Полина Федорова

Достойна счастья

1

— Лицом бел, волосы на голове и бровях русые, глаза… — приблизив лицо, майор в упор посмотрел на Федора, — зеленые, на лбу рубец. На бороде и усах волосы рыжеватые, нос средний. Записал?

— Записал, ваше высокоблагородие, — отозвался тюремный канцелярист, притулившийся за складным столом одиночной камеры.

— Далее, — помощник начальника тюрьмы продолжал осматривать арестанта. — На левой щеке небольшое родимое пятно, на спине… — майор обошел Федора сзади, — пониже левой лопатки два пятна, на левом боку одно… Портки спустить! — вдруг гаркнул помощник.

Дивов недоуменно посмотрел на него.

— Спускайте, господин мичман, не конфузьтесь, — отеческим тоном произнес майор. — Дам здесь нет, так что…

Федор приспустил арестантские порты и покраснел — не приучен был оголяться перед незнакомыми людьми бывший мичман Гвардейского экипажа столбовой дворянин Дивов Федор Васильевич.

— Та-ак, — протянул майор. — Еще одно родимое пятно ниже пупка. Всего родимых пятен пять. Более особых примет не имеется. Можете одеваться.

Федор торопливо подтянул порты и вновь облачился в серую арестантскую робу с тузом на спине. Майор взглянул на молодого арестанта, покачал головой и вдруг спросил:

— Это как вас угораздило-то к нам, а?

Встретив его взгляд, Федор хотел было ответить резко и гордо, что пострадал за свои убеждения, от коих и в дальнейшем не намерен отказываться, и что-де ныне только в России сажают в крепость за то лишь, что имеешь собственное мнение относительно существующего порядка… Однако неожиданно случившийся ком в горле не дал ему говорить. Федор отвел взгляд и отвернулся от майора. Было жалко себя, еще более — матушку. Будущее было темно и пугало мрачной неопределенностью.

Федор Дивов родился в Казани 25 числа месяца июля 1805 года в столбовой дворянской семье, не имеющей ни поместий, ни крепостных и жившей едино на жалованье отца, советника Казанской палаты уголовного суда, Василия Абрамовича Дивова. Федор был шестым и последним ребенком в семье. В том же 1805 году Василий Абрамович, имея за плечами всего-то сорок четыре года, отошел в мир иной. Последними его словами, сказанными на смертном одре, были:

— Боже, как я устал.

Матушке Федора Екатерине Борисовне ничего не оставалось, как поочередно пристроить детей на казенный кошт. Последним, в 1816 году, был отдан на воспитание в Морской кадетский корпус Федор. Летом 1818 года он получил звание гардемарина и был определен на бриг, на коем ходил ровно год, после чего был переведен на фрегат «Урания» и определен в 15-й флотский экипаж.

Через три года, получив чин мичмана, Дивов ходил на фрегате «Урал», а еще через два стал служить под началом знаменитого капитан-командора Фадей Фадеича Беллинсгаузена, вернувшегося к тому времени из своего второго кругосветного плавания. Тогда же по высочайшему повелению — а иначе было никак не возможно — мичман Дивов был переведен в Гвардейский экипаж, чему особенно радовалась матушка Екатерина Борисовна, крепко гордясь за сына. Однако скоро гордость сменилась сожалением, а радость омрачилась слезами.

В Гвардейском экипаже, как показывал на допросах Следственной комиссии сам Дивов, он «получил свободный образ мыслей», и утром 14 декабря 1825 года вместе с мичманом Вишневским и лейтенантами Арбузовым и Завалишиным отказался присягать новому императору Николаю Павловичу. Когда в экипаж приехал бригадный командир генерал-майор Сергей Павлович Шипов совестью, что цесаревич Константин, долженствовавший после кончины Александра Благословенного стать императором России, отрекся от престола в пользу младшего брата Николая, Дивов выступил вперед, требуя показать оригинальный текст отречения цесаревича.

— Вы что, не верите мне на слово? — возмутился изумленный Шипов.

— Не верю, — заявил в конец разгорячившийся мичман.

Генерал, чего греха таить, сам некогда состоявший в рядах тайного общества «Союз благоденствия», да еще и в его «Коренном совете», повел офицеров в канцелярию, дабы убедить горячие головы в их неправоте и постараться развеять заблуждения. Он даже сказал им то, чего не должен был говорить: все тайные организации в Российской империи были детищем заграничных масонских лож, которые использовали их «втемную».

Не убедил. Экипаж все же отправился на Сенатскую площадь, а Дивов приказал фельдфебелю взять боевые патроны. На площади черт дернул мичмана встать впереди баталиона и кричать «ура»! Это, конечно, видели многие. Кончилось все тем, что Федор в числе иных был арестован великим князем Михаилом Павловичем 15 декабря в казармах Гвардейского экипажа и препровожден в узилище Петропавловской крепости.

Дни шли крайне медленно. На допросы водили едва ли не каждый день. Дивов отвечал односложно, себя не выгораживал, на товарищей не наговаривал.

— Вы состояли членом какого-либо из злоумышленных тайных обществ?

— Нет.

— Вы знали, что лейтенанты Гвардейского экипажа Завалишин и Арбузов являются членами противоправительственного «Северного общества»?

— Да.

— Это они придали вам образ мыслей, злоумышленный противу императорской фамилии?

— Нет.

— А кто же? Или что?

— Я полагаю, на мой образ мыслей повлияли чтение Вольтера и Дидерота.

— И вы задумали истребить императорскую фамилию и ввести в России республиканское правление?

— Об истреблении императорской фамилии я не помышлял и только ратовал за введение в государстве республиканского образа правления.

— Утром 14 декабря вы требовали у вашего бригадного командира показать акт отречения от престола цесаревича Константина?

— Да.

— Вы находились в тот день на Сенатской площади?

— Да.

— Вы велели фельдфебелю Громыко взять на площадь боевые патроны.

— Да.

— С каковой целью?

— Не знаю.

— Вы хотите сказать, что не знаете, с какой целью отдали такое приказание?

— Да. Я был крайне возбужден происходящими событиями.

— Значит, вы знали о противоправительственном мятеже?

— Да.

— Вы добровольно участвовали в нем?

— Да.

— Вы кричали на площади «ура»?

— Не помню.

— Вы требовали освободить отставного поручика Каховского, стрелявшего в губернатора графа Милорадовича?

— Нет.

— Вы сожалеете о случившемся?

— Да.

— Если бы Гвардейский экипаж не принял участия в мятеже, вы пришли бы на Сенатскую площадь?

— Думаю, нет.

— А если бы у вас была возможность выбирать?

— Я был бы там, где находился мой экипаж.

В июле 1826 года мичман Дивов по конфирмации нового императора Николая Павловича был осужден по одиннадцатому разряду, лишен чинов и разжалован «в рядовые до выслуги с определением в дальние гарнизоны». Так Федор Васильевич Дивов оказался в Архангельске.

2

Во времена старины седой, заглянуть в кою подвластно разве что историографам да поэтам, жили в бассейне реки Северная Двина языческие племена чуди заволочьской — ловили рыбу, добывали пушного зверя и молились своим бесчисленным богам.

Так оно, верно, продолжалось бы и по сей день, да пришли на берега Северной Двины славяне из Новгородских и Суздальских земель. Благо река сия единственная на всем Севере, по коей можно водным путем, не выходя в море, доплыть и до Ладоги, и до Москвы, и до Астрахани. А после потянулись в холодные северные леса старцы-отшельники, отринувшие мирскую суету ради близости к Богу. Пустынный Север с его бескрайними просторами поистине был тем самым местом чистоты и благолепия, где можно по-настоящему соприкоснуться с божественным и услышать глас откровения. Кроме того, чернецов звали трубы Страшного Суда, ибо скор был конец Света, когда разверзнутся Небеса и явят карающих ангелов с огненными мечами, а дабы не быть ввергнутыми в геенну огненную, их надлежало встретить не в грехе и забвении Господа, но вдали от мира и в молитве. И вставали в Заволочье обетные кресты, и являлись скиты и лесные келии, и возникали обители, призванные спасать души и противостоять греховным искушениям мирской суеты.

Тогда-то появился в дельте Северной Двины монастырь во имя архангела Михаила, что является хранителем всех верующих во Христе. Прошло время, и возле обители выросли поселение и пристань, а после срублена была на правом берегу реки деревянная крепость Новохолмогоры, или Архангельский город, поражавший зачастивших по торговым делам немцев и англичан своими размерами и необыкновенным величием.

Прошло еще время, и Архангельск указом императора Павла стал городом губернским. Имелся в нем на улице Воскресенской огромный каменный Гостиный двор, а также Адмиралтейство, корабельная верфь на острове Соломбала, сочетающемся с городом наплавным мостом через речку Кузнечиху, трехэтажное Губернское присутствие, Архиерейский дом с Духовной консисторией, Почтовая контора, несколько приходских церквей, кирха, две полицейские части, дом Благородного Собрания, городское и духовное училища, сахарный и лесопильный заводы, бумажная фабрика купца Демидова, два кладбища и десять пристаней. Стоял в городе и пятиглавый Троицкий собор в два этажа, в коем хранились сосновый шестиаршинный крест, вытесанный самим государем Петром Алексеевичем в 1694 году, серебряный крест с бриллиантами, подаренный князем Меньшиковым да еще два флага и три пушки, отобранные у шведов в бою под Новодвинской крепостью в июне 1701 года. Имелись в городе Архангельске и места увеселений — общественный сад, названный в честь императора Александра, где вечерами играл портовый оркестр из кронштадских музыкантов. Ну и, конечно — сама Новодвинская крепость, теперь каменная, с четырьмя бастионами по углам и равелином.

Именно в ней, безвыходно, хотя и с правом свободного передвижения внутри, начал свою службу гарнизонным солдатом бывший мичман Гвардейского экипажа Федор Васильевич Дивов, имевший за плечами всего-то двадцать один год. Первое время его угнетала сия привязанность к крепости, и он даже написал на имя его высочества великого князя Михаила Павловича прошение с просьбой перевести его в действующую армию на Кавказ, однако скоро смирился и перестал рваться за крепостные стены. Да и что делать в незнакомом городе? Куда ни кинь взгляд — всюду река с множеством рукавов и протоков, разрезающих город на части. А за городом необъятные безлюдные пространства, которые поморы называют единым коротким словом Мхи. К тому же поселили его хоть и в гарнизонной казарме, но в отдельной комнатке; посещения офицерских домов в крепости также не были ему заказаны. В общем, могло быть и хуже.

Помимо прочего было еще одно обстоятельство, смирившее его с безвыходным пребыванием в крепости. Сие обстоятельство имело манящие аппетитные формы, кои невозможно было скрыть никаким одеянием, и весьма милое круглое личико с персиковыми щечками и голубыми, широко раскрытыми глазами, будто их хозяйка постоянно пребывала в каком-то мечтательном удивлении. Звалось это божественное создание Елизаветой Петровной и являлось дочерью коменданта крепости генерал-майора Петра Ивановича Тормасова.

Его превосходительство был давно вдовец и в единственной дочери не чаял души. Впрочем, он вообще был добрый человек и к своим солдатам, большинство из коих покрыли себя славой на Бородинском поле, обороняя Багратионовы флеши в составе Архангельского и Двинского пехотных полков, относился уважительно и по-отечески. Дом его был открыт для офицеров гарнизона и их семейств, и однажды его превосходительство пригласил к себе на раут Дивова. Здесь, на званом вечере, Федор и был представлен Елизавете Петровне, о которой вздыхало не мало холостых гарнизонных офицеров, а порою даже и женатых.

Дивов неплохо музицировал и под конец вечера, когда уже были выпиты ликеры и выкурены сигары, сыграл на фортепьяно несколько романсов, подпевая сам себе довольно приятным баритоном.

Несчастен стал я тем, что я с тобой спознался.

Началом было то, что муки я терплю…

К нему подошли несколько штаб-офицеров вместе с мадемуазель Тормасовой. Принесли кресла, и все расселись вокруг Дивова, образовав некое подобие партера. Федор, увлекшись, играл хорошо, с чувством, к тому же у него вдруг возникло желание непременно понравиться генеральской дочери. Зачем, он и сам не отдавал себе в этом отчета. Может, потому, что ему в этой крепости было скучно, а к кутежам и карточным баталиям, что устраивали по вечерам гарнизонные офицеры, Дивов особой склонности не имел. А может, чтобы скрасить свое одиночество, ведь среди офицеров он был рядовым, а среди солдат — белой костью, барином, хоть и в одном с ними одеянии. Он был чужим для всех. А душа требовала участия, тепла и понимания, на которое способна, пожалуй, только женщина. Несколько раз он ловил на себе заинтересованные взгляды Елизаветы, и желание понравиться ей уступило место мечтам завоевать ее сердце. А почему нет? Отчего не приволокнуться за миленькой генеральской дочкой, так опекаемой отцом? Верно, от скуки гарнизонной бедняжка лишь зачитывается чувствительными романами Сэмюэля Ричардсона и льет по вечерам слезы над судьбой бедной Дельфины госпожи де Сталь.

…Несчастнее еще, что я тобой прельщался,

Несчастнее всего, что я тебя люблю.

Когда он закончил играть, раздались аплодисменты. Громче всех хлопала в ладоши Елизавета. А потом подошла к нему и, устремив на него растроганный взгляд, сказала:

— Вы сегодня превосходно играли, а ваш романс прозвучал с большим чувством.

— Это потому, что я играл для вас, — с легким поклоном ответил Дивов.

— Вы, верно, учились музыке? — произнесла девушка, словно не расслышав весьма смелой фразы Федора.

— Нет, специально не учился. Это все моя матушка. Она сама неплохо играет, вот и нам привила любовь к музыке.

— У вас много братьев и сестер? — с интересом спросила Елизавета.

— Три брата и две сестры. Я самый младший.

— А ваш батюшка? Он…

— Он умер в год моего рождения. Я его и не помню, — произнес Дивов, придав голосу большую печаль, нежели он испытывал в действительности.

— Бедняжка, — неожиданно вырвалось у нее.

— Простите, что вы сказали? — наклонился к ней ближе Федор и почувствовал цветочный аромат, исходивший от ее волос.

— Пустяки… — смутилась Елизавета. — То есть я хотела сказать, что вы теперь можете бывать у нас и, если пожелаете, играть для меня.

— С превеликим удовольствием, — ответил Дивов, уже твердо решив приударить за Лизанькой, так он стал про себя называть генеральскую дочь. Это развеет тоску и однообразие здешнего пребывания, а может, и более… По крайней мере, попробовать стоило. К тому же, едва решив открыть кампанию любовной войны, он сразу захватил ближайшие позиции противника: ему разрешено было бывать в ее доме…

3

Лизанька всегда засыпала сразу. Стоило только опустить голову на подушки, и через минуту она уже пребывала в ином мире — красочном, пахнущем пармскими фиалками и наполненном смутными образами то ли блестящих кавалергардов, то ли гусар с лихо закрученными усами. Однако в эту ночь сон не шел. Откуда-то сверху тихо лилась фортепьянная музыка и звучал полный обольщения бархатистый голос: «Несчастен стал я тем, что я с тобой спознался…»

Голос принадлежал Федору Васильевичу. Лиза вдруг поймала себя на мысли, что думает о нем. В первые же минуты, как вошел он в небольшую залу их казенной квартиры, она обратила на него внимание. Да и трудно было не заметить среди таких привычных мундиров единственного штатского в черном фраке. Печальное лицо, взгляд, наполненный затаенной скорбью, странная аура одиночества, окружавшая его фигуру, вынудила Лизавету тихонько поинтересоваться у отца: кто таков?

— Федор Дивов, — отозвался батюшка так же шепотом, — разжалованный в рядовые из мичманов по делу 14 декабря. За злоумышление против существующих порядков. Эх, молодость неосторожная… У нас и за меньшее на плаху можно угодить. И мало бы царей на троне меняли, как бывало в старые добрые времена. Ан нет, решили, вишь, народ главным властителем в России сделать. Это у нас-то! Виданное ли дело?! Глупцы! Мечтатели и прожектеры!

— А почему он в штатском? — мало что поняв в сих просторных объяснениях, спросила Лиза.

Генерал чуть поморщился:

— Пусть себе вне службы… Не век же ему солдатскую шинель носить. Все же дворянин.

Весь вечер невольно Лиза бросала взгляды в сторону Дивова. Кто он? Преступник или страдалец? Мятежные образы байронических героев, столь милые ее сердцу, казалось, вдруг обрели свое земное воплощение. Сколько раз, замечтавшись над страницами очередного романа, она представляла себе эту встречу. Что-то весьма бурное и романтическое.

Например, ее похищают злодеи, а тут появляется он, в темном плаще и широкополой шляпе. Сверкает сталь клинка, льется кровь… Нет, лучше! Слышатся испуганные крики, преступники разбегаются (видеть гибель людей, даже понарошку, Лиза не хотела), он склоняется над ней, трепещущей от страха и радости одновременно, и, подняв на руки, прижимает к своей широкой груди. Она не видит его глаза, только твердую линию подбородка и крепко сжатые губы. Он сажает ее на своего вороного скакуна, и они едут, едут, едут… Далее Лиза не раз пыталась представить себе благополучное развитие сюжета, но получалось как-то скучно и обыденно: знакомство с батюшкой, обязательный период ухаживания, официальное предложение…

Уж лучше так. Он вынужден скрываться от тех же самых злодеев, и она встречается с ним тайно: ночь, светит полная луна, темная тень скользит меж деревьями… Она опять никак не может разглядеть лица, но бросается в его объятия, и весь мир закрывают его широкие плечи, а губы обжигает страстный поцелуй. Какой он должен быть этот поцелуй, Лиза не знала, хотя представляла его столь ясно, что губы начинало покалывать и в теле появлялась странная истома.

Сегодня не было ни разбойников, ни похищения, ни луны-искусительницы. Была обычная вечеринка, текущая своим привычным ходом: неизбежные пересуды с полковыми дамами, столь же неизбежные знаки внимания гарнизонных офицеров, милый, застенчивый барон Браузе, самый, пожалуй, преданный из ее поклонников. Все как всегда, как год или два назад и как будет, вероятно, до бесконечности. Она смотрела на окружавших ее людей, и сердце сжимала тоска. Ей уже девятнадцать. Отец то и дело не без тревоги осведомляется, чем же не могут угодить ей местные кавалеры, среди коих есть весьма достойные? А у Лизы голова начинала раскалываться, когда она представляла, что выйдет за одного из них, вон хоть за душку-барона, будет ездить из гарнизона в гарнизон, рожать детей, бесконечно что-то вышивать, бренчать на клавикордах, варить по осени варенье, слушать разговоры о погодах, былых баталиях, блестящих викториях на полях сражений или псовой охоте — да мало ли о каких пустяках! Разве может это быть смыслом жизни, ее жизни? Где страсти и волнения, где любовь и неистовые восторги? Неужели они существуют только на страницах книг или в ночных грезах?

Ответ на вопросы возник перед Лизой без театральных эффектов, без грома и молний. Он четко, по-военному, шагнул к ней, когда батюшка произнес: «Позволь представить тебе, душа моя, нашего нового сослуживца. Дивов Федор Васильевич», — и молча склонил русую голову.

Опальный мичман был среднего роста, еще по-юношески худощав и гибок. Его бледное лицо, темные дуги бровей, холодноватые зеленые глаза отнюдь не напоминали ни мятежного Корсара, ни романтичного Чайд-Гарольда. Вполне обычный молодой человек. Но потом он взглянул на Лизу и улыбнулся. Улыбка зародилась где-то в глубине глаз, заставила по-мальчишечьи задорно дрогнуть уголки губ и неузнаваемо преобразила его лицо. Оно не стало более красивым, нет. Оно вдруг сделалось искушающе, сокрушительно обаятельным. Сердце Лизы пропустило удар, внутри возник какой-то странный трепет, и… мир дрогнул. Ей показалось, что она уже давно его знает, помнит и этот взгляд, и эти ямочки, появившиеся на щеках, когда он улыбнулся, и разворот широких плеч. Она даже почувствовала тепло на кончиках пальцев — так захотелось прикоснуться к нему, почувствовать тепло и гладкость кожи, шелковистую упругость волос. Подобного ей еще не приходилось переживать.

Немного напуганная собственными запретными мыслями и желаниями, Лиза в течение почти всего раута старалась не смотреть в сторону Дивова, боясь выдать свой глубокий интерес, но потом он сел за фортепьяно, и она не выдержала. В звуках, исполненных им романсов, было все: и боль расставания, и страстное желание обладания, и горькие сетования, и надежда на встречу. Его голос окутывал душу Лизы теплом, баюкал в своих объятиях, уносил к горнему миру чистой радости и трепетной ласки. Когда смолкли последние звуки, она решила осторожно намекнуть, что в этом доме ему всегда рады. Конечно, он всего лишь рядовой, но ведь, как ни крути, дворянин — именно так, почти слово в слово, сказал батюшка. Самой ей было все равно, она лишь твердо знала, что хочет видеться с ним как можно чаще. Посему она первой заговорила с Федором, и ее маневр удался. Дивов пообещал нанести ей визит.

4

Разрешением бывать у Елизаветы Петровны Дивов воспользовался уже на следующий день. Сообразуясь с целью визита и собственным настроением, а также красками ранней архангельской осени, Федор облачился в узкие казимировые панталоны желтого цвета, пикейный жилет и короткий цвета ночи редингот, застегивающийся до самого верха, благо было разрешено иметь с собой статскую одежду. Шею он повязал английским шелковым платком, а на голову надел эластическую шляпу с низкой тульей и узкими полями. В таком платье «а-ля Вертер», мятежного и в то же время романтического страдальца, Федор и решил предстать перед широко раскрытыми очами Елизаветы Петровны. Конечно, шляпу и палевые лайковые перчатки он оставил в передней, но ведь одеяние, в коем вы находитесь, воздействует определенным образом не только на окружающих людей, но и на вас самих, а посему образ одновременно непреклонного борца и несчастной жертвы передался и внутреннему состоянию самого Дивова. Вышагивал он гордо, говорил мало и с достоинством, смотрел с затаенной печалью и то и дело грустно вздыхал. Сам Мочалов, верно, позавидовал бы столь высокому дарованию притворства, что в лицедейской среде зовется актерским талантом.

Единственно, что не вписывалось в составленную Федором диспозицию сегодняшнего визита, было присутствие в гостиной баталионного адъютанта поручика Леонида Викентьевича Браузе, чувствовавшего себя здесь вполне вольготно и претендующего, верно, на титул друга дома. А сие значило одно: в борьбе за претендентство на особое расположение молодой хозяйки дома, поручик является ему, Федору, самым опасным соперником из всех воздыхателей Елизаветы Петровны. Успокаивало одно: насколько Дивов успел заметить, Лизанька хоть и была расположена к Браузе, отличая его среди других своих угодников, но расположение это было не более чем дружеским, без всякого намека на присутствие более сильных чувств. Когда же в гостиную вошел Федор, Лиза искренне обрадовалась так, как радуются гостю, которого поджидают давно и с нетерпением. Холодно поздоровавшись с прибывшим гостем, адъютант принялся рассказывать Елизавете о чем-то из своей службы, но она слушала вполуха, из-под ресниц поглядывая на молчаливого Дивова и словно прислушиваясь к тому, что происходило внутри нее. Так бывает, когда вами овладевает инфлюэнца, и вы отмечаете про себя, что у вас першит в горле, заложен нос и вот-вот повысится температура.

— А вы в самом деле просидели целый год в Петропавловской крепости? — вдруг спросила она Дивова, прервав поручика на полуслове.

— Да, сударыня, — поднял взор Федор. — Только не год, а семь месяцев, пока велось следствие.

— Вам было страшно? — участливо спросила Лиза, не замечая досады на лице Браузе.

— Пожалуй, нет, — после короткого молчания, призванного подчеркнуть искренность слов, ответил Дивов. — Угнетала лишь неопределенность моего положения, но и она прошла, когда мне была зачитана конфирмация государя императора.

— И вы ни о чем не сожалеете? — в странном волнении потрогала она перламутровую пуговицу своей полупрозрачной шемизетки, должной прикрывать декольте, но вместо этого лишь провоцирующей желание чаще смотреть на то, что под ней сокрыто.

— Нет, — твердо ответил Федор, раздув крылья носа и показывая, что с трудом сдерживает волнение. — И если бы мне представилась возможность вернуться на год назад, я бы ничего не стал менять и сделал то же самое.

— А вы опасный субъект, — отозвался из кресел замолкший было Леонид Викентьевич. — Большинство ваших товарищей раскаялось в содеянном, а вы, я вижу, ничуть.

— Что ж, барон, теперь у вас есть возможность рассказать об этом его превосходительству баталионному командиру, — холодно произнес Дивов, не удостоив Браузе даже короткого взгляда. — К тому же у вас, — Федор учтиво повернулся в сторону Лизы, — имеется свидетель…

— Господин Дивов, — резко поднялся с кресел адъютант, — хочу заметить вам, что я никогда не состоял в наушниках ни у его превосходительства, ни у кого бы то ни было, и впредь прошу вас…

— Господа, господа, не надо ссориться, — улыбнулась обоим мужчинам Елизавета Петровна и, дабы изменить ставшую напряженной атмосферу визита, предложила:

— Федор Васильевич, вы нам сыграете?

— Знаете, я сегодня что-то…

— Не отказывайте мне. — Лизавета положила руку, затянутую в перчатку, на рукав Федора. — Вы же обещали, помните?

— Только ради вас, — тихо промолвил Дивов и улыбнулся.

У него для сего случая был уже выбран романс Глинки на стихи кумира нынешней молодежи поэта Боратынского, великолепно вписывающийся в стратегический план любовной атаки на бастионы Елизаветы, и, не будь рядом поручика, он непременно исполнил бы его. Теперь же Федор был вынужден вспоминать что-нибудь попроще и менее значительное, однако на память ничего не приходило, кроме миленькой, но пустой вещицы Берса, написанной на слова Кобозева. Галантно наклонив в знак согласия голову и сняв ладонь Лизы со своей руки, не преминув, однако, легонько пожать ее, Дивов прошел к фортепьяно и взял первые аккорды. А затем запел, задумчиво глядя впереди себя:

Пастушка мне сказала:

«Люблю тебя, пастух!» —

И сердце отдавала,

Твердя: «Люби, мой друг!»

Не взял я сердца — в Лоре

Душа моя жила…

Но Лора сердце вскоре

Другому отдала.

Уже ль она шутила

Над бедным пастушком?

И сердцем лишь манила,

И льстивым языком?

Сыграв последний аккорд романса, Федор убрал руки с клавиш и посмотрел на Лизу. Заметив, что его игра и пение увлекло ее, он спросил, придав голосу как можно более бархатистой нежности:

— Хотите еще?

— О да, — ответила Елизавета и чуть задумчиво улыбнулась.

Улыбка ее была мягкой и излучала доброту, так что Дивову вдруг показалось, будто его ласково, как в детстве, погладили по голове.

— Пожалуйста, — добавила она.

Федор ответил улыбкой и взял новые аккорды…

О красный мир, где я вотще расцвел,

Прости навек! С обманутой душою

Я счастья ждал — мечтам конец;

Погибло все, умолкни лира;

Скорей, скорей в обитель мира,

Бедный певец, бедный певец!

Что жизнь, когда в ней нет очарованья?

Блаженство знать, к нему лететь душой.

Но пропасть зреть меж ним и меж собой:

Желать всяк час и трепетать желанья…

— Мне, пожалуй, пора, — поднялся с кресел поручик, ожидая, верно, что Елизавета Петровна примется тот час его удерживать, говорить, что «еще слишком рано» и просить остаться, но ничего подобного не произошло. Молодая барышня лишь вежливо кивнула в ответ, чуть повернув голову в его сторону, но продолжала смотреть на Дивова, чуть приоткрыв маленький прелестный ротик. Бросив испепеляющий взгляд на закончившего куплет соперника, Браузе едко и с плохо скрываемой обидой заметил:

— Разрешите удалиться, Елизавета Петровна. Уверен, с господином Дивовым вам не будет скучно, — и вышел из гостиной, не удостоившись даже обычной прощальной улыбки.

О, пристань горестных сердец,

Могила, верный путь к покою!

Когда же будет взят тобою

Бедный певец, бедный певец?

Федор замолчал и опустил голову, краем глаза все же успев приметить обращенный на него задумчивый взор. Еще один бастион пал? Так скоро? Может, следует форсировать события и, закрепляя успех, взять еще одну линию обороны? Скажем, намекнуть на нежные чувства к ней? Слегка. Как бы нечаянно проговорившись. Проследить, как она к этому отнесется. И ежели не обидится, не оттолкнет, то… Нет. Пожалуй, рановато. Барышня, конечно, чудо как мила, однако настолько невинна, что излишний натиск с его стороны может вызвать потерю завоеванных позиций. Да и куда, собственно, торопиться?

— Благодарю вас, — с чувством произнесла Елизавета Петровна и отвела от Дивова повлажневший взор. — Вы доставили мне истинное удовольствие.

— Это я должен благодарить вас, что вы так благосклонны в оценках моего дилетантского музицирования, — с легким поклоном головы ответил Федор Васильевич. — Это вы доставили мне настоящее наслаждение, что позволили…

Федор вдруг запнулся и сорвавшимся голосом, что у него с трудом, но все же получилось, добавил, с болью и неизбывной нежностью взглянув Лизе в глаза:

— Простите, но я не достоин счастия более бывать у вас.

— Отчего же? — едва не воскликнула Лизавета.

— Мне… Я… Мне пора, — произнес печально Дивов, наклоняясь над ручкой барышни. — Скоро вечерняя поверка, и мне надлежит быть в казармах.

Одним мгновением более, чем диктовалось приличиями, Федор прикоснулся губами к тыльной стороне ладони девушки и вдруг почувствовал, что вот сейчас ее другая рука опуститься на ею голову и станет нежно перебирать волосы. Он даже напрягся, ожидая этого прикосновения. Однако случилось нечто не менее приятное. Тихо, почти шепотом, Лизанька произнесла:

— Обещайте, что вы будете бывать у нас.

Федор молчал.

— Нет. Обещайте, что вы завтра же будете у нас, — уже совсем еле слышно прошептала Лиза. — Прошу вас…

Ничего не оставалось, как сказать «обещаю». Тоже шепотом. Что ж, похоже, еще один бастион пал. Сам по себе. Видит Бог, Федор не желал этого. По крайней мере, сегодня. И Лизанька, он был почти уверен в этом, влюбилась в него.

А он?

5

Что это? Она едва удержалась, чтобы не положить руку на его голову. Разве прилично и разумно такое поведение для молодой незамужней барышни? Но тихий голос рассудка был решительно подавлен воспоминанием о тех странных и труднообъяснимых ощущениях, что испытывала Лиза в присутствии Дивова. Волнение, трепет, искушение, восторг, наконец. Да, наверное, именно юс-торг ощущала она, когда слышала его завораживающий чувственный голос, когда смотрела на сильные изящные руки, летавшие по клавишам, видела обаятельную улыбку, всполохами озарявшую его лицо.

Боже! Да она влюбилась! Это несомненно! Пришло, наконец, то, о чем так давно мечталось. Одна встреча, и жизнь обрела новое звучание, как будто в ней появилось то главное, самое важное, ради чего и стоило существовать на этой бренной земле. Все вокруг обрело свой смысл и нашло объяснение: и низкие облака, бегущие по пасмурному небу, и позвякивание посуды в столовой, и глуховатое ворчание отца, отчитывающего за что-то своего денщика. Все, что происходило ранее и происходит сейчас, имеет своей целью только одно — соединить ее судьбу с судьбой опального мичмана.

Но он? Как относится к ней он? К чему эти глупые сомнения? Она же видела, как сияли ею глаза, обращенные к ней, как дрогнул голос, произнесший: «Я не достоин счастия…». Ошибиться было невозможно. Все в облике и поведении Федора говорило о том, что он очарован ею. Проявить чуть больший интерес при столь кратком знакомстве было бы неделикатно и даже, пожалуй, бестактно.

Конечно, батюшка решительно воспротивится их сближению. Более неудачной партии для своей единственной, горячо любимой дочери он и представить не может. По собственной воле за осужденного государственного преступника он ее не отдаст, это ясно как день. Лиза приуныла, размышляя над сим пренеприятным предметом. «Впрочем, — тряхнула она головой, — зачем мучить себя мрачными мыслями о далеком и таком неопределенном будущем? Мало ли что может произойти. Это только дурак думками богатеет. Пусть все идет как идет». Федор пришел к ней сегодня и, несомненно, придет вновь, и она будет наслаждаться каждым мгновением этих встреч!

К огорчению Лизаньки, ожидаемых ею встреч с Дивовым было немного. В лучшем случае раз в неделю он появлялся у них в доме, и как назло всегда кто-нибудь был рядом; батюшка, надоедливый Браузе, офицеры гарнизона или полковые дамы, пришедшие с визитом, а чаще всего престарелая троюродная кузина батюшки Ольга Самсоновна, испокон веку проживавшая с Тормасовыми. Она устраивалась в своем любимом потертом кресле у окна и бесконечно что-то вязала из разноцветных пушистых клубков. К присутствию тетушки в своей жизни Лизанька так привыкла, что почти перестала замечать ее. Но теперь, во время визитов Дивова, она стала вдруг помехой и вызывало глухое раздражение. Разве можно поговорить о чем-нибудь действительно важном, когда за спиной то и дело слышится мерное постукивание спиц, покашливание, а иногда и тихое посапывание?

Чем дальше, тем больше охватывало Лизавету странное беспокойство. Ей уже было мало довольствоваться лишь пылкими взглядами, полупрозрачными намеками, недоговоренными фразами, якобы случайным прикосновением рук. Она желала чего-то еще… Чего именно, точно не знала, но полагала, что получить это могла, только оставшись с Федором наедине. А так как Лиза была истинной дочерью своего отца и, следовательно, девушкой практичной и решительной, она не долго ломала голову над тем, как устроить свидание тет-а-тет.

Наблюдательным пунктом было выбрано окно, из которого она могла видеть всех поднимавшихся на крыльцо комендантского дома. Сообщив тетушке, что так ей удобнее вышивать: больше света и не приходится напрягать глаза, — Лиза устроилась с вышиванием в руках за небольшим рукодельным столиком из карельской березы. На черном атласе неторопливо, то и дело обращая взоры на улицу, вышивала она цветными шелками ярких трепетных бабочек и экзотических длинноносых птиц. А когда на второй день заметила сквозь чугунное кружево крыльца русую голову Федора, быстро встала и, бросив тетушке: «Я пойду погуляю недолго в садике, что-то у нас сегодня душно», — направилась к дверям.

Уже на пороге, оглянувшись, добавила: «Ежели кто придет с визитом, посылай ко мне».

Небольшой сад, куда направилась Лиза, располагался позади комендантского дома и был обнесен высоким каменным забором. Это был ее маленький Эдем. Даже сейчас, когда поздняя осень обтрепала кроны яблонь и вишен, когда поблекли травы и увяли цветы, оставив только солнечные пятна бархоток, она с наслаждением вдыхала запах прелой травы, прихваченной утренним морозцем, и свежесть холодного ветерка, налетавшего с Двины. Поплотнее укутавшись в ротонду, Лиза села на скамью и стала машинально смотреть, как в чаше фонтана медленно плавают от одного края к другому желтые и красные листья-лодочки, ожидая каждую секунду услышать за спиной знакомые шаги. И вот они прозвучали.

— Добрый день, Елизавета Петровна, — раздался совсем рядом его мягкий, чуть ленивый баритон. — Простите великодушно, что решился нарушить ваше уединение.

— Добрый день, Федор Васильевич, — взглянула она на Дивова из-под полей шляпки и тут же отвела глаза в сторону. — Вы меня ничуть не потревожили.

Наконец-то! Они одни, и никто им не мешает. Но что делать дальше и о чем говорить? Вот он стоит перед ней — такой желанный, близкий, а у нее все мысли из головы повылетали и сердце бьется, как испуганная птаха, зажатая в ладони птицелова.

— В комнатах душно, а день выдался такой солнечный. Мне захотелось подышать воздухом, почувствовать последнее осеннее тепло, — почему-то начала она объяснять Федору причину своей прогулки.

— Осеннее тепло обманчиво, — заметил Дивов, но ей показалось, что он говорит о чем-то совсем ином.

— Вы ему не верите? — в тон Федору спросила Лиза.

— Не верю и опасаюсь. Возможно, лучше было бы остаться в комнатах. Так безопаснее.

— Не будьте таким букой, Федор Васильевич. Побудем здесь немного. — Она приглашающим жестом опустила ладонь на гладкую поверхность скамьи: — Присядьте со мной.

Федор пристально посмотрел в ее синие, как теплое южное море, глаза, и ответил:

— Вы сами не знаете, о чем просите, Елизавета Петровна.

— Вы и меня боитесь? — лукаво улыбнулась она.

Дивов подчеркнуто медленно опустился рядом с ней на скамью и как бы нечаянно накрыл ее руку своей. На миг они замерли.

— А вы меня — нет? — от волнения в голосе Федора появилась низкая искушающая хрипотца.

— Нет…

Лиза не стала заканчивать фразу. К чему глупые, пустые слова, если главного ими все равно не высказать? Самое важное не в словах, а в том, что Федор все ближе и ближе склоняется к ней, все крепче сжимает руку, и вот его теплые твердые губы касаются ее губ. Сначала осторожные, легкие касания, потом сладкий мягкий плен, от которого внутри разливается странное тепло и трепет.

— Лизанька… — послышался тихий шепот.

— Да? — только и смогла произнести она.

— Все будет хорошо, любовь моя.

— Да… — как в забытьи вновь повторила Лиза.

— Не сжимай губы. Дай мне почувствовать их сладость.

Только сейчас Лиза поняла, что глаза у нее крепко зажмурены, руки вцепились в лацканы его сюртука, а губы сжаты в смешную трубочку. Ей стало неловко и даже немного стыдно.

— Извините, — попыталась она отстраниться от Федора.

— Нет, не отталкивай меня, — пылко произнес он. — Все будет хорошо. Доверься мне, мой ангел, — и стал нежно, неторопливо целовать ее виски, щеки, шею, потом опять губы.

Первые мгновения Лиза чувствовала себя несколько скованно, памятуя о его «пожелании» и своей неловкости. Но ведь если ты что-то делаешь впервые, вполне допустимо, что «это» будет получаться у тебя не совсем идеально, скорее даже совсем не идеально. Значит, необходимо присмотреться, как поступают люди знающие, например Федор. Но «присмотреться» Лизе так и не удалось. Глаза закрылись сами собой, и она погрузилась в странное пространств пронизанное жарким трепетом. Его губы сначала были нежны и осторожны, но нежность скоро уступила место страсти. Лиза почувствовала, как отвердели мускулы его плеч, а тело охватила дрожь. Он с трудом оторвался от нее и неохотно отстранился.

— Лиза… — шепнул Федор хриплым от волнения голосом, — Елизавета Петровна… Прошу вас…

— Да? — открыла она глаза и взглянула в его лицо.

Оно стало напряженным и даже суровым, а горячий упорный взор, казалось, впитывал ее всю без остатка. Лиза почувствовала, что тонет в манящей зеленой бездне его глаз, исчезает, растворяется. Взгляд Федора говорил: «Моя! Ты моя, вся, до донышка. Только моя». Противоречивые, смутные ощущения обрушились на Лизу. Она поняла, что готова быть для него всем, чем он пожелает: женой, пленницей, рабой — лишь бы вновь и вновь чувствовать на себе этот взгляд, жадный и властный одновременно.

«Осторожно! — вдруг пронеслось в ее голове. — Ты с этим можешь не справиться!» — И как эхо прозвучали его слова:

— Нам лучше вернуться в дом, Елизавета Петровна. Вечереет, и становится прохладно.

— Это все, что вы хотите мне сказать? — пытаясь скрыть разочарование, произнесла она.

— Это все, что я могу и смею вам сказать, — ответил Федор, глубоко вздохнул, восстанавливая дыхание, и добавил: — Ежели желаете, то приношу свои извинения. Я несколько увлекся и перешел границы дозволенного.

— Не совсем понимаю, о чем вы. Федор Васильевич? — растерялась Лиза.

— О своей участи. Я не имею права лелеять в отношении вас какие-либо надежды. Это было бы роковой и для вас, и для меня ошибкой.

— Позвольте мне самой судить, что для меня благо и что зло, — обиделась Лизавета, но, увидев тень страдания, мелькнувшую в его глазах, смягчила тон. — Кажется, мы начинаем ссориться, Федор Васильевич. Для меня это больно и неприятно…

— Для меня тоже… — Дивов решительно поднялся. — Разрешите откланяться.

— Не смею вас задерживать, Федор Васильевич, но… Вы придете?

Лиза прикоснулась к его руке и выжидательно взглянула на Дивова снизу вверх. Какие у нее удивительные глаза! Их ласкающая глубокая синева манила и искушала, как мечта о дальних неведомых странах или о земле обетованной, где все есть блаженство и гармония. Федор вновь не сдержал вздоха и обреченно ответил:

— Как прикажете, божественная.

От этих слов на щеках Лизы вспыхнул жаркий румянец.

— Я не могу вам приказывать, я лишь прошу…

— В таком случае до встречи.

Дивов поклонился и направился к крыльцу. Шаг его был нетверд, хотя он изо всех сил старался придать своей походке решительность, понимая, что Лиза смотрит ему вслед.

То, что произошло в саду, потрясло его. Вот и приволокнулся за хорошенькой генеральской дочкой! Всего-то и думал скрасить скуку гарнизонной жизни, а когда прикоснулся к ее неумелым губам, почувствовал вдруг, что теряет голову, что оказался где-то совсем рядом с гранью, за которой беспечный флирт может обернуться бесчестьем. Одно дело — провести жаркую ночь в сражении с жрицей любви из «Красного кабачка» или востроглазой «модисткой» из салона мадам Дюпре, и совсем другое — невинная барышня его круга. Вернее, его бывшего круга. Пусть он и разжалован в солдаты, но чести у него никто отнять не сможет… Кроме, пожалуй, него самого, если в угаре страстных желаний и жажде обладания погубит он будущее невинной и доверчивой девушки. «Да кто ж о том узнает? — искушал его бес. — Она же, как спелый плод — шевельни пальцем, сама в объятия упадет. И желает сего не менее, чем ты. Подари наслаждение себе и ей. Рок так непредсказуем и капризен, а радость кратковременна». Раздираемый противоречивыми чувствами, Федор вышел на крыльцо комендантского дома, с тоской размышляя о том, что следует немедленно прекратить встречи с Елизаветой. Но чем тогда ему жить?

6

Лиза подбежала к окошку и с трепетом стала смотреть, как Федор спускается с крыльца. «Оглянись, прошу тебя. Взгляни в окно», — умоляла она его про себя, но он только зябко вздрогнул плечами и через мгновение исчез за углом дома. Боже, как стыдно-то! И как… сладко!

— Ты чего это, голубушка, носишься, как угорелая, — словно издалека донесся до нее ворчливый говорок Ольги Самсоновны. — Высматриваешь кого?

— Что за вздор вам в голову приходит, ma tante! — смутилась Елизавета и, схватив рукоделие, поспешно уселась за столик.

— То-то что и вздор. Третий день у окошка, как на часах, — продолжала гнуть свое весьма проницательная старушка. — Поди, все пальчики иголкой исколола. Вышивание, оно ж внимания требует и сосредоточенности, а ты все в окно выглядываешь. Кстати, четверть часа назад господин Дивов заходил. Ну тот, из разжалованных. Я ему сказала, что ты в саду променад совершаешь. Не из-за него ли такая канитель?

— Да что вы такое воображаете, тетушка? — стараясь сдержать дрожь в голосе, вновь попробовала возмутиться Лиза. — Я с ним едва знакома, мне и дела до него никакого нет.

— Ой, смотри, девка. — Ольга Самсоновна неодобрительно покачала головой. — Он хоть и приятный вьюноша, но разжалован в солдаты за бунт супротив государя, сиречь является государственным преступником. Зря твой батюшка разрешил бывать ему в нашем доме. Ой, зря! Да и тебе самой не след с ним дружбу водить.

— Тетушка, я полагаю, вы знаете, что мне уже девятнадцать лет, и я сама решу, с кем водить дружбу, а с кем нет, — горячо возразила племянница, но, увидев расстроенное лицо старушки, бросила вышивание, подбежала к Ольге Самсоновне и заглянула в выцветшие глаза. — Простите меня великодушно, ma tante, я не хотела вас расстроить, — Лиза чмокнула ее в морщинистую щечку. — Просто у меня голова что-то разболелась. Пойду, пожалуй, к себе, — и вышла из залы под аккомпанемент тетушкиных вздохов.

Видеть и слышать сейчас кого-либо, даже самых близких людей, а может быть, именно близких, было выше ее сил. Она вбежала в свою спальню, упала на кровать и свернулась калачиком. Даже глаза зажмурила, так захотелось ей отгородиться от всего мира, остаться наедине со сладостными и пугающими ощущениями, что обрушились на нее, когда губы Федора прикоснулись к ее губам. Стоило лишь подумать об этом, как тело охватывала сладостная дрожь и жаркая волна начинала зарождаться где-то внутри, искушая и мучая. Лиза прикоснулась пальчиком к своим губам. Они были мягкие и горячие. А что мог чувствовать он? Кажется, ее первый опыт показался ему не слишком удачным, но потом… он едва смог оторваться, она видела это по его напряженному взгляду, наполненному мукой и желанием. Он любит ее — это очевидно. Любит!

Лиза засмеялась звонко и счастливо. Мир прекрасен, полон света и радости. Пусть за окнами холодные осенние сумерки, ветер бьется в окно и начинает накрапывать мелкий дождь, оставляя на оконном стекле следы-слезы. Что ж, сумерки спрячут ее счастье от посторонних глаз, ветер остудит разгоряченное лицо, а слезы могут быть и от радости.

— Барышня, случилось что? — просунулось вдруг в дверь озабоченное розовощекое лицо горничной Наталии. — Чего это вы в постели так раненько, али приболели ненароком?

— Ах, Натаха-птаха!

Вскочив с кровати и подбежав к дверям, Лиза схватила горничную за руку и закружила по комнате. Да разве можно удержать в себе весь этот свет и радость?! Если она не поделится сей же час с кем-нибудь, то просто разорвется на мириады сверкающих искрящихся частичек. А кто может быть поверенным ее жгучей тайны, как не преданная и добрая Таша?!

— Да будет вам озорничать, — едва отдышавшись, проговорила Наталия, но, поддавшись настроению хозяйки, улыбнулась. — С чего это вы сияете, как медный пятак? Али случилось что?

— Еще как случилось! Ах, Таша… — Лиза закружилась по комнате и с размаху вновь упала на стеганое атласное покрывало, замерла, мечтательно уставившись в потолок.

— Да говорите толком-то! Совсем мне голову заморочили, — сверкнула любопытным взором горничная.

— Мы… то есть он, — Лиза запнулась, щеки ее полыхнули румянцем, — он меня… поцеловал!

— О-о-о!.. — изумленно протянула Наталия и притворно-недоуменно сдвинула белесые бровки. — Он? Это кто же? Уж не господин ли поручик Браузе?

— Браузе? — округлила на нее глаза Лиза и даже села на постели от неожиданности, но, заметив лукавый огонек в глазах наперсницы, досадливо махнула рукой. — Перестань, Наташа, я же серьезно. Он!

— Так, — на этот раз понимающе кивнула Наталия, — значится, Федор Васильевич соизволил-таки вас… поцеловать?

— Да. То есть нет. Это я соизволила ему меня поцеловать.

— И?.. — затаила дыхание горничная.

Далее полился разговор, скорее напомнивший бы постороннему человеку, вернее сказать мужчине, щебет заморских экзотических птичек, в котором слова значили гораздо меньше, чем интонации, вздохи и красноречивые взгляды. Ибо дамы, милостивые государи, в случаях экстраординарных прибегают к особому языку, где суть составляет не логика и рацио, а эфемерное дуновение чувств и умение проникнуться состоянием собеседника. Сии беседы служат не только и не столько средством передачи информации, сколько возможностью показать собеседнице свою солидарность, оказать ей моральную поддержку и совместно выработать дальнейшую коварную стратегию и желательно молниеносную тактику в отношении того индивидуума мужеского пола, до коего данная беседа касаема.

Трудно сказать, что принесло свои плоды: пленительная безыскусность Лизиного поведения, разившая Дивова вернее самых изощренных уловок записного кокетства, монотонность гарнизонной жизни, усугубившаяся с приходом вьюжной зимы, или собственная легкомысленность, но он не перестал бывать в доме генерала Тормасова.

Не смог он отказать себе и в удовольствии почти каждый день видеть Елизавету Петровну. Иногда — в церкви, ибо шел Рождественский пост и она часто стояла вечерню; реже — во время кратких визитов в дом Тормасовых, где, боясь вызвать толки, он более сидел у рояля и усердствовал в исполнении модных романсов; еще реже на прогулках по расчищенным от снега дорожкам Александровского сада. Задавая вопрос: «На кой черт мне это надо?» — Дивов отвечал, казалось бы, вполне правдиво. Потому что будущее его туманно и скорее всего безрадостно, а может быть, его и совсем нет? Потому что за каждой строчкой маменькиных писем, с расползшимися от слез буквицами, стояла глубокая скорбь за участь «горемычного дитяти», и он ничем не мог облегчить страдания трепетно-любимой родительницы. Потому что милая барышня Елизавета Тормасова была для него, как луч света из иной, утраченной им, жизни, как ласковое тепло летнего ветерка, наполненное ароматом трав и свежестью скорого освежающего ливня. Разве можно спросить у ветра: «Долго ли и в какую сторону ты будешь дуть?». Или того глупее: «Люблю ли я ее? Любит ли она меня?» Можно же, в конце концов, выбросив из головы думы о грядущем, позволить себе просто наслаждаться, тем, что у него есть здесь и сейчас, в сию минуту взглядом манящих кобальтовых глаз, ласковой улыбкой, от которой на щеках у Лизы появлялись премиленькие ямочки, будто случайными прикосновениями к молодому искушающему телу. Пока все этого у него еще было.

А потом пришла весна, задули с Балтики влажные ветра и принесли с собой душевную сумятицу и тревогу. Иногда, сам не сознавая как, Федор оказывался в гавани, с тоской смотрел на корабли, на речную свинцовую рябь, и душа рвалась вдаль от этих опостылевших мест, ставших тюрьмой. Он до боли желал вновь ощутить под ногами качающуюся палубу, увидеть над головой громаду парусов, услышать скрип снастей и резкие команды шкипера. Измученный мрачными думами, среди коих мелькала даже безумная мысль о побеге, он направлялся в единственное место, приносившее ему хотя бы подобие покоя и утешения, в дом Тормасовых.

Прелестная Лиза была неизменно приветлива и радушна, всегда умела находить какой-либо предлог, чтобы поговорить с ним накоротке, и даже присутствие неизменной Ольги Самсоновны не мешало им вести задушевные беседы. Чаще всего сей диалог незаметно переходил в монолог Дивова. Он увлекался и как-то незаметно для себя начинал рассказывать о своей жизни, о матушке, братьях и сестрах, о годах учебы, о долгих морских походах, о смешных и грустных происшествиях своих странствий. Умолчал, пожалуй, лишь о честолюбивых, казавшихся теперь наивными мечтах, в коих был он не просто Федором Дивовым, человеком похожим на тысячи других, а великим путешественником и первооткрывателем неизведанных стран и народов, который нес русичам — отсталым и диким — свет цивилизации и прогресса. Умолчал потому, что, возможно, сии мечтания и толкнули его в роковой день 14 декабря на Сенатскую площадь. Ибо не где-то в Америке или на островах Новой Зеландии, а здесь, в России, проживал тот самый народ, что нуждался в просвещении и освобождении от гнета векового рабства. Лиза была великолепной слушательницей, чутко отзывавшейся на все нюансы повествования, впитывавшей всем своим существом радости и печали, выпавшие на долю Федора. Как в магическом кристалле, видел Федор в ее глазах всю прошедшую жизнь и, надо сказать, это отражение ему весьма нравилось.

Когда пришло тепло, Дивов все чаще стал заставать Лизу в садике, и постепенно эти встречи утрачивали даже видимость светского визита, превращаясь в настоящие свидания, основной частью коих были пылкие поцелуи и объятия, доставлявшие Лизе неземное блаженство, а Федору, помимо наслаждения, естественно, муки неутоленного желания. У последней черты их удерживала вынужденная краткость свиданий, проходивших под бдительной охраной Лизиной наперсницы Натальи. Все глубже увязая в этом сладком плену. Дивов старался не думать о будущем, о дальнейшей своей и Лизиной судьбе. Но жестокосердый Рок не забыл о своем подопечном и не преминул вновь потянуть нить его жизни. На сей раз для осуществления своих планов Провидение выбрало образ бравого фельдфебеля.

7

На пасхальной неделе запыхавшийся вестовой передал приказание рядовому Дивову срочно предстать пред светлыми очами генерала Тормасова.

Уже перевалило заполдень. Ласково светило нежаркое апрельское солнце, и воздух был наполнен свежим ароматом только что проклюнувшейся молодой листвы. Неясная тревога охватила Федора, заставив замедлить шаг на подходе к комендантскому дому. Чем вызвана такая поспешность? Может ли это быть связанно с Лизой? Скорее всего именно с ней и с его собственным неосторожным поведением. Как теперь вести себя в столь сложной и деликатной ситуации? Что предпринять? Сотни вопросов, не находящих ясных ответов, проносились в голове Федора, пока он сидел в приемной, ожидая вызова. В лучах послеполуденного солнца, пробивавшихся сквозь тяжелые портьеры, танцевали пылинки, и Федор машинально следил за изысканными и беспечными арабесками, когда дверь кабинета распахнулась и адъютант Браузе, как показалось Дивову, нарочито официозно произнес:

— К его превосходительству генералу Тормасову рядовой Дивов.

Федор, четко печатая шаг, вошел в кабинет, отдал честь и замер у огромного дубового стола, за которым сидел генерал.

— Рядовой Федор Дивов по вашему приказанию прибыл.

Петр Иванович внимательно взглянул на молодого человека, вздохнул и потянулся за коричневым пакетом со сломанными красными печатями.

— Присаживайтесь, Федор Васильевич. — Когда Дивов опустился на стул, он продолжил: — Осенью прошлого года вы отправляли рапорт на имя его высочества великого князя Михаила Павловича о переводе вас в действующую армию на Кавказ. Уведомляю, что рапорт ваш удовлетворен.

Дивов молчал, с непроницаемым лицом глядя на сургучные печати, еще хранившие на себе очертания двуглавого орла.

— Полагаю, для вас это хорошие вести, — прервал молчание Тормасов, несколько удивленный отсутствием реакции на сообщенную новость. — В действующей армии вы скорее загладите свои проступки и получите повышение в чине. Я со своей стороны даю вам хорошую аттестацию. Надеюсь, вы ее оправдаете.

— Благодарю вас, ваше превосходительство, — ровным голосом произнес Дивов. — Когда я должен направиться к месту назначения?

— Завтра на рассвете. Вас будет сопровождать фельдфебель, доставивший сей приказ из Петербурга. Вы переводитесь в сводный полк Лейб-гвардии. На сборы у вас вечер и ночь. Так что, — Тормасов тепло и с некоторым сожалением улыбнулся, — прощайте, Федор Васильевич. Мы все привыкли к вашему обществу, и нам будет вас не хватать, особенно вашего музицирования.

— Прощайте, Петр Иванович. Еще раз примите мою благодарность за все, что вы для меня сделали и за ваше радушное гостеприимство, — поднял на него глаза Дивов. — Могу я нанести прощальный визит Елизавете Петровне?

— Крайне сожалею, но четверть часа назад Лиза отправилась в гости, кажется, к поручице Свибловой.

— В таком случае передайте ей мои наилучшие пожелания, — склонил голову Дивов.

— Всенепременно. Доброго вам пути.

Дивов отдал честь и, все так же четко печатая шаг, вышел из кабинета, даже не заметив расплывшегося в ехидной улыбке поручика Браузе.

Вот и все… Его ждет незнакомая страна, воспетая легким пером молодого Пушкина, опасная и романтическая. Кавказ. В звуках этого слова угадывался топот посланных в галоп скакунов, свист смертоносной стали, мелодия чужой речи, в них был заключен и вызов, и призыв будущего. Но как же Лиза… Лизанька? Милая, нежная, как хрупкий лесной первоцвет. Что ж, он всегда знал, что рано или поздно им придется расстаться, и для прощания сегодняшний день ничем не хуже других. Только удастся ли проститься?

Потоптавшись в передней, Федор спросил у дворецкого, где может быть горничная Наталия. Тот только пожал плечами, пробурчав под нос, что «ентой егозе на месте не сидится и обретаться она могет где угодно, только не там, где она потребна». Уже в казарме, принимая поздравления то от одного, то от другого офицера, пришла ему в голову мысль, что, может быть, все устроилось весьма неплохо: долгие проводы, лишние слезы. Что может дать он, разжалованный мичман, государственный преступник, генеральской дочери? Ничего, кроме мук и страданий. И хотя сердце его рвалось увидеть Лизу, но веселая компания, набившаяся в каморку Дивова, заметно подняла его настроение. На небольшом столе появились бутылки с вином, зазвенели бокалы, поползли в воздухе густые табачные ароматы из разожженных чубуков и полились рассказы и былички о ратных подвигах, героических смертях и чудесных спасениях.

Ближе к десяти вечера дверь коморки приотворилась, и робкий голос дежурного солдата позвал:

— Господин Дивов, ваше благородие…

Федор протиснулся к дверям.

— Слушаю.

— Тут вам письмецо, — перешел на шепот солдат, — малец какой-то принес, сказал весьма важное.

Федор развернул измятую записку: «В саду, в полночь. Л.». Сердце его пропустило удар, а потом кровь бешено застучала в ушах. Она зовет его! Он сможет проститься с ней, увидеть в последний раз!

— Федор Васильевич! Ступайте сюда! — раздалось за спиной несколько нестройных голосов.

— Иду, господа, — отозвался Дивов, но все его мысли с этого мгновения стали заняты только предстоящей встречей с Лизой. Спустя полчаса он намекнул гостям, что время позднее, ему бы не мешало отоспаться перед дальней дорогой, да еще и вещи уложить надо… Сотрапезники проявили деликатность и удалились, горячо распрощавшись с Федором.

Без четверти двенадцать Федор уже стоял перед каменной стеной, ограждавшей жилище коменданта, выискивая в ней слабое звено. Про себя он сотни раз вознес благодарность Создателю за то, что тот придумал луну — лампаду влюбленных, — иначе в чернильной мгле ночи, перелезая через ограду, запросто можно было сломать себе шею и попасть не на Кавказ, а прямехонько в лазарет или, того хуже, на погост гарнизонной церквушки.

Тяжело спрыгнув на землю, Федор замер, прислушиваясь к тишине сада. Буколически журчали струйки фонтана, тенькнула в кустарнике какая-то птичка, хрустнула под чьей-то ногой веточка, послышался шорох одежды. Он повернулся на звук и увидел темный силуэт, скользнувший ему навстречу.

— Федор… Васильевич…

— Лиза… Лизанька…

Он схватил ее в объятия и почувствовал, что пропал. Нахлынувшее желание, обостренное тысячекратно мыслью о разлуке, разлуке навсегда, поглотило его полностью. Если уж он должен от нее отказаться, то пусть останется в его памяти хотя бы эта ночь.

В его поцелуях, в его руках не было нежности, а страсть была лишена покрова бережности. Он сминал ее губы своими губами, жадно прижимал ее нежное, округлое тело к своему, затвердевшему от желания близости. Лиза почти не отвечала, безропотно принимая ласки и не останавливая. Он откинул ее голову назад и взглянул ей в лицо. Оно было похоже на трагическую маску: бледное, залитое слезами, с огромными бездонными глазами, казавшимися в свете луны чернильно-черными.

— Я хочу тебя, — срывающимся голосом, почти не помня себя, простонал он.

— Да, — тихо и безучастно ответила она и, закрыв глаза, повторила: — Да.

— Посмотри на меня, — чуть тряхнул ее Федор, — посмотри. Ты понимаешь, чего я прошу?

— Все бессмысленно… Слова бессмысленны. — Она взглянула на него с болью и горечью. — Ты знаешь, я твоя… Я хочу быть твоей.

Федор подхватил ее на руки и понес к скамье, на которой когда-то они поцеловались впервые. Казалось, что это было в какой-то совсем иной жизни. Тогда тоже было прохладно, с Двины дул ветерок и собирался накрапывать дождь. На ней была та же теплая бархатная ротонда, на голове — кокетливая шляпка. Сегодня шляпки не было, а волосы были заплетены в обычную косу. Когда он положил ее на скамью, коса скользнула вниз и кольцом обвилась вокруг ножки.

Странное состояние овладело Федором: кровь, казалось, кипела в жилах и из всех мыслей, скорее даже не мыслей, а желаний, осталось только одно — сделать эту девушку своей. Он не был сейчас способен на любовную прелюдию, не желал познать тайны и прелесть ее тела, он даже не хотел, чтобы она ему отвечала. Только вторжение, только это главное. Тавро хозяина. Он вторгся в нее стремительно и безжалостно, едва уловив тот момент, когда преодолел девственную преграду. Лиза сжалась, но не проронила ни звука, не попыталась оттолкнуть его, только еще крепче охватила его руками и впилась зубами в сукно шинели. Он излился бурно и неистово, утратив ощущение времени и пространства.

Очнувшись, Федор почувствовал себя завоевателем, поработителем, господином. Его тело ликовало и звенело, как натянутая струна, приветствуя блаженство освобождения. Он нежно стал целовать Лизины глаза, щеки. Они были солоны от слез. И этот вкус на его губах разом погасил всю радость. Действительность обрушилась на него. Что же он наделал?

Федор поспешно поднялся, привел в порядок свою одежду, помог Лизе сесть.

— Лиза, любимая, прости… Прости меня… — Он взял ее прохладные ладони в свои горячие руки и стал покрывать поцелуями.

— Оставь… Все зря. — Она уткнулась в его плечо и заплакала.

— Дорогая, прошу, не плачь, — чувствуя себя последней скотиной, взмолился Федор. — Я причинил тебе боль…

— Разве это боль? Вот здесь всего больнее. — Она взяла его руку и приложила к своей груди.

Федор обнял ее за плечи, прижал к себе и стал тихонько покачивать. Так в былые времена делала его матушка, когда ее озорники-сыновья прибегали с разбитыми носами и коленками. Еще матушка всегда шептала что-то успокаивающее, но Федор не мог сейчас найти ни одного слова утешения и не смел дать ни одного обещания. Он с ужасом поймал себя на желании уйти. Встать и уйти, оказаться как можно дальше от этих слез, от измятого мукой лица, потому что виновником слез и муки был он — Федор Дивов, человек чести. Он почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Будто прочитав его мысли, Лиза отстранилась.

— Тебе пора. Скоро рассвет, — чуть дрожащим голосом произнесла она.

— Да, но… — начал было Федор.

— Прошу тебя, иди, — прервала она его. — Будет худо, если тебя здесь застанут.

— Лиза, я не ведаю, что будет со мной в будущем, останусь ли я жив, или погибну, получу помилование или нет. Я не могу предложить тебе разделить со мной злосчастный мой жребий.

— Я знаю. И ничего не прошу. Ступай.

Лиза обняла Федора, сама прикоснулась к его губам.

— А теперь иди.

Федор поднялся со скамьи, еще раз поцеловал ее руки.

— Прощай, любимая. Я дам о себе знать.

Лиза молча кивнула. Он направился к стене, несколько раз оглянулся назад. Но лица Лизы уже не было видно, только неясный силуэт, вдруг слившийся с сумраком сада. Федор перелез через ограду и зашагал по улице. И чем дальше он отдалялся от Лизы, тем менее ощутимым становился груз случившегося, который по возвращении в казарму и вовсе стал не грузом, а так, некой пушинкой, подобно той, что легла во время пути на плечо его мундира. Дивов глубоко вдохнул, выдохнул и одним щелчком спорхнул пушинку со своего плеча.

8

Лиза смотрела в ласковые глаза отца, так похожие на ее собственные, и никак не могла подобрать нужные слова. Отчаяние и леденящий ужас накатывали на нее волной за волной, внутри все сжималось и скручивалось в тугой узел, как только она пыталась открыть рот и произнести то, что намеревалась. А сделать это было необходимо, потому как самой ей со всем этим справиться не было никакой возможности. Разве только руки на себя наложить.

— Что с тобой, душа моя? Какую неделю сама не своя ходишь. Бледненькая какая-то, кушаешь плохо. Уж не приболела ли? — вывел ее из задумчивости голос отца. — Так мы сей момент лекаря пригласим.

— Нет, папенька, не нужно. Я… совершенно здорова, — с трудом выдавила из себя Лиза и почувствовала, как начали пунцоветь ее щеки. Конечно, состояние ее болезнью назвать ни в коей мере не можно, но и обычным для незамужней девицы таковое не являлось.

— Что ж не весела, птаха моя? — озабоченно посмотрел на дочь Петр Иванович. — А коли хочешь, езжай с Ольгой Самсоновной на мызу, отдохнешь в тиши от шуму гарнизонного. Сейчас время самое подходящее — июль — макушка лета.

Генерал мечтательно прикрыл глаза, вспоминая душистый запах трав и цветов, мерное гудение пчел, золотистый, прозрачный, тягучий как только что выгнанный мед, июльский полдень на мызе, небольшой ферме, что приобрел он лет пять назад недалеко от Архангельска.

— Ба-а-атюшка, — дрожащим голосом произнесла Лиза. Попыталась подавить подступавшие к голосу рыдания, но попытки эти не увенчались успехом, и она залилась горькими слезами.

— Лизанька, ангел мой… — испугавшись сего водопада, Петр Иванович приподнялся было в кресле, но дочь одним движением опустилась у его ног, склонила золотистую голову.

— Простите меня, батюшка, — всхлипнула она, схватила отцовские руки и уткнулась в них лицом. — Простите…

— Да что за беда приключилась-то? — опешил от такого напора Петр Иванович.

— Не к кому мне идти более, кроме вас…

— Да будешь ты говорить толком или нет, — начиная раздражаться от неясности ситуации и недоброго предчувствия, произнес отец.

— Я… у меня… батюшка, у меня будет… ребенок.

— Что? Что ты сказала? — не веря своим ушам, оторопел Тормасов.

Впрочем, Лиза сама до сих пор не могла осознать реальности происходящего. Будучи совершенно не осведомленной по поводу сего деликатного предмета, не она, а Наталия первая забила тревогу. Верная наперсница и служанка, будучи особой любопытной и «страсть как любившей послушать амурные истории», наслышана была и о последствиях оных. Именно Наталия приметила и утренние недомогания хозяйки, и отсутствие в положенные дни неких процессов, кои должны происходить в организме женщины каждый месяц. Связать это все с ночным рандеву в саду не составило для нее труда, тем более что после этого свидания Лиза, смущенно пряча глаза, сунула ей в руки свои нижние юбки и попросила хорошенько отстирать. Расстроенное лицо и крепко сжатые губы хозяйки удержали Наташу от расспросов, да и о чем было спрашивать, когда и так все было ясно как Божий день.

Месяца через полтора после отъезда Дивова Наташа решилась и робко поведала Лизе о своих подозрениях. Та, измученная подступавшей к горлу тошнотой, лежала на кровати и хотела только одного — чтобы все оставили ее в покое. Она мучительно переживала разлуку с Федором, с трепетом и усиливающейся тревогой каждый почтовый день ждала от него весточки, но неделя шла за неделей, а письмо от любимого так и не приходило. Тут еще привязалось странное недомогание: тошнота по утрам, по любому пустяку слезы подступают к горлу. Как дальше жить? Уловив в Наташиных рассуждениях слово «ребенок», Лиза испытала странное состояние, как будто кто-то столкнул ее в бездонную пропасть. Она словно полетела в чернеющую пустоту, и сердце, того и гляди, готово было разорваться от страха. Но смотри ты! Минута, две, три проходят, а она все не разбивается вдребезги, летит и летит, каждую секунду ожидая смерти.

— Еще месяц-другой, барышня, ничего заметно не будет, да и фасоны нынешние талью скрывают, но все равно шила в мешке не утаишь, — подвела итог Наташа.

— Какое шило, какой мешок? — растерянно переспросила Лиза. — Боже ты мой! Что мне делать-то?!

— Ох, барышня, не иначе одно — кинуться батюшке в ноги и признаться.

Лиза устало прикрыла глаза. Ребенок. У нее будет ребенок. Почему будет? Он или она и сейчас уже существует. Здесь, в ней. Лиза прижала руки к животу, попыталась представить себе крошечную жизнь внутри нее, но не получилось. Волной накатило леденящее отчаяние. Вестей от Федора нет и скорее всего не будет. Как все это могло случиться? Она же хотела только проститься, но увидела его, услышала мольбу в его голосе и не нашла в себе силы отказать. Все произошедшее тогда она помнила плохо, как дурной сон, который с трудом вспоминается утром. Торопливые объятия, жесткая, холодная скамья, боль, смутно виднеющийся в темноте силуэт. Уже тогда Лиза чувствовала, что видит его в последний раз, а когда он мимоходом бросил: «Я дам о себе знать», — ухватилась за обещание, как утопающий за соломинку, тешила себя им, успокаивала…

— Что? Что ты сказала?! — прогремел над ухом голос отца.

— Не гневайтесь, батюшка, прошу вас, — взмолилась Лиза.

— Повтори, что сказала! — Тормасов ухватил дочь за подбородок, резко приподнял ей голову.

— У меня… будет ребенок, — проговорила она, избегая его взгляда.

Рука отца вздрогнула. В комнате нависла зловещая тишина.

— Кто? — хрипло спросил Тормасов.

— Что «кто»? — не поняла Лиза.

— Не увиливай, бесстыдница. Кто он? Браузе?

Лиза с ужасом увидела, как наливаются кровью лицо и глаза отца.

— Нет, батюшка, прошу вас, нет! — испугалась Лиза.

— Тогда кто? Говори!

— Его здесь уже нет, — всхлипнула она.

— Нет? Нет…

Лизе показалось, что она почти видит, как в голове батюшки одна за другой проносятся мысли, и, когда он утвердительно произнес: «Дивов» — она в ужасе зажмурила глаза. Петр Иванович резко поднялся с кресла, стремительно бросился к столу, зашуршал бумагами. До Лизы доносилось разгневанное бормотание: «Стервец, паскудник… Пристрелить негодяя… Ничего! Я заставлю… Я потре…» Вдруг Тормасов судорожно вздохнул, потом еще и еще раз, и Лиза увидела, как он медленно стал заваливаться на бок.

— Батюшка! — вскрикнула она, путаясь в юбках, поднялась с пола и бросилась к отцу. — Помогите! Филиппыч! Наташка! Пошлите за доктором!

На Лизин крик сбежалась прорва народу, все толкались, бестолково суетились вокруг Тормасова, кто-то прыскал в лицо водой, кто-то искал нюхательную соль. Наконец, Петра Ивановича уложили на широком турецком диване и замерли в ожидании гарнизонного врача, который не замедлил явиться, так как его квартира располагалась в двух шагах от комендантского дома. Доктор Иван Францевич Гринберг, сухонький невысокий человечек годов сорока, действовал решительно и быстро — выставил всех из кабинета, кроме камердинера Филиппыча, и начал осмотр. Лиза оказалась в числе выставленных. Ее била крупная дрожь, и она никак не могла унять бежавшие по щекам слезы.

— Не убивайся так, деточка моя, — успокаивающе шептала ей Ольга Самсоновна, поглаживая по плечу, а сама с тревогой смотрела на закрытую дверь. — Все будет хорошо…

Но в Лизином мире уже ничего не могло быть «хорошо».

Заскрипела дверь, Иван Францевич направился прямо к ней и, взглянув участливо в заплаканное лицо, расстроенно произнес:

— Увы, Елизавета Петровна, надежды нет. Проститесь с ним.

И тут Лиза закричала тонко и пронзительно, как будто внутри нее неимоверно туго натянулась болезненная струна: «Не-е-ет!» Тело ее выгнулось дугой, глаза закатились, и она погрузилась в спасительные мягкие объятия беспамятства.

Похоронили генерала Тормасова, как и положено, по христианскому обряду, на третий день со всеми почестями, но дочери его на похоронах не было. В городе знали, что лежит Лиза в нервной горячке и, того и гляди, покинет сию земную юдоль и отправится вслед за батюшкой. В доме Тормасовых никого не принимали, кроме доктора, потри раза на дню навещавшего больную. Наталия в комнату барышни допускала только его и Ольгу Самсоновну, осторожно поведав старушке об «оказии», случившейся с ее племянницей. Сама же дежурила у постели Лизы день и ночь, с трудом урывая два-три часа для сна.

Особенно тяжелыми были первые три дня. Лиза металась в бреду, то умоляя отца простить ее, то беспокоясь пришла ли почта, а чаще всего шептала Наташе горячечным шепотом: «Это я убила его… я… батюшку…» — и снова вскрикивала тонко и пронзительно. Наталья втайне надеялась, что жестокая болезнь и милосердная судьба сжалится над страдалицей и прервет зарождавшуюся в Елизавете Петровне жизнь. Но через неделю Лизе стало лучше, и Иван Францевич после очередного осмотра сообщил Ольге Самсоновне и Наташе, что угроза жизни ребенка миновала.

9

На заре, как обычно, роты Лейб-гвардии сводного полка подняла пушка. Отслужив молебен и подкрепившись кашею с надоевшей уже бараниной, двинулись на Сардар-Абад. Эта крепость была ключом к Эривани, со взятием которой можно было принудить персидского шаха пойти на мирные переговоры и наказать его за резню в Елисаветполе отнятием Эриванского и Нахичеванского ханств. Первая рота, где служил рядовым Федор, должна была рассеять конные отряды Гасан-хана, охранявшие подступы к Сардар-Абаду, расчистить к нему дорогу остальным ротам полка и стать лагерем у южных стен крепости.

Подъехали к горам, густо поросшим лесом. За небольшой лощиной начиналось ущелье.

— Мотри, ваше благородие, — сказал Федору ехавший с ним в паре ординарец ротного командира. — Щас жахнут бусурманы из секрета картечью, тогда аккурат нам будет.

Место действительно было просто идеальное для засады. Ротный, сторожась секрета, послал вперед полковых разведчиков. Через четверть часа те вернулись: чисто.

Только въехали в ущелье — навстречу саженях в сорока вьючный верблюд. Рядом с ним брел человек в чекмене и тюрбане. Шел спокойно, будто совесть его чище снега на вершинах Масиских гор. Капитан опять же скомандовал разведчиков вперед: выяснить-де, кто да что. Те поскакали. А верблюд тем временем опустился на колени, башку склонил, а на горбу — пушка легкая! И фитилек уже тлеет. А потом как ахнуло громом, только четверо разведчиков из пяти вместе с лошадьми на тропе каменной и бились в корчах. Когда дым рассеялся, ни верблюда, ни человека в чекмене уже не было.

— Догнать! — закричал капитан, и несколько офицеров бросилось по ущелью вдогонку за верблюдом. Да куда там! Сия животина, коли разохотится, скачет так же живо, как и кавалерийская лошадь.

Из ущелья вышли на равнину. На маковках гор — лед и снег, а у подошв этих гор воздух пышет жаром, и пот с солдат льет так обильно, что синие мундиры потемнели до черноты.

Затем привал. Обед с той же бараниной. Слипаются глаза. В полудреме белые кучевые облака начинают казаться сугробами снега, а выцветшая синь неба густеет. И Дивову вдруг стало мерещиться, что он в далеком Архангельске, идет с Лизой по расчищенной после метели дорожке парка… Она смеется, бежит и, оглянувшись, по-женски неловко бросает в него легкий снежок. Лиза… Почему она здесь? Дымка начинает ускользать. Федор тщетно пытается удержать ее, но резкая команда капитана решительно прерывает его грезы.

Вдалеке слышатся выстрелы. Мимо пролетают несколько генералов с эскортом из адъютантов и порученцев. Заметна внушительная фигура Ермолова и ею раскатистый голос:

— Всем отдыхать до вечера! Приказ его высокопревосходительства!

Его высокопревосходительство — это командующий Отдельным Кавказским корпусом, генерал от инфантерии Иван Федорович Паскевич, любимец императора, сменивший генерала Ермолова на посту Главноуправляющего Грузией. Иван Федорович — баловень фортуны. И ежели у генерала Ермолова полководческий талант, то у генерала Паскевича везение и тонкая интуиция. А для ведения военной кампании еще не факт, что умственные достоинства одного важнее наития и удачливости другого.

Вечером, когда жара спала, двинулись дальше. Изредка налетали с большой дерзостию тюрбаноголовые. Приблизившись саженей на пятнадцать, прицельно стреляли и скакали назад, дико взвизгивая от радости, если удавалось попасть в цель. В роте было уже с десяток раненых. У разрушенного моста через быструю безымянную речку пришлось встать и спешиться: из-за речки с прибрежных кустов стреляли так густо, что форсировать ее решено было по утру. Отошли на безопасное расстояние, поставили походные палатки. Ротный выставил удвоенные караулы, в один из которых старшим был назначен Федор.

Ночь прошла тихо, ежели не считать нескольких выстрелов со стороны реки Занги. И опять, как только он остался наедине с самим собой и с этим огромным звездным небом, вспомнился Архангельск и Елизавета. Федор не понимал, почему все чаще и чаще мысли его стали возвращаться к этой девушке. Ностальгия по спокойной жизни? Попытка уйти от суровой прозы войны? Чувство вины? Что-то не давало ему покоя, вызывая в памяти ее пленительный образ.

Поутру, выступив дальше, узнали, что эриванский сардар Гусейн-хан сделал вылазку и вырезал почти пол взвода карабахских армян из добровольческого эскадрона генерала Мадатова. Им отрезали головы и кисти рук, дабы они и в иной жизни не могли более держать оружия.

У ручья Джеван-Булак спешились, — было решено переждать жару здесь. Стали готовить обед, и тут вдруг с гиканьем и свистом налетели джарские лезгины из гвардии самого наследного принца Аббас-Мирзы. Смяв охранительные пикеты, они врезались в самую гущу роты, и началась кровавая рубка. Ротный послал за подмогой и приказал отступать за овраг. Федор, едва успевая отражать сабельные удары двух насевших на него лезгинов, стал спускаться в овраг. Лошадь его, пятясь, смотрела на него удивленным глазом и постоянно оглядывалась назад, земля обрывалась из-под ее копыт.

«Сейчас она упадет, и мне конец», — подумалось Федору, и в то же мгновение он вместе с лошадью повалился набок. Он все же успел соскочить с нее и остаться на ногах, из последних сил отражая сабельные удары. А те наседали и наседали, и Дивов уже видел победный блеск в их глазах.

«Неужто это все?» — вихрем пронеслась в голове страшная мысль.

«Все», — эхом ответили склоны оврага.

«Все», — журчал ручей.

«Все», — читалось в глазах осклабившегося лезгина.

Сильный удар выбил саблю из его рук. И Федор побежал, виляя и инстинктивно обхватив голову руками. Сзади послышался приближающийся топот копыт и смех одного из всадников.

— Эй, руски, нэ бэги так быстра! Мой лошат нэ успэваит эхат за табуй.

Снова послышался смех, а затем острая боль пронзила плечо. Левая рука перестала слушаться и повисла плетью.

— Э-э, — услышал Федор тот же голос. — Пылахой утар. Давай эщо рас.

«Это он нарочно по-русски говорит, чтобы ты слышал», — враждебно прожурчал ручей.

«Тебя используют, как живую мишень, — ехидно пронеслось по дну оврага. — Пока живую. А потом тебе отсекут голову».

Федор остановился. Отнял руку от головы. Повернулся. И посмотрел прямо в глаза старшему из всадников.

— Ну что вылупился? Давай!

— Бэги, — сверкнул глазами лезгин. — Втаруй рас Джамал нэ пырамахнотца.

— Хрен тебе, — не сводя со всадника взора, ответил Федор. — Не буду я от тебя, басурман, бегать.

— Латны, — уже с любопытством посмотрел на Дивова всадник и кивнул Джамалу: — Тавай!

Джамал ощерился, раздул ноздри и, замахнувшись, издал гортанный крик. Федор видел, как лезвие сабли быстро приближается к его голове. Следующее мгновение вместило в себя крики, кровь, заливающую лицо, близкий выстрел и широко раскрытые от ужаса глаза Джамала с вырванным поверх них куском лба…

10

Тебриз взяли легко, одним конным отрядом полковника Эристова, без осады и большой крови, ворвавшись в него на плечах отступающего противника. После падения Эривани было ясно, что войне скоро конец. Сарбазы Аббас-Мирзы дрались неохотно, целыми толпами сдаваясь в плен. И надо же было случиться, что выстрел с минарета мечети Али-шах, превращенной в городскую цитадель, — последний выстрел, раздавшийся в сем древнем городе уже после его взятия, был направлен именно в него, ротмистра Браузе. Пуля попала Леониду Викентьевичу в плечо и едва не сбила с лошади. Несколько охотников бросились в башню и скоро вернулись с мальчишкой лет двенадцати. Его большие черные глаза пылали не страхом, но ненавистью.

— Ишь, как смотрит, чисто зверек, — произнес кто-то.

— А он зверек и есть, — заметил один из охотников. — Кусался, когда его брали.

— Ты зачем стрелял? — наклонился к нему с лошади Эристов.

Мальчишка зыркнул на него глазами и промолчал.

— Зачем стрелял, я тебя спрашиваю?

— Чтубэ убит, — зло оскалился тот.

— Ясно, — выпрямился полковник. — Зотов, — поискал глазами вахмистра Эристов. — Выпороть и отпустить!

В лазарет Браузе приехал сам и верхом. А вот когда спешивался, то едва устоял на ногах.

— Совершенно ни к чему было так бравировать, ротмистр, — заметил ему врач в майорских погонах. — Вы и так потеряли много крови, проще было бы доехать на повозке. Удивительно легкомысленное отношение к собственной жизни.

Доктор был почти прав. Отношение к жизни с того самого момента, когда Леонид Викентьевич ясно увидел, что Елизавета Петровна не испытывает к нему чувств более, чем дружеских, и влюблена в этого томного исполнителя романсов, стало каким-то безразличным. Хуже всего было то, что Дивов не любил ее. Браузе казалось, что он ясно читал это по его глазам, в которых, кроме желания обладать ею и тем самым скрасить серость гарнизонной жизни в Архангельске, не было ничего более. Сам же барон Браузе только за один нежный взгляд Лизы, обращенный на него с чувством, лишь обещающим пусть призрачную, но все же надежду на счастие быть вместе с нею, отдал бы все, что она ни попросила от него. Но, увы. Ореол борца и жертвы за свои убеждения, музицирование и сладкий голосок разжалованного мичмана вскружили ей голову. Браузе не единожды пытался завести с Елизаветой Петровной разговор относительно ее заблуждений, стараясь раскрыть ей глаза на недостойный предмет ее воздыханий, но всякий раз встречал в ответ холодность и непонимание. Вернее, откровенное нежелание понимать и слышать его. А однажды она сказала ему так, словно окатила ушатом холодной воды:

— Вы просто ревнуете, Леонид Викентьевич. Впредь я запрещаю вам говорить что-либо противное про Федора Васильевича. Иначе я буду вынуждена отказать вам от дома.

Как он радовался, когда Дивов был переведен на Кавказ! Ведь это Божий промысел посредством великого князя Михаила Павловича удалил ненавистного ему человека от Елизаветы Петровны. Удалил для него! Однако сим радужным надеждам сбыться было не суждено. Лиза в разговорах с Браузе была задумчива, но не над его словами, а над чем-то внутри себя, к чему она, казалось, постоянно прислушивалась.

Наконец, он решил объясниться с ней. В канун этого дня, ночью, он совершенно не спал, приготовил целую речь, на его взгляд, пылкую и энергетическую, которой, увы, ему так и не удалось произнести. На следующий день, как только он завел разговор о своих чувствах, Лизе стало плохо, и ему пришлось уйти. Вечером горничная Наташка принесла ему записку от Елизаветы Петровны, в которой говорилось, что она просит не беспокоить ее более посещениями и знаками внимания. Причина такого решения не объяснялась.

А потом случилось беда. Скоропостижно от удара, как поведал о том гарнизонный лекарь Иван Францович Гринберг, скончался генерал Тормасов, а Лиза слегла в нервной горячке. Браузе не находил себе места все эти тяжелые сумрачные дни, по два раза на дню посылал ординарца осведомиться о ее здоровье. Когда же он получил долгожданный ответ, что «барышне лучше», Лиза с тетушкой в одночасье уехала из Архангельска на Симеонову мызу, маленькую усадебку, купленную еще покойным генералом в тридцати верстах от города. Жили они там замкнуто и уединенно. Несколько раз Браузе приезжал с визитом, но ответ был один: «Барышня в трауре и никого не принимают».

Однако желание объясниться с Елизаветой жгло Леонида Викентьевича и день и ночь. Решение, которое он принял, после официальных попыток увидеться с Лизой, являлось, конечно, не лучшим и отчасти было сродни воровству, но что еще оставалось делать бедному поручику, мучающемуся желанием поговорить с Елизаветой Петровной тет-а-тет?

Выбрав воскресный день, Браузе верхом отправился на мызу. Привязав коня в небольшом леске недалеко от усадьбы, он пробрался в небольшой сад, окружавший дом, и стал ждать. Битых два часа он не сводил взора с крыльца и, когда Лиза, наконец, вышла, едва ступив на тропинку, ведущую к саду, бросился к ней. Сейчас, сейчас он скажет ей все: о своих бессонных ночах, о счастии, которым она может ею одарить и за которое он готов отдать все, что у него есть, о том, что она, несомненно, является той самой его половинкой, найти которую удается только единицам из всех людей, живущих на сей земле.

— Вы? — выдохнула она, когда поручик вдруг вырос перед ней.

— Я, — ответил Браузе и добавил плохо слушающимся языком. — Прошу вас, выслушайте меня.

— Как вы здесь, почему? — не нашлась более ничего сказать Елизавета Петровна, и ее лицо залил румянец. — Прошу вас, сейчас же уходите.

— Но…

— Я не желаю ничего слышать, — произнесла Лиза с решительными нотками, каких еще никогда не доводилось слышать от нее Леониду Викентьевичу. — Оставьте меня.

В ее глазах, помимо обычного застывшего удивления, поручик ясно увидел острые искорки недоброжелательства.

«За что?» — хотел было вскричать Браузе и, не в силах более выдерживать взгляд Лизы, опустил глаза… В это мгновение его взгляд упал на ее руки, покоящиеся на небольшом округлом животе.

— Вы… — он поднял на нее взор, — вы?!

— Уходите! Немедленно! — с трудом выдержала она его потрясенный взгляд. — И никогда более не приходите сюда.

Браузе круто повернулся и, почти ничего не видя перед собой, спотыкаясь и чертыхаясь, побрел через поле к леску, где оставил своего коня.

Ночью он опять спал плохо. В голове постоянно возникали картины, в которых действующими лицами являлись ненавистный Дивов и Лизавета. Мерзкий соблазнитель, обнимал ее самым неприличным образом, с похотливой дрожью запускал руки под юбки Лизы, а та, запрокинув голову и закрыв в неге глаза, страстно и блаженно вздыхала. А потом тот срывал с нее последние одежды, и затем… Затем она позволяла ему все, позволяла с удовольствием, и от этой мысли Браузе начинал скрежетать зубами.

Наутро Леонид Викентьевич написал прощение о переводе в действующую армию. А поскольку война с Персией была в самом разгаре, его рапорт без долгих проволочек был удовлетворен, и вскоре он был назначен на должность ротного командира в отряд полковника Эристова.

Отряд входил в кавалерийский полк генерал-майора Красовского, действующего в составе Отдельного Кавказского корпуса генерала Паскевича; состоял почти сплошь из добровольцев и дрался грамотно и зло. После дела у села Ошакан, когда полк Красовского разбил в десять раз превосходившего его по численности противника, Браузе был пожалован чин ротмистра. И вот, когда ни в сражении под Ошаканом, ни при взятии Эривани не было получено даже царапины, — шальное ранение от выстрела мальчишки в Тебризе. Обидно…

— Что задумались, ротмистр? — заглянул в глаза Браузе военный врач. — Надо извлечь пулю, так что идемте в операционную. Сами сможете?

Оказалось, пуля застряла в кости, и извлекать ее пришлось примерно так же, как тащат зубные лекари из челюсти больной зуб. Рана майору не понравилась, и он уложил ротмистра на койку в переоборудованной под госпитальную палату трапезной разрушенного монастыря.

— Две недели — это самое малое, — заявил врач, провожая в палату Леонида Викентьевича. — И через день ко мне на перевязку.

И потянулись нескончаемые осенние дни, так мало похожие на осень в Архангельске, быстротечную и холодную. Казалось, что здесь продолжается лето со всеми его яркими красками, так что осень напоминала о себе лишь нечастыми дождями, колючими и косыми, как и положено в конце месяца октября.

Как-то, устав лежать и прислушиваться к ноющей боли в плече, Леонид Викентьевич поднялся и пошел к выходу из палаты. По дороге он едва не столкнулся с врачом-майором, спешащим куда-то вместе с двумя помощниками.

— Зачем вы встали? — недовольно проворчал майор, проходя мимо. — Вам надобно лежать и не тревожить рану.

— Я… мне… — хотел было что-то ответить Браузе, но майор со свитой уже миновали его. Они явно торопились.

— Когда, вы говорите, он пришел в себя? — услышал ротмистр вопрос майора, обращенный к одному из помощников.

— Четверть часа назад, — ответил тот.

— Невероятно, — констатировал майор. — Этот Дивов просто какой-то дивный феномен. Везунчик.

«Дивов? — молнией пронеслось в мозгу Леонида Викентьевича. — Уж не тот ли самый?»

— Господин майор!

— Ну что вам? — обернулся на ходу врач.

— Погодите минутку, — придерживая руку, Браузе догнал майора и его помощников. — Я знавал одного Дивова. Мы вместе с ним служили в Архангельском гарнизоне.

— Как было его имя? — торопливо буркнул майор.

— Федор Васильевич, — быстро ответил Браузе. — Дворянин, из разжалованных офицеров за участие в деле 14 декабря…

— Он самый, — сказал майор, поворачиваясь к ротмистру спиной. — А теперь извините, мне некогда.

— А что с ним?

— Два сабельных ранения. Оба были бы смертельными для любого из нас, — уже на ходу ответил майор. — Почти полтора месяца комы. Выжил. Невероятно… А вы немедленно ложитесь…

«Он самый…» Браузе остановился и простоял так минуты две. Жив. Как там сказал майор? «Два сабельных удара, каждый из которых был бы смертелен для любого»? Да, для любого, но не для Дивова. Считан, вернулся с того света. Действительно, везунчик. А вот он, Браузе, наоборот…

«Почему? Зачем мерзавцам в этой жизни везет чаще, нежели людям более достойным? Отчего планида так часто благоволит пакостным и бесчестным и обходит своими наградами имеющих стыд и совесть? А может, подкорректировать сию несправедливость? Так, самую малость?» — такие примерно мысли имел ротмистр Браузе, когда вошел ночью в бывшую настоятельскую келию, которой был придан вид больничной палаты и в коей лежал в бинтах рядовой первой роты Лейб-гвардии сводного полка Федор Васильевич Дивов. Тускло горел веревочный фитиль в плошке с деревянным маслом, почти под потолком чернело куском ночного неба слюдяное оконце, с трудом пропускающее свет, верно, даже в полуденный час. На постели, прикрытое одеялом, темнея вырезами для глаз, носа и рта, лежало белое изваяние.

Леонид Викентьевич на цыпочках приблизился к постели. Дивов, кажется, спал. Одна рука его была под одеялом, другая, открытая до локтя, лежала сверху, и к указательному пальцу ее была привязана нить, ведущая к колокольцу у двери. Достаточно было даже согнуть палец, чтобы колоколец зазвенел и тем самым вызвал в келью дежурного санитара.

Осторожно, чтобы, не дай Бог, не звякнул колоколец, Браузе стянул нитяную петлю с пальца раненого и положил ее на одеяло. И тут в келье что-то изменилось. Вначале, ротмистр не понял, в чем дело. И только через несколько мгновений догадался: Дивов открыл глаза и теперь пристально смотрел на него.

— Проснулся, значит, — произнес Браузе севшим голосом и отвел от Дивова взгляд. — Тебе же хуже.

Федор молчал и не сводил с ротмистра взгляда.

— Ну, что смотришь? — едва сдерживая клокотавшую в нем ненависть, спросил Браузе. — Не можешь говорить?

— Могу, — тихо, но внятно произнес Дивов.

— Тогда скажи что-нибудь. Перед смертью.

— Мне с тобой говорить не о чем, — спокойно произнес Федор и добавил: — Совершенно нет желания.

— Желания, значит, нет? — скрежетнул зубами ротмистр, и распиравшая его изнутри ярость, наконец, вышла наружу. — А вот у меня есть такое желание, — почти вскричал он. — О, какое у меня есть желание сказать тебе все, что я о тебе думаю! Ты… ты…

Если бы тот умолял о пощаде! Если хотя бы испугался — ведь наверняка догадывался, зачем он, Браузе, пришел к нему! И тогда, прочитав в его глазах испуг, можно было бы считать себя отомщенным и уйти, не беря греха на душу. Так ведь нет! Он спокоен, и видно, что это спокойствие не напускное, оно идет изнутри. Дивов считает себя правым, а на ночного посетителя и на причины, побудившие к столь странному визиту, ему наплевать, и это ясно читается в его глазах. Каков подлец! Впрочем, поэтому и не грех лишить жизни такого мерзавца. Вовсе не грех, а так, небольшой проступок, который вполне можно оправдать, по крайней мере, перед своей совестью. И то, что Дивов сейчас не имеет возможности сопротивляться, есть не что иное, как промысел Божий. Именно Небо лишило его таковой возможности, а сие значит, что оно благоволит задуманному.

Браузе наклонился и выдернул подушку из-под головы раненого. Когда ротмистр, схватив ее обеими руками и уже не чувствуя боли в плече, поднес подушку к лицу Дивова, намереваясь опустить ее на ненавистное лицо, он снова встретился со взглядом Федора. Взор его был полон спокойного презрения…

11

Лиза слегка покачивала на руках сына, остро ощущая тепло и тяжесть маленького тельца, и сердце ее переполняла щемящая нежность и жалость. «Что же я наделала, маленький мой? В какую жизнь окунула головушкой? Какое будущее уготовила?» Безысходность нахлынула на Лизу. Она смотрела в окно на догоравший весенний закат и более уже не могла плакать. Выплакала, видно, все слезы до капельки.

Два года назад, когда, едва оправившись от горячки. Лизавета пришла на могилу папеньки, она плакала навзрыд, прижималась щекой к холодному каменному кресту, вымаливая прощение. Сердце отказывалось верить в его смерть. И когда бродила по затихшему дому, невольно прислушивалась: не раздастся ли знакомый хрипловатый голос, не зазвучат ли тяжелые шаги. Долго предаваться скорби ей не пришлось. Надо было решать, как устроить свою жизнь далее. Всего-то и осталось на свете близких людей — тетушка Ольга Самсоновна да Наталья… и Федор.

Тетушка первая заговорила о будущем, постучав однажды вечером в дверь ее спальни.

— Ты прости меня, голубушка, что тревожу, — начала она, присаживаясь на Лизину постель и прикоснувшись морщинистой рукой к ее плечу. — Только печалью да слезами ныне мы не проживем. Новый комендант приедет, надо будет дом освобождать. А помимо того, — Ольга Самсоновна отвела взгляд в сторону, — время-то идет, и твое… состояние вскоре всем заметно станет.

Лиза села на постели, непрошеные рыдания подкатили к горлу. Она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться:

— Я не знаю, ma tante. Может, ты что подскажешь…

— Полагаю нам надо из Архангельска уехать. Можем в Смоленскую губернию отправиться? Там у нас дальняя родня проживает. Пошумят, конечно, маленько, да авось помогут, пристроят тебя.

— Как пристроят? — удивилась Лиза. — Что значит «пристроят»?

— Так ведь, ангел мой, — затараторила Ольга Самсоновна, — как иначе скажешь? Батюшка тебе неплохое приданное оставил, опять же пенсион положен, как осиротевшей дочери, мызу продать можно. Вот и соберутся средства солидные. Найдется добрый человек, возьмет тебя замуж. А венцом все грехи прикрыть можно.

— Замуж?.. — похолодела Лиза. — Грехи? Родне обо всем рассказать? Да что вы такое говорите, тетушка!

— А как же иначе-то? — растерялась старушка. — Без венца дите родить никак нельзя. Люди от тебя отвернутся, со свету сживут. О ребенке подумай! Легко ли ему с клеймом незаконнорожденного жить будет.

— Нет… Я не хочу. Не знаю… — Лиза уткнулась лицом в коленки и расплакалась.

— Ну, будет, будет тебе, душа моя, — огорчилась Ольга Самсоновна. — Никто тебя не неволит. Однако, на мой взгляд, это самый приемлемый выход из наших затруднений.

— Я подумаю, тетушка, — сквозь всхлипы ответила Лиза.

Ольга Самсоновна засеменила к двери, но открыть ее сразу не смогла — помешало ядреное тело Натальи, приложившей ухо к замочной скважине и внимательнейшим образом прислушивавшейся к разговору.

— Ой, — вскликнула горничная, когда дверь бутькнула ее по голове.

— Да уж, — проворчала Ольга Самсоновна, — без тебя, егоза, ни одно дело не сладится. Смотри, вырастут уши, как у элефанта, до земли.

— Да я думала, меня барышня кличет, — начала оправдываться Наташа уже в спину старушки.

— Рассказывай свои сказки кому-нибудь другому, — отмахнулась от нее Ольга Самсоновна. — Ступай лучше к Елизавете Петровне. Расстроена она.

Наталья нырнула в спальню.

— Наташа, — позвала ее Лиза жалобным Гатосом, — тетушка сказала…

— Да знаю я, — отозвалась служанка.

— И… что ты скажешь? — подняла на нее глаза Лизавета.

— А то и скажу, что Ольга Самсоновна права, — твердо произнесла Наташа, но, услышав огорченное «О-о-о…», добавила: — Уезжать-то нам по-всякому надобно. Лучше туда, где вас никто не знает. В укромное местечко. Но только, чтобы доктор или повитуха рядом были… ну… ребеночка-то принять.

Лиза соскочила с постели и заметалась по комнате, вышагивая из угла в угол и бормоча что-то себе под нос. Наташа некоторое время наблюдала за ее перемещениями, потом взмолилась:

— Барышня! Лизавета Петровна! Охолонитесь, у меня аж в глазах мельтешит от вас!

— Знаешь что? — вдруг резко остановилась Лиза и решительно посмотрела на наперсницу.

— Что? — заинтересованно ответила та.

— Мы поедем на мызу, в укромное, как ты верно сказала, местечко. Я в трауре, а посему никого принимать не буду, да и вряд ли кто-либо изъявит желание в такую глушь добираться, чтобы меня увидеть. С Иваном Францовичем договоримся, чтобы он навещал меня. Он человек надежный, не болтливый. Бог даст, все благополучно разрешится.

Лиза повернулась к иконам и истово перекрестилась, с мольбой глядя на печальный лик Христа.

— А что далее? — послышалось у нее за спиной.

— А далее видно будет.

Сказано — сделано. Через три дня, собрав немалый багаж, осиротевшие Тормасовы отбыли на Симеонову мызу. В городе с уважением отнеслись к уединению Елизаветы Петровны, а водворение нового коменданта, знакомство с ним, его первые распоряжения вскоре всецело заняли внимание местного общества.

На святках Елизавета разрешилась от бремени мальчиком на удивление благополучно. Младенца окрестили в небольшой сельской церквушке и нарекли Федором.

Лиза на всю жизнь запомнила мгновение, когда после схваток тело ее вдруг вырвалось из тисков боли и рядом раздался пронзительный детский писк. Появившийся на свет маленький, красный комочек с подрагивающими крошечными ручками и ножками был ее сыном, ее и Федора. Или нет. Только ее! На какой-то миг радость сменилась ужасом от сознания собственного одиночества, неумения и беспомощности. Эта маленькая, такая еще слабенькая жизнь полностью зависела от нее, от того, как и что она будет делать. Сумеет ли она? И Лиза разрыдалась.

— Успокойтесь, успокойтесь, барышня, — гладила ее по голове Наталья. — Все же, слава Богу, благополучно разрешилось.

— Нет, — всхлипнула Лиза и прошептала: — Я не смогу, я… Мне страшно…

— Елизавета Петровна, извольте взять себя в руки, — строго проговорил доктор Гринберг, положив прохладную ладонь на Лизин лоб. — От слез и переживаний у вас может подняться температура и пропадет молоко. Вы ведь желали младенца сами кормить?

Лиза энергично закивала головой.

— В таком случае должны понимать, что любое ваше настроение самым непосредственным образом скажется на ребенке. Вы будете спокойны, и у него все будет благополучно. Вы впадете в ипохондрию, и он начнет капризничать.

— Да, да, господин Гринберг, я поняла. Обещаю быть спокойной и умиротворенной, — ответила Лиза и протянула руки к маленькому пищащему свертку.

Она сдержала слово, хотя давалось ей это не просто. Разве можно приказать себе не думать о батюшке, о своей ничем не искупаемой вине пред ним, не думать о Федоре, о том, где он, что с ним, жив ли? Но Лиза была дочерью своего отца, а значит, решительности ей было не занимать, да и маленький Феденька требовал постоянного внимания и ухода. Первые полгода она столь сильно уставала, что часто только и думала, когда ж упадет на кровать и выспится. Хорошо, что рядом всегда была Наташа. Но ее руки требовались и для Ольги Самсоновны. После переезда на мызу, старушка стала прихварывать и через год почти в день рождения Феденьки тихо угасла. Ее смерть стала еще одним ударом для Лизы. Похоронив тетушку, она еще боле стала размышлять о будущей своей жизни. И, пожалуй, даже не столько о своей, сколько о судьбе сына. Необходимо было принять какое-либо решение. Прятаться на мызе всю жизнь было бы неразумно, да и вряд ли возможно. И, в конце концов, у ребенка есть отец.

Теперь почти постоянно Лиза думала о Дивове, и противоречивые чувства терзали ее душу. Она горячо молилась, чтобы он был жив, уцелел в роковом пламени сражений. Но если Федор жив и до сих пор не дал о себе знать, значит, забыл о ней. Возможно, сейчас в этот момент он ухаживает за другой девушкой, для другой звучит страстью и нежностью его голос. Волна гнева и негодования охватывала ее. Бесчестный низкий человек! За его любовь ей пришлось заплатить неимоверно высокую цену. Это он виновен в смерти батюшки! А маленький Феденька? Он тоже будет расплачиваться своей жизнью за легкомыслие отца и слабость матери? Допустить такую несправедливость Лиза не могла. И постепенно у нее вызрело великолепное, как ей показалось, решение — если она не имеет возможности найти Дивова, то, по крайней мере, знает, где можно отыскать его матушку.

12

Странно, но Казань оказалась похожей на Архангельск. И там, и здесь центральной улицей была Воскресенская — так же с Гостиным двором. Как в Архангельске, имелись в Казани каменная крепость, Почтовая контора, приходские церкви, кирха, внушительное здание Благородного Собрания, Архиерейский дом с консисторией, мануфактуры, конечно, Губернское присутствие и свое Адмиралтейство с верфью на реке Казанке. Она же, вместо Двины, вместе с впадающими в нее речками и протоками делила город на части, как и в Архангельске, не всегда соединенные между собой мостами. Вместо кафедрального пятиглавого Троицкого собора, в городе имелся Благовещенский пятиглавый кафедральный собор. И ежели все губернские города чем-то схожи между собой, то Архангельск и Казань были схожи особенно.

И это не подняло Елизавете Петровне настроения. На душе стало как-то муторно. Эта дальняя дорога вымотала последние силы. Феденька беспрестанно плакал, капризничал, и оттого Лиза с Натальей мучались еще больше. Беспокойный и смышленый парень, верно, чувствовал, что там, куда его так долго везут, пугающая неизвестность сокрыта туманным облаком, какое он видел над чередой озер вроде того, что они едва проехали.

Расспросив дорогой, где проживает вдова надворного советника Дивова Екатерина Борисовна, Елизавета с сыном и горничной въехали, наконец, в Грузинскую улицу и остановились у крыльца, возле которого небольшими группками стояли люди, тихо переговаривающиеся между собой. У ворот дома стоял погребальный катафалк, а к крыльцу была приставлена крышка гроба. Поднявшись по скрипучим ступеням, Елизавета неуверенными шагами вошла в дом, замирая от охватившего сердце недоброго предчувствия. Пройдя в залу, она увидела в центре стол со стоящим на нем гробом. Вокруг горели свечи и хлопотали священники в черных ризах. Какая-то дама стояла недалеко от гроба и всхлипывала.

— Прошу прощения, — тихо обратилась к ней Елизавета. — Где я могу найти госпожу Екатерину Борисовну Дивову?

— А вы, простите, кто ей будете?

— Я… Я ее родственница.

— Вы издалека?

— Да.

Женщина вскинула на Лизу покрасневшие заплаканные глаза и кивнула на гроб:

— Вы уже нашли ее.

Лиза почувствовала вдруг, что пол пошатнулся, и стены стали падать на бок. Чтобы как-то удержаться, она вскинула руки, пытаясь схватиться за женщину, но переставшие слушаться пальцы лишь скользнули по шелку китайского крепа. А потом разом погасли все свечи, и стало темно…

— Как вы себя чувствуете?

Пахло уксусом и камфарой. Елизавета лежала на постели, и склонившаяся над ней моложавая красивая дама смотрела на нее с добротой и участием.

— Это вы? — признала в ней Лиза ту самую женщину, с которой она разговаривала в доме Дивовой.

— Да, — просто ответила та. — Ни о чем не беспокойтесь, вы находитесь у меня в доме. И поскольку вы родственница моей кузины покойной Екатерины Борисовны, Царство ей Небесное, то, стало быть, и мне родня.

— А мой сын?

— И сын, и ваша горничная тоже у меня, — улыбнулась женщина. — Так что лежите спокойно и ни о чем не думайте.

Добрую самаритянку звали Варварой Васильевной. Была она вдовой славного своими деяниями на ниве межевых споров Ивана Даниловича Мамаева, дворянина мелкопоместного, однако роду столь древнего, что, будь ныне в заводе местнические споры, то ему с головой были бы выданы и губернский предводитель дворянства Григорий Киселев, и князь Мустафин, выводивший свой род из булгарских эмиров, и даже сам казанский военный губернатор Алексей Николаевич Бахметьев.

Весь день Лизавета пролежала в постели, время от времени проваливаясь то ли в забытье, то ли в сон. Под вечер попыталась было подняться и даже встала, но перед глазами все поплыло, так что ей пришлось лишь бессильно опуститься на кровать. Наташка, как маленькую, накормила ее с ложечки куриным бульоном, и ночь Лиза проспала хорошо, покойно. Утром она чувствовала себя лучше, оделась, правда, не без помощи горничной, прошла к Феденьке. Тот еще спал и смешно морщил носик, улыбаясь во сне. Что ему такое веселое снилось? Впрочем, пусть покуда радуется. Хотя бы во сне. Ибо иной радости ждать было неоткуда.

Подошла Варвара Васильевна, посмотрела на Феденьку, тоже улыбнулась. И Лиза, отозвав ее в укромный уголок, поведала про себя все, без утайки, нимало не стесняясь и прямо отвечая на вопросы, что, хоть и редко, но задавала госпожа Мамаева. И то, что сейчас Лизавета по доброй своей воле говорила этой незнакомой женщине, та Лизанька, что жила с отцом в Архангельске, никогда бы не поведала ни дальним, ни близким даже и при понуждении. Да и не похожа была эта Лиза на ту, прежнюю.

— Что ж, — завершила ее исповедь Мамаева, когда они, поплакав каждая о своем, смаргивали последние слезы, — вы и правда мне родственница через сыночка своего Феденьку. Ехать вам боле некуда, так что оставайтесь-ка у меня и живите, милая, сколь угодно. Авось у вас что и сладится. А на все расспросы, кто вы да откуда, отвечайте, дескать, племянница вы моя — по моему кузену Илье Ильичу Мельгунову из Тульской губернии, — вдовица. И я то же буду говорить, коли расспросы про вас пойдут. Тут, моя хорошая, злых языков хватает.

И Лиза осталась. Правда, посудачили все же про нее малость в городе, ибо молодая женщина без мужа да с малым дитем предметом любопытствия служит почти всегда. Расспрашивали о ней и Варвару Васильевну. Та отвечала охотно: да, вдовица, да муж умер рано, да приехала-де ко мне, потому как никоей родни более у нее нет, и будет, мол, жить у меня в компаньонках. Любопытствующие удовлетворились, незнающие прознали, и стала Лизавета жить у Варвары Васильевны, огражденная от сплетен и слухов защитой и участием Мамаевой и собственным новым именем — Елизавета Петровна Толбузина, дворянская вдова. Позже и документы на сие имя выправили в канцелярии губернской. Ходы-выходы в городе Варвара Васильевна знала, знакомцев чиновных у нее было предостаточно, и барашек в бумажке лег в нужные руки, завершив все дело. Ибо нет на Руси более весомого аргументу для разрешения насущных вопросов, нежели взятка.

13

Ежели кому-то приходилось совершать вояж в ноябре месяце, скажем, от Тифлиса до Москвы, то не дадут соврать: более шестидесяти верст в день в среднем отношении проделать крайне затруднительно. И если в начале пути еще можно делать верст семьдесят пять, то, начиная от Харькова, дорога в это время столь ужасна, что в день нельзя проехать и пятидесяти верст. Вот и выходит на круг шестьдесят верст за день. Стало быть, вся дорога от Тифлиса до Москвы займет пять недель. Путь же от Эривани до Архангельска — почти вдвое, да прибавьте к осенней грязюке зимнюю северную хлябь, вот и выйдет у вас ровнехонько десять недель, кои провел в дороге ротмистр Браузе, испросивший себе четырехмесячный отпуск.

Зачем понесло в Архангельск Леонида Викентьевича, потратившего на дорогу более половины своего отпуска? Да все за тем же: объясниться, наконец, с Елизаветой Петровной и проявить истинное благородство чувств и намерений, предложив ей, всеми, верно, отвергнутой и несчастной, руку и сердце.

Он приехал в Архангельск в конце января. И конечно, не застал в нем никого из Тормасовых. Старые знакомцы поведали, что после смерти батюшки затворилась Елизавета Петровна на Симеоновой мызе, а прошлой весной и вовсе отбыла в неизвестном направлении. Ну, как тут быть? Другой на месте Леонида Викентьевича опустил бы руки: поди, сыщи в такой державе, как Россия, одного-разъединственного человека! Сие равно, что иголку в стоге сена сыскать. Да только не из таковских был ротмистр Браузе. Не зря, верно, текла в его жилах остзейская кровь, не дозволяющая оставить дело на полдороге. Сообразил, что тут с иного конца надобно зайти. Ведь с кем она уехала? С горничной. А у горничной небось товарки в городе имеются. Их и надлежит порасспросить.

На третий день по приезде в Архангельск ротмистр отправился с визитом к помощнику командира гарнизонного баталиона подполковнику Егору Генриховичу Ягодинскому, исправлявшему таковую должность и при генерал-майоре Тормасове. Подполковник принял его как старого товарища, много расспрашивал про генералов Паскевича, Ермолова и Раевского, про войну, про взятие Эривани и выказывал неподдельное сожаление, что его прошению о переводе на Кавказ не дали ход. Кажется, Ягодинский был крепко обижен на то, что начальником гарнизона стал не он, а человек, присланный со стороны.

— У меня в вашем доме, Егор Генрихович, имеется дельце частного характера. Мне надо переговорить с вашей горничной Меланией, вы не возражаете? — в конце разговора спросил Браузе.

— Да ради Бога, барон — согласно кивнул Егор Генрихович, и дернул сонетку звонка.

— Слушаю, барин, — вошла в комнаты Мелания.

— Наш гость, господин ротмистр, желает с тобой поговорить, — сообщил ей Ягодинский и деликатно вышел из комнат, оставив их наедине.

— Чем могу служить? — покорно произнесла Мелания и опустила голову.

— Ты ведь была знакома с горничной госпожи Тормасовой? — подойдя к ней, спросил Браузе.

— Да, — тихо ответила Мелания.

— И вы были подруги, — утвердительно произнес Леонид Викентьевич, давая понять горничной, что ему многое известно.

— Да, — еще тише произнесла Мелания, и ее пальцы принялись перебирать край фартучка.

— Скажи мне, куда она уехала?

— Я не знаю, — ответила Мелания, и ее лицо залила краска.

— Ты говоришь неправду, — вплотную подошел к горничной Браузе. — Посмотри на меня.

Мелания медленно подняла голову и мельком глянула на него.

— Смотри на меня!

Горничная подчинилась.

— А теперь скажи мне, куда она уехала вместе с госпожой.

— Я не зна…

— Не лги мне! — прикрикнул на нее Браузе. — Иначе я буду вынужден попросить Егора Генриховича отправить тебя на конюшню и уже с помощью кнута задавать тебе вопросы. Мы с ним старые товарищи, так что, думаю, он не откажет мне в моей просьбе. Ну!

— Наташа мне сказала, что Елизавета Петровна не велела ей никому говорить, куда они едут, — испуганно промолвила горничная.

— Но с тобой твоя подруга поделилась, так?

Мелания снова опустила голову.

— Так?

— Да, — почти прошептала она.

— Так говори, куда они уехали, черт бы тебя побрал!

— В Казань, — одними губами сказала горничная.

— Куда? — не расслышал Браузе.

— В Казань, — еле слышно повторила горничная.

И Леонид Викентьевич тем же днем выехал из Архангельска.

Зимой российские дороги еще куда ни шло. Ежели, конечно, не накроет оттепель. Однако путь от Архангельска до Казани опять же немалый, едва не в половину России. Так что когда ротмистр Браузе приехал в Казань, отпуску ему оставалось только что на дорогу до Эривани. И вот ведь напасть: сведений о проживании госпожи Елизаветы Петровны Тормасовой раздобыть нигде не удалось. В консистории, правда, была найдена таковая фамилия, но принадлежала она некой Харитине Флегонтовне Тормасовой, почившей еще во времена царствования Анны Иоанновны на сто втором году жизни и захороненной на погосте Кизического монастыря. Так что расспросы сей дамы, даже приди он на ее могилу, ничего бы не дали, ибо покойники имеют решительное обыкновение молчать. Ничего о Елизавете Петровне Тормасовой не знали и в полицейской управе. О Дивовых же ему сообщили, что дом в Казани на Грузинской улице после смерти его владелицы перешел в собственность ее старшего сына Георгия Васильевича Дивова, артиллерийского полковника, в настоящее время здесь, в Казани, отсутствующего. И круг замкнулся.

Пообедав в Дворянском собрании, Леонид Викентьевич отправился в губернское правление выправить себе бумаги, а затем пошел в почтовую контору за подорожной. Делать ему в этом городе более было нечего. Верно, соврала девка Мелания, услав его в Казань. Вот зараза-то! Видать, не судьба свидеться более с Елизаветой Петровной.

И как это всегда бывает, когда после череды сплошных неудач человек уже готов отказаться от задуманного, вот-вот впадая в безысходное отчаяние, провидение вдруг дает ему возможность исполнить задуманное. Леониду Викентьевичу оно послало в качестве шанса во исполнение желаний горничную Наташку. Она прошла буквально в двух шагах от ротмистра, совершенно не заметив его, а вот он ее заметил. И пошел следом, немного поотстав, дабы, вдруг оглянувшись, она не смогла бы признать его.

Так дошли они до двухэтажного особняка на Поповой горе, куда Наташка вошла, как к себе домой. Потоптавшись около, Браузе заметил проходившего мимо квартального надзирателя.

— Прошу прощения, вы не скажете, кто проживает в этом доме? — остановил полицианта вопросом Леонид Викентьевич.

— А вам кого надобно? — не очень вежливо произнес квартальный.

— Я ищу одну женщину. У нее маленький ребенок. Зовут ее Елизавета Петровна… Э-э…

— Толбузина, — закончил за ротмистра квартальный. — Все верно. Есть такая вдовица. Она как раз живет в этом доме у своей тетушки.

— А тетушку ее, простите, как зовут?

— Варвара Васильевна, — ответил полициант.

— Благодарю вас, — повеселел Леонид Викентьевич и решительно направился к воротам дома.

Время для визитов подходило к концу, поэтому Браузе скорым шагом прошел через двор к дому и дернул кисть звонка. Двери ему открыл пожилой лакей, продержавший его на пороге едва не минуту, покуда осматривал его придирчивым оком.

— Что вам угодно? — наконец, спросил он.

— Мне угодно, чтобы ты доложил обо мне Варваре Васильевне, — с нотками раздражения ответил Браузе.

— Как вас представить?

— Ротмистр Браузе.

— Ротмистр Браузе? — подняла брови Мамаева. — Хм, не знаю такого. — Она посмотрела на напольные часы, показывающие без нескольких минут пять вечера. — Ну хорошо, проси.

Лакей поклонился и вышел.

— Вас просят пройти в гостиную, — сказал он дожидавшемуся в передней ротмистру.

Тот кивнул и, позвякивая шпорами, вошел в распахнувшиеся перед ним двери.

— Ротмистр Браузе, — представился он Мамаевой, с интересом разглядывающей его. — Леонид Викентьевич. Вы меня не знаете, и если бы не чрезвычайные обстоятельства, принудившие меня нанести вам визит, то, без предварительного знакомства, я никогда бы не осмелился потревожить вас в столь позднее для посещений время.

— Варвара Васильевна, — назвала себя Мамаева и предложила гостю кресла. — Вы ничуть меня не потревожили, господин ротмистр, да и время еще не позднее. Так что ваши извинения излишни.

— Благодарю вас, — улыбнулся Браузе и замолчал, подыскивая нужные слова для начала интересующего его разговора. Слова не находились, и он стал с подчеркнутым интересом рассматривать обстановку гостиной, совершенно обычной для провинциальных дворянских домов.

— А у вас мило, — заметил он, чтобы просто прервать затянувшуюся паузу.

— Вы что-то говорили о чрезвычайных обстоятельствах, — пришла к нему на помощь Варвара Васильевна.

— Ах да, простите, — немного смутился Браузе. — Мне крайне неловко, ведь я вам совершенно незнаком… Видите ли, я разыскиваю одну женщину. Ее зовут Елизавета Петровна, и мне сказали, что она проживает у вас…

— Да, это моя племянница, — чуть настороженно сказала Мамаева, что не ускользнуло от внимания гостя.

— Понимаете, я когда-то служил под началом ее отца и был другом их дома, — поторопился заверить ее Леонид Викентьевич и тем самым отвести возможные сомнения относительно себя. — Это тогда, когда они еще жили в Архангельске. А потом я ушел на фронт, был ранен, получил отпуск, и, когда вернулся, ее отца уже не застал в живых, а сама она, как мне сказали, уехала в Казань. Мне уже пора возвращаться в полк, а так хотелось с ней повидаться…

Последние слова были сказаны Браузе с такой неподдельной искренностью, что Варвара Васильевна прониклась. Дернув кисть сонетки, она велела явившемуся на зов лакею позвать Елизавету Петровну в гостиную. И когда та пришла, сказала ей:

— У нас гость, дорогая племянница. И поскольку гость это твой, то с вашего разрешения, — она обернулась в сторону сидящего в креслах Браузе, — я оставляю вас.

Лиза удивленно вскинула брови, но по непроницаемому лицу Варвары Васильевны ничего прочесть было нельзя. И когда Мамаева вышла, Лизавета обратила взор в гостиную, где, поднявшись с кресел, неподвижно стоял Браузе.

— Вы?!

Леонид Викентьевич молча кивнул головой.

— Как вы меня нашли?

— С большим трудом, — ответил Браузе, не сводя взгляда с Лизы и с трудом узнавая ее. Перед ним стояло уже не божественное создание с манящими аппетитными формами, милым личиком и персиковыми щечками, пребывающее в мечтательном неведении, но женщина молодая, хрупкая и в то же время сильная, сделавшая в жизни какой-то выбор или, по крайней мере, знающая, по какой жизненной тропе ей идти. Ее взгляд, по-прежнему широко открытый, утратил присущее некогда ему выражение восхищенного удивления и теперь таил в себе редкое для ее возраста знание или тайну, которую непременно хотелось разгадать. Она была не менее привлекательной, чем раньше, возможно, даже более, но главное, что она была другой.

— Зачем вы пришли?

Браузе понял, что слова, приготовленные им для той Лизаветы, совершенно не годятся для этой женщины, и если он сейчас будет рассыпаться перед ней в своих чувствах, то непременно проиграет. В его чувствах, и это было очевидно, Лиза совершенно не нуждалась.

— Я пришел сказать вам, что виделся с вашим… другом Дивовым. В госпитале, под Тебризом.

Елизавета Петровна молчала и смотрела мимо него.

— Он умер, — добавил Браузе и увидел, что по лицу Лизы пробежала тень.

— Как это произошло? — тихо спросила она.

— В одном из боев он был тяжело ранен. Два сабельных удара, оба смертельные. Врачи долго боролись за него, но он умер, не приходя в сознание.

— Вы это знаете наверняка? — пристально взглянула на него Лизавета.

— Да, — придал голосу траурности, насколько это было возможно, Браузе. — Он умер прямо на моих глазах.

Елизавета Петровна судорожно вздохнула и подняла голову.

— Уходите, — произнесла она твердо.

— Сударыня, Елизавета Петровна, я бы хотел…

— Уходите, — повторила она и посмотрела на него. Боль и смирение читались в ее глазах. И ничего более. — Я никогда не буду вашей, — тихо произнесла Лиза. — Прошу вас, не стройте относительно меня никаких планов. Все это пустое. Живите и постарайтесь забыть меня. Как я сама забыла себя.

Она наклонила голову, повернулась и вышла из гостиной. Браузе, простояв истуканом минуты две, наконец, решительным шагом направился к дверям.

«В полк, немедленно в полк! К чертям собачьим!» — стучало у него в висках, когда он шел по двору к воротам усадьбы. Выйдя из нее, он остановился и широко заглотнул морозного воздуха. Хотелось кричать и плакать. В голове, словно птица в клетке металась и не находила выхода одна единственная мысль: «В полк! В полк!!!»

14

Хорошо все же вернуться домой. Еще на подъездах к городу ощутил Федор щемящее волнение, радуясь узнаванию родных мест, что предстали его взору. Что-то похожее на ликование охватило его, когда он увидел заснеженный силуэт крепости, изящную иглу башни Сююмбике, устремленную в бледную синь зимнего неба. А потом замелькали знакомые дома, усадьбы, сверкнули в зимнем солнце золотые кресты монастырей и полумесяцы мечетей. Он любил этот уютный город с его сутолокой и разноязычием, как может любить только тот человек, чьи предки вот уже несколько веков рождались на этой земле, прорастали в нее корнями и находили вечный покой на погостах казанских церквей.

Возок замедлил ход на подъеме Грузинской улицы и остановился у небольшой усадебки, коя состояла из дома с семью окнами по фасаду и маленького флигелька, притаившегося в глубине двора. Занесенная снегом, расцвеченная всполохами остро вспыхивающих на солнце снежинок, она казалась декорацией к сентиментальной святочной истории. Федор несколько минут оставался недвижим, тщетно пытаясь унять биение сердца и чувствуя, как глубокая печаль охватывает его. Сейчас он поднимется по знакомым ступеням крыльца, но кто откроет ему дверь и откроет ли кто-нибудь? Когда он находился в лазарете, его нашло письмо старшего брата Георгия, сообщавшего с присущей ему суховатой манерой о смерти матушки. И за каждым словом этого сдержанного послания чудился Федору скрытый упрек, что де именно он своим неосторожным и безрассудным поведением ускорил кончину горячо любившей его родительницы.

Радость от возвращения в родные пенаты заметно потускнела, и Федор все никак не мог заставить себя откинуть меховую полость и выйти из возка. Будущая жизнь вдруг предстала перед ним во всей сложности и неопределенности его положения. Ему всего лишь двадцать три, а за плечами бунт против императора, казематы Петропавловской крепости, ранение, мучительное пребывание в госпиталях, отчаянное желание жить в вперемешку с не менее отчаянным иногда желанием прекратить свое земное существование. Затем неожиданное для всех и, в первую очередь для самого Федора, присвоение ему за «кровь, пролитую во благо Отечества» чина прапорщика, а сие было расценено его полковыми товарищами, как явное доказательство монаршей снисходительности, и, наконец, месячный отпуск, представленный для «улаживания семейных обстоятельств», но только с ограничением его пребывания пределами Казани и Казанской губернии.

Федор глубоко вздохнул и выбрался из возка. Ни к чему оттягивать счастливый и тягостный момент встречи с родным домом. Он поднялся на крыльцо, повернул медное кольцо на дверях, и где-то в глубине дома слабо брякнул колокольчик. Через некоторое время дверь заскрипела, и в проеме показалось морщинистое строгое лицо, увенчанное седыми бакенбардами.

— Чего изволите, ваше благородие? — подслеповато щурясь на шинель посетителя, спросил старик.

— Здравствуй, Тимофеич, — хрипловатым от волнения голосом произнес Федор.

— Батюшки святы, никак Федор Васильевич пожаловали! — после некоторой паузы радостно изумился старый слуга, широко распахивая дверь. — Не ждали мы вас так скоро-то.

Федор шагнул в прихожую, остановился, вдохнул знакомый с детства запах дома, и в душе вновь всколыхнулась радость.

— Кто же меня может здесь ждать? — поинтересовался он, передавая шинель Тимофеичу.

— Да как же, ваше благородие, почитай все собрались: сестрицы ваши, братья, только вас да Георгия Васильевича ожидали, — отозвался тот.

— Неужели? — удивился Федор. — И в чем же причина такого съезда?

— А как же. Полгода, как матушка ваша, упокой Господи ее душу, преставилась, стало быть, завещание огласить наследникам пришла пора. А может, просто всем повидаться захотелось, вон даже вас выписали из эдакой дали.

— Да уж выписали, — усмехнулся Федор, вспомнив еще одно строгое письмо Георгия с почти что приказом написать прошение на отпуск. — Дома кто есть?

— Софья Васильевна с мужем у сестрицы вашей Катерины Васильевны остановилась, — начал перечислять Тимофеевич, — а Павел Васильевич да Борис Васильевич туточки. Только их сейчас нет, с визитами отправились родных-знакомых навестить.

— Хорошо, ступай, я далее сам, — уже через плечо сказал Федор, направляясь в залу.

— Может, с дороги откушать желаете? — обеспокоился слуга.

— Нет, пожалуй, братьев дождусь.

Зальца была маленькая, скорее не зал, а гостиная с тремя большими окнами, с неизменными зеркалами в простенках и фортепьяно, задвинутым в угол. Со стен на Федора взирали его предки, кто сурово, кто с любопытством, кто с легкой усмешкой. «Что, мол, любезный потомок, оконфузил наш род, в глаза взглянуть стыдно?» Только с портрета матушки смотрели любящие, всепрощающие глаза: «Крепись сыночек, молю за тебя перед престолом Господа нашего».

— Маменька… — тихо позвал Федор, и глухие рыдания неожиданно подкатили к горлу. Он прикоснулся к неровной поверхности портрета, будто хотел ощутить под пальцами нежность и тепло матушки. Она молчала, пряча в уголках губ любящую улыбку. Он давно не плакал. В последний раз это было, когда ему исполнилось десять и родительница привезла его в Морской кадетский корпус. В ту первую одинокую ночь в большой прохладной спальне среди незнакомых сверстников он так пронзительно остро ощутил свое одиночество и покинутость, что не смог удержаться от горьких слез. В эту же ночь принял он и боевое крещение, подравшись с несколькими мальчишками, которые начали его дразнить за «дамские сантименты».

Федор подошел к фортепьяно, поднял крышку, легко пробежался пальцами по клавишам. Боже, как давно он не играл! В последний раз, пожалуй, прикасался к инструменту два, нет, почти три года назад, тогда, в Архангельске, когда играл для Лизы. Образ ее потускнел за эти годы, превратился в прозрачное легчайшее ощущение, в коем присутствовал, надо признать, и некий укор совести. Обещал же прислать весточку, но сначала все откладывал, потом бои, ранение, сумасшедшинка в глазах Браузе, один лазарет за другим. Да и к чему? Пусть он для нее останется только воспоминанием, как и она для него. Дверь закрыта, ключи утеряны.

Из прихожей донесся шум, гул голосов, торопливые шаги. Федор оглянулся, сердце его мучительно сжалось. В проеме двустворчатых зальных дверей появились две мужские фигуры, на миг застыли, потом стремительно двинулись к нему. Братья! Он охватил их руками, прижался к чьему-то плечу, тяжело переводя дыхание и пытаясь сдержать вновь подкатившие к горлу рыдания.

— Ну, будет, будет, — растроганно произнес Павел. — Вот и свиделись, наконец. Добро пожаловать домой.

Федор поднял голову, вглядываясь в родные лица. Как будто все те же, а присмотришься и заметишь одну-другую новые черточки. У щеголеватого Бориса, может быть, единственного, кто сумел оправдать родительские ожидания и сделал блестящую карьеру, линия рта стала более резкой и жесткой, а у чуткого романтического Павла между бровей появились две вертикальные морщинки, говорящие о нелегких раздумьях. Да и он, наверное, изменился.

— А ты, брат, возмужал, заматерел, — будто прочитав его мысли, сказал Борис и чуть покровительственно, как и положено старшему брату, потрепал Федора по плечу: — Мы рады, что ты смог приехать. А то тут слухи разные о тебе по городу ходят, фантазмы какие-то.

— Обо мне? — удивился и насторожился Федор.

— О тебе. Молва прошла, что погиб ты геройской смертью. Мы уже устали соболезнования принимать и разубеждать знакомых, что ты жив и, — Борис чуть отступил, внимательно оглядел Федора с ног до головы, — вполне здоров.

— Поговаривают, что какой-то твой сослуживец проездом тут был, — добавил Павел. — Он-то и рассказал о сем прискорбном событии. Так что, брат, по народной примете жить тебе теперь долго, лет сто — не менее.

— Сто, может, и многовато будет, а вот девяносто девять в самый раз, — отшутился Федор, но внутри у него как заноза засела мысль о «сослуживце». Кто бы это мог быть? Он знал лишь одного человека, страстно желавшего именно его смерти и даже пытавшегося его убить. Барон Леонид Браузе. Но был ли это барон? И если да то что он делал в Казани?

Через три дня, когда приехал, наконец, Георгий, и все многочисленное семейство Дивовых собралось в маленькой родительской усадебке. Сестры Софья и Екатерина, дамы замужние, прибыли с супругами и детьми; братья Федора, не обремененные семьями, несколько свысока поглядывали на беготню и суету, производимую многочисленными и разнокалиберными по возрасту племянниками и племянницами. Особую радость и восхищение малышни вызывала пушистая елка, поставленная в зале, украшенная гирляндами мишуры, увешенная золочеными грецкими орехами, конфектами, завернутыми в разноцветные бумажки, и медовыми пряниками. Сей диковинный предмет появился в доме Дивовых по настоянию старшей сестрицы Софьи Васильевны, которая, выйдя замуж ни много ни мало за князя Владимира Андреевича Вяземского, действительного камергера Двора его императорского величества, проживала в Петербурге. Она не редко бывала при императорском дворе, где и подсмотрела новую моду, завезенную в Россию прусской принцессой Фредерикой Шарлоттой Вильгельминой, а ныне царствующей императрицей Александрой Федоровной, — украшать на Рождество лесную красавицу к восторгу детворы.

После обеда, прошедшего в веселой и непринужденной атмосфере, Федор собрался отправиться с визитами, дабы убедить окончательно родных и знакомых в полнейшем своем здравии, но терпкий запах хвои, чье-то натужное пыхтение и возня приманили его в зал. У елки возилась крохотная девчушка, еле видная из пены кружевного платьица. Она упорно и сосредоточенно тянула золоченый грецкий орех, но ниточка никак не хотела соскальзывать с колючей ветки. Елка нервно вздрагивала, явно протестуя против такого бесцеремонного обращения. Наконец ниточка не выдержала и порвалась, вожделенный орех оказался в руках у малышки, а сама она со всего маху приземлилась на попку. Воцарилось изумленное молчание, но Федору показалось, что это лишь затишье перед бурей и через мгновение раздастся громкий плач. Он быстро подошел к пострадавшей, присел рядом. «Как ее зовут?» — попытался вспомнить он.

— Какой у тебя чудный орех, — произнес он первое, что пришло в голову. — Я могу для тебя снять еще один. Хочешь?

Девчушка подняла на него синие, как теплое южное море, глаза. Федор почувствовал укол в сердце. Какой необычный глубокий цвет, темная синь. Как у… Лизы.

— Дай! — ответила малышка, протянув крошечную ручку в сторону елки.

Федор снял еще один орех, отдал малышке, а потом, сам не зная почему, взял ее на руки. И когда она обхватила ручонками его шею, сладкая боль с легкой горчинкой коснулась его души — если бы не злой рок, он мог бы, наверное, сейчас держать на руках свою дочурку с такими же светлыми волосенками и глазами, как у ее мамы, у Лизы…

— Мари! Ах ты, проказница! — воскликнула Софья Васильевна, поспешно ступая в зал. — Опять прячешься? Уже и дядю Федора успела в оборот взять!

— Не волнуйся, — успокоил Федор сестру. — Мы с ней урожай собирали. Никогда бы не подумал ранее, что на елке вместо шишек могут грецкие орехи расти.

— Есть многое на свете, друг Горацио… — усмехнулась сестра и протянула руки к дочери. — Иди к маме, золотко мое, а то, того и гляди, помнешь да испачкаешь дядюшку, вон он как расфрантился. Собрался куда?

— Съезжу с визитами. Пора старые знакомства возобновить.

— Варвару Васильевну не обойди вниманием, госпожу Мамаеву, — напомнила сестра. — Она о тебе спрашивала. У нее сегодня вечером маленькое музыкальное суаре, думаю, тебе будет интересно.

15

После отъезда Браузе мир, в котором жила Елизавета, погрузился в сумеречную тень. До этого момента жила она смутной надеждой, что все как-то еще может устроиться. Рано или поздно Федор вернется в родной город, они встретятся, и она разделит с ним ответственность за судьбу сына. Но он погиб, исчез и не вернется к ней никогда. Никогда. Три дня после сего рокового известия пролежала Лиза в постели в оледенелом безразличии ко всему миру, отказываясь от еды и питья, не обращая внимания даже на маленького Феденьку, покуда не ворвалась к ней в комнату разгневанная Варвара Васильевна.

— Что ж ты это творишь, душа моя?! — решительно развернула она Лизу лицом к себе и уперла руки в бока. — Уморить себя решила? Сына во второй раз осиротить? Эк, как все складно придумала! Нет меня, и вся недолга, а вы тут на грешной земле телепайтесь как хотите! — От крайнего возбуждения Варвара Васильевна невольно перешла с Лизой на «ты» и начала употреблять в своей речи выражения, до сего момента ей крайне не свойственные.

— Ежели с тобой что случится, — Мамаева угрожающе нахмурила брови, глубоко вздохнула и выпалила, — так и знай, отдам Феденьку в сиротский приют. Я еще женщина не старая, могу и замуж выйти — кавалеры вон устали порог дома обивать! Не до него мне будет! Желаешь такой доли своему дитяте?!

От сего лихого кавалерийского натиска Лиза испуганно открыла глаза и приподнялась на локте. Такой рассерженной добрейшую Варвару Васильевну она не видела никогда.

— Что смотришь? Думаешь, тебе одной довелось близкого человека потерять? — Тень боли и горечи скользнула по лицу Мамаевой. — Грех вам, право, на судьбу сетовать да Всевышнего гневить, — уже спокойнее продолжила она, присела на постель, тихо прикоснулась к Лизиной руке. — Молодая, сильная, здоровая. Крыша над головой, слава Богу, есть, капитал кое-какой наличествует, сыночек подрастает. Чего ж вам еще? А боль сердечная… — уголки ее губ опять печально поползли вниз, — и с ней жить научишься. Время безжалостно, но мудро. Все проходит, пройдет и это.

Внутри Лизы будто что-то сломалось. Прорвав плотину ледяного отчаяния, пульсирующая горячая боль охватила душу и тело, взрывая их на тысячу ноющих осколков, но это был трепет и судороги возвращающейся жизни. Она уткнулась в коленки Варвары Васильевны и горько зарыдала, оплакивая свои наивные девические мечты, смерть двух самых близких ей людей: батюшки и Федора, — и раннее сиротство маленького сына. Через четверть часа Мамаева кликнула Наташку… и жизнь пошла своим чередом.

Варвара Васильевна жила, что называется, открытым домом, гостей привечала да и светскими развлечениями не брезговала. Посему вскоре вокруг ее компаньонки, молодой прелестной вдовы Елизаветы Толбузиной, образовался кружок преданных воздыхателей. И хотя Елизавета Петровна держалась с поклонниками несколько отстраненно, но загадочный взгляд ее фиалковых глаз, казалось, сулил им нечто такое, ради чего стоило пожертвовать и временем, и состоянием, а возможно, и самою жизнью.

Но нынешним трезвым матримониальным расчетам Елизаветы соответствовали только двое, ибо судьбу свою на этот раз решила она связать с человеком надежным и солидным. Девические грезы о романтическом герое, луне и тайных свиданиях были оставлены ею самым решительным образом. После всех трагических перипетий душа ее желала покоя и стабильности, а самое главное — хорошего отчима для маленького Феденьки. Посему выбор свой остановила Лиза на Петре Николаевиче Чегодаеве и Александре Ивановиче Де Траверсе. Оба они были уже не молоды, лет под сорок, и тот и другой обладали вполне приличным состоянием и имели незапятнанную репутацию в обществе. Князь Чегодаев был немногословен, могуч телосложением, черноволос и в лице имел нечто татарское, напоминавшее о вольном степном ветре, пламени костра в ночи и ударе лихого копья. Маркиз же Де Траверсе, председатель Казанской палаты уголовного суда, действительный статский советник и кавалер орденов Святого Владимира и Анны, был высок ростом, но тонок в кости, отличался изяществом движений и безупречным вкусом, а также славился проницательностью ума и деликатностью обращения не только с дамами. К его помощи не редко прибегал сам губернатор его превосходительство Иван Григорьевич Жеванов для разрешения каверзных или щекотливых ситуаций, кои в изобилии порождала провинциальная повседневность. До решительных объяснений с избранниками у Лизы еще не дошло, но она остро чувствовала, что не за горами тот роковой момент, когда придется предпочесть одного из них. Необходимо будет сделать выбор, а значит, открыть свою тайну постороннему человеку, который, может быть, отвергнет ее. Утаить же горькую правду, начиная новую жизнь со лжи, Лиза не хотела и не могла.

Незадолго до кануна Рождества, она сидела в детской, играя с Феденькой и пыталась представить рядом с собой и сыном то князя Чегодаева, то маркиза Де Траверсе, но все получалось как-то не очень убедительно. От размышлений оторвал ее приход Варвары Васильевны, чем-то изрядно взволнованной.

— Как Феденька? — спросила она, усаживаясь в кресло напротив Лизы.

— Да все, слава Богу, хорошо, — ответила та и, поймав задумчивый взгляд Мамаевой, устремленный на сына, обеспокоенно добавила: — Что-то случилось?

— Как вам сказать… — Варвара Васильевна отвела взгляд и стала старательно разглаживать кружево скатерти, покрывавшей стол. — С визитами я ездила… К родне… — и замолчала.

— Да говорите же, не томите меня, Варвара Васильевна, — взмолилась Лиза и вдруг охнула. — Обо мне узнали?

— Да что вы! Что вы! Спаси Бог! — замахала руками Мамаева.

— Так в чем же дело?

— С визитами, говорю, была у родственников… у Екатерины Васильевны Нератовой… в девичестве Дивовой, она на днях от сестры из Петербурга вернулась.

— И? — оцепенела Лиза.

— Что «и»? Соболезнование ей выразила. Так неловко получилось. Оконфузилась, как дурища. — Мамаева встала, подошла к окошку чуть помолчала. — Жив он, Лиза.

— Кто? — послышался за ее спиной сдавленный возглас.

— Федор твой жив. Наврал нам этот проходимец барон. Ранения сильные получил Федор, почитай год слишком по лазаретам маялся. На святках все дивовское семейство здесь в Казани собирается. Его тоже ждут.

За этими словами последовало продолжительное молчание. Варвара Васильевна не выдержала, оглянулась. Лиза сидела бледная как полотно, прижав к груди сына, пытавшегося вырваться из ее объятий, и уставившись невидящим взором в пол.

— Не молчите, дорогая, скажите же что-нибудь, — тихо произнесла Мамаева. — Это же для нас всех радостное известие.

— Радостное, — с трудом разлепила губы Лиза. — Только ко мне и моему сыну она не имеет никого отношения.

Мамаева молчала.

— Он нас бросил и за все годы ни разу не дал знать, что помнит. Посему наша жизнь теперь его не касаема.

— Ну, как знаете, — вздохнула Варвара Васильевна и, уже выходя из детской, добавила: — Только я бы на вашем месте еще чуток подумала. Все же это его сын…

А что тут было думать?! После первого мига ослепительной, взметнувшейся, как птица, радости, мутные волны гнева и горечи захлестнули Елизавету. Он жив и снова, того и гляди, появится в ее жизни, чтобы разрушить хрупкое, с таким трудом и муками достигнутое равновесие. Три года назад в Архангельске он обманул и разбил вдребезги ее мечты о романтической любви и страсти, а ныне его появление грозит уничтожить надежды на тихую и безопасную жизнь. Но вполне возможно, что этот негодяй даже не узнает ее! Кем она была в его жизни? Милым эпизодом? Необременительным флиртом? Случайной вспышкой страсти? Ни одно из сих определений не могло быть лестным для Лизаветы. Она металась между желанием сей же час собрать вещи, взять сына и уехать, куда глаза глядят, лишь бы не встретиться с Федором и острой потребностью швырнуть ему в лицо самые страшные проклятия за свою загубленную судьбу.

Но не сделала ни того ни другого.

Наступило Рождество, светская жизнь оживилась и забурлила балами и маскарадами, театральными представлениями и концертами заезжих знаменитостей. Не остался в стороне и дом Варвары Васильевны. Устраивать балы ей было не по средствам, а вот маленькие вечера для «своих» она вполне могла себе позволить. На один из таких приемов было по-родственному приглашено и семейство Дивовых, о чем Варвара Васильевна загодя предупредила Елизавету.

Кто на этой бренной земле может разгадать или предугадать все подводные течения капризного женского настроения, внезапную смену желаний, странную и лишь для нее самой очевидную логику поступков? Почему, извольте спросить, приуготовляясь к встрече с ненавистным и презираемым ею мужчиной, женщина тщательнейшим образом обдумывает наряд, придирчиво выбирает милые пустячки, способные расставить акценты в ее облике, как то: изящный веер или роскошная шаль, воздушный кружевной платок или маленький букет? Как скульптор, вылепляет она некий образ, по ее расчетам, способный сразить на повал даже самого стойкого и равнодушного из мужчин.

Накануне суаре Елизавета Петровна почти три часа провела у зеркала. Она остановила свой выбор на воздушном платье из темно-синей дымки, расшитой серебряной битью и так идущей к цвету ее глаз, с пышными рукавами и глубоким декольте, соблазнительно подчеркнув его газовым вышитым эшарпом. Белые длинные перчатки, сапфировые серьги и фероньерка, маленький веер из слоновой кости — скромно и изысканно. Когда Елизавета взглянула на себя в зеркало, ей на миг показалось, что в нем отразилась не прелестная молодая женщина, а сосредоточенный и вооруженный до зубов маленький рыцарь, вполне готовый к встрече с вражеской ратью.

Перед тем как выйти к гостям, она зашла в детскую, поцеловала в румяную щечку сладко посапывавшего Феденьку, перекрестила и, глубоко вздохнув, направилась на встречу с неведомым. Едва оказавшись в белой бальной зале Мамаевых, Елизавета тотчас была окружена кольцом поклонников, но того, встречи с кем она так жаждала и опасалась, среди них не было. Каждый миг этого нескончаемого приема она чувствовала себя как натянутая тетива и все же пропустила тот момент, когда Дивов появился среди гостей. А посему неожиданно и страшно, как звук труб Страшного Суда, позвучал для нее голос Варвары Васильевны:

— Позволь представить вам, душа моя, моего родственника. Дивов Федор Васильевич.

«Позволь представить… вам… тебе… душа моя… нашего нового сослуживца… моего родственника…» — эхом прозвучало в голове. На миг настоящее слилось с прошлым, и она, как во сне, увидела склоненную к ее руке русую голову.

— Мадам Толобузина Елизавета Петровна, — будто сквозь вату услышала она поясняющий голос Варвары Васильевны.

Русая голова на миг застыла, затем Федор поднял глаза и невольно крепко до боли стиснул ее пальчики. Буря чувств колыхнула зеленую глубину его взора, он чуть прикрыл веки и отпустил ее руку.

— Польщен нашим знакомством, Елизавета Петровна, — ровно произнес Федор. — Могу ли я быть представлен вашему супругу?

— Что за неучтивость, Теодор, — тихо прошипела Варвара Васильевна. — Елизавета Петровна — вдова.

— Простите великодушно мою дерзость, Елизавета Петровна. Мне показалось знакомой ваша фамилия… или, возможно, ваше лицо, поэтому невольно и допустил бестактность.

— Раненько вас стала память подводить, Федор Васильевич, — съязвила Елизавета. — Но я вас вполне понимаю, разве упомнишь все мимолетные знакомства. Вот и ваше лицо показалось мне знакомым. Где бы мы могли встречаться?

— Может быть… в Архангельске? — вскинул русую бровь Федор.

— Быть может… — равнодушно ответила она. — Ах да, кажется, вы служили под началом моего батюшки. Что-то вроде… разжалованный из мичманов. Но теперь, я вижу, вы получили повышение, — она окинула взглядом его эполеты, — и вполне благополучны.

— Вполне.

— Весьма рада за вас.

— А я за вас.

— Отчего ж за меня?

— Оттого что вы тоже вполне прилично устроились.

— Но не вашими молитвами…

Варвара Васильевна, до сего момента слушавшая сей странный диалог с все возраставшей тревогой, поняла, что может грянуть буря, и, ухватив Федора под руку, почти поволокла его в другой конец залы, втиснула за рояль и зловещим шепотом приказала что-нибудь сыграть, в противном случае: «Я тебе голову снесу канделябром». Федор меланхолично покосился на тяжеленный бронзовый канделябр, украшавший рояль, пошелестел нотами и заиграл одну из прелестных сонат Скарлатти, снова входивших в моду. Он в течение уже нескольких дней усердно разучивал их, памятуя о том, что во многих домах его непременно попросят что-нибудь сыграть.

16

Когда Дивов вошел в бальный дал Мамаевых, Варвара Васильевна тотчас поспешила к нему на встречу с распростертыми объятиями. И это, надо признать, было очень мило с ее стороны, ибо, отправляясь с визитациями по знакомым, Федор вполне приготовился к ожиданию, что может встретить в некоторых домах весьма прохладный прием. Казанский бомонд несколько настороженно встречал человека, причастного к бунту против государя, и лишь незримая поддержка всего клана Дивовых с их влиятельными родственными связями позволила самому младшему из них переступить пороги некоторых гостиных. Но любезнейшая Варвара Васильевна к числу последних не относилась, поскольку была она не только родственницей, но и ближайшей подругой покойной матушки Екатерины Борисовны, знала всех братьев и сестер Дивовых с малолетства, а за судьбу «несчастного Теодора» переживала не менее его родительницы. Она была так растроганна, увидев Федора, что, отбросив условности этикета, крепко обняла его и расцеловала в обе щеки.

— Я рада, милый мой. Я так рада видеть вас, — горячо сказала она и смахнула набежавшую на глаза слезинку. — Жаль, матушка ваша не дожила до сего радостного мига, — но, увидев тень, набежавшую на лицо Федора, тут же торопливо добавила: — Это я к тому, что до нас дошли слухи, будто бы вы погибли и все такое прочее. Какое счастие, что они не оправдались!

— Наслышан я об этих пересудах, Варвара Васильевна. И право же, мне небезынтересно узнать, откуда пошла сия молва.

— Пустое все это, — отвела глаза в сторону Мамаева, сделав вид, что выискивает кого-то среди гостей. — С большинством присутствующих, я полагаю, вы знакомы, так что нет смысла вас им представлять.

Федор окинул внимательным взглядом залу, в которой небольшими группками располагалось человек тридцать. И, действительно, многие лица были ему давно известны, как мужчины, так и дамы, но вот в дальнем углу на небольшом диванчике вполоборота к Дивову сидела премиленькая барышня. Что она премиленькая, он решил по значительному числу поклонников, окружавших ее. Сам же Федор издали видел только изящные плечи и шею в обрамлении темно-синей кисеи да золотистые локоны незнакомки. Было в ее облике что-то смутно знакомое, беспокоящее, как отзвук некогда любимой, но забытой мелодии, которая все вертится в уме, всплывает фрагментами из глубин памяти, но никак не может обрести законченность.

— Знаком, но не со всеми, — отозвался он. — Вон с той чаровницей, — Федор взглядом указал на барышню в синем, — не имел чести. Кто она?

Варвара Васильевна несколько растерянно посмотрела на Дивова.

— Это… моя компаньонка…

Дивов выжидающе смотрел на Мамаеву. Пауза несколько затягивалась.

— Так вы меня представите? — не выдержал, наконец, Федор.

— Отчего же… — забормотала вдруг себе под нос Варвара Васильевна. — А вот возьму и представлю…

И с загадочной фразой: «Чему быть, того не миновать», — решительно направилась к диванчику.

Мир странно изменился в то мгновение, когда он услышал: «Елизавета Петровна…» — поднял голову и столкнулся с пристальным взглядом потемневших, как предгрозовое море, глаз, время от времени тревоживших его беспокойные сны. Лиза?! Здесь? В Казани? Мадам? Замужем… Как она могла?! А почему, нет? Кто этот счастливчик Толобузин? И при чем здесь тетушка Варвара Васильевна? Сотни вопросов в единый миг пронеслись в его голове.

Он смотрел на Лизу, узнавая и не узнавая, как будто всматривался в хорошо знакомый буколический пейзаж, который причудливая игра светотени вдруг неузнаваемо преобразила в фантастический, диковинный вид. Пожалуй, можно бы было сказать, что она похудела, исчезла девическая округлость, сочность налитого румяного яблочка и появилась пленительная женственность утонченных форм. Нет, все не то. Тут было нечто иное, трудноуловимое, что невозможно было увидеть глазами, а лишь ощутить как эфемерный аромат экзотического цветка, манящий и опасный.

И его сердце тотчас откликнулось на сей колдовской зов. Ясное осознание того, что он не переставал любить ее все эти годы, наполненные боями, кровью и страданиями, потрясло все его существо.

Обмен язвительными репликами только подогрел любопытство в душе Федора, а холодный надменный вид Лизаветы вызвал тихую ярость и какую-то почти детскую обиду. Быстро же в ее сердце занял место другой. Впрочем, чего еще можно было ожидать от молоденькой восторженной девицы, окруженной сонмом поклонников? Браузе, он, потом этот почивший бедолага Толобузин… Вон, вьются вокруг нее, как мотыльки у пламени свечи, еще двое страждущих: господа Траверсе и Чегодаев, если ему не изменяет память. Что ж, надо признать, весьма, весьма приличные партии для молодой вертихвостки. Сидя за роялем, он время от времени бросал короткие взгляды в сторону Лизы и ее кавалеров. Оживленный разговор, негромкие всполохи смеха, доносившиеся оттуда, донельзя раздражали его и без того до предела натянутые нервы. Исполнив арию Перголези «Если любишь», Федор на несколько мгновений задумался. Он не позволит достопочтенной Елизавете Петровне проигнорировать свое присутствие, даже если их любовь была лишь незначительным эпизодом в ее прошлом, как она там сказала — «мимолетным знакомством»?

Бархатистый баритон Дивова постепенно наполнил залу, вытесняя из нее журчание разговоров. Воцарилась тишина, присутствующие стали перебираться поближе к роялю, разворачивая кресла в сторону исполнителя. Глубокий мужской голос завораживал сдержанной, затаенной горечью:

Уж я не верю увереньям,

Уж я не верую в любовь

И не могу предаться вновь

Раз изменившим сновиденьям!

Лиза застыла, услышав первые звуки романса. «Что б тебе пусто было», — пронеслось у нее в голове. Окаянный змей-искуситель капля за каплей вливал в ее душу сладкий яд, вызывая бурю негодования и одновременно щемящую, пронзительную нежность. Она повернула голову и встретилась глазами с Федором. Он смотрел на нее спокойно и просто, потом где-то в глубине его глаз зародилась несмелая улыбка, тронувшая уголки его губ и преобразившая лицо. Реальный мир потерял четкие очертания, и им показалось, что они перенеслись в небольшую гостиную комендантского дома в Архангельске. Где-то рядом постукивали спицы Ольги Самсоновны, бился в окна холодный ветер с Двины, звучало старенькое фортепьяно. «В душе моей одно волненье, а не любовь пробудишь ты», — прозвучала заключительная фраза, заставившая Лизу очнуться от окутавшей ее чары.

Раздались аплодисменты, исполнитель скромно склонил русую голову, а когда поднял ее. Елизаветы в зале уже не было. Дивов встал из-за рояля и решительно направился к тетушке. Весьма неучтиво оторвав ее от разговора с известной городской поэткой Серафимой Факс, он отвел ее в сторону и приступил к допросу.

— Драгоценная Варвара Васильевна, извольте объясниться, — глядя прямо ей в глаза, начал он.

— Это по какому такому поводу? — воззрилась на него Мамаева.

— Вы сказали, что Елизавета Петровна… Толобузина, кажется, — ваша компаньонка, — обвиняющим тоном произнес он.

— Сказала, — подтвердила та. — Да что же в этом предосудительного?

— Я был знаком с Елизаветой Петровной, когда служил несколько лет назад под началом ее батюшки. В Архангельске, — пояснил Дивов.

— И что с того? — не поняла или сделала вид, что не поняла, Варвара Васильевна.

Федор вздохнул и стал объяснять, как малому дитяте.

— Мне бы хотелось услышать от вас, каким образом она попала в Казань? Почему оказалась в вашем доме? И что случилось с достопочтенным господином Толобузиным?

— Слишком много приватных вопросов, mon cher, о жизни дамы, с которой, как я понимаю, вы были знакомы не очень долго и даже не сразу узнали при встрече. Откуда такое любопытство? — ершисто ответила Мамаева.

— Те-туш-ка, не увиливайте, — поддал упорства в голос Дивов.

— Ах, Теодор, вы хотите сделать из меня сплетницу, — сменила тактику Варвара Васильевна.

— Если понадобится, то да.

— Будь по-вашему, — обреченно вздохнула Мамаева. — Могу сказать только, что после смерти отца генерала Тормасова Елизавета Петровна вместе с сыном приехала сюда. Я живу одиноко, сам знаешь. Иван Данилович давно умер, дети выросли, вот и попросила ее пожить у меня. Тем более что Толобузины с Мамаевыми хоть и дальняя, а все же родня.

Дивов некоторое время пораженно молчал.

— Генерал Тормасов умер? — переспросил он. — Когда?

— Давно уже, летом двадцать седьмого.

— Вскоре после моего отъезда из Архангельска… Постойте, вы сказали «сын»? У Елизаветы Петровны есть сын? — ошеломленно уставился на тетушку Федор.

На языке у Варвары Васильевны так и вертелась фраза, что, мол, у тебя, обалдуй, «тоже есть сын». Но кто она такая, что бы встревать в эту запутанную историю?

— Да чему ты так удивляешься? Она же не монашка, а замужняя дама.

— И что за фрукт был этот Толобузин? — с нотками ревности в голосе поинтересовался Федор. — Что-то я в вашей родне такового семейства не припоминаю.

Щеки Варвары Васильевны вспыхнули от столь неучтивого тона.

— Знаешь, Теодор, — обиженно произнесла она, — мне неприятен и странен сей разговор. Если у тебя есть еще вопросы о частной жизни Елизаветы Петровны, задай их ей самой.

Мадам Мамаева круто развернулась и покинула Федора, бормоча что-то по поводу седых волос и глупой необходимости изворачиваться.

— Пожалуй, я так и поступлю, — негромко сказал ей в спину Дивов и отправился на поиски мадам Толобузиной. И где она только отыскала мужа с такой идиотской фамилией?

Как установил Федор после недолгого осмотра, в зале Лиза так и не появилась, значит, следует ее искать во внутренних покоях. Он поднялся по небольшой лестнице, что вела на второй этаж. В полутемном коридоре было тихо, он замедлил шаги, пытаясь угадать, за какой из дверей может быть Лиза. Прислушался. Слух, обостренный постоянными опасностями походной жизни, уловил тихий шорох и лепетание за ближайшей дверью. Дивов осторожно приоткрыл ее. В неярком свете ночника он увидел сладко посапывавшую в кресле служанку, показавшуюся ему смутно знакомой, а в небольшой кроватке стоял, держась за резную деревянную спинку, взлохмаченный бутуз в кружевной батистовой рубашонке и то ли пел, то ли говорил, то ли просто сопел о чем-то своем. Федор замер на пороге, не зная, как поступить: тихонько уйти, разбудить ли нерадивую няньку или самому подойти к малышу. Наверное, это и есть сын Лизы. Жгучее любопытство толкнуло его вперед.

— Здравствуй, малыш, — тихо, боясь испугать ребенка, произнес он.

Мальчуган поднял на него глаза, сосредоточенно посмотрел на Дивова. Отблеск пламени свечи, блестевший на пуговицах и эполетах Федора, подействовал на него завораживающе. Он протянул ручонки и шагнул к краю кровати:

— На ючки!

Смысл его команды был вполне понятен. Федор подошел к нему, взял на руки. Что за странный сегодня день! Он опять прижимал к себе маленькое, хотя на этот раз вполне упитанное, тельце, а махонькие пальчики пытались открутить пуговицу с его мундира.

— Как же тебя зовут, чудо-чудное?

— Фетенька, — соизволил обратить на его внимание малец.

— Фе…денька? — едва не задохнулся Дивов.

Разбуженная его нечаянным возгласом, вскинулась в кресле нянька, охнула, изумленно воззрившись на Федора.

— Вы? Откуда?.. Как же так, барин, — затараторила она, — нельзя вам здесь! Ой, беда-то! Давайте сюда барчука.

Она почти вырвала из рук Дивова цеплявшегося за эполеты Феденьку, возмущенного таким обращением и обиженно засопевшего в попытках вырываться из нянькиных рук.

— Ступайте, ступайте, Федор Васильевич, от греха подальше, — теснила она Федора к дверям.

Как только она назвала его Федором Васильевичем, Дивов понял, что перед ним Наталия, горничная и наперсница Лизы.

— Постой, Наташа, — взмолился он, — не бойся, я не обижу вас.

— Да уходите же, Бога ради, — почти со слезами на глазах взмолилась та. — Барышня меня заругают, что я вам с вашим… с Феденькой позволила увидеться.

— Что же в том преступного? — воскликнул Федор.

Но Наталья решительно подтолкнула его в коридор и захлопнула дверь. Дивов в некотором оцепенении уставился на эти захлопнувшиеся перед ним врата, не к месту напомнившие ему об изгнании из рая. В только что произошедшем сумбурном разговоре был какой-то момент, какая-то недосказанность, тревожившая его и застрявшая в мозгу, как заноза.

Федор спустился вниз и «по-английски», не прощаясь, покинул дом Мамаевых. Ему надо было подумать.

17

Всю неделю Лиза избегала Дивова. Она почти перестала бывать на приемах и балах, а когда Федор приходил с визитами, принимала его только одна Варвара Васильевна, хотя и смотревшая сочувственно, но решительно отказавшаяся обсуждать с ним какие-либо вопросы, Елизаветы и сына ее касаемые. Отпуск подходил к концу, и Федор чувствовал, что не может уехать, оставив неразрешенными сомнения, терзавшие его душу, как не может и обуздать вновь вспыхнувшее страстное влечение к Елизавете. Необходимо было что-то предпринять.

Посему однажды вечером, в довольно позднее для визитов время, он явился в дом Мамаевых, зная, что Варвара Васильевна отправилась в театр и Лиза осталась одна. Дворецкий сообщил ему, что господ нет дома, но Федор, не обращая на него внимания, прошел в вестибюль и твердым тоном заявил, что ему крайне необходимо поговорить с Елизаветой Петровной и он будет ждать ее столько, сколько понадобится. Оставив шинель и кивер в прихожей, Федор прошел в малую зеленую гостиную, в этот час неярко освещенную светом лишь нескольких стенников и настольной лампой-мираклем. Он сел в кресло, машинально взял с маленького столика для чтения забытую кем-то книгу и приготовился к долгому и, возможно, бесполезному ожиданию. Напольные часы английской работы, стоявшие в гостиной, три раза принимались бить, отсчитывая томительные минуты. Затейливой резьбы стрелки, казалось, нарочито медленно ползли по циферблату, и, хотя внутри Федора все дрожало от нетерпения, он был полон решимости увидеться сегодня с Елизаветой, даже если для этого ему придется просидеть в гостиной до утра или устроить скандал.

Через три четверти часа Дивов услышал легкие шаги и шелест одежд. Он поднялся с кресла и, когда Лиза вошла в гостиную, учтиво склонил голову.

— Добрый вечер, Елизавета Петровна, — приветствовал он ее.

— Добрый вечер, Федор Васильевич. Полагаю, ваша настойчивость может быть объяснена важными причинами, — холодновато поинтересовалась Лиза.

— Я бы сказал, чрезвычайно важными, — в тон ей ответил Федор.

— В таком случае поведайте мне о них и распрощаемся, время уже позднее. Прошу вас. — Она сделала приглашающий жест в сторону кресла, а сама примостилась на самом краешке дивана, таким образом, чтобы между нею и Дивовым оказался столик. Будто этот легкомысленный изящный предмет мог послужить ей надежной защитой или опорой в нелегком, судя по всему, разговоре с бывшим возлюбленным! Она всеми силами старалась сохранить спокойный, равнодушный вид, но поневоле сердце ее вдруг пустилось в бешеный галоп, горло сжалось, а тело начала сотрясать мелкая нервная дрожь. «Только бы он не заметил, только бы не заметил», — молила она неизвестно кого.

— Елизавета Петровна… — начал Федор, но все приготовленные фразы как-то сразу вылетели у него из головы, когда он взглянул в ее глаза и прочел в их глубине боль и страдание. — Лиза…

Вдруг будто какая-то сила толкнула его, он опустился на колено у ее ног, прикоснулся руками к холодным сцепленным пальчикам.

— Простите меня… — горячо прошептал он. — Прости…

Она побледнела и отвела взор.

— За что же вы просите прощения?

— За то, что оставил вас тогда, самонадеянно решив, что так будет лучше для нас обоих. За боль, причиненную вам в то последнее свидание… — Дивов невольно дернул плечами. — Но мне почему-то кажется, что ваш счет ко мне гораздо длиннее и… трагичнее.

— Да, вы правы. Он гораздо длиннее, но я не намерена обсуждать ваши грехи. — Лиза прикусила губы, чтобы не расплакаться, потому что ей на самом деле очень даже хотелось обсудить его прегрешения и долги, но она боялась уронить собственное достоинство, опускаясь до банального сведения счетов. — Впрочем, я прощаю вас. Это все, что вы хотели от меня?

Она поднялась с дивана, Дивов встал следом за ней, но не выпустил ее рук из своих.

— Да… то есть… — Он собрался с духом и спросил: — Маленький Феденька… мой сын?

Елизавета отпрянула от него.

— Нет, нет! — слишком быстро и горячо возразила она. — Да и какое вам дело до нас?! — в ее язвительном тоне все же прорвалась застарелая обида. — Почти три года вы не вспоминали обо мне! Отчего же сейчас так беспокоитесь?

— Оттого что… оттого… Я не знаю отчего! — тоже перешел на повышенные тона Федор.

— Так будьте любезны, оставьте нас в покое! Вы же получили отпущение грехов!

Лиза резко повернулась и почти побежала к дверям залы, но Федор в несколько шагов догнал ее, схватил за плечи и прижал к себе. Она яростно извивалась в кольце его рук, отбиваясь руками и даже — какой конфуз! — ногами, но он крепко держал ее, не давая ни малейшей возможности вырваться. Через несколько мгновений это странное противоборство более стало походить на страстные объятия. Федор целовал ее лицо, волосы, шею, исступленно шепча:

— Не могу… Я не могу тебя оставить в покое. Не могу отпустить… Это выше моих сил. — Лиза замерла в его объятиях, и он понял, что нашел верный тон и правильные слова, которые смогут удержать ее. — Выходи за меня… Я не слишком завидная партия и сейчас, поэтому не могу обещать тебе роскошной жизни, но… я буду любить тебя…

Она молчала, уткнувшись в его плечо, потом подняла глаза, в глубине которых боролись надежда и неуверенность.

— Я… не знаю. Все так внезапно… скоро…

— Я не могу более ждать. Отпуск кончается. И, уезжая, мне бы хотелось быть уверенным, что ты моя. — Он чуть улыбнулся. — А то вдруг появится какой-нибудь очередной Толобузин…

— Не было никакого Толобузина… — Она чуть помедлила. — Я и Варвара Васильевна его придумали…

— Придумали? Для чего? — с изумлением взглянул на Лизу Дивов. Она промолчала, но выражение ее лица сказало ему больше, чем могли поведать слова. — Господи, Лиза! Это все же, правда? Ты… Федор — мой сын?

— Да… — прошептала она и уже не могла сдержать слез.

— Я чувствовал это! — радостно затормошил ее он. — Знаешь, Лиза, я же видел его! Он чудный карапуз и мне показалось, чем-то… похож на меня?

— У него твои глаза и улыбка, — слабо улыбнулась Лиза. — Но где ты видел его? — обеспокоилась вдруг она.

— Здесь, неделю назад, когда ты исчезла, а я пошел искать тебя.

— Для чего?

— Что «для чего»? — переспросил Федор.

— Для чего ты искал меня? — пристально посмотрела на него Лиза.

— Чтобы… Лиза, расскажи… обо всем, — собравшись с силами, тихо попросил Дивов, ибо понимал, что повествование Елизаветы, как раскаленное клеймо, навсегда оставит след в его душе.

Он подвел ее к дивану, усадил к себе на колени, как малое дитя, и она сквозь слезы и рыдания, иногда гневаясь и негодуя на него, поведала о смерти отца, рождении сына, приезде в Казань с малышом и Наташей и о добрейшей Варваре Васильевне, приютившей их. Он баюкал Лизу в своих объятиях, не зная, как утешить и успокоить ее, кляня себя за беспечность и легкомыслие, за гордыню и душевную черствость. Спустя некоторое время, обессиленная долгим рассказом, Лиза затихла на его плече, комкая в руках кружевной платок, давно превратившийся в жалкий мокрый комочек, и он еле расслышал ее слова:

— Я так ждала тебя… Но боялась у других о тебе расспрашивать… Могли пойти пересуды…

— Что же ты перестала меня ждать? — не удержал он мягкого укора.

— Леонид Викентьевич, барон Браузе посетил нас. Он принес весть о твоей смерти.

— Вон оно что, — протянул Федор, с содроганием вспомнив ненавидящий взгляд Браузе, крутящуюся бездну, в которую тот почти столкнул его, мучительное возвращение к жизни. — Чего еще ему было надо?

— Не хочу о нем говорить! — нахмурилась Лиза. — Вспоминать тем более. Из-за этого негодяя я второй раз потеряла тебя. — Она вгляделась в него серьезно и испытующе. — Третьего раза мне не пережить.

— Третьего не будет, — выдержал он ее взгляд. — Я не собираюсь ни умирать, ни исчезать из твоей жизни. Ты согласна стать моей женой? Любимая, прошу, скажи «да».

— Ты отправляешься на войну.

— Я выйду в отставку. Хочешь, завтра же отправлю прошение. Только скажи! — горячо отозвался Федор. — Твое слово!

— Ты торопишься…

— Тороплюсь, — утвердительно кивнул он. — Я и так потерял слишком много времени и сейчас не хочу терять ни единого мига. Я люблю тебя, и у меня есть… сын. Сын! — Он повторил это слово громко и отчетливо, будто прислушиваясь к его звучанию и к тому отзвуку, к тем чувствам, что пробуждало оно в нем.

Подхватив Лизу на руки, Федор поднялся с дивана и закружил ее в стремительном вращении. Она не могла не рассмеяться вслед за ним над этой ребяческой выходкой.

— Эт-то что еще за шум-гам?! — раздался строгий возглас от двери. — Что, собственно, вы себе, сударь мой, позволяете? Отпустите мою компаньонку сей же час! А от вас, Елизавета Петровна, я таких фривольностей не ожидала!

Тон был суровый, но лукавые смешинки сверкали в глазах Варвары Васильевны, стоявшей на пороге гостиной. Федор опустил Лизу на пол, и молодые люди, правда, так и не разомкнув рук, несколько смущенно посмотрели на хозяйку дома, а затем друг на друга.

— Варвара Васильевна!

— Дорогая тетушка!

Прозвучали одновременно два возгласа.

— Дуэтом не надо! — предостерегающе подняла руку Мамаева. — Для начала я выслушаю ваше соло, Федор Васильевич.

Тот согласно кивнул головой.

— Любезнейшая и милейшая моя тетушка… — начал Дивов.

— Обожаю, когда Теодор так ко мне обращается, — усмехнулась Мамаева, украдкой подмигнув Лизе.

— …так как Елизавета Петровна живет в вашем доме и под вашим крылом, вам первой сообщаю, что несколько минут назад я имел честь просить ее руки и сердца.

— И? — выжидающе посмотрела на него Варвара Васильевна…

— Что «и»? — приподнял бровь Дивов.

— Этого мало, неразумный вы человек. Что она ответила на ваше предложение?

Теперь уже Федор вопросительно и с некоторой тревогой посмотрел на склоненную голову Елизаветы. На секунду сердце его окатило ледяной волной, но потом Лиза ласково, как котенок, потерлась щекой о его плечо, и тихо ответила:

— Я согласна…

— Слава Тебе Господи! — громко и ликующе провозгласила Варвара Васильевна. — А то совсем я измучилась, глядя на вас. Моего благословения вам, конечно, не требуется, но в любом случае примите его.

Она подошла к ним, перекрестила и растроганно расцеловала обоих в щеки.

— У вас Федор Васильевич, есть пять минут, что бы не нарушая приличий, сказать вашей невесте все, что вы захотите. Но только пять, — сказала Мамаева и вышла из гостиной.

— У нас впереди для разговоров целая жизнь, — улыбнулся Лизе Федор и склонился к ней. — Посему эти пять минут я бы хотел посвятить другому занятию. Если ты не против.

Елизавета была не против.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Полина Федорова
Достойна счастья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17