойнее…

Одно знал Петр: Дэнис не умел и не терпел проигрывать. А значит тишина в стране Храм — это не мир, а вынужденное перемирие.

Но и другое знал Петр: лишь единожды Иешуа отступил от мысленного: когда не удалось ему разрушить Храм в Иершалаиме — той страшной ночью во время Песаха. Но отступил, верну ся, ведомый Петром, к канонической версии — и выиграл.

Зато потом, перелопатив тысячи компьютерных «страниц» гоя дущей истории христианства, решил, что личный выигрыш его стал началом проигрыша Веры.

Сказано: «Поражен дух — кто может подкрепить его?» Второе Пришествие Мессии, пресловутое «чуть-чуть» — что с ним дальше станет, куда путь ляжет?.. Видел Петр, чувствовал-задумался Иешуа…

А Дэнис?.. Что Дэнис?.. Так, камень на том пути. Камни, как помнил Петр, для Иешуа — не помеха. Если они обнаружены опознаны и поняты. Как было на дороге в Иерусалим: ба-бах — и пополам камень. Дело техники…

Однако стоять истуканами — подобно ослам в парке — надоело изрядно. Хотелось действия, коли уж объявлен театр, и желательно сразу какого-нибудь третьего, финального, от кульминации — к развязке. Чтобы потом — рюмочку, чтобы потом — по бабам… Актеры — они ж как те же ослы: им простои не на пользу идут, резвость пропадает…

И ведь как вовремя пришло раздражение! Внутренний монолог завершен и занавес взлетел птицей чайкой светлой памяти Антона Павловича с Константином Сергеевичем. Мажордом у лестницы бухнул жезлом об пол и провозгласил очередной театральный текст театральным голосом:

— Его Высокохитрость, Главный Маршал Секретных Операций, Смотритель Мертвого Времени сэр Дэнис!

Ну фарс, ну комедия дель арте, ну прямо волосы на руках от стыда дыбом встают…

А и напрасно — дыбом.

В зале — из глубин лестничного парадного пролета — возник Майкл Дэнис: в смокинге, в черной бабочке, как и все приглашенные на этот бал или шабаш, с дежурной светской улыбкой на тонких губах. Встал рядом с ливрейным объявлялой, огляделся и — улыбка сползла с лица.

— Опаздываете, Инспектор, — сказал Иешуа. — Несолидно для смотрителя времени. Или оно для вас настолько мертво, что вы его просто не замечаете?.. Однако прочь упреки! Все в сборе. Можно начинать…

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 11

ФРАНЦИЯ, ЛЕ-ТУКЕ-ПАРИ-ПЛЯЖ, 2160 год от Р.Х., месяц май; ИУДЕЯ, ИЕРШАЛАИМ, 28 год от Р.Х., месяц Сиван

(Продолжение)

Иешуа хлопнула ладоши, и опять заиграли невидимые музыканты. Вальс они заиграли. Шопена. Это так Петру хотелось — чтоб музыканты. А на самом деле скорее всего никаких музыкантов в этом драном шато не было, никто их не нанимал, да и где найдешь пристойный (а судя по исполнению, — вполне, вполне…) камерный оркестр в северной европейской глуши в разгар очередного циклона с Атлантики, принесшего холод в и без того нежаркий в Нормандии май, когда кругом — ни туриста, ни курортника, даже выносливые гольфисты предпочли расчехлить свои клюшки где-нибудь в Коста-дель-Соль в Испании или на Кот-д'Азуре во Франции? Нет их здесь, а значит, музыка — обыкновенная цифровая запись, которая, кстати, вполне может включаться по хлопку ладоней.

Что придумал Иешуа? Может, помимо сказки про Буратино и золотой ключик, он нашел в сети все еще живой и волнующий роман про Мастера и Дьявола, про Прекрасную Даму и ее любовь к Мастеру, про Иешуа из Назарета и пятого прокуратора Иудеи всадника Пилата в белом плаще с кровавым подбоем? Скорее всего нашел: любопытство постоянно заставляло его читать все о себе, все исторические, псевдоисторические и просто литературные выдумки-версии об Иисусе Христе. И что же, его так поразило описание в том романе виртуального бала мертвецов, устроенного Дьяволом?.. Помилуйте, но в литературном оригинале все было несравненно изящней, богаче, фантастичней… Да просто-напросто интересней и с куда большей выдумкой! А здесь…

А здесь звучал бессмертный вальс, означая открытие бала и ич незамеченных Петром двойных дверей — там, в дальнем конце зала за красными бархатными гардинами, — вплывала королева бала в длинном, до полу, платье с пышным жестким кринолином, с глубоко открытой грудью, украшенной наверно бриллиантовым — уж так оно сверкало! — колье, с высокой прической, убранной наверно жемчужными уж так они белели! — нитями… Она плыла по паркету — мимо статуей окаменевшего мажордома, мимо Дэниса, тоже сейчас косящего под истукана — от изумления, разумеется, которое прямо-таки читалось на его истуканьей роже, — плыла к Мессии, стоящему чуть впереди команды Мастеров, которым — заметил Петр — все происходящее тоже было внове. Иешуа сделал шаг ей навстречу, она присела перед ним, придерживая пальцами края кринолина, склонила головку с тяжеленным шиньоном.

— Я готова. Учитель.

Надо ли говорить, что королевой бала Иешуа назначил девушку Мари, или девушку Анну, — кому как привычнее. И девушка Мари, то есть Анна, прекрасно чувствовала себя в новой роли. Но где же хозяева, вдруг озадачился Петр, где же славные бароны Левенкур, которые и устраивают этот вечер?

«Они, увы, в отъезде, — услышал Петр мысль Иешуа. — Но здесь — их дочь».

«Кто?» — удивился Петр.

Никакой дочери он здесь не наблюдал.

«Анна», — ответил Иешуа.

«Анна — дочь Девенкуров? Она же — Ветемаа…»

«Ошибка юности. Студенческий брак».

«Так этот дом — ее?»

«Она здесь родилась и выросла».

«Постой… Я ничего не понимаю… А как сюда попали Мастера?.. Зачем здесь Дэнис?..»

«Мастера? Не знаю. Поездом. Самолетом. Кто как… А Дэнис. — Дэнис, Кифа, примчался сюда на том „роллс-ройсе“, что ты, наверно, заметил у дома. Прямым ходом — из Довиля, благо недалеко».

«Примчался?»

«Это не фигура речи. Как бы поступил ты, если тебя вызывает агент больше месяца не выходящий на связь? Исчезла — и вот она, появилась. И не где-то в Африке, а рядом…»

«Пожалуй, я бы поспешил», — согласился Петр.

«У вас обоих — нормальные человеческие реакции».

«А что ты задумал?»

«Я?.. — Ну прямо сама невинность. — Окстись, Кифа, я здесь — кой же гость».

«Не врал бы ты своим ребятам… Не хочешь — не говори. Я не рдый, подожду… Да, а кто прискакал на тех осликах, что пасутся в парке?»

«Никто. До них еще дойдет черед. Не спеши. Ты же обещал подождать…»

Итак, спектакль. Очень хотелось проявить занудность и выяснить: каковы роли у остальных Мастеров, если Петру уготована — пуделя Артемона. Насколько он помнил сказку, граф Толстой большой массовки там не собрал. Всем присутствующим ролей не хватит. И пора бы, в конце концов, определиться, что ставим: дьявольский бал Маргариты или вскрытие нарисованного очага взбунтовавшимися куклами?

«Ни то и ни другое, Кифа. Про пуделя я просто пошутил, извини. И верно неудачно… А спектакль… У него нет названия. Но есть декорации: парк, дом, небо над парком, мокрый от близкого моря воздух… Есть состояние: ностальгия об ушедшем детстве. Есть, наконец, тема: прощание…»

«Декорации — да, вижу, ощущаю. Состояние… Значит, это спектакль для Анны?»

«Для Мари. Ей захотелось, чтоб все было — так…»

«Ты выполняешь ее желания? Анна того, по-твоему, заслужила?»

«Анны больше нет, Кифа. Мы убили ее — там, в штабе, в моем кабинете…»

«Я считал, что мы убили как раз Мари…»

«Мари с нами, Кифа».

«С тобой».

«С нами. Яне имею в виду тебя или твоих собратьев по ремеслу».

«А кого?»

«Меня и Дэниса».

«Уж для него-то она точно — Анна…»

«Анна — предчувствие победы. Мари — боль поражения. Ему сейчас больно, Кифа, а будет еще больнее».

«И все это — Мари?»

«И я…»

«А мы зачем?»

«Ты опять спешишь, сбивая ноги… А впрочем, будь по-твоему —, пора…»

И он опять хлопнул в ладоши.

Весь этот длинный и странный диалог занял едва ли несколько секунд реального времени. Анна-Мари еще только поднималась с поклона, Дэнис еще не оправился от нежданного подарка — увидеть своего агента, к которому так поспешал, в компании врага — раз, непослушного подчиненного Мастера — два и послушных подчиненных Мастеров — три. И мажордом еще лишь приподнял свой жезл для очередного удара об пол, а значит — очередного объявления…

И оно прозвучало — после хлопка Иешуа:

— Ее Высокая Милость Баронесса Левенкур! — и ба-бах жезлом. Анна поплыла к Дэнису, покачивая кринолином, протянула ему руку, сказала просто:

— Я хочу вас помирить, шеф.

И старый прожженный крокодил Дэнис клюнул на эту детскую — а какую же еще в доме детства? — простоту, принял руку и дрессированно последовал за ней — к Мастерам. К Петру. И даже не спросил, с кем она хочет его помирить.

Петр слышал его смятенье, его неуверенность, его растерянность — чувства столь далекие от Дэниса, что Петру стало жутковато: железный начальник-то, оказывается, мог быть слабым. И перед кем — перед обыкновенными подчиненными, хоть послушными, хоть непослушными! Ему бы гаркнуть сейчас по обыкновению: «Разгоню паразитов, к такой-то матери, туда-то и туда-то!» — с указанием конкретных адресов, а он ножонками перебирает, ручонку воспитаннице доверчиво отдал…

А она подвела его именно к Петру — к первому.

Объявила:

— Это Мастер Петр, шеф. Вы должны его помнить… И Дэнис кивнул послушно: мол, как же, как же, помню Мастера, хороший Мастер, талантливый… Промелькнуло секундно: только чужой, чужой… Промелькнуло и исчезло. Петр не услышал ничего слышно не было, — а понял, что Дэнис находится под чьим-то сильным давлением, мозг его в данную минуту несамостоятелен. Под чьим давлением? Ответ прост: вон оно, влияние, стоит в сторонке, смотрит на происходящее без улыбки…

Значит, Дэнис нужен в роли ведомого, максимально лишенног самостоятельности, так? Похоже, что так. Все рядом с Иешуа — ведомые, но никто не потерял своего «я». Зачем Иешуа нужен подавленный или вообще отключенный враг? Это даже не игра кошки с мышью. Мышь — дохлая, на кой черт она кошке? «Он не отключен, Кифа. Он сам не справился с тем, что увидел, я лишь чуть-чуть дожал. Если хочешь — обезболил ситуацию. Это не надолго. Он постепенно придет в себя, а сил у него — еще на троих хватит, ты знаешь».

«Они ему понадобятся?»

«Обязательно. Мне не нужен слабый партнер».

«Партнер?»

«Ведь это лучше, чем враг, согласись…»

Петр согласился. Хотя не понял юмора, как говорит не раз цитируемый Латынин. Если врага можно уничтожить, зачем превращать его в партнера? Обычная житейская логика: одним врагом меньше — дышать легче. А у Иешуа логика необычная. Понять бы… Увы, Петр, как и всегда в последнее время, не могслышать друга, даже не пытался.

А Анна в это время вела Дэниса вдоль ряда Мастеров, и Петр явственно ловил их тотальное непонимание происходящего. Непонимание — это точно, но и покорность: кто-то что-то знает лучше и больше их, кто-то что-то может лучше их; логичный для Мастера вывод — ждать и не трепыхаться попусту. Иначе: ловить момент. Петр ощутил в себе мстительное удовлетворение: не он один здесь — лох лохом, вся их команда — из той же категории…

Анна закончила обход приглашенных, остановилась, отпустила руку Дэниса музыка стихла — и начала речь:

— Господа, я пригласила вас сегодня в свой дом, чтобы попрощаться. Получается так, что вряд ли мы увидимся когда-либо еще… Вы скажете — вы, господа Мастера! — что мы с вами и прежде не виделись, что я была каким-то секретным, ни с кем не знакомым Мастером-пятнадцать в Службе, которую возглавляет мистер Дэнис. Не моя в том вина, поверьте! Сама-то я очень много знала о каждом из вас, потому что жизнь каждого — это легенда, авантюрный роман, фантастическая повесть, учебник истории, уж не соображу, что еще добавить. И я читала и перечитывала ваши романы, повести, учебники и завидовала вам и мечтала, что когда-то и мне будет дано начать свою жизнь во Времени. Не получилось… Я встретила мистера Иешуа, и встреча эта сломала мои планы. К частью…

И в этот момент Петр поймал четкое, прорвавшееся сквозь давиловку Иешуа, с оттенком паники изумление Дэниса: «Она ничего не помнит!..» Ас разведки не знал, получается, о том, что произошло в стране Храм. Ни о суде Мастеров, ни о процедуре умерщвления матрицы, ни тем более о вмешательстве Иешуа в эту процедуру, вмешательстве, которое и сделало женщину счастливо не помнящей если слово «счастье» уместно здесь… А почему нет? Уместно, ибо Петр видел Анну-Мари сейчас — знакомую и вовсе незнаемую прежде. Мягче, что ли, женственней, спокойней… В той, прежней, слишком тверд был некий внутренний стержень, который не умел гнуться… А Дэнис — в панике. Он мчался на встречу с лучшим своим агентом, а попал на прощанье со счастливой женщиной. Экая нестыковка желаемого и действительного! Бедный Дэнис! Мало ему нежданных впечатлений — еще и Иещуа его «придавил», а попросту говоря, блокировал. Чтоб не выступал зря, а вел себя паинькой. Он и ведет…

И Иешуа его в какие-то партнеры взять хочет…

А Анна продолжала:

— Я благодарна вам всем за то, что вы приехали в мой дом… сама давно не была в нем, я виновата перед ним. Я попросила Мессию устроить мне праздник, и он согласился…

«Ты, оказывается, специалист по устройству праздников?» — мысль Петра несла в себе немалую долю ехидства.

«Я специалист по устройству чудес», — ответил Иешуа.

«Решил вспомнить специальность?»

«Я ее не забывал. Сегодня ты станешь свидетелем большого чуда, Кифа».

«С чего бы вдруг?»

«Не вдруг…»

— И если вы не против поучаствовать в празднике, давайте начнем. — Мари обратилась к Иешуа: — Можно уже. Учитель?

— Самое время, — ответил Иешуа.

И все исчезло. Стены, музыка, парк, Франция, дурная погода. Вся компания стояла посреди пустыни. Светло-бежевой, бескрайней, продутой жарким ветром, который гнал песок по застывшей корке песка же. Впрочем, была и травка, сгоревшая за лето, выцветшая, но не погибшая, потому что — заметил Петр неподалеку, в километре всего, тянулась по склону огромной песчаной горы зеленая линия кустов, отмечающая ход водовода — древнего, еще со времен Христа сохранившегося.

Петр узнал место. Дорога из Иерусалима на север — мимо Иерихона. Еще километров семь-восемь — и долина Иордана, вода, жизнь. Сколько хожено этим путем!

«Не хочешь повторить его?» — это был Иешуа.

«Такое ощущение, что ты не забрал меня из первого века», — ответил Петр.

«Я вернул тебя в него».

«То есть… мы в броске?!»

«Мы дома… — мягко поправил Иешуа. — Каждый из нас по-своему дома. Обернись».

Петр обернулся и увидел дом баронов Левенкур. Он стоял посреди пустыни старый, с увитыми французским плющом стенами, с черепичной крышей, с флюгером на башенке, так стоял, будто врос в эту песчаную землю первого века. А неподалеку сбились в кучу испуганные ослики, тревожно трясли головами, не понимая, куда они попали из привычного климата и с привычной сочной травы.

«Это иллюзия, Иешуа?»

«Нет, Кифа, это бросок».

«А дом? Животные?»

«Просто нужно чуть больше усилий».

«Это и есть твое чудо?»

«Это дорога в него…»

И опять — тишина. Только ветер гнал песок по песку.

— Где мы? — спросил Мастер-один Уве Онтонен, повторяя вопросы Петра. — Это иллюзия?

— Все самое настоящее, — засмеялась Анна-Мари. — Можете зайти в дом. Там уже подают шампанское и можно танцевать.

— Где мы? — повторил вопрос Уве.

— В броске. Мастер, — ответил Иешуа. — Это первый век, Иудея, уже смеркается. Мы сейчас сядем на ослов и поедем в великий город Иершалаим, в котором никто из вас, кроме Петра, не бывал. Даже Дэнис, хотя, думаю, он досконально изучил его с помощью своих «глаз» и «ушей»… Впрочем, кто не хочет в город, может подождать дома. Мари не договаривает: там не только шампанское, там еще и хороший ужин.

— Как мы здесь оказались? — В общем-то этот вопрос с разными вариациями задали сразу трое — хором: Вик Сендерс, Мастер-девять, Пьер Тамдю, Мастер-четыре, и Крис Вуд, Мастер-семь. Получилось не очень складно, но смысл понятен.

Петр опередил Иешуа.

— Мессия может перемещаться во времени без помощи тайм-капсул или иных устройств, — стараясь помягче, объяснил он Мастерам абсолютно для них фантастическую и вообще неприемлемую суть явления телепортации во времени. Уж на что Мастера — битые-пеперебитые волки, повидавшие и пережившие такое, что иным простым смертным и не снится, но они не существовали никогда рядом с явлением по имени Мессия, а значит, не волки они никакие, а детишки неразумные. Присутствие Иешуа на суде Мастеров — не в счет: Мастера остались уверенными, что все сделали сами… — И не говорите мне, что такого быть не может, продолжил он свой ликбез. — Еще как может. Я это на себе испытал, когда он вытащил меня домой из первого века. А потом, кстати, и вас всех… Только для вас он включил тайм-капсулы — это чтоб привычнее возвращение выглядело, без мистики… А про то, что он с такой же легкостью двигает из века в век дома и животных — это, коллеги, и для меня новость. Хотя я-то привык: в любой момент жду любого представимого чуда. И непредставимого тоже…

Пока Петр объяснял собратьям по ремеслу разницу между иллюзией театрально-цирковой и чудом материальным, Иешуа и Анна-Мари неспешно отправились к осликам, ведя под руки все еще прибабахнутого Дэниса. Видать, Иешуа здраво рассудил: Мастера — ребята сообразительные, не поймут, так поверят глазам своим и не захотят оставаться ночью пусть и в обжитом доме с шампанским, ужином и танцами, но все ж посреди пустыни первого века. Мало ли что… Стало быть, догонят.

И ведь догнали. И дружно взгромоздились на местный четы-рехногий транспорт. И поехали не торопясь: ослы вообще спешить не умеют…

«Как себя чувствуешь, Кифа? — услышал Петр. — Ты вернулся домой, хотя и не гадал о том. Может, пойдешь в общину? Тебя еще не забыли…»

«Не время для шуток, Иешуа. Меня ждет страна Храм. Там — моя община».

«Убедил. И я рад, что ты вернешься в Храм».

«Если можно, с тобою вместе».

«Вряд ли… Не спеши с вопросами, как обычно. У меня будет время все тебе объяснить. А сейчас как раз — время для шуток. Точнее — для праздника…»

Так, не торопясь, уже пробираясь сквозь ночь, как всегда внезапно свалившуюся на эту землю, добрались до северных ворот Иерусалима, спешились, привязали осликов к редким деревьям. Уж никаким себя романтиком не считал Петр, а все-таки сжимался какой-то комочек внутри, какой-то до сих пор не объясненный наукой комочек возник где-то в районе диафрагмы и как будто вытягивал отовсюду спрятанные струночки — даже мурашки по коже. Сколько прошло с тех пор, как Иешуа забрал Петра в будущее? Черт-те сколько! Вечность, кажется… Забыто все, похоронено под грузом новых дел, забот, проблем… Петр, помнится, хотел, вернувшись в двадцать второй, прилететь в Иерусалим, походить по старому городу, поискать собственные следы; Не получилось. А вот то, о чем и не помышлял — вернуться на эти следы! — легко! Только зачем? Не его это праздник… Хорошее отношение Иешуа к прощенной Мари оборачивалось для Петра ненужными воспоминаниями, так сказать — оживлением миражей. Хотя Мастера явно заинтересованы: вон как заторопились прочь с экипажей…

«Мы же все — в смокингах, Иешуа! Нет, горожане точно сойдут с ума».

«Они все спят, Кифа. А потом, мифом больше, мифом меньше — кто считает? На ход Истории наши смокинги вряд ли повлияют…»

Он был прав. Ничего на ее ход не влияет. Она сама его, ход свой, славно корректирует и мчится вперед на всех парах…

А Иерусалим, Иершалаим, Великий Город и вправду спал уже. Пусты улицы, нет света в домах. А запахи-то, запахи, с ума сойти! Забыл Петр прошлое — не вообще прошлое, а свое собственное, огромный кус жизни, а он — вот он, жив как ни в чем не бывало, ждет Петра домой.

Домой… Слово-ключ?.. Иешуа сказал: «Мы дома». Прав был: дом это. Как ни поверни — родной…

А неподалеку и есть родной! Двадцать минут ходу — и Нижний город, дом Петра, подвал с нишей для тайм-капсулы, в которой, не исключено, так и хранится, прижатое камнем, прощальное письмо Иешуа…

«Ко мне, Иешуа?»

«Сначала — к тебе. Пусть гости переведут дыхание. А потом — в Храм».

«Вот там-то не спят!..»

«Я же сказал: чудом больше…»

Через полчаса все они уже сидели за накрытыми (опять Иешуа заранее все устроил!..) столами, вернее, не сидели, а, как принято в Иудее, полулежали на кушеточках и вкушали (именно это слово!..) нехитрые, но так волнующе исторические яства — жареную баранину, зелень, спелые фрукты, — заливая все это добрьм галилейским вином. Мастера легко раскрепостились, оттаяли, вошли в нормальное свое состояние — даром что нечасто встречались друг с другом, а уж чтоб всем вместе собраться — это только Иешуа и смог сотворить Тоже чудо в своем роде… А обсудить им, профессионалам, было что и овеществленная способность человека уходить в бросок без помощи всяких технических приспособлений, и возможность телетранспоп-тировки во времени больших объемов вещества типа дома, да и просто радость от нежданного чуда — оказаться в первом веке, где никто из них, кроме Петра, не бывал — не дотягивался.

Иешуа охотно объяснял все, что умел объяснить, а Мастера — люди прагматичные, — легко отбросив бытовые понятия «верю — не верю», вытаскивали из него не слишком ясное «знаю». Что знал то не скрывал.

Мари, похоже, сразу освоилась в доме Петра, хотя и странновато смотрелась в кринолине на мраморной лавке за мраморным столом да еще когда каменный потолок прямо-таки нависал над ее высоченной башней из волос. Впрочем, мужики в смокингах здесь тоже смотрелись странно — словно вся топ-компания взялась из какого-то супер-дупер-фантастического фильма про далекое даже для Мастеров будущее, где легко собраться на бал в жутко старинном, но славно сохранившемся замке французских баронов и так же легко по мимолетной прихоти всей компанией перенестись оттуда на пару тысяч лет назад — в несохранившийся дом богатого иудейского горожанина: винца попить галилейского.

Иешуа был прав: требовался этот час, чтобы привести в нормальное состояние не очень близких друг другу людей, вернуть им исчезнувшую было коммуникабельность, да и обещание выполнить: шампанским пригрозил, ужин посулил, из шато Левенкур выдернул (хотя и само шато с собой прихватил) — так вот вам ужин, вот вам шампанское. В смысле — красно amp; сухое с Голанских высот.

«Что Мари для тебя, Иешуа?» — рискнул спросить Петр.

Тот нежданно легко откликнулся:

«Друг, Кифа. Друг, которому нужен не Мессия, не пророк и чудотворец, не спаситель мира от того-сего, пятого-десятого, а просто человек. Который, знаешь ли, живой. Устает, расстраивается, обижается… У вас, русских, есть смешное выражение: „поплакать в жилетку“. Иногда это нужно — поплакать. „Сеявшие со слезами, будут пожинать с радостью“… А еще живой человек умеет просто радоваться: не победе над темными силами, а хорошей погоде, к установлению которой он не имеет никакого отношения, солнышку, теплому морю и горячему песку. Да мало ли чему?.. Но у вас нет выражения „посмеяться в жилетку“…»

«Смеются в голос, а не украдкой, Иешуа… Но помнишь ли ты, мой товарищ и соратник, что Мари — женщина?.. Ведь когда мужчина плачет в жилетку женщине это больше, чем дружба… Но тогда вопрос: вероятно ли такое чувство к женщине, которая пришла к мужчине, чтобы предать его?»

«Пришла, чтобы предать… Знаешь, Кифа, важно не то, с чем пришла, а то, с чем осталась — придя…»

«Я не узнаю тебя, Машиах…»

«Я слишком долго жил только ради Веры, ради идеи и не замечал жизнь вокруг себя. Потом я решил идею применить к жизни вокруг, но она, идея, оказалась… нет, не ненужной… скорее, отторгнутой этой жизнью. Как розе требуется одна почва, а кактусу — совсем другая, так моей — подчеркиваю: моей, мною взлелеянной! — идее Бога земная почва оказалась непригодной».

«Но не ты, а Бог дал эту Веру нашей земле — со всеми ее почвами! Что ж, выходит. Он ошибся?.. Тогда почему ты, смертный, берешь на себя ошибку Всевышнего?»

«А сли это была не ошибка? Если Он сделал это сознательно?.. Идея соединить несоединимое — она, знаешь ли, двигала многими большими умами. И кое у кого получалось…»

«А у Бога, значит, не получилось…»

«Еще не получилось…» — Слово «еще» прямо-таки вспыхнуло в голове Петра.

«А когда…»

«Один Бог знает, — перебил Петра Иешуа. — Наш спор схоластичен, Кифа. Давай закончим его. У меня нет времени ждать, пока у Господа свершится задуманное. И потом: что именно из задуманного? Если говорить словами Книги, то человечество погрязло в грехе и продолжает тонуть в нем. А если по-современному: процесс распада необратим. Что в конце?.. Помнишь в Откровении Иоанна Богослова — не нашего, того, кто взял его имя! — сказано о семи Ангелах: „Идите и вылейте семь чаш гнева Божия на землю“. Чаши гнева, чаши ярости Его этого ли мне ждать? Или по-другому: это ли мне пытаться предотвратить? Я не Бог, Кифа, я тысячу раз твердил это, и я не могу, не умею соперничать с ним. Но я могу и умею не позволить пролиться этим чашам там, где они еще не предсказаны…»

«Где это?»

«Далеко… И не в том дело — где. А в том, что могу я это сделать лишь благодаря тому устройству, которое ты — или те твои помощники в Иершалаиме вставили мне, двенадцатилетнему мальчишке, в мозг…»

«Мне просить у тебя прощения?»

«Зачем? В чем ты виноват? Все твои действия в первом веке были подчинены одной — тогда для тебя высокой! — цели: спасти Историю. Это потом, позже ты понял, что ее не от чего спасать, она неуклонна, как явление природы, как смена времен года… Более того, я благодарен тебе. Дважды».

«Объясни».

«Первый раз — именно за матрицу, которая сделала меня — мной. Я думаю, Кифа, что быть плотником в Тешили — да, надежно, спокойно, понятно, но знать все и уметь все — это особый дар и особое счастье… А второй раз — за открывшееся мне знание о матрице. Я понял, что потерял свою миссию, Кифа, и ничуть не огорчен. Я ничего не должен Богу. Я никому ничего не должен, хотя Вера моя по-прежнему со мной. И Бог — в моей душе. И делу своей жизни я не изменю».

«Ты сам себе противоречишь, Иешуа. Ты потерял свою миссию и тут же — делу своему ты не изменишь. Как совместить?»

«А ты мыслишь привычными земными мерками. Отойди от них и посмотри со стороны».

«На что посмотреть?»

«На Землю, например. Я имею в виду не почву для розы и кактуса, а весь наш мир…»

«Тогда я переиначу вопрос: откуда посмотреть?»

«А я в который раз повторю: наберись терпения, Кифа…»

Разговор этот, не слышный никому, продолжался, пока они шли знакомым лишь Петру и Иешуа путем к Храму. Не к стране Храм, а просто к Храму, который неразрушенный, целый и невредимый! — лег в основание той великой, на взгляд Петра, идеи, очень приземленной и очень высокой идеи, от которой Иешуа только что так легко отказался. Петр понимал, что, то и дело пытая Иешуа своим настырным «Зачем весь этот театр?», он все ближе и ближе подходил к желаемому ответу. И странное дело: он все больше и больше начинал опасаться этого ответа. И дорога к Храму — не окажется ли она дорогой к новой для всех и для него, Петра, истине, которая не нужна ему? Более того: которая опасна для него?..

А тут и подошли к черной в черноте ночи каменной громаде.

Иешуа уверенно вел всех к южной стороне, к главному и основному входу в Храм: через миквы с нечистой водой, в коих обязательно омовение идущих в дом Бога, через подземный зал — на территорию Двора язычников могли пройти все желающие, а не только верующие евреи… Иешуа не повел людей к миквам, не счел нужным обязательный процесс очищения, вывел их сквозь еле освещаемую редкими светильниками темноту подземелья в такую же темноту Двора язычников, но освещенную не только чадящими факелами, но и звездами: темно-синее ночное небо с россыпью ярких крупных южных звезд смотрелось плохо намалеванным театральным задником. Слово «театр» в применении к нынешнему вечеру упоминалось не раз, посему и сравнение.

Пусто было, вопреки ожиданиям Петра, во Дворе язычников. Ночь вне праздников стала обыкновенной ночью и для тех, кто должен бдеть ежечасно — для левитов, стражников Храма. То есть где-то они находились, но бдительность не блюли. Ну заберется кто-то на огромную площадь Двора язычников — и что с того? Она пуста, взять нечего, как и во Дворе Женщин, который тоже пуст, а Никаноровы ворота, ведущие в главный двор Храма, двор Эзрат Исраэль, крепко заперты.

«Что нам нужно в Храме, Иешуа?»

«Как ты думаешь, Кифа, левиты узнают меня?» — вопросом на вопрос.

«Сомневаюсь. Ты изменился. Да и смокинг, знаешь ли…»

«Я же пришел к ним — Оттуда. — Прописная буква отчетливо выделена. — Мы все пришли к ним в Храм — Оттуда».

«Смокинг — одежда ангелов? Интересная версия… Тогда не узнают, а поверят. Только требуется какое-нибудь чудо — как доказательство нашего прихода Оттуда…»

«Чудо будет».

«А как насчет слома в Истории? Я же все-таки — бывший Мастер и с нами тринадцать настоящих, не считая Анны… А ты собираешься подарить здешнему миру и завтрашней Истории Второе Пришествие».

«Я помню, Кифа, твой рассказ о встрече некоего благородного эллина, римского всадника Дометиуса с прокуратором Пилатом. Не Доментиус ли убеждал Пилата провести суд надо мною не кулуарно, как водится, а при большом скоплении народа, за воротами крепости Антония? И аргумент был непрошибаемый: где толпа там и История. Пилат согласился со всадником, то есть с тобой, Кифа. А где толпа — здесь? Глухая ночь в Иершалаиме. Только левиты увидят чудо, да, может, пара коэнов третьей чреды, которые либо тоже здесь, либо прибегут мигом. Они поверят и расскажут другим левитам и другим казнам. В первую очередь — Кайафе, первосвященнику. Не забыл приятеля, Кифа?.. Слышу, не забыл… Так о чем я? Нет толпы — нет Истории. Кто поверит, тот забудет — по приказу. Так что мое Второе Пришествие останется тайной для будущих христиан… А жаль, Кифа, ох как жаль! Узнал бы мир о нем — вдруг да поменьше была бы вражда людская, вдруг да не двигала бы еще религиозная рознь…»

«Отчего такая уверенность, Иешуа? Ты собираешься оставить людям новые десять заповедей — плюс к Моисеевым? Так ведь и старые не соблюдают…»

«Напоминаю: толпы нет, Кифа. А я не холуй, чтобы метать бисер перед левитами и кознами, и не славный рыцарь Дон Кихот, чтобы сражаться с мельницами, которые я сам и заложил. Нет, друг, я всего лишь собираюсь произнести заупокойную по тому, что завтра назовут христианством. И пусть ее услышат только кучка тупоголовых, как вы говорите, служителей культа, да твои коллеги, кому вообще на это наплевать. Главное, что о том будем знать мы — ты и я. Этого достаточно».

«Похоронить христианство? А как же наше дело, Иешуа? Как тогда жить стране Храм?»

«Жить, Кифа, это — главное, просто жить. А как?.. Разве ты спрашивал меня: „Как?“ — когда начинал в Иершалаиме создавать общину?»

«Тогда у меня было справочное пособие — „Деяния Апостолов“».

«А теперь у тебя есть собственный опыт. Уникальный! Опыт жизни в первом веке и жизни в двадцать втором».

«Что значит твои „ты“, „у тебя“?.. У тебя самого появились новые планы? Отдельные?..»

«Я отвечу…»

Но не ответил, потому что подошли к воротам Никанора, наглухо закрытым. Иешуа встал перед ними, протянул вперед руки — как некогда, если хотел совершить очередное чудо местного значения, — и ворота рывком распахнулись, воротины были словно отброшены в стороны мощной силой, а деревянный брус, служивший засовом, упал на камни — переломанный пополам.

— Я пришел, — вроде бы тихо сказал Иешуа, а голос его загремел над площадью Храма, будто усиленный десятками динамиков. — Кто встретит меня в Храме Бога моего?..

ДЕЙСТВИЕ — 2

ЭПИЗОД — 11

ИУДЕЯ. ИЕРУСАЛИМ. 28 год от Р.Х., месяц Сиван; ФРАНЦИЯ. ЛЕ-ТУКЕ-ПАРИ-ПЛЯЖ, 2160 от Р.Х., месяц май

(Окончание)

Прогремел голос и стих. И ответом ему была тишина — мертвая, как и все в этом мертвом, по мнению Иешуа, Храме. Быть такого не может, с недоумением подумал Петр, хоть ночь, хоть полночь, а внутри непосредственно Храма специальный местный народец существует — и еще какой, еще сколько! Однажды Петру довелось встречаться с одним из своих связников именно в Храме, во Дворе язычников, и именно ночью (Петр любил выбирать достаточно опасные и оттого нелогичные места для конспиративных встреч), так ночная храмовая стража чуть ли не дубинками выгнала их, пьяных и плохо соображающих прохожих на Терапийон, и количество выводящих тогда явно превышало разумное. Помнится, человек двенадцать их было — против двоих…

А где они — или их сегодняшние дубли — в данный момент? Оказывается, есть, оказывается, видели и ждали! Они проявились в ночи ее темными призраками, встали вокруг — молчаливо и грозно, снова двенадцать, дюжина, святое число, и Петр увидел не дубинки, а короткие римские мечи в руках многих из них, что странным показалось: никто, кроме римлян, не мог в Иудее владеть холодным оружием, это каралось. Но что нельзя днем, позволяет ночь, а Храм — лучший схрон для того, что хочется скрыть от римской власти… Левиты взяли в кольцо пришельцев, и хотя последних было больше и возможности каждого, помноженные на возможность всех, представлялись несравнимыми с тупой и механической силой семи или восьми мечей хозяева чувствовали себя вполне уверенно. Да и кого они видели перед собой? Ну, странно одетых людей, очень странно, но мало ли странностей таит в себе иерусалимская ночь? Да и не казались левитам опасными эти не очень молодые мужчины и одна молодая женщина. Что они — против отточенной стали и сильных мышц?..

А потом двое из левитов чуть разошлись, подвинулись, и к незваным гостям из глубины Азары — Двора Жертвоприношений вышли два коэна третьей чреды, не ошибся Петр.

— Кто вы и что вам надо среди ночи в святом доме? — спросил на арамейском один из коэнов, постарше.

— Разве мы в святом доме? — удивился Иешуа. — Мы — во дворе, куда пускают всякого, кто хочет поглазеть на дом Бога, который вы называете святым.

Никто, кроме Петра, не понимал слышимого, не знал этого мертвого языка, и лишь интонация, которую Мастера отлично умели слушать и чувствовать, позволяла легко догадываться — о чем идет речь.

И все же Вик Сендерс спросил Петра шепотом:

— Что они хотят? Под местоимением «они» имелись в виду левиты.

— Они хотят знать, кто мы такие, — шепнул в ответ Петр.

— Это-то я и сам понял, — удовлетворенно кивнул Вик и умолк, слушая и пытаясь понять дальше.

А дальше следовало ожидаемое: взметенные мечи и дубины, быстрый и дружный шаг всей дюжины к пришельцам — и стоп-кадр. Двенадцать одновременно застыли в нелепых позах, словно время для них замерло: у кого нога задрана, кто завалился вперед, нарушая закон тяготения, рты раззявлены, глаза выпучены — моментальная фотка, запечатлевшая глупую и яростную атаку.

Двух коэнов явление природы, легко сочиненное Иешуа, не коснулось: как стояли, так и остались, разве что глаза тоже выпучили — от изумления пополам с ужасом. Ну не привыкли они к чудесам на земле, по определению чудесами взлелеянной…

Иешуа прошелся вдоль нерукотворных статуй.

— Вот вам, коэны, прямое нарушение второй заповеди патриарха нашего Моше: изображение «того, что на земле внизу». Типичные римские изваяния. Правда, не совсем рукотворные. Но что особенно забавно, встали-то эти изваяния у стен Храма. И будут стоять, пока я их не освобожу. А я пока не собираюсь их освобождать. Пусть стоят. Красиво…

Он постучал кулаком по лбу одного из левитов: каменным получился звук. И впрямь статуя.

У старшего коэна сам собой тоже выдавился звук. Что-то вроде «кхгдык». Но коэн справился с собой и склочным тоном задал вопрос:

— Ты их умертвил, незнакомец?

— Как можно! — ужаснулся Иешуа. — Это было бы нарушением и шестой заповеди «не убий», многовато для одного раза. Я просто остановил вокруг них время. Они живы и здоровы, но, скажем так, выброшены на берег реки, именуемой эллинами Хроносом. Пройдут годы, коэн, ты состаришься и умрешь, а они так и будут стоять статуями у ворот Никанора. И ведь не свалить их, даже не сдвинуть, потому что никому, кроме меня, в этом мире не дано запустить в движение остановленное время. Считай эти изваяния моим подарком Храму.

Коэн-старший, не говоря ни слова, кивнул коэну-младшему, парню по виду крепкому. Тот понял кивок однозначно, уперся ручищами в одну из «статуй», но не то чтобы сдвинуть — пошевелить не смог. Даже редкая и длинная бороденка «статуи» как взлетела вверх, так и повисла параллельно земле, не колеблясь.

— Я бы на вашем месте не рисковал, — заметил Иешуа. — Сдвинуть не сдвинете, а сломать — это возможно.

Младший коэн куда-то исчез, растворился в темноте, а старший спросил — не без почтительного ужаса в голосе:

— Кто ты, человек?

— Ты должен знать меня, коэн. Во всяком случае — помнить. Я — Иешуа из Нацрата, известный в земле Ханаанской как Ма-шиах, распятый воинами Пилата по наговору твоего коэна-гадола Кайафы, воскресший и вознесшийся к Отцу моему и сегодня пришедший на землю вновь, как и было предсказано пророками. А знаешь ли ты, коэн, зачем я вернулся?

Зрелище было — из редкостных. Ночь, сполохи факелов, моментальная скульптурная группа «Левиты, нападающие на врагов Храма», не менее живописная (от слова «живая») группа ни черта не понимающих Мастеров, начинающих проявлять признаки беспокойства и даже бунта, в качестве обвиняемого — довольно растерянный и испуганный (как и положено обвиняемому) коэн третьей чреды и в качестве обвинителя — знаменитый в эти времена в Иудее, Галилее, Самарии, Идумее и проч. Машиах, Иисус, получивший прозвище Христос, чье Второе Пришествие уверенно прорицали отнюдь не малочисленные последователи его учения — как в Иершалаиме, так и по всей земле Ханаанской. Ну и Петр — сбоку, зрителем. И еще один зритель — Дэнис, явно пришедший в себя сам или «отпущенный» Иешуа, с ба-а-альшим любопытством за всем наблюдающий, хотя тоже, как и Мастера, безъязыкий и глухой.

Коли все это по-прежнему — театр, то из солистов на сцене — один Иешуа. Пока. И один зритель — Петр. Все остальные — статисты, даже Анна-Мари. А ведь так и было обещано: то, что сделает и скажет Иешуа, будет важно только двоим ему самому и Петру. Остальные по замыслу — не в счет. Для них — только чудо, которое еще не свершилось, статуи левитов — это еще не чудо, это разминка. Потому что идея праздника у Петра вызывала сейчас большие сомнения: ну что праздничного в ночном брожении по Храму? Одно беспокойство. Уж лучше бы остаться в замке баронов Левенкур или, в крайнем случае, в доме Петра в Нижнем городе. Все-таки тепло, спокойно и сытно-пьяно.

Но праздник для Иешуа — понятие виртуальное. Исполни задуманное — вот тебе и праздник.

А что задумано?..

Молчание затягивалось.

«Что или кого ждем, Иешуа?»

«Кажется мне, еще одного зрителя…»

«Нас будет двое?»

«Понимающих — да».

«А как же твой будущий партнер?»

«Дэнис?.. Я сделаю так, чтобы он понимал. Но — не вмешивался, пока я не позволю».

«Значит, все-таки трое?»

«Дэнис не зритель. Он — участник, пусть и пассивный».

Еще раз всплывает безответное: а что задумано?..

А из темноты — вот ведь скорость передвижения по ночному Иерусалиму! вынырнул запыхавшийся пожилой коэн, который исчез куда-то полчаса назад (уже полчаса, оказывается! И впрямь молчание затянулось…), а за ним, тоже запыхавшийся, появился старый дружок и подельник, послушный исполнитель воли далеких римлян, пославших в Иудею многомудрого всадника Доментиуса первосвященник Храма, коэн-гадол Кайафа.

Буквально по Книге Книг: «Ждал правды и вот — вопль!» — Здравствуй, Кайафа! — Иешуа пошел к первосвященнику, распахнув для объятий руки, и тот отшатнулся, шагнул назад, чтобы не упасть, и ужас на его лице вполне отвечал библейскому установлению: «Он — страх ваш, Он — трепет ваш». — Здравствуй, Кайафа! — повторил Иешуа, прекрасно видя страх и трепет и тем не менее заключая первосвященника в объятия, прижимая к груди и похлопывая ладонью по спине. — Ты ведь знал, что я вернусь? Знал, знал, хотя и не верил, не хотел верить. Я и вернулся — вопреки твоему нежеланию, потому что не умирал… — Он отодвинул обмякшего Кайафу от себя, подержал за плечи и отпустил. Подождал. Кайафа устоял. — Ты не верил, что кто-нибудь, кроме тебя, может представлять на земле истинного Бога. Ты вообще не понимал, как возможно кому-то претендовать на знание Истины, если она — только твоя. Ты послал меня на смерть от распятия, чтобы все верящие мне поняли: я — только человек, обычный смертный, раз Бог не пришел ко мне на помощь в минуту, которая могла бы стать проверочной: кто прав — ты или я. Ты решил, что прав ты, все сошлось. Ты не поверил в мое Воскресение и в мое Вознесение, сочтя их обманом, совершенным моими учениками и последователями. Вот им, например… — Он указал на Петра. — Узнаешь? Это Петр, ученик мой, апостол. Он возглавлял в Иершалаиме общину христиан, которая так тебе не полюбилась, ты знаешь… Я бы напомнил тебе еще об одной ипостаси Петра, в которой ты тоже видел его, но не стану перегружать твой бедный мозг. Да и не важно это сегодня… А важно то, дорогой Кайафа, что ты действительно был во всем прав. Пусть подсознательно, на уровне чутья, оставшегося в нас от зверей, и житейского опыта, но — прав. Я на самом деле не воскресал и не возносился, я просто покинул это время и ушел в будущее. Ты же видишь своих слуг. Так поверь, что время для меня — такая же мера, как длина дороги или высота подъема: и то и другое одолеваемо… А сейчас я вернулся. Успокойся: ненадолго. Я не хочу причинять тебе зла, не собираюсь мстить за вероломство думай, Кайафа, что Бог — с тобой. Думай так, но знай: вот здесь ты как раз и ошибаешься. Бога с тобой нет, и никого ты не представляешь на земле, кроме собственной гордыни — быть выше остальных. Вот единственная Истина, которая тебе доступна, а я тебе открываю: не истинна она вовсе, а лжива и беспомощна…

Удивительно воздействие публичных речей Иешуа на слушающих его людей завораживает. Кто бы ни слушал — одинаково. Вот стоят Мастера — умные, разнообразно пожившие, повидавшие на своем веку такое, что и не снилось нашим мудрецам, умеющие и по профессии обязанные, если надо, говорить перед толпами так, чтоб муху пролетевшую слышно было! — стоят в своих смокингах, ни слова по-арамейски не понимают, а не шелохнутся. И Дэнис — по определению обязанный ненавидеть все, что говорит Мессия даже на арамейском, тоже притих, внимание изображает. Или не изображает — всерьез слушает и молчит: он же под контролем Мессии. И Анна-Мари застыла свечечкой в пышном подсвечнике кринолина — вся внимание…

И только Петр слышит произносимое и ждет — откровения ждет. Точки в очередной главе романа под общим названием «Второе Пришествие Христа». И надеется, что глава — очередная, а не финальная…

А Иешуа продолжал. Ради этой проповеди, похоже — или как назвать то, что он произносит? — Иешуа и затеял весь нынешний театр, достал из коробки или сундука кукол, отряхнул пыль, завел, выпустил на сцену…

Храм — сцена?.. И Храм тоже. И не исключено — еще сменятся декорации…

— Думал ли ты, Кайафа, о Боге так: каков Он, где Он? Как Он видит нас — в Иудее, в Галили, в стране Мицраим, в Элладе и Риме, везде?.. Я полагаю, что ты не настолько наивен, чтобы представлять Его таким же, как мы с тобой. Я не раз твердил: мы созданы по образу и подобию Его — да, так, но это значит лишь, что он создал образ, придумал, представил — нас, людей, и жизненное воплощение, то есть изделие, получилось абсолютно подобным изначальному образу. Иначе: эскизу, рисунку, чертежу, образцу. Может, поэтому Он подарил нам вторую заповедь, а?.. Не для того, чтобы мы не рисовали или не ваяли из глины и из камня фигуры людей и всяких зверей, а чтобы никогда не вздумали вдохнуть жизнь в нарисованный или вылепленный образ. Не создать из мертвого материала мертвый образ, а именно оживить его… Как ты считаешь, Кайафа? — Риторическим оказался вопрос: молчал первосвященник. Да Иешуа и не ждал ответа. — А раз Господь наш абсолютно не таков, как мы, смертные, — со слабыми руками-ногами, с недалеко видящими глазами, с плоховато слышащими ушами, с неторопливым мозгом и скверно работающим сердцем, — то тогда можно представить, что Он все видит и все слышит, все знает и все может, и нет для Него преград ни в море, ни на суше, более того, Он — везде и всегда, в один миг и во все времена. Тогда — вопрос: а каков Он на самом деле?.. Нет ответа, Кайафа, не дано смертному понять образ Бога… Будем считать, что мы с тобой ответили на вопрос: каков Он. Ответ уклончивый: никаков… А где же Он?.. Можно ответить: на Небе. Но Небо, Кайафа, это совсем не твердь, как утверждает великая книга Брейшит. Не стану утомлять тебя новыми знаниями, но уж поверь на слово: таких миров, как наша земля, мириады в той части бездны — вспомни книгу! — которая находится за твердью. И где, как внятно сказано, не было самого Бога, а лишь только Дух Божий витал, лишь только Дух. А бездна — это бесконечность, хотя тебе трудно понять суть слова. Опять поверь: это — как горизонт, ты идешь к нему, а он все удаляется, и нет конца пути… Так выходит, даже Тора наша утверждает: нет и не было Бога рядом с Землей! А ты, Кайафа, ищешь Его у себя в тесной комнатке, которую вы называете Святая Святых. Она пуста, Кайафа! И я вернулся на землю Ханаанскую и пришел к тебе этой черной ночью только для того, чтобы сказать: твоя работа тоже пуста, как Святая Святых, ибо нет нигде рядом Того, чьим тайным именем ты правишь верующими. И не рядом тоже нет… И идут по пустыне слепые, положив правые руки друг другу на плечи, и ведет их тоже слепой, который врет, что он видит путь…

Однако, подумал Петр, а ведь кое-что из этой проповеди в Историю просочится: как раз про слепых. Некто по имени Матфей напишет буквально: «Они слепые вожди слепых, а если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму». Левиты — вне времени, они не слышат ничего. Мастера ни фига не понимают, да и кому они что могут донести? Через час или два они вернутся в холодную Францию… Значит, остаются Кайафа и двое коэнов. Кто-то из них проболтается…

— Ты можешь продолжать молиться своему Богу, которого ты придумал для себя, Кайафа. Но я, узнавший истинное, утверждаю: Бога, вездесущего и всеведущего, нет ни на земле, ни на небе. Но есть Тот, кто создал великую бесконечность миров во Вселенной, которую ты зовешь бездной. Ему нет дела до тебя, Кайафа, до Петра-апостола, даже до меня нет Ему дела. Он не следит за нами! Он создал мириады миров и нас — в одном из них. Но вот главное: он подарил нам Бога в душах наших, и этот Бог — единственный и неизменяемый… Когда-то я говорил: если тебе захотелось обратиться к Богу, не ищи Храм, не стоит разговаривать с Ним в специальном помещении, ибо Он — везде. Я правду говорил: Он — везде. Он — в травинке, в капле воды, в слезинке ребенка, в полете птицы, в шорохе листьев. Но, главное, Он — в душе человека. И если это так, то человек верит в себя, а значит, и в Бога в себе, стремится очистить себя от грязи, которая, как ни избегай ее, обязательно налипает на нас по дороге жизни. Беда тем, кто привыкает к грязи: те убивают Бога в душах, и живут без Него, и черствеют душами, и умирают в стылом одиночестве. Но беда и тем, кто считает, будто Бог — где-то вовне, и всю жизнь, ведомый слепцами, ищет Его то в одном храме, то в другом, и мечется, не найдя…

А ведь это он уже не с Кайафой беседует, сообразил Петр, это он ко мне обращается, потому что Кайафа — истукан, человек догмы, он живет, как живет, а мне — возвращаться в страну Храм, которая, оказывается, тоже в первую очередь Храм, в котором не стоит искать Бога, но можно успокоить душу. Чтобы ощутить Бога в ней… Выходит, это мое дело?.. И машинально подумал: а где ж поставить ударение в вопросе? На слове «это» или на слове «мое»?..

— Ты скажешь мне, Кайафа, что я сейчас перечеркиваю все, что написано в Торе. Отвечу тебе: и не думаю даже! Опять повторю давно сказанное: Тора — лишь книга, написанная людьми. Умными — да, трудолюбивыми — несомненно, памятливыми — обязательно. Но не святыми, Кайафа, не ангелами. И написана она тоже о людях, всю свою жизнь искавших Бога и находивших Его или не находивших, но если находивших, то-в душе, а не находивших — если о душе забывалось. Это — учебник, а мы — ученики, как и отцы наши, и деды, и прадеды, и патриархи наши. Как и потомки наши — близкие и далекие. Но это учебник, который каждый может читать по-своему, потому что он — многозначен. Как, собственно, и наш мир, созданный Богом…

Не договаривает, думал Петр. Или не договорил пока? Он идет к финальной точке, к выводу, думал Петр и страшился вывода, потому что не понимал пути мысли друга. И еще одного не понимал Петр: почему молчит Кайафа? Ну шок, ну ступор, но Петр помнил первосвященника как вполне здравого человека, адекватно реагирующего на любые нештатные (опять Латынин!..) ситуации. Так нет, стоит столбиком, ест глазами небесного начальника…

— Однажды я решил, как ты, Кайафа, знаешь, что моя миссия — спасти наш мир и людей в нем от язвы неверия, источающей душу, превращающей человека в тварь не просто дрожащую, но и смердящую, упросить Господа, чтобы пронес мимо чашу ярости Его. И я даже пошел на распятие, чтобы доказать миру и людям, что смерть — ничто рядом с Верой. Зря ли я это сделал? Нет, не зря! Ничего из сделанного иногда к сожалению, иногда к счастью! — не пропадает втуне, а опыт — здание, которое человек строит всю жизнь. Просто в тот миг, когда я шел к кресту, я думал, будто все вы предали Бога и продали Веру в Него. Это так и есть, я не ошибался. Но это — лишь малая часть правды. А вся правда в том, что вы и не знали, в кого верить. Слишком много поколений пришло и ушло, и каждое ушедшее оставалось памятью в последующих. Потому, кстати, наши патриархи жили — как написано! — сотни лет: это не их возраст, а возраст памяти о них в их коленах… Один народ, который еще не пришел в наш мир, в свое время придумает поговорку: горбатого могила исправит. Если говорить о жизни людей на земле, то горбатость началась с первых — с Адама и Евы, с прародителей наших. Это если по Торе, по книге, по учебнику. А по жизни… Да какая разница — когда! С самого начала. С первого шага, с первой лжи, с первого предательства, с первого убийства. С первого греха, Кайафа, начал расти горб или, коли уйти от поговорки, начала развиваться болезнь, которую я назвал язвой неверия. И никакая вера сегодня уже не излечит ее. Она лишь утишит боль. А если лечить всерьез, то надо искать причину болезни, идти к ее началу…

Тут Кайафа решил очнуться от столбняка.

— К Адаму и Еве? — спросил он, и Петр услыхал легкий сарказм в голосе коэна-гадола.

— Фигурально выражаясь, к ним, — согласился Иешуа, довольный реакцией немого до сих пор собеседника.

— А буквально? — настаивал Кайафа.

— Представь себе, коэн, пустую землю, на которую еще не ступил человек. Все готово для его прихода. Зверье в лесах и горах, рыба в морях и реках, птицы в небе, травы и плоды на земле… Ты хотел бы начать с самого начала, Кайафа? С последнего дня творения? И принять в нем участие — не как свидетель, а как партнер? Более того, как творец?

— Ты хочешь посягнуть на роль Господа? — странно, но не было ожидаемого ужаса в голосе первосвященника, а только хитрое любопытство: как выкрутится бывший Машиах, что ответит Он же, помнится, никогда прежде не решался на такое кощунство.

Но Иешуа был прост, как правда.

— Хочу, — сказал он. — Хочу, если принижать Его роль до унылой каждодневной, рутинной работы. Но разве достойно Творцу копаться в грязи?.. Я не ведаю, повторяю, кто Он и где Он, но я верю, что мир наш и мы в нем — Его творение, как и все во Вселенной, как и сама Вселенная или — по твоему разумению, Кайафа, — как сама бездна, над которой летал Его дух. Заметь: над бездной! То есть вне пределов того, что мы хоть как-то можем представить своим жалким умишком. Поэтому я не верю и всем завещаю не верить в то, что Бог неустанно следит за всем и всеми на земле. Он исполнил задуманное за шесть дней творения, «и сотворил Бог человека по образу Своему… мужчину и женщину сотворил их. И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею», «и увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма». И это — финал творения. Книга Брейшит, самое ее начало. А дальше — повторения и интерпретация, которые кому-то зачем-то были выгодны. В святой Книге много повторов, зачастую не совпадающих друг с другом, а зачастую повторяющих друг друга слово в слово, ты это не хуже меня знаешь, Кайафа. Впрочем, они тоже весьма любопытны и есть в них своя истина…

Кайафа не отказывался от спора. Молчал-молчал и вдруг очнулся, заговорил. И заговорил-то — будто не молчал вовсе.

— Почему повторения? — не согласился он. — Далее — расшифровка, уточнение подробностей: как был создан Адам, как — Ева. Разве подробности не важны для тебя?

Иешуа засмеялся.

— Подробности — для не верящих в посылку. А посылка проста: Бог создал людей и отдал им Землю: «обладайте ею». А дальше, Кайафа, — никакая не расшифровка. Дальше — История человечества, а история вообще — наука неточная, зависимая не от факта, а от прихоти интерпретатора. Хочешь верить интерпретациям — не неволю тебя. Но провозглашаю провозглашенное Книгой: в самом начале было слово, и слово это — Бог. А потом начались дела человеческие, которые, к несчастью, чаще всего делались именем Бога, а он — утверждаю! — не имеет о том ни мадейшего понятия.

— И что ты задумал?

— Начать сначала. С седьмого дня, когда Бог решил отдохнуть. Это — Его право, он славно потрудился. Но у созданных Им нет времени для отдыха. Хочешь начать со мной?

К кому был вопрос? К Кайафе? Или все-таки к Петру?

Петр промолчал. Кайафа ответил вопросом:

— В качестве кого, нацеретянин?

— Ну, не знаю… — Иешуа опять засмеялся. Что-то смешинки его не оставляли, несмотря на всю серьезность происходящего. А с другой стороны бал… — Для начала нужны, двое — он и она. Они есть уже… Да, забыл, еще был змий-искуситель, а по сути — дьявол. Будешь дьяволом, Кайафа?

— Ты с ума сошел! — Наконец Петр услыхал ужас: Кайфа слишком бережно и всерьез относился к своей религии и даже помыслить не мог о предложенном Машиахом.

— Не будешь, — констатировал Иешуа. — Так я и думал. Но ничего, у нас есть собственный дьявол. Хочешь познакомиться, коэн-гадол?

Кайафа упал на колени, уронил лицо в открытые ладони, уложенные на грязный мрамор двора, и что-то зашептал быстро-быстро. Петр ощущал острый и удушливый запах эфира — запах чужой боли. Петр отлично знал, каков Кайафа в деле: оно для него — все, тут шути не шути — он серьезен до непробиваемости. Качество достойное искреннего уважения. А Петр, если вспомнить странные взаимоотношения коэна-гадола и эллина Доментиуса, относился к Кайафе с уважением.

А Иешуа вдруг повернулся к Петру, спросил вслух по-русски:

— Ты все понял, Кифа?

— Что я должен был понять, Иешуа? — горько усмехнулся Петр. — Что ты говорил с Кайафой, а обращался ко мне? Что ты снова задумал что-то, в чем я не участвую? Что мне оставаться в общине, которая теперь зовется страной Храм? Что еще я мог понять, Иешуа?

— Что я не могу ничего сделать, Кифа, а ничего не делать я тоже не могу, тоже с горечью ответил Иешуа и добавил тихо: — Я должен уйти, Кифа, понимаешь должен. Я действительно хочу начать все сначала… — И вдруг перешел на привычный в их общении обмен мыслями:

«Я заберу с собой Мари и Дэниса».

«Куда, Иешуа?»

«Ты лее слышал: я хочу все начать сначала».

«Что именно?»

«Жизнь на Земле. Человечество на Земле. Цивилизацию на Земле. Если хочешь — веру в Того, кого мы называем Богом…»

«Только называем?»

«Кифа, ты же прекрасно понимаешь, что слово, термин еще ничего не объясняют. Мир, который опять-таки условно назван бесконечной Вселенной, однажды был начат с нуля, из ничего. Это — физика, астрономия и прочие науки, а даже не теология… Но кем начат?..»

«А если никем?»

«Я родился и вырос в эпоху и в стране, где термин „Бог“ был основой жизни. Разве я не прежний иудейский мальчик, что-то там толкующий тупым храмовым казнам в Иершалаиме в дни Песаха? Тот же, Кифа, тот же, разве что знаний прибавилось. Но вот тебе парадокс: мое „знаю“ не убавило мое „верю“, а лишь трансформировало его, сохранив. Я верю в Бога, Кифа, в такого, в какого верю, и хочу пройти тем путем, который Он продиктовал записчикам Торы или Библии. Но, повторяю, — с самого начала».

«Твои слова, Иешуа: Библия — всего лишь книга. Фантазия. Вымысел. Учебник для тех, кто должен был выжить в политеистском мире. Просто кто-то умный придумал или подслушал идею монотеизма и придумал своего Бога».

«И Он стал Богом всех?.. Не кажется ли тебе странной такая глобальная случайность?.. Только не долдонь мне про непредсказуемые пути истории, про флуктуационное развитие, про пики и впадины — хренотень все это!»

«Пусть так, не спорю. Но если Бог — прости, я не придумал иного термина, если Он „вне бездны“, как ты говоришь, то что для него Земля? Крохотная песчинка в огромной массе, составившей объект эксперимента. Или замысла, если тебе так удобнее… Вселенная — бесконечна. А почему бы не пойти дальше и не предположить бесконечность Вселенных? Наука-то пошла, по крайней мере — в области гипотез… И тогда о какой-то песчинке по имени Земля вообще говорить бессмысленно… Понятие „бесконечность“ весьма удобно, когда хочешь уйти от конкретики. А ты, понимая это и зная куда глубже меня, тем не менее ухватился даже не за песчинку — за краешек ее, и при этом в качестве руководства берешь некое литературное произведение, созданное все-таки людьми. Им что, нашептал его кто-то? Дух Божий, летавший над бездной?»

«Я нашел мир, который в точности повторяет нашу планету — по условиям. Атмосфера, климат, растительность, животный мир, чередование воды и почвы… Помнишь, я сообщил тебе, что хочу попутешествовать? Попутешествовал».

«Так быстро?»

«Кифа, ты тупеешь на глазах. Храм выжимает из тебя даже те качества, что обязательно присущи Мастерам. Я уж не говорю о том, что ты взял от меня… Посмотри, друг: я владею временем. Оно управляемо. Я осуществил предсказанное, кстати, Торой: для меня тысяча лет — как вчерашний день. Я прошел сотни миров и отыскал свой… Увы, мне пока не дано знать, где он находится — в ином пространстве, в иной Вселенной или в нашей, но за миллионы световых лет от Солнца. Там другое небо, другие звезды, но там все абсолютно похоже на Землю. Там даже есть место, где будет Эдем…»

«Иешуа, ты не ребенок! То, что ты несешь, — детские вымыслы! Что за бред: начать новую жизнь по Библии?! Ты, значит, Адам, Мари — Ева… О Господи!.. А Дэнис-то при чем? Змей-искуситель с яблоком в пасти?»

«Мне нужен партнер, Кифа, я говорил тебе».

«Возьми меня. Иоанна. Мы что — не годимся для сотворения мира? Рожей не вышли?»

«Не злись, злость непродуктивна. Извини, но и ты, и Иоанн — не просто друзья, но и люди, которые — в итоге! — воспринимают мои начинания как свои. То, что сейчас ты споришь и орешь как резаный — даже мысленно орешь, я же слышу, — ничего не меняет. Ты поорешь-поорешъ и будешь работать по моему плану. Иоанн — тем более. Мы срослись, и все наши споры и противоречия — лишь дань характерам. А мне нужен не просто противник, а враг. Сейчас Дэнис подавлен, лишен возможности что-либо решать для себя, но по прибытии на место он станет неуправляемым. Если хочешь — змием, хотя, конечно же, термин литературен…»

«Он стар».

«Не аргумент. Ты тоже не молод. И я — увы… Повторяю: тысяча лет для меня равна одному дню. Фигурально, естественно…»

«Мари знает?»

«Мари пойдет за мной, куда я скажу. Она всегда была изначально чиста и прекрасна, а сейчас, после того, что мы сделали…»

«Мы ее убили — твои слова».

«И воскресили — естественную».

«И значит, через годик появятся Каин и Авель, так?..»

«Ничего не имею против детей: я же обыкновенный галилейский плотник, что, к слову, мне пригодится. Будут и Каин, и Авель, и мальчики, и девочки — как Бог даст. Извини, фраза — привычка… Но там уже есть люди…»

«Оп-па! Есть люди — значит есть все людские пороки. А ты, если я не ослышался, хотел начать с нуля.?..»

«Я успеваю к началу. Я проверил. Я смогу изменить генетический код».

«Ну, блин, фантастика, и даже не научная! А что ж здесь, на Земле, не изменил? Не мог? Не успевал? Так махнул бы в прошлое, в какой-нибудь неолит-палеолит и порюхал бы все, к такой-то матери. И получились бы народной земле чудо-люди, прекрасные и чистые. А уж помыслы…»

«Зря смеешься: получились бы. Только рядом с тобою я тоже стал немножечко Мастером. Мы не имеем права вмешиваться в нашу Историю, которая есть как данность».

«А там нет, да?.. Не смеши людей, Иешуа! Что б тебе не смотаться в будущее того мира и посмотреть на их патриархов и пророков?»

«У них нет будущего, Кифа. Катастрофа — всего через пару тысяч лет по их времени».

«Тогда чего зря ломаться? Две тысячи лет — это не срок для такого эксперимента, господин Дух Святой…»

«Ты сказал это. А что до катастрофы, так остановить ее — дело техники. Пока у меня ее нет — этой техники. Или умения остановить. Но — будет».

«А если не будет?»

«Скажи, я когда-либо обманывал тебя? Или, точнее, себя…»

«Значит, нам — чаша ярости Его, даже семь чаш, если по Иоанну, а в твоем мире — тишина и благодать, потому что там — ты? Потому что — по Евангелиям — ты попросил-таки Бога пронести мимо эту чашу, и он, полагаешь, услышал тебя?»

«Кифа, с каких пор написанное или предсказанное стало для тебя реальностью? Иносказание — это всего лишь предупреждение. Чаша ярости будет пролита не Богом, не Ангелами Его, но людьми, потерявшими веру».

«Веру — во что? В Бога?»

«В себя самих. Повторяю: я не имею права ломать. Историю нашего с тобой мира. Но ты вправе строить ту Историю, которую мы начали в стране Храм. Кто знает — чья победит. Нет на то никаких предсказаний в Книге Книг…»

«Но строить — без тебя?»

«Мой престол — Небо, Кифа… Вот иносказание для меня: „И Я вложу слова Мои в уста твои, и тенью руки Моей покрою тебя, чтобы устроить небеса и утвердить землю…“»

«Это иносказание — об ином и иному сказано, Иешуа».

«Это иносказание — мне, потому что Книга дает каждому право выбрать для себя — любое, но следовать ему непреложно».

«Иешуа, дорогой, я сознаю, что, если ты что-то задумал, тебя не остановить. Проходили уже. Но что делать мне?»

«Разве страна Храм — не дело? Туда стремятся люди, уставшие от лжи и мира и от его зла, нормальные люди, мечтающие жить просто по-людски…»

«Опять община с апостолом Петром во главе? Да без тебя она выродится, к чертовой бабушке! Ты — идея, а я что? Ну руки, ну голова…»

«Ты ошибаешься, Кифа. Ты — все то же, что и я…»

Иешуа подошел к Петру и — как некогда в Иудее, накануне своего бегства в будущее! — прижал друга к груди, положив ладони на голову. И опять — как некогда в Иудее! — стало темно и тесно, будто нырнул без гидрокостюма на глубину и всем телом ощутил огромную и тяжкую толщу воды над собой…

И все прошло. И Иешуа отстранился.

Крикнул:

— А вот теперь — чудо!.. Все за мной!..

И быстро пошел внутрь — сквозь отверстые ворота — во Двор израильтян, мимо жертвенника, чуть курившегося дымком, секундная остановка — и распахнулись двери в Святое место…

— Стой! — бессмысленно крикнул Кайафа, рванувшийся за Мессией.

Но не успел. Не мог успеть. А левиты-охранники, как и прежде, стояли статуями во Дворе язычников у ворот Никанора.

А Иешуа влетел в узкую и длинную комнату, называемую Святым местом, толкнул тяжелую, украшенную золотом и камнями незапертую дверь и очутился в Святом Святых — том самом запретном месте, в квадратной небольшой комнатке, где, до его утверждению, не было никакого Бога.

Там и впрямь было пусто.

Петр и Мастера притормозили на пороге, будто что-то не пустило их внутрь, задержало, не позволило шагнуть за черту.

— Расступитесь, — сказал им Иешуа.

Они расступились, и в комнатку вошли Мари и Дэнис. Остановились рядом. Мари по-прежнему была в своем бальном наряде.

Петр машинально приобнял Кайафу, слышал, как быстро-быстро бьется у того сердце: как бы до инфаркта дело не дошло.

И два коэна третьей чреды стояли тут же.

— Смотри, Кайафа, — сказал Иешуа, — я был прав: здесь пусто, Бог не живет в Святом Святых. Но в остальном я слукавил: дух его — с маленькой буквы, не как в Торе, — здесь, он ждет меня. Ты послал меня на смерть, ты был проводником моим к двери, ведущей из мира живых к миру тоже живых, Кайафа, ибо мир мертвых — это кладбище ряд могил, всего лишь. Но тот путь, Кайафа, стал для меня путем судьбы, поэтому, выбрав судьбу вновь, я опять позвал тебя — проводить меня. Я ухожу, Кайафа. Больше ты меня не увидишь. Надеюсь. Хотелось бы. И мой тебе совет — хотя, думаю, ты сам так решишь, без всяких советов, — забудь о том, что видел. Забудь о моем Втором Пришествии. Забудь о моем Втором уходе. Пусть все идет, как должно идти. Но никогда, слышишь, никогда не забыть тебе обо мне! Живи с этой памятью и умри с ней — когда придет тебе срок. Прощай, Кайафа… И вы, друзья, — прощайте. Кифа, я люблю тебя. И передай мою любовь Йоханану…

Он обнял за плечи Мари и Дэниса, все еще малость — или не малость, Петр не знал, — прибабахнутого, улыбнулся, подмигнул Петру… И исчез. И Мари исчезла. И Дэнис прибабахнутый.

Осталось Святое Святых, толпа Мастеров, обалдевший Кайафа и перепуганные коэны, закаменевшие левиты во Дворе язычников. И еще дальше — ослики у северных ворот, дом баронов Левенкур посреди пустыни…

«И что мне прикажете со всем этим делать?» — машинально подумал Петр.

И услышал в ответ:

«Иди домой, Кифа. Не думай ни о чем. История не помнит чуда с исчезновением Мессии из Святого места, не помнит домов посреди пустыни, а левиты уже приходят в себя… Иди домой, Кифа, просто иди. Бог даст — все-таки Бог! — встретимся. Жизнь длинная, и тысяча лет в ней — как один день. Теперь тебя это тоже касается…»

«Как мы вернемся домой?»

«Что у тебя с сообразиловкой, друг? Ты — это я. Полностью!.. Другое дело, что я опять уйду вперед, но оставшегося тебе — сверх головы… Вернитесь в дом, оставшийся в пустыне. Представь его и всех в нем — во Франции. И все. Это теперь — твое умение: владеть бросками во времени. И еще — жить и жить…»

«А ослики?..»

«Кифа, о чем ты думаешь в такой момент? Ну отправь их потом обратно в город: прикажи — они пойдут, кому-то достанутся…»

«Ты уже ушел или еще рядом?»

«Пока я могу с тобой говорить. Но время заканчивается. Прощай, друг. Обними за меня Йоханана. Я люблю вас, очень люблю…»

Петр вышел из золотой двери, отодвинув рукой Кайафу, пошел к воротам Никанора, Мастера за ним потянулись. Потом ехали на осликах сквозь ночь. Потом собрались в доме, где обалдевший от страха мажордом ждал чего-то: то ли смерти, то ли спасения. Потом Петр представил себе мир, из которого они исчезли полночи назад…

И все исчезло, а возник парк, дом в парке, мягкий зеленый газон, исхоженные дорожки и холодное темно-синее небо над головой, усыпанное знакомыми звездами, среди которых, быть может, была и та, что освещала мир, похожий на Землю.

ЭПИЛОГ

ЗЕМЛЯ, 2160 год от Р.Х.

Жизнь продолжалась, как ни банально это звучит. Ничего не изменилось. Вот разве что один день в ней стал длинным-предлинным — как тысяча бесконечных лет. Или наоборот: бесконечная тысяча — как мелькнувший упавшей звездою день. Так или не так — время покажет. Его теперь у Петра — бесконечность…

Москва, июнь 1999 — октябрь 2000

Content

Фантастическая династия Абрамовых

Артем Абрамов, Сергей Абрамов Цикл "Мой престол - Небо"

Место покоя Моего

ПРОЛОГ ГАЛИЛЕЯ, НАЗАРЕТ, 33 год от Р.Х., месяц Нисан

ПРОЛОГ — 2 ЕВРОПА, ДОВИЛЬ, 2157 год от Р.Х., месяц январь

ПРОЛОГ — 3 ЕВРОПА. ДОВИЛЬ. 2157 год от Р.Х., месяц январь

ПРОЛОГ — 4 ЕВРОПА. ДОВИЛЬ, 2157 год от Р.Х., месяц январь

ДЕЙСТВИЕ — 1 ЭПИЗОД — 1 ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 6 год от Р.Х., месяц Нисан

ОТСТУПЛЕНИЕ Из бесед Мастера-3 Петра Анохина (далее — М.) с экспертом-историком Службы Соответствия Клэр Роджерс (далее — Э.)

ДЕЙСТВИЕ — 1 ЭПИЗОД — 2 ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 6 год от Р.Х., месяц Нисан

ОТСТУПЛЕНИЕ — 2 Из бесед Мастера-3 Петра Анохина (далее — М.) с экспертом-историком Службы Соответствия Клэр Роджерс (далее — Э.)

ДЕЙСТВИЕ — 1 ЭПИЗОД — 3 ИУДЕЯ. ИЕРШАЛАИМ, 6 год от Р.Х., месяц Нисан

ОТСТУПЛЕНИЕ — 3 Из бесед Мастера-3 Петра Анохина (далее — М.) с экспертом-историком Службы Соответствия Клэр Роджерс (далее — Э.)

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 1 ИУДЕЯ, КУМРАНСКОЕ УЩЕЛЬЕ, 24 год от P.X., месяц Шеват

ОТСТУПЛЕНИЕ — 4 Из бесед Мастера-3 Петра Анохина (далее — М.) с экспертом-историком Службы Соответствия Клэр Роджерс (далее — Э.)

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 2 ИУДЕЯ, ДОЛИНА РЕКИ ИОРДАН, 24 год от Р.Х., месяц Шеват

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 3 ИУДЕЯ, ДОЛИНА РЕКИ ИОРДАН, 24 год от Р.Х., месяц Шеват

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 4 ГАЛИЛЕЯ. НАЗАРЕТ. КАНА, 24 год от Р.Х., месяц Адар

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 5 ГАЛИЛЕЯ, НАЗАРЕТ. КАПЕРНАУМ, 24 год от Р.Х., месяц Адар

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 5 ГАЛИЛЕЯ, КАПЕРНАУМ. 24 год от Р.Х., месяц Адар (Окончание)

ОТСТУПЛЕНИЕ — 5 Из бесед Macтepa-3 Петра Анохина (далее — М.) с экспертом-историком Службы Соответствия Клэр Роджерс (далее — Э.)

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 6 ИУДЕЯ. ИЕРУСАЛИМ. 24 год от Р.Х., 1 месяц Таммуз

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 6 ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 24 год от Р.Х., месяц Таммуз (Продолжение)

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 6 ИУДЕЯ. ИЕРУСАЛИМ, 24 год от Р.Х., месяц Таммуз (Окончание)

ДЕЙСТВИЕ — 3 ЭПИЗОД — 1 ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 25 год от Р.Х., месяц Адар

ДЕЙСТВИЕ — 3 ЭПИЗОД — 2 ИУДЕЯ, ВИФАНИЯ, 25 год от Р.Х., месяц Адар

ДЕЙСТВИЕ — 3 ЭПИЗОД — 3 ГАЛИЛЕЯ, гора ФАВОР, 25 год от Р.Х., месяц Сиван

ДЕЙСТВИЕ — 3 ЭПИЗОД — 3 ГАЛИЛЕЯ, гора ФАВОР, 25 год от Р.Х., месяц Сиван (Окончание)

ДЕЙСТВИЕ — 3 ЭПИЗОД — 4 ГАЛИЛЕЯ, НАЗАРЕТ, 25 год от Р.Х., месяц Сиван

ДЕЙСТВИЕ — 3 ЭПИЗОД — 5 ГАЛИЛЕЯ, НАЗАРЕТ, 25 год от Р.Х., месяц Сиван

ДЕЙСТВИЕ — 4 ЭПИЗОД — 1 ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 26 год от Р. X., месяц Тишри

ДЕЙСТВИЕ — 4 ЭПИЗОД — 2 ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 26 год от Р.Х., месяц Тишри

ДЕЙСТВИЕ — 4 ЭПИЗОД — 3 ГАЛИЛЕЯ. КАПЕРНАУМ, 27 год от Р.Х., месяц Нисан

ДЕЙСТВИЕ — 4 ЭПИЗОД — 4 ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 27 год от Р.Х., месяц Нисан

ДЕЙСТВИЕ — 4 ЭПИЗОД — 5 ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 27 год от Р.Х., месяц Нисан

ДЕЙСТВИЕ — 4 ЭПИЗОД — 6 ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 27 год от Р.Х., месяц Нисан

ДЕЙСТВИЕ — 4 ЭПИЗОД — 6 ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 27 год от Р.Х., месяц Нисан (Окончание)

ДЕЙСТВИЕ — 5 ЭПИЗОД — 1 ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 27 год от Р.Х., месяц Нисан

ДЕЙСТВИЕ — 5 ЭПИЗОД — 2 ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 27 год от Р.Х., месяц Нисан

ДЕЙСТВИЕ — 5 ЭПИЗОД — 3 ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 27 год от Р.Х., месяц Нисан

ДЕЙСТВИЕ — 5 ЭПИЗОД — 4 ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 27 год от Р.Х., месяц Нисан

ДЕЙСТВИЕ — 5 ЭПИЗОД — 4 ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 27 год от Р.Х., месяц Нисан (Окончание)

ДЕЙСТВИЕ — 5 ЭПИЗОД — 5 ИУДЕЯ, ИЕРУСАЛИМ, 27 год от Р.Х., месяц Нисан

ДЕЙСТВИЕ — 5 ЭПИЗОД — 6 ЕВРОПА, ДОВИЛЬ, 2157 год от Р.Х., месяц июль

ДЕЙСТВИЕ — 5 ЭПИЗОД — 7 ИУДЕЯ, ВЙФАНИЯ. ИЕРУСАЛИМ, 27 год от Р.Х., месяц Ияр

ДЕЙСТВИЕ — 5 ЭПИЗОД — 7 ИУДЕЯ, ВИФАНИЯ, ИЕРУСАЛИМ, 27 год от Р.Х., месяц Ияр (Окончание)

ОТ АВТОРОВ

Чаша ярости

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРОЛОГ ИТАЛИЯ. РИМ, ВАТИКАН, 2157 год от Р.Х., месяц сентябрь

ПРОЛОГ — 2 ИУДЕЯ, ДОРОГА ИЗ ИЕРУСАЛИМА В НАЗАРЕТ, 37 год от Р.Х., месяц Ияр

ПРОЛОГ — 3 ЕВРОПА, ДОВИЛЬ, 2157 год от Р.Х., месяц июль

ДЕЙСТВИЕ — 1 ЭПИЗОД — 1 ЭФИОПИЯ, ГОНДЭР. ДЫРЕ-ДАУА, 2157 год от Р.Х., месяц август

ДЕЙСТВИЕ — 1 ЭПИЗОД — 1 ЭФИОПИЯ, ДЫРЕ-ДАУА, К ВОСТОКУ ОТ РЕКИ УАБЕ-ШАБЕЛЛЕ, 2157 год от Р.Х., месяц август (Окончание)

ДЕЙСТВИЕ — 1 ЭПИЗОД — 2 СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ, НЬЮ-ЙОРК, 2157 год от Р.Х., месяц сентябрь

ДЕЙСТВИЕ — 1 ЭПИЗОД — 2 СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ, НЬЮ-ЙОРК, 2157 год от Р.Х., месяц август (Продолжение)

ДЕЙСТВИЕ — 1 ЭПИЗОД — 2 СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ, НЬЮ-ЙОРК, 2157 год от Р.Х., месяц сентябрь (Продолжение)

ДЕЙСТВИЕ — 1 ЭПИЗОД — 2 СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ, НЬЮ-ЙОРК, 2157 год от Р.Х., месяц сентябрь (Окончание)

ДЕЙСТВИЕ — 1 ЭПИЗОД — 3 КОЛУМБИЯ, МЕДЕЛЬИН, 2157 год от Р.Х., месяц сентябрь

ДЕЙСТВИЕ — 1 ЭПИЗОД — 3 КОЛУМБИЯ, МАГДАЛЕНА-ТОРРЕС, 2157 год от Р.Х., месяц сентябрь (Продолжение)

ДЕЙСТВИЕ — 1 ЭПИЗОД — 3 КОЛУМБИЯ. РАЙОН АНТЬОКИЯ (Центральная Кордильера), 2157 год от Р.Х., месяц август (Продолжение)

ДЕЙСТВИЕ — 1 ЭПИЗОД — 3 КОЛУМБИЯ. МАГДАЛЕНА-ТОРРЕС; МЕДЕЛЬИН; «БОИНГ-949», РЕЙС «БОГОТА-ПАРИЖ», 2157 год от Р.Х., месяц сентябрь (Окончание)

ДЕЙСТВИЕ — 1 ЭПИЗОД — 4 БАЛКАНЫ; СЕРБИЯ, БЕЛГРАД; 2157 год от Р.Х., месяц октябрь

ДЕЙСТВИЕ — 1 ЭПИЗОД — 4 БАЛКАНЫ; КОСОВО. ПРИШТИНА, 2157 года от Р.Х., месяц октябрь (Продолжение)

ДЕЙСТВИЕ — 1 ЭПИЗОД — 4 БАЛКАНЫ; КОСОВО, ПРИШТИНА, 2157 год от Р.Х., месяц октябрь (Окончание)

ДЕЙСТВИЕ — 1 ЭПИЗОД — 5 НЬЮ-ЙОРК, 2157 год от Р.Х., месяц октябрь

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПРОЛОГ — 1 ИУДЕЯ. ИЕРУСАЛИМ, 37 год от Р.Х., месяц Элул

ПРОЛОГ — 2 ФРАНЦИЯ. СЕН-ЖАН-де-ЛЮЦ, 2159 год от Р.Х., месяц сентябрь

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 1 КОНГО, КИНШАСА, 2159 год от Р.Х., месяц сентябрь

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 2 КОНГО. КИНШАСА, 2159 год от Р.Х., месяц сентябрь

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 3 КОНГО, КИНШАСА, 2159 год от Р.Х., месяц октябрь

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 4 КОНГО. КИНШАСА, 2159 год от Р.Х., месяц декабрь

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 4 КОНГО. КИНШАСА, 2159 год от Р.Х., месяц декабрь (Окончание)

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 5 КОНГО. КИНШАСА; ФРАНЦИЯ. ДОВИЛЬ, 2159 год от Р.Х., месяц декабрь

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 5 ФРАНЦИЯ. ДОВИЛЬ; КОНГО. КИНШАСА; 2159 год от Р.Х., месяц декабрь (Окончание)

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 6 КОНГО, КИНШАСА, 2160 год от Р.Х., месяц февраль

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 7 КОНГО. КИНШАСА, 2160 год от Р.Х., месяц март

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 8 КОНГО, КИНШАСА, 2160 год от Р.Х., месяц апрель

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 9 КОНГО, КИНШАСА, 2160 год от Р.Х., месяц май

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 9 КОНГО. КИНШАСА, 2160 год от Р.Х., месяц май (Окончание)

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 10 КОНГО, КИНШАСА, 2160 год от Р.Х., месяц май

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 10 КОНГО, КИНШАСА, 2160 год от Р.Х., месяц май (Продолжение)

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 10 КОНГО, КИНШАСА, 2160 год от Р.Х., месяц май (Продолжение)

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 10 КОНГО, КИНШАСА, 2160 год от Р.Х., месяц май (Окончание)

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 11 КОНГО. КИНШАСА; ФРАНЦИЯ. ЛЕ-ТУКЕ-ПАРИ-ПЛЯЖ, 2160 год от Р.Х., месяц май

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 11 ФРАНЦИЯ, ЛЕ-ТУКЕ-ПАРИ-ПЛЯЖ, 2160 год от Р.Х., месяц май; ИУДЕЯ, ИЕРШАЛАИМ, 28 год от Р.Х., месяц Сиван (Продолжение)

ДЕЙСТВИЕ — 2 ЭПИЗОД — 11 ИУДЕЯ. ИЕРУСАЛИМ. 28 год от Р.Х., месяц Сиван; ФРАНЦИЯ. ЛЕ-ТУКЕ-ПАРИ-ПЛЯЖ, 2160 от Р.Х., месяц май (Окончание)

ЭПИЛОГ ЗЕМЛЯ, 2160 год от Р.Х.