Виктория Токарева

Муля, кого ты привез? (сборник)

© Токарева В. С., 2015

© Оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2015

Издательство АЗБУКА®

* * *

Письмо

Она его любила.

В чем это выражалось: она всегда по нему скучала. И даже в те часы, когда они спали в одной кровати, взявшись за руки, даже во сне она по нему скучала и тянулась. Ей всегда было мало видеть его, слышать, вдыхать.

Она всегда о нем думала. Он существовал в ней даже тогда, когда его не было рядом.

И третье, основное: она им восхищалась. Это был талантливый оператор, единственный в своем роде. Другого такого не было. Он видел людей и природу иначе, чем все. Каждый кадр, который он снимал, – произведение искусства. Он умел останавливать мгновение. И, глядя на белое безмолвие Севера, на хрустальный ручей или на осмысленную морду верблюда, невольно думалось: велики дела твои, Господи…

Они вместе работали на киностудии документальных фильмов. Он был оператор, она – режиссер. Они вместе ездили на север и на юг, снимали лежбище тюленей и сбор хлопка. Спускались на дно океана в подводной лодке. Ее мучила клаустрофобия. Она не представляла себе, как можно находиться в таком замкнутом пространстве.

Однажды она спросила у капитана подлодки:

– А бывает так, что кто-нибудь нажимает кнопку самоликвидации?

– В каком смысле? – уточнил капитан.

– Ну, хочет покончить с собой и со всеми…

– Что ты глупости спрашиваешь? – одернул Оператор.

– Вовсе не глупости, – сказал капитан. – Случается, не выдерживают тесноты и духоты, сходят с ума. Но один человек не может вывести лодку из строя. Все предусмотрено. Одна кнопка ничего не решает.

Поднимались в небо на воздушном шаре. Она боялась высоты и старалась не смотреть вниз, и все же смотрела. А он ее пугал. Было весело и жутко одновременно.

Работа была разнообразная, интересная. Репортажи получались яркие. И любовь, которая охватила их обоих, как божественный вирус, стояла за кадрами. Фильмы запоминались и не старели со временем.

Он тоже ее любил. За что? За то, что она любила его и ее любовь, как климат в теплых странах, грела, и нежила, и была постоянной.

Еще он любил ее за молодость, свежесть восприятия. И за характер. Ей все нравилось. У нее не бывало плохого настроения. И еще он любил ее за преданность делу. Она не умела и не хотела жить без работы. Для нее жить и работать – это одно.

Он и она – как две половины яблока. Если составить – получится целое. И фильмы у них получались, как целое яблоко. Ни убавить, ни прибавить.

Единственное НО – это то, что он был женат, а она замужем. Они встретились на жизненном пути несвободными. Вначале это не мешало. Но, по мере того как любовь набирала силу, возникло противоречие между долгом и счастьем. Двойная жизнь стала мучением.

В конце концов они решили разрубить узел. Прийти домой и все сказать. Он признается жене, а она – мужу. Дальше – развод и свобода. А что делать со свободой – будет ясно. Либо они поженятся, либо останутся любовниками, но так или иначе не будет лжи и предательства.

Жить во лжи – это все равно что спать на грязных простынях.

Решение было принято в кафе, куда они забежали после работы. Они жаждали друг друга, а идти было некуда. А могло быть по-другому: они могли вместе возвращаться в свой общий дом и быть счастливыми.

– Когда? – спросила она. – Сегодня?

– Нет. Сегодня я устал.

– Завтра?

– Завтра у дочери день рождения.

– Тогда в среду.

Он согласился.

Она вернулась домой. Уединилась в своей комнате и написала Оператору письмо. Зачем? Ни за чем. Просто чувства переполняли ее душу и выливались на бумагу. Ей хотелось поведать белому листку все, что чувствовала в эти минуты.

За окном стоял клен, который дотянулся до ее третьего этажа. Она написала про клен.

На ветке сидела старая ворона. Она помнила ее давно, видимо, ворона тут жила. Написала про ворону.

Счастье душило ее, и она ни о чем не хотела больше думать – ни о муже, ни о его родителях, ни даже о маленьком сыне. А что сын? Она заберет его с собой, и все. У Оператора дочь, у нее сын. Будут дружить.

Она написала ему о том, как он чихает. Ей нравилось, как он собирает лицо в мордочку и пырскает, как котенок.

Она написала, какие у него квадратные ладошки и черешневый запах. Чем пахнет черешня? Ничем. Свежестью. И скоро, уже после среды, она начнет вдыхать эту свежесть постоянно, жить в ней, существовать. Счастье…

Наступила среда. Ее муж стоял в прихожей, одевался. Он отправлялся в школу на родительское собрание. Обучение ребенка было на муже. Она на собрания не ходила и уроки не проверяла.

Она стояла и смотрела, как он одевается. Было страшно, как прыгнуть с парашютом в бездну. Страшно, но надо. Потом будет легче.

– Извини, – сказала она. – Я от тебя ухожу.

Он молчал. Заматывал шарф.

– Ты хороший, но мне с тобой скучно.

Он снял с вешалки куртку.

– Мне тридцать пять лет. Когда я думаю, что впереди еще тридцать пять лет такой бурой скуки, мне не хочется жить.

Муж застегнул на куртке молнию и вышел из дома. Хлопнула дверь.

Она набрала ванну и легла в горячую воду. Ее трясло. Нелегко убивать близкого человека.

Среда настала и в доме Оператора. Жена болтала по телефону с подругой.

Обычно его это раздражало. Всюду доносилось журчание ее голоса, как будто в доме мало дел. Одежда раскидана, в кухне полная раковина грязной посуды. Как они будут жить без него? Зарастут.

Жене – сорок лет. Она еще красивая и даже молодая, но сорок лет – ни туда ни сюда. Качественные мужики хотят молодых, чтобы рожали, а некачественные – кому нужны? Большая вероятность, что жена не выйдет замуж, останется одна – нервная, несчастная, будет срываться на дочери. Подранки. Подстреленные девочки. А он в это время должен будет воспитывать ее сына, который, возможно, хороший мальчик, но чужой.

– Ты чего? – подозрительно спросила жена. – Ходишь, как будто у тебя кактус в жопе.

Кактус был в душе. Оператор достал из холодильника бутылку водки и стал пить, сидя на кухне.

Жена стала мыть посуду. Грюканье тарелок, шум падающей воды были кстати. Лучше, чем тишина.

В четверг Он и Она встретились.

– Я свободна, – сказала она.

Оператор промолчал.

– Ты не сказал? – догадалась она.

– Это выше моих сил.

– И сколько это будет продолжаться?

– Не знаю.

– Всегда?

– Не знаю.

Она поняла: он ее подставил. Она прыгнула с парашютом в бездну, а парашют не раскрылся.

Если подумать, можно, конечно, бросить и одного и другого. И мужа, и Оператора. Но муж – отец ее сына, а Оператор – залог ее успеха. Можно, конечно, бросить обоих и найти третьего, но зачем? И для чего?

Все осталось как есть.

Любовь к Оператору стала болеть. К чувству восхищения прибавилось легкое презрение, раздражение и недоверие. Они начали ссориться. Тема была одна: «У попа была собака, он ее любил, она съела кусок мяса, он ее убил». И так далее, по кругу.

Оператор стал ее побаиваться. Он знал, что в каждую свободную минуту она поставит свою пластинку.

Муж перебрался в маленькую комнату, и они стали жить как соседи. Сын по-прежнему имел полный комплект родителей, и это оправдывало их совместно-раздельное проживание.

Муж не уходил, ему было некуда. И она не уходила. Ей тоже было некуда. Так и жили, бок о бок. Вместе ели, праздновали Новый год и дни рождения, болели и выздоравливали.

Восемьдесят процентов жизненного наполнения составляла работа. Работа била фонтаном, давала деньги, призы, поездки, людей. Можно сказать, что она была замужем за своей работой.

Сын входил в сложный возраст, ему необходим был отец. Интересы сына ставились выше, чем свои.

Вокруг бушевала чума двадцатого века – наркотики. Сколько молодых соскальзывали в смерть… Необходимо следить за мальчиком, все знать, ничего не упустить. Надо было забыть о себе.

Вопрос: стоит ли забыть о своем счастье ради ребенка? Ответ: стоит. Потому что дети – главная составляющая счастья.

У Оператора родился второй ребенок. Он любил о нем рассказывать. Новый ребенок – это всегда чудо, пришелец из космоса. Оператор не уставал его снимать и показывать в группе. Все шумно восхищались, и было чем.

Семьи не разрушились. Прошли через кризис среднего возраста и устояли. Укрепились.

Каждая семья – не яблоко из двух половин, а скажем так: половина яблока – половина огурца. Странный гибрид, однако существует.

Он и Она больше не вместе. Каждый по отдельности. Это никому не заметно, кроме них самих. Он – по-прежнему маэстро в своем операторском деле. Она – по-прежнему режиссер, востребованный и конвертируемый во всех валютах.

Успех приносит деньги, деньги приносят свободу и хорошее настроение.

Третий возраст она встретила в хорошем настроении.

У нее был дом в горах Осетии и дом на берегу моря в Болгарии, большая квартира в центре Москвы плюс дача в Подмосковье.

Он и она не общались. О чем говорить? О том, что у попа была собака? Но от собаки ничего не осталось, только скелет, и то неизвестно. Жизнь прошла. Во всяком случае, ее активная фаза. Доходили слухи, что Оператор болеет. Правильно. Надо же от чего-то умирать.

Однажды раздался звонок.

Это был Он. Его голос не изменился. Звучал так же, слегка хрипловато. Голос – инструмент души. Значит, и душа не постарела.

– Знаешь, что было самым прекрасным в моей жизни? – спросил он.

– Откуда же я знаю…

– Твое письмо.

Она вспомнила письмо.

– А… – произнесла она.

А что еще сказать? Только «а»…

– Я чего звоню, у тебя нет копии?

– Зачем? – удивилась она.

– Я хотел взять письмо с собой.

– Куда? – не поняла она.

– Туда. У меня есть выходной костюм, в котором меня похоронят. Я положил письмо во внутренний карман, а оно оттуда пропало.

– Жена вытащила. И порвала, – догадалась она.

– Ну, не знаю. Но я не хочу без письма. У тебя, наверное, есть копия…

Она вдруг вспомнила, что написала это письмо в двух экземплярах: черновик и набело.

– Возможно, есть…

– Поищи, а?

– Ладно. Поищу, – пообещала она.

Письмо могло храниться между старыми фотографиями.

– Найдешь, позвони, – попросил он.

– Сам позвони.

– Когда?

– В среду.

– Договорились.

Настала среда. Ее архив находился на чердаке подмосковной дачи. Лестница крутая. Чердак захламлен. Где там искать? Легче сказать: не нашла. Как писал Куприн: «Обойдется цыганское веселье без марципанов».

Яблоко из двух половин не состоялось, и нечего его восстанавливать метафизически. У истории не бывает сослагательного наклонения. И у судьбы тоже не бывает.

Она ни о чем не жалела.

Со временем поняла, что ее муж имел больше козырей в своей колоде. Он умел переступить через себя во имя любви, и это не меньше, чем кадр белого безмолвия или осмысленная морда верблюда.

Все сложилось так, как сложилось. Судьба права. А может, и нет.

Все врут и мрут

В моем доме раздался телефонный звонок, и старческий женский голос спросил:

– Нельзя ли услышать Викторию Токареву?

– Это я.

– Здравствуйте, меня зовут Ольга Михайловна. Я хотела бы с вами встретиться.

– По какому вопросу?

Зачем нужна одна старуха другой?

– Это личное.

– Может быть, мы решим это по телефону? Я живу за городом. Долго добираться, – предупредила я.

– Ничего. Я приеду.

По голосу я определила, что бабке лет сто. Куда она потащится…

– Вы на машине? – спросила я.

– Нет. Я возьму такси.

Ну вот, еще и траты. Я медлила. Бабка не отставала и в конце концов дожала меня. Я назначила ей встречу.

Ольга Михайловна приехала без опозданий. В ее руках была папка.

В полвзгляда я определила: не старше восьмидесяти, со следами красоты, похожа на актрису Козыреву. Сейчас вряд ли ее помнят: большие глаза, классический профиль. Лицо пятидесятых годов. Одета в самовяз, сама вязала и жакет и юбку. Значит, денег в обрез. Живет на пенсию.

«Бабка» ее не назовешь. Все-таки – дама.

Ольга Михайловна раскрыла папку и показала мне свои фотографии сорокалетней давности и даже рисованный портрет. Скорее всего, поклонник нарисовал.

Далее она рассказала мне, что работала в архитектурном бюро. Архитектор.

Я ждала, когда она озвучит мне цель своего приезда, но Ольга Михайловна тянула. Видимо, смущалась.

Я предложила чай. Мы сели за стол. Я видела: ее что-то мучит.

– Зачем вы приехали? – прямо спросила я.

Не для того ведь, чтобы показать свои фотографии…

– Вы знаете такого актера «К»? – Ольга Михайловна назвала имя и фамилию.

Лично я «К» не знала, но слышала о его нетрадиционной ориентации и даже знала, кто его сексуальный партнер. Эта ориентация без труда считывалась с его облика: хорошенький, жеманный, похожий на девушку. Актер не скрывал своей ориентации, более того – гордился. Сейчас этим гордятся, как высоким происхождением.

Ольга Михайловна смотрела на меня. Ждала ответа.

– Знаете? – переспросила она.

– Ну, так… – неопределенно ответила я. – А что?

– Я его поклонница, – призналась Ольга Михайловна. – Я была на его спектакле, а потом пришла с цветами за кулисы.

– И что дальше?

– Дальше он пошел меня провожать до автобуса. Во время спектакля прошел дождь, натекла громадная лужа. Озеро. А я была на каблуках. Он поднял меня на руки и перенес через лужу.

«Буквально “Бесприданница”», – подумала я.

– Мне кажется, он в меня влюбился. А я в него.

Я поняла, зачем она приехала: выяснить у писателя свои перспективы на счастье.

Я могла бы обнадежить старушку, дескать, любви все возрасты покорны. И что тогда? Ольга Михайловна, вдохновленная моими прогнозами, начнет названивать, приставать. Актер, естественно, будет избегать, прятаться, грубить, и все может кончиться плохо. Старушку хватит удар, и – здрасьте, Константин Сергеевич. (Имеется в виду Станиславский.)

Зачем я буду обманывать человека, тем более она ехала ко мне за тридевять земель.

Я спросила:

– Сколько ему лет?

– Тридцать шесть.

– Значит, у вас сорок лет разницы. Бабушка.

– Ну и что? – не согласилась она. – У меня тонкая талия, тонкие запястья, стройные ноги… Почему мужчинам можно, а нам нельзя?

– Потому что задача любви – размножение, а старухи не размножаются.

– Задача любви – любовь. Душевный взлет.

– Для этого существует свое время. Оно так и называется: возраст любви. Вы его миновали.

– Я вышла замуж рано, но мой муж был «не по этому делу». Он любил меня платонически. Я мирилась. Жила с ним из-за сына. Мы оба с разных сторон обожали своего сына. А теперь, когда моя жизнь кончается, я впервые полюбила. Эта любовь стоит у горла. Я задыхаюсь. Я не знаю, что делать? Помогите мне…

– А внуки у вас есть?

– Есть, девочка.

– Сосредоточьтесь на внучке, – сказала я. – Переключите любовь на семью.

– Вы хотите сказать, что у меня нет шансов? Потому что я старуха?

– Потому что он – гей, – прямо сказала я.

– С чего вы взяли?

– Это известно.

– А почему он пошел меня провожать? Понес на руках? Обещал позвонить?

– Геи тяготеют к пожилым женщинам. С ними спокойно. Можно дружить.

– А с молодыми нельзя?

– Нельзя. Их надо трахать, прошу прощения. А голубые делают это между собой. Женщины ни при чем.

– Что вы такое говорите? – не поверила Ольга Михайловна.

– А почему были уничтожены Содом и Гоморра?

– Почему?

– Вот поэтому. Геи существуют с незапамятных времен. Они были всегда. И есть. И будут.

– В мое время их не было.

– Были. Просто их преследовали и они прятались.

Ольга Михайловна замкнулась, потом проговорила упрямо:

– Я звонила Вере Васильевой, она меня выслушала и сказала, раз я люблю, я молода. Пока человек любит, он молод.

Я поняла: она звонила не только мне. Она хотела привлечь всю страну.

– Не надо развешивать свои проблемы, как белье на веревке, – посоветовала я. – Вам никто не поможет, кроме вас самой. «Все врут, и все мрут». Это слова из пьесы. Но это – правда. Кстати, автор этой пьесы – гей.

Ольга Михайловна долго молчала, потом проговорила:

– Я несчастна…

– Вовсе нет. У вас большое прошлое. Вы прошли большой жизненный путь. Подумайте, как много молодых не дошли и до середины, а вы – в пути, в прекрасной форме. У вас тонкая талия и стройные запястья…

– А будущее?

– Будущее – внучка. И любовь там же.

Перед тем как уйти, Ольга Михайловна остановилась в дверях и спросила:

– Вы меня не бросите?

Видимо, она не рассчитывала на себя. Ей была нужна чья-то рука.

– Ну конечно нет, – наврала я.

Невозможно же было ее оттолкнуть. Тем более что слова – ничего не значат.

Все врут, и все мрут.

Тогда и теперь

Ольга Михайловна позвонила мне с новым несчастьем. Она не могла жить без потрясений.

– От сына ушла жена и забрала внучку, – сообщила Ольга Михайловна.

– Почему? – спросила я.

– Потому что ребенок должен жить с матерью.

– Почему ушла? – уточнила я.

– Он мало зарабатывает. Двести долларов в месяц.

– А где он работает? – удивилась я.

– В высшем учебном заведении.

– Кем?

Я подумала: может, он инвалид и моет окна…

– Декан философского факультета.

– Я не ослышалась?

– Нет. Все именно так.

Ничего себе. Государство плюет на философов. Хотя зачем сейчас нужны философы? Какой от них толк? Никакого.

– Он красивый и умный, – сказала Ольга Михайловна. – С ним так интересно разговаривать.

– Пусть найдет себе другую жену. В университете полно студенток.

– Современные молодые женщины – алчные и недалекие. Особенно провинциалки. Ему нужна ровесница, которая была бы ему равна по интеллекту.

– А сколько лет вашему сыну?

– Сорок пять.

Я задумалась. Вокруг меня – море одиноких сорокапяток. К пятидесяти годам современные мужчины сваливают из семьи, устремляются на зов новой любви. Сорокапятки остаются у разбитого корыта. Как правило, это – красивые, образованные, элегантные женщины, гораздо более сексуальные, чем в свои двадцать лет.

– Я подумаю… – пообещала я.

В этот же вечер я позвонила своей молодой подруге Карине. Ее специальность – пиар-менеджер. Что это такое – понятия не имею.

Карине сорок пять, но выглядит на тридцать. Похожа на Жаклин Кеннеди, но лучше. У Жаклин слишком широко раздвинуты глаза, а у Карины все на своих местах. Плюс изумительный парфюм. Она пахнет, как жасминовая ветка, – легко и упоительно.

Я набрала номер Карины:

– Привет. Я нашла тебе жениха.

– Кто такой? – тут же заинтересовалась Карина.

– Декан философского факультета. Красивый. Умный.

– Каков его годовой доход?

– Две с половиной тысячи долларов, – посчитала я.

– В месяц?

– В год.

– А зачем он мне?

– Ты будешь ложиться спать не в холодную постель, в теплые руки. Он будет тебе говорить слова: «Ты лучше всех, ты единственная».

– Понятно. Я должна буду платить за него в ресторане.

– В рестораны ходить необязательно, – сказала я.

– Ну почему же? Я люблю рестораны. В Москве сейчас много интересных мест. И я люблю отдыхать два раза в год, зимой и летом.

– Тогда придется платить тебе. Или отвыкнуть от своих привычек.

– Значит, так, – подытожила Карина. – Мне нужно, чтобы мужчина решал мои проблемы, а не говорил слова. Слова – это бесплатное приложение, как бантик на коробке.

Карина свернула разговор и повесила трубку.

Я слушала короткие гудки и думала: моя молодость пришлась на первую хрущевскую оттепель.

Мы были другие. Женщины моего поколения любили за слова.

Мы были наивнее и чище. А может быть, в то время, кроме слов, не было ничего.

Размышления по поводу

Однажды, в советские времена, меня пригласили в сад «Эрмитаж» на встречу с читателями.

Я согласилась и приперлась в сад «Эрмитаж» в полном боевом оперении: платье от спекулянтки, прическа от парикмахера Жана – армянина из Франции.

Встреча происходила на свежем воздухе. Читателей собралось немало, человек сто, а может, двести. Они сидели на скамейках, а я перед ними за отдельным столом.

Читатели, как правило, женщины от сорока до шестидесяти, но попадаются и мужчины. Редким и драгоценным вкраплением. Для меня это означало, что меня читают не только женщины, но и все люди.

Я читала свой последний рассказ. Отвечала на вопросы. Атмосфера сложилась дружественная. Я нравилась читателям, а они – мне.

Неожиданно от читателей отделилась объемная фигура, прошествовала не торопясь и остановилась возле моего стола. Далее последовал монолог минут на тридцать.

Я не стала ее перебивать и слушала вместе со всеми.

Прежде всего, я ее узнала. Это была довольно известная журналистка Надежда Сидорова. Она часто мелькала в телевизионных передачах и была интересна своими «НЕ»: НЕ-молодая, НЕ-красивая, НЕ-изящная. Весила полтора центнера. Ходила в длинных юбках, носила шляпы. Этакий носорог в шляпе. Она ничего не стеснялась: ни своей формы, ни содержания. И это содержание она охотно выкладывала перед желающими послушать.

В сад «Эрмитаж» ее никто не приглашал. Она воспользовалась случаем. Ей хотелось внимания и успеха. Вдобавок ко всем «НЕ» можно прибавить еще одно: НЕ-скромна.

Я ничего не имела против ее появления. Наоборот. Я устала. У меня открылась возможность помолчать и отдохнуть. Я сидела и с удовольствием слушала ее историю.

История такова: она поехала в дом отдыха и познакомилась там с мужичком и у них завязался роман. Когда они вернулись в Москву, захотелось роман продолжить, но негде. У Надежды дома муж, у него примерно то же самое: семья.

Надежда договорилась с подругой, та дала ключи от своей квартиры. Квартира находилась на выселках в спальном районе, не то в Выхино, не то в Братеево. У черта на рогах. Надежда тщательно готовилась к встрече: купила бутылочку, приготовила мясо с приправами, взяла магнитофон (тогда это была кассетная бандура, довольно неподъемная) и со всем этим, нагруженная как осел, поехала в Выхино или Братеево. Своему любовнику она продиктовала адрес по телефону, и после работы он поперся на зов любви на трех видах транспорта: троллейбус, метро с двумя пересадками, автобус шесть остановок. Добравшись до нужной остановки, он долго бродил между одинаковыми домами. Никаких указателей, прохожие тоже путались.

Все плохое кончается когда-нибудь. Мужичок нашел наконец нужную квартиру.

Надежда включила свой магнитофон, полилась тихая музыка, танго тридцатых годов, музыка забытого ныне композитора Строка.

Надежда была в длинной юбке и в шляпе с широкими полями. Она поплыла на кухню, чтобы подогреть мясо. Любовник скинул ботинки, лег на диван. И заснул. Устал, бедный. Рабочий день, плюс дорога, плюс возраст. Не много, но и не мало, пятьдесят два года.

Когда Надежда появилась из кухни с выпивкой и закуской, ее любимый храпел как заведенный трактор. При выдохе его губы отдувались и получался звук «пу-у»… Носки были чистые, но с дырой на большом пальце – минус жене. Его живот лежал рядом с ним, как отдельный. Нужна ему эта любовь? И сколько хлопот вокруг такого простого дела…

Надежда рассказывала ярко, смешно. Вышучивала себя, не стесняясь. Только талантливая и сильная личность может вышучивать себя прилюдно. Однако есть действия, которые делать можно, а говорить о них нельзя. Туда же относится грех прелюбодеяния. Люди – не собаки, у которых соитие бывает раз в год. Человек делает это много чаще, но сие личное дело каждого и не выносится на коллективное обсуждение.

Содержание выступления было сомнительное, но форма – выше всех похвал. Рассказывала Надежда замечательно.

Я писатель, ценю слово. Для меня очень важно, как человек звучит. Но зрители не смеялись, скорее недоумевали.

Надежда окончила монолог и ждала реакции. Поднялась женщина средних лет, похожая на учительницу, и сказала:

– Вы выдаете свои недостатки за достоинства…

По рядам прошел одобрительный гул.

Надежда Сидорова воочию убедилась: ее не поняли и не приняли. Подумала, наверное: «Ну и хрен с вами» – и удалилась восвояси. Обиделась. Она старалась, хотела как лучше, для них же и старалась, метала бисер перед свиньями…

Я потом долго думала: зачем она вылезла? Хотела внимания, это понятно, но это не все.

Надежда – талантливый человек. Этот талант давит на крышку, как пар у закипевшего чайника. Нужно выпустить пар. И она его выпускает. Рассказывает и сама упивается своим рассказом, и ради красного словца не пожалеет мать и отца, и тем более себя. Что касается ее «НЕ», она не может стать моложе, изящнее, поэтому не прячет недостатки, а стилизует их: юбка, шляпа. Ее прием, ее оружие – эпатаж. Она будоражит людей. Они только успевают вздрагивать.

Через какое-то время я увидела Надежду по телевизору в обществе молодого любовника. Это была желтая сплетническая передача, а обыватели обожают сплетни.

Любовник Надежды Сидоровой – мальчик двадцати четырех лет, похожий на Джорджа Клуни, облегченный красавец, пустой и бедный. И дурак, судя по всему, иначе бы не лез на всеобщее обозрение в обнимку с носорогом.

Первое, что я подумала: а где его родители? Куда они смотрят? Во что превратится его душа после такой откровенной продажи?

А вдруг он ее любит? А вдруг…

На другой день после желтой передачи я пошла гулять. Мой путь лежал мимо детской песочницы. Дети сиротливо ковырялись в песке, а няньки сбились в кружок и горячо обсуждали «Джорджа Клуни» с Надеждой.

– Позорище! – заключила домработница Люба.

– А почему? – не согласилась Другая.

– Потому, что он ей внук. Поэтому.

– Ну и что? Сидорова – молодец. Она взломала стереотип. Я тоже себе молодого заведу.

– Не с ровесником же ей спать! – поддержала Третья. – Ей сколько? Шестьдесят? Значит, ее партнеру должно быть семьдесят. Дед.

– Почему обязательно семьдесят? Можно и сорок. Мордюкова тоже молодых любила…

– Мордюкова была с магнитом, – заметила Люба. – Сколько угодно молодых, которые никому не нужны, а есть старухи – с магнитом, в них до старости влюбляются. Лиля Брик, например.

– Эдит Пиаф, – подсказала Другая.

– Анна Ахматова, – добавила Третья.

«Какие образованные домработницы», – подумала я и пошла мимо. Неудобно стоять и подслушивать. Надо либо подойти, либо двигаться дальше.

Я услышала мнение народа: «Сидорова взломала стереотип».

Всегда считалось, что, переступив через шестьдесят лет, женщина переходит в статус бабушки-старушки и должна сидеть со спицами в руках и вязать внукам шерстяные носочки… В шестьдесят лет что-то заканчивается, а что-то начинается. Начинается свобода. А свободой каждый распоряжается по-своему.

Надежда Сидорова умерла вскорости. И магнит не помог. Но она так и осталась в моих глазах: круглолицая, лукавая, неповзрослевшая.

Хорошо, что она была.

Париж

После перестройки в Европе возник огромный интерес ко всему русскому, и к писателям в том числе. Европе стало интересно: кто же там скрывался за железным занавесом?

В составе писательской делегации я приехала в Париж. На меня, как собаки на кость, буквально набросились французские издательства: восемь маленьких и три больших. Я выбрала большое и престижное издательство. Сейчас забыла, как оно называется. Как-то очень красиво. В этом издательстве издавались наши классики – ушедшие и живые. Я решила: здесь мне самое место.

Заведующей отделом славистики оказалась некая Каролина Бобович, француженка польского происхождения.

Я пришла к ней на переговоры.

Первое впечатление – противная. Второе впечатление – очень противная. Третье впечатление – дура. Так что в сумме получилась: противная, очень противная дура.

Мадам Бобович выглядела без возраста: от сорока до шестидесяти. Худая, но не тонкая, а просто недокормленная, с тревожным блеском в глазах.

Я ей тоже не понравилась, это было заметно по выражению ее лица. Причина, я думаю, в том, что мне надо было выплачивать гонорар, а Каролина Бобович не любила расставаться с деньгами, даже чужими, казенными.

Короче, мы встретились.

– Я могу предложить вам десять тысяч франков, – предложила Каролина Бобович. При этом смотрела на меня не моргая, как рыба.

– Двадцать, – сказала я.

Мадам молчала, видимо, подсчитывала в уме расходы и доходы. На Западе полагали, что русские слаще морковки ничего не ели, до сих пор не слезли с деревьев, качаются на хвостах и их можно купить за копейки. Я знала, что французский франк в пять раз меньше доллара и десять тысяч франков – не деньги.

– Ну ладно, – согласилась мадам Бобович. – Пусть будет двадцать.

Я ушла в хорошем настроении. Деньги были нужны. Хотелось приодеться в Париже, прошвырнуться по модным домам и приехать в Москву настоящей парижанкой. Хотелось привезти домой два компьютера: один для работы, другой на продажу.

Мы договорились с мадам Бобович о следующей встрече. Она вручит мне договор, и у меня еще будет время для шопинга.

В этот вечер наша писательская группа отправилась на прием. Нас все время куда-то приглашали.

– Ты сколько собираешься попросить? – спросила я у своей подруги (тоже писательницы, разумеется).

– Сорок тысяч, – сказала она, жуя.

– Не дадут.

– Не дадут, но испугаются. И будут рады, если я соглашусь на тридцать.

Я поняла, что бизнес-способности – мое слабое звено. Думаю, что мадам Бобович тоже это поняла. Это заметно.

Настал день встречи в издательстве. Мадам Бобович сидела на своем месте в скучном платье и со скучной мордой, хотя «морда» – это у животных, и скучных морд не бывает. Все животные, даже козы, имеют очень милые лица.

Каролина Бобович поджала губы и сказала:

– Я передумала платить вам двадцать тысяч. Вы их не стоите. Кто вы такая?

– Я Токарева, – напомнила я на тот случай, если она забыла.

– И что такое Токарева? – обидно усмехнулась Бобович. Ей хотелось добавить: «говно на лопате», но она не добавила, только скривила рожу, как будто перед ней положили этот самый продукт.

Мадам Бобович действовала по привычной схеме: унизить собеседника, втереть его пяткой в землю, и уже оттуда, из-под пятки, будет невозможно выпрямиться в полный рост. И жертва согласится на предложенные условия.

– Я готова вам заплатить десять тысяч франков. Первоначальную сумму, – сказала Бобович.

Она рассчитала, что через два дня делегация уезжает, у меня не остается времени для поиска другого издательства и, загнанная в угол, я соглашусь на ее условия. Все-таки десять тысяч франков лучше, чем ничего. Но «я не люблю, когда мне лезут в душу, тем более, когда в нее плюют». И не люблю, когда меня унижают (как будто кто-то это любит).

– Я подумаю, – хмуро молвила я и пошла к выходу.

– Одну минуточку! – всколыхнулась мадам. – У вас есть мой телефон?

Она протянула мне визитку. Я взяла, хотя знала, что визитка мне не понадобится. «У русских собственная гордость», – не помню, кто это сказал.

– Я жду вашего звонка, – нервно объявила мадам.

Мне захотелось сказать ей пару слов по-французски, но я промолчала. Я сомневалась в своем произношении.

На следующий день состоялся еще один, заключительный прием.

Еды было навалом. Наши ходили и ели без остановки. Ели впрок, поскольку было неясно, удастся ли поесть вечером.

Я стояла с бокалом французского вина – печальная, но не раздавленная. Скорее, упертая. Обидно, конечно, возвращаться без компьютеров, но зато я не увижу больше противную, очень противную дуру.

Ко мне приблизился квадратный француз с круглыми рыжими глазами. Как у петуха.

– Жан-Люк. Я представляю издательство «Фламарион».

Он говорил по-русски с французским акцентом. Было очевидно, что это француз с прекрасным знанием языка.

– Я ваш поклонник, – сказал Жан-Люк.

– Спасибо…

– Вы одна из самых ярких писателей своего поколения.

– Да ладно… – смутилась я.

– Нет, нет, поверьте. Вы сумели услышать месседж своего времени и передать его дальше. Я даже не знаю, как вам это удалось.

Я почти физически почувствовала, как вылезаю из-под пятки Бобович и расту, расту вверх. Жан-Люк вернул мне мой «идеал Я», мое попранное достоинство, и, более того, он меня возвысил. И я парю. И уже посматриваю на других сверху вниз, из-под облаков.

– Я предлагаю вам гонорар сорок тысяч франков, – произнес Жан-Люк.

Мои мозги закипели от счастья.

– А где вы раньше были? – удивилась я.

– Я выжидал. Я всегда так делаю. Выжидаю до последнего дня, а потом удваиваю гонорар.

– Но я завтра улетаю…

– Ваш самолет в четырнадцать часов. Я буду у вас в отеле в девять утра. Мы вместе позавтракаем и подпишем документы.

Сказка… Сон…

Жан-Люк явился ровно в девять утра.

Кровать в моем номере занимала четыре метра, а сам номер – пять метров.

Мы сели на кровать. Больше некуда.

Жан-Люк вытащил из папки документы, которые надо было подписать.

Я подложила под листки жесткую папку Жан-Люка. Подписала договор в двух экземплярах: один ему, другой мне.

История со счастливым концом.

Но ведь я могла согласиться на предложение Бобович и тогда не досталась бы Жан-Люку.

– Вы могли меня упустить, – сказала я.

– Да. Я рисковал. Но кто не рискует, тот не выигрывает. Я недавно перехватил у Бобович знаете кого?

– Откуда же я знаю? – Я вопросительно смотрела на Жан-Люка.

– Михаила Горбачева! – объявил он.

– Боже…

– Они с Бобович договорились на вторник на десять часов утра, а я приехал в восемь утра и удвоил цену, так что, когда Бобович притащилась в отель на своем драндулете, было поздно. Ее тогда чуть не выгнали с работы. Хозяин сказал: «Сосредоточьтесь на другом издательстве».

– Но не выгнали?

– Да. Хозяин дал ей шанс, но предупредил, что, если еще раз случится нечто похожее, она потеряет место. А потерять работу во Франции – не то что в России. У вас в России в советские времена не было такого классового расслоения. А в Париже… ты – как на корабле. Приходится менять палубу, спускаться ближе к трюму. Другое окружение, другая еда, полная потеря статуса. Некоторые стреляются.

Бедная Бобович. Ее сгубила жадность и глупость. Она во второй раз наступила на те же самые грабли.

Тем не менее я должна ей позвонить, поставить в известность. Попрощаться, по крайней мере.

– Вы не могли бы позвонить Бобович? – спросила я.

– Авек плезир, – ответил Жан-Люк, поднимаясь с кровати.

– Вот визитка…

– Я знаю, – отмахнулся он. – Что мы ей скажем?

Можно сказать: «Я от тебя ушла, кто ты такая?» Но зачем мстить? Это мелко.

– Скажите так: Токарева благодарит вас за внимание к ее творчеству. Но у нее переменились планы.

Жан-Люк набрал нужные цифры. Проговорил все, что мы наметили.

– Кто это? – вскричала Бобович. – Кто? Как? С кем я говорю? Назовите имя, имя, имя…

С Бобович была буквально истерика. Она поняла, что придется переходить на другую палубу и уже пора собирать вещи.

– Хотите что-нибудь сказать? – спросил Жан-Люк.

– Передайте оревуар, – ответила я.

Жан-Люк попрощался и снова сел на кровать. Больше сесть было не на что.

Нависла сложная пауза.

Париж. Номер. Кровать четыре метра. Мужчина и женщина.

Глаза у Жан-Люка рыжие, умные, авантюрные.

Когда мужчина умен и талантлив, о внешности забываешь. Но… где-то далеко за нашими спинами металась дура Бобович, мельтешила, мелькала, вскрикивала, будто в нее стреляли.

У русских есть поговорка: «На чужом несчастье счастья не построишь…»

Я вздохнула и поднялась с кровати, ставя точку на своем пребывании в Париже. Скоро самолет, пора собираться. Я не могу уезжать больше чем на десять дней. Я хочу домой.

Оревуар, Каролина Бобович.

Оревуар, Жан-Люк, плеснувший мне в лицо горсть радости.

Оревуар, Париж. Мерси боку.

Лето

Каждое лето в первых числах июня в Сочи проходит кинофестиваль «Кинотавр».

Я ездила на «Кинотавр» семнадцать лет подряд. Мне было интересно посмотреть новое кино, познакомиться с новыми направлениями и встретиться со старыми друзьями.

Все меняется, мы меняемся, и кино меняется. Выросло новое поколение, я уже никого не знаю.

Подошла Лиля Ахеджакова и сказала:

– Старше нас только «молодогвардейки».

Вряд ли современный зритель помнит этот фильм Герасимова и этот роман Фадеева.

Фестиваль селили на морском побережье в отеле «Жемчужина».

Непосредственно на берегу стояли ресторанчики, и в них с утра до вечера «гуляли» кинематографисты.

На фестивале заметно расслоение общества внутри общества: богатые и бедные, знаменитые и неизвестные.

Я обратила внимание на молодую женщину в перьях – абсолютно Кабирия. Она сидела в прибрежном ресторанчике и чего-то выжидала. Я спросила:

– Кто это?

Мне ответили:

– Проститутка.

– А что она здесь делает?

– Продается.

– Ее пускают? – удивилась я.

– А почему бы и нет…

Далее мне объяснили, что эта Кабирия приехала из Германии, она замужем за немцем. У нее муж и двое детей. Одиннадцать месяцев в году – она добропорядочная дама, верная жена и добродетельная мать. Но потом ей это все надоедает до ноздрей. Она едет на месяц в Сочи и отрывается по полной, при этом неплохо зарабатывает.

– Она, наверное, до замужества была интердевочка, – предположила я.

– Почему ты так решила?

– Семейная жизнь надоедает всем, но ведь никто не отрывается. Нет такой привычки.

Многие ведут спортивный образ жизни. Купаются до завтрака, играют в теннис. Но основной состав спит до обеда и встает с трудом. Жизнь на фестивале – ночная. Много красивых женщин. Немало бандитов. Настоящих, с цепями. В девяностых годах фестиваль сделали коммерческим предприятием, и бандиты могли свободно купить путевку и попасть в высшее общество.

Открытие фестиваля в том году было очень скудным. На столе стоял шпротный паштет и по пять молодых картошек на брата. Все! Позор. Но что делать, не достали денег. Президент фестиваля звонил в банки, клянчил, умолял, никто ничего не дал.

И вдруг на мой стол передо мной ставят вазу с черной икрой. Бандиты прислали. Узнали, что я имею отношение к фильму «Джентльмены удачи». Я стала искать глазами: кто? Увидела. В центре зала за составленными столами сидела вся «малина» с тяжелыми цепями и малодуховными лицами. Карачаевская группировка. Я им поклонилась. Они снисходительно кивнули.

Караул! До чего мы дошли. Художники с уголовниками в одном пространстве и неизвестно кто главнее?

Икру я не ела. Не успела. Пока я кланялась бандюкам, ее расхватали соседи по столу.

Ко мне подошла моя подруга Дина – жена народного и заслуженного. Ей под шестьдесят. Дина в этом году грустная, у нее умер кот по имени Валет, и она не может этого пережить. Валет жил с ней семнадцать лет, и сейчас она постоянно ищет его глазами. Плачет. Буквально депрессия.

Ее никто не понимает. Подумаешь, кот. Это же не ребенок. Зверь. Но Дина и Валет были едины. Они вместе ели, спали, одинаково думали. Муж Дины был занят собой и своей карьерой, на жену внимания не обращал. И единственное существо, преданное Дине всей душой, – Валет. Ко всему он был красавец с изумрудными глазами, тигриным окрасом, активным нравом. Мужик. Хищник.

Он спал в ногах Дины, но к утру перебирался к ее голове и укладывался на подушке. Она слышала струйку его дыхания на своей щеке. А теперь Валета нет, внутри Дины пустота, воронка, как от взрыва, и не с кем поговорить.

– Мне под дверь подсунули записку, – сообщила Дина, протянула листок бумаги.

Я прочитала: «Если вам грустно и не с кем поделиться, я с удовольствием вас выслушаю. Георгий».

– Что это? – спросила Дина.

– Понятия не имею.

Мы пошли к морю. Расположились на лежаках под зонтами. К Дине приблизился молодой парень в белых джинсах.

– Здравствуйте, – кивнул он. – Я Георгий.

Дина непонимающе смотрела на парня.

– Я вам записку прислал. Это я.

– А-а-а… – обрадовалась Дина. – Вы не представляете себе, как кстати. Мне так хотелось с вами поделиться. Мой муж – он с призванием, ему не до меня. Его зовет призвание. Знаете, в каждом человеке есть бессмертная душа и прямая кишка для стока фекалий. Так вот: мой муж несет на работу свою бессмертную душу, а домой возвращает свое усталое потное тело, полное говна…

– Это не надо, – перебил Георгий. – Просто скажите: да или нет? Мой час стоит триста долларов.

– Какой час? – оторопела Дина.

– Интимные услуги. Высокого качества.

– Но вы написали: поделиться…

– Это не надо. Просто да или нет?

Георгию было некогда выслушивать бесплатно. Его час стоил больших денег.

– Так вы жиголо? – догадалась Дина. – Платный любовник?

– А что? Почему вам можно, а нам нельзя?

Я смотрела на Георгия и думала: вот что принесла демократия. Вот что такое свобода. Теперь мы – как Они. У Них при отеле платные любовники, и у нас – не хуже.

Дина куда-то пожаловалась. Георгия выгнали в шею. Больше он на пляже не появлялся.

Фестиваль – это настоящая ярмарка тщеславия. Все творцы жаждут славы. В течение десяти июньских дней кажется, что нет другой жизни, кроме этой. За главный приз можно отдать глаз, руку и почку. Любой парный орган. А зуб – нечего и думать. Любой зуб и даже всю челюсть.

В тот год приз получил фильм «Волчок». Режиссер – из глубинки. Он показал самое настоящее дно, куда обычно художники не заглядывают. Бесстрашная, талантливая лента.

После фильма я возвращалась в гостиницу по длинной, нескончаемой каменной лестнице. Мы шли рядом с Лариской из шоу-бизнеса. Я всю дорогу восхищалась.

– А мне не понравилось, – сказала Лариска. – Я сидела в этом дне всю молодость. Мой первый муж пил и бил меня. Я двадцать лет карабкалась из этой ямы, ломая ногти, чтобы вылезти в другую жизнь. Вылезла и счастлива. Ничего хорошего в прошлом я не вижу. Самое большое зло – бедность.

Каждая осталась при своем мнении.

Запомнился фильм «Старухи». Не запомнился даже, а врезался. Он взял несколько призов: за дебют, за режиссуру, за что-то еще.

Сюжет: в заброшенной деревне живут восемь старух. Матерятся открытым текстом. Туда приезжает семья узбеков из горячей точки. Происходит внедрение мусульманского уклада в русский. Не противостояние, а именно слияние двух культур, обычаев дает потрясающий результат, необходимый всем.

О режиссере Гене Сидорове хочется написать отдельно. И я напишу когда-нибудь.

В России никогда не иссякнут таланты. В чем причина? Может быть, из-за климата. Лето короткое. Холодно, темно. Поэтому пьют, мыслят и страдают.

Кино – молодое искусство. Братья Люмьер пустили свой паровоз только в начале прошлого века. Кино быстро развивается и так же быстро стареет, быстрее чем женщина.

Но, как известно, в начале было Слово. Для кино очень важна литературная основа.

У нас всегда была самая высокая литература. И есть. И будет. Это такая страна. Такая земля. Такая миссия.

Он и она

Он – знаменитый режиссер Кричевский. Алкоголик. Гений. Так бывает. Это называется «патология одаренности».

Гениальность – не норма. Норма – заурядность, когда человек стоит в общем ряду. Заурядные – один за другим, как в пионерлагере, смотрят в затылок предыдущего. Не выделяются. Однако науку двигают шизофреники, искусство – алкоголики. А заурядные просто живут, едят и размножаются. Гении тоже едят и размножаются, но для них главное – самовыражение. Есть что выразить. И они знают, КАК выразить. А все остальные – потребители. Потребляют ЧТО и КАК, форму и содержание.

Она – жена режиссера Вера. Каждому гениальному режиссеру нужен гениальный зритель. Вера – зритель.

Познакомились в институте кинематографии. Вера училась на киноведческом, блистала красотой и яркостью суждений. Кричевский приметил ее в буфете, стоял за ней в очереди и там же, в очереди, понял: вот она, его будущая жена.

У Кричевского – ни кола ни двора. У Веры – двушка в хрущевке вместе с мамой и пьющим братом.

Вера ненавидела запои и больше всего боялась нарваться на алкоголика.

Чего боялась, то случилось.

Довольно долгое время Кричевский был нормальный, любимый, ни на кого не похожий, а потом пошло-поехало… Надо было сразу бросать такого мужа и стремительно бежать в другую сторону. Но сразу не получилось, а потом было поздно. Уже привыкла, уже полюбила. К нему рано пришел успех, а успешный режиссер – это главный бабуин в стаде обезьян. Предположим, Вера бросила бы Кричевского, его тут же, буквально на лету, подхватила бы другая ловкая обезьяна… А вот фига вам.

Вера решила исправить ошибку природы. Нашла хорошего врача. Врач кодировал мозги и таким образом успешно лечил алкоголизм и ожирение. Алкоголики переставали пить, а толстые – обжираться.

Врач сказал Вере очень важную вещь. Да, он может вылечить Кричевского от запоев, но автоматом он вылечится и от таланта. Нельзя внедряться в подсознание, в святая святых. Пусть все остается как есть. Кричевский пьет неделю в месяц, но остальные три недели он – художник и творец. И он счастлив. Разве не жестоко превратить его в заурядную личность?

Вера задумалась. Решила оставить все как есть. Единственное – следить за его здоровьем: чтобы во время запоев он правильно питался и не выскакивал за забор. В пьяном виде его посещали фобии, ему казалось, что он где-то что-то забыл. Он нервничал, искал – это производило на окружающих тяжелое впечатление, а Вера не хотела, чтобы ее жалели, сочувствовали. Она любила, чтобы ей завидовали. А тут – какая зависть?..

Я вышла за калитку. Увидела бегущую Веру. Она выглядела нелепо, как люди, не умеющие бегать. Локти – в стороны, голова вниз.

Вера поравнялась со мной и торопливо спросила:

– Ты Сашку не видела?

– Нет, – сказала я.

Было понятно, что Сашка вырвался за забор и его надо отловить.

Я пошла своей дорогой и через пять минут на меня вылетел Сашка. Глаза у него были огромные, желтые, как у филина, лицо отекшее, как будто под кожу накачали желтый гель.

– Тебя Вера ищет, – сказала я.

– У меня машину украли. В гараж залезли…

– Поселок охраняется, – напомнила я.

– Охранники с ворами заодно. Они сообщают ворам, когда меня нет дома. Воры им за это отстегивают…

Глаза у Сашки горели нехорошим, тревожным блеском. Было непонятно: правда это или «белка» (белая горячка)?

На нас набежала Вера. Схватила мужа за руку.

– У меня машину украли, – пожаловался Кричевский и заплакал.

– Идем! – Вера жестоко поволокла мужа в сторону дома. Примерно через десять лет после свадьбы они забыли о своей бедности и жили как преуспевающие буржуа: загородный дом, два «мерседеса», счет в банке. Гениальность почти всегда соседствует с успехом, а успех с деньгами.

Вера имела все, о чем можно мечтать, плюс статус жены гения. Встреча со мной на дороге – это катастрофа. Теперь соседи будут обсуждать, догадываться, что у Кричевского «белка». Бегает по поселку, гоняет чертей. Налицо статус жены сумасшедшего.

Вера привела мужа домой. Он грохнулся в кресло и заснул, сидя.

Вера пошла в гараж. Обе машины стояли на месте. Все в порядке.

Она заперла гараж.

Дом стоял посреди поляны – красивый оштукатуренный дом, прекрасно обставленный.

Она всю свою жизнь занималась этим домом, выписывала мебель из Франции. Когда приходили гости, сразу замечали эту скромную ненавязчивую роскошь.

Режиссер Кричевский жил в обстановке, соответствовавшей его статусу. Все делалось для того, чтобы подтвердить статус, пустить пыль в глаза. Накрывались столы, изысканные блюда, серебро, посуда из петербургского императорского фарфора. Кричевский был прекрасен в предвкушении реальной выпивки. Он говорил глубокие философские тосты. А в конце застолья гости расходились, он засыпал лицом в тарелке. Это было начало запоя, который продолжался вечность, и по дому плавали запахи утраченных иллюзий и ее загубленной жизни.

Из чего состояла жизнь Веры? Ни детей – страшно рожать от больного. Ни собственных интересов. Ее подруги по институту возглавляли журналы, ездили на кинофестивали в Канны и в Венецию, размышляли о кинопроцессе.

Свою бессмертную душу Кричевский вкладывает в работу, а домой приносит только больное тело, которое надо обслуживать. И что в результате? У нее есть машина, дом, посуда, а себя самой у нее нет.

Вера достала рюкзак, сунула в него зубную щетку, тапки и ночную рубашку. Всё! Больше она из этого дома не возьмет ничего. Ей ничего не надо. Она уйдет в новую жизнь, нищая и свободная, и все начнет с нуля. У нее получится. У нее столько идей. Главное – чтобы не мешали, не путались под ногами.

А Кричевский… пусть выживает как хочет. Она ему не мама, а он ей не сын.

Вера не стала выводить свою машину из гаража. Проверила кошелек. На дорогу хватит, а там будет видно.

Она пошла пешком до автобуса и спокойно доехала до Москвы. И по Москве. Боже, как давно она не ездила в метро. А в метро – люди, лица.

Вера добралась до своего отчего дома: двухкомнатная квартира в хрущевке.

Мама сидела в главной комнате и шила коврик из ситцевых лоскутов. Куски ткани валялись на полу и на диване.

Коврики она продавала на базаре. Они шли довольно хорошо. На еду хватало и оставалось.

Мама была не старая, но выглядела плохо. Неухоженная, хоть и аккуратненькая.

– Ты зачем приехала? – спросила мама.

Вера не баловала ее посещениями, поэтому мама удивилась.

– Я домой приехала, – сказала Вера и положила рюкзачок на стул. Прошла в смежную комнату. Там спал брат. Он тоже был алкоголик, но иначе чем Кричевский. Саша пил запоем одну неделю в месяц. А брат каждый день с утра до вечера понемножку, но к концу дня в нем оказывался литр. Комната была заполнена теми же самыми запахами алкогольных паров.

Вера вернулась к матери, села на стул.

В ее прежней жизни все эти реалии распространялись на два этажа большого дома, на поляну перед домом и сдержанную роскошь вокруг. А здесь – все то же самое, но погруженное в бедность, убожество, и конца-краю не видно.

Когда еще она себя найдет? И где?..

– Кушать будешь? – спросила мать.

– А что у тебя есть?

– Жареная картошка. С лучком.

Вера подумала. Жареную картошку она не ела лет пять. Эта еда считалась неполезной, несущей холестерин.

– Да нет, спасибо, – отказалась Вера.

Она взяла рюкзак, поднялась.

– Я ухожу.

– А зачем ты приезжала? – спросила мать.

– Повидаться.

– У тебя все в порядке?

– По-старому, – ответила Вера.

Мама кивнула. Главное – не хуже. Мама была не избалована жизнью, принимала все как есть. На все воля Божия.

Вера поехала обратно. Как бы ни была унизительна ее жизнь, она все-таки не бессмысленна. Вера обслуживает талант. В его успехе есть и ее незаметная, но существенная роль. Это раз. Второе: Кричевский не виноват в своих запоях. Алкоголизм – тяжелое аутоиммунное заболевание. Люди не понимают, думают, что алкоголизм – распущенность. А это – сбой в обмене веществ. Организму не хватает фермента, который есть в спирте. Отсюда – неумолимая тяга к алкоголю. Отсюда – запои.

А она, Вера, бросила больного человека и поперлась в самостоятельную жизнь, реализовывать себя как личность. Да кому нужна ее личность? Ну, напишет статью о современном кино. Ну, съездит в Канны. Кому она там интересна? А Кричевскому она нужна даже для того, чтобы ловить его в поселке. Или носить на спине, как мешок с картошкой. Было такое. Напился в ресторане и заснул. Друзья разбежались. Пришлось нести самой.

Это ее функция в жизни. Поддерживать мерцающий огонь таланта в бренном теле. И этот огонь будет светить всем. Вера останется в тени, но разве это важно? Важен свет, который освещает дорогу, как фары грузовика в ночи.

Вера сошла с автобуса и побежала к поселку. Она торопилась. Боялась опоздать. Мало ли что может случиться…

С замиранием в душе дернула на себя входную дверь.

Кричевский стоял посреди прихожей совершенно трезвый. Протрезвел. Его глаза были осмысленные, испуганные и казались больше обычного, в пол-лица.

– Это ты? – осторожно проговорил он. – А я думал, что ты меня бросила… Я так испугался…

Вера шагнула к нему. Обняла крепко. Он обхватил ее, прижал, притиснул.

Она положила голову на его плечо и дышала ему в ухо. И если бы рядом находился художник, он нарисовал бы их внутри одного овала.

Как близнецы внутри одного плодного яйца.

Скажите, пожалуйста…

Однажды я приехала в больницу, которую называли «Кремлевка». Эта больница обслуживала власть предержащую, и поэтому я считала ее лучшей. А как было на самом деле – не знаю до сих пор. Думаю, что хорошие врачи есть и в районных больницах. Но сейчас не об этом.

Я шла по восьмому этажу, где находилось отделение ортопедии. И вдруг увидела, что возле палаты друг против друга сидят два ханурика с автоматами. Один просматривает правое крыло коридора, другой – левое. Как в остросюжетном детективе.

Впоследствии выяснилось: это и был детектив. Накануне на территории какого-то рынка произошла бандитская разборка. Сошлись две группировки и стали палить друг в друга. Одному авторитету попали в плечо. Этого авторитета тут же погрузили в черный «мерседес» и повезли в «Кремлевку». Кто повез? Обслуга, на воровском языке они называются «пацаны», если я не путаю.

«Кремлевка» строго охраняется специально обученными людьми, которые сидят при въезде и при надобности открывают ворота. Но прежде чем открыть, выясняют: кто едет? Куда? К кому? Требуют пропуск. За ворота и мышь не проскочит, не то что «мерседес».

«Мерседес» подъехал. Охрана вальяжно вышла для выяснения. Пацаны выскочили из «мерседеса», взяли охранников за шкирку, положили их на землю лицом в снег, а к голове приставили автомат.

Охрана – тоже люди, им своя жизнь дороже инструкции. Не так им хорошо платили, чтобы погибать на боевом посту.

Они живо открыли ворота. «Мерседес» проехал к основному зданию.

Пацаны вытащили раненого авторитета и подняли его в лифте на нужный этаж.

Дежурный врач сразу оценил внештатную ситуацию, но милицию вызывать не стал, по той же причине, что и охранники. Жизнь дороже. Да он бы и не успел. Пацаны окружили и сказали:

– Вызывай главного.

Главный был уже дома, ужинал и смотрел телевизор, поскольку его рабочий день кончился в шестнадцать часов.

Ему позвонили из больницы, сказали: «НАДО приехать», выделив слово «надо».

Главный приехал быстро, поскольку жил в этом же районе.

Авторитет находился уже в операционной. Оставалось: дать наркоз и начать операцию.

Пацаны приблизились к главному врачу, показали ему пачку долларов толщиной в палец. Один из них сдержанно проговорил:

– Сделаешь как было, получишь это. Нашему другу дорога его жизнь.

Главный глубоко кивнул.

– А тебе – твоя, – со значением добавил пацан.

Главный кивнул во второй раз. Ему дали понять, что в случае врачебной ошибки он получит пулю, а скорее две. Вторая будет – контрольный выстрел. Никогда еще главврач не работал с таким энтузиазмом и вдохновением. На кону лежала жизнь плюс пачка зелени толщиной в палец.

Вместе с дежурным, в четыре руки, они работали не вслепую, а под контролем специальной телевизионной камеры, которая безошибочно показывала состояние сустава, место нахождения пули.

Все было сделано на самом высоком уровне. Главный оперировал мастерски и, что странно, с удовольствием. Операция прошла без осложнений.

Больного положили в лучшую палату. Возле палаты установили круглосуточную охрану: пацаны с автоматами.

Представители из другой группировки могли вернуться и добить.

На следующий день по коридору шла я и с любопытством смотрела на охранников. Это были тридцатилетние парни в тренировочных синих финских костюмах с красной полосой. Славяне. Русоволосые. Лица – бесстрастные, с оттенком высокомерия.

Я уже знала детективную историю, вся больница гудела, но гудела шепотом. Громко – боялись. Вдруг охрана рассердится и пальнет. Им не привыкать. Для них выстрелить как нам высморкаться.

Я подошла к палате и остановилась. Разглядывала пацанов.

Они недовольно на меня покосились. Перед ними стояла не телка, а тетка. Неинтересно. И чего стала?

– Простите, пожалуйста, можно задать вам вопрос? – обратилась я сразу к обоим.

Пацаны лениво подняли на меня глаза.

– Я писатель. Автор фильма «Джентльмены удачи», – представилась я.

– Ну… – отозвался один из них.

Я получила право на вопрос.

– Я коротко, – пообещала я.

– Ну давай, чего… – поторопил второй.

– Вы убиваете друг друга из-за денег. А главная ценность – это жизнь. Зачем же лишаться главной ценности из-за второстепенной? Деньги всегда можно заработать. А жизнь уже не восстановишь…

– Вы не поймете, – сказал левый.

– Почему?

– Потому что вы – из стада.

– А вы откуда? Тоже из стада. Только из другого.

– Ладно, иди… – потребовал левый.

Я отвлекала их от основного дела.

Я не стала задерживаться. Я могла их обидеть, вернее – они могли обидеться и нагрубить словом и делом.

Я сидела в очереди к врачу, потом пошла домой и все время продолжала думать о встрече.

Мое стадо: утром на работу, вечером домой.

Его стадо: «украл – выпил – в тюрьму».

Волки и овцы.

Но почему-то во всем мире, во всех самых благополучных странах есть определенный процент преступников. Природа так распорядилась. Зачем-то это надо.

У волков свой драйв и своя романтика, а овцы – покорны, законопослушны. Экстрим не для них. Они получают удовольствие от стабильности.

Пацанам, наверное, были смешны мои вопросы, все мои «скажите, пожалуйста».

О чем может спрашивать овца матерых волков? О чем они думали, глядя на меня?

Очень возможно, пацаны думали о том, что я – никакая не писательница, а подсадная утка, засланная противодействующей преступной группировкой. Сейчас я их отвлеку, и те, кто надо, прорвутся и постреляют всех, кого наметили.

Я не подсадная утка. Я – овца, при этом ведомая. Я могу только идти следом за бараном. И мне это нравится. Я таким образом могу планировать свою жизнь и знать, что будет завтра.

Справедливость

В начале девяностых я построила дачу – осуществила свою мечту. Я всегда, всю жизнь мечтала жить на земле, ходить босиком по траве, заземляться. Когда человек живет на этажах, он не заземляется, в нем скапливается дурная энергия, и в этом причина всех болезней. А когда человек заземляется, все плохое сбегает вниз, к стопам, и через стопы уходит в землю. И человек очищается, легче дышит, радостней смотрит, лучше видит хорошее. Заряжается космосом. А космос – это и есть главная батарейка.

Короче: дача построена. Из кирпича. Кирпич – это глина, экологически чистый материал, но холодный. Его надо обогревать.

Я купила стальной котел советского производства. Греет, конечно, но недостаточно. Я купила второй котел, такой же, советский. Они стояли как два дурака и загромождали всю котельную. Я догадывалась, что второй котел – ошибочное решение.

Я стала спрашивать местных специалистов, что делать в моем случае? Никто не знал. Пожимали плечами, говорили что-то невразумительное. Передо мной как бетонная стена стала неразрешимая проблема. И вдруг… я догадалась, что надо делать. Я даже помню этот момент, когда я догадалась. Я сидела в гостях у соседа Сережи Боброва, мы пили чай, я бороздила глазами по стенам и набрела на котел. Он стоял на кухне. Это было допотопное сооружение, может быть даже довоенное, сейчас таких не делают. И в этот момент меня озарило: надо выкинуть два моих котла и купить новый, более мощный. Шведский или американский.

Зачем два маломощных котла, когда можно купить один, способный отопить любое пространство? Это же элементарно. Почему я не догадалась раньше и почему мне никто этого не подсказал?

И я поняла: никто не хотел слушать и вникать, ибо это – усилие. Никто не хочет напрягать себя бесплатно. Вот что сделала перестройка. Она испортила целый народ. Мы именно тем и отличались, что были бескорыстны, душевны, наивны, как дети. А теперь на нашу русскую нищету опрокинули капиталистические возможности, и все захотели денег, потому что только на деньги можно обменять эти возможности.

Короче, я позвонила в газовое хозяйство и спросила: какие есть котлы? Мне перечислили. Я выбрала чешский котел «Протерм», потому что он был изготовлен из чугуна. Сорок килограммов чугунины плюс автоматика. Не машина – зверь. Остальные котлы, включая шведский и американский, были сделаны из стали. Сталь – уважаемый материал, но он легкий, такой котел можно поднять двумя руками. А сорок килограммов чугуна будут стоять на четырех точках, как танк.

Мне назвали цену: тысяча долларов. Цена по тем временам большая, но я решила: отопление – это такая серьезная позиция, на которой не надо экономить. В доме должно быть тепло и светло.

Я оплатила. Мне доставили. Еле дотащили.

Два советских котла были выдворены из котельной. На их месте стоял красавец «Протерм».

Надо было его подключить к отоплению.

Из газового хозяйства приехала начальница по имени Марта, довольно молодая, разворотистая. Она оглядела опытным глазом мой дом, участок. На вопрос «Сколько будет стоить установка котла?» легко ответила:

– Тысячу долларов.

Я оторопела. Я, конечно, не собиралась экономить, но не в такой же степени. Я спросила:

– Из чего складывается цена?

– Стоимость работы равна стоимости материала, – объяснила Марта.

– Но котел – это сорок килограммов чугуна, автоматика, это серьезная машина. А установка – час работы двух рукастых мужиков.

– Ну хорошо, если вы такая бедная, я пришлю к вам другую фирму, – обиделась Марта. Ушла.

Через несколько дней приехал начальник другой фирмы, мужик с немецкой фамилией Бауман. Он любезно объявил, что его семья меня знает, почитает и он сделает все от него зависящее, чтобы моя жизнь стала максимально комфортной. Еще он сказал, что пришлет специалиста, который все высчитает, нарисует схему.

Что именно надо высчитывать, я не поняла.

Через два дня явился специалист, одутловатый дядька. Время от времени он шумно вздыхал, и тогда от него тянуло водкой и луком. Я догадалась, что дядька – с похмелья. Но это не страшно. Как правило, алкоголики – талантливые люди.

Дядька ходил по дому, топотал по лестнице тяжелыми ботинками. Потом сел и сказал, вытирая пот со лба:

– Восемьсот долларов.

– Много. Мне за четыреста обещали, – соврала я.

– Ну четыреста, – легко согласился дядька.

– Вон, – спокойно сказала я. Без гнева и без патетики. – Ступайте вон.

Он спокойно встал и пошел вон. Видимо, внутренне согласился с таким ходом событий.

Мне стало ясно, что я попала в мясорубку монополистов. Они тут всем заправляют, контроля над ними никакого. Какой контроль, когда держава разваливается?

На другой день я повстречала на моей улице некоего Вальку Суркова. Это был скромный шабашник, который налаживал в поселке отопление.

– Ты не установишь мне котел? – спросила я.

– Почему бы и нет? – философски отозвался Валька.

– Сколько возьмешь?

– Сто долларов.

– А ты умеешь? – уточнила я.

– Я всей улице устанавливал. Можете спросить.

Я, естественно, спросила. Мне ответили: это рабочий будущего.

– То есть? – не поняла я.

– Скромный, профессиональный, хорошо выглядит, хорошо пахнет, не рвач. Руки – не золотые, нет. Бриллиантовые.

Хорошо выглядит и хорошо пахнет – это имеет значение. Внешняя культура отражает внутреннюю.

Короче, Валька пришел с напарником Сашкой, и они за час установили мне котел и вдобавок прикрутили моторчик, который гнал воду на второй этаж.

Я помню, как благостное тепло обняло мои ноги. Я помню этот момент победы. Я победила проблему отопления. Ура!

Наступил Новый год. У меня погас котел. Сбой в автоматике. Как это исправить, понятия не имею. Я человек сугубо гуманитарный, в технике ничего не соображаю. Я соображаю в музыке, в литературе и в медицине и считаю, что этого вполне достаточно.

Я, естественно, позвонила в газовую службу. Меня спросили:

– Фамилия?

Я назвалась.

– А кто вам ставил котел? Мы?

– Нет, – созналась я. – Валька Сурков.

– Вот пусть Валька вас и обслуживает.

– Я не знаю, где взять Вальку, а на улице двадцать градусов мороза. Может, вы мне поможете? Я заплачу.

– Нам не велено вас обслуживать.

Я все поняла. Марта отдала приказ: игнорировать мои заявки. Мстит.

Пришел сосед Сережа Бобров. Сказал, что автоматика всегда капризная, надо поставить жучок, чтобы не отключалась.

– А не взорвется? – спросила я.

– Не взорвется, у меня тоже стоит жучок.

Он поковырялся. Котел зажегся. Ура!

Прошел год. Котел работал и не думал взрываться. Но однажды я вошла в котельную и уловила запах газа. Непорядок.

Я набрала газовую службу и сказала, что у меня утечка газа. Иначе откуда запах?

Меня спросили:

– Фамилия…

Я назвалась.

– Какой у вас котел?

– «Протерм». Я купила его у вас.

– А кто вам устанавливал? Мы?

– Нет. Валентин Сурков.

– А кто это?

– Никто. Просто шабашник.

– Вот пусть шабашник вас и обслуживает.

Все понятно. Я надеялась, что Марта за год остыла или забыла, но нет. Ее мстительные чувства были свежи и крепки.

– Соедините меня с Мартой, – попросила я.

– Я слушаю, – отозвалась Марта через паузу.

– Вы знаете, почему я отказалась от ваших услуг. Потому что вы назвали цену в тысячу долларов. Вы искали лохов, а я не захотела быть лохом.

– Это к делу не пришьешь, – ответила Марта.

– Я пришью что угодно и к чему угодно.

Я бросила трубку. Сидела и чувствовала полное бессилие. Что я могу пришить? Только пуговицу к кофте, да и то… Где я возьму этого Вальку Суркова? Я не знала ни телефона его, ни адреса. По слухам, он переехал в Москву и работал в Москве.

Что делать? В моем доме утечка газа, а я сижу и жду, пока мы все отравимся или взорвемся: я, моя семья, мои дети и моя собака. Где я живу? В какой стране?

Собака, кстати, ходила и крутила головой. Была явно чем-то недовольна.

Я открыла телефонную книгу и позвонила в Мосгаз.

– У меня утечка газа, а газовая служба отказывается ехать, – сообщила я.

– Где вы живете?

Я назвала адрес.

– Это область. Звоните в облгаз.

Женский голос продиктовал телефон.

– Спасибо.

Не нахамили, уже хорошо.

Я позвонила в облгаз. Отозвался глубокий красивый баритон.

Мне захотелось зарыдать, но я взяла себя в руки.

– У меня утечка газа, а газовая служба не едет, потому что я сама установила котел.

– Где вы живете?

Я назвала адрес.

– Позвоните по телефону… – Баритон продиктовал.

Я послушно набрала очередной номер.

В трубке отозвался слабый, хрипатый мужской голос. Было похоже, что хозяин этого голоса простудился либо перепил холодного пива.

– Здравствуйте, – поздоровалась я. Назвала свое имя и фамилию.

– Простите, вы режиссер?

– Нет. Я писатель.

– А… Да, да… Что вы хотите?

– У меня утечка газа, а газовая служба отказывается… – и так далее.

– Где вы живете?

Я назвала адрес.

– Сейчас приедут, – сказал Хрипатый. – Ждите.

Я вдруг поняла, что не хочу иметь дело с Мартой. Я торопливо спросила:

– А нет ли еще кого-нибудь, кроме этой газовой службы? Может, фирма…

– Ждите, – сказал Хрипатый.

Я не поверила. Вряд ли Марта сдаст свои позиции. Такие, как она, – народ упертый. Знают, чего хотят, и знают пути к достижению цели.

Я отправилась гулять, чтобы как-то успокоиться.

Погода – золотая осень. Самое красивое время года, именно «очей очарованье».

Шла и думала о том, что моя племянница вышла замуж за француза и теперь живет в Париже, в налаженной стране. Моя страна не скоро станет налаженной или никогда. Такие Марты сейчас везде, они ничего не боятся. Их не обойти и не объехать. Позже это будет называться «коррупция».

В нашей стране не одно, так другое. То развитой социализм со стагнацией, то дикий капитализм с коррупцией. На социализм ушло семьдесят лет – целая человеческая жизнь. На дикий капитализм еще одна жизнь. Моя.

Предположим, я тоже могла бы перебраться в налаженную страну, но я пишу на русском языке и могу жить только в своей языковой среде. В другой стране я буду ходить как немец в оккупации: «Бабка, дай яйки». Зачем мне такая полужизнь? Зачем мне такая я?

Я вернулась довольно быстро и не поверила своим глазам. У моих ворот стояла аварийная машина желтого цвета, а в ней сидели двое рабочих – скромные, дисциплинированные, как зайчики.

Они вышли из машины, проследовали в котельную. Стали тщательно проверять котел, обмыливать все щели, смотреть: где пузырится.

Явной утечки газа не оказалось, просто надо было улучшить вентиляцию. Добавить приток свежего воздуха.

Рабочим дано было задание: проверить установку котла. Если все в порядке, заключить со мной договор и в дальнейшем обслуживать беспрекословно.

Я поняла, что Хрипатый – большой начальник и имеет над Мартой безусловную власть.

Не злись, Марта. У тебя впереди много денег, много оргазмов. А что может быть прекраснее, чем большое, в смысле длинное, будущее? Главная ценность – это жизнь. А главная ценность жизни – молодость. Она при тебе.

Спасибо тебе, Хрипатый. Дай бог тебе здоровья. Ты вернул мне веру в справедливость и веру в мою страну.

Пусть по ухабам, по буеракам, по колдобинам, но мы придем к порядку, станем налаженной страной, в которой жить – счастье!

Что лучше?

Весной я убираю листья с участка. Деревьев у меня много, поэтому листьев – навалом. Работы на целый день.

Листья надо сгрести граблями в кучки, потом засунуть в большие пластиковые мешки. Набирается сорок мешков. Эти мешки надо забросить в грузовик, а дальше шофер грузовика вывозит их из поселка. Мой участок без листьев становится похож на прибранную квартиру. Земля – чиста, и сквозь нее пробивается новая травка, как новая жизнь.

Чаще всего я приглашаю пару солдат из соседнего военного санатория. Как правило, это рукастые деревенские мальчики. Они бывают рады неожиданным деньгам, полученным за работу. Покупают на них сигареты и пиво в банках.

Однажды пришел солдат-красавец, хоть рисуй. Или лучше: лепи. Прекрасные пропорции, умный голос, осмысленный взгляд.

Я смотрела, как он работает, и неожиданно спросила:

– Ты с девушками встречаешься?

– Встречаюсь.

– А ты им платишь?

– За что?

– За любовь.

– Я с такими не встречаюсь.

Мой вопрос был вызван не обывательским, а писательским любопытством. Солдаты – это для меня незнакомая планета, как луна. Интересно, как там на луне… К тому же я знала, что современные девушки из простых семей небескорыстны. Надо выживать, а их молодость – товар.

– Ты Достоевского читал? – спросила я.

– Нет. Кино смотрел.

– А почему не читал?

– А когда? – в свою очередь спросил он.

Я поняла: солдаты загружены по горло. Чем? Всякой ерундой типа строительной подготовки. Лучше бы классику читали. От образованных людей больше пользы.

В другой раз я позвала бомжа Семена. Он жил в поселке, его приютили мои соседи в комнате при гараже.

Когда-то Семен работал шофером в Молдавии. Был женат на образованной. Потом сбил человека и попал в тюрьму. Из тюрьмы вышел в никуда. Жена бросила, жить негде, на работу не берут. Государство не предложило Семену ничего. Он превратился в бомжа. И ему это понравилось. Государство ему ничего, и он государству – ничего. Они в расчете. Никто никому ничего не должен.

Каким-то образом Семен перебрался из Молдавии в Россию. Поселился у нас в поселке – личный поселковый бомж. Его любили. Семен был простодушный, как собака. Соглашался на любую работу: крышу почистить, дерево свалить. Брал смешные деньги. Ему было главное – заработать на бутылку, а водка стоила недорого, не помню сколько. Я за этим не слежу по причине полного равнодушия к спиртному.

Меня он выделял среди остальных, потому что я его подкармливала. Наливала большую тарелку горячего супа. Должен же человек есть горячее, хотя бы раз в неделю. Я выносила еду на веранду. Он ел с нескрываемым удовольствием. Его было приятно кормить. Единственное неудобство: приходилось делить с ним беседу. Беседа с Семеном – испытание: непонятно о чем и скучно. Непродвинутый был Семен, но добрый и беззлобный.

Однажды возле рынка на него напала стая скинхедов, избила и сломала челюсть. Скинхедам не понравился его внешний вид: слишком грязный, запущенный.

Семен долго не мог есть и разговаривать. А когда начал говорить, то выразил следующее:

– Ну что ж… Я понимаю… Кому нравится смотреть на такого…

Он понимал скинхедов и не обижался. При такой жизни он был распахнут миру, всех понимал и прощал.

Старший Тодоровский подарил ему заграничный плащ. Семен носил его с длинным красным шарфом. Издалека можно было подумать, что идет Пьер Карден. Но вблизи становилось понятно: нет, это бомж Семен.

Я наняла Семена убирать листья.

Он явился не один, а со своей любовницей Тамаркой. Тамарку он обрел на рынке. Она продавала там кур и куриные яйца.

Должна справедливо заметить: они смотрелись неплохо. Тамарка – примерно ровесница Семена – была одета в платье с глубоким декольте. Наружу выступали ее роскошные плечи и начало грудей. Волосы – золотые, забранные в пучок на затылке. На шею ниспадали завитушки, как у Анны Карениной. Если не придираться – красивая. Единственное, во рту было маловато передних зубов.

Они нравились друг другу. Оба были веселые, вполне трезвые. Майское солнце шпарило на полную силу. Сосны и березы просеивали солнечный свет, мы все были осыпаны солнцем, солнечные лужи лежали на земле.

В такие дни понимаешь, что человек рожден для счастья, а жизнь – прекрасна.

В первую половину дня работали в четыре руки: Тамарка сгребала листья в кучи, а Семен засовывал их в пластиковые мешки. Но после двух, после горячего обеда, дуэт распался. Тамарка энергично орудовала граблями, а Семен сидел на садовой скамейке, задумавшись глубоко, как лермонтовский утес. Меланхолично наблюдал.

– Сень, а Сень, – ласково взывала Тамарка.

– Ащ, – отзывался Семен и махал рукой. Типа отстань.

Семен филонил. Ему нравилось ничего не делать, лениться, капризничать. А Тамарке нравилось взывать к его совести. Она была влюблена, и все в нем было ей мило: и его лень, и имя «Сеня», и то, что они связаны общим делом. Их счастье было растворено в этом солнечном дне, и казалось, что оно будет длиною в жизнь.

– Сень, а Сень… – ворковала Тамарка.

– Ащ… – Семен отмахивался, как от мухи.

Я вынесла им бутылку.

– А вы? – спросила Тамарка.

– Я не хочу, – честно сказала я.

– Так не пойдет, без вас мы не будем.

У них был свой кодекс чести. Не просто надраться, а соединить души в общем порыве.

– Закончим работу, тогда… – вмешался Семен.

Все поддержали.

Работа была закончена ближе к вечеру.

Я хорошо заплатила, но пить с ними не стала. Тамарка и Семен забрали бутылку с собой. Впереди им светил романтический вечер. Они ушли, предвкушая все радости жизни в комплексе.

Солнце сдвинулось к горизонту. Похолодало. Мне стало грустно. Я позвонила своей любимой подруге Ларисе Васильевой. Она отозвалась басом. У Ларисы не было музыкального слуха, она звучала как пароходный гудок.

– Как дела? – спросила Лариса.

– Знаешь, у меня работали бомжи, у них роман.

– И что? – не поняла Лариса.

– Вот у них ни кола ни двора, только счастье. А у меня два дома, квартира в Москве, итальянская премия за книгу, и все равно я им завидую.

– Не завидуй, хрюша! – прогудела Лариса. – Они вечером напьются и набьют друг другу морды. И разбегутся. А ты останешься вместе со своими домами. Недвижимость – надежнее. Счастье уходит, а недвижимость остается.

– Да?

– Ну конечно, хрюша.

Я тяжело вздохнула. Хочется все: и счастье, и недвижимость, и бессмертие, и святую к музыке любовь.

Вечером я вышла на прогулку. Навстречу шел Семен, расстроенный и пьяный. На щеке красовалась ссадина, как будто его лицо пробороздила кошачья лапа.

– Кто это тебя? – удивилась я. – Тамарка?

– Та… – Семен отмахнулся. – Все ей мало. Только и знает: деньги, деньги.

Он пошел дальше, разочарованный в женщинах и в любви.

Случай в сберкассе

Я отправилась в сберкассу, чтобы снять деньги, и взяла с собой своего ученика Дениса, молодого парня. Для подстраховки. Мало ли… Вокруг сберкассы вьются джентльмены удачи, рассчитывают на быстрый улов. Ограбить легче, чем заработать. Во всяком случае – быстрее.

Денис – молодой писатель, приехавший из Астрахани завоевывать Москву. Москва не давалась. Издательства не хотели печатать неизвестного и нераскрученного автора. А открывать новое имя – риск. Себе в убыток.

Мы вошли в закуток. От общего помещения он отделялся дверью.

В закутке стоял молодой мужик в шортах, лысый и весь округлый, как колобок. Крепкие руки, крепкий зад. Он стоял, склонившись к окошку, и беседовал с кассиршей. Потом ждал, пока она совершит операцию. Все это длилось бесконечно. Мне надоело. Захотелось как-то себя развлечь.

– Вы олигарх? – спросила я.

Он обернулся, посмотрел с удивлением. Не смог определить, из какого я сословия. Вроде пенсионерка, но не типичная: фирменная одежда, дорогие духи, наглая рожа, но не злобная, ни в коем случае.

– Я вас где-то видел, – засомневался Колобок.

– В телевизоре, – подсказала я.

– Вы артистка?

– Почти.

– А-а… Очень приятно, – обрадовался Колобок. – Нет. Я не олигарх, но у меня бизнес.

– Какой?

– Строительный. А что?

– Ничего. Просто вы похожи.

– На кого?

– На свой бизнес.

Колобок не понял, хорошо это или плохо – быть похожим на строительный бизнес.

– Мы еще благотворительностью занимаемся, – добавил Колобок.

– Интересно. А в чем она состоит?

– Мы решаем проблемы людей.

– Какие проблемы?

– В основном материальные.

Кассирша отвлекла бизнесмена от беседы.

Он достал пакет и вытащил из него пачку денег.

– Здесь два миллиона, – сообщил бизнесмен. Бросил деньги в ящичек, который тут же поплыл к кассирше.

Кассирша сунула деньги в специальный аппарат.

– Ой! – воскликнул Колобок. – Еще пятьсот тысяч.

– Давайте. – Кассирша выдвинула ящичек. Деньги уплыли.

Мы стояли и ждали. Довольно долго. Кассирша пересчитывала деньги, потом вносила данные в компьютер. Бизнесмен сунул руку в карман, вытащил еще пачку денег. Карман у него был какой-то бездонный.

– Ой! У меня тут еще пятьдесят тысяч! – виновато воскликнул Колобок.

– Нет. Все. Я уже оформила, – отрезала кассирша.

– А эти куда?

– Куда хотите.

Колобок растерянно смотрел на деньги.

– Возьмите себе, – подсказала я.

– Не могу. Они подотчетные.

Нависла пауза.

Я устала стоять, хотелось какого-то движения.

– Отдайте ему, – посоветовала я и указала на Дениса. – Вы ведь помогаете людям. Вот…

Колобок посмотрел на Дениса и протянул ему пачку – кстати, очень тонкую: десять купюр по пять тысяч.

Денис зарабатывал писанием мыльных сериалов. Работа – тяжелая, муторная, пустая. Деньги уходили быстрее, чем приходили. Он уже год не мог купить себе кухню и мыл посуду в ванной. Эти пятьдесят тысяч были как нельзя кстати.

– Бери, – приказала я.

– С какой стати? – удивился Денис.

– Это тебе компенсация за страдания, – обосновала я.

– Бери, пока дают, – сказал Колобок и сунул деньги в руку.

Далее он завершил свои дела с кассиршей, поставил необходимые подписи. Сухо попрощался и вышел.

Денис стоял как истукан. Из его кулака торчали деньги.

Я довольно быстро управилась. Кассирша показала мне мою пачку. Спросила:

– Будем пересчитывать?

– Не надо, – отказалась я. Я не могу долго стоять на одном месте.

– Ну как хотите…

Мы с Денисом вышли на улицу.

Колобок не успел отъехать. Рядом с ним сидел шофер – такой же молодой и лысый. Машина – «мерседес», вымытый до блеска. Красота.

Денис решительно отошел от меня и направился к «мерседесу».

Бизнесмен опустил стекло.

– Чего тебе? – грубовато спросил он.

– Я не возьму, – сказал Денис, протянул пачку в опущенное стекло.

– Почему?

– Я писатель, а не попрошайка.

– Бери, пока дают, писатель…

Денис засунул руку в окно, деньги упали бизнесмену на колени.

Денис вернулся ко мне, довольный собою.

– Дурак, – сказала я.

– У меня тоже гордость есть.

– Гордость есть, денег нет.

Мы уселись в такси, которое ждало нас возле сберкассы. За рулем сидел мой постоянный шофер, азербайджанец Таир.

– Поехали? – спросил Таир.

Денис уселся на заднее сиденье.

Неожиданно к нашему такси подошел Колобок. Открыл дверцу с моей стороны. Я смотрела удивленно: зачем я ему понадобилась?

– Брезгуете? – спросил Колобок. – Значит, вы интеллигенция, белая кость, а мы – барыги, купи-продай… А кто стелет на дороге асфальт, по которому вы ходите? Кто строит вам дома, в которых вы живете? А ваша культура – это бла-бла, кому она нужна? Вы – трутни, которые ничего не производят. А мы – рабочие пчелы. Кто построил МХАТ? Савва Морозов. Бизнесмен, между прочим.

Колобок швырнул деньги мне в колени, повернулся и ушел. Сел в свой «мерседес». Хлопнул дверью.

«Мерседес» тут же отъехал.

– Обидели человека, – посочувствовал Таир.

Я смотрела на деньги.

– Ну, и куда их теперь? – вслух подумала я.

– Куда хотите. Я не возьму, – сказал Денис.

– Дайте мне, – спокойно предложил Таир. – Я семье пошлю, в Гяндж.

– Гяндж – это что? – не поняла я.

– Город. Второй после Баку.

Я собрала деньги с колен и протянула Таиру. Про себя подумала: «Хитрый турок». Вслух ничего не сказала.

– Спасибо, – невинно произнес Таир. Настроение у него явно улучшилось.

Мы поехали домой.

Таир включил кассету с азербайджанской музыкой. Непривычно, но красиво. Витиеватый мусульманский узор.

Денис молчал за моей спиной. Размышлял. Савва Морозов действительно построил МХАТ – для красавицы актрисы Андреевой, а она ушла к гениальному писателю Горькому. Значит, власть таланта сильнее, чем власть денег. Савва застрелился, бедный. А может, его убили…

Я слушала музыку и не думала ни о чем. Я была рада, что жива-здорова, и все. Я всегда нахожу, чему радоваться. А страдать об упущенных возможностях – какой смысл? Все равно ничего не изменится.

Майами

Хороший парикмахер – редкость, как хороший повар и хороший писатель. Тем не менее мне порекомендовали некоего Яшу, и я приехала к нему в салон. Яша оказался молодым парнем, совсем молодым, лет двадцати, с длинными черными волосами, как у Киркорова. Он был легкий, смешливый, наивный. Жизнь улыбалась Яше, а он – ей.

Яша посадил меня в кресло, прицелился взглядом, определяя форму стрижки. Я попробовала выразить пожелание, но он не слушал. Яша был художник, а не обслуга.

Далее он принялся за работу. Это было красиво. Он играл моими волосами, отходил на два шага, смотрел, щурясь, потом приближался. Я видела, что имею дело с талантом, хоть и молодым. «Талант – как деньги, или он есть, или его нет». Не помню, кто сказал. И возраст в данном случае не имеет никакого значения. Сколько угодно старых идиотов и молодых умников.

Стрижка закончилась. Волосы лежали спокойно и естественно, как будто их не касалась рука мастера. Это высший пилотаж, когда не видно усилий.

Я поднялась, гордая своим новым обликом. Спросила:

– Сколько я вам должна?

– Нисколько, – ответил Яша. – Подарок.

– Тогда я тоже вам что-то должна подарить.

Яша не возражал. Слегка замялся.

– У вас проблемы? – догадалась я. – Какие?

– Я хочу петь. Я мечтаю попасть к продюсеру Беленькому, но, если я сам к нему припрусь, он меня не примет. Вы не могли бы ему позвонить?

– Я не знакома с Беленьким, но я могу позвонить, – согласилась я.

– Правда? – не поверил Яша.

– А что такого? Позвоню, представлюсь и попрошу, чтобы он вас принял. От меня не убудет.

Я легко откликаюсь на просьбы. Мне нетрудно просить, особенно за кого-то. За себя просить противно. Унизительно. А за других – почему бы и нет…

– Только у меня к вам условие: найдите мобильный телефон Беленького, потому что искать телефон – это большая заморочка. Уйдет весь день.

– Хорошо, хорошо…

Я протянула Яше визитку. Он взял ее двумя руками, как ценность.

Через несколько дней Яша позвонил и продиктовал мне телефон известного продюсера. Я решила не откладывать в долгий ящик и тут же набрала.

– Да… – тускло, с отвращением отозвался мужской голос. – Кто это?

– Писатель Виктория Токарева.

Я ждала реакцию. Реакции не последовало.

– Что вы хотите? – с прежним отвращением спросил Беленький.

– У меня есть молодой знакомый. Он очень хочет петь. Не могли бы вы с ним встретиться и уделить несколько минут? Для него это очень важно.

– Пусть приходит сегодня. В пять. Адрес: Ленинский, двадцать четыре, квартира двенадцать.

Беленький бросил трубку. Ему было некогда выслушивать благодарности.

Я набрала Яшу.

– Сегодня в пять. Записывай адрес.

– Ой… – отозвался Яша.

– Что? – не поняла я.

– Я боюсь.

– Чего ты боишься?

– Так… вдруг… Я всю жизнь мечтал и вдруг…

– Так и бывает. Все случается вдруг.

– Я даже не знаю, как вас благодарить.

– Скажи «спасибо».

– Спасибо.

– Молодец. Ты с родителями живешь? – поинтересовалась я.

– Нет. С девушкой. Но я с ней не сплю.

– Почему?

– Мне нравятся мальчики.

– А зачем она с тобой живет?

– Она меня любит.

– Странно, – удивилась я. – А зачем это ей?

– Зачем любовь?

– Но у любви должна быть перспектива.

– Вы ничего не понимаете. У любви должна быть любовь. А неразделенная любовь – тоже чувство. И очень духовное.

Я промолчала. Действительно я ничего не понимаю.

– А зачем она у тебя живет?

– Ей некуда деваться.

– Она из Молдавии?

– Вроде того, – ответил Яша.

Мы помолчали.

– Я боюсь, – сознался Яша дрогнувшим голосом.

– Удачи тебе…

Я первая положила трубку.

Вечером Яша позвонил. Его голос звучал низко и устало.

– Он велел принести кассету с песней, – сообщил Яша. – Это значит, я должен: заказать музыку, слова и записать в студии звукозаписи. Знаете, сколько мне придется стричь за такую сумму? Спина отвалится…

– А ты не заказывай, – посоветовала я. – Укради.

– Как? – изумился Яша.

– Возьми альбом Чайковского «Времена года», выбери оттуда красивую музыкальную фразу, а к ней прицепи остальное.

– Да вы что? – поразился Яша.

– Все так делают.

– Да вы что?

– Подумай: в гамме всего семь нот и из этих семи нот слеплено столько мелодий. Миллионы… Повторение неизбежно.

– С ума сойти… Я об этом никогда не думал.

– А слова сам сочини. В песне слова не имеют значения. Главное – попроще.

– А может, вы мне сочините? – спросил Яша.

– Запросто, – пообещала я. – «Белый кот ступал по снегу, белый кот. За углом сплошная нега, поворот».

– Кошка, что ли? – спросил Яша.

– Скорее всего, – ответила я.

– Прикольно…

Яша задумался.

– Ты ему понравился? – спросила я.

– Нет. Он сказал: «Ну вот, еще один Киркоров пришел».

– А он тебе?

– Он для меня старый. Ему лет сорок, наверное. Папашка.

– А как он выглядит?

– Не знаю, я его боялся. Я его и сейчас боюсь.

– Все не так страшно, – успокоила я. – Сделаешь кассету, придешь еще раз.

– Когда это будет…

– Всякое серьезное дело требует усилий. Ты обращал внимание, как моются кошки? Долго-долго, подробно и тщательно.

– Я подстригу вас, как Ракель из мексиканского сериала, – пообещал Яша.

Это была благодарность.

На кассету ушло полгода. Яша все-таки заказал композитора, и уже композитор украл главную музыкальную фразу за большие деньги. Он украл не у Чайковского, а у Мартынова, но получилось неплохо.

Я снова позвонила Беленькому.

– Я слушаю, – слабо отозвался продюсер.

– Здравствуйте. Это снова Токарева, вы меня, наверное, забыли…

Я ждала реакции, но ее не последовало.

– Чего надо? – сухо спросил Беленький.

– Того же самого. Вы не могли бы еще раз принять моего протеже?

– Не могу. Уезжаю в командировку.

– А когда вы вернетесь?

– Не знаю.

Я догадалась: продюсер уезжает в теплые края. Сейчас многие богатые люди прячутся от нашей русской зимы в Эмиратах или в Майами, например. Покупают дома и живут на две страны. Лето – в Подмосковье, зиму – в Майами. Сказка.

– Вы едете в Майами? – полюбопытствовала я.

– Почему в Майами?

– Там рай. Там море, солнце, шикарные виллы.

– Зачем в раю виллы?

– Свое жилище лучше, чем гостиница. Гостиница – что-то временное, проточное.

– Жизнь тоже временное и проточное.

В трубке стало тихо.

– Алло, – позвала я.

Продюсер не отозвался. Наверное, разошелся какой-то контакт.

На другой день по телевизору объявили, что продюсер Максим Беленький скончался в больнице на сорок седьмом году жизни.

На экране возник его портрет. На меня смотрел молодой человек. Молодой для смерти. А для жизни – зрелый и талантливый.

На снимке – взгляд в камеру. И мне казалось: куда бы я ни переместилась, он следит за мной.

Прощай, Максим. А может быть, до свидания. До встречи в Майами.

Яша позвонил на другой день.

– Он умер, – хмуро сообщил Яша, не поздоровавшись.

– Я знаю.

– Что мне теперь делать?

– Искать другого продюсера, – посоветовала я.

– А я решил никого не искать, – объявил Яша.

– Ну и правильно, – согласилась я. – Профессия у тебя есть. Ты всегда сможешь себя прокормить.

– Вы меня не поняли. Я буду петь, независимо от продюсера. Я хочу петь и буду петь, как птица. У птицы же нет продюсера. Я буду петь что хочу и где хочу.

– В подземном переходе? – спросила я.

– В том числе. Я буду петь в детских домах, в военных частях, у себя на работе. Хотите, я вам спою?

И Яша запел. Это была знакомая «Голубка», но пел он по-испански, как настоящий испанец. Яша легко брал верха, точно попадал в каждую ноту, интересно ломал ритм, и слушать его было очень приятно. Он вполне мог бы существовать в шоу-бизнесе, если в него вложить деньги. Но кто будет вкладывать?

– Я не хочу зависеть и унижаться, – сказал Яша посреди песни. – То им не нравится, то они умирают. А мне нравится, и мне двадцать лет. И пока я живу, я пою…

Достойная позиция художника, подумала я.

Яша снова запел, ему хотелось закончить песню.

Ко всему привыкаешь

У моей дочки появился мальчик. Алеша. Ей шестнадцать лет, ему девятнадцать.

Очень милый мальчик, но язвенник. У него юношеская язва желудка. Весной и осенью – обострение.

Алешина мама поместила сына в раковый корпус. Она решила, что там лучшие специалисты и язва для них – пустяковое дело.

Бедный Алеша маялся в муниципальной больнице. Иногда ему удавалось сбежать, и он являлся в мой дом с подарком: пакет кукурузных хлопьев, купленный в больничном буфете.

Я подозрительно косилась на этот пакет и, улучив момент, брала его двумя пальцами, как мышь за хвост, и выкидывала в мусоропровод. Мне казалось, что пакет пропитан человеческими страданиями и, не исключено, опасными вирусами.

Алеша проводил вечер с моей дочерью, потом возвращался в свою больницу. Ночевать он был обязан в палате. За нарушение дисциплины могли выгнать. А язва хоть и не рак, но тоже не подарок.

Позже открыли возбудитель язвы, зловредный микроб хеликобактер. И сейчас язву преспокойно лечат антибиотиками. А тогда бедный мальчик ходил с зеленым лицом, держась за живот. Видимо, хеликобактер гулял там как хотел, женился и размножался, и всей семьей грыз стенки желудка.

Больница все-таки помогала. Было сделано все, что возможно, и исцеление должно наступить, как награда за страдание.

В соседних палатах каждую ночь кто-то умирал. А если не каждую, то через одну.

Усопшего следовало уложить на каталку и препроводить в морг. Людей не хватало. Это миссия возлагалась на дежурную медсестру. Чаще всего это была Светочка – хрупкая девушка, дежурившая через день.

Светочка выбирала среди больных мужика покрепче и брала его в напарники. Ей не отказывали, хотя миссия не из приятных.

В эту неделю крепких мужиков не имелось в наличии. Только лежачие и девятнадцатилетний Алеша.

На рассвете умер шофер Афонин, не старый еще и веселый. Ему бы жить, но рак не выбирает.

Светочка подошла к Алеше, осторожно разбудила его и попросила:

– Помоги мне, пожалуйста. Трупаки – они такие тяжелые, тяжелее чем живые.

– А что надо делать? – испугался Алеша. Он боялся мертвых.

Вроде бы чем он опасен, мертвый? И все равно. От них исходит что-то внечеловеческое, дыхание преисподней. Что-то противоестественное, отчего хочется держаться подальше, не иметь к этому никакого отношения.

– А что надо делать? – еще раз спросил Алеша.

– Я покажу, – пообещала Светочка.

Алеше хотелось сказать: «Не пойду». Но это не по-мужски. А он – мужчина, хоть и начинающий.

Алеша и Светочка вошли в пустую палату. Афонин лежал накрытый простыней. Рядом стояла высокая узкая каталка.

– Бери за ноги, – руководила Света, а сама обхватила усопшего с другой стороны, в районе плеч. – Давай перекинем на каталку. На счет: раз, два, три… Понял?

Алеша, конечно, понял, но его мутило от страха и от чувства, которое похоже на отторжение. Так отторгается от человека пересаженный орган. Все внутри кричит: «Не хочу, не надо…»

– Раз, два… – скомандовала Светочка.

На «три» Алеша напрягся и, ухватившись за ноги, перекинул Афонина на каталку. Получилось.

Он хотел вернуться в палату, вымыть руки и лечь спать. Но нет. Каталку надо было везти вдвоем, по человеку с каждой стороны, иначе каталка будет вилять.

Алеша встал возле головы. Светочка у ног, потому что везти надо было вперед ногами. Так положено. Почему? Какая-то причина существует.

«Путь не легок и не скор», – как поется в песне. Сначала грузовой лифт, потом подземный переход – это все ничего. Но посреди подземного перехода – «озеро Байкал», откуда-то подтекало, скорее всего грунтовые воды. Нужно было разобрать основание, зацементировать заново, проложить дренажные трубы для отвода воды. Но все это делается летом, а сейчас было начало весны, и вода стояла буквально по колено.

Идти вброд – значило промочить ноги. Можно, конечно, раздеться, как на берегу, но холодно и стыдно.

Чем более высокоразвита особь, тем скорее она приспосабливается к окружающей среде.

Медсестры приспособились.

Перед «озером» метров за десять они разгоняли каталку, бежали за ней вприпрыжку, а потом вскакивали на каталку и пересекали воду на скорости.

«Озеро» было глубокое, но не длинное – метров семь. По времени семь секунд. Можно вытерпеть. Неприятно, конечно, лежать на покойнике. Кощунственно как-то. Но какая ему разница? Даже, может быть, отрадно почувствовать живое тепло. Не так одиноко лежать на узкой каталке.

Светочка привыкла и спокойно пережидала семь секунд. Алеша лежал поперек каталки, чувствовал под своим животом твердое и холодное. Каким образом живое и теплое превращается в свою противоположность? Ему хотелось немедленно соскочить, хоть в воду, хоть в огонь – куда угодно, но прочь, наверх, в утреннюю серость, под купол неба. Соскочить и бежать, бежать… Но это невозможно, надо терпеть, и кажется, что ты сам катишься в морг и тебе навесят бирку на палец.

Вернувшись к себе на этаж, Алеша пошел в душ и стоял там час, подставив лицо под струи.

Вода – не просто вода, а жидкий минерал, таинственная субстанция, которая несет информацию. Хотелось омыться чем-то вечным, прозрачным и прекрасным.

Алеша вышел из душа. Вернулся на свое место. Спать не мог. Все время представлял себя на месте Афонина. А ведь когда-нибудь так и будет. А как еще? Алеша пошел на пост. Там стоял телефон (тогда не было мобильников). Стал трезвонить в мой дом и звонил до тех пор, пока не перебудил всех. Ему необходимо было услышать голос моей дочери, голос жизни и любви. Ему необходимо было за него ухватиться, заземлиться и остаться, и не умереть никогда.

Следующий усопший был старик. Его переправа оказалась менее мучительна, поскольку Алеша знал все этапы: погрузка, лифт, подземный переход, озеро.

Наверное, так же чувствует себя парашютист, который прыгает во второй раз. Страшно, конечно, но не так, как в первый раз, когда стоишь в открытом самолете, смотришь вниз, а под тобой – бездна, и видно, что земля – круглая, и даже видно, что она вращается. И может встретить тебя и раздавить.

К концу своего пребывания Алеша успел проводить в морг четырех усопших.

Это сейчас медицина сильно продвинулась в лечении рака, а тогда…

Четвертый покойник был дрессировщик в цирке. Алеша видел его в детстве. Дрессировщик выходил на арену в красно-золотом, густо напудренный. Но это было пятнадцать лет назад. А сейчас Алеша преспокойно лежал поперек дрессировщика, чуть ли не в обнимку, и совершенно не думал, кто там под ним, какая разница. Света делает свою работу, он ей помогает, как если бы помог поднести тяжелый чемодан.

А завтра он выписывается и начинается прежняя жизнь, где его ждут: счастье, здоровье, успехи в работе – все то, чего желают в телеграммах.

С новым годом!

Тридцать первое декабря. Полдень. Я зачем-то вышла из дома, может быть, в магазин. Медленно возвращалась обратно. Почему медленно? Хотелось прогуляться. Надоело бегать, торопиться и не успевать. Я шла себе и шла.

Падал крупный снег. Он падал медленно, парил в воздухе, и было непонятно – как он летит: сверху вниз или снизу вверх. Красиво. Сказка Венского леса.

Я шла по тротуару, как положено, а мимо меня по проезжей части неслись машины. Торопились.

В ту пору не было «мерседесов» и «лексусов» – западных красавцев. В основном – отечественные машины: «Волги», «победы», «москвичи» и «запорожцы». Сейчас они выглядят как бомжи, а тогда – ничего, вполне шикарно.

Все жили примерно одинаково, и это примиряло с жизнью.

Мимо меня протарахтел «запорожец». На его крыше был установлен багажник, а на багажнике – детская кроватка, прикрученная шнуром. Ничего интересного: едет «запорожец» с детской кроваткой. Ну и что? А вот что.

От кроватки с легким щелчком отделилось колесо, сделало в воздухе дугу и упало к моим ногам. Могло дать и по голове.

Я остановилась и тупо уставилась на маленькое колесико, лежащее на земле. Оно было новенькое, пластмассовое, голубое. Почему-то жалко стало выбросить, я положила его в карман шубы.

Вернулась домой, к домашним хлопотам, к подготовке новогоднего стола.

Что такое новогодний стол времен застоя? Обязательно холодец с хреном, салат оливье. Дешевая совковая еда. Но я и сейчас не знаю ничего вкуснее. Знаю, конечно. Сейчас популярны морепродукты, красная рыба и красная икра, но без холодца, без оливье – нет праздника.

Открылась дверь, вошел мой сосед Рома. Точнее сказать, дверь и не закрывалась. Мы жили в кооперативном доме на седьмом этаже. Именно на седьмом собрался молодняк, молодые семьи. Мы ходили друг к другу в гости и не в гости, а так, что-нибудь сказать, показать, спросить, перекусить. Одна большая коммуна. А на праздники все выходили на длинную просторную лестничную площадку и «зажигали» под музыку, которая рвалась из раскрытых дверей. Тогда не было слова «зажигали». Кажется, «отрывались». Но независимо от слова все были молодые, веселые, беспечные. Жизнь манила и звала. Седьмой этаж – седьмое небо.

Перед самым Новым годом появился Рома. Это был художник-график, сосед напротив, маленького роста, на голове четырнадцать волосинок, и все можно было пересчитать. В данную минуту все четырнадцать волосин встали дыбом. Рома был подавлен, уничтожен, глубоко несчастен.

Мы дружили. Я ценила его за острый ум – остроумие, но сейчас ему было не до шуток.

Я спросила:

– Что случилось?

– Приехала теща. Собирается Милку увозить, – поведал Рома.

Милка – жена, юная красавица. Рома срубил ее в моем доме. Однажды Милка зашла ко мне, а холостой Рома в этот момент заглянул. Они совпали. И вот вам результат: Милка – жена Ромы. У них родился ребенок невиданного очарования.

Милкина мама, теща Ромы, меня ненавидела. Она считала, что ее красавица-дочь стоила больше. Они продешевили. А виновата я, поскольку знакомство состоялось в моем доме.

Возможно, Милка стоила более красивого и молодого. Но где он, молодой и красивый? Нету. А Рома – вот он, умный, с квартирой, преданный, надежный.

– Что говорит? – спросила я, имея в виду тещу.

– Говорит, что я ни на что не способен.

– Но ведь ребенка сделал, – возразила я.

– Это может каждый… Говорит, мне ничего нельзя поручить. Что я как дырявый мешок.

– В каком смысле?

– Темный и бесполезный. И знаешь, я тоже так считаю. Я действительно ни на что не способен и никуда не гожусь. Пусть забирает Милку. Я порчу ей жизнь. А я ее люблю и хочу, чтобы она была счастлива.

– А что случилось? Что конкретно?

– Да понимаешь, я купил кроватку, привез, а она без колеса. Брак подсунули. Я подложил вместо колеса книгу, кроватка стоит ровно, но ее нельзя двигать. Смысл в том, чтобы укачивать. А как укачивать без колеса?

– Когда ты ее привез?

– Сегодня.

– Во сколько?

– Какая тебе разница: когда, во сколько… Главное, что в доме скандал. Милка обычно меня защищала, а сейчас встала на сторону матери. Представляешь, они уйдут и заберут ребенка. И что я без них? Зачем мне нужна эта жизнь, без Милки и без Ванечки? Я повешусь…

Роман сел на табуретку и провалился в глубокое отчаяние. Возможно, он уже вешался в своем воображении. Намыливал веревку и налаживал петлю.

– Подожди… – предупредила я.

Вышла в прихожую. Запустила руку в карман шубы, вытащила колесико – новенькое, голубенькое. Вернулась в кухню и протянула колесико Роме. Рома взял его в руки, долго смотрел, потом поднял на меня глаза и спросил:

– А как оно у тебя оказалось?

– Упало под ноги, – объяснила я.

– Откуда? С неба?

– Почему с неба? Отскочило от кроватки. Ты ее вез на «запорожце», а колесо отскочило.

– А ты при чем?

– А я мимо шла.

– Ничего не понимаю…

– Я шла по улице. Ты проезжал мимо меня. И колесо упало мне под ноги.

– Сказка… – оторопело молвил Рома.

Действительно сказка. Колесо могло упасть за моей спиной, и я бы его не заметила. Могло упасть через сто метров, и я бы до него не дошла. Надо же было чтобы «запорожец» и я совпали. Чтобы колесо упало именно под мои ноги и вернулось к хозяину в критическую минуту.

– Так не бывает, – произнес Рома.

– Значит, бывает. Под Новый год и в ночь перед Рождеством…

У Ромы изменилось лицо, я уже поняла, что он мысленно откинул петлю и соскочил с табуретки. Рома помчался домой, зажав в кулаке колесо, забыв захлопнуть мою дверь.

Его квартира находилась напротив моей, и я услышала радостные возгласы.

Они приделают к кроватке колесо. Посадят в нее сыночка. Милка и мальчик останутся в доме, семья воссоединится, жизнь восстановится. Теща затаится, но притихнет. Наденет фартук и станет крошить оливье, поскольку Новый год – семейный праздник.

Я и Алексей

Однажды утром ко мне в дом стремительно вломилась подружка Нинка.

Она была вся всклокоченная, тревожная, с вытаращенными глазами.

Я только что проснулась, плохо соображала, медленно двигалась. Мы не договаривались о встрече. Она свалилась как снег на голову.

– Ты должна мне помочь! – велела Нинка. – Сейчас я позвоню одному типу и передам тебе трубку.

– Какому типу?

– Алексей Мамонов. Слышала?

– Естественно.

Мамонов был молодой писатель, который ворвался в драматургию семидесятых годов как ураган и раскидал всех имеющихся драматургов в разные стороны. Он приехал откуда-то с Урала, жил в гостинице и пил не просыхая. Его пьесы шли в столичных театрах.

Я несколько раз встречала его в Доме литераторов. У него был такой вид, будто он спал на мельнице на мешках с мукой. Весь мятый, чем-то обсыпанный. Однако даже сквозь такую запущенную внешнюю форму проступала его дикая красота, злость и энергия.

Мы не были знакомы. Да я и не хотела знакомиться, – слишком разное детство, разные привычки. Для меня он был как бешеный волк, который нечаянно забежал в Дом литераторов.

– Я сегодня ночевала с ним в гостинице, – сообщила Нинка.

– Зачем? – удивилась я.

Вопрос был лишний. Нинка – абсолютная чеховская попрыгунья. Обожала знаменитостей. Вот за этим и ночевала. Плюс к тому Нинка – золотоискатель, ищет счастье – золотой слиток.

Золотоискатели – все женщины, даже замужние.

– И как? – спросила я.

– Не поняла. То ли он меня любит, то ли переспал спьяну, по привычке. Я хочу это выяснить.

– Как?

– Я сейчас его наберу и дам тебе трубку. Ты с ним начни кокетничать. Если он поведется, значит, он просто бабник, просто я попала в поток. А если он меня полюбил, он не станет с тобой разговаривать. В общем, ты почувствуешь.

– Мне это не нравится, – отказалась я.

– Почему?

– Потому что ты предлагаешь мне роль подсадной утки. Это подло.

– Ты мне подруга или нет?

– Ну, подруга, – согласилась я.

– А он тебе кто?

– Никто.

– Ну вот…

Нинка взяла телефон и набрала номер. И тут же сунула мне трубку. И устремила на меня страждущий взор. Ждала и волновалась.

Мне ничего не оставалось, как взять трубку и поднести к своему уху.

– Алло… – услышала я низкий голос. Голос был умный, глубокий, изумительный. Как будто он ждал звонка.

– Позовите Колю, – сказала я первое, что пришло на ум.

– Какого Колю? Здесь такого нет, – доброжелательно ответил Мамонов.

– Но он дал мне этот телефон.

– Обманул.

– Ну вот. Я так и знала. Меня все обманывают.

– Почему?

– Не знаю. Обманывают, и все.

– А вы чем занимаетесь вообще?

– Археолог. Землю раскапываю. Культурные слои.

– А как вас зовут?

– Как всех. Маша.

– А что вы сейчас делаете?

– Коле звоню. А вы что делаете?

– Я вообще-то писатель, Алексей Мамонов. Слышали?

– Естественно.

– У вас замечательный голос, Маша.

– У вас тоже.

– Приезжайте ко мне. Я в центре. В гостинице «Москва».

– Зачем?

– Просто так. Знаете, я вчера много грешил и сегодня на меня опустилось возмездие. Мне очень тяжело.

– А зачем вы грешили?

– Я прячусь. Мне надо спрятаться от одиночества.

– Одиночество – плата за талант, – сказала я.

– Вы так считаете? – удивился Алексей.

– Конечно. Невозможно быть избранным и благополучным.

Я незаметно для себя выбилась из образа археолога. Хотя археологи бывают разные.

Нинка, почуяв неладное, дернулась к трубке, но я остановила ее взглядом.

– А вы смотрели мои пьесы?

– Ну конечно.

– И как?

– Поводы для творчества разные. Бывает исповедь, бывает месть, покаяние, сведение счетов. А вы – жалуетесь.

– На что?

– На безлюбье. Вас гонит поиск сочувствия. И чем вам хуже, тем пронзительнее крик.

– Приезжайте ко мне, я вас умоляю…

– Я бы приехала, но я боюсь вас разочаровать. Я некрасивая.

– Не может быть. Вы не можете быть некрасивая. Вы – прекрасны. Приезжайте, прошу вас, или я к вам приеду. Скажите только куда?

– Все это не имеет смысла, – сказала я.

– Почему?

– «Ты царь. Живи один».

– Я все равно тебя найду…

Тут Нинка вырвала у меня трубку и взвыла:

– А-а-а… Так вот ты какой!

Мне стало тошно и стыдно. Я выскочила из комнаты в ванную. Пустила воду. Я не хотела слушать: что Нинка говорит Алексею и что он ей отвечает.

Мне было стыдно. И не только. У меня его отняли, как отнимают стакан воды у человека, мучимого жаждой.

Мне хотелось говорить с ним дальше, и встретиться, и снова говорить, весь день и всю ночь, и утешать его, и отобрать у одиночества. И отпарить утюгом его костюм. Но… все пути отрезаны. Какие откровения могут быть с подсадной уткой.

Прошел месяц.

Я не переставала думать об Алексее. Зачем? Почему? В сущности, в нем не было ничего хорошего, кроме таланта. Бабник, пьяница. Трахнул бедную Нинку и тут же начал кадрить меня, совершенно незнакомую, случайно позвонившую.

Если бы я согласилась приехать, он, безусловно, стал бы ко мне приставать, и не исключено, что я попала бы в поток его случайных связей. Ужас. И тем не менее я продолжала о нем думать. Что-то меня тянуло. Может быть, я хотела объясниться. Сказать, что я не подсадная утка, а глубоко порядочная особь, тонко чувствующая оттенки его талантливой мятежной души.

Что-то говорило мне, что Алексей – парус одинокий в тумане моря голубом, и хотелось стоять на берегу и махать белым платком, чтобы парус не сбился с пути, не утонул.

В один из дней я отправилась в Дом литераторов. Там была интересная культурная программа плюс дешевые и качественные обеды.

Я вошла в ресторан и заказала цыпленка табака под чесночным соусом. Сидела и ждала, оглядывая зал. И вдруг увидела Его. Я узнала его по спине и по затылку. За его столом сидели писатели-деревенщики, плохо одетые и не очень хорошо мытые. Простые, много пьющие мужики, страдающие о судьбах русской деревни. Вся компания о чем-то напряженно спорила и довольно быстро напивалась. Это было понятно по их размашистым жестам. Алексей поворачивал голову, и тогда мне был виден его профиль – агрессивный, мальчишеский.

Ко мне подошла Верка – жена литературного начальника. У нее в ушах, как чешские люстры, висели бриллиантовые серьги. Она подошла ко мне с единственной целью: показать свое богатство.

Такие украшения отвлекают от лица. Я смотрела на то, как качаются Веркины подвески. Она что-то спросила для приличия, я ответила. Она мне мешала, поскольку загораживала Алексея, и я ждала – когда она отойдет. А Верка ждала, когда я прокомментирую ее серьги в ушах.

– Ух ты… – произнесла я.

Этого было достаточно, Верка отошла.

За столом Алексея тем временем произошли большие перемены. Все четверо вскочили на ноги и стали драться. Им было удобнее драться стоя. Трое деревенщиков стучали кулаками по Алексею, норовили попасть ему в лицо и попадали. А Алексей уворачивался и тоже посылал кулаки ловко в цель. Кто-то в зале кричал: «Милицию!», «Безобразие!».

Я не думая подскочила к Алексею и крепко обхватила его двумя руками. Он вырывался. Я ему мешала. Он не видел меня, поскольку я стояла у него за спиной.

– Успокойся, – сказала я ему в затылок. – Кулаками ничего не докажешь. Зло порождает зло. Тебя просто отметелят, и все.

Он вдруг замер.

– Я тебя узнал. Это ты, – проговорил Алексей, не оборачиваясь.

– Да. Это я.

– Я тебя ждал. Я прошу тебя: не исчезай. Мне спокойно, когда ты у меня за спиной.

Алексей резко обернулся. Мы смотрели друг на друга глаза в глаза.

– А ты красивая, – поразился он. – Ты это знаешь?

– Еще бы, – ответила я.

– А зачем ты мне наврала?

– По сценарию…

– Сценарий будет новый…

В зал вбежали два милиционера. Один был в возрасте и жопастый, второй – молодой и стройный. Деревенщики быстро вернулись за стол, демонстрируя свою непричастность. Милиционеры ухватили Алексея за руки и повели из зала.

– Не исчезай! – крикнул Алексей.

Я стояла в растерянности, а потом помчалась следом.

Я достала номерок, и гардеробщик долго разыскивал мое пальто.

Пока я одевалась, пока выскакивала на улицу, Алексея уже затолкали в ментовскую машину, и я увидела, как она тронулась.

Я остановила такси и поехала следом. Ехать пришлось недолго. Отделение милиции находилось за углом. Я стала рассчитываться. Удобных денег не было, шофер долго ковырялся, отыскивая сдачу. Я не стала ждать, выскочила из машины. Алексея нигде не было видно, его уже увели.

В помещении ментовки тоже было пусто. За окошечком сидел белобрысый лейтенант.

– А куда вы дели писателя? – спросила я.

– Мы никого никуда не деваем. Что вы хотите?

– Я свидетель. Алексей не виноват. Он очень талантливый. Таких людей надо беречь. Вы просто не знаете…

– Знаем, и очень хорошо. Его за эту неделю третий раз приводят. И каждый раз он не виноват.

– Он просто не терпит лжи и фальши, – сказала я. – Он протестует. Чистая натура.

– А вы ему кто? Адвокат?

– Я ему всё. Кто у вас главный?

– Степанов.

– Пустите меня к Степанову.

– Он на выезде. Ждите.

Я села и стала ждать.

На каком выезде Степанов? Может быть, у своей любовницы. Сколько мне ждать?

Сколько надо, столько и буду.

Я села на жесткое деревянное кресло и погрузилась в ожидание как в анабиоз. Мало того что он пьяница и бабник, он еще и дебошир. Как будто нет порядочных парней. Но порядочные – как правило, серые и безликие, это так скучно.

Вокруг меня – стены, выкрашенные дешевой зеленой краской, ничтожная мебель… Убогая атмосфера казенщины. Хотелось отсюда вырваться, но я сидела. Ждала.

Чего, спрашивается?

500 евро

Я вышла замуж за москвича и переехала из Ленинграда в Москву. Мне было двадцать два года.

Первое время мы с мужем жили у его родителей в коммуналке. Родители – комсомольцы тридцатых годов, идейные, бескорыстные, а значит, бедные. Грубая прямая бедность глядела изо всех углов. Революция ничего им не дала. Само собой разумелось, что они должны революции, а революция им не должна ничего. И даже говорить о материальных благах считалось неприличным.

Тем не менее нам с мужем надо было как-то строить свою жизнь, покупать кооперативную квартиру, рожать детей – все как положено.

Это были времена застоя. Все делалось по блату. Моя знакомая научила меня доставать хорошие продукты. Надо было спуститься в подвал магазина, подойти к рубщику мяса, заплатить ему деньги в обход кассы, и он отрубал кусок мяса невиданной красоты: свежий, розовый, с маленькой круглой сахарной косточкой, как на натюрмортах голландцев. Бери и рисуй.

А наверху в мясном отделе стояла очередь, и им оставались заветренные кости.

Я принесла мясо домой. Свекровь спросила:

– Где ты его взяла?

– В соседнем магазине. В подвале. Хотите я вас научу?

– Не надо, – строго отказала свекровь. – Я не за тем создавала свою страну, чтобы разворовывать ее по подвалам.

– Другие разворуют.

– Пусть. А я встану в очередь, как положено.

– И вам достанутся кости.

– Пусть.

Она не хотела предавать свои идеалы. Для нее двойной стандарт был невыносим.

Тогда я думала, что она просто зашоренная дура, идеалистка. А сейчас я понимаю: ее жизнь, вернее их жизнь, была чище, чем моя и таких как я. Они (комсомольцы тридцатых годов) ели плохое мясо, но спали на чистых простынях, выражаясь фигурально. Их дурили, а они верили.

Мне удалось вступить в кооператив художников. Помог председатель кооператива Медведкин. Ему понравились мои двадцать два года, и он закрыл глаза на то, что мы не художники. Я – учительница музыки. Муж Дима – инженер в конструкторском бюро.

Я помню, что у этого Медведкина в семье произошло несчастье: единственная дочь попала под грузовик, погибла. Он и его жена решили поменять место жительства, потому что в старой квартире им все напоминало о дочери. Медведкин стал председателем кооператива, хотя он тоже не был художником. А может, и был.

Короче, мы въехали в прекрасный кирпичный дом, семнадцать минут от Кремля на автобусе. Центр.

Мой муж вытащил на жеребьевке седьмой этаж. На этаже собралась сплошная молодежь. Все ходили друг к другу в гости, двери не закрывались.

Что такое молодость? Бездна энергии, легкое тело. Мы поглощали жизнь горстями, и казалось, что за поворотом нас ждет новое, неизведанное счастье. Любовь, например, или слава, или мешок с деньгами. Или то, и другое, и третье одновременно.

Моей соседкой справа была незамужняя тридцатисемилетняя Людка. Людка работала редактором художественного журнала, имела к художникам опосредованное отношение. Она казалась мне безнадежно старой, но все-таки привлекательной. У нее были большие серо-зеленые очи с коричневым сектором в правом глазу. Такое я видела только у кошек: коричневая вставка на светлом фоне райка. Считается, что такое вкрапление – примета счастливого человека. Бог метит. Но в случае с Людкой что-то перепуталось. Она постоянно притягивала к себе несчастья. Если ангина, то обязательно с осложнениями. Если пропадал свет – значит, короткое замыкание в Людкиной проводке. Она постоянно теряла деньги, забывала рукописи в метро, ее обманывали и обсчитывали. И несправедливо придирались на работе.

Людка ныла, и было из-за чего. Я ей сочувствовала, но предпочитала держаться подальше. Боялась заразиться ее невезучестью.

Соседка слева – Ланочка. Полное имя – Светлана. Ланочка была замужем за художником Мишей Королевым.

Миша – красавец. Людка впервые увидела его на собрании пайщиков кооператива. Миша пришел один. Он тогда еще не был женат на Ланочке. Людку опалила надежда: вот он, ее счастье. И живет тут же, не надо даже лифт вызывать. Пять шагов от двери до двери. Но… Когда дом был построен, Миша въехал в свою квартиру с Ланочкой.

Людка мысленно сравнила себя с соперницей. Да что там сравнивать… Людка – секси, а Ланочка – ворона, носатая и черная. Где были его глаза?

Однако выбор сделан. Миша не испытывал никаких сомнений, поскольку он не знал о Людкиных притязаниях. А Ланочку он любил всей душой и всем телом. Ему она была красива. Почти совершенна.

Ланочка была другая, чем я.

Ланочка росла в дружной семье, ее обожали родители, потом обожал Миша. Она всегда существовала в любви, поэтому ее становление и развитие было гармоничным. Любовь и достаток – вот что формирует счастливого человека. А ненависть и нищета формируют уголовника. Когда приходится выживать, психика деформируется, вырастают когти и клыки.

Ланочка оставалась нежной женщиной. Сначала о ней заботился высокопоставленный отец, потом обеспеченный муж. От нее требовалось одно: любить. А это самое простое. Люби себе своего мужа. Своего, не чужого. За него не надо биться. Он – рядом, стоит только руку протянуть.

Я тоже любила мужа, но мне плюс к тому приходилось работать, зарабатывать.

В те времена я работала в музыкальной школе. У меня было по десять учеников в день, и я так уставала, что выла в прямом смысле слова. Бежала с работы домой и выла. На меня оглядывались.

Прибегая домой, произносила одно слово: «Жрать». Муж садился на стул, как зритель в партере, и смотрел, как я поглощаю еду. Вдохновенно, жадно и страстно. Это был театр.

Я не любила свою работу, поэтому моя жизнь была безрадостной и даже мучительной, несмотря на молодость, здоровье и внешнюю привлекательность. Когда ты восемь часов в день (рабочее время) отдаешь черту, какое может быть счастье?

Настоящая жизнь началась после первой публикации первого рассказа. Рассказ вышел с предисловием Константина Симонова. Симонов испытал прижизненную славу, поскольку был идеолог войны и певец любви плюс красив и элегантен. В то время редко кто из писателей хорошо одевался. Только Нагибин и Симонов. Получить его предисловие – особая честь.

Я помню, он позвонил мне домой в девять утра. Я еще спала и схватила трубку, не проснувшись окончательно.

– Это Симонов, – сказали в трубке. – Я прочитал ваш рассказ. Он написан зрело и мастерски. Вы не начинающий писатель. Вы просто писатель.

Тут я проснулась – раз и навсегда. Я проснулась для новой жизни.

Симонов давно положил трубку, а я все держала ее возле уха, смотрела в никуда остановившимися глазами.

Вот так приходит судьба: пятнадцать слов по телефону, и твой корабль поднимает паруса и выходит в большие воды.

Итак, вышел рассказ с предисловием Симонова, с моим молодым портретом. Я получила мешок писем. Мне писали солдаты и уголовники из тюрем. Те и другие делали предложение руки и сердца.

Мне предложили написать сценарий для фильма и выпустить книгу. Начинающие кладут на это жизнь, а я получила ВСЕ и СРАЗУ.

Моя соседка напротив по имени Надя говорила своему мужу-журналисту:

– Сядь и напиши рассказ. Даже эта лошадь Вика и то написала, а ты же умнее ее в сто раз.

Журналист действительно был умнее в сто раз, но ум и талант размещаются на разных территориях мозга.

Я не считаю себя глупой, но интеллект – не самая сильная моя сторона. Моя сила – интуиция. Я вижу человека внутренним зрением от макушки до пяток и на три метра в глубину.

Лошадью я не была. Лошадью как раз была моя соседка Надька, но не об этом речь. В те времена никто не мог заподозрить во мне талант. Моя мама спрашивала: «Кто за тебя написал? Михалков?»

Режиссер Ростоцкий мне сказал: «Я думал, что ты ходишь с папиросой на длинном мундштуке и в перекрученных чулках. А ты – обычная баба с сиськами».

Он был неправ. Во-первых, я без сисек, максимум второй размер, а во-вторых – я не обычная баба. Я могу притвориться обычной. Но я – другая. Моя планета: письменный стол, чистый лист бумаги и сосредоточенность. Мне интересна по-настоящему только эта жизнь – между небом и землей. А все остальное – это сопутствующие товары.

Я начала жить в свои двадцать шесть лет, когда опубликовали мой первый рассказ. Все, что было до этого, включая любовь, – не имеет красок. И все, что было после, – тоже легкий мусор. Исключение – материнство.

Мы на седьмом этаже забеременели все и разом: я, Ланочка, Надька и еще две пары. Ходили с животами, а потом с колясками. У Ланочки родился мальчик, у меня девочка. Я до сих пор скучаю по своей маленькой дочке. По ее мордочке, запаху, первым словам. Сейчас она выросла, у нее свои дети, но я все равно вижу в ней ту, годовалую. Я до сих пор слышу, как она произносит: «Баба ся, ся, ся…» Это значит: «Баба шла, шла, шла, пирожок нашла».

Сейчас вспоминается только счастье материнства. А ведь есть еще и каждодневный труд, тяжесть одинаковости. Как лошадь в шахте по кругу. Довольно утомительно и скучно. Тогда почти не было домработниц. Домработницы появились последние двадцать лет в связи с развалом Союза. В шестидесятых годах все падало на одни руки. Это называлось «женская доля».

Однажды вечером заглянул Ланочкин муж, Миша Королев.

– Сходим в кино, – предложил он мне. – Меня Ланка отпустила.

Я тут же стала одеваться.

– А я? – спросил муж.

– А ты с ребенком посиди, – распорядилась я.

– Интересно… – обиделся муж.

– Но ведь ребенок не может остаться один.

И в самом деле.

Мы с Мишей отправились в соседний кинотеатр. Половина зала была из нашего дома.

Соседи округлили глаза. Все знали, что у Миши и Ланы грудной ребенок, и с какой это стати он приперся в кинозал с чужой женой. Совесть есть?

Да и я не лучше. Стою себе как ни в чем не бывало. Ищу свое место.

Мы с Мишей уселись в середине зала. Свет погас.

Я подозревала, что Миша начнет оказывать знаки мужского внимания, возьмет за руку, например. Ко мне приставали все и всегда, на всякий случай, вдруг повезет… Но Миша сидел себе спокойно и ни о чем таком не думал. Когда ему хотелось сделать комментарий, он чуть склонялся к моему уху, чтобы не мешать остальным. Миша вел себя незаинтересованно, будто он пришел с другом, а не с молодой женщиной, почти девушкой.

Кино окончилось. Все встали. Соседи по дому старались не смотреть в нашу сторону, брезгливо отворачивались, а некоторые, наоборот, пялились.

Мы пошли домой. Миша пребывал в прекрасном настроении. Легкий морозец бодрил. Миша взбежал на пологую горку и съехал на ногах. Я тоже взбежала и съехала. Мы были счастливы тем, что поменяли картинку перед глазами. Вместо кормления, пеленок, качания на руках – вольная пробежка по морозцу и луна над головой. И свобода, пусть даже временная и короткая.

Миша стал рассказывать, как он познакомился с Ланочкой. На автобусной остановке. А через месяц они поженились. Любовь вспыхнула сразу и, не угасая, горит ярким пламенем. Он иногда думает: какой был бы ужас, если бы он пришел на остановку в другое время. Опоздал.

Кто-то считает Ланочку похожей на ворону, а для него она похожа на царицу Клеопатру. И действительно похожа. И понятно, почему Клеопатра соблазнила двух царей: Цезаря и Антония. Было в ней нечто большее, чем красота.

Я с Ланочкой дружу и никогда не создам аварийной ситуации, да и Миша не мастер для ситуаций. Есть мужчины, которые постоянно шьют глазами по сторонам, ищут приключения на свою задницу. Они называются «бабники». Миша не бабник. Он однолюб. Людка дразнила его «одноюб», в смысле бегает за одной юбкой.

Однолюбы способны ценить то, что имеют. Им повезло. И с ними повезло.

Мой муж совмещал в себе бабника и семьянина. Самый распространенный тип. Эта категория мужчин называется: «заботливый, неверный муж».

Однолюбы, как правило, люди занятые, увлеченные делом. Жалко тратить время на суетное, преходящее.

Миша был из таких, но ему, как и мне, хотелось прерывать одинаковость жизни. Все-таки семья – это, как ни говори, болото, которое засасывает. И хотелось вытянуть себя за волосы, как Мюнхгаузен, и кинуть в праздник, даже такой незначительный, как кино.

Мы стали довольно часто бегать в кино. Соседи привыкли и уже не обращали внимания. Сплетничали потихоньку, но скоро перестали, поскольку ничего не менялось. Семьи оставались в прежнем составе. Дети стремительно росли. Через год они уже ходили, а через два начинали говорить.

Наш седьмой этаж жил весело. Мы постоянно собирались без видимых причин, пили и пели, радовались жизни. У Миши была любимая песенка, я запомнила первый куплет:

Капитан сказал матросам:

«Поднимайте паруса!»

Сам пошел к себе в каюту

Рвать на жопе волоса.

Я смеялась. Это было смешно и бессмысленно одновременно. Приходили соседи, Людка и Надя со своим умным Женей. Перемещались из квартиры в квартиру. Весь седьмой этаж включался в праздник. В двадцать шесть лет жизнь кажется бесконечной. Не будет ни старости, ни болезней. Всегда все будет так, как сейчас. Миша любил стащить с себя рубаху и играть бицепсами. Все невольно любовались его рельефным торсом. А Ланочка говорила:

– Это наследственное. У него дед был грузчик из Таганрога…

Мне удалось купить в немецком магазине пояс-корсет. Пояс утягивал бедра, застегивался на бесчисленное количество мелких крючков. Подобную сбрую наверняка надевала Вера Холодная в период немого кино. Было в этом корсете нечто неуловимо женственное, трогательное и интимное. И немножко вызывающее. Впору выскакивать на сцену и танцевать канкан.

Мне стало обидно, что никто не видит. Муж не считается. Нужен глаз художника.

Я забежала к Ланочке и тут же в дверях похвасталась:

– Посмотрите, что я купила… – И задрала юбку. И победно огляделась по сторонам.

В кресле сидел отец Ланочки, профессор Шумский, и ее мама – крупная пожилая женщина. Здесь же присутствовал Миша, которому ничего не оставалось делать, как посмотреть на мой прикид.

Все молчали.

Молчание бывает разное, а именно: нежное, скорбное, испуганное. Это молчание было ошеломленным. У профессора в глазах стоял вопрос: что сие означает? Пришла молодая девица, задрала юбку, показала практически голый зад.

Жена профессора не сомневалась, что демонстрация белья предназначалась Мише. Мишу открыто соблазняют на глазах у жены.

Ланочка не сомневалась ни во мне, ни в Мише, но она была смущена нарушением протокола. У старших своя мораль, и не следует смущать их в доме родной дочери. Что за расхристанность? Неужели меня никто и никогда не воспитывал?

Миша посмотрел взглядом художника. Ему понравился цвет, серо-голубой, фактура. Смутило количество мелких крючков, их надо расстегивать-застегивать – хлопотно и непрактично. Моя задница его не интересовала – необходимая составляющая в человеческом наборе. Ведь не бывает людей без задницы. Тем не менее я почувствовала общую неловкость и смылась восвояси.

На другой день Миша за мной не зашел и в кино не пригласил. И на третий день не зашел. Что бы это значило? Вместо того чтобы гадать, я решила выяснить.

Зашла к Ланочке. Смеркалось. За окном горел фонарь. Вокруг фонаря мельтешили снежинки. Миша сидел в кресле, виновато втянув голову в плечи. Ланочка с решительным видом толкла пюре.

– Ну чего? В кино не пойдем? – догадалась я.

– Разлучают… – шутливо отозвался Миша.

– Никаких кино, – отрезала Лана.

– Почему? – поинтересовалась я.

– Потому что в моей семье не должно быть никакой двусмысленности, – отчеканила Лана. – Особенно в глазах моих родителей. Когда приходят папа и мама, все должно бе-зу-ко-риз-нен-но.

Буква «з» у нее не получалась, язык проскакивал между зубов.

Я повернулась и ушла.

Меня заподозрили в двойной игре. Получалось, что я подрываю основу их семьи, а я была чиста, как родниковая вода. Непорочна, как в первый день творения. Возможно, я была излишне непосредственна, как собака, которая мочится при людях. Ну и что? Разве Лана меня не чувствовала? Значит, не чувствовала. Тогда ничего не надо. И дружбы не надо.

Я расстроилась и закрыла дверь в свою душу, и щелкнула защелкой.

Говоря откровенно, я не испытывала к Мише никакой тяги. Он был хороший мальчик, а мне нравились плохие мальчики.

Короче, я обиделась на Лану. Я к ней всем сердцем, а она – «бе-зу-ко-риз-нен-но».

Но и Лана любила меня всем сердцем и не могла быть со мной в долгом конфликте.

Через несколько дней она позвонила в мою дверь. Я открыла. Она стояла молча. Все было понятно. Она пришла каяться и мириться.

Я жаждала примирения, но мне надо было как-то ее цапнуть. Отомстить за унижение.

– Бе-зу-ко-риз-нен-но… – передразнила я, при этом повторила ее шепелявость на букве «з».

Ланочка тихо заплакала. Подняла на меня умоляющие глаза в слезах.

– Давай не будем портить дружбу…

Я тоже не хотела портить дружбу и обняла молча.

Милая, светлая Ланочка. Как она хорошо сказала: давай не будем портить дружбу…

Я запомнила эти слова навсегда. Дружба долгосрочнее чем любовь. Дружба не предает в отличие от любви.

Дружба – важнейшая составляющая человеческой жизни. И если она есть – ты становишься сильнее, защищеннее и счастливее.

Дети подросли. Мы укрепились материально. Появились какие-то деньги. Почти все соседи съехали с седьмого этажа, расширили свою жилплощадь, поменяли адреса. Я отчалила в новостройку на краю леса. Там еще сохранились деревенские избы, паслись коровы. Моя маленькая дочка никогда не видела коров и спросила:

– Это кто? Большая собака?

Ланочка с Мишей перебрались в центр, к Киевскому вокзалу.

Мы стали реже видеться. Общались в основном по телефону. Иногда выбирались друг к другу в гости. У Ланочки с Мишей – очень красивая трехкомнатная квартира. Все стены завешаны работами Миши. С этих холстов считывалась его доверчивая душа, сходная с душой Пиросмани.

Миша и Ланочка по-прежнему были влюблены друг в друга. Не шныряли глазами по сторонам, как другие пары, и я в том числе. Мне всегда казалось: я что-то упустила и надо успеть. Характер, ничего не поделаешь.

Моя карьера шла вперед и вверх. Я жаждала любви, надежды, тихой славы, а еще лучше – громкой славы.

Меня с головой накрыла новая любовь. Мой избранник – журавль в облаках. Он обладал многими достоинствами и многими недостатками, как любой из нас. Мне досталось то и другое в равных долях. Со мной он был любящий, жертвенный, великодушный и одновременно скользкий, как обмылок, подлый, трусливый.

Был случай, когда я хотела выкинуться из машины на дорогу.

Журавль откуда-то прилетел, я его встречала в аэропорту. Мы взяли частника – старенькая, страшненькая машина.

Он сказал… да не важно, что он сказал… важно, что это было предательство и позор для меня. Меня захлестнуло черной волной. Я метнулась к дверце машины (мы сидели на заднем сиденье), я хотела распахнуть эту дверцу и выбросить себя на дорогу, но ручки оказались срезаны. Их не было. Открыть было невозможно. Журавль мгновенно схватил меня и оттащил от дверцы.

Через пять секунд я уже пришла в себя. Состояние аффекта осело во мне, как пена.

Кто срезал ручки? Кто подсунул в аэропорту эту машину? Мой ангел-хранитель, кто же еще.

Если бы ручки были на месте, я выбросилась бы на дорогу, а сзади, возможно, шел автобус или грузовик. Они не успели бы затормозить, и раздался бы хруст моих костей, черепа… Именно так бы и было. Я погибла бы на грязной дороге, как собака. А журавль постарался бы это дело замять, и ему бы это удалось. А его родственники распустили бы слух, что я сумасшедшая. И все бы поверили. И я еще оказалась бы виноватой. И меня бы не было сейчас. Не было бы моих книг, моя дочь росла бы сиротой и подранком, а моя мама каждый день рыдала бы в свои ладони…

Но я есть. Я – другая. «Все что было, все что ныло, все давным-давно уплыло». Журавль при ближайшем рассмотрении оказался ощипанной синицей.

Время от времени он звонит в мой дом. Хочет услышать мой голос. Не может поверить в мою автономность. Ведь я хотела умереть из-за него… А сейчас не хочу.

Мы разговариваем вежливо и нейтрально. Однако эта вежливость – не строительный материал. Из нее ничего нельзя построить, кроме собачьей будки без собаки. Собака давно сдохла. А жаль…

«Капитан сказал матросам: “Поднимайте паруса!”, сам пошел к себе в каюту рвать на жопе волоса…»

Раньше я думала, что это бессмыслица, а это – про любовь. Формула любви. Вначале мы устремляемся под парусом в неведомое, а потом натыкаемся на предательство и тонем в одиночку.

Миша Королев заболел. У него на шее под ухом выросла шишка величиной с грецкий орех.

Взяли на биопсию. Ждали результата, который должен был прийти через десять дней.

Миша был напряжен.

В далекой юности, когда Миша учился в девятом классе, он был влюблен в девочку Аню Цветкову. Аня вдруг заболела и очень быстро умерла. Ее болезнь называлась длинно и сложно: лимфогранулематоз. Миша до сих пор помнил вспухшие лимфатические узлы у нее под ухом. Он ходил к Ане в больницу каждый день и сидел до ночи.

Ане становилось все хуже. Ей казалось: это из-за больницы. Больница ее убивает.

Однажды Аня попросила:

– Укради меня…

И Миша ее украл. Дождался темноты, завернул в одеяло и вынес на руках. Она была легкая. Ничего не весила.

Миша остановил какую-то машину и отвез Аню домой.

Дома стены помогают. Но не помогли…

В указанный день Миша позвонил. Врач не отвечала прямо. Мялась. Темнила. Миша спросил:

– Это лимфогранулематоз?

– Похоже, – уклончиво ответила врач и поспешила положить трубку.

Миша тоже опустил трубку, и тут же из-под руки брызнул новый звонок. Это звонила Мишина мама с очередной трагедией: она забыла сумку в рыбном магазине, а в сумке – все деньги и документы, продавщица клянется, что сумки не было, а она точно помнит, что оставила сумку вот здесь, на мраморном прилавке, какие все сволочи, теперь надо восстанавливать документы, а это кипяток, и особенно жалко сумку. Сумка из крокодила, ей подарила Илона, привезла из Америки, у нее никогда больше не будет такой сумки, да и на какие шиши, все деньги пропали.

Миша молчал, полностью погруженный в новую реальность: лимфогранулематоз.

Мать шуршала, сыпала словами, как дождь по железной крыше. Потом замолчала и спросила:

– Ты меня слушаешь?

– Слушаю, – ответил Миша.

– А что же ты молчишь?

Миша мог сказать: «Я умираю». Но зачем пугать близкого человека?

Мишу положили в больницу. Ланочка бегала к нему каждый день, носила баночки с едой: первое, второе и десерт.

Ланочка не верила врачам. Она не представляла себе, что в Мише может обитать ядовитая, злокачественная клетка, которая грызет и подтачивает. Настанет день, и болезнь двинется в обратную сторону, и все будет как раньше. Ланочка так истово уверовала в исцеление, что ее вера перекинулась на Мишу. Он надеялся до последнего дня и не понял, что умер. Просто вдруг все померкло и исчезло.

Что было дальше, знать не дано.

Ланочка пришла на другой день и увидела пустую незастланную кровать.

– А куда вы перевели Королева? – спросила она у медсестры.

Медсестра не ответила. Не смотрела на Лану. Очень трудно сказать: «В морг». Просто невозможно. И тем более невозможно это услышать.

Хоронили по православному обычаю на третий день. Ланочка впервые увидела мертвого Мишу и воскликнула удивленно:

– Это не он! Не он!

В гробу лежало тело без души. Лана его не узнала.

Миша выглядел хорошо, как ни странно это звучит. Лицо было спокойное, неизмученное, отрешенное. На шее – шелковый шарф. Сам Миша был не здесь, и все, что здесь, уже не имело к нему никакого отношения. Даже Ланочка.

Я стояла возле нее, крепко держала за руку. Я перекачивала в нее свою энергию, чтобы она продержалась, чтобы у нее хватило сил пройти круги ада. Мама Миши время от времени взглядывала на вновь прибывших. Вокруг гроба собралось много знаменитостей. Ей это льстило. Это повышало статус ее сына, хотя бы и мертвого.

Поминки были не тягостные, а можно сказать – светлые. Мишина жизнь – чистая, прозрачная и талантливая, как музыка Моцарта. Так и вспоминали. Кто-то рассказал, как он носил с помойки антикварную мебель. Тогда в моду вошли чешские полированные гарнитуры, а антиквариат выбрасывали на помойку.

Кто-то показывал, как Миша танцевал раздетый по пояс, поигрывал бицепсами.

На столе – его любимые блюда плюс черная икра – тогда это было доступно. И конечно же водка, неограниченно.

Лана не плакала. Она казалась суровой и сосредоточенной. До сих пор не верила в случившееся. Ей казалось, что сейчас откроется дверь, Миша войдет, обрадуется гостям и присядет к столу.

Возле меня справа сидел художник Костя Балашов. Он проговорил задумчиво:

– Сколько хороших людей собралось… Ко мне столько не придет.

– А ты что, собираешься? – спросила я.

Костя пропустил вопрос. И задал свой:

– Ты придешь на мои поминки?

– Конечно, – уверила я.

Я полагала, что это шутка и весь разговор – шутка, не более.

Я не знала, что Костя серьезно болен, а Костя знал.

«Смерть самых лучших выбирает и дергает по одному» – так писал Высоцкий.

И его самого тоже смерть выдернула на середине дороги.

Пришла перестройка. И следом за ней – массовое обнищание. Бандиты стали официальной прослойкой общества. Они не стеснялись своей специализации. Киллер – такая же профессия, как и все остальные.

Общество разделилось на бедных и богатых. Раньше не было такой полярности.

Союз писателей – это государство в государстве со своими чиновниками, генералами, гениями и диссидентами.

В стае обезьян существуют четкие приоритеты: еда, размножение и «главный бабуин». Переводя на человеческий язык: деньги, любовь и власть.

Власть давала и деньги, и женщин (еду и размножение), поэтому наиболее энергичные рвались во власть.

Во время перестройки Союз писателей тоже закачался и раздробился на мелкие союзы. Литературные генералы ушли в отставку, ходили слухи, что главный бабуин Балакин торгует на базаре солеными огурцами. Жена закатывает в банки, а он реализует. Ничего стыдного. Гораздо позорнее сидеть в президиуме, зевать бровями и возглавлять никому не нужное собрание.

Несколько писателей, не больше десятка, оказались конвертируемы. Я тоже попала в эту первую десятку.

Меня пригласили на Франкфуртскую ярмарку. Я имела большой успех, как Наташа Ростова на первом балу. Мое тщеславие пело и плясало, приятно быть востребованной. Однако я понимала, что внимание ко мне – это не что иное, как внимание к собственной прибыли. Если я сейчас упаду и умру, через меня переступят и побегут к следующему автору, которого можно купить за копейки, а потом выгодно продать. Звериный оскал капитализма. Но и у социализма оскал не менее звериный.

Я заключила договор со швейцарским издательством. Получила деньги. Построила дом на земле и купила шубу. А в придачу купила юбку и сапоги и подарки своим близким и далеким.

В сорок пять я впервые оделась по своему вкусу, а не в обноски спекулянтов.

Для меня эти лихие годы оказались временем «сбычи мечт». Сбылись мои приоритеты, а именно: деньги, любовь и власть.

Любовь всегда была при мне. Я хронически любила своих детей и свою профессию. Желательно, конечно, любить мужчину, но, как гласит английская пословица: «Чтобы красиво подраться, надо двое». Чтобы сложить счастье, надо двое, а мне попадались либо сволочи, либо стебли от одуванчиков. Я притягивала к себе слабых.

Зависеть удобно только от себя. Как сказал Маркес: «Самый честный союз – это союз с одиночеством».

Однажды меня пригласили в Уфу на форум интеллигенции. Я уже писала об этом. Надо было лететь в Уфу на один день. Гостиница не предусматривалась, гонорар не предусматривался. Просто прилететь в Уфу, и прямо с самолета – на радио, потом на телевидение, оттуда – выступать перед студентами, потом встреча с интеллигенцией, короткое чаепитие – и назад. На самолете.

Я выслушала предложение и отказалась. Каким надо быть идиотом, чтобы бесплатно метаться по Уфе, как заяц во хмелю, и два раза взлетать и садиться на отечественном самолете…

Мне позвонил руководитель этой поездки, главный бабуин. Я его глубоко уважала и не смогла сказать нет. Я подумала: всего один день. От меня не убудет.

Я приехала в аэропорт и увидела в центре зала группу писателей. И обомлела. Старые люди в старых одеждах. Хлам. Седые головы, желтые лица, дубленки на искусственном меху, плащи из клеенки. При этом состав – звездный: философы, критики, живые классики. Во что превратило их время… Посреди зала стоял табунок холстомеров, откинутых за пределы игрового поля. Мне стало стыдно за свою шубу. Выделяться – нескромно и даже отвратительно. Но куда денешься? Не уходить же обратно.

Самолет взлетел и тут же разгерметизировался. Летающий гроб. Пришлось вернуться обратно в этот же аэропорт.

– Сели, – с облегчением сказала я Генриху Боровику.

– Сели, – согласился он. – Только где?

Он был уверен, что мы уже разбились и сели на том свете.

Я не сдавала багаж и тихо, по-английски покинула делегацию. Вышла на улицу. Обернувшись, я увидела через стеклянную дверь, как вся делегация поднимается по лестнице в зал ожидания. Будут ждать, когда починят самолет.

Что их гонит? За чем они устремляются за тридевять земель на скомпрометированном самолете? Потом поняла: за собой. Они хотят прокричать свои ценности, которые они накопили за жизнь. Они хотят быть не в ауте, а в центре поля, играть свою игру. Совсем недавно им внимала вся страна, а сейчас это никому не интересно. Они замкнулись в своем самолюбии, но им необходимо крикнуть: «Я царь еще!» И за этим они летят в Уфу. И не жаль им здоровья, не надо денег. Святые люди.

Еще в самолете я обратила внимание на политика из Дагестана. Он сидел в кресле и готовился к докладу. Когда стало известно, что самолет технически неисправен, он не поднял головы от блокнота, продолжал накидывать тезисы. Особое кавказское достоинство: не обнаружить страха перед смертельной опасностью. Разобьемся – значит, такова воля Аллаха. Не попрешь ведь против Всевышнего.

Даже в период смуты такие люди не теряют своей человеческой сущности. Им – спокойно. И с ними – спокойно.

Я возвращалась на такси домой. За окном мела поземка. Декабрь. Я жадно всматривалась в то, что за окном. У меня было чувство, будто я спаслась, выскочила из горящего дома и живу дальше.

Когда я вернулась, мне открыла домработница. Она меня не ждала. У нее были свои планы на мое отсутствие. Я явилась как с неба в прямом и переносном смысле. У домработницы покривилась морда. Голые сиськи висели до пупа. Собралась мыться.

Я для нее – нефтяная скважина, которую хорошо бы выкачать до дна. Ее интересует только прибыль, как и западных издателей, а я сама как таковая не нужна ей тыщу лет, и, если бы я грохнулась с самолетом, она собрала бы свои шмотки, прихватила мои и пошла искать следующую нефтяную скважину.

А что бы я хотела? Преданности и любви за свои деньги. Но любовь за деньги не бывает. Любовь – только за любовь. И преданность – только за преданность.

Ланочка осталась одна.

Сын уехал в Германию, пытался там пристроиться. Миша – на Ваганьковском кладбище, недалеко от братьев Квантришвили. Ланочка – у себя в квартире, без копейки. У нее поразительная способность: не меняться, ни внешне, ни внутренне. Она такая же стройная, улыбчивая, доброжелательная. Так же не расстается с Мишей, устраивает его выставки.

Картины не продаются. Выставки не дают никакого дохода. Наоборот, надо заплатить за аренду помещений, за то, чтобы привезти картины и развесить. Ланочка тратит последние сбережения, но она знает, что Мише это НАДО. Она все делает для Миши.

Организаторы выставок идут ей навстречу. Они чувствуют и понимают, что Ланочка – ангел, и тянутся на ангельский свет. Этого так не хватает в сегодняшнем обществе, насквозь циничном, где все имеет свою цену.

Однако надо зарабатывать. Ланочка изучала в университете физику и математику и может преподавать. Она набирает учеников и бегает по частным урокам. Готовит школьников к поступлению в вуз.

Ученики – самые разные. Есть способные, средние и нулевые. Мальчик с редким именем Тихон весь урок смотрит в окно, думает о своем. Ему неинтересно. Ланочка изо всех сил пытается переключить его внимание на себя, но тщетно. Он необучаем. Лана идет к родителям Тихона и объясняет, что мальчика надо не учить, а лечить. Родители не удивляются и не пугаются. Они и сами знают проблемы своего сына. Просто решили попробовать: а вдруг получится… Не получилось.

Все без исключения ученики Ланочки поступают в вузы. Ланочка имеет высокий рейтинг, как сейчас говорят. Она завалена учениками. Спрос превышает возможности.

Ланочка отказывается от посредственных, оставляет только одаренных.

Работа становится интересной. Эти молодые, новые люди – готовые личности. Они чисты, наивны, красивы.

Какие дети – такое будущее… Послевоенные дети были другие, более зажатые, что ли, зашоренные, задуренные обществом. «Сталин – наша слава боевая, Сталин – нашей юности полет…» А сейчас компьютер – искусственный разум. Интернет – всемирная паутина. Всего два поколения, а люди как с другой планеты. Уму непостижимо…

Однажды Ланочка возвращалась с последнего урока, уставшая как собака. Во дворе своего дома споткнулась на ровном месте и грохнулась с высоты своего роста. Успела подставить руку. Рука хрустнула и исчезла. Ланочка ее не чувствовала. Поняла, что сломала.

Она валялась на земле, пыталась подняться. Не получалось. Она перестала пытаться, просто повернулась на спину, лицом вверх и зарыдала. Над ней стояла луна – огромная, круглая, яркая. Полнолуние. В такие ночи просыпаются вампиры и отправляются на охоту.

Ланочка понимала: никто не придет и не поможет. Если только вампир: подойдет и прокусит горло. Миши больше нет, а без Миши ничего не надо. И жить неинтересно и не хочется.

Ланочка лежала час, может, полтора. Двор был пуст. Никто не подошел. Все сидели по домам. Мобильный телефон валялся где-то дома разряженный. Связь с миром отсутствует. Однако не лежать же тут вечность. Она встала кое-как и пошла домой, держа руку под углом, прижав к груди.

Наша бывшая соседка Людка не исчезла с горизонта. Она звонила мне, а чаще Ланочке. Людка, как и все, нуждалась в деньгах и продавала свои фамильные драгоценности. У нее были серьги Натали Гончаровой, жены Пушкина. Так это или нет – проверить невозможно, но в их стоимость Людка включила тот факт, что серьги когда-то качались в ушах красавицы Натали. Серьги были похожи на маленькие арфы и отвлекали от лица.

Я, естественно, их не купила. У меня и уши не проколоты. Ланочка тоже не могла себе позволить бриллианты величиной с фасоль.

Людка тщетно искала покупателей. Богатых еще надо поискать, а за бесценок отдавать обидно.

Я забыла сказать, что Людка была хорошим, опытным редактором. Она работала в серьезном издательстве, которое выпускало альбомы художников. Но при перестройке издательство развалилось. Рассыпали уже набранные альбомы. Все под нож.

Людка оказалась без работы и без денег, разумеется. При ней остались только серо-зеленые глаза с карим треугольничком и серьги Натали Гончаровой.

Ко мне обратился артист кино, в прошлом красавец, ныне драный петух. Он захотел написать историю своей жизни с ее небывалыми взлетами. Эта история должна была остаться потомкам.

Прошлый красавец позвонил мне по телефону, наговорил комплиментов, типа я поклонник вашего таланта…

Я не понимала: что он хочет? Что может хотеть драный петух от утки? Петух сообщил, что хочет нанять меня летописцем его жизни. Он мне наговорит на магнитофон, а я потом расшифрую и запишу с присущим мне блеском.

Я не обслуживаю чужие замыслы. У меня есть свои. Да я и не умею расшифровывать. Для такой работы есть специально обученные литераторы.

Я тут же вспомнила о Людке и подсунула моему заказчику Людкин телефон.

Интрига удалась. Людка с удовольствием записывала и расшифровывала чужую жизнь. Она оказалась при деле и при деньгах.

Людка поблагодарила меня по телефону. Я благосклонно приняла благодарность. Потом она позвонила во второй раз – в общей сложности семнадцать раз с одними и теми же словами. Это было похоже на чеховский рассказ, где чиновник в театре чихнул на лысину генерала и после этого извинялся бессчетное число раз, до тех пор пока генерал не затопал на него ногами.

Я ногами не топала, но стала бросать трубку при звуке Людкиного голоса. При этом говорила: «Плохая связь, я ничего не слышу».

В первой половине жизни годы тянутся медленно, а во второй половине – мельтешат.

Постаревшая Людка в один прекрасный день пришла к постаревшей Ланочке.

– Я принесла деньги. – Она достала пятьсот евро одной бумажкой. – Спрячь их у себя.

Ланочка смотрела непонимающе.

– У меня дома проходной двор. Сопрут, – объяснила Людка. – А у тебя тихо. Найди тайник и спрячь.

Ланочка подумала и спрятала купюру в письменный стол.

У нее был антикварный письменный стол с маленькими дверцами, которые запирались на игрушечные замочки. Эти замочки можно было вскрыть одним ногтем. Но никому такое в голову не приходило. Ланочка жила тихо и уединенно.

Ланочка спрятала деньги. Далее они сели пить чай.

Людка жаловалась на внука, который помешался на гитаре. К нему приходят такие же, и в доме невозможно жить. И запретить невозможно, иначе внук начнет уходить неизвестно куда, к пьянству и наркоте.

Ланочка сочувственно кивала и с ужасом думала о том, что забыла имя Людкиного внука. Она последнее время все забывала, особенно имена.

Однажды неделю не могла вспомнить имя Сильвестра Сталлоне. Отшибло, и все. Тяжелый наследственный склероз. Такая же беда была с ее матерью. В конце жизни мать забыла все. Помнила только события пятидесятилетней давности. Там, в прошлом, все закрепилось прочно и ярко, а в настоящем связи не образовывались.

Вот что делает природа. Она отбирает у человека память. Зачем? Чтобы легче было покинуть этот мир. Если ничего не помнишь, то не о чем и сожалеть.

Деньги лежали в тайничке.

Ланочка о них не думала. Лежат и лежат, есть не просят.

Никаких признаков старости, кроме склероза, у Ланочки не наблюдалось. Она много и легко ходила. Давала уроки. Профессиональная память держится и сверкает, не тускнея. Имена не помнит, а теорему Ферма знает досконально. Ученики ее обожали, а она – их.

Ланочка лелеяла планы на будущее: поехать в Германию, повидать внуков, выпустить альбом с Мишиными рисунками и воспоминаниями друзей, проштудировать последние научные статьи. Физика не стоит на месте, и Лана как педагог должна быть в курсе новых открытий.

Вся страна была потрясена следующим событием: ученому Перельману присудили премию в размере одного миллиона долларов (он доказал гипотезу Пуанкаре). Перельман за деньгами не поехал. Сказал: «Мне не надо».

Все домохозяйки перед телевизором подумали одинаково: «Тебе не надо, отдай мне».

А Ланочка его поняла. У Перельмана есть все, что ему необходимо: письменный стол, мама и голова на плечах. Ему жалко тратить время на поездки и на интервью. У него другие приоритеты.

В стране, где доллар стал национальной идеей, такие люди необходимы. Без таких людей все погрязнет в болоте и чавкнет над головой. Их мало, таких людей, один-два на поколение. Но они есть и держат землю, как луна. Благодаря лунному притяжению земля не соскальзывает со своей оси.

Вот и Миша – как луна. Он не делал научных открытий, просто рисовал и жил по заповедям, не нарушая ни одной из них.

Ланочка возвращалась от ученика.

Возле дома к ней подошли две цыганки, обратились на хорошем русском языке. Они были одеты как цыганки, в юбках и монистах, но их лица были благоприятные, вполне цивилизованные.

Цыганка постарше сообщила Ланочке: есть две норковые шубы, они хотят срочно продать, потому что должны уехать. Шубы дорогие, но цыганки отдадут их за полцены, так как не могут ждать.

Цыганка помоложе держала в руках узел с шубами.

У Ланочки на зиму была дубленка, старая, тяжелая, вышедшая из моды. Хорошо бы поменять ее на норковую шубу. Норка – легкий мех.

– А сколько стоит? – спросила Ланочка.

– За пятьдесят тысяч отдадим.

– Обе?

– Нет. Обе за восемьдесят.

Ланочка задумалась: у нее скопились денежки. На шубу хватит. И на две хватит. Вторую шубу она подарит жене сына – поедет в Германию не как бедная родственница, а с дорогими подарками.

За границей, правда, не любят меха. Жалеют животных, с которых сдирают шкуры. Но если так рассуждать, то можно жалеть и коров, и свиней, и кур, и рыбу, хотя рыба что понимает? У нее мозгов наперсток.

– Померяете? – спросила цыганка постарше.

– Пойдемте ко мне, – пригласила Ланочка.

Она привела цыганок к себе в квартиру. Та, что помоложе, достала шубы – черные, хорошей длины, с капюшоном. Как раз для московской зимы. Единственное, мех не блестел, а был как будто пыльный. И подкладка – ситцевая, бежевая в черный горошек. Слишком дешевая подкладка для дорогого меха.

Ланочка заподозрила, что мех – крашеная кошка, но прямо спросить было неудобно. Нехорошо обижать людей недоверием.

Ланочка достала ключик, открыла тайничок и вытащила оттуда конверт со своими деньгами. Отсчитала восемьдесят тысяч, а остальное положила обратно и закрыла тайничок. Ключик вернула обратно в нижний ящик письменного стола.

Цыганки спокойно наблюдали.

– Можно попросить водички? – спросила цыганка постарше.

– А может, чаю? – предложила Ланочка.

– Спасибо, дай бог тебе здоровья…

Ланочка отправилась на кухню. Цыганки были славные. Кочуют или оседлые – не имеет значения. Люди как люди, и им свойственно испытывать голод и жажду.

Ланочка сделала бутерброды. Заварила чай. Составила все на поднос и принесла в комнату.

Цыганки почему-то передумали пить чай, сказали, что опаздывают и поторопились покинуть помещение. Хлопнула дверь.

Ланочка слегка удивилась, села к столу и стала в одиночестве поедать свои бутерброды: с селедочным паштетом и с докторской колбасой. Раньше, при Брежневе, колбаса была лучше. Она пахла чесночком, а эта не пахнет ничем. Без запаха и вкуса.

Лана съела два бутерброда, потянулась за третьим и вдруг увидела, что тайничок раскрыт на два сантиметра. Лана медленно поднялась на ватных ногах, заглянула в тайничок. Он был пуст. Исчез конверт с ее деньгами и Людкины евро.

Сколько их было? Ланочка не помнила. Может быть, пятьсот? Но это вряд ли. Пятьсот евро не прячут в тайник. Такую купюру можно оставить в кошельке. Значит, пять тысяч одной бумажкой. Это почти четверть миллиона русскими деньгами.

Ланочка кинулась на улицу, чтобы остановить цыганок. Но где их найдешь в людском муравейнике…

Рыдая, она вернулась домой. Стала звонить сыну в Германию.

Сын выслушал и спросил:

– Кто же приводит цыганок в дом?

– А они что, не люди? – удивилась Лана.

– С тобой все ясно, – понял сын. – Пять тысяч я тебе дать не могу, а три дам. Перешлю с Сашей, он завтра летит в Москву.

– Саша Коган? – уточнила Лана.

– Нет. Не Коган.

– А кто?

– Какая тебе разница. Ты все равно его не знаешь…

Сын был молодой и сильный. Его раздражал тормоз матери. У молодых другая скорость.

Шубы цыганки великодушно оставили, но к ним было противно прикасаться, и Лана не понимала, что с ними делать.

Незнакомый Саша привез три тысячи евро. Не хватало еще двух.

Ланочка приехала ко мне домой, рассказала свою историю про цыганок. В ее пересказе цыганки выглядели отнюдь не зловещими.

– Они свободные люди, – объяснила Лана. – Одеваются как хотят и делают что хотят. Полная независимость от общественного мнения.

– Они тебя обокрали, – напомнила я.

– Они же не виноваты, что у них такие понятия. Им работать западло, а есть надо.

Слова «западло» и «понятия» перешли из лексикона бандитов. Перешли и укрепились. Интеллигенция вовсю пользуется бандитской терминологией.

Я вспомнила, как эстрадная певица-цыганка сказала мне однажды: «Меня невозможно провести вокруг пальца. Я – как речка. Меня невозможно обмануть».

Цыгане – речка. Текут себе. Я не берусь их обсуждать. И другим не советую. Это не нашего ума дело. Раз они есть такие, значит, должны быть зачем-то. Бог ничего не делает просто так. Может быть, их манера кочевать означает: ни к чему не прирастать. Не обзаводиться собственностью, не зависеть от нее. Вариант существования. Они не уважают собственность, поэтому легко воруют.

Я вынесла Лане две тысячи евро.

– Не знаю, когда отдам, – созналась она. – Может, через год.

– Не волнуйся, – успокоила я. – Деньги любят сквознячок.

– В каком смысле?

– Уходят, приходят. Свежий ветер. А если их не одалживать, они лежат и протухают.

Ланочка задумалась. Почему-то погрустнела. В радости всегда есть доля грусти, как в дорогих духах – отдаленный запах тления.

Когда-то Ланочка произнесла: «Давай не портить дружбу».

Мы ее не портили, не прерывали и не испытывали. Дружба стояла и стоит, как бетон высшей марки, и от времени только набирает крепость.

Ланочка присоединила деньги сына к моим и положила в сбербанк. Она боялась держать их дома. Цыганки могли вернуться, почему бы и нет? Адрес они знают, с хозяйкой знакомы. Заявятся в гости к своим бутербродам.

Далее Ланочка позвонила Людке и назначила ей встречу в сбербанке.

Людка ничего не поняла, но в сбербанк пришла.

Кассир, молодой парень в круглых очках, снял со счета Ланочки требуемую сумму. Это были десять красивых синих купюр.

– Ты мне давала пять тысяч евро одной бумажкой, – учительским тоном сообщила Лана. – И больше мне ничего не приноси.

– Пять тысяч евро не бывает одной бумажкой, – вмешался кассир. – Самая старшая купюра 500 евро.

Лана застыла как соляной столб. Ей открылась истина: в тайнике лежали пятьсот евро одной бумажкой. Она просто забыла. Склероз подсказал ей лишний ноль.

Видимо, в минуты потрясений что-то происходит с мышцами лица – и челюсть отвисает. Пока Лана стояла, отвесив варежку, Людка цапнула из ее рук все десять купюр и пошла к выходу.

– Люда! – вскричала Лана. – Ты оставляла у меня пятьсот евро…

Последние слова ударились Людке в спину. Людка не обернулась, открыла входную дверь и испарилась вместе с деньгами. Как цыганка. Была и нет.

Ланочка зарыдала в голос. Кассир сочувственно смотрел на нее сквозь круглые очки Гарри Поттера.

– Вы давно знаете эту женщину? – спросил кассир.

– Сорок лет, – ответила Лана.

– Жесть, – отозвался кассир.

– А что делать?

– Ничего. Пипец.

Жесть и пипец. Эти слова перешли из молодежного сленга.

Слепая от слез Ланочка вернулась домой. Необходимо было выговориться. Она позвонила мне. Кому же еще?

Я выслушала и сказала:

– Я позвоню Людке. Я ее опозорю.

– Не надо, – испугалась Лана.

– Почему?

– Мы же не знаем, что ее заставило… А вдруг деньги нужны на внука…

– Могла бы и попросить. Зачем же грабить среди бела дня…

– Может быть, она не могла поступить иначе, – предположила Лана.

– Она просто сука, – объяснила я. – Пользуется тем, что у тебя мозги отлетели.

– А что делать?

– Набить ей рожу.

– А кто будет бить? Я? Ты?

– Никто не будет, – хмуро сказала я. – Мы ее просто забудем.

– Как тяжело…

Лана глухо замолчала, я догадалась, что она плачет.

– Не расстраивайся из-за денег.

– Я не из-за денег. Я из-за Люды. Какая жестокая жизнь. Она заставляет людей терять свое лицо.

– Нельзя потерять то, чего нет.

Я долго не могла заснуть. Не выдержала, позвонила Людке.

– Верни деньги, – приказала я.

– Какие деньги? – удивилась Людка.

– Ты знаешь какие…

– А зачем она туда полезла?

– Куда «туда»? – не поняла я.

– В тайник. Нечего было лезть…

Получалось: Лана сама виновата в том, что Людка ее обокрала.

– Тебе не стыдно? – просто спросила я.

Людка помолчала, потом сказала:

– Время гадское…

– Можно жить достойно в недостойные времена.

– Ко мне пришли, – сообщила Людка.

Кто к ней пришел в час ночи? Кот?

Я поняла, что деньги из Людки не выковырять. Даже если подать в суд, ничего невозможно доказать. Людка скажет, что у Ланочки глубокий склероз, а врачи подтвердят. Оставалось смириться и забыть. Утешало то, что Людка всегда была невезучей, тридцать три несчастья. Можно считать, что ей первый раз повезло.

Я заметила странную особенность: со мной происходило только то, что должно произойти. И никогда наоборот. Например, я провалилась в медицинский институт, куда очень хотела попасть. Со временем выяснилось, что этот провал – главная удача. Окончи я медицинский, работала бы врачом и никогда не стала бы писателем. Так, писала бы что-нибудь для себя и носила в душе глубокую неудовлетворенность, которая отражалась бы на лице и на характере. Далее, я вышла замуж за созерцательного Диму. Был бы Дима деятельным, я стала бы другой. Паслась бы, как корова на лугу. А зачем париться? Все равно все сделают за меня. И преподнесут. Но никто за меня ничего не делал. Все сама: и деньги, и блага, и даже имя. Значит, все мои поражения оказались победами. Кто-то сверху пристально следил за мной и отщелкивал, как таракана, на мою единственную дорогу.

Кто это? Ангел-хранитель? Или мой папа, который умер рано и знал меня только маленькой… А далее он следил за мной из своего зазеркалья, оберегал и направлял. Он меня любил, и я это чувствовала. И сейчас, когда я не могу найти решение какой-то проблемы, я ее бросаю. Я знаю, что пройдет день-другой – и нужное решение выплывет само собой. И я не сделаю ошибки.

«Наши мертвые нас не оставят в беде» – так пел гениальный Высоцкий. Гениальные люди обладают даром прозрения.

Может быть, так оно и есть.

Рука дающего да вознаграждена будет.

Мне предложили принять участие в рекламе и заплатили хорошие деньги. Сквознячок сработал.

В таких случаях надо жертвовать, или, как сейчас говорят, отстегивать процент от успеха. Отдать десятину, как учил Христос.

Я позвонила Ланочке и сообщила:

– Долг можешь не возвращать.

– Почему? – удивилась Лана.

– У меня появились деньги.

– Откуда?

– С неба упали. Ангел-хранитель постарался.

– Твой или мой?

Я задумалась. В самом деле, кто? Миша или папа?

– А может, они дружат? – предположила я.

Действительно, у нас тут своя компания, а у них – своя.

Муля, кого ты привез?

Папу я помню плохо. Он умер в тридцать семь лет, в середине жизни. На полдороге.

Это был 1945 год. Он умер в январе, а в мае кончилась война. За пять месяцев до победы. Но что ему победа… У него был рак пищевода, он умер от голода, в страшных мучениях.

Тогда не было обезболивающих лекарств. А может, и были, но страна пережила тяжелую войну, потери – миллионы. Кому было дело до одного умирающего, поседевшего от страданий…

Мама с двумя детьми (я и сестра) были в это время в эвакуации.

Но… начну сначала.

Начало – тридцатые годы. Мой папа, студент политехнического института, поехал на практику в Донецкие шахты. С ним в одной группе учился Ботвинник – в дальнейшем великий гроссмейстер. Они были чем-то похожи с папой: невысокий рост, приятные лица. Видимо, в те времена было неважно с питанием и молодежь плохо росла.

Студенты прибыли на практику. И тут, в Горловке, папа увидел мою маму. Ее звали Наталья, сокращенно Тася.

Тася стояла шестнадцатилетняя, босая, в сарафане, вся с ног до головы осыпанная ярким солнцем.

Где она стояла? Скорее всего, в степи. Только земля, небо и Тася.

Папа обомлел. Он привык к интеллектуальным еврейским девушкам в темных глухих одеяниях, а тут – сама жизнь, сама весна.

Папа быстро выяснил: кто такая и где живет. И пришел к Тасе в гости, хотя его никто не приглашал.

Тася слегка удивилась, но не выгонять же человека…

Меж тем Тася торопилась на свидание. У нее был дружок по имени Пантелей, сокращенно Панько, – два метра роста, все зубы золотые, поскольку свои зубы ему выбили в постоянных драках.

Местные парни часто дрались за неимением других развлечений. Организм требовал эмоциональной встряски.

Тася убежала на свидание, а Муля остался сидеть. Ждал, когда она вернется.

Она вернулась поздно. Надо было ложиться спать.

Муля попрощался и ушел.

Он приходил каждый день. Иногда он заставал Тасю, но чаще нет. Ничего страшного. Муля садился на стул возле двери и ждал.

Мать Таси (моя бабка Ульяна), тогда еще не старая, сорокалетняя, громко удивлялась: «Чого вин сыдыть? Приходэ и сыдыть».

Сколько это продолжалось – месяц, два?

Лето катилось к осени. Практика подошла к концу.

Перед самым отъездом Муля заявился к Тасе, держа в руках два железнодорожных билета. Он сказал:

– Тася! Поедем со мной в Ленинград.

Тася удивилась и вскинула глаза на Мулю, чуть ли не в первый раз. Она увидела, что он симпатичный, хоть и мелковат. Совсем другой, чем Панько. Со своими зубами и с другим выражением лица, совершенно не годящимся для драк и матерных разборок. Но главное, что сообразила Тася, – в Горловке, в этом захолустье, нечего ловить. Что здесь за жизнь? Шахты, тяжелый рабский труд, водка, драки, надвигающийся голод. А Ленинград – столица, там жил царь, там красивые дома, муж – будущий инженер. Надо соглашаться.

Даже если бы Муля был кривой на один глаз и глухой на оба уха, надо соглашаться, потому что впереди – новая жизнь. А Муля – не кривой и не глухой, а очень даже ничего. Можно привыкнуть. Немножко лопоухий, но это не мешает. Даже мило.

– Ни якого приданого мы нэмаемо, – честно предупредила Ульяна. – У нас нэчого нэма.

Это соответствовало действительности. Семья жила бедно. Но даже если бы и были какие-то запасы, Ульяна не дала. Она была не в состоянии расстаться ни с копейкой, ни с куском хлеба. Зажимистость, идущая от нищеты.

Тем не менее приданое справили. Украли из клуба плакат. На красном кумаче белой масляной краской было написано: «Да здравствует 1 Мая!» Из плаката сшили нижнюю рубашку и трусы. Впоследствии от частых стирок белая краска сошла, но следы остались, так что на маме всегда что-то да здравствовало.

Семья Мули жила в центре Ленинграда, на Старо-Невском проспекте. У них была квартира внутри квартиры. Входишь в коммуналку с темным бескрайним коридором, в самом начале коридора дверь вправо и влево.

В левой стороне, в маленькой комнатке, проживал слесарь дядя Коля, который останавливал нас, детей, и провозглашал: «Евреи – подонки общества».

Что такое подонки, мы не понимали и, что такое евреи, тоже слабо разбирались, поэтому мы светло смотрели на дядю Колю. От него всегда изрядно воняло, и мы торопились проскользнуть мимо.

А дверь вправо вела в покои Мулиной семьи.

Главная комната, в которой стоял обеденный стол, – сто метров. И две комнаты по бокам – спальни. Большая – пятьдесят метров. И маленькая – пятнадцать. Общая площадь – сто шестьдесят пять метров. Плюс коммунальная кухня в конце коридора.

Многочисленная семья обедала за столом, когда раскрылась дверь и на пороге появилась сладкая парочка: Муля и Тася.

Тася – выше на полголовы. Гойка (не еврейка), это очевидно. Не голубых кровей, это тоже очевидно.

– Муля! – в тихом ужасе произнесла Мулина мама. – Кого ты привез?

Муля смутился и тоже посмотрел на Тасю: кого он привез?

Под ленинградским небом Тася действительно выглядела иначе, чем в степи под солнцем. Муля понял, что погорячился.

Вечером им постелили в пятнадцатиметровой спальне.

Вся семья пребывала в тихой оппозиции. Для Мули уже была приготовлена невеста, и не одна, а несколько, настоящие еврейские девушки: Роза, Фира и Белла. При чем тут Тася? За такие поступки лишают наследства. Муля чувствовал себя виноватым. Он почитал свою родню и не любил их огорчать.

Оставшись ночью наедине, он тихо обратился к молодой жене:

– Тася, я хочу с тобой поговорить.

– Говори. – Тася удивилась.

У них в Горловке, когда хотели говорить, сразу и говорили, не предупреждая и не договариваясь.

– Понимаешь… – Муля мялся. – Я должен идти в армию…

– И чего?

– Ты останешься здесь, одна, среди чужих людей…

– И чего?

– Может, ты поедешь на это время к себе домой? А я вернусь из армии и приеду за тобой.

– Ни, – сразу отрубила Тася.

– Почему?

– А с какими такими очами я возвернусь домой? Что люди скажут?

В Горловке была своя мораль, которая не допускала, чтобы девкой попользовались и выкинули обратно.

– Ни, – подытожила Тася.

Муля понял, что из-под Таси ему не вырваться. Он влип, завяз. Но в глубине души, в самой ее сердцевине, Муля был рад этому плену, потому что он желал Тасю, молодую и дикую, пахнущую полынью. А унылые правильные Роза и Фира наводили на него тоску. При этом у них обязательно что-то болело.

Муля вернулся из армии.

Он окончил политехнический институт. Работал в Ленэнерго. Получил от работы комнату на Лесном проспекте. Это была по тем временам окраина (как сейчас говорят, спальный район). Однако своя площадь, никто не вмешивается. Можно любить друг друга в любое время и ругаться тоже в любое время, что они и делали. И родили двоих детей подряд. Сначала мою сестру Ленку, потом через год меня. Тася еще не успела очухаться от первой беременности, а тут все по новой. Делать аборт боялась и старалась избавиться от меня собственными средствами: поднимала тяжести, садилась в кипяток, прыгала со шкафа. Но – тщетно. Я сидела внутри камеры, упираясь в стены руками и ногами. И меня невозможно было выставить за дверь. Я должна была родиться, и я родилась сразу с густой челкой, похожая на китайчонка. Веселая.

Когда я смотрю на свои детские фотографии – всегда в зрачках лампочка. Во мне с самого начала зажгли огонек, и он горел. И горит до сих пор, хотя, конечно, коптит изрядно.

Тася и Муля жили страстно, ругались и мирились, а порой даже дрались. Инициатором драки, как это ни странно, выступал Муля. Он просто не знал, как с Тасей совладать. Тася не понимала человеческого языка. Обычная логика была ей скучна и длительна. В Муле вскипала ярость, а это признак слабости. Муля был слабее Таси. Он это понимал, и она понимала.

В периоды затишья Тася вышивала. До сих пор сохранились ее скатерти с тончайшей вышивкой: белым по белому. Тася выдергивала из скатерти нитки и этими нитками вышивала цветы и колосья, заплетенные в венки. Казалось, что узор самостоятельно выступает из ткани. Было трудно себе представить, что эта красота сделана человеческими руками. Откуда у Таси из глубокого захолустья взялся этот дар? И этот вкус?

Тася вышивала занавески на окна, подушки на диван. Их жилье приобретало уют и неповторимость.

На праздники Тася дарила подушки еврейским родственникам. Там они не приживались на кожаных диванах.

«Невские» жалели Мулю, рассматривали его брак как мезальянс. Тасю они презирали, она это знала, а если не знала, то догадывалась и воспринимала спокойно. Соглашалась. Да, она не благородная, в отличие от «невских». Она должна у них учиться и до них дотягиваться. Хотя никакого особенного благородства у «невских» не было, обычная семья, переехавшая в Ленинград из белорусского местечка Заборье. Та же самая Горловка, с той разницей, что в Заборье не дрались и не выбивали друг другу зубы. Они молились своему богу и не работали по субботам. А в остальном та же нищета и желание из нее выбраться. Все люди всех национальностей хотят любви и богатства и боятся тюрьмы и смерти. Хотят и боятся одного и того же.

Самым ярким представителем семьи был старший брат Мули – Женя. Его настоящее имя – Хаим, но, когда он пошел получать паспорт, то мужик, работающий в паспортном столе, посоветовал:

– Поменяй имя. Потом мне спасибо скажешь.

– Как поменять? – не понял брат.

– Запишу тебя Евгений, хочешь?

– Почему Евгений?

– А какая тебе разница…

Хаим стал Евгением. Его дочери – Евгеньевны. Это было большое облегчение в антисемитской стране.

Дядя Женя оказался самым способным, самым ярким из четырех братьев, самым честолюбивым. Стал делать карьеру. И сделал. Получил должность директора завода металлоизделий. Должность давала большие возможности и широкое поле для приложения сил. Дядя Женя был хорошим директором. Не просто хорошим – выдающимся. Он любил людей. Всех. И всяких. Рабочие его боготворили.

Много позже, лет через тридцать, когда его хоронили, к раскрытому гробу протолкался рабочий и встал на колени.

Я думала, такое бывает только в литературе.

Дядя Женя был благодетель в прямом смысле этого слова: он любил делать благо. Это была его потребность.

В семье его тоже боготворили. Жене – лучший кусок. Женя отдыхает – все ходят на цыпочках. О Жене говорят с придыханием. Культ личности. (Надо добавить, прекрасной личности.)

А Муля – труба пониже и дым пожиже. Видимо, все запасы рода ушли на Женю, а Муле так… что осталось.

Муля – инженер в Ленэнерго. Мне очень нравилось сочетание мягких согласных, перемежающихся гласным «е». Как красиво и нежно это звучит: ин-же-нер-лен-э-нер-го. Этих инженеров в Ленэнерго – толпа. Но Тася гордилась. Она могла сравнивать Мулю только с Панько. Панько к тому времени уже сидел в тюрьме, у него была своя толпа.

Муля играл на скрипочке. Любил смотреть на огонь, задумавшись. Фанатично любил своих двух девочек: меня и сестру. Сестру он любил больше. Я росла дикая, наглая, своенравная, вылитая Тася.

А моя сестра – слепок с Мули. И смотрела так же: покорно и трогательно.

Вся эта жизнь была опущена в тридцать восьмой год – год рождения Высоцкого. «В те времена укромные, теперь почти былинные, когда срока огромные брели в этапы длинные. Их брали в ночь зачатия, а многих даже ранее, а вот живет же братия – моя честна компания».

Шли посадки и чистки. Мулю выгнали из партии за то, что он скрыл лавку своего отца. У отца в Заборье когда-то была лавка с нехитрым товаром: подковы, гвозди, молотки, топоры, грабли, лопаты. Муля утаил эту подробность. Его не посадили, но отобрали партийный билет.

Он вернулся с работы, сдерживая слезы, а дома разрыдался в полную силу.

Тася стояла и скептически смотрела на мужа.

– Ребенок бы умер, ты бы так не кричал, – заметила она.

– Перестань! – завопил Муля. Он не понимал, как можно допускать эти слова к губам.

Ребенок, безусловно, важнее партийного билета, однако детей можно нарожать целую дюжину, а партийный билет уже не вернуть. Партия… Это аналог религии. Сталин – богочеловек. Да что там – сам бог.

– Твой Сталин – говно, – спокойно объявляла Тася. – Ленин – да, а Сталин – говно.

У Мули перехватывало дыхание. Полный дом стукачей. Стены имеют уши. Их уничтожат.

– Тася… – шипел Муля. – Нас посадят, и дети сиротами останутся.

Тася беспечно махала рукой. Кому мы нужны?

Она была права в какой-то степени. Мулю и Тасю не тронули по одной простой причине: они были слишком мелкие гвоздики в государственной машине. Маленькие люди, ничего не значащие. Невозможно же было пересажать всю страну. Сажали тех, кто как-то возвышался, высовывался. А Муля и Тася – трава на лугу, две маленькие травинки. На них можно наступить, а можно пройти мимо.

Муля отделался партийным билетом и стаканом слез. Тася вообще не заметила. Вышивала.

Двое детей – большая нагрузка.

Взяли домработницу Настю. Ее привела соседка Шурка Александрова. Они с Настей были из одной деревни.

Когда я слышу: «Русские – великая нация», мне хочется спросить: «А китайцы не великая?» Но, когда я вспоминаю Настю, я соглашаюсь. Я глубоко киваю головой: да. Русские – великая нация, если она породила такую Настю.

В наш дом она пришла тридцатилетней и жила у нас до своих восьмидесяти, но я не заметила, чтобы она менялась. Всегда одинаковая, маленькая, нос картошкой, глазки – голубые и мелкие, как незабудки. Скорее всего, она была некрасивая, но мне казалась слепящей красавицей. От ее красоты жгло глаза.

В ранней молодости Настя вышла замуж за своего деревенского Ваню. Настя – сирота, Ваня – беднота. Жить не на что. Поехали в Сибирь на заработки. Решили, что в Сибири лучше.

Хорошо там, где нас нет. В Сибири – не лучше. Работали «с хлеба». Только за еду. Денег не платили. Настя и Ваня решили вернуться, наскребли на один билет. Настя любила Ваню и, как всякая любящая женщина, шла на жертвы. Она сказала: «Ты поезжай первый, а потом я заработаю как-нибудь и тоже приеду».

Ваня уехал первым. Какое-то время он ждал Настю, а потом присмотрел себе Фроську. Фроська была хуже на ощупь, чем Настя, но богатая. В сравнении с Настей все были богатые, даже собака Жучка, у нее была будка и миска с едой, а у Насти ничего. Только золотое сердце и озеро надежды.

Через полгода Настя вернулась. Ей сообщили новость: Ванька живет у Фроськи, и они расписались в сельсовете.

Настя как будто проглотила гранату, которая разорвалась у нее внутри. Сердце разлетелось на клочки. Боль такая, что терпеть невозможно. Настя побежала к пруду топиться, но ее перехватила Шурка Александрова. Она сгребла Настю «в охапочку» и приволокла к себе домой.

Настя месяц лежала лицом к стене, потом встала – другим человеком. Вместо разорванного сердца – кирпич. Никакого озера надежды. Вместо озера – воронка от взрыва. На дне – всякий мусор.

Настя работала на поле с другими бабами. Жила у Шурки. Шурка тоже была брошенка, но не одна, а с дочкой.

Однажды в конце дня Настя шла среди деревенских баб, несла на плече баранью ногу. Купила, должно быть, а может, взяла в обмен, трудно сказать.

На другой стороне улицы показалась Фроська. Она шла навстречу. Завидев Настю, нагло усмехнулась. Бабы притихли. Понимали, что присутствуют при трагедии. Усмешка Фроськи была оскорбительной, дескать, у нее одно место слаще: у Насти в том месте жаба, а у Фроськи – драгоценный бриллиант.

Настя перешла дорогу, держа баранью ногу как ружье. Приблизилась к Фроське и бесстрашно «отходила» ее бараньей ногой слева направо, куда попадет: и по морде, и по плечам. Фроська не устояла на ногах, грохнулась на землю. Настя села сверху, схватила Фроську за волосы и стала бить башкой о дорогу.

Бабы дружно хохотали, улюлюкали, наслаждались справедливым возмездием. Все они были на стороне Насти. Если разобраться, бить надо было Ваню, это он предал. Но что же делать… Деревенские вани тоже любят богатых жен, как и городские. Можно понять. Грубая бедность отнимает у человека все достоинство. Хотя я не оправдываю Ваню. Я его презираю.

После этого случая Фроська перестала нагло усмехаться, а торопилась скрыться при виде Насти. Настя же, наоборот, приходила в боевую готовность, засучивала рукава. Бабы услужливо гоготали. Фроськина честь была поругана, несмотря на бриллиант.

Однако ходить по одним улицам с Ваней и Фроськой было невыносимо.

Шурка Александрова уехала в Ленинград на заработки, и Настя двинулась следом. Ленинград – не Сибирь.

Волею судеб Шурка Александрова оказалась на Лесном проспекте. Она рекомендовала Настю моей маме.

Тася обрадовалась помощи и в первые же полчаса вручила годовалую Ленку в руки новой няньки. Настя посмотрела на вытаращенные глаза моей сестры, ее «сатиновые щечки», не выдержала восторга и поцеловала ребенка в «усну» (то есть в губы).

Это был непорядок. Детей в губы не целуют. Антисанитария. Настя получила замечание от Мули и какое-то время сдерживалась. Но недолго. Ее озеро надежды снова заполнилось и переполнилось нежностью и преданностью. Сердце стало горячим и неузнаваемым. Настя истово и страстно полюбила новую семью. Муля вызывал в ней трепет и глубокое уважение. Любое его распоряжение выполнялось беспрекословно. А в Тасю Настя была немножко влюблена. Она говорила о ней: «Идет, рукой машет, как раиня». («Раиня» значило героиня.)

Я в это время пребывала в мамином животе. И когда меня, новорожденную с челкой, принесли домой, дверь открыла и встречала Настя. Она получила меня с седьмого дня пребывания на белом свете. Вернее, это я получила ее с седьмого дня.

Настя – самое яркое впечатление моих довоенных трех лет. Она излучала любовь, и только любовь, светила, как солнце в небе. Когда она смотрела на меня, ее личико растворялось в счастье. Не видно было лица – одно только счастье.

Мы, дети, чувствовали ее любовь всей кожей, и нам не надо было другой красоты: только Настя, нос картошкой, глаза-незабудки. Я ползла к ней, потом бежала, обгоняя сестру. Я – твоя, а ты – моя, и только моя…

Летом семья выезжала на дачу, на Финский залив.

Дачу я не помню, разумеется. Это были красивые места, вокруг пионерские лагеря. Пионеры жгли костры, а потом уходили, засыпав пеплом тлеющие угли, оставляя за собой небольшие холмы, безобидно серые сверху и раскаленные внутри. В такой вот невысокий холмик я вошла, двухлетняя. Что было дальше – нетрудно догадаться. Видимо, я взвыла на всю округу. Тася подскочила и выдернула меня из пепла, подхватила на руки. А вот дальше я помню: меня несут, а я болтаю ногами. Я запомнила именно ноги и круговые движения.

Вечером в конце рабочего дня на дачу приехал Муля, увидел своего разнесчастного ребенка в кроватке с замотанными ногами. Узнав, в чем дело, Муля схватил со стола ковш и отходил этим ковшом Тасю, как когда-то Настя Фроську. Муля лупил не глядя по чему придется: по голове, по плечам. Тася, как ни странно, не сопротивлялась, понимала, что виновата. Не углядела. Это называется «преступная халатность». Хорошо, что холмик был маленький, низкий. Ожог получился до колен. А если бы высокий…

В июне сорок первого года семья снова выехала на дачу. К тому времени мои ноги благополучно зажили, я сидела в золотом песке на берегу Финского залива. Муля и его три брата входили в воду. Залив был мелкий, и надо было долго идти, пока не достигнешь глубины.

Четверо идут, преодолевая коленями воду. Я вижу их затылки, плечи, молодые спины. Они удаляются, удаляются… Четыре брата. Они вместе. И в море.

После войны осталось двое. Жена среднего брата, многоумная Сима, приказала мужу идти в ополчение. Средний, Зяма, был близорукий, в очках как бинокли. Он был освобожден от армии. Такие не воюют. Они двигают науку, а на войне от них никакой пользы. Но идейная Сима сказала: «Враг наступает, ты должен защищать свой город».

И Зяма поперся в ополчение, и его убили на другой день. И Сима осталась куковать в одиночестве, гордая миссией своего мужа: пал как герой. На самом деле его подстрелили как зайца и даже могилы не осталось.

Тася сказала по этому поводу:

– Идиотка… – имея в виду многоумную Симу.

У войны своя правда, а у Таси – своя. Она ни за что не отпустила бы мужа, спрятала бы под юбку. Пусть сидит рядом и делает то, что умеет. А это говно Сталин пусть сам воюет с Гитлером, таким же говном. Пусть они перегрызут друг другу глотки, как псы.

Но Муля был военнообязанным, и его забрали на фронт от Таси и от детей. А через две недели Муля вернулся обратно – обросший, худой и оборванный. Оказывается, их полк попал в окружение. Они бродили по лесу, не зная, куда идти. Ели ягоды, грибы, сдирали молодую кору с деревьев. Муля понимал: его не возьмут в плен, сразу расстреляют. Муля не был похож на еврея в обычном понимании, но немцы умели в этом разбираться.

Каким-то образом Муле удалось выйти из окружения. Он появился в дверях стометровой комнаты, и все сделали: «А-а-х-х!»

Это «ахх» я запомнила навсегда и Мулину тень в дверях.

Немцы наступали, стремительно продвигались в глубь страны. Надо было срочно вывозить заводы на Урал или за Урал. Папа опять ушел на фронт, хотя какой из него вояка… Дядя Женя командовал отправкой своего завода. В эвакуацию брали только детей, без родителей. Важно было спасти детей, а для взрослых не хватало места и пропитания.

Тася привезла меня и Ленку на вокзал, запустила в вагон. Стала смотреть на окна. В одном из вагонных окошек увидела наши зареванные рожицы. Одной пять, другой три. Тася поняла: пропадут. Она не представляла себе, как мы останемся без нее, а она без нас.

Поезд дернулся. Тася прыгнула на подножку в чем стояла.

Впереди Урал, а на ней шелковое платье.

Тася прошмыгнула в вагон, спряталась под лавку.

Вдоль состава шел заместитель директора Рейниш. Я запомнила фамилию. Это был статный пятидесятилетний красавец. Рейниш встречал Тасю и раньше в доме дяди Жени. Она ему очень нравилась.

Как говорила многоумная Сима: «Пожилые евреи любят молодых русских женщин».

Молодых русских женщин любят не только евреи, а все существующие национальности. Во-вторых, Рейниш не был пожилым. Он был в расцвете лет. Но дело не в этом. Рейниш и Тася встретились глазами. Тася смотрела из-под лавки, как собака, и он не смог ее выгнать, хотя имело место явное нарушение. Не смог, и все, тем более что поезд уже трогался. Рейниш махнул рукой и пошел дальше вдоль состава.

Дети плакали на все лады: громко и тихо, покорно и скандально. И только мы с сестрой не плакали. С нами была мама.

Мы приехали в деревню, которая называлась Русские Краи. И действительно находилась на краю света. Дальше уже не было ничего. Люди голодали. Собирали на полях колосья, пролежавшие под снегом всю зиму, и ели. И умирали от отравления.

Помню, как вместе с деревенской подругой Милькой забежала в избу, где лежала покойница – шестнадцатилетняя девушка. Вокруг вой и причитания. Нам, детям, это было интересно. Театр.

Наступил церковный праздник. Хозяйка избы, в которой мы жили, взяла меня на кладбище. Поставила на могилу и велела читать стишок. Я декламировала весь свой репертуар: Маршак, Чуковский, Агния Барто. Когда стихи кончились, стала петь песни. Мелодию выводила правильно, старательно, легко брала верхние ноты. Я пела «Темную ночь», «На закате ходит парень», «На позицию девушка провожала бойца».

Моя хозяйка расстелила у моих ног платок. В этот платок бросали крутые яйца, пирожки, конфеты, мелкие деньги. Откуда брались такие богатства?

Когда я иссякла, хозяйка завязала платок в узел и принесла моей маме заработанное. Тася пришла в ужас: ее дочка побиралась, как нищенка. Но с другой стороны – улов не малый. Тася по-братски поделилась с хозяйкой и подумывала: не отправить ли меня опять на заработки. Но церковный праздник кончился, надо было ждать следующего.

Мама работала на разгрузке зерна. Зерно свозили в церковь. Церковь когда-то была красивая. Стены расписаны святыми. Сейчас там хранили зерно. Святые стояли засыпанные до бровей.

Тася махала лопатой, она была сильная, здоровая и азартная, не боялась никакой работы, в отличие от Раи, жены дяди Жени, которая была назначена в семье красавицей. У Раи были бархатные глаза и руки, растущие из жопы. Не умела ничего, только жаловалась на здоровье.

Мама махала лопатой, сгружая с грузовиков зерно. Ненароком закидывала горсть зерна себе в трусы и в лифчик, зачерпывала в обувь – это были лапти.

Когда приходила домой, встряхивалась как курица и под ней образовывалась немалая горка зерна. Тася раскатывала это зерно в муку и пекла нам оладьи. Полноценное питание. Мы об этом не распространялись. Опасно. За хищение государственного зерна могли и посадить. И расстрелять тоже могли.

В нашей стране никогда не считались с отдельным человеком. Люди – мусор. А по законам военного времени – тем более.

Тася вышила одной бабе кофточку – веночек на груди. В веночке переплетались колосья, васильки, клевер, ромашки. У Таси были нитки мулине всех цветов. Как же это было красиво… Желтые колосья, синие васильки, сиреневый клевер, зеленые листочки. На белом батисте кофточки загорался пестрый, нежный, изысканный веночек. Глаз не оторвать.

Слух пошел по всем Русским Краям. К Тасе повалили бабы с кофточками. Молодые женщины, оставшись без мужчин, все равно хотели быть красивыми. Что это? Инстинкт? Озеро надежды? Пусть не сейчас, не сегодня, но когда-нибудь вернется с войны ее любимый, а она к нему – в вышитой кофточке.

Эти кофточки помогали выжить – поднимали дух, возрождали надежду.

Тася денег не брала. Зачем ей бумага? Она брала натурой: яйцами, маслом, хлебом. И приносили. За красоту отдавали последнее. И в результате у Таси в погребе стоял туесок меда, брус масла и кирпич хлеба, завернутый в холщовое полотенце. Тася по утрам отрезала нам хлеб – полный квадрат, сверху масло, а уже на масло ложка меда. Чем не завтрак? Французы и сейчас так едят, только вместо хлеба круассан.

Тася выкормила нас в голодное время. Спасла. Сохранила благодаря своему таланту, труду и природной хватке.

Не знаю, чем бы она занялась в сегодняшние дни, но занялась бы и преуспела. Она любила труд, любила быть занятой, любила зарабатывать и широко тратить. И дарить. И встречать благодарность, текущую из глаз принимающего.

Муля – полная противоположность. Он был ведомый. Ему надо было указать: что делать. Тогда он делал. А не ткнешь пальцем, он и не пошевелится.

Тасю это раздражало и даже бесило. Я помню, как она ему выговаривала долгими вечерами, а он слушал ее упреки, склонив голову. Он был другой – закрытый и созерцательный. Такие ведь тоже нужны. Все люди разные, и в этом большой резон. Если землю наполнят сплошные лидеры, они перережут друг друга в борьбе за власть. В чем миссия Мули? Я и Ленка – вот его миссия.

Когда Муля увозил Тасю из Горловки, он обнимал ее в поезде и шептал на ухо: «Мы с тобой поженимся, и у нас будут талантливые дети…»

Считается, что смешение кровей дает хороший результат. Тогда становится понятно, почему в папиной жизни состоялась именно Тася, а не Роза и не многоумная Сима. Значит, Тася – не случайность, а неумолимая линия судьбы. Все продумано заранее.

В войне наметился перелом. Паулюса взяли в плен. Сталинградская битва окончилась нашей победой. Те, кто там был, рассказывали, что все происходящее напоминало зимнюю пургу, только вместо снежинок пули. Железная пурга. В Русских Краях стали появляться инвалиды.

Я приморозила себе язык. Скоба на воротах покрылась инеем, как сахаром. Я лизнула, язык пристал. Я стала его отдирать – потекла кровь, язык пристал еще больше. Я взвыла. Выскочила Тася и плеснула мне в лицо ковш горячей воды. Язык отстал, но меня потом долго дразнили: «Чей это там язык на воротах болтается?»

Настя осталась в ленинградской блокаде. Голод, как оказалось, самое сильное испытание. Однажды Насте приснился сон, что она сидит за накрытым столом и ест. Она ела, ела без устали. Проснулась и увидела, что сжевала кусок ватного одеяла. Целый угол.

У Шурки Александровой пропал племянник. Потом стало понятно, что его съели. Он тащился по улице, а из подвального окна высунулась рука, схватила за лодыжку и дернула. Племянник был слабый от голода, ему много не надо. Затащили в подвальное окно, и больше его никто не видел.

У Насти была своя комната в общей квартире. Рядом жил сосед – молодой мужик. Он уже не вставал, практически умирал, и не мог ходить в магазин, чтобы отоварить свою карточку: сто двадцать пять блокадных граммов – кусочек хлеба величиной с ладонь и маленький довесочек величиной со спичечную коробку. Настя брала его карточку, и шла в очередь, и приносила все сполна: и кусочек хлеба и довесочек. Свой она съедала по дороге, не было сил терпеть. А соседскую пайку не трогала. И мужик не умер. Потом блокаду сняли.

Мужик поднялся на ноги и подарил Насте икону. Икона – всегда икона, какая бы она ни была, но эта икона – настоящая ценность, древняя, в позолоченном окладе. Темные лики Младенца Спасителя и Девы Марии. Этой иконе нет цены в прямом и переносном смысле слова.

Сейчас она у меня на стене – часть Насти, ее душа, ее самопожертвование. Кто бы осудил Настю, если бы она, умирающая от голода, съела бы чужой кусок? Никто бы даже не узнал. Но она приносила и отдавала. В этой маленькой незаметной женщине был стальной стержень нравственности. В ней был Бог, и она жила ведомая Богом.

Однажды в Русские Краи пришла посылка из Ленинграда. Настя прислала нам ватнички – мне и сестре: серенькие, новые, аккуратные, а к ним два малиновых беретика.

Ватник – униформа зэков, но, как выяснилось, это очень удобная одежда: экологически чистая, теплая, на вате. В наше время появились пуховики, но это те же самые ватники.

Я надела на себя обновку, на макушку – берет, начесала челку и встала перед зеркалом. И замерла от невиданной красоты. Я себе очень понравилась. Стояла и думала: «Вот бы меня увидела сейчас тетя Настя…»

Настя в моем детстве являла собой воплощение любви. Потом, в юности и молодости, это место занимает мужчина. Далее – дети, а потом – как повезет. В старости это могут быть внуки, а может, кот, не исключен и любовник. Главное, чтобы этот проводник существовал, светил, грел и осмыслял жизнь.

Так, как я любила Настю, я не любила больше никого и никогда. Со временем эта любовь не стиралась, не становилась меньше, горела так же ярко, а после того, как Настя умерла, моя любовь выросла до неба. Я могла бы на нее молиться, что я и делаю. Когда я в себе неуверена или когда я себя не люблю, то вспоминаю Настю. И она меня поддерживает.

Мы с сестрой сидели в Русских Краях и ели хлеб с маслом. В наше окно постучала соседка Милька и заорала:

– Кирка, Ленка, пошли жидов смотреть!

(Кирка – это мое домашнее имя.)

Мы с сестрой выскочили из-за стола и помчались на другой конец улицы, где жил дядя Женя с детьми – Валей и Светой.

Мы мчались смотреть на своих двоюродных сестер.

В Русских Краях никогда не видели евреев, и им казалось, что это что-то экзотическое.

Деревенские выстроились вокруг Вальки и Светки и смотрели во все глаза. Ничего особенного. Обычные девочки в кроличьих шубках, с чистыми, мытыми личиками. Они стояли в центре круга и смотрели исподлобья, чувствуя слабую враждебность. И мы с сестрой тоже это чувствовали и не входили в центр круга, стояли за спинами деревенских.

Муля был на фронте, мы жили с откровенно русской матерью, и никто не подозревал, что мы с Ленкой тоже «замешаны в историю».

Тася рассказывала мне: ее мать Ульяна собиралась в город на ярмарку, а маленькая Тася умоляла взять ее с собой. Плакала.

– Вызьмы мэнэ на ярмарку.

– Та шо там робыты? – не соглашалась Ульяна. – Там нэчого такого немае. Жиды торгуют, та и всэ.

– Я хочу жидив побачиты, – ныла Тася.

– Та що на их дывытися? Таки ж люди, як мы…

Муля заболел. Его комиссовали и отправили в Свердловск на операцию. Тася бросила нас на тетю Соню и поехала в Свердловск, быть рядом в трудную минуту.

Муле сделали операцию под местным наркозом, и он слышал, как врач сказал: «Канцер». Местный наркоз недопустим при полостной операции, но идет война. Всего в обрез. При миллионных потерях кто такой Муля? На одного человека меньше, подумаешь…

Муля понимал, что значит «канцер». Это рак. Он заплакал.

На одного человека меньше – можно не заметить, но ведь этот человек – ОН. Целая жизнь, пройденная всего до половины.

Тася стала его выхаживать после операции. Она сняла какое-то жилье возле больницы и носила ему домашнюю еду. Ее бульоны благоухали кореньями. А от котлет шел такой аромат, что под окнами больницы собирались бездомные собаки.

Кто-то сказал Тасе, что полезно пить из серебра. Она пошла на толкучку и купила серебряную рюмочку. Эта рюмочка стоит у меня до сих пор. Я ее чищу время от времени. Настоящее старое серебро.

Икона, рюмочка – все это часть меня. Прошлое и настоящее идут одно в другом. Настоящее и прошлое – это и есть я.

Тася приходила в больницу каждый день. Она открывала дверь в палату, и Муле казалось, что вкатывается солнце. Появлялась надежда, что все не так плохо. Обойдется как-нибудь. Он любил ее, как в первые дни, и говорил ей об этом не стесняясь. Тасе это было скорее приятно, но она была человек действия. Что такое слова? Воздух. А надо было перестелить Муле кровать, накормить его, вымыть пол в палате, помочь другим больным. Хоть и посторонние, а тоже люди…

Мулю выписали, и он уехал с Тасей в Русские Краи. Я помню розовый шрам на его животе.

Муля пил сыворотку из трехлитровой банки. Сказали, что полезно. Был хмур и задумчив. Спрашивал у Таси:

– У меня есть на лице печать смерти?

– Тю… – отвечала Тася.

Это означало: «Не говори ерунды».

Война катилась к концу. Наши войска воевали на чужой территории, энергично освобождали Европу. Тем не менее в Русские Краи то и дело приходили похоронки. То один дом, то другой оглашался воем. Туда тут же устремлялась вся улица. Поддерживали мать, потерявшую сына, или вдову, потерявшую мужа. Вместе выли, общими силами сооружали поминки, как-то разбавляли густое горе. В одиночку было не справиться.

Гитлер еще не застрелился, но планировал. «Не думал, не гадал он, никак не ожидал он такого вот конца».

Муля засобирался в Ленинград. Наша довоенная комната пропала, ее заняли другие люди. Надо было достать жилье для Таси с детьми. Муля боялся умереть и оставить семью без крыши над головой.

Он уехал, а мы остались.

Как он там старался, бился, обивал пороги – трудно себе представить Мулю в этой роли. Однако жилье ему выделили – большую квадратную комнату на пятом этаже без лифта, солнечная сторона. Дом стоял там же, на Лесном проспекте, улица Батенина. Кто такой этот Батенин, я не знаю до сих пор. Существует ли сейчас эта улица или ее переименовали?

Я хорошо помню нашу комнату. Окно находилось не в середине стены, как обычно, а сбоку. Тася говорила: это строили вредители. Не думаю. Просто дом строился в тридцатые годы, а это было время охоты на ведьм, и всех подозревали. Все были вредители, хотели подорвать советский строй и убить товарища Сталина. Ужасное время досталось Муле и Тасе, однако люди бывают счастливы и в плохие времена. И наоборот.

Папа получил комнату, расслабился и стал умирать. Рак вернулся, а может, и не уходил.

Муля умирал на Старо-Невском в пятнадцатиметровой спальне, где он провел первый год с Тасей.

Родные ухаживали за ним как могли. Но что они могли…

Когда Муля умер, его лицо было глубоко расцарапано. Он рвал лицо ногтями, чтобы не кричать от боли, не напрягать близких.

Дядя Женя к тому времени уже вернулся из эвакуации, перевез завод обратно и наладил производство.

Он проводил Мулю в последний путь. Известил маму о смерти, послал открытку в Русские Краи. Эта открытка лежит у меня до сих пор. На ней изображено озеро, на берегу – дерево с обрубленными ветками, к дереву привязана одинокая лодка. Открытка темная, дерево черное и лодка тоже черная. На обратной стороне дядя Женя написал: «Любовная лодка разбилась о быт». Позже я узнала, что слова на открытке – это посмертная записка Маяковского, не имеющая к Муле и Тасе никакого отношения. Но настроение было схвачено. Тася горько плакала, прислонившись головой к высокой печке. Кого она оплакивала? Мулю, умершего в расцвете лет? Себя, свою молодость? Нас, полусирот? Думаю, все вместе.

Победу над Германией мы встретили в дороге. Поезд остановился. Какой-то мужик шел вдоль вагонов, стучал по ним палкой, выкрикивал: «Победа! Победа!»

Все высыпали на улицу. Серое утро. Маленькая станция. Самодельный помост. На помосте духовой оркестрик играет бодрый марш.

Вокруг люди, люди, общее возбуждение, музыка. Тася плачет навзрыд, громко, не стесняясь. Никто не обращает внимания. На фоне общего ликования еще острее ощущается собственное горе.

Что ждет ее в большом городе – одинокую, полуграмотную, без специальности, без средств к существованию… Надо было не утонуть в послевоенном хаосе, как-то удержаться. А как?

Мы поселились в комнате, которую достал нам Муля. Во вторую комнату въехала Настя, которая поменялась с нашей соседкой Клавой.

Прежняя комната Насти была в два раза больше, чем комната соседки Клавы, но Настя пожертвовала удобством для того, чтобы быть вместе с нами. Теперь у нас отдельная квартира, невиданная роскошь по тем временам.

Послевоенный Ленинград. В доме клопы и крысы. Однажды Тася поставила на батарею кастрюлю с картофельным пюре, чтобы не остыло. Без крышки. Я вышла на кухню и увидела крысу, отдыхающую поверх пюре. Она сидела, поджав лапы, как кошка. Грелась.

Лесной проспект. Движение остановлено. По проспекту широкой колонной шагают солдаты-победители. Марш победы.

В колонну летят цветы. Народ тянет к ним руки как к святыне. Молодые мужчины не нарушают шаг, четко идут в колонне – взволнованные, счастливые, целые. Они вернулись живыми и будут жить дальше. Их ад позади. Они – боги.

Я, семилетняя, с восторгом смотрю на идущих и вижу Мулю, не в точности, но почти: невысокий, худой, очень милый. Почти красивый. У него в руках крупная белая хризантема. Он выбирает меня глазами и протягивает цветок, улыбается и идет дальше. Я стою с хризантемой, смотрю ему вслед. Почему он выбрал меня? Наверное, у него дома осталась такая же востренькая, худенькая девочка. В этом дело. А может быть, я красивая и он в меня влюбился. Почему бы и нет?

Сразу по приезде из эвакуации «невские» повели нас на Мулину могилу. Муля был похоронен на еврейском кладбище. Мы с Ленкой шли мимо памятников, читали имена: Мордехай, Сруль…

Мы стали хохотать. Смех, как правило, разбирает именно тогда, когда он неуместен. Нам сделали замечание. Мы загнали смешинку внутрь, но стоило нам посмотреть друг на друга, как смешинка вырывалась и мы захлопывали рот ладошкой.

Вокруг папиной могилы все затихли. Два уцелевших брата стояли над холмиком, еще не осевшим, и чувствовали себя виноватыми в том, что они живы, а Муля там, в земле. Он был самый непрактичный среди них, самый уязвимый. Он не мог управлять этой жизнью, ничего убрать или добавить. А вот нет его – и воронка, как от упавшего самолета. Глубокая яма. И ничем ее не засыпать, не обойти. Хочется только зарыдать от тоски и несправедливости.

Тася тихо снимала слезы со щеки. Был Муля – не ценила. Казалось, что за поворотом стоят лучшие мужья, ждут Тасю. А никто не ждет. После войны мужчины на вес золота. Впереди ничего не светит, только воспоминания. И ушедшая жизнь, которой она была так недовольна, из сегодняшнего дня казалась прекрасной, как сказка, которая больше никогда не повторится.

Все стояли и тихо плакали. Вдруг тетя Соня громко пукнула. Когда громко, то не воняет, но очень смешно. Мы с Ленкой перегнулись пополам от хохота. Многоумная Сима строго посмотрела на нас и одернула:

– Дети…

Дядя Женя приглашал нас на семейные праздники: дни рождения, Новый год, Седьмое ноября…

Я помню длинный стол в стометровой комнате. Во главе стола – султан и повелитель дядя Женя, далее вся его многочисленная родня, а в самом конце стола – мы, Мулина семья, жена и дети.

За столом просто семья, «семь я». Чувствуется, что ты не одна, защищена родней и, даже если тебя выкинут из самолета, ты упадешь не на землю, а на пружинящее облако и уцелеешь, не разобьешься.

Никакого особого веселья нет, но хорошо, прочно, вкусно, светло. Надо всеми как будто ясный свет. Источник – дядя Женя.

На память приходит пятьдесят третий год. Новогодняя ночь. Семья в сборе, как всегда, но что-то изменилось. Как будто выключили свет. Всё погрузилось в потемки. Старухи замкнуты, их лица трагичны. Дядя Женя молчит и тоже замкнут. Кажется, что под потолком висят черные тяжелые тучи. Нависла тишина.

Оказывается, уже крутится дело врачей. Уже арестованы лучшие специалисты-евреи, которые преступно и сознательно губили русских людей и членов правительства. Уже стоят на запасных путях теплушки, которые вывезут всех евреев в Сибирь, пусть там обустраиваются на голой промерзлой земле.

Нас с Ленкой это не коснется. Мы при Тасе. А «невских» не минет чаша сия.

Все понимают это и тоскуют. Надеяться не на что. Душа надрывается.

Но… наступает март. Сталин умирает. Врачей выпускают. Погром отменяют. Теплушки расформированы. Сталин в гробу. Лежит вполне спокойный, сосредоточенный. Не успел.

А Гитлер – много успел. И чем это кончилось? Пришлось ликвидировать себя собственными руками.

Невольно начинаешь думать: когда затеваешь зло, оно возвращается к тебе бумерангом.

Иногда меня и Ленку «невские» оставляли ночевать. Укладывали в пятнадцатиметровой спальне. Перед сном мы получали витаминный паек: яблочко, мандаринку и шоколадку.

Рядом со мной присаживалась тетя Бася, папина тетка. Мне она казалась глубокой старухой. Тетя Бася таинственно спрашивала:

– У мамы кто-нибудь есть?

– Есть. – Я глубоко кивала головой.

– Кто?

– Сильва.

– Кто?? – переспрашивала тетя Бася.

– Кошка. Нам ее тетя Настя подарила.

Настя действительно принесла нам трехцветную кошку без имени. Тася назвала ее Сильва.

Крысы исчезли из дома, должно быть, разбежались по другим квартирам. Не хотели связываться с Сильвой.

«Невские» зорко следили за тем, чтобы Тася не гуляла и не вышла замуж. Детям не нужен чужой дядька, и не дай бог – русский пьяница.

Тасе тридцать лет. Она не хотела превращаться в монашенку, не хотела жить по чужой указке, но она зависела от «невских» морально и материально и вынуждена была подчиниться.

Иногда у нее собиралось застолье. Гости, в том числе Федька (Тасина послевоенная любовь), усаживались за стол. И тут открывалась дверь, и входила делегация «невских»: Бася, Хася, Цыпа, многоумная Сима. Соня не участвовала. Она любила маму, единственная среди всех. Это действо было похоже на то, как менты накрывают воровскую сходку. Тася пугалась до обморока, глаза от ужаса лезли на лоб. Как узнали, кто заложил? Оказывается, Настя. Она тоже не хотела, чтобы Тася шла за Федьку.

Федька – красавец в военной форме, отдаленно похожий на Панько, но со своими зубами и не такой криминальный. Усовершенствованный Панько. Если бы он втесался в семью, дети отошли бы на второй и третий план либо вообще оказались заброшены. Настя не могла этого допустить и не могла повлиять на Тасю. Какой у Насти авторитет? Поэтому она призывала тяжелую артиллерию – «невских». Сообщала время и место. «Невские» являлись со злорадными рожами. На Тасю накладывали санкции. Застолье было сорвано. И счастье тоже сорвано.

Тася выговаривала Насте без крика, но с болью. Настя выслушивала. Не возражала. Даже понимала. Но у нее были свои представления о нашем благополучии. Настя служила нам, детям, и победила. Федька испарился в конце концов.

Настя не зависела от Таси материально. Она работала в прачечной, орудовала на какой-то машине, которую называла «голандра». Получала зарплату и тратила ее на нас.

Тася могла бы выкинуть Настю из своей жизни, но не могла. Это был единый сплав, как золотая руда, где золото и руда взаимопроникали намертво.

Почему Тася не послала «невских» подальше? Дело не только в материальной зависимости, дело в том, что она считала их выше себя. Там, где она росла, в Горловке, девушки весь год ходили без трусов и писали не приседая. Стоя. А у евреев все культурно. Разве можно сравнить? И Муля – не Панько. Сравнение, как скрипка и барабан. Скрипка – сплошная музыка, а барабан – никакой музыки, один грохот.

Тася преклонялась перед «невскими» и принимала их варварский ультиматум. Только в Средневековье хоронили жен вместе с мужьями.

Через пятнадцать лет дядя Женя скажет Тасе:

– Дети выросли. Теперь ты можешь выйти замуж.

Тася ответит:

– А теперь уже поздно…

Женское счастье улетело, как дым в трубу, но Тася не сожалела. Как можно сожалеть о том, чего нет…

Я помню сорок шестой год. В магазинах черная икра, крабы. Крабы стоят штабелями. Я их терпеть не могу, но Тася сует мне в рот полные ложки одну за другой.

– Хлеба, – умоляю я. Широко кусаю хлеб, чтобы перебить пресноватый вкус крабов.

Тася где-то раздобыла рояль – настоящий, концертный, немецкой фирмы «Ратке». Четыре здоровенных работяги взгромоздили его на пятый этаж. Рояль был фирменный, но во время войны в нем хранили картошку, и дека лопнула. Однако клавиши целые, струны натянуты, кто там поймет про деку. Тася поставила рояль хвостом в угол. Комната облагородилась.

По ночам по скользкой поверхности рояля гуляли крысы, игнорируя Сильву. Когда звонил будильник, они пугались и тяжело соскакивали на пол. Со сна мне казалось, что падают кирпичи.

Тася отправила меня в музыкальную школу учиться на фортепьянах. А Ленке (впоследствии) наняла учителя иностранных языков. Она страстно хотела, чтобы мы, ее дети, выбились в благородные. Именно за этим Тася уехала из Горловки в Ленинград.

Благородными мы, возможно, не стали, но все-таки выбились в прослойку, именуемую «интеллигенция». Мечта Таси сбылась. Ее планы осуществились.

Тася постепенно обустраивала жилище. Вышила ковер на стену. На ковре была изображена спящая красавица с крутым шелковым бедром. Она лежала на боку лицом ко мне, с закрытыми глазами. Спала. А над ней – принц в коротких круглых штанах. Полосатых, как арбуз. Испанец. Усы стрелами. Он отодвинул занавеску и замер от восторга.

Я подолгу стояла перед ковром. Не знаю, имело ли это произведение художественную ценность, но в нем несомненно присутствовало чувство. И цвет. Шелковые аппликации – леденцово-розовые, малахитово-зеленые, – все это рвалось, и пело, и не давало отойти. Я буквально присутствовала при счастливом мгновении принца.

Тася вложила в работу всю свою женскую тоску, мечту и неутоленность.

Талантливая была Тася, девчонка из Горловки.

Дядя Женя помогал, конечно, но надо было искать работу.

Тася устроилась в ателье вышивальщицей. Вышивала карманы на детские платья: земляничка на веточке, белый гриб с замшевой шляпкой, мозаика – просто пестрые квадратики, расположенные произвольно. Рисунок надо было придумать, а потом исполнить. Настоящее творчество.

Тася называлась «надомница», потому что брала работу на дом. Сидела с иголкой за столом у окна. И я, проснувшись утром, изо дня в день видела ее склоненную голову и челночное движение руки.

Карман стоил один рубль. А вышивать его надо было целый день. И так продолжалось из месяца в месяц, из года в год.

Однажды мы с Ленкой, старшеклассницы, отправились в театр, а обратно приехали на такси.

Тася поджидала нас, глядя в окно, и вдруг увидела такси и нас, оттуда вылезающих.

Такси – это рубль. А рубль – карман. Целый день сидеть в три погибели. В Тасе вскипела ярость. Она распахнула окно настежь и завопила на весь двор:

– Смотрите! Люди, смотрите сюда! Миллионерки приехали! Миллионерки!

Люди останавливались, крутили головами. Мы с Ленкой стояли на обозрении, как голые, и готовы были провалиться сквозь землю. Буквально итальянское кино. Неореализм.

Тася жила долго. Вырастила детей и внуков. Застала правнуков, вернее, это они застали ее.

Тася любила меня самозабвенно, но как проявить любовь – она не знала. Денег у нее не было. Откуда? Слова для нее ничего не значили. Воздух. Она приезжала ко мне в Москву, ставила свой чемодан в прихожей и тут же начинала сдирать со стен обои.

Она замыслила собственноручно сделать ремонт, а детали продумала по дороге. В этом и будет ее участие и помощь, а значит – любовь.

В доме начиналось стихийное бедствие. Всё не на своих местах, ничего не найдешь. Дышать нечем. В воздухе висит пыльная взвесь от сорванных обоев. Тася во всех комнатах одновременно. От нее не спрятаться.

Ни с того ни с сего заявляет:

– Твоя дочь скоро умрет. У нее заболевание крови.

Я понимаю: Тася хочет, чтобы моя дочь ела с хлебом. Без хлеба человек остается голодным и в конце концов хиреет. Тася решила добиться своего любой ценой, поэтому запугивает и шантажирует. Слова для нее ничего не значат. Воздух.

Ей не нравится, что мой муж много читает, сидя в кресле. Ей кажется, что он бездельник. Она говорит:

– Я плесну ему кипятком под яйца…

Муж сбегает к своей маме. Еще пять минут, и мы разведемся.

Тася неважно воспитанна. Это правда. Но вот она уезжает к себе в Ленинград, и после нее квартира сверкает: свежие стены, вычищенные ковры. В туалете висит миниатюра, вышитая ее руками: Кармен с гребнем в волосах нюхает красную розу. Красиво.

В следующий приезд она готовит фаршированную рыбу. Научилась у «невских».

Я оставляю на нее шестимесячного внука и убегаю по интересам.

По возвращении беру ребенка на руки. Проверяю: жив ли он, здоров ли? Петруша (внук) рыгнул мне в лицо, и на меня пахнуло рыбой, перцем, луком, как от взрослого мужика. Я все поняла: Тася накормила грудного ребенка фаршированной рыбой. Караул…

– Мама… – У меня пропал дар речи.

– А он сам у меня отнял, – беспечно заявила Тася. И добавила: – Там все полезное. Ничего не случится.

Я опасалась, что ребенка придется везти в больницу, но действительно ничего не случилось. Петруша пребывал в прекрасном настроении. Фаршированная рыба ему понравилась больше, чем пресные молочные смеси. Он даже похорошел: глаза – озера, уши – лопухи. Уши – как у Мули. Характер – как у Таси. Наследственные гены.

Ничего не возникает из пустоты. Все черпается из глубины времен и повторяется в новых поколениях.

Муля, кого ты привез?

Он привез свое счастье и бессмертие. Только и всего.

Я и внучка

Меня пригласили в гости. Вообще, я не люблю ходить в гости, жалко времени. Четыре часа вылетает псу под хвост. При этом обжираешься и потом приходится целую неделю скидывать лишнее. Но к моему соседу Самарину (знаменитому спортсмену) я бегу с наслаждением. Там всегда интересные люди, вкусная еда и атмосфера братства.

Есть песня Олега Митяева: «Но мы все смотрим телевизор, а когда же жить? А когда петь хором и с природою дружить?» Это весьма справедливо. Все сидят по углам и смотрят телевизор. А когда же жить?

У Самарина в гостях бушует именно это ощущение – настоящей жизни, и оно не оставляет несколько дней. Я потом долго хожу в хорошем настроении.

Итак, Самарин позвал меня в гости. Не заранее, а за час до события. Я стала лихорадочно думать: что бы такое прихватить из дома, чтобы явиться не с пустыми руками? Мой взгляд упал на мягкую игрушку – мышь, итальянского производства. Мы звали ее Мыш, без мягкого знака на конце. Подразумевалось, что это мальчик – сын мыши или муж.

Мыш – не маленький, сантиметров тридцать, в полосатой кофточке и сиреневых шортах, с очками на длинном носу. На ногах – лиловые угги, руки – в серых варежках. Глаза сдвинуты близко к носу, от этого выражение морды удивленное и невзрослое. Очень симпатичный Мыш. Я не помню, как он у нас оказался. Кто-то подарил.

У Самарина – маленькая дочка Лиза. Она наверняка будет рада мягкой игрушке. Я схватила Мыша и помчалась в гости.

Все было как всегда. Весело и вкусно.

Грузины обычно интересуются: «Кто был, что кушали?»

Был губернатор Евдокимов (ныне покойный). Присутствовал Гарик Губерман – гражданин Израиля. Один абсолютно русский, другой – абсолютно еврей. Тот и другой обожают ненормативную лексику, но у них она звучит ярко и интеллигентно. Остроумные люди и матерятся с юмором.

Золотая осень. Стол – на террасе. Еда готовится на углях. В стороне – профессиональная жаровня и таджик Саид переворачивает шампуры. Запах поднимается до луны.

Я рвала мясо зубами и понимала волков и львов, которые догоняют свою добычу и раздирают тотчас. Это совсем другое дело, чем пользоваться ножом и вилкой.

Я боялась пропустить каждое слово, которое сопровождалось взрывами хохота. За столом присутствовали жена и дочь Евдокимова – изысканно красивые, не вязавшиеся с его простонародной внешностью.

Возле меня сидел незнакомый человек, по виду – технарь: очки, интеллигентное лицо.

Он обернулся ко мне и проговорил:

– Милые люди, правда?

– А что? – уточнила я.

– Хищники, – коротко сказал технарь.

– Почему?

– Они все пробились в этой жизни. Как вы думаете: за счет чего?

– За счет труда и таланта.

– Расталкивали локтями и шли по трупам, – поправил меня технарь.

– А вы чем занимаетесь? – спросила я.

– Спортом.

– А у вас что, по-другому?

– У нас побеждает сильнейший. У нас все видно.

– И у них видно, – сказала я.

Про себя подумала: завидует, сука… Но зависть – это обязательно. Это необходимая бактерия.

Маленькая Лиза бегала по участку с себе подобными. Дети визжали, как дикари.

Самарин наклонился ко мне и спросил:

– Хочешь коньяка?

– Нет, – отказалась я. Я не пью крепких напитков. Мне невкусно.

– Ты посмотри… – Самарин показал мне пузатую бутылку с золотой этикеткой. Это был какой-то суперконьяк.

– Спасибо, Борис. Не надо. Я женщина дешевая…

Борис засмеялся. Его глаза были красивые и теплые.

Потом все пели под гитару. Луна стояла над нами и тоже слушала. Мы пели хором и с природою дружили. Это были хорошие минуты.

Михаил Евдокимов смотрел перед собой, задумавшись глубоко, как будто пытался рассмотреть сквозь кустарники свою судьбу. Перед домом стояла его губернаторская машина, длиной с крейсер «Аврора». Символ власти.

Через четыре часа я вернулась домой. Меня караулила моя маленькая внучка, ей было тогда лет восемь.

– А где мой Мыш? – строго спросила внучка.

– А что? – перепугалась я.

– Вот здесь сидел мой Мыш. Где он?

У меня было два пути развития: наврать или сказать правду. В последнее время я перестала врать, даже в мелочах. Это оказалось очень удобно и как-то морально опрятно.

– Я его подарила, – созналась я.

– Кому? – в ужасе спросила Катя.

– Лизе Самариной. Дочке Самарина.

– А что, у дочки Самарина мало игрушек? Она бедная девочка?

– Она не бедная девочка. Но неудобно было идти с пустыми руками…

– И ты схватила моего Мыша? А мне, между прочим, его подарил мой любимый брат Петя. Ты же знаешь, он никогда ничего не дарил мне, кроме этого Мыша, и я особенно его ценила, потому что он – от Пети. И именно его ты у меня скрала.

Катя горько заплакала. Я почувствовала себя последней сволочью.

– Хочешь, я поеду и куплю тебе такого же?

– Мне не надо такого же. Мне надо ЭТОГО…

Она зарыдала совсем безутешно. Надо было что-то делать.

Я подошла к телефону и позвонила Самариным. Трубку сняла его жена Элла.

– Это я, Виктория. Мне надо с тобой поговорить.

– Говори, – разрешила Элла.

– Лично. Глаза в глаза.

– Приезжай…

– Это удобно?

– Вполне. Мы еще не разошлись.

Я положила трубку.

– Надо вместо Мыша придумать другой подарок. В обмен, – сказала я.

У Кати была замечательная пара марионеток: мальчик и девочка – рыжие, кудлатые, с ножками-веревочками, на веревочках – ботинки, величиной с яйцо. Их звали Оля-Коля.

– Можно я возьму Олю-Колю? – попросила я.

Подошла к ящику с игрушками и вытащила марионеток. Они были очень милые. Кате стало жалко с ними расставаться.

– А почему ты не можешь отдать свои куклы? – спросила Катя. – Вон у тебя их сколько…

На полке стояла моя коллекция кукол в костюмах разных национальностей. Я привозила их изо всех стран, которые я посещала.

– Они сувенирные, – объяснила я. – Жесткие. На подставках. В них невозможно играть, на них можно только смотреть.

Катя сопела. Ей было тяжело расставаться с игрушками. И это была не жадность. Это – уважение к прошлому.

– Я завтра возьму тебя в «Детский мир» и куплю тебе все, что ты захочешь, – пообещала я. – Ты мне просто одолжи Олю-Колю, а я тебе завтра все верну в тройном размере.

– Тогда лучше раздельный купальник, – всхлипнула Катя.

Я поняла, что мы договорились, схватила марионеток и помчалась к Самариным.

Элла ждала меня возле ворот.

Она была напряжена. Смотрела из-под бровей. Она была уверена, что я попрошу взаймы, иначе зачем нужна личная встреча? Все остальное можно решить по телефону.

Я приблизилась к Элле, держа в руках пакет. Наверное, Элла подумала, что это тара для денег. Сколько же я попрошу? Сколько может уместиться в такой пакет? Для этого надо ограбить банк…

– Ты меня прости, но я хочу сделать обмен. Можно я поменяю мягкие игрушки? Оказывается, Мыш – Катин любимый…

Лицо Эллы озарилось радостью.

– Да, конечно! – воскликнула она. – Я это прекрасно понимаю. У Лизы тоже есть любимый медведь – старый, протертый, без глаза, я еще в него играла, когда была маленькая. Лиза его обожает, не выпускает из рук, спит с ним. Прошлым летом мы были в Версале, забыли этого медведя в ресторане. Лиза вспомнила на другой день в аэропорту и так заорала… Пришлось отложить рейс. Представляешь?

Элла говорила много и быстро, из нее буквально исторгалась радость. Самарины – люди не жадные, но все-таки приятно, когда деньги в собственном кармане, а не в чужом.

Я вытащила марионеток.

– Да не надо! – Элла всплеснула руками.

Я все-таки всучила Элле пакет с марионетками.

– Пойдем, посидим, – пригласила она.

На террасе продолжалось застолье. Пела красавица-цыганка, ей аккомпанировал русский муж.

За время их брака муж слегка оцыганился. Это проглядывало в одежде, в манере подавать звук. А жена не подвинулась в русскую сторону ни на сантиметр. «Мир живет, пока кочует цыган», – не помню, кто это сказал. Наверное, цыган и сказал.

Я села в конце стола. Дослушала песню.

Самарин поцеловал цыганке руку и вручил подарок: Мыша. Того самого, которого Петя подарил Кате, а я подарила Лизе.

Цыганка с восторгом приняла игрушку и поцеловала ее в длинный нос.

Мы с Эллой переглянулись.

Дело сделано. Мыш уплыл с концами. У цыганки его не отберешь. Нереально. Я знала, что завтра все пройдет, все уляжется – и в моей душе, и в Катиной, мы забудем про этого Мыша. Но сегодня… Мне казалось, что я стою на балконе шестнадцатого этажа и подо мной проваливается плита.

Я вернулась домой с марионетками. Элла настояла, и не просто настояла, а воткнула пакет в мои руки. Не будешь же драться…

Моя Катя сидела в уголочке и тихо горевала. Ее мордочка скрючилась в плаче. Губы разъехались, как у верблюда. Мое сердце сжалось от любви и сострадания.

– Бабушка, – тихо проскулила Катя. – Я все перепутала. Мыша мне подарил Карась. А Петя мне подарил Олю-Колю…

Катя прибавила звук и довольно громко взвыла от горя.

Я протянула ей пакет. В нем, перепутавшись веревочками, лежали Оля-Коля, совершенно новые. Катя очень редко в них играла.

Катя увидела марионеток. Горе кончилось, но она не могла остановиться сразу, как машина, которую невозможно затормозить на полном ходу. Она может перевернуться.

Моя Катя еще взвыла пару раз, потом нажала на тормоз и постепенно затихла.

– А как это ты догадалась? – спросила она, подняв на меня свои зеленые глаза, промытые слезами. – Как?

– Я почувствовала. Телепатия.

– А как это…

– Это – любовь.

Я немножко наврала. А может, и не наврала. У любви свои тропинки и свои закономерности.

Контрастный душ

Каждый год я езжу в Израиль на Мертвое море. Это рай, несмотря на то что там по соседству находятся Содом и Гоморра. А может, не по соседству, а прямо в этой яме, пятьсот метров ниже уровня моря.

Господь залил Содом и Гоморру едкой кислотой, буквально выжег, и на этом месте образовалось Мертвое море, где не водится рыба, не растет планктон. «К нему и птица не летит, и тигр нейдет». Но это мои предположения, а как было на самом деле – кто это может знать?

Море целебное, я езжу туда каждый год и возвращаюсь с терракотовым загаром, веселая и даже красивая, если не придираться.

Итак, я собираюсь на Мертвое море. Закидываю в чемодан необходимое: купальники, парео, резиновые тапки и пару модных нарядов на вечер. По вечерам туда приезжают качественные певцы и весь отель усаживается за столики. Пьют пиво. Слушают. Танцуют. С моря дует легкий ветерок, напитанный бромом. Бром успокаивает нервы. Вокруг друзья. Дома ждут любимые. Жизнь прекрасна и бесконечна.

Я в прекрасном настроении собираю чемодан и вдруг вспоминаю: надо получше спрятать деньги.

Я, как правило, держу в доме деньги на жизнь, а именно: на еду, воду, коммунальные платежи, лечение, да мало ли… Жизнь за городом дорогая, дороже, чем в Москве. Все время что-то ломается, за все надо платить.

Я уезжаю на две недели. Моя домработница Галя – вполне преданная, но если найдет деньги, то сделает им ноги, а потом все свалит на рабочих, которые у меня во дворе прокладывают новый водопровод. Не пойман – не вор, и я останусь без средств к существованию.

Я достаю деньги из тайника и думаю: куда бы их перепрятать? Денег немало, двадцать тысяч долларов, но пачка тоненькая, в полпальца толщиной, обхваченная аптечной резинкой.

Начинаю соображать: куда это можно спрятать? И в этот момент в комнату влетает мой муж. Он должен везти меня в аэропорт и волнуется, что мы не успеем. Пробки. На дорогах может быть авария, да мало ли что…

Мой муж по гороскопу Дева, а Девы въедливо пунктуальны, ответственны. Муж выкатил глаза на лоб и стал меня кошмарить, торопить, орать, дергать. Я, естественно, задергалась, быстро закидала в чемодан все, что попалось под руку. Собрала сумку с документами плюс очки, чтиво. И вылетела из дома, как пробка из бутылки.

Нервозность мужа передается мне. Я готова забыть половину чемодана, только бы не ощущать на себе его психоволны. Усаживаюсь в машину. Едем. Всё!

А деньги? Я так их и не перепрятала. Ну ладно, авось пронесет. Почему надо о людях думать плохо? Это тоже грех, в конце концов.

Рабочие работают на улице. Зачем им заходить в мой кабинет? А Галя? Вряд ли она станет рыться в моих бумагах. Она воспользуется моим отсутствием и с утра до вечера будет смотреть телевизор. Сделает себе каникулы. У меня каникулы. И у нее. Правда, за свои каникулы я плачу, а она, наоборот, получает деньги.

Ну да ладно. Все это мелочи, а главное – то, что я еду в рай.

Все было так, как я предполагала. Целебное нежное солнце, шелковое теплое море, которое выталкивает тебя на поверхность. Розовато-сиреневые холмы Иордании на другом берегу. Сдержанные немцы, отель в основном немецкий. Кошерная еда. Официанты – бедуины, у них время от времени падают подносы с посудой. Грохот. Бедуины похожи на цыган – худые, темные и мелкие.

Рай. Но через две недели хочется домой. Рай не может быть бесконечным.

Я возвращаюсь домой. Вхожу в свою комнату и вижу свой диван с раскиданными вещами. Неприятное чувство. Как будто кто-то рылся.

Толчок в груди. Кидаюсь к тайнику. Денег нет. Двадцать тысяч долларов сказали мне «до свидания».

Это естественно. Если Галя работает за семьсот долларов в месяц, то двадцать тысяч – это почти три года работы.

Как я могла быть такой беспечной? Мой рот высох. Язык стал шерстяной, как кусок валенка. Я даже не могу им пошевелить. Села на стул и смотрю перед собой.

Что делать? Полицию вызывать? Но тот, кто украл, вряд ли держит деньги у себя в кармане. Обнаружить вора практически невозможно. И дополнительный стресс: полиция, разборки…

Я сижу, пытаюсь дышать. Воздуха не хватает. Я закрываю лицо руками и начинаю молиться: «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим…»

Я произношу знакомый текст не формально, а углубляясь в каждое слово. Вкладываю душу в каждое предложение, впитываю смысл.

«…И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…»

Я заканчиваю молитву и сижу какое-то время, закрыв лицо руками. Мне стало полегче. Я уже дышу. Я говорю себе: ну что ж делать, не умирать же теперь из-за этих денег… Заработаю, в конце концов… Все живы, никто не умер, а деньги – это бумага и время. А время все равно идет вперед, независимо от денег. Оно ведь не останавливается… Жизнь продолжается в том же ритме, в том же режиме. Просто обидно, и все. Но мало ли я получала обид? Пусть будет еще одна… А вдруг я откупилась от чего-то более страшного? От какой-нибудь беды. Надо благодарить Бога за то, что он взял деньгами…

Я почти успокоилась. Поднялась. Стала прибираться в комнате. Прежде всего привести в порядок диван. Собрала футболки, кофточки – часть на стирку, часть на выброс. В углу дивана валялся холщовый мешок, в таких на Западе продают фирменную обувь. Я пощупала мешок, в нем лежали мои выходные туфли – лакированные лодочки, я купила их в Цюрихе. Один туфель мне показался больше, вернее, выше, чем другой.

Я сунула туда руку. Вытащила. В туфле лежали деньги, те самые двадцать тысяч долларов. Значит, я их переложила, но забыла спрятать мешок. Я вспомнила, что вытащила деньги из тайника, сунула в туфель, но в эту секунду вбежал мой муж, поднял бурю в стакане воды, я все бросила и села в машину. А мешочек с туфлями остался валяться на диване. И в него никто не заглянул.

Я села без сил на диван. Радость – это тоже стресс. Я выпила стакан воды. Язык перестал быть шерстяным. В меня медленно возвращался покой.

На Мертвом море было плюс тридцать. В Москве за окном минус десять. Перепад температур с плюса на минус. Перепад состояний от потери к обретению. Надо было выстоять.

Я как будто побывала под контрастным душем и вышла из него исцеленная, загорелая, богатая, готовая для дальнейшей жизни среди елок и берез и своих замыслов, таких прекрасных, манящих и необходимых.

Обо всем понемножку

интервью

– Как долго вы строили свой дом?

– Год. Я здесь жила, работала архитектором, прорабом, снабженцем, кошельком. Это сейчас заказчик связывается с фирмой, и они все делают под ключ. А тогда, в девяностых годах, надо было все делать самой: нанимать, надзирать, доставать, преодолевать.

В нашем поселке жила вдова писателя Кремлёва, которую все звали «Фроська-Гуд-бай». Они учила английский и выучила одну фразу: «до свидания». Так вот, эта Фроська мне сказала: «Строй дом, пока молодая, потом у тебя не хватит сил». Это правда. Для стройки нужно иметь конское здоровье. Кстати, фамилия Фроськиного мужа была Кац. Он заменил ее на Кремлёв, поскольку такой псевдоним обеспечивал прохождение его книг в издательствах. Я прочитала одну из его книг. Художественной ценности она не имела, но отражала то время: сороковые годы. Какой прекрасный человеческий материал, несравнимый с сегодняшним. Но это я отвлеклась, вернемся к дому.

У меня был прораб – чуваш Боря Попов, жадный до судорог. Он завозил сомнительные стройматериалы, бывшие в употреблении: чей-то старый забор, скорее всего украденный, ржавую арматуру. Говорил всегда одну и ту же фразу: «Весь день езжу не жравши, не сравши, давай четыреста долларов». Я не понимала: за что? Все было оплачено – и материал и доставка. За что четыреста долларов? За то, что он не жравши и не сравши? Это тоже стоит денег? Боря смотрел на меня с ненавистью. Я протягивала ему доллары, чтобы не портить отношения. Рабочие со зла могли замуровать в стены куриное яйцо, и оно потом будет долго вонять, и непонятно откуда смрад.

Хорошие рабочие от Бори быстро уходили, поскольку он не доплачивал. В бригаде оставались одни алкоголики, которым было все равно. На бутылку хватало, а больше и не надо.

У меня мозги закипали от злости на Борю, но как изменить ситуацию – я не знала. Сейчас-то я уже понимаю: надо было гнать этого Борю в шею и нанять другую бригаду. Но тогда я стеснялась. Мне было неудобно лишать людей работы, а значит, заработка, вгонять себя и других в стресс.

Я – человек бесконфликтный и согласна терпеть до упора, только бы все было тихо.

В конце концов я рассталась с Борей. Это оказалось очень просто. Я просто сказала ему: «У меня кончились деньги». И Боря растворился в пространстве в ту же секунду. Истаял в воздухе. Дальнейшая судьба Бори мне неизвестна. Доходили слухи, что его избили свои же, чуваши. Восстановили справедливость.

В поселке было три дома, которые строила его бригада. Впоследствии все эти три дома хозяева разрушили, а может быть, взорвали тротилом и на этом месте поставили прочные, добротные дома.

Мой дом, как это ни странно, оказался качественным, потому что я следила, как ястреб, и не допускала никакой халтуры. Я проверяла марку цемента, толщину доски, качество работы. Это называется «личное участие». Я преодолела обстоятельства, и у меня получился мой дом – моя крепость. Дом состоялся не благодаря Боре, а вопреки. Так бывает: в плохих семьях вырастают хорошие дети.

Я вполне освоила строительную профессию и могла бы руководить стройкой. Это очень интересно: каждый день что-то новое и результат виден сразу.

– А участок, на котором вы строили, как появился?

– Это кооперативный поселок – ДСК «Советский писатель». Землю дал Сталин в пятьдесят третьем году. Практически в последний год своей жизни. Выделяли по полгектара. Сталин подкармливал творческую интеллигенцию, чтобы она не вякала против. Делить участки было запрещено, и первые владельцы, кто поделил участок на три части, были наследники поэта Павла Антокольского. Внук Антокольского Андрей продал свою треть и уехал в Америку. Это были девяностые годы – время утечки мозгов. Со страной творилось что-то непонятное, и, главное, было непонятно: что впереди.

Мне достался надел: кусочек леса, березы и елки плюс семь прекрасных сосен. Рай. Я не люблю грядки и клумбы. Я люблю дикую природу. Я с ней сливаюсь и обретаю душевный покой. На кусочке леса стояла маленькая избушка-времянка. Это мастерская дочери Антокольского, Натальи Павловны, которую все звали Кипса. В домике сохранились ее деревянные скульптуры, витал ее творческий дух. Я ничего не выбросила.

Дочка Кипсы по имени Катя полюбила мальчика Мишу, будучи пятнадцатилетней девочкой. Это оказалась долгая и большая любовь, от которой родилось трое прекрасных детей. Но… Миша оказался наркоман и втянул Катю. Когда Антокольский умер, Миша и Катя стали распродавать старинную мебель, редчайшие книги, картины-подлинники – все, что собиралось годами, десятилетиями. Наследство улетало, как дым в трубу. В жизни Кати и Миши возник мерзавец, который пользовался их болезненной зависимостью, покупал им дозы. В результате мерзавец забрал себе прекрасную четырехкомнатную квартиру в центре города, обставленную антиквариатом, а взамен купил им убогое жилище в спальном районе.

Я часто думаю о судьбе Антокольского. Вот так… Работаешь всю жизнь, копишь, собираешь для наследников, а попадется паршивая овца (Миша), и все идет под нож. Павел Григорьевич, должно быть, перевернулся в гробу от досады и горечи. Хотя как знать… Может быть, с точки зрения вечности все эти накопления не имеют никакого значения.

Наш поселок считался в Подмосковье одним из самых дорогих и престижных. Старый, породистый, со всеми коммуникациями и полчаса от Москвы. Здесь жили: Александр Твардовский, Юрий Трифонов, Владимир Тендряков, Зиновий Гердт, Константин Симонов, Юрий Бондарев (ныне здравствующий), Петр Тодоровский, Эльдар Рязанов (ныне здравствующий), Григорий Бакланов, Эдуард Володарский, Роман Кармен и многие другие, составляющие цвет русской культуры.

К сожалению или к радости, непонятно, наше направление сделали Новой Москвой. Теперь я живу не на даче, а в Москве. Однако дом на земле – это счастье, где бы он ни стоял.

– В каком возрасте вы почувствовали, что должны писать?

– В пятнадцать лет. Но подключение в космическую розетку у меня произошло раньше, лет в двенадцать. Мама прочитала мне вслух рассказ Чехова «Скрипка Ротшильда». В этом рассказе есть магия. После этого во мне что-то произошло. Я стала по-другому читать, много рассказывать. Я пересказывала девчонкам из класса целые книги. Они слушали и не могли оторваться. Мы возвращались домой из школы целым табуном. Вместо пятнадцати минут шли полтора часа. Дома стыл обед. Мне попадало за опоздание. Мама не понимала, что во мне включилась писательская розетка.

– Что значит – подключение в розетку?

– Я уверена, что любой талант – это дискета, которую в тебя вкладывает Создатель. Человек уже рождается с этой дискетой, но она не работает до поры до времени. А однажды происходит подключение, и это – начало.

Писатель Юрий Рытхэу рассказал мне, как это подключение произошло у него. Рытхэу – чукча. Он учился в интернате. Однажды он хулиганил на уроке и его выгнали из класса. Он слонялся по коридору, скучая. Одна из дверей оказалась приоткрыта. Он подошел, стал слушать. Это был седьмой класс. Учитель читал вслух Гоголя. Рытхэу замер. Когда зазвенел звонок, все высыпали в коридор. Двенадцатилетний Рытхэу сидел на полу, разведя ноги, и смотрел перед собой невидящим взором. В нем что-то щелкнуло и сдвинулось. Это сидел уже не просто мальчик. В нем щелкнуло переключение, и весь мир изменился.

– Значит, если нет дискеты, писателя не получится?

– Получится критик, литературовед, ученый-филолог. Эти знания можно получить трудом, усидчивостью, любовью к слову. Но «Анну Каренину» без дискеты не напишешь.

– Ваш первый опубликованный рассказ назывался «День без вранья». А вам самой удавалось провести такой день, чтобы ни одного слова лжи?

– Я никогда не врала в своем творчестве и никогда не врала себе. А по мелочам – случалось. Я боялась свою маму. Она была невоздержанная, как дикая лошадь. Чуть что не по ней – копытом. Так что я врала в целях самосохранения. Ну, и мужчинам врала. В двадцать лет я уже вышла замуж и не собиралась менять свою жизнь. При этом я была влюбчивая, и надо было как-то совместить несовместимое.

– А насколько определяющими в вашей жизни были мужчины?

– Основная задача природы – размножение. Природа заинтересована в том, чтобы продолжался род человеческий. А это значит – любовь. Я же не попру против природы.

Любовь – инстинкт продолжения рода. А творчество – инстинкт передачи информации.

Мною правили два мощных инстинкта. Поэтому главное для меня – любовь и успех.

Я познала это в какой-то степени: то и другое.

– А сейчас?

– Все то же самое. Тот же муж. Тот же успех. К успеху я привыкла. Куда бы я ни приехала, в любой стране ко мне подходят люди и выражают свою благодарность. Множественная доброжелательность заменяет одну большую любовь. А что касается главной любви, она не проходит, а перемещается в другой культурный слой. Лежит на дне души.

С возрастом приоритеты меняются. Я помню, как однажды актриса Люба Соколова мне сказала: «Любовь – мура, главное, чтобы ничего не болело».

Мне было двадцать восемь лет, я удивилась и не согласилась. Мне казалось: ничего нет важнее любви. А сейчас я ее понимаю. Какое счастье, когда ничего не болит, можно сесть за стол и спокойно работать. Моя дискета все еще фурычит.

– Вы себя считаете сельским человеком?

– Я живу как городской человек, но в условиях идиллических, на свежем воздухе, среди деревьев. И собака моя так живет, и кот тоже. Я кота не кастрировала. Мой Кузя вряд ли понимает, что он – домашнее животное. Настоящий дикий зверь. Маленький тигр. Дерется с соседними котами, одному выпустил кишки, другому снял скальп. Но и сам возвращается с перебитой лапой, с кровавыми ранами. Оприходовал всех соседских кошек. У него куча детей, он их навещает, а я, как добропорядочная свекровь, плачу алименты в виде рыбы.

Однажды я видела, как Кузя дерется. Это было так: сошлись два кота и с диким, душераздирающим воплем сшиблись грудью, предварительно подпрыгнув вверх на полтора метра. Они сшиблись уже на высоте, устрашая друг друга яростью и боевым кличем. Вот это жизнь! А когда котов кастрируют и они целыми днями сидят в квартире в отсутствие хозяев, писают в лоток и не видят неба… И главное, не знают, что есть другая, настоящая жизнь.

Кузя – красавец, но весь в шрамах, как уголовник.

Моя собака Фома обожает прогулки: море запахов, другие собаки, можно познакомиться, остановиться и побеседовать.

Фома никогда не был бабником, но был драчуном. Сейчас – не то. Возраст, артроз. Однако иногда хочет показать мне, что он еще ого-го! В состоянии защитить свою хозяйку. И начинает задираться со встречными собаками. Молодые породистые собаки с презрением оглядывают вонючего кудлатого старика и идут своим ходом. А Фома смотрит на меня с видом победителя. Я одобрительно киваю головой: «Молодец, Фома, герой кверху дырой».

– То есть вы считаете, что у животных есть душа? Люди расходятся во мнениях.

– А как же? Конечно, есть, да еще какая чистая и прекрасная. Смысл их жизни – преданность и любовь. Что может быть выше?

– Для собак главное – пожрать…

– А для людей не главное? Еда – это не только калории, это еще информация. Когда мы едим помидоры, например, мы получаем информацию солнца и земли. А ягоды… Какие запахи… Одна земляника чего стоит… Это тоже информация солнца и земли. Информация космоса.

– Вы любите готовить?

– Дело в том, что я по утрам работаю. Я та курица, которая несет золотые яйца. Зачем же я буду это драгоценное время тратить на то, чтобы чистить картошку и морковку? Но если я захочу что-то приготовить, это будет вкусно. Все, что я делаю, я делаю хорошо. Когда я училась в музыкальной школе по классу фортепиано, я хорошо играла и меня даже записывали на радио.

– Вы пользуетесь компьютером?

– Нет. Возможно, я ошибаюсь, но когда человек творит, у него открываются каналы на космос. Он связан с космосом и очень часто считывает оттуда информацию. А когда работаешь на компьютере, то между тобой и космосом кусок железяки.

– А эти каналы – они всегда открыты?

– У меня они открываются с утра до двух часов дня. А дальше рука останавливается. Я больше не пишу. У меня не идет. Я, конечно, могу писать и дальше, но это будет мусор.

Современные писатели могут писать весь день по двадцать страниц и даже больше, но читать это невозможно. Мне невозможно. А другим – не знаю.

– Вы работаете каждый день?

– Иногда не работаю по полгода.

– А почему?

– Просто живу. Творчество выжирает жизнь. Ничего вокруг себя не видишь. Не видишь, как твои дети растут, как цветы распускаются, как листья облетают. Становишься чеховским Тригориным: «Видишь на небе облако, похожее на рояль, и думаешь: надо запомнить».

Творчество – конечно, счастье. Но и плата за него немаленькая. Твоя жизнь.

– А вы хотели бы поменять свою судьбу на обычную, не творческую?

– Нет. Потому что жизнь груба и скучна. В творчество можно спрятаться, как в норку, и не замечать ход времени.

Творчество – это наркотик, зависимость. Но этот наркотик не убивает, а, наоборот, очищает и исповедует.

– У вас есть хобби?

– Есть. Строить. Если бы у меня было много денег, я строила бы дома. Я в этом понимаю. Я с удовольствием бы работала в строительном бизнесе, но меня не возьмут.

– Почему?

– Надо быть молодой и здоровой и менее азартной. Я увлекаюсь. Меня бы посадили. Или подставили.

– Скажите, а сценарии вы сейчас пишете?

– Нет. Я отдаю права на экранизацию. И после этого забываю. Когда выходят фильмы по моим повестям – не смотрю. Берегу себя. Не хочу расстраиваться.

– А вот фильм «Террор любовью» очень интересный…

– Да. Там просверкнула Ирина Розанова. Показала высокий класс. Я ее поблагодарила по телефону. А она – меня. Сказала: «Спасибо за материал». Но в основном я просто отдаю свои повести. Пусть делают что хотят.

– Но ведь у вас были очень интересные оригинальные сценарии. «Джентльмены удачи», например. А вы не хотите написать продолжение?

– Мне многие предлагали. Однажды позвонили из Киевской киностудии и пообещали миллион долларов.

Я поперхнулась. Сказала: «Я у Данелии спрошу». Позвонила Данелии.

– Я сейчас в Испании. Дорогу перехожу, – отозвался он.

– Киевская студия предлагает вторую серию «Джентльменов». Дают миллион.

– Врут. Проверь.

– А как я проверю?

– Ну ты же знаешь…

– Откуда я знаю? – удивилась я.

– Я сегодня прилечу в Москву, позвоню.

Он позвонил. Мы долго говорили и пришли к выводу: из «Джентльменов удачи» больше ничего нельзя вытащить. Сюжет завершен. Жулики исправились. Можно только придумать другую историю с этими же героями. Но… Все умерли: Леонов, Вицин, Крамаров и даже Василий Алибабаевич.

Более того, умерла страна, больше нет такой тюрьмы и такого детского сада. И авторы тоже другие. Мы, конечно, не умерли, но Данелия в тридцать шесть лет и в восемьдесят четыре года – разные люди. О себе я не говорю. Я – вечная весна!

– Тогда, может быть, вы напишете новый оригинальный сценарий?

– Этим стоит заниматься, когда у тебя есть хороший режиссер. Вместе садишься и придумываешь. Счастливое времяпрепровождение. А если нет хорошего режиссера, то нечего и время тратить.

– Вы говорите о Данелии?

– Да, я говорю о Георгии Николаевиче Данелии.

– Он был хороший парень?

– О гениальных людях так не говорят. Шукшин, например, Тарковский, Герман… В обычном, повседневном смысле они были плохие парни: алкоголики, шизофреники, эгоисты. Но это были гении, которые помогали осмыслить жизнь вокруг себя. Гениальные люди – это самое интересное. То, что они говорят, запоминаешь потом на всю жизнь.

– Я знаю, что вы общались с Федерико Феллини. Каким он вам запомнился?

– Как человек, который слышит шаги Командора. Он шел, шаркая, и словно прислушивался. Он умер через полгода, от инсульта. Когда он лежал в больнице, к нему пожелал приехать глава государства. Это была большая честь. Но Федерико спросил: «Пер ке?» (Зачем?)

Зачем ему, умирающему, лицезреть немолодую физиономию чужого человека с гримасой фальшивого сочувствия?

Феллини – очень крупная фигура для своего времени. Но даже его гениальные фильмы слегка устарели, потому что ничто не стареет так быстро, как кино и женщина.

– Вы следите за современным кинематографом?

– Естественно.

– Вы верите, что наше кино поднимется?

– Оно и сейчас не в плохом состоянии. Звягинцев, например. Фильм «Елена» – незабываем.

– Вы смотрите передачи с вашим участием?

– Не всегда. Стараюсь избегать.

– Почему?

– Вдруг я увижу себя глупой или косорылой? Расстроюсь.

– Ради чего вы пишете, в чем смысл?

– Я так живу. Смысл жизни – в самой жизни. И то же самое – творчество. Я не люблю слово «творчество», оно мне кажется пафосным и нескромным, но не могу придумать замены.

Смысл писания – в самом процессе. А о читателе я не думаю. Бред. Книга сама найдет своего читателя. Другое дело – писательство, как и любая творческая работа, – самовыражение. Автор выражает себя. Значит, надо иметь качественную душу. То есть быть добрым человеком. Я прочитала у Людмилы Улицкой такую фразу: «Ты злоязыкая, но добрая. Пиши». Злоязыкая – значит, яркая. А добрая – это хороший человек. Стало быть, задача: «чувства добрые лирой пробуждать». И делать это интересно.

Писатель – немножко проповедник. Если проповедь скучна, паства разбежится.

– Один из ваших рассказов называется «Самый счастливый день». А какой самый счастливый день был у вас?

– У меня было много счастливых дней. Например, когда первый раз засмеялась моя трехмесячная дочка. Она лежала в кроватке и смеялась, а мы с мужем смотрели на нее и тоже смеялись от счастья.

Еще. Однажды в пионерском лагере я с девчонками попала под дождь. Мы бежали и визжали. Потом забежали в палату, я с размаху села на кровать, встряхнула мокрыми волосами и почувствовала счастье. Ни от чего. Беспричинное. Просто счастье оттого, что молод, организм – как новая отлаженная машина, никаких испытаний, никакого жизненного опыта, который не что иное, как копоть и накипь. А тут – самое начало, и каждый листочек на дереве обещает счастье.

Еще. Прибалтика. Берег моря. Мне протянули свежий журнал с моим первым рассказом. Первый опубликованный рассказ с хорошей фотографией, с предисловием самого Симонова. Я как будто проглотила гранату, начиненную счастьем. Поняла, что сейчас взорвусь, и побежала вдоль берега по мокрому спрессованному песку. Я бежала от Дзинтари до Майори, километра три, и остановилась, только когда выдохлась. Стояла без сил, с бьющимся сердцем – полная счастья от макушки до пят.

Счастье бывает по причине и без. Самое ценное – это, конечно, беспричинное.

Было счастье разделенной любви. Но это как раз плохо задерживается в памяти. Память чувств быстро стирается, если не имеет качественного продолжения.

– Вы много путешествуете? У вас есть любимые города?

– Я знаю, что надо побывать в Париже, я там бывала. Я знаю, что надо обязательно посетить Венецию, и я ее посещаю. А так, чтобы любимые… Самое любимое место – это дачно-строительный кооператив «Советский писатель». Мощные деревья, тенистые аллеи, породистые дома в английском стиле, которые построил архитектор Алексей Бегак.

А все остальные места… Ну, высунулась, поглядела и засунулась обратно.

Content

Виктория Токарева
Муля, кого ты привез? (сборник)

Письмо

Все врут и мрут

Тогда и теперь

Размышления по поводу

Париж

Лето

Он и она

Скажите, пожалуйста…

Справедливость

Что лучше?

Случай в сберкассе

Майами

Ко всему привыкаешь

С новым годом!

Я и Алексей

500 евро

Муля, кого ты привез?

Я и внучка

Контрастный душ

Обо всем понемножку